М

М

О

Т

Б

Е

Ы

Ц

И

Т

з

' А П и Л А '
• М / З Т О Р Т з .

ЧЬб

^ новый

ЧТЕЦЪ-ДЕКЛАМАТа^Ъ
л и г Е Р Л Г У Р 11 0-Х У Д О ж Е с Т в Е II Н Ы Й
С Г> О Р Н И К Ъ .

С т и х о п і в о р е н і я , разсказЬі, сценЬі и монологи д л я
ч т е н і я сЪ эсгарадЬі, на л и г а е р а г а у р и . вечерахЪ
драгіаіпическихЪ курсахЪ и пр.

В"Ь ТРЕХЪ ч л с т я х ъ
1. П р о з а.
U. С т и х II.
III. Ю м о р ъ

>
и

С а т и р а .

СЪ ПОРтРПШАМП ПНСАП1Е.М!1І п АРпінстовЪ.

г)
Соиіі.киі.іе

С. /У.

It'ieilh.

1 /

'
Кіі[і.ітыіітв'

Об.іожка работы М. Л .

Г л с V .?4аір<?'г

Д е іі и с о в а.

4 -t

ШЗ'94

Іііп. Лкц. О-ва „ П е т р ъ Ііарскііі в ь КіевЪ", К р е щ а т и к ъ

1911.

Ш

f • Ч'?-;'
АкТвр7>-ЭТ0 ООЛИОТ7., играющий въ оркестрѣ: чтецъ — это
весь орвеогръ.
„Голооъ—это чудный инотрументъ для выражения души, не
только собственной, личной, но
и души вѳликнхъ поэтовъ, —
этихъ словеоігыхъ выразителей
пародішхъ и міровыхъ мыслей,
образовъ и паотроеній,—иііструмеііт7>, посредотвомъ котораго
умѣлый исполнитель можетъ,
подобно музыканту, но еще гораздо опредѣленнѣе, чѣмъ онъ.
и бесѣдовать въ уединеніи съ
самимъ собою и, какъ Пушкин ^
окій пророкъ, „глаголомъ жечь
сердца людей".
Л. Острогорскій.

-•і

'ІЙ
" " " и

оМт^
ші

;

ft

v.; і

Г • '•vf - •

г г

Ss

'I Л ,,

t

-

/::

и S
!(• ••
p

r

m f f f e , t xifd

^f M

^

Ѳ. №1.

ДостоЕвскій.

Маржеладовъ.
( и з ъ романа „ П р е с т у п л е н і е и Н а к а з а н і е ) " .

У ъ распивочной Раскольниковъ встрѣтилъ
пьянаго чиновника Мармеладова]. На остальныхъ, бывшихъ въ распивочной, не исключая и
хозяина, чиновникъ смотрѣлъ какъ-то привычно и
даже со скукой, а вмѣстѣ съ тѣмъ и съ оттѣнкомъ
нѣкотораго высокомѣрнаго пренебреженія, к а к ъ бы
на людей низшаго положения и развитія, съ которыми нечего ему говорить. Это былъ человѣкъ лѣтъ
уже за пягьдесятъ, средняго роста и плотнаго сложенія, съ просѣдью и съ большой лысиной, с ъ отекшимъ отъ постояннаго пьянства желтымъ, даже зеЛеноватымъ лицомъ и съ припухшими вѣкамй, изъ-за
— 3 —3

которыхъ С 1 Я Л И крошечные, какъ щелочки, но одушевленные, красноватые глазки. Но что-то было въ
немъ очень странное; во взглядѣ его свѣтилась какъ
будто даже восторженность, — пожалуй, былъ и
смыслъ и умъ,—но въ то же время мелькало какъ
будто и безуміе. Одѣтъ онъ былъ въ старый, совершенно оборванный черный фракъ съ осыпавшимися
пуговицами. Одна только еще держалась кое-какъ,
и на нее-то онъ и застегивался, видимо желая не
удаляться приличій. Изъ-подъ нанковаго Жилета
торчала манишка, вся скомканная, запачканная и
залитая. Лицо было выбрито по чиновничьи, но давно уже, такъ что уже густо начала выступать сизая
щетина. Да и въ ухваткахъ его, дѣйствительно, было что-то солидно-чиновничье. Но онъ былъ въ безпокойствѣ, ерошилъ волосы и подпиралъ иногда, въ
тоскѣ, обѣими руками голову, положа продранные
локти на залитый и липкій столъ. Наконецъ, онъ
прямо посмотрѣлъ на Раскольникова и громко и
твердо проговорилъ:
— А осмѣлюсь ли, милостивый государь мой,
обратиться къ вамъ съ разговоромъ приличнымъ?
Ибо хотя вы и не въ значительномъ видѣ, но опытность моя отличаетъ въ васъ человѣка образованнаго и къ напитку непривычнаго. Самъ всегда уваж а л ъ образованность, соединенную съ сердечными
чувствами, и кромѣ того состою титулярнымъ совѣтникомъ. Мармеладовъ — такая фамилія; титулярный совѣтникъ. Осмѣлюсь узнать, служить
изволили?
— Нѣтъ, учусь...
— Студентъ, стало быть, или бывшій студентъі — вскричалъ чиновникъ, — т а к ъ я и думалъ! Опытъ, милостивый государь, неоднократный опытъ! — и въ знакъ похвальбы онъ приложилъ палецъ ко лбу...
— Милостивый государь, — началъ онъ почти
съ торжественностью, — бѣдность не порокъ, это
истина. Знаю я, что и пьянство не добродѣтель, и
это тѣмъ паче. Но нищета, милостивый государь,
нищета — порокъ-съ. Въ бѣдности вы еще сохра_

4

—

няете свое благородство врожденныхъ чувствъ, въ
нищетѣ же никогда и никто. За нищету даже и
не палкой выгоняютъ, а метлой выметаютъ изъ
компаніи человѣческой, чтобы тѣмъ оскорбительнѣе было; и справедливо, ибо въ нищетѣ я первый
самъ готовь оскорблять себя. И отсюда питейное!
Мылостивый государь, мѣсяцъ назадъ тому супругу
мою избилъ г. Лебезятниковъ, а супруга моя не то
что я! Понимаете-съ? Позвольте еще васъ спросить, такъ, хотя бы въ видѣ простого любопытства:
изволили вы ночевать на Невѣ, на сѣнныхъ баркахъ?
— Нѣтъ, не случалось, — отвѣтилъ Раскольниковъ. — Это что такое?
— Ну-съ, а я оттуда, и уже пятую ночь-съ...
— Забавникъ!—громко проговорилъ хозяинъ.—
А для-ча не работаешь, для-ча не служите, коли
чиновникъ?
— Для чего я не служу, милостивый государь, —
подхватилъ Мармеладовъ, исключительно обращаясь къ Раскольникову, какъ будто это онъ ему задалъ вопросъ, — дпя чего не служу? А развѣ сердце у меня не болитъ о томъ, что я пресмыкаюсь
втунѣ? Когда г. Лебезятниковъ, тому мѣсяцъ назадъ, супругу мою собственноручно избилъ, а я
лежалъ пьяненькой, развѣ я не страдалъ? Позвольте, молодой человѣкъ, случалось вамъ... гм...
ну хоть испрашивать денегъ взаймы безнадежно?
— Случалось... то есть к а к ъ безнадежно?
— То есть безнадежно вполнѣ-съ, заранѣе
зная, что изъ сего ничего не выйдетъ. Вотъ вы
знаете, напримѣръ, заранѣе и досконально, что сей
человѣкъ, сей благонамѣреннѣйшій и наиполезнѣйшій гражданинъ, ни за что вамъ денегъ не дастъ,
ибо зачѣмъ, спрошу я, онъ дастъ? Вѣдь онъ
знаетъ же, что я не отдамъ. Изъ состраданія? Но
г. Лебезятниковъ, слѣдящій за новыми мыслями,
объяснялъ намедни, что состраданіе въ наше время
даже наукой воспрещено, и что т а к ъ уже дѣлается
въ Англіи, гдѣ политическая зкономія. Зачѣмъ же,
— 5 —3

спрошу я, онъ дастъ? И вотъ, зная впередъ, что
не дастъ, вы все-таки отправляетесь въ путь и...
— Для чего же ходить? •—• прибавилъ Раскольниковъ.
— А коли не къ кому, коли идти больше некуда!
Вѣдь надобно же, чтобы всякому человѣку хоть
куда-нибудь можно было пойти. Ибо бываетъ такое время, когда непремѣнно надо хоть куда-нибудь
да пойти! Когда единородная дочь моя въ первый
разъ по желтому билету пошла, и я тоже тогда пошелъ... (ибо дочь моя по желтому билету живетъ-съ...—прибавилъ онъ въ скобкахъ, съ нѣкоторымъ безпокойствомъ смотря на молодого человѣка). Ничего, милостивый государь, ничего! —
поспѣшилъ онъ тотчасъ же, и, повидимому, спокойно, заявить, когда фыркнули оба мальчишки за
стойкой и улыбнулся самъ хозяинъ. — Ничего-съ!
Симъ покиваніемъ главъ не смущаюсь, ибо уже
всѣмъ все извѣстно, и все тайное становится
явнымъ; и не съ презрѣніемъ, а со смиреніемъ къ
сему отношусь. Пусть! Пусть! „Се человѣкъ!"
Позвольте, молодой человѣкъ; можете ли вы...
Но нѣтъ, изъяснить сильнѣе и изобразительнѣе: не
можете ли вы, а ослтлитесь
ли вы, взирая въ сей
часъ на меня, сказать утвердительно, что я не
свинья?
— Ну-съ,—продолжалъ ораторъ, солидно и даже
съ усиленнымъ на этотъ разъ достоинствомъ, переждавъ послѣдовавшее въ комнатѣ хихиканье.—
Ну-съ, я пусть свинья, а она дама! Я звѣриный
образъ имѣю, а Катерина Ивановна, супруга моя^—
особа образованная и урожденная штабъ-офицерская дочь. Пусть, пусть я подлецъ, она же и сердца высокаго, и чувствъ облагороженныхъ воспитаніемъ исполнена, А между тѣмъ... о, если бъ она
пожалѣла меня! Милостивый государь, милостивый
государь, вѣдь надобно же, чтобъ у всякаго человѣка было хоть одно такое мѣсто, глѣ бы и его
пожалѣли! А Катерина Ивановна дама хотя и великодушная, но несправедливая... И хотя я и самъ
понимаю, что когда она и вихры мои деретъ, то

леретъ ихъ не иначе, какъ отъ жалости сердца
(ибо, повторяю безъ смущенія, она деретъ мнѣ
вихры, молодой человѣкъ), но Боже, что если бъ она
хоть одинъ разъ... Но нѣтъ! Нѣтъ! Все сіе втунѣ,
и нечего говорить! Нечего говорить!., ибо и не
одинъ уже разъ бывало желаемое, и не одинъ уже
разъ жалѣли меня, но... но такова уже черта моя,
а я прирожденный скотъ!
— Еще бы!—замѣтилъ зѣвая хозяинъ.
Мармеладовъ рѣшительно стукнулъ кулакомъ
по столу.
— Такова ужъ черта моя! Знаете ли, знаете ли
вы, государь мой, что я даже чулки ея пропипъ?
Не башмаки-съ, ибо это хотя сколько-нибудь походило бы на порядокъ вещей, а чулки, чулки ея
пропилъ-съ! Косыночку ея изъ козьяго пуха тоже
пропилъ, дареную прежнюю, ея собственную, не
мою, а живемъ мы въ холодномъ углѣ, и она въ
эту зиму простудилась и кашлять пошла, уже
кровью. Дѣтей же маленькихъ у насъ трое, и Катерина Ивановна въ работѣ съ утра до ночи, скребетъ и моетъ и дѣтей обмываетъ, ибо къ чистотѣ
съ измалѣтства привыкла, а съ грудью слабою и к ъ
чахоткѣ наклонною, и я это чувствую. РазвЬ я
не чувствую. И чѣмъ болѣе пью, тѣмъ болѣе и
чувствую. Для того и пью, что въ питіи семъ
скорби ищу... Пью, ибо сугубо страдать хочу!—
И онъ онъ к а к ъ бы въ отчаяніи склонилъ на столъ
голову.
— Молодой человѣкъ,—прололжалъ онъ, восклоняясь опять,-—въ лицѣ вашемъ я читаю какъ бы
нѣкую скорбь. К а к ъ вошли, я прочелъ ее, а потому
тотчасъ же и обратился къ вамъ. Ибо, сообщая
вамъ исторію жизни моей, не на позорище себя
выставлять хочу передъ сими празцнолюбцами, которымъ и безъ того все извѣстно, а чувствительнаго
и образованнаго человѣка ищу. Знайте же, что
супруга моя въ благородномъ губернскомъ дворянскомъ институтѣ воспитывалась и при выпускѣ съ
шалью танцевала при губернаторѣ и при прочихъ
лицахъ, за что золотую медаль и похвальный листъ

получила. Медаль... ну медаль-то продали... у ж ъ
давно... гм... похвальный листъ до сихъ поръ у
ней въ сундукѣ лежитъ, и еще недавно его хозяйкѣ
показывала. И хотя съ хозяйкой у ней наибезпрерывнѣйшіе раздоры, но хоть передъ кѣмъ-нибудь
погордиться захотѣлось и сообщить о счастливыхъ
минувшихъ дняхъ. и я не осуждаю, не осуждаю,
ибо сіе послѣднее у ней и осталось в ь воспоминаніяхъ ея, а прочее все пошло прахомъ! Да, да; дама
горячая, гордая и непреклонная. Полъ сама моетъ
и на черномъ хлѣбѣ сидитъ, а неуваженія къ себѣ
ни допустить. Оттого и г. Лебезятникову грубость
его не захотѣла спустить, и когда прибилъ ее за
то господинъ Лебезятниковъ, то не столько отъ
побоевъ, сколько отъ чувства въ постель слегла.
Вдовой уже взялъ ее, съ троими дѣтьми, малъмаяа меньше. Вышла замужъ за перваго мужа, за
офицера пѣхотнаго, по любви, и с ъ нимъ бѣжала
изъ дому родительскаго. Мужа любила чрезмѣрно,
но въ картишки пустился, подъ судъ попалъ, съ
тѣмъ и померъ. Бивалъ онъ ее подъ конецъ; а она
хоть и не спускала ему, о чемъ мнѣ доподлинно и
по документамъ извѣстно, но до сихъ поръ вспоминаетъ его со слезами и меня имъ коритъ, и я
радъ, я радъ, ибо хотя въ воображеніяхъ своихъ
зритъ себя когда-то счастливой .. И осталась она
послѣ него съ тремя малолѣтними дѣтьми въ уѣздѣ
далекомъ и звѣрскомъ, гдѣ и я тогда находился
и осталась въ такой нищетѣ безнадежной, что я
хотя и много видалъ приключеиій различныхъ, но
даже и описать не въ состояніи. Родные же всѣ
отказались. Да и горда была, черезчуръ горда... И
тогда-то, милостивый гос>дарь, тогда я, тоже вдовецъ, и отъ первой жены четырнадцатилѣтнюю
дочь имѣя, руку свою предложилъ, ибо не могъ
смотрѣть на такое страданіе. Можете судить потому, до какой степени ея бѣдствія доходили, что
она, образованная и воспитанная, и фамиліи извѣстной, за меня согласилась пойти! Но пошла! Плача
и рыдая, и руки ломая —пошла! Ибо некуда было
идти. Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый

государь, что значить, когда уже некуда больше
идти? Нѣтъ! Этого вы еще не понимаете... И цѣлый годъ я обязанность свою исполнялъ благочестиво и свято и не касался сего (онъ ткнулъ пальцемъ въ полуштофъ), ибо чувство имѣю. Но и симъ
не могъ угодить; а тутъ мѣста лишился, н т о л е
не по винѣ, а по измѣненію въ штатахъ, и тогда
прикоснулся!.. Полтора года уже будетъ назадъ,
какъ очутились мы, наконецъ, послѣ странствій и
многочисленныхъ бѣдствій, въ сей великолѣпной и
украшенной многочисленными памятниками столицѣ.
И здѣсь я мѣсто досталъ... Досталъ, и опять потерялъ. Понимаете-съ? Тутъ ужъ по собственной
винѣ потерялъ, ибо черта моя наступила... Проживаемъ же теперь вь углѣ, у хозяйки Амаліи Ѳедоровны Липпевехзель, а зачѣмъ живемъ и чѣмъ
платимъ, не вѣдаю. Ж и в у т ь же тамъ многіе и кромѣ
насъ... Содомъ безобразнѣйшій... гм... да... А тѣмъ
временемъ возросла и дочка моя, отъ перваго брака,
и что только вытерпѣла она, дочка моя, отъ мачехи
своей, возрастая, о томъ я умалчиваю. Ибо хотя
Катерина Ивановна и преисполнена великодушныхъ
чувствъ, но дама горячая и раздраженная, и оборветъ... Да-съ! Ну, да нечего вспоминать о томъ!
Воспитанія, какъ и представить можете. Соня не
получила. Пробовалъ я съ ней, года четыре тому,
географію и всемірную исторію проходить; но какъ
я самъ былъ въ познаніи семь некрѣпокъ, да и
приличныхъ къ тому руководствъ не имѣлось, ибо
какія имѣвшіяся книжки... гм! ну, ихъ уже теперь
и нѣтъ этихъ книжекъ, то тѣмъ и кончилось все
обученіе. На Кирѣ Персидскомъ остановились. Потомъ, уже достигнувъ зрѣлаго возраста, прочла она
нѣсколько книгъ содержанія романическаго, да недавно еще, черезъ посредство господина Лебезятникова, одну книжку Фиаіоятію Льюиса - изволите
знать-съ?—съ большимъ интересомъ прочла, и даже
намъ отрывочно вслухъ сообщала: воть и все ея
просвѣщеніе. Теперь же обращусь къ вамъ, милостивый государь мой, самъ отъ себя съ вопросомъ
приватнымъ: много ли можетъ, по-вашему, бѣдная,
— 9 —3

но честная дѣвица честнымъ трудомъ заработать?..
Пятнадцать копеекъ въ день, сударь, не заработаетъ, если честна и не имѣетъ особыхъ талантовъ,
да и то рукъ не покладая работавши! Да и то статскій совѣтникъ Клопштокъ, Иванъ Ивановичъ,—
изволили слышать?—не только денегъ за шитье
полдюжины голландскихъ рубахъ до сихъ поръ не
отдалъ, но даже съ обидой погналъ ее, затопавъ
ногами и обозвавъ неприлично, подъ видомъ будто
бы рубашечный воротъ сшитъ не по мѣркѣ и косякомъ. А тутъ ребятишки голодные... А тутъ Катерина Ивановна, руки ломая, по комнатѣ ходить, да
красныя пятна у ней на щекахъ выступаютъ, — что
въ болѣзни этой и всегда бываетъ: „Живешь, дескать, ты, дармоѣдка, у насъ, ѣшь и пьешь, и тепломъ пользуешься", а что тутъ пьешъ и ѣшь, когда
и ребятишки-то по три дня корки не видятъ! Леж а л ъ я тогда... ну, да ужъ что! лежалъ пьяненькой-съ, и слышу, говорить моя Соня (безотвѣтная
она, и голосокъ у ней такой кроткій... бѣлокуренькая, личико всегда блѣдненькое, худенькое), говорить: „Что жъ, Катерина Ивановна, неужели же
мнѣ на такое дѣло пойти?" А ужъ Дарья Францовна, женщина злонамѣренная и полиціи многократно извѣстная, раза три черезъ хозяйку навѣдывалась. „А что жъ,—отвѣчаетъ Катерина Ивановна въ пересмѣшку,—чего беречь? Эко сокровище!"
Но не вините, не вините, милостивый государь, не
вините! Не въ здравомъ разсудкѣ сіе сказано было,
а при взволнованныхъ чувствахь, вь болѣзни и
при плачѣ дѣтей неѣвшихъ, да и сказано болѣе
ради оскорбления, чѣмъ въ точномъ смыслѣ... Ибо
Катерина Ивановна'такого ужъ характера, и к а к ъ
расплачутся дѣти, хоть бы и съ голоду, тотчасъ
же ихъ и бить начинаетъ. И вижу я, эдакъ часу
в ь шестомъ, Сонечка встала, надѣла платочекъ,
надѣла бурнусикъ и с ъ квартиры отправилась, а въ
девятомъ часу и назадъ обратно пришла. Пришла,
и прямо къ Катеринѣ Ивановнѣ, и на столь передъ
ней тридцать цЪлковыхъ молча выложила. Ни словечка при этомъ не вымолвила, хоть бы взглянула,
— 10—3

а взяла только нашъ большой драдедамовый зеленый платокъ (общій такой у насъ платокъ есть
драдедамовый), накрыла имъ совсѣмъ голову и лицо
и легла на кровать, лицомъ къ стѣнкѣ, только
плечики да тѣло все вздрагиваютъ... А я, какъ и
давеча, въ томъ же видѣ лежалъ-съ... И видѣлъ я
тогда, молодой человѣкъ, видѣлъ я, какъ затѣмъ
Катерина Ивановна, т а к ъ же ни слова не говоря,
подошла к ъ Сонечкиной постелькѣ и весь вечеръ
въ ногахъ у ней на колѣняхъ простояла, ноги цѣловала, встать не хотѣла, а потомъ т а к ъ обѣ и
заснули вмѣстѣ, обнявшись... обѣ... обѣ... да-съ...
а я... л е ж а л ъ пьяненькій-съ.
Мармеладовъ замолчалъ, какъ будто голосъ у
него пресѣкся. Потомъ вдругь поспѣшно налилъ,
выпилъ и крякнулъ.
— Съ тѣхъ поръ, государь мой, — съ тѣхъ
поръ, по одному неблагопріятному случаю и по донесенію неблагонамѣренныхъ лицъ,— чему особенно
способствовала Дарья Францовна, за то будто бы,
что ей въ надлежащемъ почтеніи манкировали, —
съ тѣхъ поръ дочь моя, Софья Семеновна, желтый
билетъ принуждена была получить, и уже вмѣстѣ
съ нами по случаю сему не могла оставаться. Ибо
и хозяйка, Амалія Ѳедоровна, того допустить не хотѣла (а сама же прежде Дарьѣ Францовнѣ способствовала), да и господинъ Лебезятниковъ... гм...
Вотъ за Соню-то и вышла у него эта исторія съ
Катериною Ивановной. Сначала самъ добивался отъ
Сонечки, а тутъ и въ амбицію вдругъ вошли; „Какъ,
дескать, я, такой просвѣщенный человѣкъ, въ одной квартирѣ съ таковскою буду жить? ' А Катерина Ивановна не спустила, вступилась... ну и произошло... И заходитъ к ъ намъ Сонечка теперь бопѣе
въ сумерки и Катерину Ивановну облегчаетъ, и средства посильныя доставляетъ... Ж и в е т ъ же на квартирѣ у портного Капернаумова, квартиру у нихъ
снимаетъ, а Капернаумовъ хромъ и косноязыченъ и
все многочисленнѣйшее семейство его тоже косноязычное. И жена его тоже косноязычная... Въ одной комнатѣ помѣщаются, а Соня свою имѣетъ осо— 11 — 3

бую, съ перегородкой... Гм, да... Люди бѣднѣйшіе и
косноязычные... да... Только всталъ я тогда поутру-съ
одѣлъ лохмотья мои, воздѣлъ руки къ небу
отправился къ его превосходительству Ивану Афа
насьевичу. Его превосходительство Ивана Афанась
евича изволите знать?.. Нѣтъ? Ну т а к ъ Божія че
ловѣка не знаете! Это —воскъ... воскъ передъ ли
цомъ Господнимъ; яко таетъ воскъ!.. Даже просле
зились, изволивъ все выслушать. ,,Ну, j говоритъ
Мармеладовъ, разъ уже ты обманулъ мои ожида
нія... Беру еще разъ на личнуюсвоюотвѣтственность"
— т а к ъ и сказали,—,,помни, дескать, ступай!" Об
лобызалъ я прахъ ногъ его, мысленно, ибо взаправ
ду не позволилъ бы, бывши сановникомъ и человѣ
комъ новыхъ государственныхъ и образованныхъ мы
слей, воротился домой, и какъ объявилъ, что на
службу опять зачисленъ и жалованье получаю. Господи, что тогда было!..
Мармеладовъ опять остановился въ сильномъ
волненіи... Онъ, казалось, уже сильно ослабъ, но
чѣмъ бопѣе хмѣлѣлъ, тѣмъ становился словоохотнѣе...
Было же это, государь мой, назадъ пять недѣль. Да... Только что узнали онѣ обѣ, Катерина
Ивановна и Сонечка, Господи, точно я въ царствіе Божіе переселился. Бывало, лежи, какъ скотг,
только брань! А нынѣ: на цыпочкахъ ходятъ, дѣтей унимають: ,,Семенъ Захарычъ
на службѣ
усталъ, отдыхаетъ, тш!". Кофеемъ меня передъ службой поятъ, сливки кипятятъ! Сливокъ настоящихъ
доставать начали, слышите! И откуда они сколотились мнѣ на обмундировку приличную, одиннадцать рублей пятьдесятъ копеекъ, не понимаю! Сапоги, манишки каленкоровыя — великолѣпнѣйшія,
вицъ-мундиръ, все за одиннадцать с ъ полтиной состряпали въ превосходнѣйшемъ видѣ-съ. Пришелъ я
въ первый день поутру со службы, смотрю: Катерина Ивановна два блюда сготовила, супъ и солонину подъ хрѣномъ, о чемъ и понятія до сихъ поръ
не имѣлось. Платьевъ то нѣтъ у ней никакихъ... то
есть кикакихъ-съ, а тутъ точно въ гости собрались,
— 12 — 3

пріодѣлась, и не то чтобы что-нибудь, а такъ, изъ
ничего все сяѣпать сумѣютъ: причешутся, воротничекъ тамъ какой-нибудь чистенькій, нарукавнички,
анъ совсѣмъ другая особа выходить, и помолодѣла,
и похорошѣла. Сонечка, голубка моя, только деньгами способствовала, а самой, говорить, мнѣ теперь, до времени, у васъ часто бывать неприлично,
т а к ъ развѣ въ сумерки, чтобы никто не видалъ
Слышите, слышите? Пришелъ я послѣ обѣда зас н у т ь , т а к ъ чтожъ бы вы думали, вѣдь не вытерпѣла
Катерина Ивановна: за недѣлю еше съ хозяйкой, съ
Амаліей Ѳедоровной послѣднимъ образомь перессорились, а тутъ на чашку кофею позвала. Два часа
просидѣли и все шептались: ,,Дескать, к а к ъ теперь
Семенъ Захарычъ на службѣ и жалованье получаетъ, и къ его превосходительству самъ являлся,
и его превосходительство самъ вышелъ, всѣмъ ждать
велѣлъ, а Семена Захарыча мимо всѣхъ за руку въ
кабинетъ провелъ". Слышите, слышите? ,,Я, конечно, говорить, Семенъ Захарычъ, помню ваши заслуги, и хотя вы и придерживаетесь этой легкомысленной слабости, но к а к ъ у ж ъ вы теперь обѣщаетесь, и что сверхъ того безъ васъ у насъ худо пошло (слышите, слышите!), то и надѣюсь, говорить,
теперь на ваше благородное слово", то есть все
это, я вамъ скажу взяла да и выдумала, и не то
чтобъ изъ легкомыслія, для одной похвальбы-съ!
Нѣтъ-съ, сама всему вѣритъ, собственными воображеніями сама себя тѣшитъ, ей Богу-съ! И я не
осуждаю; нѣтъ, этого я не осуждаю!.. Когда же
шесть дней назадъ я первое жалованье мое—двадцать три рубля сорокъ копеекъ сполна принесъ, малявочкой меня назвала: „Малявочка, говорить, ты
эдакая!" И наединѣ-съ, понимаете ли? Ну, ужъ что,
кажется, во мнѣза краса, и какой я супругъ? Нѣтъ,
ущипнула за щеку: „Малявочка ты эдакая!" говорить.
Мармеладовъ остановился, хотѣлъ было улыбнуться, но вдругъ подбородокъ его запрыгалъ Онъ,
впрочемъ, удержался...
— Милостивый государь, милостивый госу' — 13 —

дарь! — воскликнулъ Мармеладовъ, оправившись,—
о, государь мой, вамъ, можетъ быть, все это въ
смѣхъ, к а к ъ и прочимъ, только безпокою я васъ
глупостью всѣхъ этихъ мизерныхъ подробностей
домашней жизни моей, ну, а мнѣ не въ смѣхъ! Ибо
я все это могу чувствовать.,. И въ продолженіе
всего того райскаго дня моей жизни и всего того
вечера я и самъ въ мечтаніяхъ летучихъ препровождалъ: и то есть, к а к ъ я это все устрою, и ребятишекъ одѣну, и ей спокой дамъ, и дочь мою единородную отъ безчестья въ лоно семьи возвращу...
И многое, многое... Позволительно, сударь. Ну-съ,
тосударь ты мой, ну-съ, а на другой же день, послѣ
всѣхъ сихъ мечтаній (то есть это будетъ ровно
пять сутокъ назадъ тому) к ъ вечеру, я хитрымъ
обманомъ, к а к ъ т а т ь въ нощи, похитилъ у Катерины Ивановны отъ сундука ея ключъ, вынулъ что
осталось изъ принесеннаго жалованья, сколько всего у ж ъ не помню, и вотъ-съ, глядите на меня, всѣ!
Пятый день изъ дома, и тамгі меня ищутъ, и служба конецъ, и вицъ-мундиръ въ распивочной у Египетскаго моста лежитъ, взамѣнъ чего и получилъ сіе
одѣяніе... и всему конецъ!
Мармеладовъ стукнулъ себя кулакомъ по лбу,
стиснулъ зубы, закрылъ глаза и крѣпко оперся локтемъ на столъ. Но черезъ минуту лицо его вдругъ
измѣнилось, и съ какимъ-то напускнымъ лукавствомъ и выдѣланнымъ нахальствомъ взглянулъ на
Раскольникова, засмѣялся и проговорилъ:
— А сегодня у Сони былъ, на похмѣлье ходилъ
просить! Хе-хе-хе!
— Неужели дала? — крикнулъ кто-то со стороны изъ вошедшихъ.
— Вотъ этотъ самый полуштофъ-съ на ея деньги и купленъ, — произнесъ Мармеладовъ, исключительно обращаясь къ Раскольникову. — Тридцать
копеекъ вынесла, своими руками, послѣднія, все что
было, самъ видѣлъ... Ничего не сказала, только
молча на меня посмотрѣла... Такъ не на землѣ, а
тамъ... о людяхъ тоскуютъ, плачутъ, а не укоряютъ,
не укоряютъ! А это больнѣй-съ, больнѣй-съ, когда
— 14 — 3

не укоряютъ!.. Тридцать копеекъ, да-съ. А вѣдь и
ей теперь онѣ нужны, а? К а к ъ вы думаете, сударь
мой дорогой? Вѣдь она теперь чистоту наблюдать
должна. Денегъ стоить сія чистота, особая-то, понимаете? Понимаете? Ну, тамъ помадки тоже купить, вѣдь нельзя же-съ; юбки крахмальныя, ботиночку эдакую, пофиглярнѣе, чтобы ножку выставить,
когда лужу переходить. Понимаете ли, понимаете
ли, сударь, что значитъ сія чистота? Ну-съ, а я
вотъ, кровный-то отецъ, тридцать-то эти копеекъ и
стащилъ себѣ на похмѣлье! И пью-съ! И у ж ъ пропилъ-съ!.. Ну, кто же такого, к а к ъ я, пожалѣетъ?
ась? Ж а л ь вамъ теперь меня, сударь, аль нѣтъ?
Говорите, сударь, жаль, али нѣтъ? Хе-хе-хе-хе!
— Да чего тебя жалѣть-то? — крикнулъ хозяинъ, очутившійся подлѣ нихъ,
— Жалѣть! Зачѣмъ меня жалѣть!—вдругъ возопилъ Мермеладовъ, вставая съ протянутою впередъ
рукой, въ рѣшительномъ вдохновеніи, какъ будто
только и ждалъ этихъ словъ. — Зачѣмъ жалѣть,
говоришь ты? Да! Меня жалѣть не за что! Меня распять надо, распять на крестѣ, а не жалѣть! Но распни, судія, распни и распявъ пожалѣй его! И тогда я самъ къ тебѣ пойду на пропятіе, ибо не веселья жажду, а скорби и слезъ!.. Думаешь ли ты,
продавецъ, что этотъ полуштофъ твой мнѣ въ сласть
пошелъ? Скорби, скорби искалъ я на днѣ его,
скорби и слезъ, и вкусилъ, и обрѣлъ; а пожалѣетъ
насъ Тотъ, Кто всѣхъ пожалѣлъ и Кто всѣхъ и вся
понималъ; Онъ Единый, Онъ и Судія. Прійдетъ въ
тотъ день и спроситъ: „А гдѣ дщерь, что мачехѣ
злой и чахоточной, что дѣтямъ чужимъ и маполѣтнимъ себя продала? Гдѣ дщерь, что отца своего
земного, пьяницу непотребнаго, не ужасаясь звѣрства его, пожапѣла?" И скажетъ; „ПріидиіЯ уже
простилъ тебя разъ... Простилъ тебя разъ... Прощаются же и теперь грѣхи твои мнози, за то, что
возлюбила много..." И простить мою Соню, проститъ, я ужъ знаю, что простить... Я это давеча,
какъ у нея былъ, въ моемъ сердцѣ почувствовалъ!..
И всѣхъ разсудитъ и проститъ, и добрыхъ и злыхъ,
_

15 —

и премудрыхъ и смирныхъ... И когда уже кончить
надъ всѣми, тогда возглаголетъ и намъ: „Выходите, скажетъ, и вы! Выходите, пьяненькіе, выходите,
слабенькіе, выходите, соромники!" И мы выйдемъ
всѣ, не стыдясь, и станемъ. И скажетъ: „Свиньи
вы! Образа звѣринаго и печати его; но пріидите и вы!"
И возглаголятъ премудрые, возглаголятъ разумные:
„Господи! Почто сихъ пріемлеши?" И скажетъ:
„Потому ихъ пріемлю, премудрые, потому пріемлю, разумные, что ни единый изъ сихъ самъ никогда не считалъ себя достойнымъ сего..." И простретъ къ намъ руци Свои, и мы припадемъ... и
заплачемъ... и все поймемъ! Тогда все поймемъ!..
и всѣ поймутъ... и Катерина Ивановна... и она
пойметъ... Господи, да пріидетъ Царствіе Твое!
Ѳ.

М.

Достоевсній.

0223
п
и м н ъ .
г.

Гейне.

мечъ, я пламя.
Я освѣтилъ васъ въ темнотѣ, и когда началась битва, я сражался впереди, въ первомъ ряду.
Вокругъ меня л е ж а т ь трупы моихъ друзей, но
мы побѣдили. Мы побѣдили, но вокругъ меня леж а т ь трупы моихъ друзей. Среди тріумфальныхъ
пѣсенъ ликованья звучать похоронные хоралы. Но у
насъ нѣтъ времени ни радоваться ни скорбѣть.
Снова грохочутъ барабаны, предстоитъ новая битва...
Я мечъ, я пламя.
Перев.

— 16 — 3

П. И.

Вейновргг.

J; и .

с.

ТУРГЕНЕВЪ.

„Какъ хороши, какъ свѣжи были розы"...
•1
J

дѣ-то, когда-то, давно-давно тому назадъ я
прочелъ одно стихотвореніе. Оно скоро позабылось мною... но первый стихъ остался у меня
въ памяти:
„Какъ хороши, какъ свѣжи были розы"...

Теперь зима; морозъ запушилъ стекла оконъ;
въ темной комнаткѣ горитъ одна свѣча. Я сижу,
забившись въ уголъ; а въ головѣ все звенитъ да
звенитъ:
„Какъ хороши, какъ свѣжи были розы"...

И вижу я себя передъ ниэкимъ окномъ загороднаго русскаго дома. Лѣтній вечеръ тихо таатъ
и переходитъ въ ночь, въ тепломъ воздухѣ пахнетъ
резедой и липой;—а на окнѣ, опершись на выпрямленную руку и склонивъ голову къ плечу, сидитъ
дѣвушка—и безмолвно, и пристально смотритъ на
небо, какъ бы выжидая появленія первыхъ звѣздъ.
-

17 -

2

К а к ъ простодушно-вдохновенны задумчивые глаза,
к а к ъ трогательно-невинны раскрытия, вопрошающія
губы, какъ ровно дышитъ еще не вполнѣ расцвѣтшая, еще ничѣмъ не взволнованная грудь, какъ
чистъ и нѣженъ обликъ юнаго лица! Я не дерзаю
заговорить съ нею, но к а к ъ она мнѣ дорога, какъ
бьется мое сердцеі
„Ка-къ хороши, к а к ъ свѣжи были розы"...

А въ комнатѣ все темнѣй да темнѣй... Нагорѣвшая свѣча трещитъ, бѣглыя тѣни колеблются на
низкомъ потолкѣ, морозъ скрипитъ и злится за
стѣною—и чудится скучный, старческій шопотъ...
„ К а к ъ хороши, к а к ъ свѣжи были розы"...

Встаютъ передо мною другіе образы... Слышится веселый шумъ семейной, деревенской жизни.
Двѣ русыя головки, прислонясь другъ къ дружкѣ,
бойко смотрятъ на меня своими свѣтлыми глазками,
алыя щеки трепещутъ сдержаннымъ смѣхомъ, руки
ласково сплелись, въ перебивку звучатъ молодые,
добрые голоса; а немного подальше, въ глубинѣ
уютной комнаты, другія тоже молодыя руки бѣгаютъ, путаясь пальцами, по клавишамъ старенькаго
піанино, и Ланнеровскій вальсъ не можетъ заглушить воркотню патріархальнаго самовара...
„ К а к ъ хороши, к а к ъ свѣжи были розы"...

Свѣча меркнетъ и гаснетъ... Кто это кашляетъ
тамъ т а к ъ хрипло и глухо? Свернувшись въ калачикъ, жмется и вздрагиваетъ у ногъ моихъ старый
песъ, мой единственный товарищъ... Мнѣ холодно...
Я зябну... и всѣ онѣ умерли... умерли...
„ К а к ъ хороши, к а к ъ свѣжи были розы"...
ff. С.

18 —

Тургенввъ.

юзтг и она.
' н а поднялась по лѣстницѣ, по той лѣстницѣ, рядъ ступеней которой пересчитанъ
столькими ногами.
Поэтъ ждалъ ее.
Она краснѣла отъ каждаго движенія, глаза
ея были опущены, и въ тѣни подъ рѣсницами молчаливымъ укоромъ пряталась дѣвичья стыдливость.
Поэтъ сказалъ:
— Ваши письма давали мнѣ радость. Когда
письмо прибывало вечеромъ, я перечитывалъ его въ
постели, и вы мнѣ снились.
— Развѣ вы видѣли меня когда-нибудь?
— Нѣтъ, никогда. Но все-таки вы мнѣ снились.
Часъ спустя тѣни подъ ея рѣсницами погустѣли, стали тяжелыми. Чувствовалось, что вечеръ
близокъ; уже, царапнувъ проволоку электрическаго
трамвая, сорвалась блѣдная незрѣлая искра.
У нея ярко горѣли щеки и, прикоснувшись къ
нимъ губами, поэтъ чувствовалъ забытый к а к ъ бы
соленый румянецъ стыдливости.
Онъ смотрѣлъ на нее жесткими умными глазами и, волнуясь, говорилъ:
— Вы не поняли ни одного слова изъ того, что
я пишу. Зачѣмъ мы вмѣстѣ? Что намъ дѣлать? Я
говорю, я пою о красивонъ свободномъ тѣлѣ, о вольныхъ движеніяхъ, о вдохновеніи позъ и жестовъ.
Какъ слова и мысли—такъ должны быть свободны
и горды наши движенія, походка, улыбки. Тѣло наше
цвѣтетъ, к а к ъ цвѣтокъ, не боится солнца, свѣта
и... Но вы нечего, ничего не понимаете.
— Я понимаю.
— Зачѣмъ мы вмѣстѣ? Мы говоримъ на разныхъ языкахъ, Я знаю и чувствую радость плоти,
и мудрость вашей бабушки для меня скучна и невыносима. Что жъ, оставайтесь вы у бабушки. Въ
концѣ концовъ т а м ъ уютно и спокойно.
, ^
Она ушла, глотая соленыя слезы, спустившись
— 19 — 3

по лѣстницѣ и перебравъ ступени тѣми же нѣжными робкими и молчаливыми ногами... А на этой
лѣстницѣ—здѣсь гостиница — подобное случалось
рѣдко.

Черезъ два года они снова встрѣтились. У поэта, несмотря на молодость, голова была въ сѣдыхъ
волосахъ, и это его красило. Ж и л ъ онъ также въ
гостиницѣ, но въ болѣе дорогомъ номерѣ, и потому
подниматься къ нему надо было уже невысоко.
И она поднялась, перебирая ступени, и ноги ея,
двигаясь въ шелковой, громко шуршащей юбкѣ, какъ
бы разсказывали о какой-то нарушенной тайнѣ.
— Боже мой, вы измѣнились,—сказалъ поэтъ.
И ваши волосы—у васъ были прекрасные темные
волосы.
— Я ихъ выкрасила. Развѣ т а к ъ не лучше?
Поэтъ поцѣловалъ ея выкрашенные волосы и
грустно сказалъ:
— Я помню ваши прежніе волосы. Развѣ ихъ
нельзя вернуть?
— Вы хотите? Вы помните?
Было утро, лѣто, сіяло душное, уже надоѣвшее
солнце, вѣроятно отъ этого подъ рѣсницами не
прятались густыя милыя тѣни. Поэтъ не понималъ
въ чемъ дѣло, но все таки замѣтилъ:
— И глаза измѣнились.
Часъ спустя онъ пристально смотрѣлъ на нее
жесткими умными глазами и говорилъ:
— Мнѣ страшно дотрогиваться до васъ, ваши
щеки холодны, безтрепетны, знаютъ много. Ваше
тѣло узнало свободу, потеряло жажду исканія, оно,
привыкло къ извѣсткымъ движеніямъ, извѣстнымъ
позамъ, почти заучило технику вдохновения, не боится свѣта, HS благоговѣетъ стыдливо передъ солнцемъ. Нѣтъ, вы не понимаете этого...
— Я понимаю,—сказала она и опустила рѣсницы, подъ которыми уже не тяжелѣли тѣни.
— Что намъ дѣлать вмѣстѣ? Зачѣмъ? Вы не
чувствуете, не знаете радости тихой тайны, скром^

20 —

О

наго аромата жизни, прячущихся, интимныхъ ощущеній. Для чего вы около меня?
И она ушла, очень быстро спустившись по лѣстницѣ. Потому что поэтъ жилъ невысоко.
Но все-таки она продолжала любить его—какъ
и прежде.
Осипъ

Дымовъ.

Ваятель.
Оскара Уайльда.

'днажды вечеромъ въ душу его снизошло желаніе создать изображеніе „Наслажденія,
которое длится одно мгновеніе". И онъ пошелъ въ
міръ за бронзой. Онъ могъ думать только о бронзѣ.
Но вся бронза исчезла и нигдѣ во всемъ свѣтѣ не
находилось бронзы, кромѣ той, что изображала
„Печаль, длящуюся вѣчно". Это изображеніе онъ
самъ, собственными руками, создалъ и поставилъ
на могилѣ'! единственнаго существа, которое онъ
любилъ въ своей жизни. На могилѣ умершей, бывшей ему дороже всего, поставилъ онъ это произведеніе своихъ рукъ, чтобы оно служило знакомъ
человѣческой любви, которая не умираетъ, и символомъ человѣческаго горя, которое длится вѣчно.
И въ'*цѣломъ мірѣ не было другой бронзы, кромѣ
бронзы этого изваянія.
И, взявъ воплощенное имъ, онъ бросилъ его
въ большую печь и предалъ пламени.
И изъ бронзы „Печали, длящейся вѣчно", онъ
создалъ изображение „Наслаждения, которое длится одно мгновеніе".
Перев. N.

— 21 — 3

О

N.

^ ъ кафе.
Петѳра А л ь т е н б е р г а .

Ейій

нельзя было взять пуделя съ собой въ
театръ. И пудель остался со мной въ кафе,
гдѣ мы ждали нашу госпожу.
Онъ сѣлъ т а к ъ , чтобъ имѣть передъ глазами
входную дверь, и я нашелъ, что это разумно, хотя
к нѣсколько преждевременно, потому что еще не
было половины восьмого, а мы должны были ждать
до половины двѣнадцатаго.
Т а к ъ мы сидѣли и ждали.
Шумъ проѣзжающаго экипажа каждый разъ
будилъ въ немъ надежду, и я говорилъ ему каждый
разъ:—Это не она, она еще не можетъ вернуться.
Сообрази—вѣдь это невозможно!
Иногда я говорилъ ему:—Наша добрая, прекрасная госпожа...
Онъ изнывалъ отъ тоски и жалобно смотрѣлъ
на меня:
— Придетъ она или не придетъ?
— Придетъ, придетъ...—отвѣчалъ я.
Р а з ъ онъ покинулъ свой сторожевой постъ,
подошелъ ко мнѣ и положилъ лапы мнѣ на колѣни.
Я поцѣловалъ его. Онъ к а к ъ будто говорилъ:—Не
скрывай отъ меня правды—я все могу перенести!
Въ десять часовъ онъ началъ жалобно выть.
Я ему сказалъ:—Ты думаешь, мой другъ, что
мнѣ легче? Надо умѣть владѣть собой!
Но онъ не слушапъ моихъ увѣщаній и продолжалъ жалобно выть.
„Придетъ она или не придетъ?"
„Придетъ, она придетъ"...
Онъ вытянулся на полу, а я сидѣлъ согнувшись
на стулѣ. Онъ не вылъ больше, онъ не спускалъ
глазъ съ двери, а я неподвижно смотрѣлъ въ одну
точку. Пробило половина двѣнадцатаго. И она пришла.
Ясная и спокойная, она вошла своей легкой скользящей походкой и кивнула намъ, ласково улыбаясь.
— 22 — 3

Пудель радостно з а в и з ж а л ъ и прыгнулъ ей
навстрѣчу.
А я снялъ съ нея шелковую тальму и повѣсилъ
ее на вѣшалку.
Потомъ мы сѣли.
— Вамъ было скучно? —спросила она такимъ
тономъ, к а к ъ спрашиваютъ: к а к ъ вы поживаете?
Потомъ она сказала:—Чудно играли сегодня...
А у меня въ душѣ какой-то голосъ шепталъ;
тоска, тоска, любовь, которая льется, льется изъ
сердца человѣка и животнаго, куда же она уходитъ?
Гдѣ она теряется? Скопляется ли она въ пространствѣ, какъ водяныя капли въ облакахъ? Какъ воэдухъ насыщенъ водяными парами, т а к ъ міръ напоенъ любовью и тоской и сгибаются подъ тяжестью
чувствъ, которыя тянутся, ищутъ и не находятъ
души, которая могла бы ихъ принять... Во что
обращается это нѣжное, драгоцѣнное порожденіе
жизни?
Любовь, тоска, тоска, которая льется, льется
изъ сердца человѣка и животнаго,—куда-жъ она
уходитъ? Гдѣ она теряется?
Перев, А. а £.

Герцынъ.

олміра въ волосахъ.
Шарля

Бодлера.

( D 5 дай мнѣ долго, долго вдыхать благоуханіе
твоихъ волосъ и погружать въ нихъ свое
лицо, к а к ъ человѣкъ, истомленный жаждой, погружаетъ его въ воды источника, дай мнѣ перебирать
ихъ рукой, к а к ъ душистую ткань, чтобы воскресить
ими въ воздухѣ рой воспоминаній.
— 23 — 3

Еслибъ ты могла знать, все, что я вижу ^и
чувствую, все, что я слышу въ твоихъ волосахъ!
Моя душа парить на крыльяхъ ароматовъ, подобно
тому, какъ душа другихъ паритъ на крыльяхъ музыки.
Твои волосы навѣваютъ дивныя грезы; мнѣ чудятся въ нихъ мачты и паруса, безпредѣльныя о6ширныя моря, по которымъ вѣтры уносятъ меня въ
чудныя страны; тамъ дали глубже и синѣе, тамъ
воздухъ насыщенъ ароматомъ плодовъ, листвы и
человѣческой кожи.
Въ океанѣ твоихъ волосъ мнѣ грезится гавань,
оглашаемая печальными напѣвами; тамъ снуютъ
сильные люди всѣхъ націй, тамъ корабли вырѣзываются своими тонкими и сложными формами на
безграничномъ просторѣ вѣчно знойнаго неба.
Лаская твои волосы, я снова переношусь къ долгимъ часамъ нѣги, проведеннымъ на диванѣ,'среди
цвѣтовъ, и освѣжающихъ воздухъ сосудовъ съ водой, въ каютѣ чуднаго корабля, убаюканнаго едва
замѣтной зыбью порта.
Въ жгучихъ волнахъ твоихъ волосъ я вдыхаю
запахъ табаку, смѣшанный съ ароматомъ опіума и
сластей; въ непроглядной ночи этихъ кудрей мнѣ
грезится безграничное сіяніе лазури тропиковъ, на
пушистыхъ берегахъ этого океана волосъ я опьяняюсь ароматомъ смолы, мускуса и кокосоваго масла.
Дай же мнѣ страстно прильнуть устами къ твоимъ тяжелымъ чернымъ косамъ. Мнѣ кажется, я
упиваюсь воспоминаніями, когда касаюсь губами
этихъ упругихъ непокоркыхъ волосъ.
Перев.

— 24

М.

Волковъ.

Н. в. Гоголь.

Вапйски сумасшѳдшаго.
Отрывки.

Ц / е г о д н я ш н і й день есть день величайшаго
торжества! Въ Испаніи есть король. Онъ
отыскался. Э т о т ъ король я. Именно только сегодня
объ этомъ узналъ я. Признаюсь, меня вдругъ к а к ъ
будто молніей освѣтило. Я не понимаю, к а к ъ я могъ
думать и в о о б р а ж а т ь себѣ, что я титулярный совѣтникъ! К а к ъ могла взойти мнѣ въ голову э т а сумасбродная мысль! Хорошо, что еще не догадался никто посадить меня тогда въ сумасшедшій домъ. Теперь передо мною все открыто. Теперь я вижу все,
к а к ъ на ладони. А прежде, я не понимаю, прежде
все было предо мною въ какомъ-то туманѣ. И это
все происходитъ, думаю, о т ъ того, что люди вообр а ж а ю т ъ , будто человѣческій мозгъ находится въ головѣ; совсѣмъ нѣтъ; онъ приносится вѣтромъ со
стороны Каспійскаго моря. Сначала я объявилъ
Маврѣ, кто я. Когда она услышала, что предъ нею
испанскій король, то всплеснула руками и чуть не
умерла со страха. Она глупая, еще никогда не видала испанскаго короля. Я, однакоже, старался ее
— 25 — 3

успокоить, сказавши, что я вовсе не сержусь за то,
что она мнѣ иногда дурно чистила сапоги. Вѣдь
это черный народъ. Имъ нельзя говорить о высокихъ матеріяхъ. Она испугалась отъ того, что находится въ увѣренности, будто всѣ короли въ Испаніи похожи на Филиппа II. Но я растолковалъ ей,
что между мною и Филиппомъ нѣтъ никакого сходства. Въ департаментъ не ходилъ. Чортъ съ нимъ!
Нѣтъ, пріятели, теперь не заманите меня: я не стану переписывать гадкихъ бумагъ вашихъ!
Сегодня приходилъ нашъ экзекуторъ съ тѣмъ,
чтобъ я шелъ въ департаментъ, что уже болѣе
трехъ гіедѣль, какъ я не хожу на должность. Я для
штуки пошелъ въ департаментъ, Начальникъ отдѣленія думалъ, что я ему поклонюсь и стану извиняться, но я посмотрѣпъ на него равнодушно, не слишкомъ гнѣвно и не слишкомъ благосклонно, сѣлъ на
свое мѣсто, какъ будто никого не замѣчая. Я глядѣлъ на всю канцелярскую сволочь и думалъ, что
еслибы вы знали, кто между вами сидитъ... Господи Боже, какой бы вы ералашъ подняли! да и самъ
начальникъ
отдѣленія
началъ
бы мнѣ т а к ъ
же кланяться въ поясъ, к а к ъ онъ теперь кланяется передъ директоромъ. Передо мною положили
какія-то бумаги, чтобъ я сдѣлалъ изъ нихъ экстрактъ. Но я и пальцемъ не притронулся. Чрезъ
нѣсколько минутъ все засуетилось. Сказали, что
директоръ идетъ. Многіе чиновники побѣжали наперерывъ, чтобы показать себя передъ нимъ. Но я
ни съ мѣста. Когда онъ проходилъ чрезъ наше
отдѣленіе, всѣ застегнули на пуговицы свои фраки;
но я совершенно ничего! Что за директоръ? Чтобы
я всталъ передъ нимъ — никогда! Какой онъ директоръ? Онъ пробка, а не директоръ. Пробка обыкновенная, простая пробка, больше ничего — вотъ,
которою закупориваютъ бутылки, Мнѣ больше всего
•было забавно, когда подсунули мнѣ бумагу, чтобы
я подписалъ. Они думали, что я напишу на самомъ
кончикѣ листа: столоначальникъ такой-то — к а к ъ
бы не такъ! А я на самомъ главномъ мѣстѣ. гдѣ
— 26 — 3

подписывается директоръ департамента, черкнулъ;
„Фердинандъ VIII." Нужно было видѣть, какое благоговѣйное молчаніе воцарилось! но я кивнулъ только рукою, сказавъ: „Не нужно никакихъ знаковъ
подданичества!" и вышелъ. Оттуда я пошелъ прямо
въ директорскую квартиру. Его не было дома. Лакей
хотѣлъ меня не впустить, но я ему такое сказалъ,
что онъ и руки опустилъ. Я прямо пробрался въ
уборную. Она [дочь директора] сидѣла передъ зеркаломъ, вскочила и отступила отъ меня. Я, однакоже,
не сказалъ ей, что я испанскій король. Я сказалъ
только, что счастіе ее ожидаетъ такое, какого она
и вообразить себѣ не можетъ, и что, несмотря на
козни непріятелей, мы будемъ вмѣстѣ. Я больше
ничего не хотѣлъ говорить и вышелъ. О, это коварное существо женщины! Я теперь только постигнулъ, что такое женщина. До сихъ поръ никто
еще не узналъ, въ кого она влюблена: я первый
открылъ это. Женщина влюблена въ чорта. Да, не
шутя. Физики пишутъ глупости, что она то и то, —
она любитъ только одного чорта. Вонъ видите, изъ
ложи перваго яруса она наводитъ лорнетъ. Бы думаете, что она глядитъ на этого толстяка со звѣздою? Совсѣмъ нѣтъ: она глядитъ на чорта, что у
него стоитъ за спиною. Вонъ онъ спрятался къ
нему во фракъ. Вонъ онъ киваетъ оттуда къ ней
пальцемъ! И она выйдетъ за него, выйдетъ. Все
это честолюбіе, и честолюбіе отъ того, что подъ
язычкомъ находится маленькій пузырекъ и въ немъ
небольшой червячекъ, величиною съ булавочную головку, и это все дѣлаетъ какой-то цирюльникъ,
который ж и в е т ъ въ Гороховой. Я не помню, какъ
его зовутъ; но достовѣрно извѣстно, что онъ, вмѣстѣ съ одною повивальноюбабкою, хочетъ по всему
свѣту распространить магометанство, н отъ того,
уже говорятъ, во Франціи большая часть народа
признаетъ вѣру Магомета.
Итакъ, я въ Испаніи, и это случилось т а к ъ
скоро, что я едва могъ очнуться. Сегодня поутру
явились ко мнѣ депутаты испанскіе, и я вмѣстѣ съ
— 27 — 3

ними сѣлъ въ карету. Мнѣ показалась странною
необыкновенная скорость. Мы ѣхали т а к ъ шибко,
что черезъ полчаса достигли испанскихъ границъ.
Впрочемъ, вѣдь теперь по всей Европѣ чугунныя
дороги, и пароходы ѣздятъ чрезвычайно скоро.
Странная земля Испанія! Когда мы вошли въ первую комнату, то я увидѣлъ множество людей съ
выбритыми головами. Я однакоже догадался, что это
должны быть или гранды, или солдаты, потому что
они брѣютъ головы. Мнѣ показалось чрезвычайно
страннымъ обхожденіе государственнаго канцлера,
который велъ меня за руку: онъ толкнулъ меня въ
небольшую комнату и сказалъ: „Сиди тутъ, и если
ты будешь называть себя королемъ Фердинандомъ,
то я изъ тебя выбью эту охоту." Но я, зная, что
это было больше ничего кромѣ искушенія, отвѣчалъ отрицательно, за что канцлеръ ударилъ меня
два раза палкою по спинѣ т а к ъ больно, что я чуть
было не вскрикнулъ, но удержался, вспомнивши, что
это рыцарскій обычай при вступленіи въ высокое
званіе, потому что въ Испаніи еще и донынѣ ведутся рыцарскіе обычаи. Оставшись одинъ, я рѣшился заняться дѣлами государственными. Я открылъ,
что Китай и Испанія совершенно одна и та же земля, и только по невѣжеству считаютъ ихъ за разныя государства. Я совѣтую всѣмъ нарочно написать на бумагѣ Испанія, то и выйдетъ Китай. Но
меня, однакоже, чрезвычайно огорчало событіе,
имѣющееся быть завтра. Завтра въ 7 часовъ совершится странное явленіе: земля сядетъ на луну. Объ
этомъ и знаменитый англійскій химикъ Велингтонъ пишетъ. Признаюсь, я ощутилъ сердечное безпокойство, когда вообразилъ себѣ необыкновенную
нѣжность и непрочность луны. Луна вѣдь обыкновенно дѣлается въ Гамбургѣ, и прескверно дѣлается. Я удивляюсь, к а к ъ не обратить на это вниманія Англія. Дѣлаетъ ее хромой бочаръ, и видно, что
дуракъ, — никакого понятія не имѣетъ о лунѣ. Онъ
положилъ смоляной канатъ и часть деревяннаго масла; и отъ того по всей землѣ вонь страшная, такъ
что нужно затыкать носъ. И отъ того самая луна
— 28 — 3

такой нѣжный шаръ, что люди никакъ не могутъ
жить, и тамъ теперь живутъ одни носы. И потомуто самому мы не можемъ вивѣть носовъ своихъ, ибо
они всѣ находятся въ лунѣ. И когда я вообразилъ,
что земля вещество тяжелое и можетъ, насѣвши,
размолоть въ муку носы наши, то мною овладѣло
такое безпокойство, что я, надѣвши чулки и башмаки, поспѣшилъ въ залъ государственнаго совѣта,
съ тѣмъ чтобы дать приказъ полиціи не допустить
землѣ сѣсть на, луну. Бритые гранды, которыхъ я
засталъ въ залѣ государственнаго совѣта великое
множество, были народъ очень умный, и когда я
сказалъ: „Господа, спасемъ луну, потому что земля хочетъ сѣсть на нее!" то всѣ въ ту же минуту
бросились исполнять мое монаршее желаніе и многіе полѣзли на стѣну с ъ тѣмъ, чтобы достать луну;
но въ это время вошелъ великій канцлеръ. Увидѣвши его, всѣ разбѣжались. Я, какъ король, остался
одинъ. Но канцлеръ къ удивленію моему, ударилъ
меня палкой и прогналъ въ мою комнату. Такую
имѣютъ' власть въ Испаніи народные обычаи!
До сихъ поръ не могу понять, чтЬ это за земля
Испанія. Народные обычаи и этикеты двора совершенно необыкновенны. Не понимаю, не понимаю,
рѣшительно не понимаю ничего. Сегодня выбрили
мнѣ голову, несмотря на то, что я кричалъ изо всей
силы о нежелании быть монахомъ. Но я уже не могу
и вспомнить, чтб было со мною тогда, когда начали
мнѣ на голову капать холодною водою. Такого ада
я еще никогда не чувствовалъ. Я готовь былъ
впасть въ бѣшенство, такъ что едва могли меня
удержать. Я не понимаю вовсе значенія этого страннаго обычая. Обычай глупый, безсмысленный! Для
меня непостижима безразсудность королей, которые
до сихъ поръ не уничтожатъ его.. Судя по всѣмъ
вѣроятіямъ, догадываюсь, не попался ли я въ руки
инквизиціи, и тотъ, котораго я принялъ за канцлера, не есть ли самъ великій инквизиторъ.
Сегодня великій инквизиторъ пришелъ въ
-

29 —

мою

комнату, но я, услышавши еше издали шаги его,
спрятался подъ стулъ. Онъ, увидѣвши, что нѣтъ
меня, началъ звать. Сначала закричалъ: „Поприщинъ!"—Я ни слова. Потомъ: „Аксентій Ивановъ!
титулярный совѣтникъ! дворянинъ!"—Я все молчу.—
„Фердинандъ ѴИІ, король испанскій!"—Я хотѣлъ
было высунуть голову, но послѣ подумалъ: ,,Нѣтъ,
братъ, не надуешь! знаемъ мы тебя; опять будешь
лить холодную воду мнѣ на голову." Однакоже онъ
увидѣлъ меня и выгналъ палкою изъ-подъ стула.
Чрезвычайно больно бьется проклятая палка! Впрочемъ, за все вознаградило меня нынѣшнее открытіе:
я узналъ, что у всякаго пѣтуха есть Испанія, что
она у него находится подъ перьями. Великій инквизиторъ, однакоже, ушелъ отъ меня разгнѣванный и
грозя мнѣ какимъ-то наказаніемъ. Но я совершенно пренебрегъ его безсильную злобу, зная, что онъ
дѣйствуетъ какъ машина, какъ орудіе Англичанина!
Нѣтъ, я больше не имѣю силъ терпѣть. Боже,
чтб они дѣлаютъ со мною! Они льютъ мнѣ на голову холодную воду! Они не внемлютъ, не видятъ, не
слушаютъ меня. Чтб я сдѣлалъ имъ? За что они
мучатъ меня? Чего хотятъ они отъ меня бѣцнаго?
Чтб могу дать я имъ? Я ничего не имѣю. Я не въ
силахъ, я не могу вынести всѣхъ мукъ ихъ, голова
горитъ моя и вся кружится предо мною. Спасите
меня! возьмите меня! дайте мнѣ тройку быстрыхъ
какъ вихорь коней! садись мой ямщикъ, звени мой
колокольчикъ, взвейтесь кони и несите меня съ
этого свѣта! Далѣе, далѣе, чтобы не видно было
ничего, ничего. Вонъ небо клубится предо мною,
звѣздочка сверкаетъ вдали; лѣсъ несется съ темными деревьями и мѣсяцемъ; сизый туманъ стелется
подъ ногами! струна звенитъ въ туманѣ; съ одной
стороны море, съ другой Италія: вонъ и русскія
избы виднѣютъ. Домъ ли то мой синѣетъ вдали?
Мать ли моя сидитъ передъ окномъ? Матушка,
спаси твоего бѣднаго сына. Урони слезинку на его
больную головушку! посмотри, к а к ъ мучатъ они его!
прижми ко груди своей бѣднаго сиротку! ему нѣтъ
— 30 — 3

мѣста на свѣтѣ! его гонятъ!—Матушка, пожалуй
о своемъ больномъ дитяткѣ!... А знаете ли, что у
Алжирскаго дея подъ самымъ носомъ шишка?
Н. В.

*

*

Гоголь.

*

й і / ъ слезахъ моя душа.
Ж и в у . Смѣюсь. За часомъ часъ въ работѣ напряженной я провожу, и мыслью уношусь далеко,—въ тѣ свѣтлые края, гдѣ т а к ъ привольно ей,
гдѣ носится она свободно, видѣнія и образы встрѣчая, которыхъ не увидишь на землѣ,—
въ слезахъ моя душа.
Я въ гнѣвѣ задыхаюсь, отъ бурной ярости дрожу и въ бѣшенствѣ проклятья разсыпаю. Клокочетъ
все во мнѣ, я к а к ъ въ огнѣ горю, и нѣтъ у ж ъ силы
жить. Погибнуть былъ бы радъ, исчезнуть, навсегда
съ лица земли уйти—считалъ бы счастьемъ...
Упалъ приливъ. Прошли отчаянья минуты, и
ненависти взрывъ погасъ,—
въ слезахъ моя душа.
Побѣды день придетъ,—я знаю! И родину мою
весь солнца свѣтъ зальетъ. И лучезарный гимнъ она
споетъ, цвѣтами убрана. Улыбкой радостной земля
родная засіяетъ и ликованіемъ наполнятся сердца.
Но все же грустно мнѣ и все ж ъ въ
слезахъ душа.
А тѣ, которые за насъ погибли?
Въ безсмертье я не вѣрю. и въ рай не вѣрю я.—
Что жъ тѣ, которые за насъ погибли?!..
Въ слезахъ моя душа, въ слезахъ моя
душа...
Д.

— 31 — 3

А й 3.

Эдѳльвейсъ.

Щ

і е д ъ и снѣгъ нетлѣннымъ саваномъ вѣчно
одѣваютъ вершины Альпъ, и царитъ надъ
ними холодное безмолвіе—мудрое молчаніе гордыхъ
высотъ.
Безгранична пустыня небесъ надъ вершинами
горъ, и безчисленны грустныя очи свѣтилъ надъ
снѣгами вершинъ.
У подножія горъ, тамъ, на тѣсныхъ равнинахъ
земли, жизнь, тревожно волнуясь, растетъ, и страдаетъ усталый владыка равнинъ—человѣкъ.
Въ темныхъ ямахъ земли стонъ и смѣхъ, крики ярости, шопотъ любви... многозвучна угрюмая
музыка жизни земной!. Но безмолвія горныхъ вершинъ и безстрастія звѣздъ не смущаютъ тяжелые
вздохи людей.
Ледъ и снѣгъ нетлѣннымъ саваномъ вѣчно
одѣваютъ вершины Альпъ, и паритъ надъ ними
холодное • безмолвіе—мудрое молчаніе гордыхъ высотъ.
Н о к а к ъ будто затѣмъ, чтобъ кому-то сказать,
о несчастьяхъ земли и о мукахъ усталыхъ людей
—у подножія льдовъ, въ царствѣ вѣчно-нѣмой тишины одиноко растетъ грустный горный цвѣтокъ
—Эдельвейсъ...
А надъ нимъ, въ безконечной пустынѣ небесъ,
молча гордое солнце плыветъ, грустно свѣтитъ луна
и безмолвно и трепетно звѣзды горятъ...
И холодный покровъ тишины, опускаясь съ
небесъ, обнимаетъ и ночью, и днемъ—одинокій
цвѣтокъ—Эдельвейсъ.
М.

— 32 — 3

Горьній.

йзті романа „Война и Миръ".
^ ^ , о ж д и к ъ шелъ съ утра, и казалось, что вотъ,
вотъ онъ пройдетъ и на небѣ расчиститъ,
к а к ъ вслѣдъ за непродолжительной остановкой
припускалъ дождикъ еще сильнѣе. Напитанная дождемъ дорога уже не принимала въ себя воды, и
ручьи текли по колеямъ.
Пьеръ шелъ, оглядываясь по сторонамъ, считая
шаги по три, и загибалъ на пальцахъ. Обращаясь
къ дождю, онъ внутренно приговаривалъ: „ну-ка
ну-ка еще, еще наддай".
— 33 —

3

Ему казалось, что онъ ни о чемъ не думаетъ;
но далеко и глубоко гдѣ-то что-то важное и утѣшительное думала его душа. Это что-то тончайшее
духовное извлеченіе изъ вчерашняго его разговора
съ Каратаевымъ.
Вчера, на ночномъ привалѣ, озябнувъ у потухшаго огня, Пьеръ всталъ и перешелъ к ъ ближайшему, лучше горящему костру. У костра, къ которому онъ подошелъ, сидѣлъ Платонъ, укрывшись,
к а к ъ ризой, съ головой шинепью, и разсКазывалъ
солдатамъ своимъ спорымъ, пріятнымъ, но слабымъ,
болѣзненнымъ голосомъ знакомую Пьеру исторію.
Было уже за полночь. Это было то время, въ которое Каратаевъ обыкновенно оживалъ отъ лихорадочнаго припадка и бывалъ особенно оживленъ
Подойдя къ костру и услыхавъ слабый, болѣзненный
голосъ Платона и увидавъ его ярко освѣшенное
огнемъ жалкое лицо, Пьера что-то непріятно кольнуло въ сердце. Онъ испугался своей жалости къ
этому человѣку и хотѣлъ уйти, но другого костра
не было, и Пьеръ, стараясь не глядѣть на Платона,
подсѣлъ к ъ костру.
— Что, к а к ъ твое здоровье?—спросилъ онъ.
— Что здоровье?—На болѣзнь плакаться —
Богъ смерти не дастъ,—сказалъ Каратаевъ, и тотчасъ же возвратился къ начатому разсказу.
— И вотъ, братецъ ты мой,—продолжалъ Платонъ съ улыбкой на худомъ, блѣдномъ лицѣ и съ
особеннымъ, радостнымъ блескомъ въ глазахъ.—
Вотъ, братецъ ты мой...
Пьеръ зналъ эту исторію давно. Каратаевъ
разъ шесть ему одному разсказывалъ эту исторію
и всегда съ особеннымъ радостцымъ чувствомъ.
Но к а к ъ ни хорошо зналъ Пьеръ эту исторію, онъ
теперь прислушался к ъ ней, к а к ъ къ чему-то новому, и тотъ тихій восторгъ, который, разсказывая,
видимо, испытывалъ Каратаевъ, сообщился и Пьеру.
Исторія эта была о старомъ купцѣ, благообразно
и богобоязливо жившемъ съ семьей и поѣхавшемъ
однажды съ товарищемъ, богатымъ купцомъ, къ
Макарью.
— 34 — 3

Остановившись на пэстояломъ дворѣ, оба купца заснули, и на другой день товарищъ купца былъ
найденъ зарѣзаннымъ и ограбленнымъ. Окровавленный ножъ найденъ былъ подъ подушкой стараго
купца. Купца судили, наказали кнутомъ, и, выдернувъ ноздри—„какъ слѣдуетъ, по порядку", гОворилъ Каратаевъ,—сослали въ каторгу.
— „И вотъ, братецъ ты мой (на этомъ мѣстѣ
Пьеръ засталъ р а з с к а з ъ Каратаева), проходитъ
тому дѣлу годовъ десять или больше того. Ж и в е т ъ
старичокъ на каторгѣ. К а к ъ слѣдоваетъ покоряется,
худого не дѣлаетъ. Только у Бога смерти просить.
Хорошо... И соберись они ночнымъ дѣломъ, каторжные-то, т а к ъ же вотъ, к а к ъ мы съ тобой; и старичокъ съ ними. И зашелъ разговоръ, кто за что
страдэетъ, въ чемъ Богу виноватъ. Стали сказывать, тотъ душу загубилъ, т о т ъ двѣ, тотъ поджегъ,
тотъ бѣглый, т а к ъ ни за что. Стали старичка спра,шивать: „ты за что молъ, дѣдушка, страдаешь?"—
,Я, братцы мои мияенькіе", говорить: „за свои, да
за людскіе грѣхи страдаю. А я ни душъ не губилъ,
ни чужого не бралъ, акромя что нищую братію
одѣлялъ. Я, братцы мои миленькіе, купецъ; и богатство большое имѣлъ. „Такъ и такъ, говорить.
И разсказалъ имъ, значить, какъ все дѣло было
по порядку. „Я" говорить: „о себѣ не тужу. Меня,
значитъ, Богъ сыскаль. Одно (говорить), мнѣ свою
старуху и дѣтокъ жаль". И т а к ъ - т о заплакалъ старичокъ. Случись въ ихъ кампаніи тотъ самый человѣкъ, значитъ, что купца убилъ. '„Гдѣ, —говорить,
—дѣдушка, было? Когда, въ какомь мѣсяцѣ?" все
разспросилъ. Заболѣло у него сердце. Подходить
такимъ манеромь къ старичку—хлопь въ ноги. „За
меня ты—говорить,—старичокъ, пропадаешь. Правда истинная; безвинно-напрасно, — говорить — ребятушки, человѣкъ этоть мучится. Я—говорить—
то самое дѣло сдѣлалъ и ножъ тебѣ подъ-голова
сонному подложилъ. Прости,—говорить,—дѣдушка,
меня ты ради Христа".
Каратаевъ замолчаль, радостно улыбаясь, глядя
на огонь, и поправиль полѣнья.
— 35 — 3

„Старичокъ и говоритъ: „Богъ молъ тебя проститъ, а мы всѣ—говоритъ—Богу грѣшны. Я за
свои грѣхи страдаю", самъ заплакалъ горючьми
слезьми. Что же думаешь, соколикъ",—все свѣтлѣе
и свѣтлѣе, сіяя восторженной улыбкой, говорилъ
Каратаевъ, какъ будто въ томъ, что онъ имѣлъ
теперь ргзсказать, заключалась главная прелесть и
все значеніе разсказа:—„что же думаешь, соколикъ:
объявился этотъ убійца самый по начальству. „Я—
говоритъ—шесть душъ загубилъ (большой злодѣй
былъ), но всего мнѣ жальче старичка этого. Пускай
же онъ на меня не плачется". Объявился: списали,
послали бумагу, какъ слѣдоваетъ. Мѣсто дальнее,
пока судъ да дѣло, пока всѣ бумаги списали, к а к ъ
должно, по начальствамъ значитъ. До царя доходило. Пока что, пришелъ царскій указъ: выпустить
купца, дать ему награжденья, сколько тамъ присудили.—Пришла бумага, стали старичка разыскивать:
Гдѣ такой старичокъ безвинно-напрасно страдалъ?
Отъ царя бумага вышла!" Стали искать". Нижняя
челюсть Каратаева дрогнула. „А его ужъ Богъ простилъ — померъ. Т а к ъ - т о , соколикъ", закончилъ
Каратаевъ и долго, молча, улыбаясь, смотрѣлъ
передъ собой.
Левъ

Толстой.

т
{ъ смерти.
К.

Тетмайера.

смерть! бѣлая, тихая смерть: мы наединѣ,
к а к ъ влюбленные—почему ж е ты не прижмешь своихъ губъ къ моимъ губамъ? Я вижу тебя—
ты сидишь на моей постели, съ которой я только
что всталъ, бѣлая, тихая, окутанная въ бѣлую кисею, розовыми губами и полными улыбки голубыми
— 36 — 3

глазами —о, к а к ъ ты прекрасна. Придешь ли обнять меня? Твои волосы благоухаютъ, я слышу ихъ
благоуханіе, твое тѣло, мягкое, теплое, изгибающееся
роскошными изгибами—почему же ты не приближаешься ко мнѣ?
Въ глазахъ твоихъ, въ улыбкѣ твоихъ губъ я
вижу любовь и страсть; ты любишь меня. Почему
же ты не приблизишься ко мнѣ?
И мы только тихо сидимъ вдвоемъ, зная другъ
о другѣ, смотря другъ на друга и желая другъ друга—о, к а к ъ ты прекрасна, смерть!..
У меня нѣтъ силъ пойти к ъ тебѣ!—Я жду
тебя! Поистинѣ говорю тебѣ: жду тебя! Приди!..
Чудовище съ головой трупа, съ сухими, костяными
руками, вампиръ, высасывающій кровь изъ жилъ,
убивающій мысль, пепеляшій сердце, раздавливающій и раздробляющій душу и тѣло, разбивающій въ
дребезги волю и силу, этотъ страшный, бѣшеный
звѣрь, зовущійся жизнью, снова подползаетъ ко
мнѣ—а! неужели ты позволишь ей снова грызть
меня, неужели ты допустишь, чтобы я снова погибалъ, умиралъ и не могъ умереть?.. Я не хочу больше этихъ мученій! У меня уже нѣтъ силъ!,. И
зачѣмъ?...
Тихая и блѣдная, ты улыбаешься мнѣ. Розы въ
твоихъ волосахъ, розы въ рукахъ у тебя, твое тѣло такъ пышно', т а к ъ роскошно, грудь твоя легко
вздымается—и какіе-то зеленые луга окружаютъ
тебя, какое-то голубое небо, рощи, цвѣты, солнце —
такъ художникамъ грезится весна или жизнь, о
смерть!
Смотри на меня, смотри, смотри и улыбайся,—
чтобы меня совершенно охватила страстная любовь
къ тебѣ, чтобы я, забывши обо всемъ, бросился въ
твои объятья, проникъ къ твоей бѣлой благоухающей груди, къ твоимъ розовымъ, благоухающимъ
губамъ—о смерть!..
О смерть! Ты казалась мнѣ такой прекрасной,
такой невыразимо привлекательной, когда манила
меня къ себѣ —а теперь, когда я хочу приблизить— 37 — 3

ся къ тебѣ, ты становишься все болѣе отвратительной, ужасной. Ты сидишь на моей постели, костлявая, страшная,—сгнившій покровъ, упавшій съ
твоихъ плечъ, издаетъ зловоніе, а пустыя впадины
твоихъ глазъ зіяютъ, какъ бездна, к а к ъ пропасть.
Ты уже не зовешь меня, но ждешь моего призыва.
Ты придешь. Одна минута рѣшимости, и ты придешь. Костяныя твои руки охватятъ мою голову,
твой зловонный покровъ упадетъ мнѣ на глаза,
с ъ т р е с к о м ъ скелета ты придвинешься комнѣ. А тамъ,
тамъ—останется жизнь... Т а м ъ останется солнце,
останется наслажденіе, останутся цвѣты, и голубыя
моря, и снѣжныя горы, и лѣса, гдѣ вѣтеръ шумитъ
въ вершинахъ и гдѣ шелестятъ серны, пробѣгая по
листьямъ, останутся тихія озера и рѣки, въ которыхъ въ сумерки отражаются прибрежные кустарники, останется любовь, останется красота, останутся идеи съ орлиными крыльями, останется все,
все, что зовется жизнью, это чудо, которое зовется жизнью, этотъ рай, эта божественность впечатлѣній...
О смерть! смерть! К а к ъ ты страшна, какъ ты
отвратительна! Куда же ты втолкнешь меня—въ
тѣсную, черную яму, подъ землю, подъ толстый
слой земли, изъ-подъ котораго я не выйду уже никогда, никогда,—гдѣ буду гнить, разлагаться, издавать зловоніе, гдѣ стану гнилью и ничѣмъ... О смерть!
Почему же ты такъ прекрасна, когда манишь къ
себѣ, и такъ ужасна, когда призываютъ тебя?..
Пербв, N.

-

38 —

N.

Мода.
Петера А л ь т е н б е р г а .

•^іо самому существу своему, мода—эстетическое
]іреступлеиіе\
Она стремится не къ доброму, прекрасному,
цѣлесообразному; ея единый законъ—перемѣна, вѣчно новое. Она перескакиваетъ отъ одного заблужденія къ другому, живетъ минутнымъ заблужденіемъ,
тотчасъ уступающимъ мѣсто новому.
Она живетъ новизной ребяческихъ перемѣнъ.
Ею кормятся портные, сапожники, шляпные мастера.
„Нынче носятъ"... вотъ преступная
трусость^
Носить надо всегда, вѣчно одно—простое, изящное, отвѣчающее законамъ гигіены.
Не можетъ выйти изъ моды легкая, круглая
шляпа съ изящной широкой шелковой лентой, ни
панама, ни сомбреро, ни бЬлая пикейная блуза, ни
широкій кожаный кушакъ, ни свободная плиссированная юбка-колоколъ, ни свободная американская
обувь съ тупыми каблуками, ни испанская шаль.
„Выйти изъ моды" могутъ только дѣтскія игрушки, выдумки, заблужденія, созданныя по милости
портныхъ и шляпниковъ.
То, что могло выйти изъ моды, не стоило, значить, одного часа вниманія и въ свое время.
Одежда должна быть послѣдней эпидермой, тончайшей, художественно сотканной кожей.
Истинно культурный
человѣкъ обязанъ возстать противъ произвольной измѣнчивости моды.
„Нынче носятъ"... —это преступный идіотизмъ.
Какое намъ дѣло до баланса портныхъ, шляпниковъ
и сапожниковъ!
Удобство, прочность, простота, естественность—
вотъ единственныя условія красоты одежды. Благородство матеріала и неограниченное удобство фасона.
Рабски приспособляться къ требованіямъ моды
текущаго дня и часа—это тупоуміе и глубокая некультурность.
У

— 39 — 3

Предоставимъ служеніе модѣ тѣмъхлыщамъ, у
которыхъ нѣтъ ни дѣла, ни цѣлей въ жизни.
Человѣкъ съ развитой индивидуальностью никогда не спроситъ; „Что нынче постпъі" а скажетъ
авторитетно: „Я ношу то-то". Насколько сильно
одинъ человѣкъ отличается отъ другого, такъ что
каждый представляетъ собою различный, особый и
своеобразный міръ,—настолько же разнообразна
должна быть одежда каждаго. Это внѣшнее выраженіе внутренней сущности.
Для каждой женщины существуетъ свое идеальное платье, своя идеальная шляпа, своя идеальная обувь, свой идеальный кушакъ или зонтъ.
Какой огромный ущербъ благородному многообразію
людей отъ этой трусливой и скептической покорности модѣ!
Цвѣтъ, фасонъ, характеръ ткани блузы твоей,
пуговицы, и ленты на ней—пусть все это будетъ
твое собственное, какъ сотни другихъ особенностей
твоего существа. Нужно имѣть „мужество собственной личности"—и тогда приговоръ: „она—сумасшедшая" будетъ для тебя почетнымъ.
— Какъ стихотвореніе рождается и складывается само собой изъ той или другой личности поэта,—такъ должна бы создавать каждая дама свой
туалетъ изъ интимнѣйшихъ особенностей своей
личности.
— Фрейлейнъ Изабелла, что это за необыкновенная блуза на васъ?!
— Это фасонъ „Изабелла"!
— Но ручка зонта, помилуйте?!
— Эта ручка фасонъ „Изабелла"!
Будь самимъ собой... Не больше и не меньше,
но самимъ собою будь—во всемъ, отъ крупнаго до
мелкаго,
Перев.

— 40 — 3

Р.

Марновичг.

М.

Горькій.

Изъ ііовѣсти „Бсновѣдь".
это въ Седьміозерной пустыни, за
крестнымъ ходомъ с ъ чудотворной иконой
Божіей Матери: въ тотъ день ждали возврашенія
иконы въ обитель изъ города—день торжественный.
Стоялъ я на пригоркѣ надъ озеромъ и смотрѣлъ; все кругомъ залито народомъ, и течетъ темными волнами тѣло народное къ воротамъ обители,
бьется, плещется о стѣны ея—нисходить солнце и
ярко-красны его осенніе лучи. Колокола трепещутъ,
какъ птицы, готовый летѣть вслѣдъ за пѣснью
своей, и вездѣ—обнаженныя головы людей краснѣютъвъ лучахъ солнца, подобно махровымъ макамъ.
У воротъ обители—чуда ждутъ: въ небольшой
телѣжкѣ молодая дѣвица лелситъ неподвижно; лицо
ея застыло, к а к ъ бѣлый воскъ, сѣрые глаза полуоткрыты, и вся жизнь ея—въ тихомъ трепетѣ длинныхъ рѣсницъ.
— 41 — 3

л» t<»v.:. .• у,- і- і,

Рядомъ съ нею отецъ, высокій мужчина, лысый и сѣдобородый, съ большимъ носомъ, и мать
—полная, круглолицая; подняла она брови, открыла
широко глаза, смотритъ впередъ, шевеля пальцами,
и кажется, что сейчасъ закричитъ она, пронзительно и страстно.
Подходятъ люди, смотрятъ больной въ лицо, а
отецъ мѣрнымъ голосомъ говорить, тряся бородой:
— Пожалѣйте, православные, помолитесь за
больную, безъ рукъ, безъ ногъ лежитъ четвертый
годъ; попросите Богородицу о помощи, возмѣстится вамъ Господомъ за святыя молитвы ваши, помогите отцу-матери горе избыть.
Видимо, давно возитъ онъ дочь свою по монастырямъ и уже потерялъ надежду на излѣченіе;
выпѣваетъ неустанно одни и тѣ же слова, а звучать
они въ его устахъ мертво. Люди слушаютъ прошение его, вздыхаютъ, крестятся, а рѣсницы дѣвушки все дрожать, окрыляя тоскливые глаза.
Можетъ быть, двадцать разслабленныхъ дѣвицъ
видѣлъ я, десятки кликушъ и другихъ немощныхъ,
и всегда мнѣ было совѣстно, обидно за нихъ,—жалко бѣдныя, лишенныя силы, тѣла, жалко ихъ безплоднаго ожиданія чуда. Но никогда еще не чувствовалъ я жалость съ такой силой, к а к ъ въ этотъ
разъ.
Великая нѣмая жалоба застыла на бѣломъ,
полумертвомъ, лицѣ дочери, и безгласная тоска
туго охватила мать. Тяжело стало мнѣ, отошелъ
я, а забыть не могу.
Тысячи глазъ смотрятъ вдаль, и вокругъ меня
плыветь, точно облако, теплый и густой шопотъ:
— Несутъ, несутъ!
Тяжело и медленно поднимается въ гору народь, словно темный валъ морской, красной пѣной
горитъ надъ нимъ золото хоругвей, брызгая снопами яркихъ искръ, и плавно качается, рѣетъ,
подобно огненной птицѣ, осіянная лучами солнца,
икона Богоматери.
Изъ тѣла народа поднимается его могучій вздохъ
тысячеголосое пѣніе:
— 42 — 3

— Заступница усердная, Мати Господа Вышняго!
Рубятъ пѣніе глухіе крики:
— Шагу! Прибавь шагу! Шагу!
Въ рамѣ синяго лѣса свѣтло улыбается озеро,
таетъ красное солнце, утопая въ лѣсу, веселъ мѣдный гулъ колоколовъ. А вокругъ — скорбныя лица^
тихій и печальный шопотъ молитвы, отуманенные
слезами глаза, и мелькаютъ руки, творя крестное
знаменіе.
Одиноко мнѣ. Все это для меня—заблужденіе
безрадостное, полное безсильнаго отчаянія, усталаго
ожиданія милости.
Подходятъ снизу лрди; лица ихъ покрыты пылью,
ручьи пота текутъ по щекамъ, дышатъ тяжко, смотрятъ странно, какъ бы не видя ничего, и толкаются, пошатываясь на ногахъ. Ж а л к о ихъ, жалко
силу вѣры, распыленную въ воздухѣ.
Нѣтъ конца теченію народа!
Возбужденно, но мрачно и к а к ъ бы укоряя,
несется по воздуху мощный крикъ:
— Радуйся, Всеблагая, радуйся!
И снова:.
— Шагу! Шагу!
Въ цѣломъ облакѣ пыли сотни черныхъ лицъ,
тысячи глазъ, точно звѣзды млечнаго пути. Вижу
я: всѣ эти очи—-какъ огненный искры одной души,
жадно ожидающей невѣдомой радости.
Идутъ люди, какъ одно тѣло, плотно прижались другъ к ъ другу, взялись за руки и идутъ
т а к ъ быстро, к а к ъ будто страшно далекъ ихъ путь,
но готовы они сейчасъ же неустанно идти до
конца его.
Душа моя дрожитъ великой дрожью непоняттревоги.
Рванулся я, опрокинулся встрѣчу народу, бросился въ него съ горы и пошелъ съ нимъ, и запѣлъ во всю грудь;
— Радуйся, благодатная сила всѣхъ силъ!
Схватили меня, обняли—и поплылъ человѣкъ,
тая во множествѣ горячихъ дыханій. Не было земли
подъ ногами моими, и не было меня и времени не
ной

— 43 — 3

было тогда, но только—радость, необъятная, какъ
небеса. Былъ я раскаленнымъ углемъ пламенной
вѣры, былъ незамѣтенъ и великъ, подобно всѣмъ,
окружавшимъ меня во время общаго полета нашего.
— Шагу!
И неудержимо летитъ надъ землею народъ,
готовый перешагнуть всѣ преграды и пропасти, всѣ
недоумѣнія и темные страхи свои.
Помню—остановилось все около меня, возникло смятеніе, очутился я около телѣжки съ больной,
помню крики и ропотъ:
— Молебенъ, молебенъі ,
Было великое возбужденіе: толкали телѣжку,
и голова дѣвицы немощно, безсильно качалась,
большіе глаза ея смотрѣли со страхомъ. Десятки
очей обливали больную лучами, на разслабленномъ
тѣлѣ ея скрестились сотни силъ, вызванныхъ к ъ
жизни повелительнымъ желаніемъ видѣть больную
возставшей съ одра, и я тоже смотрѣлъ въ глубину
ея взгляда и невыразимо хотѣлось мнѣ вмѣстѣ со
всѣми, чтобы встала она, не себя ради и не для
нея, но для чего-то иного, передъ чѣмъ и она и
я—только перья птицы въ огнѣ пожара.
К а к ъ дождь землю влагою живой, насыщалъ
народъ изсохшее тѣло дѣвицы этой силою своей,
шепталъ онъ и кричалъ мнѣ и ей;
— Ты—встань, милая, вставай! Подними рукито, не бойся! Ты вставай, вставай безъ страха! Болѣзная, вставай! Милая! Подними ручки-то!
Сотни звѣздъ вспыхнули въ душѣ ея, и розовыя тѣни загорѣлись на мертвомъ лицѣ; еще больше раскрылись удивленные и радостные глаза, и,
медленно шевеля плечами, она покорно подняла
дрожащія руки и послушно протянула ихъ впередъ
—уста ея были открыты и была она подобна птенцу,
впервые вылетающему изъ гнѣзда своего.
Тогда все вокругъ охнуло,—-словно земля—мѣдный колоколъ и нѣкій Святогоръ ударилъ въ него
со всей силою своей,—вздрогнулъ, пошатнулся народъ и смѣшанно закричалъ:
— 44 — 3

— На ноги! Помогай ей! Вставай, дѣвушка, на
ноги! Поднимайте ее!
Мы схватили дѣвицу, приподняли ее, поставили
на землю и держимъ легонько, а она сгибается, какъ
колосъ на вѣтру, и вскрикиваетъ:
— Милые! Господи! О, Владычица! Милые!
— Иди,—кричитъ народъ,—иди!
Помню пыльное лицо въ поту и слезахъ, а сквозь
влагу слезъ повелительно сверкаетъ чудотворная
сила—вѣра во власть свою творить чудеса.
Тихо идетъ среди насъ исцѣленная, довѣрчиво
жмется ожившимъ тѣломъ своимъ къ тѣлу народа,
улыбается, бѣлая вся, какъ цвѣтокъ, и говорить;
— Пустите, я—одна!
Остановилась, покачнулась—идетъ. Идетъ, точно по ножамъ, разрѣзающимъ пальцы ногъ ея, но
идетъ одна, боится и смѣется, какъ малое дитя и
народъ вокругъ ея тоже радостенъ и ласковъ, подобно ребенку. Волнуется, трепещетъ тѣло ея, а руки она простерла впередъ, опираясь ими о воздухъ,
насыщенный силою народа, и отовсюду поддерживаютъ ее сотни свѣтлыхъ лучей.
У воротъ обители пересталъ я видѣть ее и немного опамятовался, смотрю вокругъ: всюду праздникъ и праздничный гулъ, звонъ колокольный и
властный говоръ народа, въ небѣ ярко пылаетъ заря, и озеро одѣлось багрянцемъ ея отражений.
Идетъ мимо меня нѣкій человѣкъ, улыбается и
спрашиваетъ:
— Видѣлъ?
Обнялъ я его и поцѣловалъ, к а к ъ брата послѣ
долгой разлуки, и больше ни слова не нашлось у
насъ сказать другъ другу; улыбаясь, молча разошлись.
...Ночью я сидѣлъ въ лѣсу надъ озеромъ, снова одинъ, но уже навсегда и неразрывно связанный душою с ъ народомъ, владыкой и чудотворцемъ
земли.
Сидѣлъ и слушалъ, к а к ъ все, что видѣлъ и позналъ я, растетъ во мнѣ и горитъ единымъ огнемъ,
я же отражаю этотъ свѣтъ снова въ міръ, и все
въ немъ пламенѣетъ великой значительностью, одѣ— 45 — 3

вается въ чудесное, окрыляетъ лухъ мой стремленіемъ поглотить міръ, какъ онъ поглотилъ меня.
Нѣтъ у меня словъ, чтобы передать восторгъ
згой ночи, когда одинъ во тьмѣ я обнялъ всю землю любовью моею, всталъ на вершину пережитаго
мной и увидѣлъ міръ подобнымъ огненному потоку
живыхъ силъ, бурно текущихъ къ сліянію во единую,
цѣль которой—недоступна мнѣ.
Но я радостно понялъ, что недоступность цѣли
есть источникъ безконечнаго роста духа моего и
великихъ красотъ мірскихъ, а въ безконечности этой
— безчисленность восторговъ для живой души человѣческой.
Наутро и солнце явилось для меня съ другимъ
лицомъ: видѣлъ я, к а к ъ лучи его осторожно и ласково плавили тьму, сожгли ее, обнажили землю отъ
покрововъ ночи, и вотъ встала она предо мной въ
цвѣтномъ и пышномъ уборѣ осени —изумрудное поле
великихъ игръ людей и боя за свободу игръ, святое
мѣсто крестнаго хода къ празднику красоты и
правды.
Видѣлъ я ее, мать мою, въ пространствѣ между звѣздъ, и к а к ъ гордо смотритъ она очами океановъ своихъ въ дали и глубины; видѣлъ ее, какъ
полную чашу ярко-красной неустанно кипящей, живой крови человѣческой, и видѣлъ владыку ея—
всесильный, безсмертный народъ.
Окрыляетъ онъ жизнь ея величіемъ дѣяній и
чаяній ея, и я молился:
— Ты еси мой Богъ и творецъ всѣхъ боговъ,
соткавшій ихъ изъ красотъ духа своего въ трудѣ и
мятежѣ исканій Твоихъ!
—- Да не будутъ міру бози иніи развѣ Тебе,
ибо Ты еси единъ Богъ, творяй чудеса!
— Тако вѣрую и исповѣдую!
М.

— 46 — 3

Горьнш.

в.

г.

КОРОЛЕНКО.

„ Л к ь ш|митъ".
Ріѣсъ шумѣлъ...
Въ этомъ лѣсу всегда стоялъ шумъ—ровный, протяжный, к а к ъ отголосокъ дальняго звона,
спокойный и смутный, какъ тихая пѣсня безъ словъ,
к а к ь неясное воспоминание о прошедшемъ. Въ немъ
всегда стояпъ шумъ, потому что это былъ старый,
дремучій боръ, котораго не касалась еще пила и
топоръ лѣсного барышника. Высокія столѣтнія сосны съ красными могучими стволами стояли хмурою
ратью, плотно сомкнувшись вверху зелеными вершинами. Внизу было тихо, пахло смолой, сквозь пологъ сосновыхъ игол-ь, которыми была усыпана почва, пробились яркіе папоротники, пышно раскинувшіеся причудливою бахромой и стоявшіе недвижимо,
не шелохнувъ листомъ. Въ сырыхъ уголкахъ тяну— 47

лись высокими стеблями зеленыя травы; бѣлая
кашка склонялась отяжелѣвшими головками, какъ
будто въ тихой истомѣ. А вверху, безъ конца и
перерыва, тянулъ лѣсной шумъ, точно смутные
вздохи стараго бора.
Но теперь эти вздохи становились все глубже
сильнѣе. Я ѣхалъ лѣсною тропой, и хотя неба
мнѣ не было видно, но по тому, к а к ъ хмурился
лѣсъ, я чувствовалъ, что надъ нимъ тихо подымается тяжелая туча. Время было не раннее. Между
стволовъ кое-гдѣ пробивался еще косой лучъ заката, но въ чащахъ расползались уже мглистыя,
сумерки. Къ вечеру собиралась гроза
Залаяла собака. Между порѣдѣвшими стволами
мелькаютъ мазаныя ствны. Синяя струйка дыма
вьется подъ нависшею зеленью; покосившаяся изба
съ лохматою крышей пріютилась подъ стѣной красныхъ стволовъ; она к а к ъ будто вростаетъ въ землю, между тѣмъ к а к ъ стройный и гордыя сосны
высоко покачиваютъ надъ ней своими головами.
Старый дѣдъ, съ лысою головой и сѣдыми
усами, сидитъ на заваленкѣ и ковыряетъ лапоть.
Усы у дѣда болтаются чуть не до пояса, глаза глядятъ тускло, точно дѣдъ все вспоминаетъ что-то
и не можетъ припомнить.
— Здравствуй, дѣдъ! Есть кто-нибудь дома?
— Эге! — мотаетъ дѣдъ головой. — Нѣтъ ни
Захара, ни Максима, да и Мотря побрела въ лѣсъ
за коровой... Корова куда-то ушла,—пожапуй, медвѣди задрали... Вотъ оно какъ... нѣтъ никого!
— Ну, ничего. Я съ тобой посижу, обожду.
— Обожди, обожди,—киваетъ дѣдъ, и пока я
подвязываю лошадь къ вѣтви дуба, онъ всматривается въ меня слабыми и мутными глазами. Плохъ
ужъ старый дѣдъ: глаза не видятъ и руки трясутся.
— А кто-жъ ты такой, хлопче?—спрашиваетъ
онъ, когда я подсаживаюсь на завалинкѣ. Этотъ
вопросъ я слышу въ каждое свое посѣщеніе.
— Эге, знаю теперь, знаю,—говоритъ старикъі
принимаясь опять за лапоть.— Вотъ старая голова,
к а к ъ рѣшето, ничего не держитъ. Тѣхъ, что давно
— 48—3

умерли, помню,—ой, хорошо помню! А новыхъ людей все забываю... Зажился н^ свѣтѣ.
— А давно ли ты, дѣдъ, живешь въ этомъ лѣсу?
— Эге, давненько! Французъ приходилъ въ
царскую землю, я уже былъ.
— Много же ты на своемъ вѣку видѣлъ. Чай,
есть чего разсказать.
Дѣдъ смотритъ на меня съ удивленіемъ.
— А что же мнѣ видѣть, хлопче? Лѣсъ видѣлъ...
Шумитълѣсъ,шумитъ и днемъи ночью,зимоюшумитъ
и лѣтомъ... и я, к а к ъ та деревина, вѣкъ прожилъ въ
лѣсу и не замѣтилъ... Вотъ и въ могилу пора, а
надумаю иной разъ, хлопче, то и самъ смекнуть не
могу: жилъ я на свѣтѣ или нѣтъ... Эге, вотъ какъ!
Можетъ и вовсе не жилъ...
Край темной тучи выдвинулся изъ-за густыхъ
вершинъ надъ лѣсною поляной; вѣтви замыкавшихъ
поляну посенъ закачались подъ дуновеніемъ вѣтра,
и лѣсной шумъ пронесся глубокимъ, усилившимся
аккордомъ. Дѣдъ поднялъ голову и прислушался.
— Буря идетъ,—сказалъ онъ черезъ минуту.—
Это вотъ я знаю. Ой ой, зареветъ ночью буря,
сосны будетъ ломать, с ъ корнемъ выворачивать
станетъі... Заиграетъ лѣсной хозяинъ...—добавилъ
онъ тише.
— Почему же ты знаешь, дѣдъ?
— Эге, это я знаю! Хорошо знаю, к а к ъ дерево
говоритъ... Дерево, хлопче, тоже боится... Вотъ осина,
проклятое дерево, все что-то лопочетъ,—и вѣтру
нѣтъ, а она трясется. Сосна на бору въ ясный день
играетъ-звенитъ, а чуть подымется вѣтеръ, она
загудитъ и застонетъ. Это еще ничего... А ты вотъ
слушай теперь... Я хоть глазами плохо вижу, а ухомъ
слышу: дубъ зашумѣлъ, пубА уже трогаетъ на полянѣ,.. Это къ бурѣ.
Дѣйствительно, кучка невысокихъ коряжистыхъ
дубовъ, стоявшихъ посрединѣ поляны и защишенныхъ высокою стѣной бора, помахивала крѣпкими
вѣтвями, и о т ъ нихъ несся глухой шумъ, легко отличаемый отъ гулкаго звона сосенъ.
— Эге! слышишь ли, хпопче?—говоритъ дѣдъ
— 49 —

3

съ дѣтски-лукавою улыбкой.—Я уже знаю: тронуло
этакъ вотъ дубі, значить хозяина ночью пойлетъ,
ломать будетъ... Да нѣтъ, не сломаетъ! Дубъ—дерево крѣпкое, не подъ силу даже хозяину... вотъ
какъ!
— Какой же хозяинъ, дѣду? Самъ же ты говоришь: буря ломаетъ.
Дѣдъ закивалъ головой съ лукавымъ видомъ.
— Эге, я-жъ это знаю!... Нынче, говорятъ, такіе люди пошли, что ужъ ничему и не вѣрятъ. Вотъ
оно какъ! А я же его видѣлъ, вотъ какъ тебя теперь, а то еще лучше, потому что у меня глаза старые, а тогда были молодые. Ой-ой, какъ еще видѣли мои глаза смолоду!..
— Какъ же ты его видѣлъ, дѣду, скажи-ка?
— А вотъ, все равно, какъ и теперь: сначала
сосна застонетъ на бору... То звенитъ, а то стонать начнетъ: о-охъ-хо-о... о-хо-о!—и затихнетъ, а
потомъ опять, потомъ опять, да чаще, да жалостнѣе. Эге, потому что много ея повалитъ хозяинъ
ночью. А потомъ дубъ заговоритъ. А къ вечеру все
больше, а ночью и пойдетъ крутить: бѣгаетъ по лѣсу, смѣется и плачетъ, вертится, пляшетъ и все на
дуба налетаетъ, все хочется вырвать... А я разъ
осенью и посмотрѣлъ въ оконце; вотъ ему это и
не по сердцу: подбѣжалъ к ъ окну, тар-рахъ въ него сосновой корягой; чуть мнѣ все лицо не искалѣчилъ, чтобъ ему было пусто; да я не дуракъ—
отскочилъ. Эге, хлопче, вотъ онъ какой сердитый!...
— А каковъ же онъ съ виду?
— А съ виду онъ все равно, какъ старая верба, что стоить на болотѣ. Очень похожъ!... И волосы—какъ сухая омелі, что вырастаетъ на деревьяхъ, и борода тоже, а носъ — какъ здоровенный сукъ, и морда корявая, точно поросла лишаями... Тьфу, какой некрасивый! Не дай же Богъ
ни одному крещеному на него походить... Ей-Богу!
Я-таки въ другой разъ на болотѣ его видѣлъ, близко... А хочешь, приходи зимой, такъ и самъ увидишь ею. Взойди туда, на гору,—лѣсомъ та гора
поросла,—и полѣэай на самое высокое дерево, на
— 50 — 3

дерхушку. Вотъ оттуда иной день и можно его увияать: идетъ онъ бѣлымъ столбомъ поверхъ лѣсу,
т а к ъ и вертится самъ, съ горы въ долину спускается... Побѣжитъ, побѣжить, а потомъ въ лѣсу и
пропадетъ. Эге!... А гдѣ пройдетъ, тамъ слѣдъ 6Ѣлымъ снѣгомъ устилаетъ...'Не вѣришь старому челоаѣку, т а к ъ когда-нибудь самъ посмотри.
Разболтался старикъ. Казалось,
оживленный
и тревожный говоръ лѣса и нависшая въ воздухѣ
гроза возбуждали старую кровь. Дѣдъ кивалъ головой, усмѣхался, моргалъ выцвѣтшими глазами.
Но вдругъ будто какая-то тѣнь пробѣжала по
высокому, изборожденному морщинами лбу. Онъ
толкнулъ меня локтемъ и сказалъ съ таинственнымъ видомъ:
— А знаешь, хлопче, что я тебѣ скажу... Оно,
конечно, лѣсной хозяинъ—мерзенная тварюка, это
правда. Крещеному человѣку обидно увидать такую некрасивую харю... Ну, только надо о немъ
правду сказать: онъ зла не дѣлаетъ... Пошутить съ
человѣкомъ—пошутитъ, а чтобъ лихо дѣлать, этого
не бываетъ.
— Да к а к ъ же, дѣдъ, ты самъ говорилъ, что
онъ тебя хотѣлъ ударить корягой?
—• Эге, хотѣлъ-таки! Т а к ъ тО'жъ онъ разсердился, зачѣмъ я въ окно на него смотрю, вотъ оно
что? А если въ его дѣла носа не совать, такъ онъ
тому человѣку никакой пакости не сдѣлаетъ. Вотъ
онъ какой, лѣсовикъ!..
В.

Короленко.

Ребенокъ.
,очь... На большомъ, бѣломъ диванѣ, въ
просторной комнатѣ мечется, хрипитъ и
стонетъ мальчикъ. Старческій голосъ няни ласкаетъ, утѣшаетъ и убаюкиваетъ его. На низкомъ табуретѣ, сдавивъ двумя руками голову, сидитъ мать..,
/

— 51 —

о , мать!., кто пойметъто окаменѣлое, крайнее, безвыходное и невыносимое отчаяніе, въ которое тебя
привели страданія твоего ребенка?—„Мышка, мышка... Миша, лови ее!" бредить мальчикъ веселымъ голосомъ, и опять хрипы, и маленькое тѣльце
ребенка бьется по дивану, и опять нянинъ сиплый
голосъ.
Въ сосѣдней комнатѣ раздаются холодные, безучастные звуки заведеннаго музыкальнаго ящика,
играющаго веселую пѣсню... Кто смѣлъ!.. Въ безуміи горя бѣжитъ мать, хватаетъ игрушку и выноситъ ее вонъ. На полу лежитъ колесиками кверху,
заводная мышка. Маленькія колеса блестятъ отъ
падающаго на нихъ свѣта...—„Ну, молчи, молчи,—
пройдетъ"... опять сипитъ голосъ няни.
Часы идутъ, бьютъ... Ночь все мрачнѣй, напряженнѣй. Ребенокъ затихъ; мать ждетъ, глядя на
разгоряченное личико маленькаго страдальца. Вдругъ
сильнымъ движеніемъ поднимается бѣлокурая головка мальчика, онъ широко открываетъ глаза и смотритъ вверхъ... „Вижу, вижу..." отчетливо и значительно говоритъ онъ. —„Милый, что видишь?" Мапьчикъ смотритъ на мать, дѣлаетъ движеніе, хочетъ
что-то сказать... и мертвый падаетъ на подушку...
Небеса открылись отходяш,ему ангелу; онъ любилъ мать, хотѣлъ и ей показать видѣнье, и не
посмѣлъ.
Но въ это мгновеніе и истрадавшаяся мать поняла все: и значительность, святость Божьей воли^
и неизбѣжность совершившагося, и покорность этой
высшей волѣ, и блаженство отошедшей чистой души сына.
Она прислонила голову къ спинкѣ кресла и точно заснула. Но это былъ не сонъ, а минутное забвеніе всего земного: это были проводы материнской
души. Она передала нѣжную, любимую душу своего
ребенка изъ земной—въ небесную, духовную обитель, гдѣ нѣтъ ни стоновъ, ни плача, ни страданій...
ни скорби отъ земного зла.
Усталая.

— 52

ЛЕОНИДЪ

АНДРЕЕВЪ.

кѣхъ.
Отрывокъ.

•А

аска!
Это была, если можно такъ выразиться,
отвлеченная физіономія. У нея были носъ, глаза и
ротъ и все это правильное, стоящее на своемъ мѣстѣ, но въ ней не было ничего человѣческаго. Человѣкъ даже въ гробу не можетъ быть такъ спокоенъ. Она не выражала ни грусти, ни веселья, ни
изумленія—она рѣшительно ничего ни выражала. Она
смотрѣла на ваоъ прямо и спокойно и неудержимый хохотъ овладѣвалъ вами. Товарищи мои катались отъ смѣху по диванамъ, безсильно падали на
стулья и махали руками. Это будетъ самая оригинальная маска,—говорили они. Я чуть не плакалъ,
но когда я взглянулъ въ зеркало, смѣхъ овладѣлъ
и мной. Да, это будетъ самая оригинальная маска.
— 53 — 3

—Ни въ какомъ случаѣ не снимать масокъ,
переговаривались товарищи дорогой.—Дадимъ слово.
— Слово! Слово!..
Положительно, это была самая оригинальная
маска. За мной ходили цѣлыми толпами, вертѣли
меня, толкали, щипали—и когда, измученный, я съ
гнѣвомъ оборачивался къ преслѣдователямъ—неудержимый хохотъ овладѣвалъ ими. Весь путь меня
окружала и давила грохочущая туча хохота, и двигалась вмѣстѣ со мной, а я не могъ вырваться изъ
этого кольца безумнаго веселья. Минутами оно
захватывало и меня: я кричалъ, пѣлъ, плясалъ, и
весь міръ кружился въ моихъ глазахъ, к а к ъ пьяный. И к а к ъ онъ былъ далекъ отъ меня, этотъ
міръ! И какъ одинокъ я былъ подъ этой маской!
Наконецъ, меня оставили въ покоѣ. Съ гнѣвомъ
и страхомъ, со злобой и нѣжностью я взглянулъ
на нее и сказалъ:
— Это я.
Густыя рѣсницы медленно и съ удивленіемъ
приподнялись, цѣлый снопъ черныхъ лучей брызнулъ
на меня—и смѣхъ, звонкій, веселый, яркій, какъ
весеннее солнце, смѣхъ отвѣтилъ мнѣ.
— Да, это я. Это я! твердилъ я, и улыбался.—
Почему вы не пришли сегодня?
Но она смѣялась. Весело смѣялась.
— Я т а к ъ измучился. Т а к ъ изболѣлось сердце,—
с ъ мольбой просилъ я отвѣта.
Но она емѣялась. Черный блескъ ея глазъ потухъ, и все ярче разгоралась улыбка. Это было солнце, но солнце жгучее, безпощадное, жестокое.
— Что съ вами?
— Это вы? проговорила она, сдерживаясь.—
Какой вы... смѣшной! Плечи мои опустились, и
голова поникла, и т а к ъ много отчаянія было въ
моей позѣ. И пока она, съ тухнущей зарей улыбки
на лицѣ, смотрѣла на мчашіяся мимо насъ молодыя веселыя пары, я говорилъ:
— Стыдно смѣяться. Развѣ за моей смѣшной
маской'вы не чувствуете живого страдающаго лица—
вѣдь только для того, чтобы увидѣть васъ, я на— 54 — 3

дѣлъ ее. Вы дали мнѣ надежду на вашу любовь, и
т а к ъ быстро, т а к ъ жестоко отнимаете ее. Зачѣмъ
вы не пришли?
Быстро, съ возраженіемъ на милыхъ улыбающихся устахъ она обернулась ко мнѣ—и жестокій
смѣхъ всесильно овладѣлъ ею. Задыхаясь, почти
плача, закрывая лицо кружевнымъ душистымъ платкомъ, она с ъ трудомъ вымолвила:
—Взгляните... на себя. Сзади въ зеркало,.. О,
какой вы!..
Сдвигая брови, стискивая отъ боли зубы, с ъ
похолодѣвшимъ лицомъ, отъ котораго отлила кровь,
я взглянулъ въ зеркало,— на меня смотрѣла идіотски - спокойная, непоколебимо равнодушная,
нечеловѣчески неподвижная физіономія. И я... разсмѣялся. И съ неостывшимъ еще смѣхомъ, но уже съ
дрожью подымающагося гнѣва, съ безуміемъ отчаянія, я заговорилъ, почти закричалъ:
— Вы не должны смѣяться!
И когда она затихла, я продолжалъ шопотомъ
говорить о своей любви. И никогда я не говорилъ
т а к ъ хорошо, потому, что никогда не любилъ т а к ъ
сильно. О мукахъ ожиданія, о ядовитыхъ слезахъ
безумной ревности и тоски, о своей душѣ, гдѣ все
было любовь, я говорилъ. И я видѣлъ, какъ, опускаясь, бросили рѣсницы густую тѣнь на поблѣднѣвшія щеки. Я видѣлъ, какъ сквозь ихъ матовую бѣлизну бросалъ красный отсвѣтъ запыпавшій огонь,
и к а к ъ все гибкое тѣло безвольно клонилось ко
мгіѣ. Она была одѣта богиней ночи и, вся загадочная, словно мглой одѣтая чернымъ кружевомъ,
сверкающая брилліантами звѣздъ, была красива,
какъ забытый сонъ делекаго дѣтства. Я говорилъ
—и слезы накипали у меня на глазахъ, и радостью билось сердце. И я увидѣлъ, увидѣлъ, наконецъ, к а к ъ милая, жалкая улыбка раскрыла ея
уста, и дрогнувъ, поднялись рѣсницы. Медленно,
боязливо, съ безконечнымъ довѣріемъ повернула
она ко мнЬ головку, и...
Такого смѣха я еще не слыхалъ!
— Нѣтъ, нѣтъ, не могу...—почти
— 55—3

стонала она

и, закинувъ голову, снова разражалась звучнымъ
каскадомъ смѣха.
О, если бы мнѣ хоть на минуту дали человѣческое лицо! Я кусалъ губы, слезы текли по моему
разгоряченному лицу, а она, эта идіотская физіономія, въ которой все было правильно: чосъ, глаза
и губы, смотрѣла с ъ непоколебимо ужаснымъ въ
своей нелѣпости равнодушіемъ. И когда, ковыляя
на своихъ цвѣтныхъ ногахъ, я уходилъ, до меня
долго еше доносился звонкій смѣхъ: к а к ъ будто
съ громадной высоты падала серебристая струйка
воды и съ веселымъ пѣніемъ разбивалась о твердую скалу...
...Разсыпавшись по всей сонной улицѣ, будя ночную тишину бодрыми возбужденными голосами, мы
шпи домой, и товарищъ мнѣ говорилъ:
— Ты имѣлъ колоссальный успѣхъ. Я никогда
не видалъ, чтобы т а к ъ смѣялись... Постой, что ты
дѣлаешь? Зачѣмъ ты рвешь маску? Братцы, онъ съ
ума сошелъ! Глядите, онъ раздираетъ свой костюмъ.
Онъ плачетъ!!...
Л.

Андреевъ.

Роза.
.ослѣдніе дни'августа... Осень уже наступала,
Солнце садилось. Внезапный, порывистый
ливень, безъ грому и безъ молній, только-что промчался надъ нашей широкой равниной.
Садъ передъ домомъ горѣлъ и дымился, весь
залитый пожаромъ зари и потокомъ дождя.
Она сидѣла за столомъ въ гостиной и съ упорной задумчивостью глядѣла въ садъ сквозь полураскрытую дверь.
Я зналъ, чт^ совершалось тогда въ ея душѣ; я
зналъ, что послѣ недолгой, хоть и мучительной
борьбы, она въ этотъ самый мигъ отдавалась чувству, съ которымъ уже не могла болѣе сладить.
/

-

56 —

Вдругъ она поднялась, проворно вышла въ садъ
и скрылась.
Пробилъ часъ... пробилъ другой; она не возвращалась.
Тогда я всталъ, и выйдя изъ дому отправился
по аллеѣ, по которой—я въ томъ не сомнѣвался—
пошла и она.
Все потемнѣло вокругъ; ночь уже надвинулась.
Но на сыромъ песку дорожки, ярко алѣя даже
сквозь разлитую мглу, виднѣлся кругловатый предметъ.
Я наклонился. Т6 была молодая, чуть распустившаяся роза. Два часа тому назадъ, я видѣлъ эту
самую розу на ея груди.
Я бережно поднялъ упавшій въ грязь цвѣтокъ
и, вернувшись въ гостиную, положилъ его на столъ,
передъ ея кресломъ.
Вотъ и она вернулась наконецъ—и, легкими
шагами пройдя всю комнату, сѣла за столъ.
Ея лицо и поблѣднѣло и ожило; быстро, съ
веселымъ смущеньемъ, бѣгали по сторонамъ опущенные, к а к ъ бы уменьше!;ные, глаза.
Она увидала розу, схватила ее, взглянула на
ея измятые, запачканные лепестки, взглянула на
меня—и глаза ея, внезапно остановившись, засіяли
слезами.
— О чемъ вы плачете?—спросилъ я,
— Да вотъ, объ этой розѣ. Посмотрите, чтб
с ъ ней сталось.
Т у т ъ я вздумалъ выказать глубокомысліе.
— Ваши слезы смоютъ эту грязь,—промолвилъ
я съ значительнымъ выраженіемъ,
— Слезы не моютъ, слезы жгутъ,—отвѣчала
она и, обернувшись к ъ камину, бросила цвѣтокъ
въ умиравшее пламя.
— Огонь сожжетъ еще лучше слезъ,— воскликнула она не безъ удали,—и прекрасные глаза, еще
блестѣвшіе отъ слезъ, засмѣялись дерзостно и счастливо.
Я понялъ, что и она была сожжена.
/f. С.

— 57 — 3

Тургвневг.

Поцѣлуй.
Юрія Ж у л а в с н а г о .

э .' т о

была одна и з ъ тѣхъ идиллій, который
переживаются тогда, когда намъ двадцать

лѣтъ.
Она была у меня въ рукахъ, к а к ъ птичка...
Сравненіе не новое, которымъ часто злоупотребляютъ, но она была дѣйствительно, словно птичка,
которая боится, но не улетаетъ. Не улетаетъ потому,
что знаетъ ,что даетъ счастье, что радостью и свѣтомъ и дивнымъ ароматомъ наполняетъ
жизнь
того, къ кому опустилась на плечо—мимолетно...
И нынче еще, хотя ея ужъ нѣтъ, я боюсь громко говорить объ этомъ, какт» боялся тогда проронить слово о своей любви, чтобы не спугнуть ее
этимъ словомъ. За насъ говорили сентябрьскіе цвѣты, запоздало цвѣтущіе на лугахъ, и легкій вѣтерокъ, отряхавшій спѣлые плоды съ обильно усыпанныхъ ими деревьевъ, проносясь, благовонный, между
нашими устами, передавалъ наши поцѣлуи, которые были чисты, потому что были взлелѣяны мечтой
только, жгуче пламенны, потому что только взлелѣяны мечтой.
И наступилъ день, когда мы должны были разстаться...
Я стоялъ передъ нею, и тогда еще не смѣя
сказать ей, что люблю ее, что она—мой свѣтъ, моя
весна, мое счастье, мой рай. Но она знала, что
хотѣлъ я ей сказать и знала, что я не говорю, потому лишь, что она—для меня святыня. И глаза у
обоихъ насъ полны были слезъ.
Тогда она взяла мою руку и прежде, чѣмъ я
могъ замѣтить, что она хочетъ сдѣлать, прижала
ее к ъ губамъ и прошептала: „Благодарю тебя, что
ты былъ т а к ъ добръ ко мнѣ"...
Я упалъ передъ ней на колѣни, на моихъ
устахъ я чувствовалъ ея руки, а потомъ—уста ея,
сладкія, дѣвичьи уста, не знавшія поцѣлуя...
— 58 — 3

я не встрѣчалъ ея послѣ этого никогда...
Но часто теперь, черезъ много-много лѣтъ,
когда я закрою глаза, и усталыя мысли мои, истрепавшіяся въ житейской борьбѣ, унесутся въ болѣе
чистыя сферы, я вижу ее вновь передъ собою: она
является предо мною, к а к ъ туманное видѣніе, какъ
сонъ, какъ воспоминаніе о чемъ-то святомъ, въ
лунномъ сіяніи или въ лучахъ разсвѣта, и вновь
заучитъ ея голосъ: „Благодарю тебя, что ты былъ
т а к ъ добръ ко мнѣ"...
И изъ всѣхъ клятвъ и любовныхъ признаній,
изъ всѣхъ нѣжныхъ и страстныхъ словъ, какія мнѣ
пришлось слышать потомъ изъ столькихъ устъ,
всего дороже мнѣ эти простыя, тихія слова; изъ
всѣхъ поцѣлуевъ, какими я упивался потомъ, всего
дороже мнѣ этотъ первый поцѣлуй, за которымъ
никогда не послѣдовалъ второй...
Перев. Е. и М.

Троповсніе.

Лазурное царство.
) лазурное царство! О, царство лазури, свѣта, молодости и счастья! Я видѣлъ тебя...
во снѣ.
Насъ было нѣсколько человѣкъ на красивой,
разубранной лодкѣ. Лебединой грудью вздымался бѣлый парусъ подъ рѣзными вымпелами.
Я не зналъ. кто были мои товарищи; но я
всѣмъ своимъ суш,ествомъ чувствовалъ, что они
были т а к ъ же молоды, веселы и счастливы, к а к ъ и я!
Да я и не замѣчалъ ихъ. Я видѣлъ кругомъ
одно безбрежное лазурное море, все покрытое мелкой рябью золотыхъ чешуекъ, и надъ головою такое же безбрежное, такое же лазурное море, и по
— 59 — 8

немъ, торжествуя и словно смѣясь, катилось ласковое солнце.
И между нами по временамъ поднимался смѣхъ,
звонкій и радостный, к а к ъ смѣхъ боговъ!
А не то вдругъ съ чьихъ-нибудь устъ слетали
слова, стихи, исполненные дивной красоты и вдохновенной силы... казалось,- самое небо звучало имъ
въ отвѣтъ и кругомъ море сочувственно трепетало...
А тамъ опять наступала блаженная тишина.
Слегка ныряя по волнамъ, плыла наша быстрая
лодка. Не вѣтромъ двигалась она; ею правили наши собственныя сердца. Куда мы хотѣли, туда она
неслась, послушно, к а к ъ живая.
Намъ попадались острова, волшебные, полупрозрачные острова съ отливами драгоцѣнныхъ камней,
яхонтовъ и изумрудовъ. Упоительныя благовонія
неслись съ округлыхъ береговъ; одни изъ этихъ
острововъ осыпали насъ дождемъ бѣлыхъ розъ и
ландышей; съ другихъ внезапно поднимались радужныя, длиннокрылыя птицы.
Птицы кружились надъ нами, ландыши и розы
таяли въ жемчужной пѣнѣ, скользившихъ вдоль
гладкихъ боковъ нашей лодки.
Вмѣстѣ съ цвѣтами, с ъ птицами прилетали
сладкіе, сладкіе звуки... Женскіе голоса чудились
въ нихъ... И все вокругъ: небо, море, колыханіе паруса въ вышинѣ, журчаніе струи за кормою—все
говорило о любви, о блаженной любви!
И та, которую каждый изъ насъ любилъ—она
была тутъ... невидимо и близко. Еще мгновеніе—и
вотъ, засіяютъ ея глаза, расцвѣтетъ ея улыбка... Ея
рука возьметъ твою руку и увлечетъ тебя за собою
въ неувядаемый рай!
О, лазурное царство! я видѣлъ тебя во снѣ.
И. С.

-

60 —

Тургенева.

ОсКАРЪ УАЙЛЬДЪ.

'воритель добра
Оскара Уайльда.

^ ^ З ы л а ночь, и Онъ былъ одинъ.
И Онъ увидѣлъ вдали стѣны круглаго города, и направился к ъ этому городу.
И когда Онъ подошелъ ближе, услыхалъ Онъ
въ городѣ топотъ радостныхъ ногъ и смѣхъ ликующихъ устъ и громкіе звуки многихъ лютней. И
Онъ постучалъ въ ворота, и нѣкоторые изъ привратниковъ отворили Ему.
И Онъ увидалъ домъ изъ мрамора и красивыя
мраморныя колонны' передъ нимъ. Колонны были
обвиты гирляндами, и внутри и снаружи горѣли
факелы изъ кедра. И Онъ вошелъ въ домъ.
И когда Онъ прошелъ черезъ залъ изъ халцедона и черезъ залъ изъ яшмы, и пришепъ въ
длинный пиршественный залъ, Онъ увидѣпъ на
пурпурномъ ложѣ человѣка, чьи волосы
были
увѣнчаны алыми розами и чьи губы были красны
отъ вина.
И Онъ подошелъ къ нему сзади, дотронулся до
плеча его, и сказалъ:
— 61 — 8

— Почему ты живешь такъ?
И юноша обернулся и узналъ Его, и сказалъ
въ отвѣтъ:
— Но вѣдь когда-то я былъ прокаженнымъ, и
Ты исцѣлилъ меня. К а к ъ же мнѣ иначе жить.
И Онъ оставилъ домъ этотъ и вышелъ снова
\

на улицу.
И вскорѣ Онъ увидалъ женщину, чье лицо и
одежда были разрисованы, и ноги которой были
обуты въ жемчугъ. И за нею медленно крался,
словно охотникъ, юноша въ двухцвѣтномъ плащѣ.
Лицо женщины было подобно прекрасному лику
идола, а глаза юноши горѣли сладострастіемъ.
И Онъ быстро пошелъ за ними и коснулся
руки юноши и сказалъ.
— Почему ты смотришь на эту женщину и
еще т а к и м ъ взоромъ?
И юноша обернулся и узналъ Его, и сказалъ:
— Но вѣдь когда-то я былъ слѣпымъ и Ты вернулъ мнѣ зрѣніе. На что же другое мнѣ смотрѣть?
И Онъ догналъ женщину и коснулся разрир'ованной одежды ея и сказалъ ей:
— Развѣ нѣтъ иного пути, кромѣ пути грѣха?
И женщина обернулась и узнала Его, засмѣялась, и сказала:
— Но ты отпустилъ мнѣ грѣхи мои, и путь
этотъ—веселый путь.
И Онъ вышелъ изъ города.
И когда Онъ былъ за городомъ, увидалъ Онъ
юношу, который сидѣлъ у дороги и рыдалъ.
И Онъ подошелъ к ъ нему и коснулся длинныхъ
локоновъ его волосъ и сказалъ ему:
— Отчего ты плачешь?
И юноша

поднялъ

глаза и узналъ

Его, и от-

вѣтилъ:
— Но я былъ мертвъ когда-то, и Ты воскресилъ меня изъ мертвыхъ. Что же мнѣ дѣлать, какъ
не плакать?
Пврев. М.

— 62 — 8

Линіардопуло.

ней.
^ и м а . . . Морозъ трескучій. Нельзя ни дышать,
ни работать, ни даже думать... Кутаешься,
грѣешься, дрожишь... Приказываю запрягать пару
сѣрыхъ рысаковъ и ѣду въ концертъ. Прячу лицо
въ пушистый песецъ, убитый для моей шубы. Что-то
кислое вокругъ губъ отъ мѣха, что-то мрачное въ
темномъ небѣ отъ морозной мглы...
Ярко освѣщенная зала ослѣпляетъ меня, нарядная толпа привлекаетъ. Стучитъ палочка дирижера,
и чудные звуки 5-ой симфоніи Бетховена восхищаютъ меня и уносятъ въ волшебный міръ любимаго
искусства, въ которомъ я живу болѣе часа.
Вдругъ зашумѣли, задвигались, куда-то стремятся... Что это за суета?.. Да, это антрактъ. Всѣ
эти лица вдругъ поднялись, и гяупыя, грубыя и
безсмысленныя выраженія большинства этихъ земныхъ созданій—меня злятъ. Я закрываю глаза... Но
что-то вдругъ ранило меня въ самую глубь моего
существа. Вздрагиваю, оглядываюсь... Тотъ человѣкъ, который своей властью приковалъ меня къ
грѣшной землѣ, котораго я люблю больше жизни,—
глупо смѣется и любезнича^тъ съ толстой, пресмыкаюшейся пѣвицей въ желтомъ нарядѣ. Вотъ онъ
взялъ ее подъ руку и они исчезли въ толпѣ.
Гдѣ же музыка? Гдѣ Бетховенъ? Я бѣгу, какъ
безумная, изъ залы. Погруженное въ мягкія шкурки шубы, быстрое, земное существо мое летитъ внизъ
по лѣстницѣ, рыданья душатъ мое горло, и я бросаюсь стремительно въ сани...
Заскрипѣли полозья, двинулись съ храпомъ сѣрые рысаки, вокругъ нихъ поднялся густой паръ; и
мы летимъ по пустыннымъ улицамъ со страшной быстротой... Я плачу... спрятанное въ мѣхъ лицо мое
горитъ. Поднимаю голову, чтобы освѣжитьее.. Что
это за міръ? Иней, иней безъ конца... Все серебрится, все колеблется и блеститъ: все нечистое, шероховатое, грѣшкое, некрасивое—все покрылось бѣ— 63 — 8

лымъ, чистымъ покроаомъ. Иней на домахъ, на деревевьяхъ, на крышахъ, на тумбахъ; иней на лошадяхъ, на шапкахъ, на бородахъ; иней л е т а е т ъ и
тамъ, въ далекомъ, морозномъ, звѣздномъ небѣ...
К а к ъ хорошо, какъ торжественно и красиво!..
Широкіе лучи проволокъ телеграфа, покрытые
бѣлымъ, пушистымъ инеемъ, стремятся во всѣ стороны, разнося по всему міру вѣсти о жизни человѣчества: о рожденіяхі-, смертяхъ, несчастныхъ
случаяхъ, войнахъ.
И я забываю о своемъ земномъ чувствѣ, и
сердце мое стремится вмѣстѣ съ этими запушенными бѣлыми проволоками въ безпредѣльное пространство и въ чистый міръ дѣвственной природы...
А въ ушахъ моихъ запѣпо снова Andante 5-ой симфоніи Бетховена, и музыка, это взликое искусство,
слилась въ душѣ моей съ природой и стала т а к ъ
величественна, чиста и высока, к а к ъ это далекое
небо с ъ летающимъ инеемъ въ звѣздномъ прозрачномъ эфирѣ... Исчезла земля, исчезли земныя человѣческія чувства, омылась душа и воспрянула і^ъ
Богу.
Усталай.

Она спйтъ.

%

потерялъ ее изъ виду, и, гдѣ она теперь не
знаю. Ушла, растворилась въ жизни.

Было такъ. Я поднялся по лѣстницѣ, давно и
хорошо знакомой, позвонилъ и услышалъ знакомый,
уже переставшій остро волновать звонокъ, сбросилъ
пальто тоже привычнымъ, въ этой передней соэрѣвшимъ жестомъ, постучался и... узиалъ, что за
неплотно притворенной дверью—счастье; оно ждало
— 64 — 8

меня все время, но не было еще готово; все назревало, наливалось, какъ плотное густо-тяжелсе яблоко
на вѣткѣ, И вотъ созрѣло.
За легко притворяемыми дверями комнатъ, гдѣ
живутъ дѣвушки—подруги нашихъ сестеръ, невѣсты
нашихъ друзей—зрѣетъ тихое сочное, какъ яблоко,
счастье, и, если вы войдете во-время—въ т с т ъ
моментъ, когда яблоко, готовое сорваться, уже
гнетъ упругую вѣтку—оно скатится прямо къ вамъ
въ молодыя сильныя руки.
Въ эти часы все удается, все удачно складывается: въ цѣломъ домѣ никого нѣіъ, никто не
звонитъ, прислушиваясь къ трели звонка, и въ открытое окно сіяетъ весенній закатъ.
Въ открытое окно сіялъ весенній закатъ, к а к ъ
розовая нѣжная страна, нами покинутая. Вѣялъ
апрѣпь—южный апрѣль—потому что ихъ нѣсколько,—и длинная кружевная, за зиму уставшая занавѣсь, тихо и плавно колебалась, словно грустный маятникъ иного времени.
Она лежала на коротко неудобномъ диванѣ съ
пятью нѣжными подушками, словно созданными для
истерики. На ней былъ желто-золотистый капотъ—
я не очень любилъ его—и прическа съ проборомъ
до темени измѣняла лицо.
Она протянула мнѣ руку, улыбнулась совершенно по дѣтски, и глаза ея, какъ сказалъ бы мой приятель, литературный критикъ,—были „мистичны".
Ну, о чемъ же она говорила? Во первыхъ: я
игралъ большую роль въ ея жизни. Я ей объяснилъ ее. Она теперь себя уважаетъ, цѣнитъ. Во-вторыхъ: выходить замужъ только потому, что любитъ
онъ—совершенно нелѣпо: важно самой любить, а
не... Словомъ, это такъ. Въ-третьихъ, она устала.
Почему она устала? Должно быть, отъ весны. Весенній воздухъ пьянитъ. Какъ? южный апрѣль? Развѣ нѣсколько апрѣлей? Нѣсколько. Въ-четвертыхъ:
какъ я сплю? Калачикомъ? Нѣтъ. А вотъ она такъ. .
На груди—понимаете—вытянувшись во весь ростъ,
на груди. Т а к ъ никто не спитъ. Или еше такъ.
Я сидѣлъ рядомъ на томъ же диванѣ—(мой
— 65 —

8

положительный пріятель давно бы догадался)—и
вотъ она кладетъ голову на мои колѣни—какъ
спѣлое яблоко: не глядя, я хватаю одну изъ изнѣженныхъ подушекъ и подкладываю ей подъ плечо,
конечно, неумѣло, к а к ъ мужчины вообще обращаются с ъ подобными предметами.
Хотите спать? Засните,—говорю я.
Она з а г а д о ч н о улыбается, качаетъ отрицательно головой, смотритъ снизу вверхъ то на
меня, то на розовый закатъ и... черезъ три минуты—
черезъ три минуты засыпаетъ.
Тише, она спитъ. Это ничего, что открыто окно? Тихо колеблется чопорная прямая занавѣсь, въ
пятый э т а ж ъ снизу доносится тихій весенній легкій перебой копытъ; кажется, кто-то разсказываетъ угловатую сказку: начинаетъ, оборветъ... опять
громко начинаетъ и, скомкавъ, замолкаетъ. Шея,
плечи и грудь у нея смуглы, и вся она кажется
з о л о т о й - к у с к о м ъ заколдованнаго золота въ этой
комнатѣ, гдѣ виситъ слѣпое зеркало и изъ-подъ
предметовъ ползутъ к ъ намъ синія дрожащія тѣни,
клочья Ночи.
\
Я уже не различаю фотографій на столикѣ
вотъ тронулось два волоса на ея лбу: это тѣнь
надвинулась изъ угла, гдѣ вянуть цвѣты. Я не
шевелюсь; гляжу на длинныя черныя рѣсницы, гірикрывшіе глаза, которые были „мистичны" и „загадочны" тѣмъ, что хотѣли уснуть, уснуть въ моихъ
колѣняхъ дѣтскимъ счастьемъ.
Гаснетъ небо. Въ пространствахъ безлюднаго
далекаго сѣвера синѣетъ бѣлая ночь, она долетѣла
до насъ двоихъ, какъ тѣнь отъ цвѣтовъ въ углу.
Она спитъ... Или это мои мысли, созрѣвъ въ
высотахъ, упали ко мнѣ обратно, и я бережно
сижу надъ ними, и грустно что-то шевелится у
весенняго окна?
Осипь

— 66 — 8

Дымовъ.

Кнутъ

ГАМСУНЪ.

и G Ь М 0.
СИзъ

„Винторіи").

Кнута Гамсуна.

" Д у * " " ^ Іоганнъ! Вы прочтете это письмо,
когда меня у ж ъ не будетъ въ живыхъ.
Все теперь представляется мнѣ т а к и м ъ страннымъ,
я не с т ы ж у с ь васъ больше и пишу вамъ, словно
между нами ничего не произошло. Прежде, когда
я вполнѣ принадлежала жизни, я страдала бы день
и ночь, но не написала бы вамъ; но теперь я разстаюсь со свѣтомъ, и я у ж ъ не думаю т а к ъ к а к ъ
раньше. Чужіе люди видѣли, к а к ъ у меня г.ошлй
горломъ кровь, докторъ изслѣдовалъ меня и нашелъ,
что у меня о с т а л а с ь только часть одного легкаго,
—чего ж е мнѣ теперь стыдится?
Я л е ж а л а на постели и думала о послѣднихъ
словахъ, которыя я вамъ с к а з а л а . Это было в ъ
лѣсу, вечеромъ. Тогда я не думала, что это будутъ мои послѣднія слова, иначе я простилась бы
с ъ вами и поблагодарила васъ. Теперь я больше
— 67 — 8

не увижу в і с ъ , и я жалѣю, что не бросилась на
колѣни передъ вами и не цѣлоаала вашихъ ногъ
и земли, по которой вы ходили, и не показала
вамъ, к а к ъ безумно я васъ люблю. Я лежала здѣсь
и думала, и мечтала вчера и сегодня о томъ, какъ
я выздоровѣю, вернусь опять на родину, пойду въ
лѣсъ и найду то мѣсто, гдѣ мы сидѣли, когда вы
держали мои руки въ своихъ рукахъ; я легла бы
на землю и посмотрѣла, не найду ли вашихъ слѣдовъ, и цѣловала бы траву вокругъ этого мѣста.
Но я не могу теперь ѣхать домой, если мнѣ не
станетъ хоть немного лучше, к а к ъ мама надѣется.
Милый Іоганнъ! странно подумать, что мнѣ ничего другого не дано было совершить, к а к ъ явиться на землю и любить васъ, а за тѣмъ сказать
жизни „прости". Вы не представляете себѣ, какъ
странно лежать здѣсь и ждать дня и часа смерти.
Я удаляюсь шагъ за шагомъ отъ жизни, отъ людей на улицѣ и отъ шума экипажей; весны я,
должно быть, никогда ужъ больше не увижу, а эти
дома и улицы и деревья въ паркѣ бувутъ продолж а т ь свое существованіе и послѣ меня. Мнѣ позволили сегодня посидѣть немного на постели и
смотрѣть въ окно. На углу два прохожихъ встрѣтились другъ съ другомъ, они поклонились, пожали другъ другу рукр, смѣялись тому, что сказали
и мнѣ показалось т а к ъ странно, что я, которая лежу и смотрю на нихъ, должна умереть. Я
подумала: тѣ двое не знаютъ, что я лежу здѣсь и
жду, когда настанетъ часъ моей смерти; но если
бъ они и знали, они все равно поздоровались бы
и говорили другъ съ другомъ, какъ теперь. Вчера
ночью, когда вокругъ было темно, мое сердце перестало биться, и мнѣ казалось, что я уже слышу,
к а к ъ вѣчность шумитъ и приближается ко мнѣ.
Но въ слѣдующее мгновеніе я опять вернулась къ
сознанію откуда - то издалека и начала дышать.
Это было какое-то необыкновенное, невыразимое
чувство. Мама говоритъ, что я бредила о ручьѣ
и водопадѣ, тамъ дома.
Великій Боже, вы должны знать, какъ я люби— 68 — 8

ла васъ, Іоганнъ. Я не показала вамъ этого, мнегое препятствовало мнѣ сдѣлать это, и прежде
всего моя собственная натура. Папа тоже причинилъ самому себѣ много зла, а я вѣдь его дочь.
Но теперь, когда я должна умереть, и все ужъ
слишкомъ поздно, я пишу въ послѣдній разъ и
говорю вамъ это. Я спрашиваю себя, зачѣмъ я
это дѣлаю, вѣдь вамъ все это безразлично, тѣмъ
болѣе, что въ живыхъ я не останусь, но мнѣ хочется до послѣдней минуты быть съ вами и не
чувствовать себя такой покинутой, какъ раньше.
Я представляю себѣ, какъ вы читаете это письмо.
Мнѣ кажется я вижу ваши плечи и руки, вижу
всѣ ваши движенія. И мы ужъ не такъ далеки
другъ отъ друга, думаю я. Я не могу послать за
вами, я не имѣю на это права. Мама хотѣла послать за вами два дня тому назадъ, но я рѣшила
лучше написать вамъ. Мнѣ, къ тому же хотѣлось, чтобы БЫ помнили меня такою, какою я была раньше, до болѣзни. Я помню, вы... (нѣсколько
словъ зачеркнуто) ...мои глаза и брови, но и они
теперь не такіе, какъ прежде. Изъ-за этого я тоже не хотѣла, чтобы вы пришли. Я прошу васъ
не смотрѣть на меня, когда я буду лежать въ
гробу. Я буду, вѣроятно, почти такой же, к а к ъ
при жизни, только немного блѣднѣе, на мнѣ будетъ желтое платье; но все же вы пожалѣете, если
придете посмотрѣть на меня.
Сегодня я нѣсколько разъ принималась за это
письмо, и все-таки мнѣ не удалось сказать и тысячной доли того, что я хотѣла сказать. Мнѣ такъ
страшно умирать, я не хочу, я твердо надѣюсь
на Бога, можетъ быть, мнѣ станетъ немного лучше, и я протяну хоть до весны. Тогда дни
будуть свѣтлые, а деревья покроются листвой.
Если я выздоровѣю теперь, я никогда больше не
причиню вамъ зла, Іоганнъ. К а к ъ я плакала, когда думала объ этомъ! Мнѣ хотѣлось бы выйти на
улицу и приласкать каждый камушекъ, остановиться на каждой ступенькѣ и благодарить ее, и
быть доброй ко всѣмъ. Все равно, какъ бы пло— 69 — 8

хо ни жила, лишь бы только жить. Я никогда
ни на что не жаловалась бы, нѣтъ, я улыбалась
бы тому, кто нападалъ бы на меня и билъ, и я
благодарила и славила бы Бога, если бъ Онъ
только позволилъ мнѣ жить. Моя жизнь прожита,
мнѣ ничего не удалось совершить, и эта неудавшаяся жизнь должна теперь кончиться. Если бъ
вы знали, какъ мнѣ не хочется умирать, тогда вы,
можетъ быть, сдѣлали бы что нибудь, сдѣлали бы
все, что только могли. Вы, конечно, ничего не
можете сдѣлать;. но я подумала, что если бъ вы и
весь міръ просили бы за меня и не хотѣли лишиться меня, Богъ даровалъ бы мнѣ жизнь. О,
какъ я была бы тогда благодарна и никогда больше не дѣлала зла никому, улыбалась бы всему,
что со мной не случилось, только бы мнѣ позволили
жить.
Мама сидитъ и плачетъ. Она сидѣла т а к ъ всю
ночь и оплакивала меня. Мнѣ это пріятно, это
смягчаетъ горечь разлуки. Сегодня мнѣ пришло
въ голову: что сдѣлали бы вы, если бъ я подошла
къ вамъ когда - нибудь на улицѣ въ красивомъ
платьѣ и не сказала вамъ ничего оскорбительнаго, а только дала вамъ розу, которую бы заранѣе
купила. Но тутъ я сейчасъ же подумала, что никогда не сумѣю сдѣлать того, что хочу; вѣдь я
никогда больше не буду здорова, я умру. Я часто
плачу, лежу тихо и плачу горько и неудержимо;
я не чувствую боли въ груди, если только не всхлипываю. Іоганнъ, милый, милый другъ, мой единственный возлюбленный на землѣ, придите и побудьте немного со мной, когда начнетъ темнѣть.
Я не буду плакать, буду улыбаться т а к ъ ласков о
к а к ъ только могу, о т ъ радости, что вы со мной.
Нѣтъ, куда цѣвалась моя гордость, мое мужество! Теперь я не дочь своего отца; это о т ъ того, что силы покинули меня. Я, давно страдала,
Іоганнъ, задолго до этихъ послѣднихъ дней. Я
страдала, когда вы были за границей, а потомъ,
когда вы пріѣхали сюда, въ городъ, весною, я
страдала каждый день. Я никогда раньше не зна-

70 —

ла, какой безконечной можетъ казаться ночь. Я
видѣла васъ въ это время два раза на улицѣ;
одинъ разъ вы не замѣтили меня, вы прошли мимо меня по улицѣ и что-то напѣвали. Я надѣялась встрѣтить васъ у Сейеровъ, но вы не пришли. Я не заговорила бы съ > а м и и j не подошла
бы к ъ вамъ, но я была бы вамъ благодарна, если бъ увидѣла васъ хоть издали. Но вы не пришли. Я полумала, можетъ быть," это изъ-за меня_
Въ одиннадцать часовъ я начала танцовать; я
больше не могла выносить ожиданія. Да, Іоганнъ,
я любила васъ, любила] только васъ всю свою
жизнь. Викторія пишетъ эти слова, и Богъ чит а е т ъ ихъ черезъ мое плечо.
А теперь я должна проститься съ вами, стало
почти совсѣмъ темно, и я ничего не вижу. Прощайте, Іоганнъ, спасибо за каждый день. Когда я
буду отлетать съ земли, я буду благодарить васъ
до послѣдней минуты и твердить ваше имя во время всего пути. Будьте счастливы всю вашу жизнь
и простите меня за все то зло, которое я вамъ
причинила, и за то, что я не могу упасть к ъ вашимъ ногамъ и молить васъ о прощеніи. Я молю
васъ теперь въ своемъ сердцѣ. Будьте счастливы,
Іоганнъ, и прощайте навсегда. Еще разъ спасибо
за каждый день, за каждый часъ. Я больше не
могу.
Ваша Викторія.
Зажгли лампу, и мнѣ стало гораздо саѣтлѣе. Я
лежала въ дремотѣ и снова была далеко-далеко
отъ земли. Слава Богу, мнѣ не было^такъ жутко,
к а к ъ раньше, я даже слышала музыку, а главное,
не было темно. Я т а к ъ благодарна. Но теперь у
меня нѣтъ больше силъ писать. Прощайте, мой
возлюбленный...
Перев. Ян. Сегалъ.

— 71 -

ЙЗЪ

ЛОЭМЫ

Ст,

„ у

моря".

Пшибышівскаго.

дай мнѣ руку Твою!
И взгляни на меня!
Я видѣлъ всѣ чудеса и красоту этой земли.
Во чревѣ вѣчности я видѣлъ огромное солнце, когда оно лило на обнаженную землю пламенную кровь
огня, я пережипъ блаженство рая, меня согрѣвалъ
блескъ, который исходилъ отъ королевской короны
моей—отъ одного полюса земли къ другому, я строилъ пирамиды и разливалъ среди песковъ пустыни
на тысячи миль воды, я видѣлъ зловѣщую красоту
океана, когда онъ заливалъ землю потопомъ, я видѣлъ, какъ лопалась земля, какъ весь міръ былъ
охваченъ пожаромъ...
Но что была для меня вся эта красота и могущество, когда твой взглядъ упадалъ на мою душу,
пробуждалъ на небѣ волшебные цвѣты, что съ
широко раскрытыми чашечками пьютъ небесную
радугу—забвеніе!
О, взгляни на меня, какъ въ ту темную ночь,
когда и земля и море слились въ скорбномъ сумракѣ.
Мы молчали, но души наши сплелись въ объятьяхъ и грезили, грезили—о вѣчной тишинѣ, когда слышенъ звонъ звѣздныхъ лучей, словно гаснущихъ струнъ.,.
О безбрежномъ сіяньи, когда небо не касается
земли, а безграничный и безтѣлесный взглядъ тонетъ въ міровомъ пространствѣ...
О заплѣсневѣломъ великолѣпіи предвѣчныхъ
саркофаговъ, гдѣ блеститъ плѣсень праха тѣлъ
королевскихъ...
О тихихь моряхъ, что спятъ въ мертвомъ,
зеркально-чистомъ сумракѣ...
О молчаливыхъ птицахі, что беззвучно, съ вѣч— 72 — 8

но раскрытыми крыльями маячатъ въ
ной дали...

безпросвѣт-

О мертвыхъ городахъ, тихаго сумрака которыхъ
не тревожатъ ни—свѣтъ, ни мракъ, о городахъ
безъ тѣни, что живутъ отблескомъ незримыхъ
звѣздъ...
Такъ сидѣли мы въ тихомъ раздумьи и грезили въ снахъ не отъ міра сего, ибо нѣтъ красоты
выше, чѣмъ грезить объ умершемъ великолѣпіи,
окутанномъ предвѣчной паутиной,—о разъѣденныхъ
ржавчиной королевскихъ коронахъ, о зеленомъ
блескѣ заплѣсневѣлыхъ древностью воспоминаній.
Сидѣли мы, и въ сонномъ раздумьи долго блуждали Твои очи, пока не проникъ въ мою душу
свѣтъ Твоихъ сонныхг, красотой упоенныхъ очей. .
Еще разъ взгляни Ты такъ на меня!
И говори мнѣ!
Я слушалъ охотно, когда на террасѣ моего
дворца въ лунную ночь какая-то чужая невольница
серебряными колками срывала со струнъ цитры
рыдаюшую пѣснь тоски,—темную пѣснь, какъ шумъ
пальмъ въ одинокихъ оазисахъ, к а к ъ плачъ стройныхъ кипарисовъ надъ провалившимися гробницами;
съ шумомъ стальныхъ крыльевъ билось мое сердце,
когда мои войска въ грозныхъ ритмахъ зурны и
мѣдныхъ трубъ шли на войну. Долгими часами
вслушивался я въ угрюмый говоръ морскихъ волнъ
и душа моя дрожала тогда отъ смиренья и страха
предъ голосомъ вѣчности...
Но что мнѣ всѣ эти звуки, все это упоеніе
пѣснью и тоскою цитръ и арфъ, когда я слышу
Твой голосъ, когда онъ краснымъ свѣтомъ гаснущаго солнца прядетъ богатое великолѣпіе моихъ
грезъ, а въ сны мои вплетаетъ горящій жаръ цвѣтовъ осеішихъ..
О, говори мнѣ!
По всѣмъ морямъ блуждалъ я, но не могъ
найти Твоей бѣлой, лунной отчизны... Столько странъ
исходилъ я, но не могъ уловить Твоего взгляда...
— 73 — 8

я слышалъ моря, слышалъ людгй, но никогда не
дрожалъ звукъ Твоего голоса на струнахъ моего
сердца...
Перев. В.

Высоцній.

У ч е н И К ъ.
Осііара У а й л ь д а .

^ о г д а Нарциссъ умеръ, озеро его радости изъ
чаши сладкихъ водъ превратилось въ чашу
соленыхъ слезъ, и Ореады съ плачемъ пришли изъ
глубины лѣса, чтобы пѣснями утѣшить озеро.
И когда онѣ увидѣли, что озеро превратилось
изъ чаши сладкихъ водъ въ чашу соленыхъ слезъ
онѣ распустили зеленыя пряди своихъ волосъ и,
обращаясь къ озеру, сказали:
— Мы не удивляемся, что ты такъ скорбишь
о Нарциссѣ; онъ былъ вѣдь т а к ъ прекрасенъ.
— А развѣ Нарциссъ былъ прекрасенъ?—спросило озеро.
— Кому же знать это лучше тебя?—отвѣтили
Ореады,—Онъ всегда проходилъ мимо насъ, но тебя онъ искалъ, и любилъ лежать онъ на твоихъ
берегахъ, и смотрѣть въ тебя, и въ зеркалѣ водъ
твоихъ отражалъ онъ свою собственную красоту.
— Но я любило Нарцисса за то, что, когда онъ
лежапъ на моихъ берегахъ и смотрѣлъ въ меня, я
всегда видѣло въ зеркалѣ его глазъ отраженіе моей
собственной красоты.
Перев. М.

С7==

— 74 — 8

Ликіардопуло.

п о э м ы ,
монологи,
Л

И

Р

И

К

А

,

П Е Л О Д Е Н Л Л М А Ц І Я ,

j d

А.

С.

ПУШКИНЪ.

Обвадъ.

м,

^робясь о мрачныя скалы,
Шумятъ и пѣнятся валы,
И надо мной кричатъ орлы,
И ропщетъ боръ,
И бпещутъ средь волнистой мглы
Вершины горъ.
Оттоль сорвался разъ обвалъ,
И съ тяжкимъ грохотомъ упалъ,
И всю тЬснину между скапъ
Загородилъ,
И Терека могучій валъ
Остановилъ.
Вдругъ, истощась и присмирѣвъ,
О, Терекъ. ты прервалъ свой ревъ;
— 77 — 8

Но заднихъ волнъ упорный гнѣвъ
Прошибъ снѣга...
Ты затопилъ, освирѣпѣвъ,
Свои брега.
И долго прорванный обвалъ
Неталой грудою лежалъ,
И Терекъ злой подъ нимъ бѣжалъ,
И пылью водъ,
И шумной пѣной орошалъ
Ледяный сводъ.
И путь по немъ широкій шелг,
И конь скакалъ, и влекся волъ,
И своего верблюда велъ
Степной купецъ,
Гдѣ нынѣ мчится лишь Эолъ,
Небесъ жилецъ.
Л. С. Пушнинъ.

одъ парусомъ.
J^bicoKO нашъ флагъ трепещетъ,
Гордо вздулся парусъ полный,
Всталъ, огромный и косой;
А навстрѣчу зыбью плещетъ,
И бѣгутъ—змѣятся волны
Быстрой, гибкой полосой.
Изумрудъ горитъ, сверкая,
Въ ней, к а к ъ въ раковинѣ тѣсной,
Мѣдью свѣтитъ на борта;
Л кругомъ вода морская
Т а к ъ т я ж к а и полновѣсна,
Точно ртутью налита;
Ходить зыбкими буграми,
Ходить мощно и упруго,
Высоко возносить челнъ,
— 78 — 8

и бѣгущими горами
Принимаютъ другъ отъ друга
Насъ, какъ въ люлькѣ, гребни волнъ.
Я лицо и грудь подставилъ
Вѣтру моря и съ налета
Вольный бѣгъ его ловлю,—
Я Hi вѣтеръ руль направилъ
И, какъ чайка, безъ отчета,
Б е з ъ раздумья жизнь люблю.
Ив.

*

Н:

•f ынче ночью кто-то

одинокіи
И родной, казалось, звалъ меня.
Чей-то взоръ изъ сумрака глубокій
Мнѣ мерцалг, волнуя и маня.
J

Я пошелъ. Сѣдая отъ тумана,
Ночь ждала въ безсонницѣ зари,
И свѣтились призрачно и странно
Воспаленнымъ взоромъ фонари.
Талымъ снѣгомъ и землею пахло.
Было тихо, грустно и тепло.
Чья-то жизнь, невѣдомая, чахла;
Кто-то шелъ на смѣну ей свѣтло.
И, смущенъ предвѣдѣніемъ тайнымъ,
Чуялъ я отлетъ холодныхъ сновъ.
Мнѣ казалось все необычайнымъ,
Самъ себѣ я страненъ былъ и новъ.
Я не знаю, что со мной случилось:
Мнѣ-ль простили, я-ль кого простилъ;
Только злое сердцемъ позабылось.
Только вновь я доброе любилъ.
— 79 — 8

Бунинг.

Голоса во мракѣ прозвучали.
Стукъ колесъ раздался по камнямъ.
Гдѣ-то воды вешнія журчали,
Съ крышъ струясь по звонкимъ желобамъ.
Сквозь сырыя, сизыя волокна
Облаковъ—свѣтилася луна.
Въ эту ночь ко всѣмъ стучалась въ окна
И за всѣхъ молилася весна.
А. М.

Ѳедоровг.

Ш23
Орелъ и голубка.
сѵ>
і ^ з д ы м а я волны, надъ заливомъ
Шла къ ночи буря,—громъ гудѣлъ.
За облака, навстрѣчу ливня,
Орелъ съ добычею летѣлъ...
Въ свое гнѣздо, не внемля грому,
Крылами разсѣкая мглу,
Онъ несъ въ когтяхъ своихъ голубку
И опустился на скалу.
За нимъ мерцали на закатѣ
Вершинъ незыблемыхъ снѣга,
Подъ нимъ клубились тучи,—пѣна
Посеребряла берега.
Ручьи скакали по каменьямъ, ,
Орлы кричали... Никому
Не откликался онъ и слушалъ,
К а к ъ жертва плакалась ему...
Въ его когтяхъ, дрожа и жмурясь,
Она молила: „отпусти..."
И внялъ мольбамъ великодушный
Орелъ и молвилъ ей; „лети!"
И радостно, своей свободы
Почуя мигъ, к а к ъ снѣжный комъ,
Съ размаху брошенный, голубка
Рванулась вдаль, мелькнувъ крыломъ,
-

80 —

и полетѣла... закружилась^
Ища родныхъ ей береговъ,—
И погрузилась въ водяную
Пыль между волнъ и облаковъ...
И сдѣлалась добычей бури,—
Добыча мощнаго орла...
Увы, бездушная стихія
Ея молитвъ не приняла...
К а к ъ мотылек-ь, дождемъ прибитый.
Едва мелькая въ бурной мглѣ.
Она исчезла въ сѣрой пѣнѣ
Валовъ, несущихся къ скалѣ;
На той скалѣ, все тотъ же мощный
Орелъ державно отдыхалъ.
Порой свой клювъ точилъ, порою
Лѣниво крылья расправлялъ,
И думалъ онъ: авось подъ утро
Стихій угомонится вой,
И выпрыгнетъ на солнце серна,
И гуси взмоютъ надъ водой...
А тамъ, гдѣ конь пылитъ дорогу,
Стада потянутся въ кусты,..
И мнѣ потребную добычу
Господь укажетъ съ высоты...
Я. П.

Полонскій.

ѣтъ, не жди ты пѣсни страстной:
Эти звуки—бредъ неясный,
Томный звонъ струны;
Но, полны тоскливой муки,
Навѣваютъ эти звуки
Ласковые сны.
-

81 —

Звонкимъ роемъ налетѣли,—
Налетѣли и запѣли
Въ свѣтлой вышинѣ,..
К а к ъ ребенокъ имъ внимаю:
Что сказалось въ нихъ, не знаю—
И не нужно мнѣ:
Познимъ лѣтомъ въ окна спальной
Тихо шепчетъ листъ печальный,—
Шепчетъ не слова,
Но подъ легкій шумъ березы
Къ изголовью въ царство грезы
Никнетъ голова.
Л. А. Фетъ.

Л

^робится, и плещетъ, и брызжетъ
Мнѣ въ очи соленою влагой;
Недвижно на камнѣ сижу я—полна
Душа безотчетной отвагой,

волна

Валы за валами, прибой и отбой,
И пѣна ихъ гребни покрыла—
О, море, кого же мнѣ вызвать на бой,
Извѣдать воскресшія силы?
Почуяло сердце, что жизнь хороша,
Вы, волны, размыкали горе,
Отъ грома и плеска проснулась душа—
Сродни ей шумящее мора!
А. Н. Толстой.

82 —

А.

Н.

НЕКРАСОВЪ.

^ъ больниц!
і £ ) о т ъ и больница. Свѣтя, показалъ
Бъ уголъ намъ сонный смотритель.
Трудно и медленно тамъ угасалъ
Честный бѣднякъ сочинитель.
Мы попрекнули невольно его,
Что, зануждавшись въ столицѣ,
Не извѣстилъ онъ друзей никого,
А пріютился въ больницѣ...
„Что за бѣда?—онъ шутя отвѣчалъ,—
Мнѣ и въ больницѣ покойно.
Я все сосѣдей моихъ наблюдалъ:
Многое, право, достойно
Гоголя кисти. Вотъ этотъ субъектъ,
Что межъ кроватями бродитъ;—
Есть у него превосходный проектт,
Только—бѣда! не находить
Денегъ... а то бы давно превращалъ
Онъ въ брилліанты крапиву.
Онъ покровительство мнѣ обѣщалъ
И милліонъ на разживу.
Вотъ старикашка-актеръ: на людей
-

83

и на судьбу негодуетъ;
Перевирая, изъ старыхъ ролей
Всюду двустишія суетъ;
Онъ добродушенъ, задоренъ и милъ;
Жалко—уснулъ (или умеръ?)
А то бы вѣрно онъ васъ посмѣшилъ...
Смолкъ и семнадцатый нумеръ!
А к а к ъ онъ бредилъ деревней своей,
Какъ, о семействѣ тоскуя,
Ласки послѣдней просилъ у дѣтей,
А у жены поцѣлуя!
Не просыпайся же, бѣдный больной!
Т а к ъ въ забытьи и умри ты...
Очи твои нелюбимой рукой—
Сторожемъ будутъ закрыты!
Завтра дежурные насъ обойдутъ,
Саваномъ мертвыхъ накроютъ,
Счетомъ въ мертвецкій покой отнесутъ,
Счетомъ въ могилу зароютъ.
И ужъ тогда не являйся жена.
Чуткая сердцемъ, въ больницу—
Бѣднаго мужа не сыщетъ она,
Хоть раскопай всю столицу!
Случай недавно ужасный тутъ былъ;
Пасторъ какой-то нѣмецкій
К ъ сыну пріѣхалъ—и долго ходилъ...
„Вы поищите въ мертвецкой",
Сторожъ ему равнодушно сказалъ;
Бѣдный старикъ пошатнулся.
В ь страшномъ испугѣ туда побѣжалъ.
Да, говорятъ, и рехнулся!
Слезы ручьями текутъ по лицу,
Онъ между трупами бродитъ:
Молча заглянетъ въ лицо мертвецу,
ІѴІолча к ъ другому подходитъ...
Впрочемъ, не вѣчно чужою рукой
Здѣсь закрываются очи.
Помню; съ прошибленной въ кровь головой
Къ намъ привели среди ночи
Стараго вора: въ острогѣ его
Буйный товаришъ изранилъ.
— 84 — 8

Онъ не хотѣпъ исполнять ничего,
Только грозилъ и буянилъ.
Наша сидѣлка къ нему подошла,
Вздрогнула вдругъ—и ни слова...
Въ странномъ молчаньи минута прошла:
Смотрятъ одинъ на другого!
Кончилось тѣмъ, что угрюмый злодѣй,
Пьяный, обрызганный кровью,
Вдругъ зарыдалъ—передъ первой своей
Свѣтлой и чистой любовью...
(Смолоду знали другъ друга они...)
Круто старикъ измѣнился:
Плачетъ да молится цѣлые дни,
Передъ врачами смирился.
Не было средства, однако, помочь...
Часъ его смерти былъ страненъ
(Помню я эту печальную ночь):
Онъ уже былъ бездыханенъ,
А всепрощающій голосъ любви,
Полный мольбы безконечной,
Тихо надъ нимъ раздавался: „живи.
Милый, желанный, сердечный!"
Все, что имѣла, она продала—
Съ честью его схоронила...
Вѣдная! Какъ она мало жила!
Какъ она много любила!
А что любовь ей дала, кромѣ бѣдъ,
Кромѣ печали и муки?
Смолоду—стыдъ, а на старости лѣтъ—
Ужасъ послѣдней разлуки!..
Есть и писатели здѣсь, господа.
Вотъ, посмотрите: украдкой,
Блѣденъ и робокъ, подходитъ сюда
Юноша съ толстой тетрадкой.
Съ юга пѣшкомъ привела его страсть
Въ дальнюю нашу столицу—
Думалъ, бѣдняга, въ храмъ славы попасть—
Радъ, что попалъ и въ больницу!
Бсѣмъ онъ читалъ свой ребяческій бредъ—
Было т у т ъ смѣху и шуму!
Я лишь одинъ не смѣялся... о, нѣтъ!
— 85 — 8

Думалъ я горькую думу.
Братья-писатели! въ нашей судьбѣ
Что-то лежитъ роковое:
Если бы всѣ мы, не вѣря себѣ,
Выбрали дѣло другое—
Не было бъ, точно, согласенъ и я,
Ж а л к и х ъ писакъ и педантовъ—
Только бы не было также, друзья,
Скоттовъ, Шекспировъ и Дантовъ?
Чтобъ одного возвеличить, борьба
Тысячи слабыхъ уноситъ—
Даромъ ничто не дается: судьба
Ж е р т в ъ искупительныхъ просить".
Тутъ нашъ пріятель глубоко вздохнулъ,
Началъ метаться тревожно;
Мы посидѣли, пока онъ уснулъ—
И разошлись осторожно...
Н. А. Ненрасовъ.

^ і ^ н ѣ г ъ падаетъ воздушный и пушистый;
Снѣгъ падаетъ беззвучный, серебристый;
Снѣгъ падаетъ и падаетъ съ утра...
Твое письмо... Я милый голосъ слышу...
Снѣгъ падаетъ на улицу, на крышу,
Ложится пухомъ бѣлаго ковра.
Твое письмо... Я вздохи сердца слышу.
Мнѣ грезится'весенняя пора,
И все цвѣтетъ, и все благоухаетъ,
Веселый вѣтеръ яблони качаетъ.
Твой гопосъ мнѣ поетъ... А лепестки
Летятъ, к а к ъ снѣгъ, беззвучны и легки.
А. М.

-

86 —

Ѳедоровъ.

Златоцвѣтъ.
і £ ) ы й д я ночью въ часъ урочный,
По тропинкѣ въ лѣсъ войди—
Мрачный филинъ, стражъ полночный,
Захохочетъ впереди.
Т а м ъ лишь феи въ тихой пляскѣ
Изъ травы плетутъ вѣнки,
И сверкаютъ тайной сказки
Золотые свѣтляки.
Феи въ блещущихъ коронахъ
Будутъ звать—впередъ иди,
Въ часъ полночный въ травахъ сонныхъ
Златоцвѣтъ-траву найди.
Сторожитъ толпа чудовищъ—
Златоцвѣтъ отъ смѣлыхъ душъ,
Онъ дороже всѣхъ сокровищъ
Власть ихъ дерзко ты разрушь.
Не пугайся безобразныхъ,
Златоцвѣтъ скорѣй сорви,
Онъ яснѣе звѣздъ алмазныхъ—
Свѣточъ знанья, ключъ любви.
Съ нимъ узнаешь тайны ночи,
Тайны зелени лѣсной,
И невидящія очи
Будутъ видѣть въ часъ ночной.
Всѣ неясные, намеки,
Правду свѣтлую и ложь—
Ты, безумно-одинокій,
Все узнаешь, все поймешь.
Н.

— 87 -

Нарповъ.

Для сестры.

Л

^ля сестры моей, любови, есть

лазоревы

цвѣты,
Есть лазоревы цвѣточки самой свѣжей красоты.
Самой свѣжей, самой нѣжной, изъ-подъ первой той
росы.
Для сестры моей, любови, и другія есть красы.
На холмѣ, холмѣ зеленомъ есть высокій теремокъ,
Подъ оконцемъ воркованье, стонетъ бѣлый голубокъ.
Голубь

нѣжный,

бѣлоснѣжный,

онъ

проворный,

Чуть крылами затрепешетъ—онъ

круговой.
со стаею живой.

Проворкуетъ, насъ, молъ, много,

это правда, а не

ложь.
За однимъ другой и третій, хоть считай, да не соЗамелькаютъ, затрепещутъ, крылья блещутъ и горятъ,
Для сестры моей, любови, въ Небѣ выпросять

на-

рядъ.
Въ самомъ

Небѣ,

въ синемъ

Небѣ,

у

высокихъ

облаковъ,
У ж ъ помолятъ, ужъ попросятъ бирюзы и жемчуговъ.
У ж ъ помолятъ, ужъ

попросятъ изумрудовъ, жемчуговъ,
и атласа отливного, и тончайшіихъ шелковъ.
Небеса ли имъ откажутъ, въ Небѣ много тамъ всего,
Для сестры моей, любови, и для счастья моего.
Н. Д.

Бальмонтъ,

А. К .

Толстой.

Ыпой.
Інязь выѣхалъ рано, средь гридней своихъ,
Въ сыръ-боръ полеванья извѣдать;
Гонялъ онъ и вепрей, и туровъ гнѣдыхъ,
Но время доспѣло, звонъ рога утихъ,
Пора отдыхать и обѣдать.
Въ лугу они свѣжемъ, подъ дубомъ скдятъ
И брашна примаются рушать;
И князь говорить: „Мнѣ отрадно звучать
Ковши и братины, но пѣсню бы радъ
Я въ зелени этой послушать."
И отрокъ озвался; „За рѣчкою тамъ
Убогій мнѣ пѣсенникъ вѣдомъ;
Онъ слѣпъ, но гораздъ ударять по струнамъ."
И князь говорить: „Отыщи его намъ,
Пусть тѣшитъ онъ насъ за обѣдомъ."
Ловцы отдохнули, братины допивъ,
Сидѣть имъ безъ дѣла не любо,
-

89

—

Поѣхали далѣ про пЬсню забывъ,
Гусляръ между тѣмъ на княжой на призывъ
Бредетъ ко знакомому дубу.
Онъ щупаетъ посохомъ корни деревъ,
Плетется одинъ чрезъ дубраву,
Но въ сердцѣ звучитъ вдохновенный напѣвъ,
И думъ благодатныхъ ужъ зрѣетъ посѣвъ,
Слагается пѣсня на славу.
Пришелъ онъ на мѣсто: лишь дятелъ стучитъ
Лишь въ листьяхъ стрекочетъ сорока;
Но въ сторону ту, гдѣ, не видя, онъ мнитъ.
Что съ гриднями князь въ ожиданьи сидитъ,
Старикъ поклонился глубоко.
—„Хвала тебѣ, княжа, за ласку твою,
Бояре и гридни, хвала вамъ!
Начать пѣснопѣнье готовъ я стою—
О чемъ же я, старый и бѣдный, спою
Предъ сонмищемъ симъ величавымъ?
Что въ вѣщемъ сказалося сердцѣ моемъ.
То выразить рѣчью возьмусь ли?.."
Пождалъ—и не слыша ни слова кругомъ.
Садится на кочку, поросшую мхомъ.
Персты возлагаетъ на гусли.
И струнъ переливы въ лѣсу потекли,
И пѣсня въ глуши зазвучала...
Всѣ міра явленья, вблизи и вдали:
И синее море, и роскошь земли,
И цвѣтныхъ каменій начала.
Что въ нѣдрахъ подземія блескъ свой т а я т ъ
И чудища въ морѣ глубокомъ,
И въ темномъ бору заколдованный кла!дъ,
И витязей бой, и сверканіе л а т ъ —
Все видитъ духовнымъ онъ окомъ.
И подвиги славитъ минувшихъ онъ дней,
И все, что достойно, вѣнчаетъ;
И доблесть народовъ, и правду князей,
И милость могучихъ онъ въ пѣснѣ своей
На малыхъ людей призываетъ.
Привѣтъ полоненному шлетъ онъ рабу,
Укоръ градоимцамъ суровымъ.
Насилье ж ъ надъ надъ слабымъ, съ гордыней на лбу,
-

90 —

К ъ позорному онъ пригвождаетъ столбу
Грозящимъ, пророческимъ словомъ.
Обильно растетъ его мысли зерно,
Какъ въ полѣ ячмень золотистый;
Проснулось, что въ сердцѣ дремало давно,
Что было отъ лѣтъ и отъ скорбей темно.
Воскресло, прекрасно и чисто.
И ликъ озаренъ его тѣмъ же огнемъ,
К а к ъ въ годы борьбы и надежды,
Явилася власть на челѣ поднятомъ,
И кажутся царской хламидой на немъ
Лохмотья раздранной одежды.
Не пѣпось ему еще такъ никогда,
Въ такомъ расцвѣтаньи богатомъ
Еще не сплеталася думъ череда...
Но вотъ ужъ вечерняя въ небѣ звѣзда
Зажглася надъ алымъ закатомъ.
Къ исходу торжественный клонится ладъ,
И къ небу незрящіе взоры
Бозвелъ онъ, и духомъ могучимъ объятъ,
Онъ пѣснь завершилъ—подъ перстами звучатъ
Послѣдніе струнъ переборы.
Но мертвою онъ тишиной окруженъ;
Безмолвье пустыннаго лога
Порой прерываетъ лишь горлицы стонъ,
Да слышны сквозь гуслей смолкающій звонъ
Призывы далекаго рога.
На диво ему, что собранье молчитъ;
Поникъ головою онъ думной,
И вотъ закачалися вѣтви ракитъ,
И тихо дубрава ему говоритъ:
— Ты, гой-еси, дѣдъ неразумный!
Сидишь одинокъ ты, обманутый дѣдъ.
На мѣстѣ ты пѣлъ опустѣломъ;
Допиты братины, оконченъ обѣдъ,
Подъ дубомъ души человѣческой нѣтъ,
Разъѣхалисъ гости за дѣломъ.
Они средь моей, средь зеленой красы
Порскаютъ, свой ловъ продолжая;
Ты слышишь, какъ въ слѣдъ, утыкая носы.
По звѣрю вдали заливаются псы,
— 91

-

Какъ трубитъ охота княжая!
Ко сбору ты, старый, прійти опоздалъ.
Ж д а т ь некогда было боярамъ;
Ты пѣсней награды себѣ не стяжалъ,
Ничьихъ за нее не услышишь похвалъ.
Трудился, убогій, ты даромъ!—
—„Ты, гой-еси, гой ты, дубравушка-мать,
Сдается, ты правду сказала!
Я пѣлъ одинокъ, но тужить и роптать
Мнѣ, старому, было бъ грѣшно и не стать:
Наградъ мое сердце не ждало.
Воистину, если бъ очей моихъ ночь
Безлюдья отъ нихъ и не скрыла,
Я пѣсни бъ не могъ и тогда перемочь,
Не могъ отъ себя отогнать бы я прочь,
Что душу мою охватило!
Пусть по слѣду псы, заливаясь, бѣгутъ,
Пусть ловлею князь удоволенъ!
Убогому пѣть не тяжелый былъ трудъ,
А пѣсня ему не въ хвалу и не въ судъ,
Зане онъ надъ нею не воленъ.
Она, к а к ъ рѣка въ половодье, сильна,
К а к ъ росная ночь благотворна,
Тепла, к а к ъ душистая въ маѣ весна,
К а к ъ солнце привѣтна, к а к ъ буря грозна,
К а к ъ лютая смерть необорна.
Охваченный ею не можетъ молчать,
—Онъ рабъ ему чуждаго духа,
Вожглась ему въ грудь вдохновенья печать.
Неволей иль волей, онъ долженъ вѣщать.
Что слышитъ подвластное ухо.
Не вѣдаетъ горный источникъ, когда
Потокомъ онъ въ степи стремится,
И бьетъ, и кипитъ его, пѣнясь, вода,
Придутъ ли к ъ нему пастухи и стара
Струями его освѣжиться!
Я мнилъ: эти гусли для князя звучатъ,
Но пѣсня, по мѣрѣ к а к ъ пѣлась.
Невидимо свой расширяла охватъ,
И вольный пился безъ различія ладъ
Для всѣхъ, кому слушать хотѣлось,
— 92 — 8

и кто меня спушалъ, привѣтъ мой тому!
Землѣ-государынѣ слава!
Ручью, что ко слову журчалъ моему,
Вамъ, звѣздамъ, мерцавшимъ сквозь синюю тьму,
Тебѣ, мать-сырая-дубрава!
И тѣмъ, кто не слушалъ, мой также привѣтъ:
Дай Богъ полевать имъ недаромъ!
Дай князю безъ горя прожить много лѣтъ,
Простому народу безъ нужды и бѣдъ,
Б е з ъ скорби великимъ боярамъ!"
А. И. Толстой.

^ Л г

•Іолдороги.
уть суровъ... Раскаленное солнце калитъ
Раскаленные камни дороги,
О горячій песокъ и объ острый гранитъ
Ты изранилъ усталыя ноги.
Изстрадалась, измучилась смѣлая грудь,
Истомилась и жаждой и зноемъ.
Но не думай съ тяжелой дороги свернуть
И забыться позорнымъ покоемъ!

J

Дальше путникъ, все дальше—впередъ и впередъ!
Отдыхъ послѣ,—онъ тамъ, предъ тобою...
Пусть подъ тѣнь тебя тихая роща зоветъ.
Наклонившись надъ тихой рѣкою;
Пусть весна розостлала въ ней мягкій коверъ
И сплела изъ вѣтвей изумрудный шатеръ
И царитъ въ ней, любя и лаская,—
Дальше, дальше и дальше, подъ зноемъ лучей.
Раскаленной, безвѣстной дорогой своей.
Мимолетный соблазнъ презирая!
Страшенъ сонъ этой рощи, глубокъ въ ней покой,
Онъ такъ вкрадчивъ, т а к ъ сладко ласкаетъ.
Что душа, утомленная скорбью больной,
Разъ уснувг, навсегда засыпаетъ.
— 93 — 8

Въ этой чащѣ дріада живетъ.
Чуть склонишься на мохъ ты,—съ любовью
Чаровница лѣсная неслышно прильнетъ
Въ полумглѣ къ твоему изголовью!..
И услышишь ты голосъ: „Усни, отдохни!..
,,Прочь мятежные призраки горя...
,,Позабудься въ моей благовонной тѣни,
„Въ тихомъ лонѣ зеленаго моря!...
Д о л о г ъ путь твой,—суровый нерадостный путь...
, , 0 , къ чему обрекать эту юную грудь,
,,На борьбу, на тоску и мученья!
,,Другъ мой! ввѣрься душистому бархату мха:
„Эта роща вокругъ такъ свѣжа и тиха,
„Въ ней такъ сладки минуты забвенья!.."
Ты, я знаю, силенъ:—ты безстрашно сносипъ
И борьбу, и грозу, и тревоги,—
Но сильнѣе открытыхъ, разгнѣванныхъ силъ
Этотъ тайный соблазнъ полъ-дороги...
Дальше жъ, путникъ!.. Повѣрь, лишь ослабитъ тебя
Мигъ отрады, мигъ грезъ и покоя,—
И продашь ты все то, что ужъ сдѣлалъ, любя,
За позорное счастье застоя...
С.

Надсоиъ.

Іолночь и свѣтъ знаютъ свой часъ.
Полночь и свѣтъ радуютъ насъ.
Въ сердцѣ моемъ—призрачный свѣтъ.
Въ сердцѣ моемъ—полночи нѣтъ.
Вѣтеръ и громъ знаютъ свой путь,
Къ лону земли смѣютъ®прильнуть.
Въ сердцѣ моемъ буря мертва.
Въ сердцѣ моемъ гаснутъ слова.
Вѣчно ли я буду рабомъ?
Мчитесь ко мнѣ, буря и громъ!
Сердце мое, гибни въ огнѣ!
Полночь и свѣтъ, будьте во мнѣ!
Н. Д.

— 94 — 8

Бальмонтъ.

N/L.

Ю.

ЛЕРМОНТОВЪ.

Изъ поэмы „ і ц ы р и " .
„

ш рудами

ночи изнуренъ,
Я легъ въ тѣни. Отрадный сонъ
Сомкнулъ глаза невольно мнѣ...
И снова вилѣлъ я во снѣ
Грузинки образъ молодой.
И странной, сладкою тоской
Опять моя заныла грудь.
Я долго силился вздохнуть—
И пробудился. Ужъ луна
Вверху сіяла, и одна
Лишь тучка кралася за ней,
Какъ за добычею своей.
Объятья жадныя раскрывъ.
Міръ теменъ былъ и молчаливъ;
Лишь серебристой бахромой
Вершины цѣпи снѣговой
Вдали сверкали предо мной,
Да въ берега плескалъ потокъ.
Въ знакомой сакпѣ огонекъ
То трепеталъ, то снова гасъ:
— 95 — 8

На небесахъ въ полночный часъ
Такъ гаснетъ яркая звѣзда!
Хотѣлось мнѣ... но я туда
Взойти не смѣлъ. Я цѣль одну,—
Пройти въ родимую страну,—
Имѣлъ въ душѣ,—и превозмогъ
Страданье голода, какъ могъ.
И вотъ, дорогою прямой
Пустился, робкій и нѣмой;
Но скоро въ глубинѣ лѣсной
Изъ виду горы потерялъ
И тутъ съ пути сбиваться сталъ.
„Напрасно, въ бѣшенствѣ, порой
Я рвалъ отчаянной рукой
Терновникъ, спутанный плющомъ:
Все лѣсъ былъ, вѣчный лѣсъ кругомъ,
Страшнѣй и гуще каждый часъ,
И милліономъ черныхъ глазъ
Смотрѣла ночи темнота
Сквозь вѣтви каждаго куста...
Моя кружилась голова.
Я сталъ влѣзать на дерева,—
Но даже на краю небесъ
Все т о т ь ж е былъ зубчатый лѣсъ.
Тогда на землю я упалъ
И въ изступленіи рыдалъ,
И грызъ сырую грудь земли,
И слезы, слезы потекли
Въ нее горючею росой,..
Но, вѣрь мнѣ, помощи людской
Я не желалъ... Я былъ чужой
Для нихъ навѣкъ, к а к ъ звѣрь степной;
И если бъ хоть минутный крикъ
Мнѣ измѣнилъ,—клянусь, старикъ,
Я бъ вырвалъ сяабый мой языкъ.
„Ты помнишь, въ дѣтскіе года
Слезы не зналъ я никогда;
Но тутъ я плакапъ безъ стыда.
Кто видѣть могъ? Лишь темный лѣсъ,
— 96 — 8

Да мѣсяцъ, плывшій средь небесъ!
Озарена его лучомъ,
Покрыта мохомъ и пескомъ,
Непроницаемой стѣной
Окружена, передо мной
Была поляна. Вдругъ по ней
Мелькнула тѣнь, и двухъ огней
Промчались искры... и потомъ
Какой-то звѣрь однимъ прыжкомъ
Изъ чащи выскочилъ, и легъ,
Играя, навзничь на песокъ.
То былъ пустыни вѣчный гость—
Могучій барсъ. Сырую кость
Онъ грызъ и весело визжалъ;
То взоръ кровавый устремлялъ,
Мотая ласково хвостомъ,
На полный мѣсяцъ; и на немъ
Шерсть отливалась серебромъ.
Я ждалъ, схвативъ рогатый сукъ,
Минуты битвы; сердце вдругъ
Зажглося жаждою борьбы
И крови... Да, рука судьбы
Меня вела инымъ путемъ...
Но нынче я увѣренъ въ томъ,
Что быть бы могъ въ краю отцовъ
Не изъ послѣднихъ удальцовъ.
Я ждалъ. И вотъ въ тѣни ночной
Врага почуялъ онъ, и вой
Протяжный, жалобный, к а к ъ стонъ.
Раздался вдругъ... и начглъ онъ
Сердито лапой рыть песокъ,
Всталъ на дыбы, потомъ прилегъ,
И первый бѣшеный скачокъ
Мнѣ страшной смертію грозилъ...
Но я его предупредилъ.
Ударъ мой вѣренъ былъ и скоръ:
Надежный сукъ мой, к а к ъ топоръ,
Широкій лобъ его разсѣкъ...
Онъ застоналъ, какъ человѣкъ,
И опрокинулся. Но вновь,
— 97 — 8

Хотя лила изъ раны кровь
Густой, широкою волной,—
Бой закипѣлъ, смертепьный бой!
Ко мнѣ онъ кинулся на грудь,
Но въ горло я успѣлъ воткнуть
и тамъ два раза повернуть
Мое оружье... Онъ завылъ,
Рванулся изъ послѣднихъ силъ,
И мы, сплетясь к а к ъ пара змѣй.
Обнявшись крѣпче двухъ друзей.
Упали разомъ, и во мглѣ
Бой продолжался на землѣ.
И я былъ страшенъ въ этотъ мигъ;
Какъ барсъ пустынный, золъ и дикъ,
Я пламенѣлъ, визжалъ, какъ онъ:
Какъ будто самъ я былъ рожденъ
Въ семействѣ барсовъ и волковъ
Подъ свѣжимъ п логомъ лѣсовъ.
Казалось, что слова людей
Забылъ я, —и въ груди моей
Родился тотъ ужасный крикъ,
К а к ъ будто съ дѣтства мой языкъ
Къ иному звуку не привыкъ...
Но врагъ^мой сталъ изнемогать,
Метаться, медленнѣй дышать,
Сдавилъ меня въ послѣдній разъ...
Зрачки его недвижныхъ глазъ
Блеснули грозно—и потомъ
Закрылись тихо вѣчнымъ сномъ;
Но съ торжествующимъ врагомъ
Онъ встрѣтилъ смерть лицомъ къ лицу,
К а к ъ въ битвѣ слѣдуетъ бойцу!..
Ты видишь на груди моей
Слѣды глубокіе когтей;
Еще они не заросли
И не закрылись; но земли
Сырой покровъ ихъ освѣжитъ
И смерть на вѣки заживитъ.
О нихъ тогда я позабылъ,
— 98 — 8

и , вновь собравъ остатокъ сипъ,
Побрелъ я въ глубинѣ лѣсной...
Но тщетно спорилъ я съ судьбой:
Оні смѣялась надо мной!
М. Ю.

Лермонтова.

^Ъ стѳпи.
і © ч е р а въ степи я слышалъ отдаленный
Крикъ журавлей. И дико, и легко
Онъ прозвенѣлъ надъ тихими полями
Веселою и гордою свободой...
Путь добрый! Имъ не жаль насъ покидать;
И новая цвѣтущая природа,
И новая весна ихъ ожидаетъ
За синими, за теплыми морями,
А къ намъ идетъ угрюмая зима:
Засохла степь, лѣсъ глохнетъ и желтѣетъ,
Осенній вѣтеръ, тучи нагоняя,
Открылъ въ кустахъ звѣриные лазы,
Листвой засыпалъ долы и овраги,
И по ночамъ въ ихъ черной темнотѣ,
Подъ шумъ деревьевъ, свѣчками мерцаютъ.
Таинственно блуждая, волчьи очи...
Да, край родной не радуетъ теперь!
И все-таки,, кочуюшія птицы.
Не пробуждаатъ зависти во мнѣ
Вашъ звонкій крикъ, и гордый, и свободный.
Въ былые дни и я былъ вольной птицей,
И мнѣ, к а к ъ вамъ, былъ тѣсенъ край родной,
И вѣчная весна меня манила...
Я счастливь былъ... Зачѣмъ же это счастье
Прошло т а к ъ скоро? Отчего мнѣ жаль
Васъ, гордыя, кочующія птицы?
Здѣсь грустно. Ж д е м ъ мы сумрачной поры,
Когда въ степи сѣдой туманъ ночуетг,
— 99 — 8

Когда во мглѣ разсвѣтъ едва бѣлѣетъ
И лишь бугры чернѣютъ сквозь туманъ.
Но я люблю, кочующія птицы,
Родныя степи. Бѣдныя селенья—
Моя отчизна; я вернулся къ ней,
Усталый отъ скитаній одинокихъ,
И понялъ красоту въ ея печапи
И счастіе—въ печальной красотѣ...
Бываютъ дни: повѣетъ теплымъ вѣтромъ,
Проглянетъ солнце, ярко озаряя
И лѣсъ, и степь, и старую усадьбу,
Пригрѣетъ листья влажные въ лѣсу.
Глядишь—и все опять повеселѣло!
Какъ хорошо, кочующія птицы,
Тогда у насъі К а к ъ весело и грустно
Въ пустомъ лѣсу межъ черными вѣтвями,
Межъ золотыми листьями березъ
Синѣетъ наше ласковое небо!

Я въ эти дни люблю бродить, вдыхая
Осинниковъ поблекшихъ ароматъ
И слушая дроздовъ веселыхъ крики,
Люблю уйти одинъ на дальній хуторъ,
Смотрѣть, какъ озимь мягко зеленѣетъ,
К а к ъ бархатомъ блестятъ на солнцѣ пашни,
А вдалекѣ, на жнивьяхъ золотыхъ,
Стоить туманъ, прозрачный и лазурный.
Моя весна тогда зоветъ меня,—
Мечты любви и юности далекой,
Когда я васъ, кочующія птицы,
Съ такою грустью къ югу провожалъ!
Мнѣ вспоминается былое счастье.
Былые дни... Но мнѣ не жаль былого;
Я ке грущу, какъ прежде, о быломъ,—
Оно живетъ въ моемъ безмолвномъ сердцѣ,
А міръ вездѣ исполненъ красоты.
Мнѣ въ немъ теперь все дорого и близко:
И блескъ волны за синими морями,
— 100 — 8

и сѣверныя скудныя поля,
И даже то, что у ж ъ совсѣмъ не можетъ
Васъ утѣшать, кочующія птицы,—
Покорность грустной участи своей!
Ив.

Бунина.

. къ мудрымъ подходилъ и спрашивалъ тревожно.
И мудрые сказали мнѣ въ отвѣтъ,
Что въ мірѣ все обманчиво и ложно,
Что счастья нѣтъ нигдѣ, что счастье невозможно,
Что на землѣ счастливыхъ нѣтъ.
Я въ книги уходилъ настойчивою думой,
Я задавалъ вопросъ предутренней звѣздѣ,
Я спрашивалъ цвѣты, я слушалъ боръ угрюмый,
Но въ шелестѣ страницъ, въ рѣчахъ лѣсного шума
Я уловилъ отвѣтъ, что счастья нѣтъ нигдѣ.
И мракъ меня одѣлъ. И не было исхода.
И я ушелъ отъ мудрыхъ навсегда.
Я отвратилъ лицо отъ матери-природы
И изъ-подъ синяго безбережнаго свода
Ушелъ подъ тѣнь громадъ въ большіе города.
Я видѣлъ жизнь, въ которой нѣтъ просвѣта,
Я видѣлъ жизнь, гніюшую въ нуждѣ,
я видѣлъ трудъ отъ ночи до разсвѣта—
Я дождался желаннаго отвѣта
Отъ тѣхъ, кто вѣкъ влачитъ въ трудѣ.
Я къ нимъ ушелъ. Невѣдомой мнѣ властью
Изъ думы и тоски я души имъ соткалъ,
Горѣлъ и жилъ одною съ ними страстью,
Отъ нихъ узналъ дорогу къ счастью—
Я счастье съ ними зналъ.
£вг.

— 101

-

Tapacoet.

не любилъ ея, я знапъ,
Что не она пойметъ поэта,
Что на языкъ души душа въ ней безъ отвѣта.
Чего-жъ безумецъ въ ней искалъ?
Зачѣмъ стихи мои звучали
Ея восторженной хвалой
И малодушно возвѣшали
Ея владычество и плѣнъ постыдный мой?
Зачѣмъ ввѣрялъ я съ умиленьемъ
Ей всѣ мечты души моей?...
Туманъ упалъ съ моихъ очей:
Ея бѣгу я съ отвращеньемъ!
Такъ, омраченные виномъ,
Мы недостойному порою
Ж м е м ъ руку дружеской рукою,
Привѣтствуемъ его съ осклабленнымъ лицомъ,
Краснорѣчиво изливаемъ
Всѣ думы сердца передъ нимъ;
Ошибки темное сознаніе хранимъ,
Но блажь досадную напрасно укрощаемъ
Умомъ взволнованнымъ своимъ.
Очнувшись, странному забвенію дивимся
И незаконнаго наперсника стыдимся,
И отъ противнаго лица его бѣжимъ.
£. А.

-

102 —

Баратынсмій.

АРТИСТЪ

К . С .

СТДНИСЛАВСКІЙ.

Одиночество.
роходятъ дни, проходятъ сроки
Свободы тщетно жаждемъ мы.
Мы безпощадно одиноки
На днѣ своей души—тюрьмы!
Присуждены мы къ вѣчной кельѣ,
И въ наше тусклое окно
Чужое горе и веселье
Т а к ъ дьявольски искажено.
Напрасно жизнь проходить рядомъ
За днями день, за годоиъ годъ.
Мы лжемъ любовью, словокъ, взглядомъ, •
Вся сущность человѣка лжетъ!
— 103

-

Нѣтъ силъ сказать, нѣтъ силъ услышать,
Невластно ухо, мертвъ языкъ.
Лишь время знаетъ, чѣмъ утишить
Безумно вопіющій крикъ.
Срывай послѣднія одежды!
И грудью всей на грудь прильни,—
Порывъ безсиленъ! нѣтъ надежды!
И въ самой страсти мы одни!
Нѣтъ единенья, нѣтъ сліянья—
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушіе раба.
Напрасно духъ о сводъ желѣзный
Стучится крыльями скользя.
Онъ вѣчно здѣсь, надъ той же бездной:
Упасть въ сосѣднюю—нельзя!
И путникъ по срединѣ луга.
Куда бы онъ ни кинулъ взоръ.
Всегда пребудетъ въ центрѣ круга,
И будетъ замкнуть кругозоръ!
Валерій

Врюсовъ.

бтолпотвореніѳ.
Отрывокъ.

.(£)близи эвфратскихъ водъ, среди святой поляны.
Собрались к ъ празднику сыны долинъ и горъ,
И смуглыя тѣла, и красные тюрбаны,
И бѣлые плащи слились въ цвѣтной узоръ.
Кумиренъ яркій рядъ

средь сонныхъ

рощъ мелькаетъ;
Надъ пестрою толпой поднялся пестрый гулъ.
Здѣсь обнаженный рабъ товары выкликаетъ;
На тюкѣ сѣлъ купецъ; въ сторонкѣ дремлетъ мулъ.
— 104 — 8

Тамъ пляшетъ женщина въ одеждѣ разноцвѣтной;
Воздушный стопы по камышу скользятъ;
Движенія, какъ страсть, сначала чуть замѣтны,
Но, разгораясь все, вдругъ бѣшенствомъ горятъ.
Стремится

грудному внявъ ребенку,
А мужъ торгуетъ женъ, и с ы н о в ь я - н е в ѣ с т ъ .
Наѣздники петятъ другъ съ другомъ вперегонку,
И ржанье конское разносится окрестъ.
Но вотъ

мать въ шалашъ,

призывныхъ трубъ

раздался

звукъ протяжный.
Изъ темной храмины выходить рядъ жрецовъ.
Межъ ними бѣлый быкъ, медлительный и важным,
Киваетъ головой подъ тяжестью цвѣтовъ.
Настапъ для жертвы часъ. И смолкъ народъ мгновенно,
И ницъ, молясь, упалъ. Уже алтарь з а ж ж е н ъ .
Встаетъ пахучій дымъ, звучитъ напѣвъ священный,
Блистающій топоръ надъ жертвой занесенъ.
И вдругъ всѣ обмерли... Подъ шкурою звѣриной
И съ лукомъ за спиной невѣдомый дикарь
Мелькнулъ среди жрецовъ, мелькнулъ и въ мигъ
единый
Освободилъ быка и разметалъ алтарь.
И, руки вверхъ воздѣвъ, онъ бросился къ народу;
„Кому вы молитесь?! Я былъ богатъ, друзья,
И множество быковъ я небу сжегъ въ угоду,—
И вотъ что я теперьі И вотъ награда вся]
„А вы!.. Вы годъ назадъ молились здѣсь, какъ нынѣ.
Но кто за этотъ годъ не плакалъ? Гдѣ онг, гдѣ?
Т о т ъ потерялъ жену, другой грустить о сынѣ.
Того сразилъ недугъ, а тотъ скорбитъ въ нуждѣ.
„И кто всему виной? Не онъ ли, кто владыкой
Слыветъ средь всѣхъ племенъ? кому всѣ—жертвы
жгутъ?
Владыка ярости! Мучитель! Демонъ дикій!
Ему алтарь? Ему молитвы? Тщетный трудъ!
„Смягчается ль хоть разъ онъ матери слезами,
— 105 — 8

Когда дитя ея онъ смерти отдаетъ?
Мольбами путниковъ, засыпанныхъ песками?
Голодныхъ^воплями? Молитвами сиротъ?
„А онъ на все глядитъ,—глядитъ,

но не съ участьемъ,
А какъ палач-ь, душой жестокой веселясь,
И то, что мы зовемъ добромъ, надеждой, счастьемъ
Снъ сотворилъ лишь съ тѣмъ, чтобъ насъ дразнить, смѣясь.
„И смотритъ онъ, смѣясь, какъ человѣкъ, гонимый
Суровымъ;голодомъ и полчищемъ заботъ,
Бѣжитъ за собственной мечтой неуловимой,
Бѣжитъ и падаетъ, бѣжитъ, пока падетъ...
„А чуть забудешься,—гляди, уже готовы
Друзья, чтобы предать,—враги, чтобъ погубить,—
Глупцы, чтобъ наложить на гордый духъ оковы,—
Болѣзнь, чтобы терзать, — земля, чтобъ проглотить..."
Т а к ъ странникъ вопіялъ. Тревожная сначала.
Толпа, по манію двухъ къ ней простертыхъ рукт,
Смирилась, замерла и снова задрожала,
Могучимъ трепетомъ охваченная вдругъ.
Поникли старики сѣдыми головами,
Съ угрозой юноши взирали къ небесамъ.
Рыдали женщины, покрывшися чадрами,
Рыдали, волю давъ скопившимся слезамъ.
А

странникъ

не

смолкапъ:

,,Нѣтъ,

братья,
устанетъ

не

Онъ мучитъ насъ, пока его не побѣдимъ.
Мы не страшны ему? Т а к ъ пусть средь насъ предстанетъ!
Зачѣмъ онъ прячется, когда неуязвимъ?
,,3ъ чертогѣ золотомъ сидитъ онъ, старъ и жиренъ,
Ж е с т о к ъ и пресыщенъ... К а к ъ близко отъ людейі
Вотъ тамъ, гдѣ твердь небесъ... Когда бъ взамѣнъ
кумиренъ,
Ненужныхъ идоловъ, ненужныхъ алтарей,—
—

106

—

к
„Всѣ камни, что на нихъ истрачены, умѣло
Сложить въ могучій столпъ, давно бы столпъ достигъ
Вершиною небесъ.—Что ж ъ медлимъ мы?.. За дѣло!
Гдѣ камни? кирпичи? Скорѣе!.. дорогъ мигъ!.."
Шли дни и мѣсяцы. Поднялся столпъ мятежный
Превыше облаковъ, но не достигъ небесъ.
И мраченъ сталъ народъ. Былой раздоръ воскресъ, Несчастья спутникъ неизбѣжный.
Одни, уже о с т ы в і , убрали шалаши,
Другихъ же тронули пустынника моленья.
Онъ сохранилъ одинъ средь общаго томленья
И гордость думъ, и пылъ души.
Онъ больше не молчалъ. Снѣдаемый заботой.
Весь день онъ убѣждалъ, молилъ и укорялъ,
Примѣромъ собственнымъ лѣнивцевъ ободрялъ.
Но тяготились всѣ работой.
Когда жъ сходила ночь, и столь желанный сонъ
Въ постылыхъ шалашахъ вкушалъ народъ усталый,
Одинъ, не зная сна, отъ горя одичалый.
На верхъ столпа взбирался онъ.
Внизу вился Эвфратъ змѣею серебристой
И полночь усыплялъ журчаньемъ свѣтлыхъ водъ,
И въ сумеркахъ сѣдыхъ съ пустынею душистой
Вдали спивался неба сводъ.
свой взоръ въ созвѣздья,—
Былъ взоръ безсонницей и горемъ воспаленъ.
„Да, вижу", онъ шепталъ, „далекъ твой звѣздный
тронъ,,.
Но не спасешься отъ возмездья!.."
А блѣдный человѣкъ вперялъ

Былъ знойный

день. Народъ в ъ

палаткахъ изнывалъ,
Въ зловѣщей тишинѣ пустыня цѣпепѣла.
Въ Эвфратѣ плавился сверкающій металлъ,
Надъ всей землею мгла висѣла.'
-

107 —

t

A къ вечеру, свистя, пронесся ураганъ
И яростно вертѣлъ песчаными столбами,
Горѣли облака багровыми лучами
И волновались, к а к ъ туманъ.
Но Ботъ сгустился мракъ. Изломанной стрѣлою
Блеснула молнія и тучѣ въ грудь впилась.
И туча, застонавъ надъ дрогнувшей землею,
Горячимъ лизнемъ пролилась.
А люди?... Предъ лицомъ разгнѣванной святыни
Дрожали, каялись, молились богу силъ,
И будь межъ ними онъ, виновникъ ихъ гордыни,
Онъ смерть бы горькую вкусилъ.
Но не было его. Среди стихій стенящихъ
На башнѣ онъ стоялъ съ открытой головой,
И съ воплями грозы и съ трескомъ тучъ гремящихъ
Сливалъ безсильный голосъ свой.
„Ты

понялъ!—онъ

кричалъ:—ты,

наконецъ, разсерженъ!

Предъ близкою бѣдой всѣ силы ополчилъ.
Ты ураганъ послалъ, чтобъ былъ мой столпъ поверженъ,
Всѣ стрѣлы молній расточилъ'..
„Греми, бушуй и злись! Я здѣсь одинъ—ты видишь—
Но ты не страшенъ мнѣ, ты—съ яростью своей.
Не страшенъ потому, что я люблю людей,
А ты ихъ только ненавидишь...
„Умру,—моя любовь затеплится во мглѣ,
И въ шепотѣ руинъ мой голосъ будетъ громокъ.
Сквозь вихорь и грозу услышь меня, потомокъ!
Услышь: намъ тѣсно на землѣ!.."
Но тутъ пустынникъ смолкъ. Внезапно, пламенѣя,
Какъ будто надвое распался неба сводъ.
На мигъ одинъ сверкнулъ потокъ вспѣненныхъ
водъ,
Сверкнули шалаши, бѣлѣя.
Верблюды, рощи, столпъ высокій, а на немъ
Безумный человѣкъ съ простертыми руками...
—

1С8

-

Сверкнули,—въ

тотъ

же

мигъ

ударилъ мощный
громъ

Между землей и облаками,
И рухнулъ гордый столпъ, и тяжестью столпа
Убитъ его творецъ—съ своей надеждой вмѣстѣ...
Потомъ гроза прошла,—и храмъ на этомъ мѣстѣ
Воздвигла робкая толпа.
Н. М.

Миисній.

свѣтлая даль,
Ж орозная
И низкое солнце, и звѣзды

въ снѣгу...
Несутъ меня сани. Забыта печаль.
Морозныя грезы звенятъ надо мной на бѣгу.
Открытое поле все бѣло и чисто кругомъ.
Раскинулось небо широкимъ и синимъ шатромъ.
Я вспомнить чего-то никакъ не могу.
Но что позабылось, того и не жа.-;ь.
Пуста и безлюдна морозная даль.
Бѣгутъ мои кони. Ямшикъ мой поетъ.
Деревни дымятся вдали...
Надо мною несется мечта и зоветі...
Плещутъ волны, летятъ корабли...
Разсыпается дѣвичій смѣхъ перекатной волной...
Ароматная ночь обаяла своей тишиной...
Мы крылаты, — плывемъ далеко отъ земли...
Ты, невѣста моя, не оставишь меня...
Нѣтъ, опять предо мною зима предстаетъ,
Быстро сани бѣгутъ, и ямщикъ мой поетъ,
И навстрѣчу мнѣ снѣжная пыпь мимолетнаго дня.
Ѳедори Сологубъ

— 109 — 8

^ . е то мучительно, что вѣчно страшной тайной,
Въ недоумѣнье повергаетъ умъ,—
Не то, что можетъ дать просторъ для вдохновенья
И пищу дня крылатыхъ думъ,
А то мучительно, что и въ потемкахъ ясно,
Что съ дѣтскихъ лѣтъ знакомо намъ, о чемъ
Мы судимъ сердцемъ т а к ъ любовно, т а к ъ пристрастно,
И т а к ъ безжалостно—умомъ...
Не миріады звѣздъ, что увлекаютъ духъ мой
Въ просторъ небесъ, холодный и нѣмой,
А искры жгутся, и одной изъ нихъ довольно,
Чтобъ я простылъ, сгорѣвъ душой...
я.

п.

Полонсмій.

т

. акъ въ жизни есть мгновенія,
Ихъ трудно передать,
Они самозабвенія
Земного благодать.
Шумятъ верхи древесные
Высоко надо мной
И птицы лишь небесныя
Бесѣдуютъ со мной.
Все пошлое и ложное
Ушлр^тгс'къ далеко,
Все мило-н;евозможное
Т а к ъ близко и легко.
И любо мнѣ, и сладко мнѣ,
И миръ въ моей груди,
Дремотою обвѣянъ я—
О, время, погоди!
Ѳ. И. Тютчввъ.

— 110 — 8

•'••Ж;

к. д .

Бдльмонтъ.

а рубежѣ.
( г/ т. а р а я с ь

выбирать тѣнистыя мѣста,
Я ѣхалъ по лѣсу, и эта красота
Деревьевъ, дремлющихъ въ полуденномъ покоѣ,
К а к ъ бы недвижимо купающихся въ зноѣ,
Меня баюкала, и въ душу мнѣ проникъ
Дремотныхъ помысловъ мерцающій родникъ.
Я аспомнилъ молодость.,. Обычныя мгновенья
Надеждъ, наивности, влюбленности,^забвенья,
Что свѣтитъ пламенемъ воздушно голубымъ,
И превращается внезапно въ черный дымъ.
Зачѣмъ т а к ъ памятно, нѣмою пеленою, **
Видѣнья юности, вы стали предо мною?
Уйдите. Мнѣ нельзя вернуться къ чистотѣ,
И я уже не тотъ, и вы уже не тѣ.
Зы только призраки, вы горькіе упреки,
Терзанья совѣсти, просроченные сроки.
А я двойникъ себя, я всадникъ на конѣ,
Безцѣльно ѣдушій—куда? Кто скажетъ мнѣ!
— Ill —

Все помню... Старый садъ... Цвѣты... Чуть дышатъ
вѣтки...
Т а м ъ счастье плакало въ заброшенной бесѣдкѣ,
Т а м ъ кто-то былъ съ лицомъ, въ которомъ боли
нѣтъ,
Съ лицомъ моимъ — увы—моимъ въ шестнадцать
лѣтъ.
Неподражаемо-стыдливыя свиданья,
Любви несознанной огонь и трепетанья,
Слова, поющія въ душѣ лишь въ тѣ года,
„Пюблю", „Я твой", „Твоя", „Мой милый", „Навсегда".
Какъ сладко вмѣстѣ быть! К а к ъ страшно сѣсть съ
ней рядомъ!
К а к ъ можно выразить всю душу быстрымъ взглядомъ!
О, сказкой ставшая, поблекнувшая быль!
О, крылья бабочки, съ которыхъ стерлась пыль!
Темнѣй ложится тѣнь, сскрытъ густымъ навѣсомъ
Мой старый бѣдный садъ, смѣненный дикимъ лѣсомъ.
Невинный шопотъ сновъ, ты сердцемъ позабытъ,
Я слышу грубый звукъ, я слышу стукъ копытъ.
То голосъ города, то гулъ глухихъ страданій,
Рожценныхъ сумраковъ нѣмыхъ и тяжкихъ зданій.
То голосъ призраковъ, замученныхь тобой,
К о ш м а р і , исполненный уродливой борьбой,
Живое кладбище блуждающихъ окепетовъ
Съ гнилымъ роскошествомъ заученныхъ отвѣтовъ,
Очагъ, въ чью пасть идутъ хлѣба съ кровавыхъ
нивъ,
Гдѣ слабымъ мѣста нѣтъ, гдѣ силенъ тотъ, кто
лживъ.
Но тамъ есть счастіе—уйти безповоротно.
Душой своей души, къ тому, что мимолётно,
Что свѣтитъ радостью иного бытія,
Мечтать, искать и ждать,—какъ сдѣлалъ это я.
Мнѣ грезились міры, рожденные мечтою,
Я землю осѣнялъ своею красотою,
Я всѣхъ любилъ, на все склонялъ свой жадный взоръ,
-

112 —

Но

мракъ ужъ

двинулся

и

шелъ

ко мнѣ, какъ
воръ.

Мнѣ стыдно плоскости печальныхъ приключеній,
Вселенной жаждалъ я, а мой вампирный геній
Былъ просто женщиной, познавшей лишь одно.
Красивой женщиной, привыкшей пить вино.
Она такъ медленно раскидывала сѣти,
Мы веселились съ ней, мы были съ ней, к а к ъ дѣти,
Пронизанъ солнцемъ былъ ласкагощій туманъ,
И я на шеѣ вдругъ почувствовалъ арканъ.
И пьянство дикое, чумной порокъ Россіи,
Съ непобѣдимостью властительной стихіи,
Меня низринуло съ лазурной высоты
Въ провалы низости, тоски и нищеты.
Иди, иди, мой конь. Страшатъ воспоминанья.
Хочу забыть себя, убить самосознанье.
Чтб пользы вспоминать теперь, передъ концомъ.
Что я случайно былъ и мужемъ, и отцомъ,
Что хоронилъ дѣтей, что иногда, случайно...
О, нѣтъ, молчи, молчиі Пусть лучше эта тайна
Умретъ въ тебѣ самомъ, к а к ъ умерло давно,
Чтб было т а к ъ свѣтло судьбой тебѣ дано.
Но гдѣ я? Что со мной? Вокругъ меня завѣса
Непроницаемо-запутаннаго лѣса,
Повсюду—острые и цѣпкіе концы
Вѣтвей, изогнутыхъ и сжатыхъ, к а к ъ щипцы.
Они назойливо царапаютъ и ранятъ.
Дорогу застятъ мнѣ, глаза мои туманятъ,
Встаютъ преградою смутившемуся дню,
Ложатся подъ ноги взыгравшему коню.
Я вижу чудища за ветхими стволами.
Они слѣдятъ за мной, мигаютъ мнѣ глазами,
Съ кривой улыбкою.—Послѣдній лучъ исчезъ.
Враждебнымъ ропотомъ и смѣхомъ полонъ лѣсъ.
Вершины шорохомъ окутались ростущииъ,
К а к ъ бы предчуствіемъ предъ сумрачнымъ грядущимъ,
И тучи зыбкія, на небѣ голубомъ,
Съ змѣистой молніей рожаютъ гулъ и громъ.
— 113 —

8

Ударъ, еще уяаръ, и вотъ вблизи, налѣво,
Исполненъ ярости и мстительнаго гнѣва,
Взметнулся огненный пылающій языкъ.
Въ сухомъ валежникѣ какъ будто чей-то крикъ,
Глухой и сдавленный, раздался на мгновенье,
И замеръ. И кругомъ, вездѣ—огонь, шипѣнье,
Деревьевъ-факеловъ кипящій дымный адъ,
И бури бѣшенной раскатистый набатъ.
Порвавши повода, средь чаднаго тумана,
К а к ъ бы охваченный прибоемъ океана.
Мой конь несетъ меня, и странно-жутко мнѣ
На этомъ взмыленномъ, испуганномъ конѣ.
Лѣсной пожаръ гудитъ. Я понялъ предвѣщанье,
Передъ душой моей вы встали на прощанье,
О, тѣни прошлаго!—Простите же меня,
На страшномъ рубежѣ, средь дыма и огня!
Н. Д.

Бальмонтъ.

Сфинксы.
_ / В;аа гранью дикаго гранита.
Въ снѣгахъ бЬлѣетъ даль рѣки.
И сфинксы смотрятъ ядовито
Другъ-другу въ мертвые зрачки.
Поникшихъ вѣкъ не подымаютъ,
Но съ вѣчно злобнымъ торжествомъ
Чего-то ждутъ и что-то знаютъ
Въ очарованьѣ ледяномъ...
Они не спятъ. Они на стражѣ.
Надъ гладью дремлющей рѣки
Имъ снятся свѣтлые миражи,
Лучи безъ тѣни и пески...
А я, въ тоскѣ о дальнемъ Вогѣ,
Къ нимъ, неразгаданнымъ, припалъ,
— 114 — 8

и все, что на земной дорогѣ
Любилъ, искалъ и потерялъ,—
Я въ нихъ прочелъ, какъ въ рѣчи друга,
И въ нихъ увидѣлъ наяву
Воспламененный полдень юга
И пальмъ завѣтную листву.
И надъ сѣрѣющимъ гранитомъ
Меня зовутъ, позоръ тая,
Къ надеждамъ нѣжнымъ и забытымъ
Мои безмолвные друзья.
Василій

Гиппіусг.

йредь м ш и розъ.
искала его среди пилій и розъ,
Я искала его среди лилій...
И донесся изъ міра видѣній и грезъ
Тихій шелестъ таинственныхъ крылій...
И слетѣлъ онъ ко мнѣ,—онъ въ одеждѣ своей
Изъ тумана и мглы непросвѣтной,
Лишь вѣнецъ серебристый изъ лунныхъ лучей
Освѣщалъ его образъ привѣтный...
Чуть касаясь стопами полночныхъ цвѣтовъ,
Мы летѣли подъ сумракомъ ночи;
Развѣвался за нимъ его темный покровъ,
И мерцали глубокія очи...
Мы скользили надъ зыбкой морскою волной.
Обнимаясь четой беззаботной;—
Отражался въ водѣ его ликъ неземной,
Отражался въ ней образъ безплотный.
Выше, выше, къ созвѣздьямъ далекихъ свѣтилъ.
Мы неслись надъ зіяюшей бездной,—
— П5

Онъ о вѣчномъ блаженствѣ со мной говорилъ,
Говорилъ мнѣ о жизни надзвѣздной...
Но лишь первой улыбкой зари золотой
Занялись снѣговыя вершины,—
Мы спустились на землю влюбленной четой
Надъ обрывомъ бездонной пучины.
И гдѣ бурныя волны, дробясь объ утесъ.
Бьются съ ревомъ безплодныхъ усилій,—
Онъ пропалъ, онъ исчезъ... легкій вѣтеръ унесъ
Тихій шумъ его рѣющихъ крылій...
И безумной слыву я съ тѣхъ поръ, оттого
Что незримаго друга люблю я.
Что мнѣ съ вѣтромъ доносится шепотъ его.
Дуновенье его поцѣлуя...
Пусть непонятой буду я въ мірѣ земномъ,—
Я готова страдать терпѣливо.
Если рай нахожу я въ безумьи своемъ.
Если бредомъ своимъ я счастлива!
Ахъ, не плачьте!.. Не надо мнѣ вздоховъ и слезъ,,
Вы—тоскуя, к а к ъ я,—не любили!..
Схороните меня среди лилій и розъ.
Схороните меня среди лилій...
Онъ склонится, развѣетъ таинственный сонъ
Среди лилій и розъ погребенной,
И воскресну тогда я безплотной, к а к ъ онъ,
И сольюсь съ нимъ душой окрыленной!
М. А.

IJ6

-

Лохвицкая,

АРТИСТКА

В.

Ѳ.

КОМИССАРЖЕВСКАЯ.

ерстѳнь-страданье.
. J L I e n b я по улицѣ, горемъ убитый.
Юность моя, к а к ъ печальная ночь,
Блѣднымъ лучомъ упадала на плиты.
Гасла, плелась и шарахалась прочь.
Горькія думы—лохмотья печалей —
Нагло просили на чай, на ночлегъ,
И пропадали средь уличныхъ далей,
За вереницей зловонныхъ телѣгъ.
Господи Боже!
Гдѣ, да и к а к ъ
Узкія окна. За
Тонкіе пальцы

У ж ъ утро клубится.
эту ночь проживу?..
ними—дѣвица.
легли на канву.

Волосы пали на нѣжныя ткани—
Вѣрно, работала ночь напролетъ...
Щеки блѣдны отъ безсонныхъ мечтаній.
Ткани готовы. И голосъ поетъ:
— 117 — 8

„Что я сумѣла, когда полюбила?
„Бросила мать и ушла отъ отца...
„Вотъ я съ тобою, мой милый, мой милый...
„Перстень-Страданье намъ свяжетъ сердца.
„Что я могу для тебя, мой
„Я, сирота, предъ тобой не
„Какъ матушкѣ все открой
„Перстень-Страданье тебѣ

і

любимый?
солгу.
мнѣ, родимой:
сотку.

„Вотъ я могу твоей алою кровью
„Нѣжность мою для тебя украшать...
„Вѣрностью женской, вѣчной любовью—
„Перстень-Страданье тебѣ соткать"...
Аленсандръ Блонъ.

Лѣсная дѣва.
й .La перекресткѣ, гдѣ сплелись

дороги,
Я встрѣтилъ женщину: въ сверканьи глазъ
Ея—былъ смѣхъ, но губы были строги.
Горящій, яркій вечеръ быстро гасъ.
Лазурь увлаживалась тихимъ свѣтомъ
Неслышно близился завѣтный часъ.
Мнѣ сдѣлавъ знакъ съ насмѣшкой иль привѣтомъ,
Безвѣстная сказала мнѣ: „ты мой!"
Но взоръ ея такъ ласковъ былъ при этомъ,
Что я за ней'пошелъ тропой лѣсной,
Покорный странному и сладкому вліянью.
На вѣтви гуще падалъ мракъ ночной...
Все было смутно шаткому сознанью,
Стволы и шелестъ, тѣни и она,
Вся бѣлая, подобная сіянью...
— 118 — 8

Манила мгла въ себя, какъ глубина;
Казалось мнѣ, я падалъ съ каждымъ шагомъ,
И, забываясь, жадно ж а ж д а л ъ дна.
Тропа свивалась долго надъ оврагомъ,
Гдѣ слышался то робкій смѣхъ, то вздохъ,
Потомъ скользнула внизъ, и вдругъ зигзагомъ,
Русломъ ручья, который пересохъ,
Насъ вывела на свѣтъ, къ полянѣ малой,
Гдѣ черной зеленью стелился мохъ.
И женщина, смѣясь, недвижно стала.
Среди высокихъ илистыхъ камней,
И, молча, подойти мнѣ указала.
Приблизился я, какъ лунатикъ, къ ней,
И руки протянулъ, и обнялъ тѣло.
Во храмѣ ночи, во дворцѣ тѣней.
Она въ глаза мнѣ мигъ одинъ глядѣла
И—прошептавъ холодныя слова:
„Отдай мнѣ душу"—скрылась тѣнью бѣлой.
Вдругъ стала ночь таинственно мертва.
Я былъ одинъ на блещущей полянѣ,
Гдѣ мохъ чернѣлъ и зыблилась трава...
И до утра я проблуждалъ въ туманѣ,
По жуткой чащѣ, по чужимъ тропамъ.
Дыша, въ бреду, огнемъ воспоминаній,
И на разсвѣтѣ—какъ, не знаю самъ,—
Пришелъ я вновь к ъ покинутой дорогѣ.
Усталый на землю упалъ я тамъ.
И вотъ я жду въ томленьи и въ тревогѣ
(А солнце ж ж е т ъ съ лазури огневой),
Сойдетъ ли ночь, мелькнетъ ли обликъ строгій...
Приди! Зови! Бери меня! Я—твойі
Валерій

-

119 —

Брюсовъ.

Джинны.
Изъ в . Г ю г о .

. ^ е с ь домъ
Молчитъ,
Кругомъ
Все спитъ.
Морской
Глухой
Прибой
Шумитъ.
Но сквозь сонъ
Что за звукъ?
Но не звонъ
И не стукъ,—
То, скорѣй,
Стонъ тѣней
Изъ огней
Адскихъ мукъ.
Злой силой влекома
Изъ темной страны
Пѣснь мрачнаго гнома
Смущаетъ всѣ сны.
Вотъ онъ предо мною,
Кружась надъ водою.
Одною ногою
На гребнѣ волны.
Съ душою, тоскою объятой,
Я слышу т о т ъ звукъ-исполинъ,
Какъ звонъ колокольни проклятой
С ь проклятаго замка руинъ;
Какъ говоръ толпы онъ несется,
Т о смолкнетъ, то вновь разольется,
И эхо сто разъ отдается
Въ туманѣ уснувшихъ долинъ.
Все ближе звучитъ адскихъ силъ ликованье,То джинны. О Боже! Спасемся скорѣй
По лѣстницѣ темной, въ сосѣднее зданье,
— 120 — 8

Оно поведетъ насъ отъ главныхъ дверей.
Но что это? Лампа моя догораетъ,
Трещитъ ея пламя, црожитъ и мелькаетъ,
А тѣнь отъ перилъ, выростая, хватаетъ
До верхней площадки высокихъ сѣней.
А джинны пчелинымъ проносятся роемъ
Ломая деревья, какъ хрупкій тростникъ.
Смѣются и плачутъ и съ бѣшенымъ воемъ
Уродливо рѣзко несется ихъ крикъ.
Толпа ихъ растетъ, по пространству летая
И съ хохотомъ все по пути сокрушая,
Какъ буря, к а к ъ вихрь, какъ судьба роковая,
Какъ молніи яркій и острый языкъ.
Но вотъ они здѣсь. Соберемся тѣснѣе толпою.
Они не сломаютъ надежныхъ и крѣпкихъ дверей.
Но что за содомъ! Точно тамъ за высокой стѣною
Отряды вампировъ, драконовъ, летучихъ мышей.
Подъ кровлей тревожно дубовые балки трясутся.
Еще одинъ мигъ, и онѣ на куски распадутся.
Запоры желѣзные съ визгомъ отчаянья гнутся,
К а к ъ въ полѣ трава послѣ долгихъ весеннихъ дождей.
Крикъ, хохотъ, и свистъ, и рыданье.
Ужасные духи на домъ мой летятъ,
Его потрясаютъ и до основанья
Въ весельи безумномъ разрушить хотятъ.
Вотъ онъ пошатнулся. Съ чудовищной силой
Его понесетъ Аквилонъ легкокрылый,
К а к ъ осенью вѣтры по степи унылой
Травы пожелтѣвшіе листья кэтятъ.
Пророкъі Если ты всемогущей рукою
Меня оградишь отъ нечистыхъ тѣней,
Я въ прахъ упаду передъ лампадой святою.
Что вѣчно горитъ у гробницы твоей.
Пусть мрачное мимо идетъ обаянье,
Пусть смолкнутъ ихъ вопли и ихъ завыванье
И пусть, к а к ъ вулканъ, огневое дыханье
Сольется съ прохладнымъ дыханьемъ ночей.
Свѣтлѣе, они улетаютъ,
Посланники темной судьбы.
Лишь въ воздухѣ цѣпи бряцаютъ,
— 121 — 12

f

Да слышится рокотъ трубы,
Да въ ближнемъ лѣсу, подъ горою,
Гдѣ джинны промчалась толпою,
Согнуты гигантской рукою,
Валяются въ щепкахъ дубы.
Дальше, дальше, съ тишиною
Все мѣшается въ ночи,
Только слышится порою
Будто пѣнятся ключи.
Будто градъ бьетъ кровъ дощатый
И въ долинѣ, сномъ объятой,
Трескотня толпы крылатой
Перелетной саранчи.
Тихо, только раздается .
Звукъ арабскаго рожка.
Съ моря пѣсня вдаль несется.
Эта пѣсня рыбака.
Часъ насталъ успокоенья
И ребенку, безъ сомнѣнья,
Золотыя сновидѣнья
Ш л е т ъ безплотная рука.
Дѣти печали,
Послы сатаны.
Джинны пропали
Среди тишины.
Ихъ хохотъ жестокій
Звучитъ издалека,
К а к ъ блескъ одинокій
Незримой волны.
Тишь, покой,
Городъ спитъ,
Лишь сѣдой
Валъ шумитъ.
И струей
Вздохъ святой
Въ край иной
Полетитъ.
Уснемъ,
У ж ъ свѣтъ.
Кругомъ
— 122 — 12

Ихь нѣтъ—
Ушли
Съ земли.
Вдали
Разсвѣтъ.
П. Н.

Д

Р

У

Г Ъ

М О

й...

^ ^ р у г ъ мой тихій, другъ мой дальный,
Посмотри,—
Я холодный и печальный
Свѣтъ зари.
Я напрасно ожидаю
Божества,—
Въ блѣдной жизни я не знаю
Торжества.
Надъ землею скоро встанетъ
Ясный день,
И въ нѣмую бездну канетъ
Злая тѣнь,—
И безмолвный, и печальный,
Поутру,
Другъ мой тайный, другъ мой дальный,,
Я умру.
Ѳедорг

— 123 — 12

Сологубъ.

града. Церковь бѣдная... все та же,
Но только куполъ вылинялъ, поблекъ.
Два ангела у вратъ ея на стражѣ:
Одинъ съ мечемъ, другой несетъ цвѣтокъ.
Они дождемъ и вѣтромъ полусмыты.
Вкругъ церкви золотистая трава.
На паперти блестятъ отъ солнца плиты.
Сквозь колокольню льется синева.
Здѣсь, въ этой церкви... К а к ъ все это было
Давно, давно!.. Не сказка ли весны?
Вотъ также солнце радостно свѣтило,
И надъ землей летали тѣ же сны.
По этимъ стертымъ каменнымъ ступенямъ
Она вошла и хоръ запѣлъ: „Гряди"...
И вмѣстѣ съ яркимъ трепетомъ весеннимъ
Затрепетало счастіе въ груди.
Онъ ждалъ ее. И трижды съ тихой дрожью.
Звеня, блеснули въ пальцахъ два кольца.
И капалъ воскъ съ вѣнчальныхъ свѣчъ къ поднойью,
И мягче воска были ихъ сердца.
Вѣнцы свѣтипись жемчугомъ, рубиномъ...
Благоухала дымная смола;
И четко силуэтомъ голубинымъ
Темнѣла часть оконнаго стекла.
И все прошло. Все оказалось ложью.
И вотъ она стоитъ теперь одна.
Кто въ тьмѣ ночной разбилъ лампаду Божью?
На комъ изъ нихъ—преступная вина?
Подъ куполомъ въ цвѣтныя стекла ярко
Сіяетъ день. Смолистый синій дымъ
На неподвижномъ пламени огарка
Сіяетъ ореоломъ голубымъ.
Храмъ опустѣлъ. Но въ сумракъ стѣнъ церковныхъ
Вошла весна, сіяя и любя.
Нѣтъ для природы правыхъ и виновныхъ.
Любовь для всѣхъ, но каждый за себя.
М.

-

124 —

Ѳвдоровъ.

л.

А,

МЕЙ.

Оборотень.
^ 5 ѣ л о - т о было давно, не теперь,
Истинно было.,. Кто хочетъ, не вѣрь...
Только вѣдь правды нигдѣ не схоронишь—
Въ землю не спрячешь, конемъ не догонишьВъ щелку пролѣзетъ, изъ рукъ улетитъ,
Въ морѣ не тонетъ, въ огнѣ не горитъ...
Ладно! И рѣчь не о ней... А срубили,
Въ старое время, село мужички,
И довелось имъ—знать пришлые были—
Въ самомъ лѣсу жить, у Камы-рѣки.
Ну, и живутъ они тамъ, поживаютъ.
Церковь построили,—правятъ свой толкъ,
Да на досугѣ звѣришекъ стрѣпяютъ...
Вотъ и повадился въ гости к ъ нимъ вопкъ...
Только чуднбй... ни скотины не тронетъ.
Ни человѣка, а бродитъ себѣ.
Бродить по зйдворкамъ, воетъ да стонетъ.
Словно покойника чуетъ въ избѣ.
Такъ-то онъ въ зиму съ недѣлю шатался
— 125

-

и надоѣлъ же, да самъ и попался!
Парень пришелъ на побывку съ Москвы.
Эдакой бойкой, что міромъ рѣшили:
,,Митька, тебѣ не сносить головы!"
Ну, а что дѣвки—такъ крѣпко любили,
И не за даромъ: плясунъ былъ, пѣвецъ—
Будь не гуляка, совсѣмъ молодецъ!
Въ руки топоръ ли, ружье ль, аль иголка,
Али хоть шило какое, аль ломъ,—
Дѣло горитъ у него, что огнемъ.
Вотъ и озлился нашъ Митька на волка:
— ,,Живу не быть,—не доѣмъ, не досплю,
А завывалу, Богъ святъ, подстрѣлю!
Эдакъ навоетъ къ намъ цѣлое стадо!"
Да!... Побожился,—и въ лѣсъ... Ждать, пождать—
Вечеръ, а парня въ избѣ не видать...
— Что такъ? Далеко зайти бы не надо:
Т у т ъ до трущобы, до самой, съ версту,
А молодежникъ—кусты на счету;
Т у т ъ и дѣвчонкамъ дорога знакома...
З н а т ь загулялъ? Будетъ къ завтрему дома."
Завтра въ ворота, а Митьки все нѣтъ:
Кажется, парню прійдти бы чѣмъ свѣтъ,
Анъ не идетъ... А метелица стала,
Гдѣ по колѣно сугробъ наметала,
Гдѣ и подъ зйстреху...—„Да!" говорятъ,
„Пусть погулялъ бы, а если плутаетъ?
Да вѣдь и волкъ-то не то—чтобъ свой братъ!
Вонъ, пономарь со двора выѣзжаетъ:
Хоть обокликнулъ бы, что ли, въ лѣсу,.,'
Ну, пономарь, видно, гдѣ покуликалъ:
— „Кпикалъ, молъ,братцы, я Митьку-то, кликалъ —
Не обозвался... Вотъ то-то оно.
У ж ъ не того ли онъ? Вишь—холодно!"
Бабы подслушали:—„Страхи какіе!
Батюшки! слышали? въ голосъ ревутъ:
Митька замерзъ! Вонъ, никакъ и везутъ!—"
Точно: изъ стана везутъ... понятые...
Подлинно: ѣхали два мужика,
Съ рбзвальней Митьку въ избу притащили,
Шубой накры и, на печь уложили....
— 126 — 12

Три дня ворочать не могъ языка
Три дня метался на печкѣ, покуда
Знахаря, міромъ, ему не нашли,
И ужъ откуда добыли, откуда?
Богъ вѣсть!... Отрыли изъ самой земли....
Вотъ,—какъ поправился Митька,—на сходкѣ
То разсказалъ, что во всемъ околоткѣ
Просто никто не повѣрилъ ему...
Вѣритъ просвирня, и то потому.
Что съ прихожанами разнаго толка...
Вотъ, что разсказывалъ Митька про волка:
— ,,Всуе побожишься—охъ тяжело!
К а к ъ побожился, въ нутрѣ заскребло....
Мнѣ бы и въ лѣсъ не впервой, да и звѣря—
Стало бы дѣло за-споромъ теперя.
Правду сказать, я не то-что ружьемъ,—
Просто: давай —пришибу кулакомъ.
Значитъ, ужъ съ волкомъ играть мнѣ не въ прятки:
К а к ъ подвернулся,—я шелкъ, да и щелкъ,—
Взвелъ—а душа-то и спряталась въ пятки....
Вижу я: ровно—и волкъ, да не волкъ:
Какъ огрызнется, да такъ-то не гоже,
Индо морозомъ подрало по кожѣ!
Это бы что!... Какъ взреветъ, сопостатъ.
Да вѣдь во весь человѣческій голосъ:
— „Что жъ ты? Ружье не заряжено, братъ?"
Тутъ на мнѣ дыбомъ и поднялся волосъ ...
К а к ъ я ужъ выстрѣлилъ, какъ угодилъ
Прямо ему ПОЛЬ лопатку—Богъ знаетъ!
Видѣлъ, что лытки ему подкосилъ,
Да самбго меня т а к ъ и шатаетъ,
Т а к ъ и шатаетъ.... Упапъ подъ сосну...
Только приподняпъ онъ морду-то;—Ну!
Видно, что знаешь ты тоже сноровку:
Мѣченный жеребей рубишь въ винтовку...
Счастливъ же ты, говоритъ, „молодецъ'..."
Вылъ бы тебѣ, неклятому, конецъ...
Слушай!... За удаль скажу тебѣ слово
Я про себя...
Не бывало такова
Парня не то—чтобъ у васъ на селѣ,
— 127

-

А и подальше... Да дѣвка сгубила:
Вотъ не взлюбила его, не взлюбила,
З н а т ь ужъ за черные кудри его,
Знать за его за румяныя щеки...
Ей-то, к а к ъ съ гуся вода—ничего,
Да—вѣдь ему-то покоръ и попреки...
Ну,—не стерпѣлъ!... Складень съ шеи долой,
И на поклонъ прямо къ дѣду...
Т о т ъ внуку
Радъ:—,,Помогу-молъ, да только,—ой, ой,—
Трудно тебѣ перенять-то науку!"
— ,,Ужъ помоги-де, а я заслужу."
— ,,Быть-тому такъ: своему—удружу!"
И удружилъ: не проминуть бы году—
Парень готовъ и въ огонь былъ и въ воду.
Гдѣ, для потѣхи, з а р ж е т ъ жеребцомъ,
Гдѣ пропорхнетъ золотымъ мотыльком-ь,
Гдѣ прокукуетъ кукушкой, рябою,
Гдѣ изъ воды красноперой плотвою
Выскочитъ, сдернетъ съ крючка червяка
И одурачить въ глаза рыбака;
Гдѣ... да ужъ что тутъ'...
Алѣлъ онъ и макомъ
И на дорогѣ свѣтилъ перстенькомъ,
Али—идетъ кто, на ягоду лакомъ Онъ земляникою—рдѣетъ кругомъ...
А протяни къ нему руку—уважитъ;
Свалитъ, что вихорь невзнузданный, съ ногъ,
Да и спасибо, пожалуй, не скажетъ...
Видитъ дѣдъ; вышелъ отъ выучки прокъ...
— ,,Вотъ, говоритъ, научился... готово!
Только послушай послѣднее слово:
Путь и дорога тебѣ—всѣ мѣста;
Чѣмъ только хочешь ты—тѣмъ обернися.
Лихъ—молодцбмъ подходить берегися,
Буде не сняли святого креста:
А подойдешь, т а к ъ — с к а ж у тебѣ толкомъ—
У ж ъ на меня не пеняй: убѣжишь
Въ лѣсъ безъ оглядки, нечесаннымъ волкомъ.
Вотъ тебѣ сказъ мой и полно... Прощай!"
Я съ нимъ простился—и прямо къ зазнобѣ:
- 128 —

Зналъ, что она то купаться пойдетъ...
Спрятался въ тину, подъ самый подъ плотъ,
Малою рыбкой... А ночь разгоралась —
Каждою лѣтней звѣздой величалась,
Съ мѣсяца словно рубаху сняла,
Всѣ огоньки по болотамъ зажгла...
Слышу—подходятъ и дѣвки купаться—
Думаю: тутъ-ли? И слышу, что тутъ...
— „Охъ, погоди же ты вдругъ раздѣваться!
Дай обморочить ихъ: пусть ихъ плывутъ,
Пусть ихъ, что утки, ныряютъ покуда.
Дай мнѣ дождаться завѣтнаго чуда:
Я изъ осоки постель постелю,
Я тебя ,,нашимъ" баюкать велю:
Искра за искрой, струя за струею,
Пѣсня за пѣсней, звѣзда за звѣздою,—
Все прогоритъ—пропоетъ надъ тобою..."
Такъ вотъ, и думаю—самъ не кажусь..
Незачѣмъ —въ волю въ водѣ нагляжусь...
Прыгнула съ плота, нырнула... и точно —
Кто ее въ руки мнѣ_^сунулъ нарочно...
Ну!,.. А распятіе было на ней,
Съ крѣпкимъ гайтанчикомъ—рви, не жалѣй...
Не подцалася... Такая ужь дура!...
Что жъ? вотъ и платится волчья-то шкура!"
Съ тѣмъ и издохъ...
Погляжу: на снѣгу—
Богъ покарай меня, если я лгу, —
Парень—не волкъ, да румяный здоровый...
Волчій на немъ полушубокъ, весь новый:
Топько-что кровь запеклась на усахъ.
Да угольки потухаютъ въ глазахъ,
А по плечу—шемаханскаго шелка—
Сыплются кудри... Да ну!... Не до нихъі...
Вѣдать, не вѣдаю—какъ я въ живыхъ?..."
Вотъ что разсказывалъ Митька про волка,
Дѣло-то было давно—не теперь,
Истинно было... кто хочетъ—не вѣрь!
Л. А Мей.
— 129 —

12

w

\ р и ч а т ъ перепела, трешатъ коростели,
Ночныя бабочки взлетѣли
И позднихъ соловьевъ надъ рѣчкою вдали
Звучатъ порывистыя трели.
/

Въ напѣвахъ вечера тревожною душой
Ищу былого наслажденья,—
Увы, какъ прежде, въ грудь живитегіьной струей
Они не вносятъ откровенья!
Но тѣмъ мучитепьнѣй, какъ близкая бѣда.
Меня томитъ вопросъ лукавый:
Ужели подошли къ устамъ моимъ года
Съ такою горькою отравой?
Иль вѣкъ смолкаюшій въ наслѣдство передалъ
Свои безплодныя мнѣ муки
И въ одиночествѣ мнѣ допивать фіалъ,
Изъ рукъ переходившій въ руки?
Проходятъ юноши съ улыбкой предо мной
И слышу я ихъ шепотъ внятный:
— „Чего онъ ищеть здѣсь средь жизни молодой
Съ своей тоскою непонятной?"
Спѣшите, юноши, и вѣрить, и любить,
Вкушать и трудъ и наслажденье:
Придетъ моя пора,—и скоро можетъ-быть,—
Мое наступитъ возрожденье.
Приснится мнѣ опять весенній, свѣтлый сонъ
На лонѣ божески единомъ
И міра юнаго, покоенъ, примиренъ,
Я стану вѣчнымъ гражданиномъ.
А А. Фетг.

— 130 — 12

Ѳ. и .

ТюТЧЕвЪ.

й

е то, что мните вы, природа—
LНе слѣпокъ, не бездушный ликъ;
Въ ней есть душа, въ ней есть свобода,
Въ ней есть любовь, въ ней есть языкъ.
Вы зрите листъ и цвѣтъ на древѣ —
Иль ихъ садовникъ приклеипъ?
Иль зрѣетъ плодъ въ родимомъ чревѣ
Игрою внѣшнихъ чуждыхъ силъ?
Они не видятъ и не слышатъ,
Ж и в у т ъ въ семъ мірѣ, какъ впотьмахъ,
Для нихъ и солнца, знать, не дышатъ
И жизни нѣтъ въ морскихъ волнахъ.
Лучи къ нимъ въ душу не сходили.
Весна въ груди ихъ не цвѣла.
При нихъ лѣса не говорили
И ночь въ звѣздахъ нѣма была,

J

— 131 — 12

и , языками неземными
Волнуя рѣки и лѣса,
Въ ночи не совѣщалась съ ними
Въ бесѣдѣ дружеской гроза.
Не ихъ вина: пойми, коль можетъ,
Органа жизнь, глухо-нѣмойі
Увы, души въ немъ не встревожить
И голосъ матери самой!
Ѳ. И.

Excelsior.
Изъ Л о н г ф е л л о .

^ а высяхъ Альпъ горитъ закатъ;
Внизу, въ селеньи, стѣны хатъ
Отливомъ пурпурнымъ сіяютъ...
Вдругъ видятъ люди: къ нимъ идетъ
Красавецt-юноша; несетъ
Въ рукѣ хоругвь; на ней читаютъ:
Excelsior!
Идетъ онъ мимо—вверхъ—туда,
Гдѣ царство смерти, царство льда;
Не смотритъ, есть иль нѣтъ дорога;
Лишь въ высь, восторженный, г л я д и т і ,
И кликъ его въ горахъ звучитъ,
Какъ звукъ серебрянаго рога:
Excelsior!
Предупреждаютъ старики;
„Куда идешь? Тамъ ледники!
Т а м ъ не была нога людская!
Съ поконъ вѣковъ тамъ ходу нѣтъ!"
Но онъ не слушаетъ, въ отвѣтъ
Лишь кликомъ горы оглашая:
Excelsior!
-

132 —

Тютчева.

Краса-дѣвица говоритъ:
„Останься здѣсь, отъ бурь у к р ы т і ,
Любимъ и счасливъ съ нами вѣчноі"
Онъ передъ ней замедлилъ шагъ,
Но черезъ мигъ опять въ горахъ
Раздалось, вторясь безконечно:
Excelsior!
И вотъ ужъ скрылся онъ изъ глазъ.,.
Ужъ пурпуръ на горахъ погасъ;
Блѣднѣютъ снѣжныя вершины,
И тамт, въ б^змолвьи ледяномъ,
Звучитъ какъ отдаленный громъ,
Съ высотъ несущійся въ долины:
Excelsior!
Чуть свѣтъ, при меркнущихъ звѣздахъ.
На льды въ обхсдъ пошелъ монахъ
Неся запасъ вина и хлѣба,—
И—слышитъ голосъ надъ собой
Какъ бы отъ тверди голубой,
Съ высотъ яснѣющаго неба:
Excelsior!
И тутъ же лай собаки; вмигъ
Онъ къ ней—и видитъ: въ снѣговыхъ
Сугробахъ юноша... О Боже!
Онъ бездыханенъ! смертный сонъ
Его сковалъ, и держитъ онъ
Въ рукѣ хоругвь, гдѣ надпись тоже—
Excelsior!
Ужъ горы облило зарей:
Лежитъ онъ, блѣдный и нѣмой,
Среди пустынь оледенѣпыхъ...
Стоитъ и слышитъ вдругъ монахъ—
Уже чуть в н я т н о ~ в ъ высотахъ —
Въ недосягаемыхъ предѣлахъ;
Excelsior!
Д. Н. Маііновъ

— 133 — 12

•^ірирода говоритъ

мнѣ съ

царстаеннымъ пре.
зрѣньемъ.
„Уйди, не нарушай гармоніи моей!
„Твой ппачъ мнѣ надоѣлъ, не оскорбляй мученьемъ
„Спокойствія моихъ лазоревыхъ ночей.
„Я все тебѣ дала—жизнь, молодость, свободу,—
„Ты все, ты все отвергъ съ безсмысленной враждой,
„И дерзкимъ ропотомъ ты оскорбилъ природу,
„Ты мать свою забылъ—уйди, ты мнѣ чужой!
„Иль мало для тебя на небѣ заѣздъ блестящихъ,
„Нѣмаго сумрака въ задумчивыхъ лѣсахъ,
„И чудной музыки въ волнахъ моихъ шумящихъ
„И дикой красоты въ заоблачныхъ горахъ?
„Я все тебѣ дала,—и въ этомъ чудномъ мірѣ
„Ты не съумѣлъ хоть разъ счастливымъ быть, какъ
всѣ:
„Какъ счастливъ звѣрь въ лѣсу и ласточка въ эѳирѣ,
„И дремляющій цвѣтокъ въ серебрянной росѣ.
„Ты радость бытія сомнѣньемъ разрушаешь:
„Уйди! ты гадокъ мнѣ, безсильный и больной...
„Пытливымъ разумомъ и гордою душой
„Ты счастья безъ меня ищи себѣ, к а к ъ знаешь!"
Д. С.

Мерешновснш.

Л^ница.
. ы помнишь эту пѣстницу подъ крышею воротъ.
Ступени черной лѣстницы и грязное окно.
Ночное ожиданіе: придетъ-ли, не придетъ?
Глухія наши радости, ушедшія давно?
Любимая, затерянная въ мчащихся годахъ!
Ты хочешь, все прошедіиее вернется къ намъ теперь?
-

134 —

-

Вотъ полночь хрипло пробило накухонныхъ часахъ,
Вотъ гулкимъ болтомъ брякнула внизу входная дверь.
За день деньской измученный, ослабшій и больной,
По этой темной лѣстницѣ тяну за шагомъ шагъ.
Зимой, дождливой осенью, иль бѣлою весной.
Все тотъ-же изувѣченныР, душою 3 0 j , 3 и нагъ.
Не ты-ль бродягу жалкаго впускала и звала.
Звала любимымъ чахлаго, дарила поцѣлуй.
Не ты ли губы сѣрыя ласкать-лобзать могла.
Шептала горемычному: любимый, не тоскуй?
Я помню милой комнаты убогонькій уютъ.
Да, теплой, тихой комнаты. И ласку грубыхъ рукъ.
И все, чѣмъ жизни бѣдныя влачатся и живутъ,
И все, чѣмъ только терпится судьба, сосунъ-паукъ,
Мои сѣдые волосы! Блуждающій мой взлядъ!
И тамъ въ глуши Смоленскаго нагнувшійся твой
крестъ
О, к а к ъ - ж е люди ждутъ еще, идутъ и говорятг,
О, к а к ъ - ж е еще движется т а к а я жизнь окрестъ?
Серггьй

весенняя сказка.
брилліантовой коронѣ,
Въ пышномъ гротѣ ледяномъ
Царь-Морозъ сидитъ на тронѣ,
Крытымъ чистымъ серебромъ.
Борода его сѣдая
Вся алмазами горитъ;
Синій плашг, к а к ъ ж а р і , сіяя,
Съ богатырскихъ плечъ виситъ.
Но старикъ одинъ. Угрюмо
Предался своимъ мечтамъ,
И упалъ, скользнувъ безъ шума,
Скипетръ къ царстаеннымъ ногамъ.
Что за притча! Вѣкъ не снилось—
Снится вотъ ужъ третій день:
— 135 — 12

Городецній.

Будто съ трескомъ откатилась
Трона верхняя ступень,
Будто перстень драгоцѣнный
У него съ руки пропалъ
Будто витязь дерзновенный
Дочь-красу его укралъ...
Встать онъ хочетъ; въ нетерпѣньи
Хочетъ кликнуть вѣрныхъ слугъ...
Вдругъ онъ вздрогнулъ: въ изумленьи
Непонятный слышитъ звукъ.
Точно въ бурный часъ прибоя
Валъ морской пророкоталъ,
Точно въ жаркой схваткѣ боя
Стукъ оружья прозвучал!.
Вотъ опять... И задрожали
Стѣнъ хрустальные столпы:
Налетѣли, застонали
Сѣдовласыхъ вьюгъ толпы.
Съ искаженными чертами,
Съ воплемъ ужаса въ груди:
„Царь, спасайся! Врагъ за нами
Съ царь-Дѣвицей впереди,..
Сосчитать нѣтъ силы-мочи
Свѣтлыхъ витязей Весны—
Шлемы, копья... Наши очи
Блескомъ ихъ ослѣплены...
И не робкій бы отпрянулъі
Т о л ь к о - б ь издали взглянулъ..."
То не грэмъ ли съ неба грянулъ.
Не перунъ ли проблеснулъ!
Всталъ старикъ, могучій, смѣлый,
Снова юнъ, отваги полнъ;
Взоръ горитъ и сыплетъ стрѣлы,
Ходитъ грудь, какъ въ бурю челнъ.
Топнулъ с ъ окрикомъ ногою!
Въ гнѣвѣ машетъ бородой
И надъ робкою толпою
Тяжкой движетъ булавой.
Вихрь поднялся съ шумомг, свистомъ,
Въ страхѣ весь чертсгъ дрожитг. .
— 136 — 12

и далече въ полѣ чистокъ
Богатырь уже летитъ.
Гдѣ тряхнетъ онъ бородою—
Темный Аоръ посеребрит!,
Гдѣ взмахнетъ лишь булавою—
Воды рѣкъ окостенитъ.
Дунетъ—небо одѣваетъ
Въ бѣлый саванъ облаковъ,
Снѣгъ и иней вытряхаетъ
Изъ косматыхъ рукавовъ.
А узоры ткетъ—царевнамъ
Не шивать такихъ!—Но вдругъ
Онъ застылъ въ движеньи гнѣвномъ,
Смотритъ пристально вокругъ.
Тишину полей безбрежныхъ
Звукъ невѣдомый прерваль;
Точно крыпьевъ плавныхъ, нѣжныхъ
Шелестъ мягкій пробѣжалъ...
И вдали, во тьмѣ неясной,
Промелькнулъ и скрылся вмигъ
Чей-то царственно прекрасный,
Улыбающійся ликъ.
И кругомъ все просвѣтлѣло.
Порвались оковы сна;
Дрогнулъ лѣсъ оцѣпенѣлый,
Всколыхнулася волна...
Первый жаворонокъ грянулъ
Пѣсню первую любви,
И поденѣжникъ первый глянулъ,
И запѣли ручейки,—
Зазвенѣли, покатились
Огнеструйнымъ серебромъ;
Муравьи закопошились
Въ сонномъ городѣ своемъ;
И изъ келейки подпольной,
Прерывая долгій сонъ.
На просторъ степной раздольный
Пчелка вылетѣла вонъ.
Все покорно властнымъ чарамъ!
Кто ж ъ онг, тайный лиходѣй?..
— 137 — 12

и стоитъ въ безсильи яромъ
Изумленный чародѣй.
— „Гей вы, слугиі"—Гдѣ же слуги?
Вотъ ихъ вѣрность какова!
А въ глазахъ пестрѣютъ круги,
Тяжелѣетъ голова.
Гнутся гордыя колѣни,..
Полонъ вѣщихъ сновъ и грезъ
И томящей сладкой лѣни,
Таетъ, таетъ царь-Мсрозг.
Солнце красное неслышно
Льетъ тепла живой потокъ,
И Весна-царица пышно
Входить въ свѣтлый свой чертогъ.
п. Я.

Ясновидяще.
знаешь ли, вновь
ж I-илая,
Видѣлъ тебя я во снѣ?..
Въ сердцѣ проснулась любовь.
Ты улыбалася мнѣ.
Гдѣ-то въ далекихъ лугахъ
Вѣтеръ вздохнулъ обо мнѣ.
Степь почивала въ слезахъ.
Ты замечталась во снѣ.
Ты улыбалась, любя,
Помня о нашей веснѣ.
Благословляя тебя,
Былъ я весь день, к а к ъ во снѣі
А. Бгьлый.

-

138

-

АРТИСТКА

IV).

Г.

САВИНА.

„й@ забыть никогда."
Ш:
.. ы помнишь скамейку на дальней дорожкѣ,
Гдѣ липовый сводъ былъ т а к ъ густъ и высокъ,
Гдѣ какъ-то случайно с ъ споткнувшейся ножки
Упалъ на траву башмачекъ?
Ты помнишь ли трепетъ любви и смущенья,
И сладость блаженства въ минуту забвенья,—•
Взаимнаго чувства невольный порывъ?
Волшебные сны!.. Ты забудешь ли ихъ?
О, вѣрь мнѣ, безумно захочешь ты снова
Вернуть на мгновенье хоть призракъ былого—
Не вырвать изъ памяти счастья года,—
Не забыть никогда, не забыть никогда!
Ты помнишь, какъ чары весенчей природы
Сводили насъ дивною властью своей,
Дразнили возможностью тайной свободы,
Мерцаніемъ свѣтлыхъ ночей?
Ты помнишь ли наши вечернія встрѣчи,
^^орячія ласки, завѣтныя рѣчи?
Весны золотой невозвратные дни,
К а к ъ пѣсни любви отзвучали они!
О, вѣрь мнѣ, нигдѣ не найдемъ мы забвенья,—
— 139 — 12

д

Минувшаго счастья возстанутъ видѣнья,
Отъ нихъ намъ всю жизнь не уйти никуда...
Не забыть никогда, не забыть никогда!
Ты помнишь, к а к ъ нѣжилъ насъ вѣтеръ душистый.
На мысль навѣвая истому и лѣнь,
Какъ долго искали мы чащи тѣнистой
Въ іюньскій томительный день?
А солнце палящими жгло насъ лучами,
И мучило насъ, и смѣялось надъ нами.
Стараясь сквозь вѣтви деревьевъ взглянуть
На русыя косы, на бѣлую грудь.
О, вѣрь мнѣ, напрасно, отдавшись надеждѣ.
Захочешь ты жизнью упиться, какъ прежде,—
Минувшіе дни отошли безъ слѣда...
Не вернуть никогда, не вернуть никогда!
Ты помнишь, к а к ъ въ сумракѣ темнаго парка
Мы часто бродили въ полуночный часъ,
И звѣзды сіяпи такъ чудно, т а к ъ ярко,
С ъ любовью взирая на насъ?
А старыя сосны, въ безмолвной печали.
Вершинами хвойными грустно качали,
Да съ вѣтки черемухи пѣсней своей
Влюбленную пару встрѣчалъ соловей...
О, вѣрь мнѣ, безсмертны такія мгновенья,
Въ нихъ рая блаженство, въ нихъ ада мученья,
Ихъ сердце съ тоской сохранитъ навсегда...
Не забыть никогда, не забыть никогда!
Ты помнишь, к а к ъ жарко тебя я любила,
К а к ъ страсть разгоралась сильнѣй и сильнѣй? ^
Казалось, ни время, ни жизнь, ни могила
Любви не измѣчятъ моей.
Съ тобой я готова была на изгнанье,
На горе и муки, на смерть и страданье,—
Но съ первымъ дыханьемъ холодной зимы
Спокойно и гордо разсталися мы.
О, вѣрь мнѣ, разлука не можетъ ^ ы т ь вѣчна,
Затѣмъ, что люблю я тебя безконечно!
Пусть прежняго счастья померкла звѣзда,—
ІѴІнѣ тебя не забыть, не забыть никогда!
М. А.

— 140 — 12

Лохвищиай/

о

зъ „Натана Мудраго'
г . Э. Л е с с и н г а .

і £ > ъ глубокой тьмѣ временъ, въ странѣ восточной,
Ж и л ъ человѣкъ; а у него былъ перстень,
Руки любимой даръ,—съ безцѣннымъ камнемъ.
Плѣняя взоръ игрою многоцвѣтной,
Тотъ камень обладалъ чудесной силой:
Кто съ вѣрою носилъ его, всегда
Пріятенъ былъ и Господу и людямъ.
Т а к ъ мудрено ль, что этотъ человѣкъ
Не только день и ночь не разставался
Съ сокровищемъ своимъ, но и навѣки
Рѣшипъ его въ потомствѣ сохранить?
Рѣшилъ и сдѣлалъ т а к г ; оставилъ перстень,
Изъ сыновей, любимцу—съ тѣмъ, чтобъ тотъ
Самъ завѣщалъ его любимцу-сыну
И чтобъ такой избранникъ, не взирая
На возрасіъ свой, одной лишь силой камня,
Главенствовалъ и властвовалъ надъ родомъ.
Отъ сына къ сыну т а к ъ переходя,
Достался, наконецъ, завѣтный перстень
Стцу трехъ сыновей; и, какъ всѣ трое
Равно ему во всемъ покорны были,
Т а к ъ всѣхъ троихъ равно и онъ любилъ.
И лишь по временамъ отцу казалось.
Что дара наиболѣе достоинъ
То старшій сынъ, то средній, то меньшой,—
Тотъ, словомъ,, сынг, который съ нимъ глазъ-наглазъ,
Б е з ъ братьевъ, оставался и невольно
Одинъ овладѣвалъ'его любовью.
Не выдержало любящее сердце—
И перстень чудодѣйственный былъ порознь
Обѣшанъ всѣмъ троимъ.
Т з к ъ шло да шло.—
Не за горами смерть.
Отецъ, чѣмъ дальше,
Тѣмъ больше .все смущается, скорбитъ:
— 141 — 12

Двухъ сыновей приходится обидѣть!
Обманщикомъ явиться передъ ними!
Какъ быть ему теперь?—
И вотъ тайкомъ
Онъ къ мастеру шлетъ перстень съ порученьемъ;
Какого бы труда, какихъ бы денегъ
Ни стоипо,—такіе же, вполнѣ
Такіе же еще два перстня сдѣлать.—
Работа удалась. Три перстня мастеръ
Заказчику принесъ—и самъ заказчикъ
Свой перстень отличить не могъ отъ новыхъ.
Обрадованный старецъ призываетъ
Къ себѣ поочередно сыновей,
Благословляетъ ихъ поочередно,
По перстню имъ д а е т ъ - и умираетъ...
Едва лишь закрываетъ
Отецъ глаза, приходить каждый съ перстнемъ
И каждый хочетъ быть владыкой рода.
Ни розыски, ни жалобы, ни тяжбы—
Ничто не помогаетъ: доказать,
Гдѣ перстень настоящій,—невозможно...
Пошли у братьевъ тяжбы;
И каждый присягалъ передъ судьей,
'^то перстень имъ изъ рукъ отца полученъ
И былъ ему давнымъ-давно обѣшанъ:
И то вѣдь и другое т а к ъ и было!
'
При этомъ каждый братъ божился-клялся.
Что обмануть его отецъ не могъ.
Что добраго отца и заподозрить
Не смѣетъ онъ въ обманѣ, что скорѣе
Онъ братьевъ обвинилъ бы въ плутовствѣ,
Хоть до сихъ поръ способными на это
Ихъ не считалъ; но не уйдетъ виновный!
Разыщетъ онъ его и отомститъ!
Судья сказалъ: „Иль вашего отца
Доставьте мнѣ сейчасъ, иль прочь идите.
Не думаете ль вы, что я обязанъ
Загадки вамъ разгадывать? Иль ждете,
Чтобъ самъ заговорилъ желанный перстень?—
Постойте-ка!
Я слышалъ здѣсь, что въ немъ
— 142 — 12

Таится сверхъестественная сила,—
Что привлекаетъ онъ бпаговоленье
И Бога и людей. Вотъ, гдѣ разгадка.
Вѣдь силы этой нѣтъ въ перстняхъ поддѣльныхъіКоторый же изъ васъ двумя другими
Всѣхъ болѣе любимъ?—
Ну, говорите'—
Молчите вы?
Такъ, значитъ, ваши перстни
На васъ однихъ и дѣйствуютъ? другихъ же
Ихъ сила не к а с а е т с я ' и каждый
Себя же самого всѣхъ больше любить?
О, если такъ, то, явно, всѣ вы трое—
Обманщики, введенные въ обманъ!
И перстни ваши всѣ поддѣльны, явно.
Должно быть, настоящій-то потерянъ.
Чтобъ скрыть и замѣнить потерю эту,
Отецъ и приказалъ ужъ за одно
Для каждаго изъ вась по перстню сдѣлать".
„Итакт,—
Судья все продолжаетъ,—если нуженъ
Вамъ не совѣті-, а приговоръ,—ступайте! —
Совѣть же мой таковъ: что вамъ дано,
Съ тѣмъ вы и примиритесь. Перстень есть
У каждаго; пусть каждый и считаетъ.
Что перстнемъ онъ владѣетъ настоящимъ.—
Быть можетъ, вашъ отецъ не захотѣлъ,
Чтобъ въ будущемъ владычество надъ родомъ
Зависѣло отъ перстня.—Ужъ навѣрно
Онъ васъ въ любви не различалъ: неужто
Рѣшился бъ онъ ввоихъ изъ вас о обидѣть,
Радѣя одному?—
Т а к ъ подражайте жъ
Отцу въ его любви неподкупнбй
И чуждой предразсудковъ!—
Силу перстня.
Какой кому врученъ, другъ передъ другомъ
Наперерывъ старайтесь обнаружить!
Чтобъ сила эта крѣпла, будьте сами
Скромны, миролюбивы, милосердны
И преданы чистосердечно Богу!
— 143 — 12

и , если та же сила неизмѣнно
Проявится и на потомкахъ вашихг,—
Зову ихъ черезъ тысячи вѣковъ
Опять сюда.
Тогда ужъ здѣсь возсядетъ
Другой, мудрѣйшій мужъ—и приговоръ
Объявить онъ. Ступайте!"—
Т а к ъ свою
З р к о н ч и л ъ
рѣчь судья благоразумный.
Перев. В. С. Лихачева.

'UT

Весенній дождь.
іЕ)есенній теплый дождь мнѣ вспомнился зимой...
Весенній теплый дождь сквозь листья молодые,
Когда бѣгутъ-бѣгутъ потоки золотые,
К а к ъ нити бисера,прозрачною стѣной...
И пахнетъ тополемъ, березкой и сосной.
Въ окно раскрытое веселый водопадъ
Влетаетъ брызгами, звеня и разсыпаясь,
И тянутся цвѣты на встрѣчу улыбаясь,
Цвѣты, глядящіе изъ комнатъ въ старый садъ,
И жадно пьютъ они, и дышать, и дрожать...
Весенній теплый дождь мнѣ слышится сквозь сонъ,
Сквозь долгій темный сонъ души моей усталой,—
Не все еще зима тяжелымъ льдомъ сковала!
Пусть тучей снѣжною грозить мнѣ небосклонь,
Мечту весеннюю убить не въ силахь онъ!..
Г.

— 144 — 12

Галина

А.

А.

ФЕТЪ.

*
*

*

"^акая грусть! Конецъ[аллеи
Опять съ утра исчезъ въ пыли,
Опять оеребряныя змѣи
Черезъ сугробы поползли.
На н е б ѣ - н и клочка лазури,
Въ с т е п и - в с е гладко, все бѣло;
Одинъ лишь воронъ противъ бури
Крылами машетъ тяжело.
И на душѣ не разсвѣтаетъ;
Въ ней тотъ же холодъ, что кругомт-,
Лѣниво дума засыпаетъ
Надъ умирающимъ трудомъ.
А все надежда въ сердцѣ тлѣетъ.
Что, можетъ быть, хоть невзначай
— U5 —

10

Опять душа помолодѣетъ,
Опять родной увидитъ край,
Гдѣ бури пролетаютъ мимо,
Гдѣ дума страстная чиста—
И, посвященнымъ только зримо,
Цвѣтетъ весна и красота.
А. А. Фетъ.

Курганъ.
степи, на равнинѣ открытой,
Курганъ одинокій стоитъ;
Подъ нимъ богатырь знаменитый
Въ минувшіе вѣки зарытъ.
Въ честь витязя тризну свершали,
Дружина драпася три дня,
Жрецы ему разомъ заклали
Всѣхъ женъ и любимца коня.
Когда же его схоронили
И шумъ на могилѣ затихъ,
Пѣвцы ему славу сулили,
На гусляхъ гремя золотыхъ:
„О, витязь, дѣлами твоими
Гордится великій народъ!
Твое громоносное имя
Стопѣтія всѣ перейдетъ!
И если курганъ твой высокій
Сравнялся бы съ полемъ пустымъ,
То слав9, разлившись далеко,
Была бы курганомъ твоимъ!"
И вотъ миновалися годы,
Столѣтія вслѣдъ протекли,
Народы смѣнили народы,
Лицо измѣнилось земли;
Курганъ Ж5 съ высокой главою,
— 146 — 12

Гдѣ витязь могучій зарытъ,
Еще не сравнялся съ землею,
Попрежнему гордо стоитъ;
А витязя славное имя
До нашихъ временъ не дошло.
Кто былъ онъ? Вѣнцами какими
Свое онъ украсилъ чело?
Чью кровь проливалъ онъ рѣкою?
Какіе омъ жегъ города?
И смертью погибъ онъ какою?
И въ землю опущенъ когда?
Безмолвенъ курганъ одинокій,
Наѣздникъ державный яабытъ,
И тризны въ пустынѣ широкой
Никто ужъ ему не свершитъ.
Лишь мимо кургана мелькаетъ
Сайгакъ, черезъ поле скача,
Иль вдругъ на него налетаетъ,
Крылами треща, саранча;
Порой журавлиная стая,
Окончивъ подоблачный путь,
Къ кургану шумитъ подлетая,
Садится на немъ отдохнуть;
Тушканчикъ порою проскачетъ
По немъ, при мерцаніи дня,
Иль всадникъ высоко маячитъ
На немъ удалого коня!
А слезы прольютъ развѣ тучи,
Надъ степью плывя въ небесахъ,
Да вѣтеръ лишь свѣетъ летучій
Съ кургана забытаго прахг.
Л'. Я.

— 147 -

Толстой.

s р ч а т к а.
Изъ Ф р .

Шиллера.

редъ своимъ звѣринцемъ
Съ баронами, съ наслѣднымъ принцемъ
Король Францискъ сидѣлъ:
Съ высокаго балкона онъ глядѣпъ
На поприще, сраженья ожидая.
За королемъ, обворожая
Цвѣтущей прелестію взглядъ,
Придворныхъ дамъ являлся пышный рядъ.
Король далъ знакъ рукою:
Со стукомъ растворилась дверь—
И грозный звѣрь,
Съ огромной головою,
Косматый левъ
Выходитъ;
Кругомъ глаза угрюмо водитг,
И в о т г , все оглядѣві,
Наморщилъ лобъ съ осанкой горделивой,
Пошевелилъ густою гривой,
И потянулся, и зѣвнулъ,
И легъ. Король опять рукой махнулъ:
Затворъ жепѣзной двери грянулъ,
И смѣлый тигръ изъ-за рѣшетки прянулъ.
Но видитъ льва—робѣеть и реветъ.
Себя хвостомъ по ребрамъ бьетъ,
И крадется, косяся взглядомъ,
И л и ж е т ъ морду языкомъ,
И, обошедши льва кругомъ,
Рычитъ и съ нимъ ложится рядомъ.
и въ третій разъ король махнулъ рукой:
Два барса дружною четой
Въ одинъ прыжокъ надъ тигромъ очутились;
Но онъ ударъ имъ тяжкой лапой дапъ,
А левъ съ рыканьемъ всталъ.
Они смирились,
Оскаливъ зубы, отошли
Н зарычали, и легли.
-HS

-

и гости ждутъ, чтобъ битва, началася.
Вдругъ женская съ балкона сорвалася
Перчатка... всѣ глядятъ за ней:
Она упала межъ звѣрей.
Тогда на рыцаря Делоржа съ лицемѣрной
И колкою улыбкою глядитъ
Его красавица и говорить:
„Когда меня, мой рыцарь вѣрный,
Ты любишь такъ, какъ говоришь,—
Ты мнѣ перчатку возвратишь".
Делоржъ, но отвѣчавъ ни слова,
Къ звѣрямъ идетъ.
Перчатку смѣло онъ беретъ
И возвращается къ собранью снова.
У рыцарей и дамъ, П(зи дерзости такой,
Отъ страха сердце помутилось;
А витязь молодой,—
Какъ-будто ничего съ нимъ не случилось,—
Спокойно всходитъ на балконъ.
Рукоплесканьемъ встрѣченъ онъ;
Его привѣтствуютъ красавицыны взгляды;
Но, холодно принявъ привѣтъ ея очей,
Въ лицо перчатку ей
Онъ бросилъ и сказалъ: „Не требую награды".
В.

Шуновсиій.

іі.юблю глаза твои, мой другъ,
Съ игрой ихъ пламенно-чудесной.
Когда ихъ приподымешь вдругъ
И, словно молнІеЯ небесной.
Окинешь бѣгло цѣлый кругъ...
Но есть сильнѣй очарованье:
Глаза потупленные ницъ
Въ минуты страстнаго лобзанья,
И сквозь опущенныхъ рѣсницъ
Угрюмый, тусклый огнь желанья...
Ѳ. f/.

— 149 — 12

Тютчеве.

J ^ b l T b съ тобой,
Быть вдвоемъ въ этомъ городѣ шумномъ —
Не тамъ, о, не тамъ, не въ дали голубой—
Въ порывѣ безумномтз
Забыться, молчать.
Все понять, все найти безконечно-желаннымъ,
Мигъ, к а к ъ вѣчность, встрѣчать...
Здѣсь, въ этомъ городѣ странномъ,
Туманномъ,
Въ эту весеннюю ночь
Хорошо намъ, любовью вѣнчаннымъ.
Не надо цвѣтовъ,
Не надо луны утомленной.
Все—прочь!
Только здѣсь, между каменныхъ, тѣсныхъ домовъ
Мы вдвоемъ, мы одни.
Погасли огни.
Влюбленный,
Хочу быть съ тобой.
Но не тамъ, не въ дали голубой...
Кто-то ходитъ за дверью безшумно,
Чей-то го лось звучитъ за стѣной.
Городъ безумный
На мгновенье затихъ.
Все, что было—забыто.
Забылось.
Мы вдвоемъ, безъ другихъ.
Все, что въ снахъ упоитепьныхъ снилось—
Жадному сердцу открыто
Этой ночью въ глазахъ потемнѣвшихъ твоихъ.
Евд.

— 150 — 12

Тарасовъ.

гп ы

мнѣ все.

! © о з д у х а чистаго въ легкомъ дыханіи
Мнѣ твоей поступи вѣянье слышится...
На морѣ бѣлой волны въ колыхакіи
Все мнѣ волна твоихъ персей колышется!
Тополя стройнаго въ лиственномъ шелестѣ
Чудится шепотъ твой нѣжный, таинственный..
Въ цѣлой природѣ твои только прелести
Я созерцаю, о другъ мой единственный!
Ты—мое солнце въ полуднѣ высокое,
Мѣсяцъ серебряный, звѣздочка скромная.
Ты—моя радость и горе глубокое.
День мой блестящій и ночь моя темная.
В. Г.

Бѳнединтовъ.

'Ш)
*

*
*

ф
., ы не придешь... Но въ комнатѣ моей
Все, все полно однихъ воспоминаній властныхъ:
Здѣсь томъ твоихъ стиховъ—печальныхъ и прекрасныхъ,
Тамъ письма съ подписью твоей...
Далекая тебѣ — я здѣсь всегда съ тобой...
И пѣсня каждая моя тобой согрѣта,
И милые глаза, глядящіе съ портрета,
Мнѣ свѣтятъ чистою мечтой...
И на пути моемъ невѣрные шаги
Встрѣчаютъ тѣ глаза печалью и укоромъ...
И въ поздній тихій часъ, склонясь предъ этимъ
взоромъ,
Я говорю съ тоской: Прости—и помоги!..
Г.

— 151 — 12

Галина.

•Івѣтокъ.
, Д в ѣ т о л ъ - з а з о х ш і й , безуханный,
Забытый въ книгѣ, вижу я;
И вогъ, уже мечтою странной
Душа наполнилась моя:
Гдѣ цвѣлъ? когда? какой весною?
И долго ль цвѣлъ? и сорванъ кѣмъ,
Чужой, знакомой ли рукою?
И положенъ сюда зачѣмъ?
На память нѣжнаго ль свиданья,
Или разлуки роковой,
Иль одинокаго гулянья
Въ тиши полей, въ тѣни лѣсной?
И живъ ли тотъ, и та жива ли?
И нынче гдѣ ихъ уголокъ?
Или уже они увяли,
К а к ъ сей невѣдомый цвѣтокъ?
Л. С. Пушнинъ.

ему молилась ты съ любовью,
Чтб к а к ъ святыню берегла,—
Судьба ліддскому суесловью
На поруганье предала.
Толпа вошла, толпа вломипась
Въ святилище души твоей,
И ты невольно устыдилась
И тайнъ и жертвъ, доступныхъ ей...
Ахъ, если бы живыя крылья
Души, парящей надъ толпой.
Е е спасали отъ насилья
Безсмертной пошлости людской!
Ѳ. И. Тютчевъ.

— 152 — 12

ВАЛЕРІЙ

БРЮСОВЪ.

рощальный взглядъ.
сквозь незапертыя двери
Вошелъ въ давно знакомый домъ,
К а к ъ въ замокъ сказочныхъ повѣрій,
Постигнутый волшебнымъ сномъ.
Сквозь спущенныя занавѣски
Чуть проникали тѣни дня,
И люстры тонкія подвѣски
Сверкали блѣдно, не звеня.
И т а к ъ шаги казались странны,
Почти заглушены въ коврахъ.
Картины, темны и туманны,
Терялись смутно на стѣнахъ.
Я встрѣтилъ взглядъ безъ выраженья
Остановившихся часовъ.
Полузасохшія растенья
Стояпи стражей мертвецовъ.
— .153 —

я заглянулъ .. Она смотрѣла,
К а к ъ тихо догоралъ каминъ.
Зола какихъ/то писемъ тлѣла,
Но въ воздухѣ дышалъ жасминъ.
На платье бѣлое—все рѣже
Бросали угли отсвѣтъ свой.
Она вдыхала запахъ свѣжій,
Клонясь все ниже головой.
t
И, не веселый, не печальный,
Я скрылся, к а к ъ вошелъ, безъ словъ,
Принявъ въ гостиной взглядъ прощальный
Остановившихся часовъ.
Валврій

Брюсовъ.

стйна или счастье?
і © а м ъ страшно за меня—а мнѣ за. васъ.
Но разный страхъ мы разумѣемъ.
Пусть схожія мечтанія у насг,—
Мы разной жалостью жалѣемъ.
Вамъ жаль „по-человѣчески" меня.
Т а к ъ золъ и т я ж е к ъ путь исканій!
И мнѣ дороги тихой, безъ огня,
Желали бъ вы, боясь страданій.
Но васъ—„по-Божьему" жалѣю я.
Кого люблю—люблю для Бога.
И будетъ тѣмъ свѣтлѣй душа моя,
Чѣмъ ваша огненнѣй дорога.
Я тихой пристани для васъ боюсь,
Уединенья знаю власть я;
И не о счастіи для васъ молюсь—
О томъ молюсь, что выше счастья.
3. Н.

— 154 — 12

Гиппіусъ.

П р о ш т і в любви.
С гъ, усильемъ

т я ж к и м ъ и безплодньумъ
Я цѣпь любви хочу разбить.
О, если бъ вновь мнѣ быть свободнымъ,
О, если бъ могъ я не любить!

Душа полна стыда и страха,
Влачится въ прахѣ и крови.
Очисти душу мнѣ отъ праха,
Избавь, о Боже, отъ любви!
Ужель непобѣдима жалость?
Напрасно Бога я молю:
Все безнадежнѣе усталость,
Все безконечнѣе люблю.
И нѣтъ свободы, нѣтъ прощенья.
Мы всѣ рабами рождены,
Мы всѣ на смерть, и на мученья,
И на любовь обречены.
Д. С.

Мерешновсній.

' н ъ поклялся въ строгомъ храмѣ
Передъ статуей Мадонны,
Что онъ будетъ вѣренъ дамѣ,
Той, чьи взоры непреклонны.
И забылъ о тайномъ бракѣ,
Всюду ласки расточая.
Ночью былъ зарѣзанъ аъ дракѣ
И пришелъ къ преддверьямъ рая.
— „ Т ы ль въ моемъ не клялся храмѣ"
Прозвучала рѣчь Мадонны,
„Что ты будешь вѣренъ дамѣ,
Той, чьи взоры непреклонны?"
— 155 — 12

„Отойди; не эти ж а т в ы
Собираетъ Царь Всевышній,
Кто нарушилъ слово клятвы,
Въ Царствѣ Вожіемъ тотъ лишній".
Но, печальный и упрямый,
Онъ припалъ къ ногамъ Мадонны:
•—„Я нигдѣ не встрѣтилъ ламы.
Той, чьи взоры непреклонны".
Н.

Гумилевъ.

Бвецъ.
Изъ А. Ш а м и с с о .

П

розенъ ликомъ, съ смѣлой лирой,
Передъ юностью цвѣтущей,
Пѣлъ старикъ худой и сирый:
„Я—въ пустынѣ вопіющій,
Возглашалъ онъ:—все придетъ!
Тише, вѣтренное племя!
Созидающее время
Все съ собою принесетъ!
„Полно, дѣтн, въ тщетномъ гнѣвѣ
Црево жизни потрясать!
Лишь цвѣты еще на древѣ:
Дайте плодъ имъ завязать!
Не дозрѣвъ, онъ полнъ отравы,
А соэрѣетъ—самъ спадетъ,
И довольства вамъ и славы
Въ ваши домы принесетъ".
Юность вкругъ толкуетъ важно,
На пѣвца какъ звѣрь, ярясь:
„Что онъ лирою продажной
Останавливаетъ насъ?
Подымайте камни, братья!
J

— 156 — 12

Лжепророка заклеймимь!
Пусть народныя проклятья
Всюду слѣдуютъ за нимъ!"
Во дворецъ съ своею лирой
Онъ пришелт-,къ царю зовущій;
Громко пѣлъ, худой и сирый:
„Я—въ пустынѣ вопіющій!
Царь, впередъ иди, впередъ!
Вѣкъ зоветъ, созрѣло сѣмя!
Созидающее время
Не прошаетъ и не ждетъ!
,,Гонитъ вѣтеръ, мчитъ теченье:
Смѣло парусъ расправляй!
Божьей мысли откровенье
Въ шумѣ бури угадай!
Просіяй передъ народомъ
Этой мысли торжествомъ—
И пойцетъ спокойнымъ ходомъ
Онъ за царственнымъ вождемъ!"
Внялъ владыко. Онѣмѣли
Царедворцы и съ тоской
Шепчутъ; „ К а к ъ не досмотрѣли!
К а к ъ онъ смѣпъ! Кто онъ такой?
Что за бредни онъ городитъ?
Соблазняетъ лишь людей
И царя въ сомиѣнье вводить:
На цѣпь дерзкаго скорѣй!"
И въ тюрьмѣ, съ спокойной лирой,
Тихъ предъ силою гнетущей,
Пѣлъ старикъ худой и сирый:
„Я —въ пустынѣ вопіюшій!
Долгъ свершенъ. Пророкъ молчитъ.
Честно снесъ онъ въ жизни бремя;
Созидающее время
Остальное довершитъ"!
А

— 157 — 12

Маііновъ.

Молитва о крыльяхъ.
,ицъ простертые, унылые,
Безнадежные, безкрылые,
Въ покаяніи, въ слезахъ,—
Мы лежимъ во прахѣ прахъ,
Мы не смѣемъ, не желаемъ,
И не вѣримъ, и не знаемъ,
И не любимъ ничего.
Боже, дай намъ избавленья,
Дай свободы и стремленья,
Дай веселья Твоего.
О, спаси насъ отъ безсилья,
Дай намъ крылья, дай намъ крылья,
Крылья духа Твоего!
у

Д. С.

Меретновсмій.

Іроходилъ я мимо сада.
Высока была ограда,
И затворены ворота.
Вдругъ калитка предо мной
Отворилась и закрылась,—
На мгновенье мнѣ явилось
Тамъ, въ саду зепеномъ, что-то.
Словно призракъ неземной.
Вновь одинъ я возлѣ сада,
Высока его ограда,
Перепъ ней, за ней молчанье,—
Пыль и камни предо мной.
Я иду, и вѣрю чуду,
И со мной идетъ повсюду
Бездыханное мечтанье.
Словно призракъ неземной.
Ѳвдоръ

— 158 — 12

Сологудъ.

АРТИСІЪ

В . Н.

КАЧДЛОВЪ.

е вѣрь себѣ.
• f е вѣрь, не вѣрь себѣ, мечтатель молодой,
Какъ язвы бойся вдохновенья...
Оно—тяжелый бредъ души твоей больной,
Иль плѣнной мысли раздраженье,
Въ немъ признака небесъ напрасно не ищи:
То кровь кипитъ, то силъ избыткокъ!
Скорѣе жизнь свою въ заботахъ истощи,
Разлей отравленный напитокъ!
Случится ли тебѣ въ завѣтный, чудный мигъ
Открыть въ душѣ, давно безмолвной,
Еше невѣзомый и дѣвственный. родникъ,
Простыхъ и сладкихъ звуковъ полный —
Не вслушивайся въ нихъ, не предавайся имъ.
Набрось на нихъ покровъ забвенья;
Стихомъ размѣреннымъ и словомъ ледянымъ
Не передашь ты ихъ значенья.
Закрадется ль печаль въ тайникъ души твоей,
Зайдетъ ли страсть съ грозой и вьюгой— 159 — 12

Не выходи тогда на шумный пиръ людей
Съ своею бѣшеной подругой;
Не унижай себя! Стыдися торговать
То гнѣвомъ, то тоской послушной
И гной душевныхъ ранъ надменно выставлять
На диво черни простодушной.
Какое дѣло намъ, страдалъ ты или нѣтъ?
На что намъ знать твои волненья,
Надежды глупыя первоначальныхъ лѣтт-,
Разсудка злыя сожалѣнья?
Взгляни: передъ тобой играючи идеть
Толпа дорогою привычной;
На лицахъ праздничныхъ чуть виденъ слѣдъ з а б о т ъ
Слезы не встрѣтишь неприличной.
А между тѣмъ изъ нихъ едва ли есть одинъ,
Тяжелой пыткой не измятыП,
До преждевременныхъ добравшійся морщинъ
Б е з ъ преступленья иль утраты...
Повѣрь: для нихъ смѣшонъ твой плачъ и твой укоръ
Съ своимъ напѣвомъ заученнымъ,
Какъ разрумяненный трагическій а к т е р г ,
Махаюшій мечемъ картоннымъ...
М. Ю,

Лермонтовъ.

Она.
. jLCTb что-то въ ней, что красоты прекраснѣй;
Что говоритъ не с ъ чувствами,—съ душой,
Есть что-то въ ней надъ сердцемъ самовластнѣй
Земной любви и прелести земной.
Какъ сладкое душѣ воспоминанье,
Какъ милый свѣтъ родной звѣзды твоей.
Какое-то влечеть очарованье
Къ ея ногамъ и подъ защиту къ ней.
-

160 —

Когда ты съ ней, мечты твоей неясной
Неясною владычицей она:
Не мыслишь ты—и только лишь прекрасной
Присутствіемъ душа твоя полна.
Бредешь ли ты дорогою возвратной,
Съ ней разлучась, въ пустынный уголъ твой,
Ты полонъ весь мечтою необъятной,
Ты полонъ весь таинственной тоской.
Е. А.

Баратынсній.

йъ курьѳрскймъ гіоѣздомъ.
„ Тму, к а к ъ мы встрѣтимся?" Невольно думалъ онъ,
По снѣгу рыхлому къ вокзалу подъѣзжая:
„Ужъ я не юноша и вовсе не влюбленъ...
„Зачѣмъ же я дрожу? Ужели страсть былая
„Опять, к а к ъ ураганъ, ворвется въ грудь мою,
„Иль только разожгли меня воспоминанья?"
И опустился онъ на мерзлую скамью,
Исполненъ жгучаго, нѣмого ожиданья.
Давно, давно, еще студентомъ молодымъ,
Онъ съ нею встрѣтился въ глуши деревни дальней,
О томъ, какъ онъ любилъ и какъ онъ былъ любимъ
Любовью первою, глубокой, идеальной,
К а к ъ планы смѣлые чертила съ нимъ она,
Идеѣ и пюбви всѣмъ жертвовать умѣя,—
Про то никто не зналъ, а знала лишь одна
Высокихъ тополей тѣнистая аллея.
Пришлось разстаться имъ; прошелъ несносный годъ.
Онъ курсъ уже кончалъ, и новой, лучшей доли
Была близка пора... И вдругъ онъ узнаетт-,
Что замужемъ она, и вышла противъ воли.
Чуть не сошелъ съума, едва не умеръ онъ,
Давалъ нелѣпые, безумные обѣты,
Потомъ оправился... Съ прошедшимъ приииренъ,
Писалъ ей изрѣдка и получалъ отвѣты.
— 161 —

12

Потомъ, въ тупой борьбѣ съ лишеньями, съ нуждой
Прошли безцвѣтные, томительные годы;
Онъ привыкалъ къ цѣпямъ, и образъ дорогой
Лишь изрѣдка блестѣлъ лучомъ былой свободы.
Потомъ блѣднѣлъ, блѣднѣлъ, потомъ совсѣмъ угасъ
И вотъ, к а к ъ одержалъ надъ сердцемъ онъ побѣду,
Какъ въ тинѣ жизненной по горло онъ погрязъ,—
Вдругъ вѣсть нежданная: „Мужъ умеръ, и я ѣду".
И.
„Ну, к а к ъ мы встрѣтимся?" Т а к ъ думала она,
Пока на всѣхъ парахъ курьерскій поѣздъ мчался.
Ужъ зимній день глядѣлъ изъ тусклаго окна,
Но убаюканный вагонъ не просыпался.
Старалась и она заснуть въ ночной тиши.
Но сонъ, упрямый сонъ, бѣжалъ все время мимо:
Со дна глубокаго взволнованной души
Воспоминанія рвались неудержимо.
Курьерскимъ поѣздомъ, спѣша Богъ вѣсть куда.
Промчалась жизнь ея безъ смысла и безъ цѣли.
Когда-то, въ лучшіе забытые года
И въ ней горѣлъ огонь, и въ ней мечты кипѣли!
Былъ человѣкъ одинъ... Тотъ понялъ, т о т ъ любилъ...
А чѣмъ она ему отвѣтила?—Обманомъ...
Что жъ дѣлать? Для борьбы ей не хватило силъ.
Да и могла ль она бороться съ цѣлымъ с т а н о м і ?
И вотъ, увидѣться имъ снова суждено..
Какъ встрѣтятся они? Онъ находилъ когда-то
Ее красавицей, но это такъ давно,..
Измѣнятъ хоть кого утрата за утратой!
А впрочемъ... Не блестя, к а к ъ прежде, красотой.
Черты остались тѣ ж ъ , и то же выраженье...
И стало весело ей вдругъ при мысли той,—
Все оживилося въ ея воображеньѣ!
Сидѣвшій близъ нея и спавшій пассажиръ
Качался т а к ъ смѣшно, съ осанкой генерала,
Что, глядя на него и на его мундиръ,
Б о г ъ знаетъ отчего она захохотала.
Но вотъ проснулись всѣ,—теперь ужъ не заснуть,..
Кондукторъ отобралъ съ достоинствомъ билеты;
— 162 — 12

Вотъ фабрики пошли, свистокг,—и конченъ путь.
Объятья, возгласы, знакомые привѣты...
Но гдѣ же, гдѣ же онъ? Не видно за толпой,
Но онъ, конечно, здѣсь... О Боже, неужели
Тотъ, что глядитъ сюда, вонъ этотъ пожилой
Съ очками синими и въ мѣховой шинели?
111.
И встрѣтились они, и поняли безъ словъ.
Пока слова текли обычной чередою,
Что бремя прожитыхъ безсмысленно годовъ
Межъ ними бездною лежало роковою.
О, никогда еще потраченные дни
Среди чужихъ людей, въ тоскѣ уединенья,
Съ такою ясностью не вспомнили они,
Какъ въ это краткое и горькое мгновенье!
Недаромъ злая жизнь ихъ гнула до земли,
Забрасывая ихъ слоями грязи, пыли...
Заботы на лицѣ морщинами легли,
И думы серебромъ ихъ головы покрыли!
И поняли они, что жалки ихъ мечты,
Что подъ туманами осенняго ненастья
Они—поблекшіе и поздніе цвѣты—
Не возродятся вновь для солнца и для счастья.
И вотъ, рука въ рукѣ и взоры опустивъ.
Они стоятъ въ толпѣ, боясь прервать молчанье...
И въ глубь минувшаго, въ сердечный ихъ архивъ
Уже уходитъ прочь еще воспоминанье!
Ему припомнилась та мерзлая скамья
Гдѣ ждалъ онъ поѣзда въ волненіи томяшемъ,
Она же думала, тревогу затая:
„Какъ было хорошо, когда въ вагонѣ я
„Смѣялась надъ'пассажиромъ спящимъ!"
А. Н. Апухтинъ

— 163 — 12

лачъ дѣтеи.
Изъ Е. Б р о у н и н г ъ .

J^^noaoH

ягненокъ

скачетъ

беззаботно въ чистомъ полѣ,
Молодая птичка звонко заливается на волѣ,
Молодая лань уходить безмятежно въ тѣнь вѣтвей,
Молодой цвѣтокъ трепещетъ въ ласкахъ солнечныхъ лучей,—
Только дѣтямъ, братья-люди, только дѣтямъ суждены
Муки рабства въ душныхь зданьяхъ, въ тьмѣ подземной глубины,
Только дѣтямъ злое рабство укорачнваетъ вѣкъ
На землѣ, гдѣ обитаешь ты, сбовоцныі^ человѣкъ
Плачутъ несчастныя дѣти:
„Мы истомились, измучились! Ахъ,
Гдѣ ужъ намъ бѣгать и прыгать!
Силъ не хватаетъ стоять на ногахъ!
Если мы жадно томимся по зелени чистыхъ полей,
То для того лишь, чтобъ лечь и уснуть безмятежно на ней!
„Гнутся въ безсильи колѣни,
Вѣки свинцомъ прилипаютъ къ глазамъ:
Самая яркая роза
Снѣга блѣднѣй представляется намъ...
Цѣлый вѣдь день въ подземельи подъ тяжкою ношею гнись,
Или съ разсвѣтомъ къ машинѣ вертѣть колесо
становись!
„Шумно вертятся колеса,
Воздухомъ рѣжутъ намъ лица—и вотъ,
Мало-по-малу, за ними,
Все съ быстротою вертѣться начнетъ:
Мозгъ нашъ, и сердце, и воздухъ, и свѣтъ сѣроватый въ окнѣ,
Небо, и мрачные своды, и мухи на черной стѣнѣ!"
— 164 — 12

„Все вертится, все вертится
Отъ утра до поздней ночи,
И с ъ такимъ зловѣщимъ стукомъ...
Видѣть, слышать нѣту мочи!
И порой мы пасть готовы
На колѣни предъ машиной
И кричать: да перестань же,
Не вертись хоть мигъ единый!"
Да

замолчите,

колеса!

Позвольте несчастнымъ
созданьямъ,
Въ братскомъ сойтись поцѣлуѣ, дыханіе сливши съ
AHxaHbeMj^;
Дайте хотя на минуту найти облегченіе мукъ
Въ юномъ и свѣжемъ пожатьи другъ другу протянутыхъ рукъ.
Дайте понять имъ, что кромѣ движеній машины
холодной
Жизнь есть иная, гдѣ Вогъ проявляется въ мощи
свободной;
Пусть просвѣтлѣвшею мыслью они сомнѣваться
начнутъ
Въ томъ, что лишь вами они, иль подъ вами одними живутъі
Нѣтъ, напрасны всѣ мольбы!
Все ведется, какъ велося.
Все впередъ идутъ колеса.
Точно вѣстники судьбы!
Нѣтъ предѣловъ тьмы и глуши —
И дѣтей несчастныхъ души,
Тѣ, что Богомъ созданы
Для блаженной, свѣтлой доли,
Подъ ярмо слѣпой неволи
Человѣкомъ склонены!
П.

-

165

Ввйибергъ.

UMBO.
#

, если бъ огненное слово
Я въ даръ отъ музы получилъ,
Какъ безпощадно бъ, к а к ъ сурово
Порокъ и злобу я клеймилъ!..
Я бъ поднялъ всѣхъ на бой со мглою,
Я бъ знамя свѣта развернулъ
И въ міръ бы пѣснею живою
Стремленье къ истинѣ вдохнулъ!

і

Какимъ бы смѣхомъ я смѣяпся,
Какой слезой бы прожигалъі..
Опять бы надъ землей поднялся
Святой, забытый идеалъ...
Міръ испугался бъ и проснулся,
И, к а к ъ преступникъ, задрожалъ,
И на былое оглянулся,
И робко приговора ждалъ!..
и въ этомъ гробовомъ молчаньи
Гремѣлъ бы смѣлый голосъ мой,
Звуча огнемъ негодованья.
Звеня правдивою слезой!—
Мнѣ не дано такого слова...
Безсиленъ слабый голосъ мой.
Моя душа къ борьбѣ готова,
Но нѣть въ ней силы молодой...
Въ груди—беплодное рыданье,
Въ устахъ—мучительный упрекъ,
И давитъ сердце мнѣ сознанье.
Что я—я рабъ, а не пророкъ!
С. Я.

—166

-

Надсонъ.

А.

Н.

МАЙКОВЪ.

мшанъ.
травы
С лтепной
.

пучокъ сухой,
Онъ и сухой благоухаетъ!
И разомъ степи надо мной
Все обаянье воскрешаетъ...

Когда въ степяхъ, за станомъ станъ,
Бродили орды кочевыя,
Былъ ханъ Отрбкъ и ханъ Сырчанъ,
Два брата, батыри лихіе.
И разъ у нихъ шелъ пиръ горой—
Великъ полонъ былъ в з я т ъ изъ Руси!
Пѣвецъ имъ славу пѣлъ, рѣкой
Лился кумысъ во всемъ улусѣ.
Вдругъ шумъ и крикъ, и стукъ мечей,
И кровь, и смерть, и нѣтъ пощады!—
Все врозь бѣжитъ, что лебедей
Ловцами спугнутое стадо.
То съ русской силой Мономахъ
Всесокрушающій явился —
Сырчанъ въ донскихъ залегъ меляхъ,
Отрбкъ в-ь горахъ кавказскихъ скрылся!
— 167 — 12

и шли года... Гулялъ въ степяхъ
Лишь буйный вѣгеръ на просторѣ...
Но вотъ—скончался Мономахъ,
И по Руси—туга и горе—
Зоветъ къ себѣ пѣвца Сырчанъ
И къ брату шлетъ его съ наказомъ:
„Онъ тамъ богатъ, онъ царь тѣхъ странъ,
Владыка надо всѣмъ Кавказомъ—
„Скажи ему, чтобъ бросилъ все,
Что умеръ врагъ, что спали цѣпи,
Чтобъ шелъ въ наслѣдіе свое,
Въ благоухающія степи!
„Ему ты пѣсенъ нашихъ спой,—
Когда жъ на пѣснь не отзовется,
—Свяжи въ пучекъ емшанъ степной
И дай ему—и онъ вернется".
Отрбкъ сидитъ въ златомъ шатрѣ,
Вкругъ—рой абхазянокъ прекрасныхъ;
На золотѣ и серебрѣ
Князей онъ чествуетъ подвластныхъ.
Введенъ пѣвецъ. Онъ говоритъ,
Чтобъ въ степи шелъ Отрбкъ безъ страха,
Что путь нэ Русь кругомъ открытъ,
Что нѣтъ ужъ больше Мономаха!
Отрбкъ молчитъ, на братнинъ зовъ
Одной усмѣшкой отвѣчаетъ,—
И пиръ идетъ, и хоръ рабрвъ
Его что солнце величаетъ.—
Встаетъ пѣвецъ и пѣсни онъ
Поетъ о быляхъ половецкихъ,
Про славу дѣдовскихъ временъ
И ихъ набѣговъ молодецкихъ.—
Отрбкъ угрюмый принялъ видъ
И, на пѣвца не глядя, знакомъ
Чтобъ увели его—велитъ
Свсимъ послушливымъ кунакамъ.
-

168 —

и взялъ пучекъ травы степной
Тогда пѣвецъ и подалъ хану—
И смотритъ ханъ—и, самъ не свой,
Какъ бы почуя въ сердцѣ рану,
За грудь схватился... Всѣ глядятъ—
Онъ, грозный ханъ, что ж ъ это значить?
Онъ, предъ которымъ всѣ дрожать,—
Пучокъ травы цѣлуя, плачетъ!
И вдругъ, взмахнувши кулакомъ,
„Не царь я больше вамъ отнынѣі"
Воскликнулъ „смерть въ краю родномъ
Милѣй, чѣмъ слава на чужбинѣ!"
На утро, чуть осѣлъ туманъ,
И озлатились горь вершины,
Въ горахъ идеть ужъ караванъ—
Отрбкь съ немногою дружиной.
Минуя гору за горой,
Все ждетъ онъ—скоро ль степь родная—
И въ даль глядитъ, травы степной
Пучекъ изь рукъ не выпуская.
А. Н.

М з д ъ ямщика.
•f

у, кажись, я готовь;
Вотъ мой кафтанишко,
Рукавицы на мнѣ.
Новый кнутъ подъ мышкой...
Въ головѣ-то шумитъ..,
Вотт. что мнѣ досадно!
Правда, хмѣль, вѣдь, не дурь,—
Выспался—и ладно.
Ты, жена, замолчи:
Безъ тебя все знаю:
— 169 — 12

Майковъ.

ѣ).ду съ бариномъ... да!
Ухъ, к а к ъ погуляю!
Да и баринъ... поди,—
У родного сына
Онъ невѣсту отбилъ,—
Стало молодчина!
Сх^рэнилъ двѣ жены,
Вотъ нашелъ и третью...
Л сердитъ... чуть не такъ,
Заколотитъ плетью!
Ну, ништо... говорятъ,
Эта-то невѣста
И сама дастъ отпоръ,—
Не отыщешь мѣста.
За богатство идетъ,—
Вѣтрогонка, значить...
Сына пустить съ сумой,
Мужа одурачить...
Сынъ, къ примѣру, не глупъ.
Да запуганъ, видно:
Все глядитъ сиротой...
Смиренъ непомѣрно.
Ну, да пусть судить Вогъ,
Что черро и бѣло...
Вотъ лошадокъ запречь—
Это наше дѣло!
Слышь, жена! погляди,—
Каковы уздечки?
Вишь, вотъ мѣдный наборъ,
Вотъ мохры, колечки,
А дуга-то, дуга,
Въ золотѣ сіяетъ...
Прр... шалишь, коренной!
Знай песокъ копаетъі
Ты, дружокь, не блажи,
Старость твою жалкоі,.
—

170 — 12

Т а к ъ кнутомъ проучу,—
Станетъ небу жарко!..
Сидоръ возжи возьметъ,—
Чорта не боится!
Пролетитъ,—на него
Облачко дивится!
Только крикнешь; „ну, ну!
Эхъ, ты, беззаботный!"
Отстаетъ позади
Вѣтеръ перелетный!
А сѣдокъ-атъ мнѣ—тьфу!
Коли скажетъ: „легче!"
Нѣтъ, молъ, сѣлъ, т а к ъ сиди
Да держись покрѣпче.
У ж ъ у насъ, коли лѣнь,—
День и ночь спимъ сряду;
Коли пиръ—на повалъ,
Трудъ—такъ до упаду;
Коли ѣхать,—катай!
Головы не жалко!
Намъ безъ свѣта свѣтло,
Б е з ъ дороги - гладко!
Ну, Матрена, прощай!
Оставайся съ Богомъ;
Жди обновки себѣ
Да гляди за домомъ,
Да кобылѣ больной
Парь трухою ногу...
Не забудь!.. А воды
Не давай помногу.
Ну-ка, въ путь! Шевелись!
Эхъ, к а к ъ понеслися!
Берегись, ты, мужикъ,
Глухъ что ль?., берегися!..
И. С. Нинитинъ.

— 171 — 12

не хочу, чтобъ свѣтъ узналъ
Мою таинственную повѣсть,
К а к ъ я любилъ, за что страдалъ:
Тому судья лишь Богъ да совѣсть.
Имъ сердце въ чувствахъ дастъ отчетъ,
У нихъ попросить сожалѣнья—
И пусть меня накажетъ Тотъ,
Кто изобрѣлъ мои мученья.
Укоръ невѣждъ, укоръ людей
Души высокой не печалитъ;
Пускай шумитъ волна морей—
Утесъ гранитный не повалить:
Его чело м е ж ь облаковъ;
Онъ двухъ стихій жилецъ угрюмый,
И, кромѣ бури да громовъ,
Онъ никому не ввѣритъ думы.
М. Ю.

Изъ П

Лермонтовг.

Туріана.

Ее

І: ели б ь розы вешней
Цвѣтъ не могь напомнить
Щечку дѣвы нѣжной,—
Кто любилъ бы розу?
Если бъ съ синимъ небомь
Не могли поспорить
Голубые глазки,—
Ктобъ взглянулъ на небо?
Не была бы дѣва
Т а к ь чиста, прекрасна,—
Гдѣ прочло бы серд^де
О небесномъ Богѣ?..
Ю,

-

172 —

Веселовсн/и.

АРТИСТЪ

И.

М.

МОСНВИНЪ.

Василій Шибановъ.
Л н я з ь Курбскій отъ царскаго гнѣва бѣжалъ,
Съ нимъ Васька Шибановъ, стремянный.
Дороденъ былъ князь, конь измученный палъ—
Какъ быть сре.ди ночи тунанной?
Но рабскую вѣрность Шибановъ храня,
Своего отдаетъ воеводѣ коня:
«Скачи, князь, до вражьяго стану,
„Авось я пѣшой не отстану!"
J

И князь доскакалъ. Подъ литовскимъ шатромъ
Опальный стоить воевода;
Стоятъ въ изумленьи литовцы кругомъ,
Б е з ъ шапокъ толпятся у входа,
Всякъ русскому витязю честь воздаетъ,
Не даромъ дивится литовскій народъ,
И ходятъ ихъ головы кругомъ:
„Князь Курбскій намъ сдѣпался другомъ!"
Но князя не радуетъ новая честь,
Исполненъ онъ желчи и злобы;
Готовится Курбскій царю перечесть
Души оскорбленной зазнобы:
— 173 — 12

„Что долго въ себѣ я таю и ношу,
„То все я пространно къ царю напишу,
„Скажу напрямикъ, безъ изгиба,
„За всѣ его ласки спасибо!"
И пишетъ бояринъ всю ночь напролетъ,
Перо его местію дышетъ;
Прочтетъ, улыбнется, и снова прочтетъ,
И снова безъ отдыха пишетъ,
И злыми словами язвить онъ царя,
И вотъ ужъ когда занялася заря,
Поспѣло, ему на отраду,
Посланіе, полное яду.
Но кто ж ъ дерзновенныя князя слова
Отвезть Іоанну возьмется?
Кому не люба на плечахъ голова.
Чье сердце въ груди не сожмется?
Невольно сомнѣнья на князя нашли...
Вдругъ входить Шибановъ въ поту и въ пыли:
„Князь, служба моя не нужна ли?
„Вишь, наши меня не догналиі"
И въ радости князь посылаетъ раба,
Торопитъ его в ъ нетерпѣньи:
„Ты тѣломъ здоровъ, и душа не слаба,
„А вотъ и рубли аъ награжденье!"
Шибановъ въ отвѣтъ господину: „Добро!
„Тебѣ здѣсь нужнѣе твое серебро,
„А я передамъ и за муки
„Письмо твое въ царскія руки!"
Звонъ мѣдный несется, гудитъ надъ Москвой,
ІДарь, въ смирной одеждѣ, трезвонить;
Зоветъ ли обратно онъ прежній покой
Иль совѣсть на вѣки хоронитъ?
Но часто и мѣрно онъ въ колоколъ бьетъ,
И звону внимаетъ московскій народъ
И молится, полный боязни,
Чтобъ день миновался безъ казни.
Въ отвѣтъ властелину гудятъ терема,
Звонйтъ с ъ нимъ и Вяземскій лютый,
— 174 — 12

Звоиитъ всей опрични кромѣшная тьма,
И Васька Грязной, и Малюта,
И тутъ же, гордяся своею красой,
Съ дѣвичьей улыбкой, съ змѣиной душой,
Любимецъ звонить Іоанновъ,
Отверженный Богомъ Басмановъ.
Царь кончилъ; на жезлъ опираясь, идетъ
И съ нимъ всѣхъ окольныхъ собранье—
Вдругъ ѣдетъ гонецъ, раздвигаетъ народъ,
Надъ шапкою держитъ посланье.
И спрянулъ съ коня онъ госпѣшно долой,
Къ царю Іоанну подходить пѣшой
И молвить ему, не блѣднѣя:
, О т ъ Курбскаго, князя Андрея!"
И очи царя загорѣлися вдругг:
„Ко мнѣ? Отъ злодѣя лихого?
„Читайте же, дьяки, читайте мнѣ вслухъ
„Посланье отъ слова до слова!"
—„Подай сюда грамоту, дерзкій гонецъ!"
И вь ногу Шибанова острый конецъ
Ж е з л а своего онъ вонзаетъ,
Налегъ на костыль—и внимаетъ:
„Царю, прославляему древле отъ всѣхъ,
„Но тонущу вь сквернахь обильныхъ!
,,Отвѣтствуй, безумный, какихъ ради грѣхъ
„Побилъ еси добрыхь и сильныхъ?
„Отвѣтствуй, не ими ль, средь тяжкой войны,
,,Везъ счета твердыни враговъ сражены?
„Не ихъ ли ты мужествомъ славенъ?
„И кто имъ бысть вѣрностью равенъ?
„Безумный! Иль мнишись безсмертнѣе насъ,
„ В ь небытную ересь прельщенный?
,,Внимай же! Пріидетъ возмездія часъ,
„Писаніемъ намъ предреченный,
„И азъ, иже кровь, въ непрестанныхъ бояхъ,
„За тя аки воду, ліяхъ и ліяхъ,
„Сь тобой предъ Судьею предстану!"
Т а к ъ Курбскій писалъ къ Іоанну.
— 175 — 12

Шибановъ молчалъ. Изъ пронзенной ноги
Кровь алымъ струилася токомъ,
И царь на спокойное око слуги
Взиралъ испытующимъ окомъ.
Стоялъ неподвижно опричниковъ рядъ,
Б ы л ъ мраченъ владыки загадочный взглядъ,
К а к ъ будто исполненъ печали,
И всѣ, въ ожиданьи, молчали.
И молвилъ т а к ъ царь: „Да.бояринъ твой правъ,
„И нѣтъ мнѣ у ж ъ жизни отрадной!
„Кровь добрыхъ и сильныхъ ногами поправь,
„Я—песъ, недостойный и смрадный!
„Гонецъ, ты не рабъ, но товарищъ и другъ,
„И много, знать вѣрныхъ у Курбскаго слугъ,
„Что выдалъ тебя за безцѣнокъ!
„Ступай же съ Малютой въ застѣнокъ!"
Пытаютъ и мучатъ гонца палачи,
Другъ къ другу приходятъ на смѣну.
„Товарищей Курбскаго ты уличи,
„Открой ихъ собачью измѣну!"
И царь вопрошаетъ: „Ну что же гонецъ?
,,Назвалъ ли онъ вора друзей наконецъ?
— „Царь, слово его все едино:
„Онъ славить свого господина!"
День меркнетъ, приходить ночная пора,
Скрипятъ у застѣнка ворота,
Заплечные входятъ опять мастера.
Опять началася работа.
„Ну, что же? Назвалъ ли злодѣевъ гонецъ?"
— „Царь, близокъ ему ужъ приходить конецъ,
,.Но слово его все едино;
„Онъ славить свого господина!"
„О, князь, ты, который предать меня могъ
,,3а сладостный мигъ укоризны,
„О, князь, я молю, да простить тебѣ Богъ
„Измѣну твою предъ отчизной!
,,Услышь меня. Боже, въ предсмертный мой чась,
„Языкь мой нѣмѣетъ и взоръ мой угасъ,
— 176 — 12

„Но въ сердцѣ любовь и прощенье—
„Помилуй мои прегрѣшенья!
„Услышь меня, Боже, въ предсмертный мой
часъ,
„Прости моего господина!
„Языкъ мой нѣмѣетъ и взоръ мой угасъ,
„Но слово мое вое едино:
,,3а грознаго. Боже, царя я молюсь,
,,3а нашу святую, великую Русь—
„И твердо жду смерти желанной!"
Т а к ъ умеръ Шибановъ, стремянный.
А. Н. Толстой.

йражѳнный рыцарь.
/ . .ослѣднимъ сіяньемъ за рощей горя.
Вечерняя тихо потухла заря;
Темнѣетъ долина глухая.
Въ туманѣ пустынномъ клубится рѣка,
Лѣнивой грядою идутъ облака
И съ ними луна золотая.
Недвижныя латы на холмѣ лежатъ,
Въ стальной рукавицѣ забвенный булатъ
И щитъ подъ шеломомъ заржавымъ;
Вонзилися шпоры въ увлаженный мохъ.
Копье раздробленно—и мѣсяца рогъ
Покрылъ ихъ сіяньемъ кровавымъ.
Вкругъ холма обходитъ другъ сильнаго, конь:
Въ очахъ горделивыхъ померкнулъ огонь,
Онъ бранную голову клонитъ,
Безпечнымъ копытомъ бьетъ камень долинъ,
И смотритъ на латы конь вѣрный одинъ,
И дико трепещетъ, и стонетъ.
Во тьмѣ заблудившись, пришелецъ ицетъ:
Невольную робость онъ въ сердцѣ несетъ,
Склонясь надъ дорожной клюкою,

J

— 177 —

12

Заботливо смотритъ въ невѣрную даль.
Приблизился къ латамъ—и звонкую сталь
Толкаетъ усталой ногою.
Хладѣетъ пришелецъ: кольчуги звучатъ,
Погибшаго грозно въ нихъ кости стучать,
По камнямъ шеломъ покатился,
Скрывался въ немъ черепъ... При звукѣ глухомъ
З а р ж а л ъ конь ретивый; скокъ летомъ на холмъ,
Взглянулъ^—и главою склонился.
У ж ъ путникъ далече въ тьмѣ бродитъ ночной,
Все мнится, что кости хрустятъ подъ ногой;
Но утра денница выводить—
Сраженный во брани на холмѣ лежитъ,
И латы недвижны, и шлемъ не стучитъ,
И конь вкругь погибшаго ходить.
А. С. Пушнинг.

ПйЛйгримство въ Кевлааръ.
Изъ Г. Гейне.

окошка мать стояла.
Сынъ больной л е ж а л ъ въ постели...
— Встань, мой милый, мы бы вмѣстѣ
На процессью посмотрѣли.
— Мать моя, я тяжко боленъ,
Видѣть, слышать не могу я;
Плачу я о мертвой Гретхенъ,
И болитъ душа, тоскуя.
— Встань, пойдемъ мы к ъ Кевлаару
На процессію святую,
Матерь Божія излечить
Душу бѣдную, больную.
Раэвѣваются хоругви,
Раздается громко пѣнье.
То народъ идетъ изъ Кельна
Въ Кевлааръ на поклоненье.
— 178 — 12

Мать уходить
Сына грустно
И поютъ они
„Слава, Дѣва

за толпою,
провожая,
со всѣми:
Пресвятая!"

Матерь Божья въ Кевлаарѣ
Платье лучшее надѣла;
Къ Ней пришло страдальцезъ много
Ей сегодня много дѣла.
И Е е больные люди
Покрываютъ всю дарами,
Покрываютъ восковыми
И руками, и ногами.
Кто принесъ изъ воска руку,
Т о т ъ съ рукой безъ раны снова;
Кто далъ ногу восковую,
У того нога здорова.
Хромоногіе оттуда
Возвращались плясунами;
У кого изсохли пальцы.
Становились скрипачами.
Мать взяла свѣчу изъ воска,
Сердце изъ нея слѣпила...
„Дай Святой Маріи сердце,
Чтобъ страданье излечила".
Сынъ беретъ, вздыхая, сердце.
Сталъ у образа святого;
И з ъ очей струятся слезы
И изъ сердца льется слово:
„Дѣва, чтимая высоко,
Дѣва чистая, святая,
О, небесная царица,
Я пришелъ къ Тебѣ, страдая!
„ Ж и л ъ я съ матушкой моею
Въ Кельнѣ—городѣ, гдѣ много
И капеллъ великолѣпныхъ,
И церквей во славу Бога.
-

П9

-

„Подлѣ насъ и жила Гретхенъ;
Но ее взяла могила...*
Я принесъ изъ воска сердце,
Чтобы Ты сердце излечила.
„Излечи больное сердце!
Буду я, ложась, вставая,
Пѣть съ горячею молитвой:
Слава, Дѣва Пресвятая!"
Сынъ больной и мать-старушка
Спали въ комнатѣ убогой,
И вошла неслышно, тихо,
Къ нимъ Святая Матерь Бога.
И склонилась надъ страдальцемъ,
И рукою прикоснулась
До больного сердца тихо.
Кротко, свято улыбнулась...
Мать во снѣ вое это видитъ.
Все старушка замѣчаетъ...
Просыпается тревожно ..
На дворѣ собака лаетъ...
Предъ старухой, безъ движенья,
Мертвый сынъ лежалъ въ постели:
Свѣтлымъ, утреннимъ сіяньемъ
Щеки блѣдныя алѣли...
Мать скрестила тихо руки
И, себя не понимая,
Пѣла набожно и тихо;
.Слава, Дѣва Пресвятая!
П.І И.

Вейнбергг.

АРТИСТКА

0.

Л.

КНИППЕРЪ.

ймнъ красотѣ
Изъ Ш .

Бодлера.

<D,

кто ты? Дочь небесъ, иль порожденье ада?..
Порочный и святой, загадоченъ твой взглядъ.
Онъ, к а к ъ вино: въ немъ свѣтъ, въ немъ райская
услада
И преступленья мрачный адъ.
К а к ъ вечеръ въ бурный день, ты вся благоухаешь,
Амфора дивная съ таинственнымъ питьемъ,
Лобзаньемъ ты дитя въ героя превращаешь
И мужа—дѣлаешь рабомъ.
Откуда ты? Со звѣздъ? Изъ бездны неразсвѣтной?
К а к ъ вѣрный песъ, бѣжитъ самъ Демонъ за тобой.
И радость, и печаль ты сѣешь безотвѣтной,
Равно безтрепетной рукой.
Въ твоей

косѣ, к а к ъ

перлъ,

блеститъ и У ж а с ъ

блѣдный,
Съ восторгомъ грудь твою Убійство обняло!
По трупамъ ты идешь съ усмѣшкою побѣдной.
Поднявши гордое чело.
— 181 —

>
Прельщенный мотылекъ, треща и обжигаясь,
Но сердцемъ веселясь, кружится надъ свѣчей;
Влюбленный, на груди прекрасной задыхаясь,
Въ объятьяхъ гробъ сжимаетъ свой.
О, что за дѣло мнѣ—эдема ль чистой пери.
Сирены ль темной взоръ мой разумъ освѣтилъ,
Мнѣ къ Везконечному невѣдомыя двери,
Давно желанныя, открылъі
Чтй мнѣ—отъ Бога ты, иль нѣтъ. когда ты—Дива
Со взглядомъ бархатнымъ, вся блескъ и ароматъ,
Съ кѣмъ эта ночь кругомъ глядитъ не такъ пугливо,
Мгновенья менѣе томятъ!..
П. Я.

а распутьи.
а распутьи въ дикомъ древнемъ полѣ
Черный воронъ на крестѣ сидитъ.
Заросла бурьяномъ степь на волѣ,
И въ травѣ заржавѣлъ старый щитъ.
На распутьи люди начертали
Роковую надпись: „Путь прямой
Много бѣдъ готовитъ, и едва ли
Ты по немъ воротишься домой.
Путь направо безъ коня оставитъ,—
Побредешь одинъ и сиръ, и нагъ,—
А того, кто влѣво путь направить,
Встрѣтитъ смерть въ незнаемыхъ поляхъ".
Ж у т к о мнѣ! Вдали с т о я т ъ могилы,—
Въ нихъ былое дремлетъ вѣчнымъ сномъ..
„Отзовися, воронъ чернокрылый!
Укажи мнѣ путь въ краю глухомъ.
Я покинулъ островъ Царь-Дѣвицы,
Сине море, теремъ и сады.
Не ищу я по свѣту Ж а р ъ Прицы,—
Укажи мнѣ ключъ живой воды,
— 182 — 12

,

Свѣтлый ключъ, который воскрешав ъ
Усыпленныхъ мертвою водой
И цвѣтами степи украшаетъ,
Призывая къ

жизни'молодой!"

Но молчитъ угрюмо воронъ вѣщій,
Неподвижно на крестѣ сидитъ
И угрюмо, зоркій и зповѣщій,
На меня и на коня глядитъ.
Дремлетъ полдень. На тропахъ звѣриныхъ
Тлѣютъ кости въ травахъ. Три пути
Вижу я въ желтѣющихъ равнинахъ
Но куда и к а к ъ по нимъ идти?
Гдѣ равнина дикая граничитъ?
Кто, пугая чуткаго коня,
Въ тишинѣ изъ синей дали кличетъ
Человѣчьимъ голосомъ меня?
И ужели нѣтъ пути иного,
Гдѣ бы могъ пройти я, не губя
Ни надеждъ, ни счастья, ни былого,
Ни коня, ни самаго себя?
Вѣетъ поле тишиной великой.
Мертвецы въ могилахъ древнихъ спятъ.
Очарованъ красотою дикой.
Опускаю я покорно взглядъ.
Вижу я курганы въ тихомъ полѣ...
Много лѣтъ стоятъ они, и нѣтъ
Дѣла имъ до нашей бѣдной доли,
До мгновенныхъ радостей и бѣдъ!
И одинъ я въ полѣ, и отважно
Ж и з н ь зоветъ, а смерть въ глаза глядитъ...
Черный воронъ сумрачно и важно,
Полусонный на крестѣ сидитъ.
Ив.

— 183 — 12

Бунинъ.

ляска мертвѳцовъ.
Изъ в .

Гете.

/вонарь
JSB

на погостъ съ колокольни глядитъ:
Могилами поле покрыто —
И тихо кладбище безмолвное спитъ,
Сіяніемъ луннымъ облито.
Но вотъ зашатались кресты: изъ гробовъ
Выходятъ на пляску ряды мертвецовъ —
И бѣлые саваны вѣютъ.

Богатый и бѣдный, и малъ, и великъ
Танцуютъ они на погостѣ —
И страшный ихъ танецъ и бѣшенъ, и дикъ,
И звякаютъ кости о кости.
Мѣшаютъ имъ саваны—прочь ихъ, долой!
Мертвецъ не стыдится и пляшетъ нагой,
Свой саванъ на холмъ положивши.
И весело пляшутъ танцоры кругомъ,
И длинными машутъ руками,
Несутся, и гнутся, и вьются кольцомъ,
И т а к т ъ отбиваютъ костями.
И, глядя на танецъ, хохочетъ звонарь;
А бѣсъ ему шепчетъ: „поди, пономарь,
Стащи у кого нибудь саванъ!"
Подходитъ безумецъ и сананъ беретъ,
Уноситъ и дверь запираетъ.
И бѣшено пляшетъ нѣмой хороводъ,
И мѣсяцъ его озаряетъ.
Но часъ наступаетъ; то тотъ, то другой
Свой саванъ находитъ—и вслѣдъ подъ землей
Одинъ за другимъ исчезаетъ.
Одинъ лишь стучится в ъ могилы къ другимъ:
Куда его саванъ дѣвался?
Кто т а к ъ подшутилъ безсердечно надъ нимъ?
Вотъ онъ наконецъ догадался —
И въ дверь колокольни стучитъ кулакомъ,
— 184 — 12

Но долженъ склониться предъ Божьимъ
Надъ дверью с в е р к а е т ъ распятье.

крестомъ

Но нѣтъ, онъ безъ савана въ гробъ не уйдетъ—
И лѣзетъ онъ, кверху взбираясь,
За выступъ карниза, за стрѣльчатый сводъ,
За рамы окошекъ цѣпляягь.
Блѣднѣетъ звонарь, испугался глупецъ;
Но выше, все выше взлѣзаетъ мертвецъ,
Какъ-будто паукъ долгоногій.
Звонарь замираетъ, звонарь еле живъ:
Минуты гекутъ, словно годы...
И вотъ ужъ мертвецъ, капитель обхвативъ,
Взлѣзаетъ подъ верхніе своды;
Но мѣсяцъ вдругъ скрылся, стемнѣло вокругъ.
Раздался торжественный полночи звукъ —
И прахомъ разсыпались кости.
Н.

Холодовскій.

і 2 / е с ь домъ покоенъ, и лишь одно
Окно ночное озарено.
То не лампадный отрадный свѣтъ:
Тамъ нѣтъ отрады, и сна тамъ нѣтъ.
Больной, быть можетъ, проснулся вдругъ,
И снова гложетъ его недугъ.
Или разлукѣ обречена,
Въ жестокихъ мукахъ не спитъ жена.
Иль, смерть по волѣ готовъ призвать,
Бѣднякъ бездольный не смѣетъ спать.
Надъ милымъ прахомъ, бытъ можетъ, мать
Въ тоскѣ и страхѣ пришла рыдать.
Иль скорбь иная зажгла огни.
О, злая, злая! къ чему они?
Ѳедоръ

— 185 — 12

Сологубъ.

R

л^Ь^родигъ Мальчикъ, Вѣтеръ маленькій.
"
Все забавно и смѣшно.
На лугу цвѣточекъ апенькій.
Съ нимъ играетъ Мальчикъ мапенькій.
„Какъ ты выросъ? И давно?''
А цвѣточекъ низко клонится:
„Капля крови зацвѣла"...
Мальчикъ дальше, дальше гонится.
И еще цвѣточекъ клонится:
„Тутъ святая кровь текла"...
„Что ты сучишь, бабка милая?"
„Аль не видишь что? Петлю!
Доплясалась жизнь постылая
До удавки",.. ,,Бабка милая!"
„Ну, не плачься! не терплю!"
Б р о д и т ъ Зѣтеръ, забавляется.
„Ты, красавица, что шьешь?"
,,Саванъ.., саванъ"...—и склоняется.
Шепчетъ Мальчикъ, забавляется,
Ш е п ч е т ъ ей: „а для кого ж ъ ? "
Вотъ еще забава новая—
Стружки по полу кружи!
„А зачѣмъ доска сосновая?
Не изба ли будетъ новая?
Ну-ка дяденька, скажи!"
„Будетъ, будетъ, только темная.
Вся безъ ононъ и дверей.
Спать въ ней ляжетъ неутсмная
Человѣчья доля темная...
Поскорѣй бы! поскорѣй!"
Винторъ

— 186 — 12

Страмевъ.

д .

с.

МЕРЕЖКОВСКІЙ.

Любовь-вражда.
/ М ы любимъ и любви не цѣнимъ,
И жаждемъ оба новизны,
Но мы другъ другу не измѣнимъ,
Мгновенной прихотью полны.
Порой, стремясь к ъ свободѣ прежней.
Мы думаемъ, что цѣпь порвемъ,
Но каждый р а з ъ все безнадежнѣй
Мы наше рабство сознаемъ.
И не хотимъ конца предвидѣть,
И не умѣемъ вмѣстѣ жить,—
Ни всей душой возненавидѣть,
Ни безпредѣльно полюбить.
О, эти вѣчные упреки!
О, эта хитрая вражда!
— 187 — 12

Тоскуя —оба одиноки,
Враждуя—близки навсегда.
Въ борьбѣ съ тоской изнемогая
И все-жъ мучительно любя,
Я только чувствую, родная.
Что жизни нѣтъ, гдѣ нѣтъ тебя.
С ъ какимъ коварствомъ и обманомъ
Всю жизнь другъ с ъ другомъ споръ ведемъ,
И каждый хочетъ быть тираномъ.
Никто не хочетъ быть рабомъ.
Межъ тѣмъ, забыться не давая.
Она ростетъ всегда, вездѣ,
К а к ъ смерть, могучая, слѣпая
Любовь, подобная враждѣ.
Когда другой сойдетъ въ могилу.
Тогда пойметъ одинъ изъ насъ
Любви безжалостную силу—
Въ тотъ страшный часъ, послѣдній часъ!
Д. С.

ш з я простить.
ш., огда, когда тебя я

встрѣтилъ,
Дрожа ты мнѣ сама открыла
Все то безумное, что было.
Что было прежде, до меня.
Ты помнишь вѣдь, что я отвѣтилъ?
Я думалъ, что простить возможно.
О, к а к ъ безмѣрно, к а к ъ тревожно
Я полюбилъ съ того же дня!
О, к а к ъ я вѣрилъ въ непорочность,
Хотя бъ души твоей, дрожавшей,
Души твоей, к ъ моей припавшей,
Все мнѣ отдавшей, полюбя,
— 188 — 12

Мережновскій.

Но нѣть, я вижу всю непрочность
Любви, которой я повѣрилъ.
я всѣ возможности измѣрилъ —
и отрываюсь отъ тебя!
Не знаю я, к а к ъ это было.
Быть можетъ, долго ты боролась.
Или склонилась, точно колосъ.
Или упала, к а к ъ звѣзда.
Но нѣтъ во мнѣ ни грезъ, ни силы.
Я не могу быть оскорбленнымъ,
Т а к ъ оскорбленнымъ, т а к ъ казненнымъ
Тобой, невѣрная, всегда.
Ахъ, сердце этого боялось.
Уже давно въ бреду пророчествъ,
Я видѣлъ ужасъ одиночестъ,
Сознаній рѣжущую нить.
Скажи, зачѣмъ ты не дождалась.
Ужель ты не могла предвидѣть.
Что это вѣдь должно обидѣть.
Что этого нельзя простить?
Быть можетъ, было то весною,
Въ вечерней мглѣ, въ душистомъ мракѣ.
Когда кругомъ вставали маки,
Самовлюбленные цвѣты...
И онъ, мой врагъ, бродилъ с ъ тобою,—
Была ты, к а к ъ цвѣтокъ дрожащій,
Былъ онъ упорный и томящій,
Манящій тайныя мечты...
Проклятье ласковому бреду,
Проклятье вашему объятью,
Проклятье, вѣчное проклятье
Пусть поразитъ его, губя!
Я позабуду. Я уѣду.
Ахъ, ты не знаешь, к а к ъ я вѣрилъ.
Я всѣ возможности измѣрилъ—
И отрываюсь отъ тебя!
Винторъ

— 189 — 12

Гофманъ.

^ъ дюнахъ.
^ ^

не люблю пустого словаря
Любовныхъ словь и жалкихъ выраженій:
„Ты мой". „Твоя". „Люблю". „Навѣки твой".
Я рабства не люблю. Свободнымъ взоромъ
Красивой женщинѣ смотрю въ глаза
И говорю: „Сегодня ночь. Но завтра—
„Сіяющій и новый день. Приди.
„Бери меня, торжественная страсть.
„А завтра я уйду—и запою".
Моя душа проста. Соленый вѣтеръ
Морей и смольный духъ сосны
Ее питалъ. И въ ней—все тѣ же знаки,
Что на моемъ обвѣтреиномъ лицѣ.
И я прекрасенъ нишей красотою
Зыбучихъ дюнъ и сѣверныхъ морей.
Т а к ъ лумалъ я, блуждая по границѣ
Финляндіи, вникая въ темный говоръ
Небритыхъ и зеленоглазыхъ финновъ.
Стояла тишина. И у платформы
Готовый поѣздъ разводилъ пары.
И русская таможенная стража
Лѣниво отдыхала на песчаномъ
Обрывѣ, гдѣ кончалось полотно.
Т а м ъ открывалась новая с т р а н а Песчаная, свободная, чужая...
И было мнѣ смѣшно смотрѣть на этихъ
Скучаюшихъ солдатъ въ зеленой формѣ,
Лѣниво ограждающихъ рабовъ
Отъ вольныхъ или вольныхъ отъ рабовъ..
На русскій безпріютный храмъ, глядяшій
Въ чужую, незнакомую страну,
Т а к ъ думалъ я. И вотъ она пришла
И встала на откосѣ. Были рыжи
Ея глаза отъ солнца и песка.
И волосы, смолистые, к а к ъ сосны,
— 190

-

Въ отливахъ синихъ падали на плечи.
И губы быди ярки, обнажая
Звѣриные сверкающіе зубы.
Пришла. Скрестила свой зьѣриный взглядъ
Съ моимъ звѣринымъ взглядомъ. Засмѣялась
Высокимъ смѣхомъ. Бросила въ меня
Пучокъ травы и золотую горсть
Песку. Потомъ—вскочила
И, прыгая, помчалась полъ откосъ...
Я гналъ ее далеко. Исцарапалъ
Лицо о хвои, окровавилъ руки
И платье изорвалъ. Кричалъ и гналъ
Ее, какъ звѣря, вновь кричалъ и звалъ,
И страстный голосъ быль к а к ъ звуки рога.
Она же оставляла легкій слѣдъ
Въ зыбучихъ дюнахъ и пропала въ соснахъ,
Когда ихъ заплела ночная синь.
И я лежу, отъ бѣга задыхаясь,
Одинъ въ пескѣ. Въ пылающихъ глазахъ
Еще бѣжитъ она—и вся хохочетъ:
Хохочутъ волосы, хохочутъ ноги,
Хохочетъ платье, вздутое отъ бѣга.
Лежу и думаю „Сегодня ночь
„И завтра ночь. Я не уйду отсюда,
„Пока не затравлю ее, какъ звѣря,
И голосомъ звенящимъ, к а к ъ рога,
„Не прегражу ей путь. И не скажу:
„—Моя. Моя.—И пусть она мнѣ крикнетъ:
„—Твоя! Твоя!"
Александра

— 191 — 12

Блонъ.

ророкъ.
редъ алтаремъ я слезы лилъ,
И страстно Господа молилъ:
— Зачѣмъ, о Б о ж е , въ людяхъ стану
Я совѣсть спящую будить?
Ты знаешь, Боже: эту рану
Мы можемъ только бередить.
Ты знаешь, Боже: нѣтъ спасенья
Отъ себялюбія, вражды,
Отъ яда зависти и мщенья
И отъ соблазновъ суеты.
Кому-же, Господи, онъ нуженъ—
Мечъ отрезвляющихъ рѣчей?
К а к ъ тотъ, кто, язвою недуженъ,
Извѣдавъ множество врачей.
Не ждетъ ужъ больше исцѣленья,
Клянетъ пытливый перстъ врача
И, безъ надежды жизнь влача,
Лишь просить болей облегченья,—
Т а к ъ родъ людской сталъ глухъ и нѣмъ
На голосъ истины казнящей,
И язвы совѣсти болящей
Не обнажаетъ ни предъ кѣмъ.
Кчему? Кого спасли пророки?
Иль міръ, какъ прежде, не грѣшитъ?
Онъ знаетъ самъ свои пороки,
Но позабыть о нихъ спѣшитъ...
Предъ алтаремъ я трепеталъ,
И въ слухъ Предвѣчнаго шептапъ:
— Увы! Въ юдоли міра грустной,
Гдѣ Ж и з н ь насъ ловить въ сѣть искусно,
А Смерть поспѣшно тянетъ сѣть
На отмель темную забвенья,—
Блаженъ, кто можетъ опьянѣть
Отъ ласки иль грозы мгновенья!
Благословенъ, кто чѣмъ-нибудь—
Затѣйной сказкой, пѣсней звучной —
— 192 — 12

На мигъ волнуетъ нашу грудь,
Кто создаетъ въ пустынѣ скучной
Миражъ обманной красоты,
Кто смерти грозное видѣнье
Отъ глазъ скрываетъ на мгновенье
Подъ дымкой лживою мечты.
Паяцъ безпечный, гаеръ гибкій,
Согрѣвшій разъ лучемъ улыбки
Лицо усталое одно,
Стократъ желаннѣе пророка,
Чей взоръ глядитъ какъ божье око,
Кто зла и скорби видитъ дно.
Кто безполезно устрашаетъ,
Кто остовъ смерти обнажаетъ.
Спаси же, Господи, спаси
Отъ бвзполезнаго томленья,
И мимо, мимо пронеси
Напитокъ горькій отрезвленья!..
Т а к ъ я молилъ,—но вотъ мнѣ длань
Простеръ Господь и молвилъ: встань!
И чашу совѣсти немолчной
И отрезвляющей- тоски
Мнѣ подалъ изъ Своей руки
И принялъ я напитокъ желчный,
И чаша имъ была полна,
И я испилъ ее до дна...
Н. М.

Минсиій.

Колдунъ камень.
э .' т и

мшистыя громады
Сердце тянутъ какъ магнитъ.
Чтб отъ смертнаго вамъ надо,
ЧтЬ за тайна здѣсь лежитъ?

Молвитъ древнее сказанье,
Что сѣдые колдуны
— 193 —

12

Правымъ рокомъ въ наказанье,
З а ужасныя дѣянья
Въ камни тѣ превращены.
Спятъ въ нѣмомъ оцѣпенѣньи,
Лишь одинъ, однажды въ вѣкъ,
Въ свой чередъ изъ усыпленья
Встанетъ камень-человѣкъ.
Борода торчитъ сѣдая,
К а к ъ у волка взоръ горитъ,
И дыханье забирая
Грудь могучая дрожитъ.
Заклинанье раздается,
Мгла кругомъ потрясена,
И со стономъ въ берегъ бьется
Моря финскаго волна.
Воетъ буря, гулъ и грохотъ,
Море встало, к а к ъ стѣна,
И далече слышенъ хохотъ
И проклятья колдуна.
Сила адскаго дыханья
Всю пучину подняла.
Гибнутъ грѣшныя созданья,
Гибнутъ грѣшныя дѣла.
И свершивъ предназначенье,
Вѣщій камень снова спитъ,
Но надъ нимъ—залогъ прощеньяТихо звѣзяочка горитъ.
Эти мшистыя громады
Сердце тянутъ к а к ъ магнитъ.
Чтб отъ смертнаго вамъ надо,
Чтб за тайна здѣсь лежитъ.
Владиміръ

-

194 —

Соловьввъ.

г.

ГЕЙНЕ.

бумерки боговъ.

д..

И з ъ Г.

Гейне.

наступилъ с ъ своимъ блестяшимъ солнцемъ,
И прянными дыханьями цвѣтовъ,
И воздухомъ щелкбвымъ, и манить
Привѣтливо деревьевъ бѣлымъ цвѣтомъ,
И ласковое „здравствуй" говорить
Изъ тысячъ глазъ фіалокъ голубыхъ
И широко раскидываетъ пышный,
Весь протканный росой и блескомъ солнца,
Разубранный цвѣточками коверъ,
И на него зоветъ людское племя.
Тупой народъ зву первому послушенъ;
Мужчины надѣваютъ сюртуки
Воскресные и нанковые брюки,
Прекрасный полъ облекся въ бѣлый цвѣтъ
Невинности; поэты запаслись
Карандашемъ, бумагой и лорнеткой—
И за городъ идетъ толпа, ликуя.
Ложится тамъ на мягкой муравѣ,
— 195 — 12

Дивится, какъ кусты растутъ прилежно,
И пестрыми цвѣточками играетъ,
И слушаетъ веселыхъ птичекъ пѣнье,
И своего веселья громкій крикъ
Шлетъ въ вышину, до голубого неба.
Май и ко мнѣ пришелъ. Три раза стукнулъ
Онъ въ дверь мою и крикнулъ мнѣ: „Я май!
Поди ко мнѣ, поди, мечтатель блѣдный,
Я и тебя хочу поцѣловать".
Не отомкнулъ я двери и отвѣтилъ;
Напрасно ты, злой гость, меня манишь!
Насквозь тебя я понялъ, я проникнулъ
Строеніе вселенной всей насквозь;
И много я,- и глубоко я видѣлъ,
И нѣтъ теперь ужъ радости въ душѣ,
И муки вѣчныя терзаютъ сердце.
Я вижу все сквозь каменныя стѣны
Людскихъ построекъ и людскихъ сердецъ;
Въ тѣхъ и другихъ я вижу ложь' и горе;
На лицахъ всѣхъ читаю злыя мысли:
Въ румянцѣ цѣломудрія у дѣвы
Желаній страстныхъ трепетъ вижу я,
На вдохновенно-гордой головѣ
У юноши колпакъ дурацкій вижу—
И ничего я, кромѣ рожъ какихъ-то
И испитыхъ тѣней, на всей землѣ
Не нахожу, и что она—не знаю:
Больница ли, иль, сумасшедшій домъ...
Сквозь старую кору земли проникнулъ
Я взорами, к а к ъ будто бы она
Изъ хрусталя—и вижу я тотъ ужасъ.
Который май напрасно хочетъ скрыть
Подъ зеленью веселой. Вижу мертвыхъ:
Тамъ, подъ землей, л е ж а т ъ они въ гробахъ,
Раскрывъ глаза, скрестивши руки. Вѣлы
Ихъ саваны и бѣлы лица ихъ,
И по губамъ ползутъ большіе черви.
Я вижу—сынъ на гробъ отца пришелъ
Съ любовницей своею посмѣяться:
Хоръ соловьевъ насмѣшливыя пѣсни
кругомъ поетъ; цвѣточки полевые
— 196 — 12

Язвительно смѣются; всталъ въ гробу
Старикъ-отецъ, и вздрагиваетъ грустно,
Болѣзненно мать старая земля.
О, бѣдная земля! Я знаю, знаю
Всю боль твою, всѣ муки: вижу я
Кипучій жаръ въ груди твоей, я вижу,
К а к ъ - л ь е т с я кровь изъ тысячъ жилъ твоихъ
И к а к ъ изъ ранъ, раскрывшихся широко,
Бьютъ съ силой вверхъ огонь, и дымъ, и кровь.
И вижу я сыновъ твоихъ-гигантовъ,
То племя древнее; изъ темныхъ безднъ
Встаютъ они, исполненные гнѣва,
Идутъ впередъ, и факелами машутъ
И лѣстницы желѣзныя несутъ,
И бѣшено по нимъ взлѣзаютъ къ небу...
За ними вслѣдъ свирѣпыхъ, черныхъ карлъ
Ползутъ толпы... Всѣ звѣзды золотыя
Ломаются и внизъ валятся съ трескомъ...
Съ небеснаго шатра рукою дерзкой
Рвутъ пришлецы завѣсы золотыя
И съ ревомъ внизъ кидаютъ свѣтлыхъ духовъ—
И на престолѣ сидя, блѣдный богъ
Срываетъ съ головы своей корону
И въ ужасѣ рветъ волосъ на себѣ.
И ближе все, и ближе подступаетъ
Свирѣпая и дикая толпа.
Въ широкую небесную обитель
Гиганты факелы свои кидаютъ,
А карлики бичами изъ огня
Бьютъ ангеловъ, за волосы хватаютъ,
И ангелы, отъ боли изгибаясь,
Л е т я т ъ стремглавъ отъ бѣшеныхъ толчковъ...
И собственный мой ангелъ тоже здѣсь,
Съ кудрями милыми, лицомъ прелестнымъ
И вѣчною любовью на устахъ,
И благостью въ лазурно-свѣтломъ взорѣ.
И вижу я, к а к ъ черный, гадкій кобольдъ
Хватаетъ вдругъ тебя, мой бѣдный ангелъ,
На члены благородные твои
Любуется, оскаливъ страстно зубы,
— 197 — 12

Й въ пылкія объятья заключаетъ...
И крикъ, пронзительный, ужасный крикъ,
Несется по вселенной. Съ страшнымъ трескомъ...
Все рушится—и небо и земля,
И царствуетъ ночь старая повсюду.
П. И.

Вейнбвргъ.

Фея счастья.
"Ш
•Ча пестромъ коврѣ ароматныхъ цвѣтовъ,
При трепетномъ свѣтѣ луны,
Уснулъ онъ подъ лепетъ немолчный листовъ,
Подъ говоръ хрустальной волны.
Но вдругъ притаился шумливый ручей,
Замолкъ очарованный лѣсъ.
Онъ видитъ... качели изъ лунныхъ лучей
Спускаются тихо съ небесъ.
Онъ видить... съ улыбкой на ясномъ лицѣ,
Въ одеждѣ воздушной, к а к ъ дымъ,
Вся свѣтлая, въ дивно-блестяшемъ вѣнцѣ,
Склонилася фея надъ нимъ.
„Мой мальчикъ! садись на качели ко мнѣ,
Намъ весело будетъ вдвоемъ...
Вздымаясь все выше къ сребристой лунѣ—
Мы въ лунное царство порхнемъ!
Земную печаль и невзгоды забудь,—
Страданье невѣдомо мнѣ.
Головкой кудрявой склонись мнѣ на грудь
И счастью отдайся впопнѣ...
Ты слышишь ли шепотъ, лобзанья и смѣхъ,
Аккорды невидимыхъ лиръ?
То къ намъ приближается царство утѣхъ,
Мой лунный, серебряный міръ!"
Хотѣлъ онъ проснуться, но чуднаго сна
Онъ чары разсѣять не могъ.
— 198 — 12

А фея звала его, страсти полна,
Въ свой тайный волшебный чертогь.
И долго качалась и пѣла надъ нимъ,
Когда жъ заалѣлся востокъ,
Она унеслась къ небесамъ голубымъ,
На грудь его бросивъ цвѣтокъ.
М. А.

Лохвицкая.

J

уннымъ лучомъ и любовью сліянные,
Блѣдные, страстные, нѣжные, странные.
Оба мы замерли, счастіемъ скованы,
Сладостнымъ, радостнымъ сномъ зачарованы.
Въ Небѣ—видѣнія облачной млечности,
Тайное пѣніе—въ сердцѣ и въ Вѣчности,
Тамъ, въ безконечности—свѣтъ обаянія,
Праздникъ вліянія правды сліянія.

Это Луна ли, с ъ покровами бѣлыми.
Быть намъ велѣла влюбленными, смѣлыми?
Мы ли, сердцами влюбленными нашими,
Небо наполнили пирными чашами?
Чашами радости, свѣтлыми, пирными,
Лунною сказкой, цвѣтами всемирными,
Сердцу лишь слышными звонкими струями,
Блескомъ зрачковъ, красотой, поцѣлуями.
Какъ я узнаю и какъ я развѣдаю?
Знаю, что счастливъ я нѣжной побѣдою.
Знаю, ты счастлива мною, желанная.
Вольной Луною со мною вѣнчанная.
Н. Д.

— 199 — 12

Вальмонтг.

йтарый домъ.
С >тарый
,

домъ, старый другъ! Посѣтилъ я,
Наконецъ, въ запустѣньи тебя,—
И былое опять воскресилъ я,
И печально смотрѣлъ на тебя.
Дворъ л е ж а л ъ предо мной неметёный
Да колодезь валился гнилой,
И въ саду не шумѣлъ листъ з е л е н ы й Желтый тлѣпъ онъ на почвѣ сырой.
Домъ стоялъ обветшалый уныло.
Ш т у к а т у р к а обилась кругомъ,
Туча сѣрая сверху ходила
И все плакала, глядя на домъ.
Я вошелъ. Тѣ же комнаты были—
Здѣсь ворчалъ недовольный старикъ;
Мы бесѣды его не любили—
Насъ страшилъ его черствый языкъ.
Вотъ и комнатка: съ другомъ, бывало,
Здѣсь мы жили умомъ и душой;
Много думъ золотыхъ возникало
Въ этой комнаткѣ прежней порой.
Въ нее звѣздочка тихо свѣтипа,
Въ ней остались слова на стѣнахъ:
Ихъ въ то время рука начертила,
Когда юность кипѣла въ душАхъ.
Въ этой комнаткѣ счастье былое.
Дружба свѣтлая выросла тамъ...
А теперь запустѣнье глухое,
Паутины висятъ по угламъ.
И мнѣ страшно вдругъ стало... Дрожалъ я,
На кладбищѣ я будто стоялъ,
И родныхъ мертвецовъ вызывалъ я,
Но изъ мертвыхъ никто не возсталъ!
И. п.

— 200 — 12

Огарввг.

фр.

ШИЛЛЕРЪ.

opjKa.
Изъ Ф . Шиллера.

^ ^ д н а ж д ы , съ ножомъ подъ полою, тайкомъ
Дамонъ к ъ Діонисью-тирану пробрался;
Но былъ уличенъ и подъ стражу попался.
—Скажи мнѣ, чего ты искалъ здѣсь съ ножомъ?—
Спросилъ Діонисій его съ торжествомъ.
„Свободы отчизны... я связанъ обѣтомъ!"
—Злодѣй! на крестѣ ты раскаешься въ этомъ!—
„Давно ужъ себя я на гибель обрекъ,
„И—вѣрь мнѣ—не стану молить о прощеньѣ.
„Но если доступно тебѣ сожалѣнье—
„Назначь, передъ смертью, трехдневный мнѣ срокъ,
„Чтобъ свадьбу сестры я отпраздновать могъ,
„И яруга тебя я оставлю порукой—
„И если укроюсь—отвѣтитъ онъ мукой,"
Тиранъ усмѣхнулся... заискрился взглядъ...
Подумалъ—и мопвилъ, по краткомъ молчаньѣ:
—Изволь—я согласенъ на это свиданье!
Но помни, едва эти дни пролетятъ,
А ты не придешь въ Сиракузы назадъ,
— 201 — 12

То онъ за тебя испытаетъ мученье,
И ты его казнью заслужишь прощенье.—
И вотъ онъ у друга; „Властитель обрекъ
„Меня на позорную казнь—на распятье,
„ З а умыселъ мой, за мое предпріятье,
„Но дать согласился трехдневный мнѣ срокъ,
Чтобъ свадьбу сестры я отпраздновать могъ:
„Побудь же ты здѣсь у него въ заключеньѣ
„Надежной порукой въ моемъ возвращеньѣ".
И другъ обнимаетъ его—и идетъ
Въ темницу, подъ крѣпкую стражу тирана.
Дамонъ же уходитъ оттуда; но рано.
На третіе утро, онъ съ ложа встаетъ,
Спѣшитъ совершеньемъ обряда—и вотъ
Онъ снова въ дорогѣ, смиряясь предъ рокомъВоится промедлить назначеннымъ срокомъ.
Вдругъ буря—и вѣтеръ, и ливень съ грозой,
Потоки со с к а т о в ъ въ долины стремятся.
Ручьи и источники пухнутъ и злятся...
Онъ к ъ мосту спѣшитъ, подпираясь клюкой;
Но волны срываютъ его, и съ собой
Уносятъ и топятъ въ глубокія воды.
Дробя и ломая послѣдніе своды.
Напрасно, блуждая надъ бурной рѣкой,
Онъ взоры въ туманную даль устремляетъ
И зовъ иступленный имъ въ слѣдъ посылаетъ:
Челнокъ не рѣшается выйти на бой
Съ холодною безяной, съ ревущей волной,
Затѣмъ, что боится погибели въ спорѣ...
И скоро потокъ превращается въ море.
И сердце Дамо"а тоской стѣснено—
И плачетъ, взываетъ къ иебесъ Властелину:
,,3евесъ! усмири роковую пучину!
„Часы убѣгаютъ, и солнце давно
,,Достигло полудня, и если оно
„Зайдетъ, а меня въ Сиракузахъ не будетъ,
„Тиранъ на распятіе друга осудитъі"
-

202

-

А рѣчка все злится, see роетѣ песокъ;
И волны уходятъ, волна за волною,
И время проходить своей чередою,.
Тогда проклиная обманчивый рокъ,
Онъ смѣло кидается въ бурный потокъ,
И бьетъ его волны могучей рукою,
И къ берегу правитъ, хранимый судьбою.
И, спасшись, онъ дальше... и каплятъ съ рѣсницъ
Невольныя слезы—молитвой Зевесу...
На встрѣчу ему изъ сосѣдняго лѣсу
Выходить толпа кровожадныхь убійцъ;
Враждой и жестокостью вѣетъ съ ихъ лицъ;
Злодѣи дубины надъ нимъ поднимаютъ,
И дерзко дорогу ему заступаютъ.
„Чего вы хотите?" скрывая испугъ,
Спросилъ онъ: „я все потерялъ, кромѣ жизни,
„И тою пожертвовалъ милой отчизнѣ!"
И, вырвавъ дубину изъ вражескихь рукъ,
Онъ вскрикнулъ: „нѣтъ, ты не погибнешь, мой другь"!
Онъ вскрикнулъ—и трое на мѣстѣ остались,
А всѣ остальные ушли, разбѣжались.
А солнце все к і т и т ъ свой огненный кругъ...
И путникъ, лишенный живительной тѣни,
Совсѣмъ обезсиленъ, упалъ на колѣни:
„Не ты ль меня спасъ изъ разбойничьихь рукъ,
,,Извлекъ изъ пучины—избавилъ отъ мукъ!
„Ужели ж ъ теперь я, убитый недугомъ,
„Здѣсь долженъ погибнуть, пожертвовать другомъ?"
И что же!—гремя серебристой волной,
Какъ- будто, ручей прожурчапъ не далеко:
Онъ внемлетъ, вдругъ обращается око,
И видитъ,—изъ впадинъ подъ ближней скалой,
Журча, выбѣгаетъ источникъ живой;
И странникъ въ восторгѣ къ нему припадаетъ,
Усталые члены водой освѣжаетъ.
Но вотъ ужъ и солнце на злакахъ полей,
Кидая лучи сквозь зеленыя сѣни,
Рисуеть деревьевъ гигантскія тѣни.
— 203 — 12

Два путника идутъ дорогой своей;
Онъ ихъ обгоняетъ, какъ вдругъ ихъ рѣчей
Ужасные звуки къ нему долетаютъ:
„Теперь ужъ конечно его распинаютъ!"
Тревога и страхъ его ноги крылятъ;
Въ душѣ его—муки; онъ самъ себѣ страшенъ...
Но вотъ СиракузыІ вершины ихъ башенъ
Слегка позлащаетъ румяный з а к а т ъ .
Выходитъ навстрѣчу ему Филостратъ,
Отпущенникъ, дома его управитель:
Узналъ его издали вѣрный служитель.
— „Назадъ! совершилось! ему онъ сказалъ:
Бѣги же отсюда! не медли спасеньемъ!
Твой другъ умираетъ: онъ преданъ мученьямъ;
Онъ с ъ часу на часъ все надѣялся, ждалъ,
Все ждалъ и не вѣрилъ, чтобъ ты опоздалъ:
Ни чьи нареканья, ни чьи увѣренья
Смутить не сумѣли его убѣжденья. —
„О! если ужъ поздно, и я не поспѣлъ
Явиться предъ другомъ спасителемъ жданнымъ,
Распятье мнѣ будетъ удѣломъ желаннымъ,
Чтобъ послѣ тирань говорить не посмѣлъ,
Что я обѣщанья сдержать не умѣлъ:
Пускай Діонисій двѣ жертвы погубитъ,
Но знаетъ, что люди и вѣрятъ и любятъ."
Ужь пбдъ вечеръ странникъ достигнулъ воротъ,
И видитъ: на площади крестъ возвышался;
Вокругъ беззаботно народъ волновался
И друга на крестъ подымали... но вотъ
Дамонъ закричалъ, раздвигая народъ:
„ПалачъІ распинай меня — вотъ мои руки!
Я — мститель-убійца, онъ — жертва поруки!"
И вздрогнулъ, и стихъ изумленный народъ.
Друзья обмѣнялись словами участья;
И плачутъ отъ горя, и плачутъ отъ счастья —
И всѣ прослезилися с ъ ними... но вотъ
Самъ грозный тиранъ обо всемъ узнаетъ,
— 204 — 12

Дивится друзьямъ и, познавъ умиленье,
Привесть ихъ къ себѣ отдаетъ повелѣнье.
Пришли. Діонисій на нихъ посмотрѣлъ
И мопвилъ: „Вы сердце мое побѣдили!
Есть дружба! — я вѣрю святой ея силѣ!...
И чтб раздѣлить бы я съ вами хотѣлъ,
Т а к ъ это въ союзѣ межъ вами удѣлъ:
Когда вы согласны съ желаніемъ этимъ —
Пусть буду въ союзѣ межъ вами я третьимъ."
Н.

Гврбель.

fc кибиткѣ.
®

динокъ и теменъ путь мой дальній,
Сумракъ ночи скученъ и глубокъ,
Лишь одинъ, невѣрный и печальный,
Въ сторонѣ мелькаетъ огонекъ.
Подъѣзжаю ближе—деревушка,
Снѣгомъ вся покрытая, стоитъ,
На краю убогая избушка,
Огонекъ въ избушкѣ той горитъ.
Для чего и кто во мракѣ ночи
При огнѣ томъ не смыкаетъ очи?
Чья живая тѣнь видна въ окнѣ?
Не узнать!.. Промчалась тройка мимо;
Вкругъ опять все пусто, нелюдимо,
И опять темно и скучно мнѣ.
Гр.

Голенищевъ-Нутуаоаь,

- 205 —

ииній путь.
й . очь морозная

мутно глядитъ
Подъ рогожу кибитки моей,
Подъ полозьями поле скрипитъ,
Подъ дугой колокольчикъ гремитъ,
А ямщикъ погоняетъ коней.
За горами, лѣсами, въ дыму облаковъ
Смотритъ пасмурный призракъ л'уны.
Вой протяжный голодныхъ волковъ
Раздается въ туманѣ дремучихъ лѣсовъ;
Мнѣ мерещатся странные сны. •
Все мнѣ чудится, будто скамейка стоитъ,
На скамейкѣ старуха сидитъ,
До полуночи пряжу прядетъ,
Мнѣ любимыя сказки мои говоритъ,
Колыбельныя пѣсни поетъ,
И я вижу во снѣ, к а к ъ на волкѣ верхомъ
Ъау я по тропинкѣ лѣсной
Воевать съ чародѣемъ-царемъ—
Въ ту страну, гдѣ царевна сидитъ подъ замкомъ,
Изнывая за крѣпкой стѣной.
Т а м ъ стекляный дворецъ окружаютъ сады,
Тамъ жаръ-птицы поютъ по ночамъ
И клюютъ золотые плоды;
Т а м ъ журчитъ ключъ живой и ключъ мертвой воды,
И не вѣришь, не вѣришь очамъ!
А холодная ночь т а к ъ же мутно глядитъ
Подъ рогожу кибитки моей,
Подъ полозьями поле скрипитъ,
Подъ дугой колокольчикъ звенитъ,
И ямщикъ погоняетъ коней.
Я. П.

— 206 -

Полонсиій.

* •
*
Изъ Э. По.

пі

.. ы была мнѣ—услада страданій,
Все, чего я желалъ въ забытьи,
Ты какъ островъ была въ океанѣ,
Какъ журчашіе звонко ручьи,
И к а к ъ храмъ, весь въ цвѣтахъ, весь въ туманѣ,
И цвѣты эти были мои.
Слишкомъ радостный сонъ, чтобы длиться!
Упованье, что жило лишь мигъ!
Чей-то зовъ изъ грядушаго мчится.
„Дальше! Дальше!"—слабѣющій крикъ.
Но надъ прошлымъ (гдѣ туча дымится!)
Духъ мой дрогнулъ—замедлилъ—поникъ.
Потому что—о, горе мнѣ! горе!—
Блескъ души отошелъ навсегда,
Мнѣ поетъ безпредѣльное море—
„Никогда—никогда—никогда
У подстрѣленной птицы во взорѣ
Не засвѣтится жизни звѣзда".
И часы мои—призраки сказки,
И ночные тревожные сны—
Тамъ, гдѣ взоръ твой, исполненный ласки,
Гдѣ шаги твои тайно слышны—
О, въ какой упоительной пляскѣ—
У какой итальянской волны!
Да, въ одномъ изъ морскихъ каравановъ,
Ту, чей образъ т а к ъ юнъ и красивъ,
Отъ любви увлекли для обмановъ,
Отъ меня навсегда отлучивъ!—
Отъ меня и отъ нашихъ тумановъ,
И отъ нашихъ серебряныхъ ивъ!
Н. Д.

— 207 — 12

Вальмонть.

""имнъ ЮНОСТЙ.

л

и а зяравствуетъ юность, мятежная юность!
Какъ майское утро—-ясна,
К а к ъ ясное солнце—свѣтла и прекрасна,
Да зцравствуетъ вѣчно она...

Изъ свѣтлаго рая, далекаго рая.
На крыльяхъ мечты золотой,
Слетѣла на землю посланница Бога
Съ улыбкой своей неземной.
Увѣнчана яркой, безсмертною славой,
Съ лавровымъ вѣнкомъ на челѣ,
Съ восторженнымъ гимномъ любви и свободѣ.
Предстала она на землѣ...
И все улыбнулось посланницѣ рая...
Года и вѣка протекли:
Счастливая юность, мятежная юность,
К а к ъ прежде, царица земли.
К а к ъ прежде, богата надеждой и вѣрой,
И гордою волей сильна,
К ъ лазурному небу, к ъ великому солнцу
Стремится и рвется она...
И въ этомъ порывѣ, свободномъ и властномъ,
Слабѣющихъ силъ не щадитъ:
Незыблемый свѣточъ познанья и правды
Т а к ъ чудно предъ нею горитъ,
Горитъ онъ и м^інитъ, зоветъ онъ къ побѣдѣ...
И юность покорно идетъ,
На жертвенникъ правды и волю, и вѣру,
И счастье свое отдаетъ...
Да здравствуетъ юность, мятежная юность!
Какъ майское утро—ясна,
К а к ъ ясное солнце—свѣтла и прекрасна,
Да здравствуетъ вѣчно она!...
Г. Внтнинъ.

— 208 — 12

в.

ГЕТЕ.

й з ъ трагедіи „Фаустъ".
в.

Гете.

^ а к ъ человѣкъ надежды не теряетъ,
Коль въ трудъ безплодный погруженъ,
Усердно клада ищетъ онъ
И червяковъ лишь вырываетъ?
Откуда ждать мнѣ указанья?
Ввѣряться-ль мысли мнѣ своей?
Ни трудъ, ни праздное страданье
Впередъ не двигаетъ людей.
Сознаніе великаго, святого
Туманится житейской суетой:
Когда добра достигнемъ мы земного,
Все лучшее намъ кажется мечтой;
Высокихъ чувствъ, порыва мы живого
Чуждаемся холодною душой.
И если насъ полетъ воображенья
Въ подземный міръ бывало уносилъ,
Ж и з н ь разобьетъ надменныя стремленья
И въ тѣсный кругъ замкнетъ избытокъ силъ.
На сердце намъ забота налегаетъ
— 209 —

12

и тайныя страданья порождаетъ,
И отравляетъ радость и покой,
Являясь, что ни день, подъ маскою иной:
Имѣнье, домъ, семья—вездѣ ее встрѣчаемъ,
Огонь, вода, и ножъ, и ядъ,
Насъ вѣчно призраки страшатъ,
Оплакиваемъ то, чего мы не теряемъ!
Нѣтъ, чувствую, не мнѣ равнять себя богамъі
Подобенъ слабымъ я и жалкимъ червякамъ.
Какъ я, въ пыли живутъ и роются они
И въ прахѣ безъ слѣда свои кончаютъ дни.
Не пыль ли здѣсь по всѣмъ угламъ
Съ высокихъ стѣнъ ко мнѣ валится?
Не пыль ли этотъ старый хламъ.
Который вкругъ меня тѣснитоя?
Здѣсь истину хочу открыть?
Что скажутъ мнѣ всѣ книги эти?
Что людямъ всюду трудно жить?
Что рѣдко счастіе на свѣтѣ?
Что осклабляешься ты, черепъ, мнѣ пустой?
И твой когда-то мозгъ, к а к ъ мой теперь, смущапся,
Дня свѣтлаго искалъ, и въ темнотѣ глухой,
Съ желаньемъ истины, безумно ошибался!
Вы, инструменты, всѣ смѣетесь надо мной!
Съ колесами, вальками, рычагами
Надменно я стоялъ предъ дверью запертой—
Но вамъ не совладать съ тяжелыми замками!
Природа съ красоты своей
Покрова снять не дозволяетъ,
И ты машинами не вынудишь у ней,
Чего твой аухъ не угадаетъ!
Ты, утварь старая, тебя не трогалъ я;
Отцу лишь моему ты нѣкогда служила;
Обои ветхіе, васъ лампочка моя,
Куряся ночью, закоптила.
Чѣмъ здѣсь потѣть, растратить бы давно
Мнѣ небогатое имѣнье!
Наслѣдіе отцовъ на пользу намъ дано,
А не на глупое храпенье!
Чѣмъ я не пользуюсь, то бремя лишь одно.
Лови же на лету минуту наслажденья!
— 210 — 12

Зачѣмъ

на

мѣстѣ томъ мой взглядъ остановился,
К а к ъ очарованный той стклянкою простой?
Какой отрадный свѣтъ мнѣ на душу излился,
Какъ сладкій блескъ луны въ глуши и тьмѣ лѣсной?
Привѣтствую тебя, о|^стклянка дорогая!
Съ благоговѣніемъ теперь беру тебя я.
•Ты плодъ ума и знанія людей,
Смѣшеніе соковъ снотворно благодатныхъ,
Веществъ смертельно ароматныхт-.
Ты помоги мнѣ силою своей!
Взглядъ на тебя страданье утоляетъ,
Прикосновеніе тревогу укрощаетъ.
Смиряется волненіе въ груди:
Открылся взорамъ океанъ могучій
Онъ манитъ вдаль поверхностью зыбучей,
И новый свѣтъ сіяетъ впереди.
Крылатую я вижу колесницу,
Горящую, к а к ъ пламя: я готовъ
Оставить за собой земли границу
Для новой жизни и другихъ міровъ!
И ты ль достоинъ счастія такого?
Тебѣ ли, червь, вкушать восторгъ святой?
Да! Лишь рѣшись к ъ сіянью дня земного
Поворотиться ты спиной!
Разбей врата, замкнутыя отъ вѣка,
Которыхъ всѣ хотѣли бъ миновать.
Достоинство и доблесть человѣка
На дѣлѣ здѣсь ты долженъ доказать,
Предь темной бездной духомъ не смутиться,
Гдѣ грезится мученій страшный рядъ.
Не содрогаясь, къ выходу стремиться,
Передъ которымъ пламенѣеіъ адъ,
Ш а г ъ роковой свершить безъ спасенья,
Хотя бы т а м ъ ждало уничтоженье!
Хрустальный кубокъ, чистый, драгоцѣнный.
Оставь же ты футляръ свой запыленный!
Я много лѣтъ тебя не вспоминалъ!
Пиры отцовъ тобою украшались,
И гости всѣ развеселялись,
— 211 — 12

Когда тебя одинъ другому подавалъ.
Обиліе богатыхъ украшеній,
Которыя въ стихахъ водилось объяснять
И залпомъ чашу выпивать,
Напоминаетъ дни утѣхъ и наслаждений
Сегодня я тебя не передамъ сосѣду,
Толкуя твой узоръ, не оживлю бесѣду;
Хмѣль скоро разберетъ отъ этого питья!
Струею темною въ тебя его вливаю,
Я сдѣлалъ самъ его, его я выбираю,
И кубокъ отъ души послѣдній поднимаю
Въ честь утра радостнаго я!
(Подноситъ чашу къ губакъ. Колокольный звонъ и пѣніе).

Какой невнятный звукъ далекихъ голосовъ
Насильно ото рта мнѣ чашу отнимаетъ?
Ужели звонъ глухихъ колококовъ
У ж ъ праздника начало возвѣщаетъ,
И хоръ торжественный той пѣснію святой,
Звучавшей нѣкогда средь ночи гробовой,
Надъ смертію побѣду прославляетъ!
Зачѣмъ ко мнѣ несешься ты съ небесъ,
Плѣнительный и мощный голосъ рая?
Не для такихъ, какъ я, Христосъ воскресъ!
Невозвратима вѣра мнѣ живая,
Б е з ъ вѣры нѣтъ спасенья и чудесъ!
Не смѣю я къ тѣмъ сферамъ возноситься.
Откуда вѣсть благая мнѣ звучитъ.
Но этотъ звукъ о прошломъ говорить,
И чувство юное на сердцѣ шевелится.
К а к ъ поцѣлуй, въ субботней тишинѣ
Мнѣ этотъ голосъ съ неба приносился,
Колокола вѣщали тайну мнѣ.
Восторженно и страстно я молился,
Въ лѣса, въ луга меня тогда влекли
Невыразимо сладкія стремленья,
Потокомъ слезы жгучія текли,
Въ груди тѣснились чудныя видѣнья!
Свободу, игры, радости весны
Мнѣ эта пѣсня нѣкогда сулила—
Мнѣ грезятся опять былые сны,
— 212 — 12

Въ послѣдній часъ мнѣ измѣняетъ сила —
Раздайтесь вновь, святые звуки рая!
Слеза течетъ, мила мнѣ жизнь земная!
Перев. И. Павловъ.

Хйдгѳръ.
Изъ Рюнкерта.

W•'Іеумирающій

и вѣчно юный,
Хидгеръ разсказывалъ:—Я проѣзжалъ
Однажды шумнымъ городомъ. Въ саду
Я увидалъ тамъ человѣка
Съ корзинкою и у него спросилъ.
Давно ль стоитъ тотъ городъ? Продолжая
Сбирать плоды, онъ отвѣчалъ мнѣ: „Вѣчно
Стоялъ онъ тутъ и вѣчно простоитъ".
Чрезъ пять столѣтій тою же дорогой
Я проѣзжалъ. Отъ города того
Ни одного слѣда не оставалось;
Гдѣ онъ стоялъ, была пустыня... Тутъ
Сидѣлъ пастухъ и одиноко пѣсню
Наигривалъ на дудкѣ; вкругъ него
Паслося стадо на зеленомъ лугѣ.
И я его спросилъ: давно ль не стало
Тутъ города? Огіъ продолжалъ играть
Въ свою свирѣль и мнѣ одно промолвилъ;
„Одно растетъ, другое увядаетъ.
Я вѣчно здѣсь пасу мои стада".
Опять чрезъ пять столѣтій той же самой
Дорогой проѣзжалъ я. Предъ собой
Я увидалъ вдругъ море... Волны
Катились и шумѣпи... Въ челнокѣ,
У берега приаязанномъ, рыбакъ
Сидѣлъ, свои закидывая сѣти.
Я у него спросилъ: давно ль тутъ море?
И, моему вопросу засмѣявшись,
Онъ отвѣчалъ; „Какъ эти волны вѣчно
— 213

-

Гуляютъ и клубятся на просторѣ,
Т а к ъ вѣчно здѣсь закидываютъ сѣти".
Чрезъ пять столѣтій тою же дорогою
Я снова ѣхалъ и нашелъ тутъ лѣсъ,
И въ чащѣ лѣса встрѣтилъ дровосѣка—
Подъ корень онъ рубилъ могучій дубъ.
И я спросилъ его: давно ль явился
Т о т ъ лѣсъ? Онъ отвѣчапъ мнѣ: „Лѣсъ
Стоить здѣсь вѣчно; вѣчко въ немъ растутъ
Деревья, и дрова мы вѣчно рубимъ".
Еще чрезъ пять столѣтій той дорогой
Поѣхалъ я, и вновь передо мною
Тамъ очутился городъ. Громкій гулъ,
Народный говоръ, стукъ колесъ повсюду
На улицахъ и площадяхъ... У встрѣчныхъ
Я спрашивалъ: давно ль построенъ городъ?
Куда дѣвались темный лѣсъ, и море
И пастбище? Но словъ моихъ никто
И слушать не хотѣлъ, и всѣ кричали:
„Такъ вѣчно шло на этомъ мѣстѣ, вѣчно!
И вѣчно т а к ъ пойдетъ!"
Чрезъ пять столѣтій
Поѣду снова этою дорогой. .
М. Л.

Михайловъ.

fT долго стояпъ

jl

неподвижно,
Въ далекія звѣзды вглядясь.
Межъ тѣми звѣздами и мною
Какая-то связь родилась.
Я думалъ... Не помню, чтб думалъ...
Я слушалъ таинственный хоръ,
И звѣзды тихонько дрожали,—
И зрѣзды люблю я съ тѣхъ поръ.
А. А. Фетг.

— 214

-

АРТИСТЪ

Ю.

Э.

ОЗАРОВСНІЙ.

Въ поѣздѣ.
' f очь. Въ дрожащей мглѣ вагоновъ
^
Все объятно сномъ и тьмой.
Рабъ слѣпой слѣпыхъ'законовъ,
Мчится поѣздъ въ тьмѣ ночной.
Мчится поѣздъ—мнѣ не спится...
Разлученья близокъ мигъ,
Дорогой для сердца ликъ
Еще молитъ возвратиться—
И вернулся б ъ я домой
На призывъ подруги милой...
Но бездумной движимъ силой,
Мчится поѣздъ въ тьмѣ ночной!
Неподвижно, одиноко
Я лежу средь темноты;
Безпріютныя мечты
Разбрелись во тьмѣ далеко...
И помчался предо мной
Рядъ измѣнчивыхъ видѣній,
-

215 —

Мчатся грезы, мчатся тѣни...
Мчится поѣздъ в-ь тьмѣ ночной!
Утро дѣтства золотое,
Бури юношескихъ дней.
Все умершее, былое
Мчится въ памяти моей;
Мчатся скорби и невзгоды.
Мчится счастье съ красотой,
Мчатся лица, мчатся годы...
Мчится поѣздъ въ тьмѣ ночнойі
И мнѣ чудится, что дико
Б е з ъ оглядки, безъ спѣда,
Буйнымъ вихремъ въ тьмѣ великой
Мчится все, вездѣ... всегда!
Позади оставивъ счастья
И любви живой привѣтъ,
Правду нѣжнаго участья,
Благодарной вѣры свѣтъ.
Торопясь въ погонѣ шумной
За невѣдомой мечтой,
К а к ъ безвольный, к а к ъ безумный,
Этоть поѣздъ въ тьмѣ ночнойі
Л. Л.

Голвнищевъ-Иутузовг.

зъ зймнйхъ пѣсенъ.
X. Н. Бялика,

.. олько сталъ я на порогъ—
И лучи, какъ брату рады.
Окружили, закружили,
Затопили безъ пощады.
Сколько солнцъ отвсюду мечетъ
Врилліантовыя стрѣлы!..
Словно дѣвушка нагая,
Блещетъ міръ безстыдно-бѣлый.
— 216 — 12

Бѣлизна, куда ни взглянешь,
Бѣлизна безъ дна и граней—
Все лучится, все сверкаетъ,
Все к а к ъ будто въ новомъ санѣ...
Снѣгу, мощному Владыкѣ,
Служатъ службой удалою
Вѣлый Свѣтъ и бѣлый Холодъ,
Тотъ стрѣлой, а тотъ иглою.
Вѣрно, ночью грозный голосъ
Прогремѣлъ державнымъ кликомъ:
„Завтра всѣмъ въ уборѣ бѣломъ
Выть на праздникѣ великомъ!"
Серебро, хрусталь и мраморъ,
Яхонтъ, радуга, червонцы—
Т а к ъ и брызжутъ съ каждой крыши,
Съ каждой вѣточки на солнцѣ...
Нѣженъ, чистъ еще, какъ въ небѣ,
Стелетъ снѣгъ лебяжьи ризы
На заборы, мостовыя.
Подоконники, карнизы;
Устилаетъ тротуары
Мягкой бѣлою периной,—
Нити проволокъ обвиты
Серебристой паутиной,—
А на крышахъ—одѣяла,
Всѣ съ хрустальной бахромою:
Въ цѣломъ мірѣ бѣлый праздникъ,
Міръ вѣнчается съ зимою!
Бѣлизна зоветъ и дразнить...
Сверху день рукой незримой
Сыплетъ пылью золотою
Съ діадемы негасимой...
А деревья, гдѣ для пташекъ
Въ бѣломъ инеѣ чертоги,
Всѣ звенятъ въ сіяньи утра
Гамомъ радостной тревоги...
Вл.

— 217 — 12

Ніаботиисній.

Умираніѳ лю.бвй.
^ ^ а н н я я осень любви умирающей!
Тайно люблю золотые цвѣта
Осени ранней, любви умирающей!
Вѣтви прозрачны, аллея пуста,
Въ сини блѣднѣюшей, вѣющей, тающей
Странная тишь, красота, чистота.
Листья

со вздохомъ,

подъ вѣтромъ, ихъ нѣжашимъ,

Тихо взлетаютъ и катятся вдаль,
(Думы о прошпомъ въ видѣніи нѣжащемъ)!
Ж и т ь и не жить—хорошо и не жаль!
Острымъ серпомъ, безболѣзненно рѣжущимъ,
Сжаты въ душѣ и восторгъ и печаль.
Ясное солнце безъ прежней мятежности,
Дождь словно капли струящихся росъ,
(Томныя ласки безъ прежней мятежности),
Запахъ въ садахъ доцвѣтающихъ розъ.
Въ сердцѣ родникъ успокоенной нѣжности.
С ч а с т ь е - б е з ъ ревности, страсть—безъ угрозъ.
Здравствуйте, дни голубые, осенніе,
Золото липъ и осинъ багрянецъ!
Здравствуйте, дни предъ разлукой, осенніе,
Блѣдный надъ яркими днями вѣнецъ!
Дни недосказанныхъ словъ и мгновенія
Въ кроткой покорности слитыхъ сердецъ!
Валерій

Брюсовъ.

:(0Л0К0ЛЬЧИКЪ.
'леглася метелица; путь озаренъ...
Ночь глядитъ милліонами тусклыхъ очей.
Погружай меня въ сонъ, колокольчика звонъ,
Выноси меня, тройка усталыхъ коней!
— 218 — 12

Мутный дымъ облаковъ и холодная даль
Начинаютъ яснѣть; бѣлый призракъ луны
Смотритъ въ душу мою и былую печаль,
Наряжаетъ въ забытые сны.
То вдругъ слышится мнѣ,—страстный голосъ поетъ,
Съ колокольчикомъ дружно звеня:
„Ахъ, когда-то, когда-то мой милый придетъ
Отдохнуть на груди у меня!
У меня ли не жизнь! Чуть заря на стекпѣ
Начинаетъ лучами съ морозомъ играть,
Самоваръ мой кипитъ на дубовомъ столѣ,
И трещитъ моя печь, озаряя въ углѣ
За цвѣтной занавѣской кровать.
У меня ли не жизнь! Ночью ль ставень открыть,—
По стѣнѣ бродитъ мѣсяца лучъ золотой;
Забушуетъ ли вьюга,—лампада горитъ,
И, когда я дремлю, мое сердце не спитъ.
Все по немъ изнывая тоской!"
То вдругъ слышится мнѣ,—тотъ же голосъ поетъ,
Съ колокольчикомъ грустно звеня:
,Гдѣ-то старый мой другъ? я боюсь,—онъ войдетъ
И, ласкаясь, обниметъ меня!
Что за жизнь у меня! И тѣсна, и темна,
И скучна моя горница; дуетъ въ окно...
За окошксмъ растетъ только вишня одна.
Да и та за промерзлымъ стекломъ не видна
И, быть можетъ, погибла давно,.,
Что за жизнь! Полинялъ пестрый полога цвѣтъ,
Я больная брожу и не ѣду къ роднымъ;
Побранить меня некому,—милаго нѣтъ...
Лишь старуха ворчитъ, какъ приходитъ сосѣдъ.
Оттого, что мнѣ весело съ нимъ..."
ff.

— 219 — 12

п.

Полонскій.

Веселый лучъ.
і © е с е л о м у лучу денницы золотой
Однажды удалось въ окнѣ тюрьмы глухой
Минутнымъ гостемъ появиться.
И узнику шепталъ онъ съ вышины,
Что всюду по землѣ промчался богъ весны,
Что все должно перемѣниться!
, У ж ъ цѣпи я сорвалъ съ гремучаго ручья,
У ж ъ пухомъ зелени луга украсилъ я,
Уже проснулся и глядится
Въ лазури вешнихъ водъ еще прозрачный лѣсъ
И жаворонка пѣснь звенитъ среди небесъ,
И все должно перемѣниться!"
И, чу! вотъ подъ окномъ, безпеченъ и шумливъ
Промчался птичекъ рой, крича наперерывъ
О томъ, к а к ъ весело рѣзвиться,
О тепломъ сопнышкѣ, о травкахъ полевыхъ...
Всѣ пѣли радостно, что въ вольномъ царствѣ ихъ
Все, все должно перемѣниться!
И вдругъ, навстрѣчу имъ, и тамъ, въ душѣ больной ,
Давно замученной, какъ трупъ давно нѣмой,
Въ своихъ цѣпяхъ уставшей биться,
Пѣвецъ таинственный (откуда, кто—Богъ вѣсть),
Пропѣлъ желанную, пророческую вѣсть:
„Все, все должно перемѣниться!"
П. Я.

Г И м н ъ.
Изъ Б о л д э р а .

Е

й, дорогой, ей, несравненной,
Ей, льющей въ жизнь мнѣ кроткій свѣтъ,
Недостижимой, неизмѣнной.
Ей, милой, въ вѣчности привѣтъі
— 220 — 12

Какъ ароматъ тончайшей соли,
Она мнѣ душу обняла,
И въ сердце, жаждущее воли,
Любовь къ безсмертію влила.
Она—духовъ пьянящихъ сила,
Разлитыхъ въ милыхъ уголкахъ;
Она—забытое кадило,
Благоуханное впотьмахъ.
Она—о!—съ чѣмъ предметъ любимый,
Нетлѣнный мнѣ сравнить вѣрнѣй?
Она—тотъ мускусъ, что не зримый
Лежитъ на днѣ души моей.
•

Ей, дорогой, ей, неизмѣнной.
Ей, въ комъ и жизнь моя и свѣтг,
Боготворимой, несравненной,—
Въ вѣкахъ безсмертія привѣтъ!
П. Нрасновъ.

Вечерняя заря.
і £ ) ч е р а такъ медленно ты въ небѣ умирала,
Сверкая золотомъ, т а к ъ улыбалась мнѣ
И столько радости и свѣта обѣщала,
Что я всю ночь мечталъ о новомъ ясномъ днѣ.
Но этотъ день насталъ унылый и туманный:
Повѣсивъ въ воздухѣ дождя сѣдую сѣть,
Онъ душу тяготитъ, к а к ъ злой пришлецъ нежданный
Съ которымъ трудно жить и страшно умереть.
Скажи, зачѣмъ же ты т а к ъ много мнѣ супила,
Тамъ, за деревьями, до полночи горя,
И золотомъ обѣтъ несбыточный чертила.
Моя прекрасная, невѣрная заря?
Но на тебя роптать не стану, золотая,
Обманъ твой, ясная, по прежнему люблю
И, сердцемъ о твоихъ обѣтахъ вспоминая.
За ложь прекрасную тебя благословлю!
АПѳдго.

— 221 — 12

Закралась въ уголъ мой тайкомъ,
Мои бумаги раскидала,
Здѣсь росчеркъ сдѣлала перомъ,
Т а м ъ чей-то профиль набросала;
Къ моимъ стихамъ чужой куплетъ
Приписанъ бѣглою рукою,
А бѣдный пышный мой букетъ
Ощипанъ, будто саранчею.
Разбой, грабежъ! Я нѳ нашелъ
На мѣстѣ ничего, все сбито:
Какъ будто ливень здѣсь прошелъ
Неудержимо и сердито.
Открыты двери на балконъ.
Газетный листъ съ кровати свѣянъ...
О, какъ ты нагло оскорбленъ,
Мой мирный трудъ, и к а к ъ осмѣянъ!
А только встрѣтимся—сейчасъ
Польются звонко извиненья:
„Простите—я была у васъ...
„Хотѣла книгу взять для чтенья...
„Да трудно что-то и читать:
„Жара.... брожу почти безъ чувства...
„А вы к ъ себѣ?... творитъ? мечтать?...
„О, бѣдный труженикъ искусства!"
И ждетъ, склонивъ лукавый взглядъ,
Грозы суроваго отвѣта...
А на груди еще дрожатъ
Цвѣты изъ моего букета!...
С. Я.

— 222 — 12

Надсонъ.

АРТИСТКА

А.

А.

ЯблочкинА.

а баррикадѣ.
Изъ В.

Гюго.

{ Ц р е д и камней на баррикадЬ взятой,
Гдѣ праведная кровь съ виновною лилась,
Былъ схваченъ мальчикъ, лѣтъ семнадцати.—„Проклятый!
И ты изъ этой шайки?"—Не смутясь,
^ Д а ! отвѣчапъ ребенокъ.—„Превосходно!"
Воскликнулъ офицеръ: „Ихъ всѣхъ, поочередно,
Разстрѣливать начнутъ; придетъ и твой чередъ".
Передъ ребенкомъ пули засвистали;
Онъ видѣлъ, к а к ъ рядами у воротъ,
Товарищи его безмолвно умирали.
Онъ подошелъ къ начальнику.—Отдать
Хотѣлъ бы я часы своей мамашѣ;
Позвольте мнѣ сходить къ ней.—„БаІ удрать
Задумалъ, брать! Знать, страшны пули наши?"
— Я возвращусь сейчасъ же, капитанъ.—
— „Гдѣ ты живешь?"—Вонъ тамъ, пройдя фонтанъ.—
—„Ну, негодяй, бѣги..."—Ребенокъ тотчасъ скрылся,
И строй солдатскій смѣхомъ живо разразился
— 223 — 12

и стоны умиравшихъ заглушилъ:
— „Вернусь, дескать! Каковъ? Вотъ

штуку

отмо-

чилъ!.,"
Когда же вдругъ ребенокъ возвратился,
Смѣхъ замерь: этого никто не ожидалъ.
Тогда къ стѣнѣ ребенокъ прислонился,
Прекрасный и спокойный, и сказалъ:
—„Стрѣляйте! Я готовъ:.."
Но залпъ не прозвучалъ.
Безумью смерти стало даже стыдно,
И мапьчикъ былъ отпущенъ безобидно.
Д.

Б

Минаевъ.

О Г t U Л а t а.

^

і х ъ , люби меня безъ рэзмышленій,
Б е з ъ тоски, безъ думы роковой,
Б е з ъ упрековъ, безъ пустыхъ сомнѣній!
Что тутъ думать? Я твоя, ты мой!

Все забудь, все брось, мнѣ весь отдайся!..
На меня т а к ъ грустно не гляди!
Разгадать, чтб въ сердцѣ—не пытайся!..
Весь ему отдайся—и иди!
Я любви не числю и не мѣрю;
Нѣтъ, любовь есть вся моя душа.
Я люблю—смѣюсь, клянусь и вѣрю...
Ахъ, к а к ъ жизнь, мой милый, хороша!..
Вѣрь въ любви, что счастью не умчаться,
Вѣрь, к а к ъ я, о гордый человѣкъ.
Что намъ ввѣкъ съ тобой не разставаться
И не кончить поцѣлуя ввѣкъ.
А. Н. Майновъ.

— 224 — 12

зъ неотосланнаго письма.
...^^^к^ачѣмъ я вамъ пишу? Не правда ли, смѣшно
Будить мечты, которымъ нѣтъ возврата?
Но ночь томить меня, стучась въ мое окно;
Т а к ъ холояомъ душа моя объята,
Что вы простите мнѣ желанье поболтать
Хоть издали с ъ давно забытымъ другомъ...
Не бойтесь, о любви не стану я рыдать.
Не ждите ж ъ слезь съ презрительнымъ испугомъ!
Любовь свободная,—безь рабства и цѣпей,
Гдѣ нищихъ нѣть и, значить, подаяній,—
Какъ сонь, вы помните, жила въ душѣ моей,
И свѣтлый рой моихъ воспоминаній
Не долженъ васъ смутить. Я помню кроткій взоръ,
Вашъ милый взоръ, гдѣ я читаль участье,
Да ласково тогда звучавшій мнѣ укоръ
За то, что я не могъ повѣрить въ счастье.
Вѣдь вы не сердитесь? Не правда ли, смѣшно
Встрѣчать теперь холодною улыбкой.
Что въ нѣдрахъ прошлаго безъ слезъ погребено,
Что, можетъ быть, признали вы ошибкой?
Мнѣ просто хочется сказать вамъ, что всегда,
Гдѣ бъ ни быль я, о васъ воспоминанья
Зовутъ меня к ъ труду, к а к ъ путника звѣзда
Зоветъ опять на долгій путь скитанья,
И хоч.ется сказать спасибо вамъ за все:
За счастья мигъ, бпеснувшій предо мною,
За этотъ краткій мигъ сознаніе мое
Зажегшій вновь надеждою святою.
За это прошлое —еще спасибо вамъ,..
Я вамъ пишу, и сердцу легче стало,
И мысль моя летитъ къ далекимъ берегамъ,
Гдѣ, вѣроятно, вы—царицей бала.
И кстати ночь прошла. Надъ дремлющимъ селомъ
Разсвѣтъ встаетъ чуть видной полосою,
И тѣни по степи расходятся кругомъ
Какой-то странной синевою.
Еще мгновеніе—и яркій блескъ лучей
— 225 —

12

Зальетъ снѣга, алмазами.усѣетъ,
И ночи скучный мракъ, и боль въ душѣ моей
На цѣлый день властительно развѣетъ...
И онъ пришелъ ко мнѣ, желанный мой разсвѣтъ!
Мнѣ стыдно, что рука моя солгала:
Я знаю, безъ тебя мнѣ въ мірѣ' счастья нѣтъ,
Мнѣ въ эту ночь лишь гордость диктовала
Слова намѣренно-небрежнаго письма,
И я имъ самъ не вѣрилъ ни мгновенья:
Ж и з н ь безъ тебя пуста, к а к ъ мрачная тюрьма,
Гдѣ каждый новый день—звено мученья...
Ж и т ь только для тебя и жить тобой одной,
Дѣлиться всѣмъ, что жизнь бы намъ послала,
И вмѣстѣ бъ пошутить надъ ревностью-змѣей
Которая мнѣ душу истерзала!
Прости мнѣ, милая, я дальше лгать не могъ:
Мнѣ въ эту ночь такъ тягостно и больно,
Что тщетно я борюсь съ собой, и —видитъ Б о г ъ Признанье вырвалось невольно.
В.

Ладытенскій.

ймерть князя Гвоздева

<D»,

не веселъ пиръ у Ивана-царя!
Онъ пьетъ изъ ковша золотого,
И очи сверкаютъ, к а к ъ угли горя,
И хмурятся брови сурово.

Онъ пьетъ одиноко за царскимъ столомъ.
Лишь рабъ его вѣрный Малюта,
Поодаль съ желѣзнымъ стоитъ топоромъ
И смотритъ въ молчаніи люто.'
Хоть крѣпки заморскія вина и медь.
Да нѣту Ивану похмѣлья...
И вотъ онъ Малютѣ приказъ отдаетъ
Покликать шутоаъ дпя веселья.
— 226 — 12

Шуты государевы
На лицахъ
Гремятъ бубенцы
Въ рукахъ

входятъ толпой,
ихъ блѣдныхъ улыбки;
ихъ одежды цвѣтной;
балалайки и скрипки.

Князь Гвоздевъ предъ всѣми идетъ впереди...
Царь глянулъ и молвилъ съ усмѣшкой;
„У ногъ моихъ, князенька, сядь-посиди,
Сшути-ка мнѣ шутку, не мѣшкай.
„Болитъ мое сердце, не можется мнѣ,
Тоска меня гложетъ, нѣтъ мочи.
Веселья найти не могу я въ винѣ,
И пиръ мнѣ не въ пиръ въ часъ полночи.
„Затмили мнѣ радость, затмили Мнѣ свѣтъ
Князья-лиходѣи, бояре:
Что больше казню ихъ, то больше мнѣ нѣтъ
Услады въ похмѣльномъ угарѣ.
„Напрасно огнями мой блещетъ чертогъ—
Все адова тьма передъ взоромъ...
Сядь, князенька, сядь-ка у царскихъ-то ногъ,
Потѣшь-ка царя разговоромъ".
И шутъ близъ Ивана присѣлъ на полу.
Царь меду поволилъ дать шуту;
Цѣлуетъ онъ царской одежды полу
И молвитъ, косясь на Мапюту;
„Эхъ, царь, не радѣютъ холопья тебѣ,
• Во всемъ-то ихъ глупость повинна: •
Что толку, что ты въ полуночной гульбѣ
Меды испиваешь да вина?
„Холопьевъ прямая была бы любовь,
Избылъ бы свои ты печали.
Когда бы те княжью, боярскую кровь
За пирнымъ столомъ наливали!"
И шутъ засмѣялся, и вслѣдъ за шутомъ
Самъ царь залился, закатился;
И ножъ захватилъ и, играя ножомъ,
Онъ къ князю внезапно склонился.
— 227 — 12

„Ну, князенька, добрый с о б Ѣ т ъ м н Ѣ даешь;
Вотъ не было право догадки"...
И вновь засмѣялся... И въ грудь ему ножъ
До самой вонзилъ рукоятки!
В. П.

Буренинъ.

-Л

Дитятко, милость Господня съ тобою!
Что ты не спишь до полночи глухой?
Дай я тебя хоть шубенкой прикрою,
Весь ты дрожишь, а горячій какой...
„Мама! гляди-ка—отецъ-то, ей Богу,
Съ розгой стоить и стучится въ окно..."
—Полно! отецъ твой уѣхапъ въ дорогу,
Полно! отецъ твой насъ бросилъ давно.
,,Мама! а видишь—вонъ черная кошка
Злыми глазами косится на насъ..."
—Полно же ты, моя милая крошка,
Кошка издохла—вотъ мѣсяцъ к а к ъ разъ.
„Мама! а видишь—вонъ бабушка з л а я
Пальцемъ грозитъ на тебя изъ угла..."
—Полно же!—съ нами будь сила святая!
Бабушка с ъ годъ у ж ъ у насъ умерла.
„ Мама!., гляди-ка—все свѣчи... да свѣчи...
Т а к ъ вотъ въ глазахъ и блеститъ, и блеститъ..."
—Полно, родимый! какія т у т ъ свѣчи,
Сальный огарокъ послѣдній горитъ.
„Мама!... темнѣетъ!.. мнѣ душно, мнѣ душно!..
Мама!.."—Тс!., спитъ... А огарокъ погасъ...
До свѣту долго, и страшно, и скучно!,.
Крестная сила, помилуй ты насъ!..
Н.

- 228 —

Огаревъ.

я.

п . Полонскій.

У т е G ъ.
'тшатнувшись отъ родимыхъ
Горъ, утесъ ушелъ далеко
Въ море, и стоитъ высоко
Надъ разливомъ волнъ, гонимыхъ
То съ заката, то съ в о с т о к а Волны мчатся, волны ропшутъ,
Волны, злясь, другъ друга топчутъ,
И опять встаютъ и блещутъ,
И въ утесъ сердито хлещутъ.
Что ему?!—Пришлецъ недужный,
Онъ молчитъ,—уже съ разбитой
Грудью, всѣмъ вѣтрамъ открытой,
Посреди чужихъ—не нужный,
Посреди своихъ —забытый.
— 229 — 12

Иногда взлетаетъ пѣна
Съ бурей на его колѣна
И трепещетъ, извиваясь^_
И шипитъ. къ нему ласкаясь...
Ей одной свои стремленья,
Ей одной свои мученья
Тщетно высказать онъ хочетъ;
Буря свишетъ и хохочетъ,
Пѣна въ брызгахъ улетаетъ,
Буря брызгами играетъ,
Улетая буря плачетъ.
„Боги! что все это значитъ?!"
Говорить утесъ, и снова
День и ночь молчитъ сурово.
Иногда, порой ночною.
Море дышитъ тишиною,—
Даже чѣмъ-то свѣтлымъ дышитъ,
И обломокъ камня слышитъ,
К а к ъ волна на немъ колышетъ
Мохъ, повисшій бахромою;
Спятъ надъ моремъ горъ громады,
Звѣзды свѣтятъ, к а к ъ лампады,
И серебряной каймою
Шевеля, к а к ъ рыба плесомъ.
Шепчется волна с ъ утесомъ,
Вѣчный миръ ему пророчить,
К ъ сердцу льнетъ и—сердце точить.
Душу каменную гложетъ;
И внимать онъ ей не хочетъ,
И прогнать ее не можетъ.
Иногда, въ пучахъ разсвѣта
Море въ мглѣ еще росистой,
Ходить зыбью чешуистой,
И волна, вся въ блескъ одѣта,
Манитъ розовой улыбкой,
Гонить пѣну грудью зыбкой,
Въ щели камня жемчугъ мечеть
И насмѣшливо лепечетъ:
„О, у т е с і ! герой мой милый!
— 230 — 12

„Надышись моею силой
„Позабудь свои проклятья,
„Упади въ мои объятья!
„Или—воротись къ вепикимъ
„Тѣмъ горамъ, глухимъ и дикимъ,
„Къ тѣмъ, когда-то милымъ братьямъ,
„Къ ихъ цѣпямъ и къ ихъ объятьямъ...
„Видишь, к а к ъ онѣ могучи!—
,,Обступили насъ к а к ъ тучи,
„И все тѣ же ледяныя
,,Свѣтятся на нихъ короны...
„И какіе-то другіе,
„Чѣмъ у насъ, у нихъ законы.
„Но, за то—онѣ родныя!.
,.Воротись къ нимъ, другъ любезный,
„Или,—рабъ нашъ,—стой надъ бездной!"
Точитъ, гложетъ, тянетъ, манитъ
Бездна эта,—и настанетъ
Срокъ, когда своей кручины
Тяжесть онъ держать устанетъ,—
Свалитъ все на дно пучины.
Я. П.

Дума.
^кі/абыта
З
а

муза гнѣва и печали,
Умолкъ ея рыдаюшій тропарь,
И паутины пыльныя заткали
Во прахъ поверженный алтарь.
Но гдѣ же пѣсня новая, живая.
Которой ждетъ страна родная,
Чтобы излить волной горячей въ ней
Свои порывы, грезы, упованья,
Вѣками накипѣвшія рыданья
И гнѣвъ и жаръ души своей?
— 231 — 12

Полонсній.

Пришелъ ли онъ, учитель долгожданный,
Явился ли могучій т о ' т ъ поэтъ,
Что мысли нашей, блѣдной и туманной,
У к а ж е т ъ путь обѣтованный
Къ разумной, свѣтлой, новой жизни?..
Нѣтъ!
Чтобъ разбудить уснувшее въ насъ чувство,
Встревожить умъ заглохшій—намъ нужны
Въ слезахъ и мукахъ—фейерверкъ искуства
И въ скорби—лоскъ мишурный новизны...
Пестрѣе распишите намъ кулисы,
Разсыпьте всюду блестки и цвѣты.
Пусть въ бархатѣ и кружевахъ актрисы
Намъ представляютъ сцены нищеты,—
Рыдаютъ, но умѣренно, прилично,
Б е з ъ громкихъ воплей, судорогъ и мукъ,
Чтобъ каждый стонъ ихъ прозвучалъ ритмично,
И стройно звуку вторилъ звукъ.
Скорби, поэтъ, надъ пошлостію нашей,
Но ядъ твоихъ терзаній и скорбей,
Но горечь пѣсни пламенной твоей
Ты подноси намъ въ золоченой чашѣ
Среди цвѣтовъ, среди огней...
А муза та, что скорбь и гнѣвъ намъ пѣла,
Выла проста, угрюма и груба:
Она въ нуждѣ и мракѣ зачерствѣла,
Ее вэростила горькая судьба;
Учили пѣть ее мятель степная,
Гроза въ лѣсу, удушье тѣсноты
И засуха, и темень роковая,
И трудъ кровавый въ мракѣ нищеты...
Т а пѣсня красотою не плѣняла
И чаровать и нѣжить не могла,
Но въ ней вѣдь жизнь и пѣла, и рыдала,
Будила мысль и сердце жгла.
Когда-то ей съ восторгомъ и любовью
Внимали мы: тяжелый, грубый стихъ,
Сочившійся родной, горячей кровью,
Внѣдрялся глубоко въ сердцахъ людскихъ;
И сколько думъ высокихъ въ насъ будила
Угрюмой пѣсни благостная сила!..
— 232 — 12

Нѣтъ, въ нищетѣ духовной намъ нужны
Лишь пестрота и блески новизны,
Порывъ мгновенный, смутное волненье,
Лучей и красокъ зыблющійся строй
Съ ихъ легкой и забавною игрой...
И вотъ—былого лучшія стремленья
Разбивъ небрежною рукоЕ,
К а к ъ душную, томительную клѣтку.
Мы с ъ панихиды въ оперетку
Ушли разгульною толпой...
С. Г.

Женщйнѣ.
Л а к ъ надъ тобою посмѣялась
Твоя жестокая судьба!
Какая жизнь въ удѣлъ досталась
Тебѣ, царица и раба!

J

Ты стала, средь мгновенной власти.
Мишурнымъ блескомъ облитой
Игрушкою нужды и страсти.
Не человѣкомъ, не женой...
И на колѣняхъ предъ тобою,
Страдая, плача и любя,
Мужчина с ъ жаркою мольбою
Цѣпями кутаетъ тебя.
Свое призванье ты забыла
Для грезъ дремоты вѣковой,
И новая, живая сила
У міра отнята съ тобой.
Предъ всякой ложью и тщетою
К а к ъ предъ кумиромъ пала ты,
— 233 — 12

Фругъ.

и пустоцвѣтною красою
Взросла на почвѣ суеты.
Твое святое назначенье—
Нашь геній изъ пеленъ лріять,
Направить душу поколѣнья,
Отчизнѣ гражданъ воспитать...
И струнъ въ тебѣ. сокрыто много;Подъ райской музыкою ихъ
Намъ облегчилась бы дорога
Въ тяжелыхъ странствіяхъ земныхъ.
Ты сердца чуткаго
Тѣ правды можешь
Которыхъ намъ ни
Ни долгой жизнью

прозрѣньемъ
угадать,
размышленьемъ,
не дознать...

Я вѣрю, что настанетъ время
Тебѣ вознесться межъ людей,
И сбросить вѣковое бремя
Съ судьбы таинственной своей,—
И новой мыслью, новой страстью,
Огнемъ, любовью, красотой
Подвинуть міръ въ путяхъ ко счастью,
И взволновать его застой.
Н. Ѳ.

Щербина.

кончается.
"кончается!. Невольно рвется стонъ,—
Т а к ъ тяжело, такъ страшно это слово!
Оно звучитъ, к а к ъ погребальный звонъ,
Иль к а к ъ набатъ, рокочущій сурово
Въ молчаньи ночи, возвѣстившій намъ
Пожара дьшъ, бѣгущій къ небесамъ...
Любовь и жизнь, и славу отравляя,—
Нерѣдко насъ преслѣдуетъ оно;
Зіяетъ намъ, к а к ъ бездна роковая,
— 234 — 12

Все вѣчностью, все тайнами полно...
Ужасное таинственное слово!—
Оно -старо, но вѣчно будетъ ново—
Кончается!
Мы видимъ пирт»: безпечны и свѣтлы
Ликуютъ гости, залъ блеститъ огнями,,
Ласкаютъ ззоръ накрытые столы
И винами, и яствомъ, и плодами.
Веселый смѣхъ и гамъ со всѣхъ сторонъ,
И хрусталя дрожащій перезвонъ.
Но поздно! З а л ъ рѣдѣетъ понемногу;
Смолкаетъ шумъ; к а к ъ пестрые шмели
Стремятся гости къ тѣсному порогу...
Вотъ сцѣшно слуги въ звучный заръ вошли,—
Метутъ полы, проворно гасятъ свѣчи...
Темнѣетъ залъ; бесѣды, тосты, встрѣчи—
Кончаются!
Волнуйся сверкаетъ море нивъ,
Журчатъ ручьи, пестро цвѣтутъ долины,
Къ сіянью дня вершины обративъ.
Листвой трепещутъ робкія осины,
И дружныхъ птицъ залетная семья
Поетъ восторгъ и сладость бытія,
Проходитъ май; з? нимъ уходитъ лѣто,
И острый серпъ уноситъ з л а к ъ долинъ...
Обожжена, безмолвна и раздѣта
Дуброва спитъ... лишь съ дремотныхъ вершинъ
Послѣдній листъ, кружася, упадаетъ
На мокрый мохъ... и вѣтеръ напЬваетъ:
Кончается...
Нашъ нѣжный другъ волнуется, живетъ,
Плѣняетъ касъ открытою душою;
Мечтаетъ онъ, а дерзостный недугъ
Къ нему ползетъ голодною змѣею.
И наконецъ, обвивъ его кругомъ,
Томитъ и ж ж е т ъ горячечнымъ огнемъ.
Спѣшите вы къ одру больного друга.
Его пріютъ безмолвенъ и унылъ.
Открыта двэрь, чуть шепчется прислуга,
— 235 — 12

Душистый мускусъ воздухъ напоилъ.
Больной лежитъ и съ хриплымъ шумомъ дышетъ.
Вы вздрогнули; вашъ слухъ невольно слышитъ:
Кончается...
Земля цвѣтетъ; безстрастные вѣка,
Сметая все, мѣняютъ поколѣнья.
Т а к ъ въ небесахъ мѣняютъ облака
Морскихъ вѣтровъ суровое броженье.
Кипитъ борьба и ропщетъ гордый умъ.
Но будетъ вѣкъ—замолкнетъ споръ и шумъ,
Земля умретъ; надъ снѣжными морями
Повиснутъ горъ недвижные хребты,
Засеребр ісь нетающими льдами.
И родъ людской, какъ бредъ земной мечты,
Исчезнетъ сномъ—и даже смерть забудетъ...
И некому тогда воскликнуть будетъ;
Кончается!
Н. Фофановъ.

*

%

,
*

*

'снуло все. Замолкли птицы,
Весь міръ кругомъ объяла тишь.
Сверкаютъ блѣдныя зарницы,
Едва колышется камышъ.
У ж ъ темноокая, нѣмая,
Нисходитъ ночь съ нѣмыхъ высотъ,
И пѣсни неба, пѣсни рая.
Она задумчиво поетъ.
Ко мнѣ съ ликующаго свода
Несется свѣтъ, небесный свѣтъ...
Но безъ любви мертва природа.
Но безъ любви въ ней счастья нѣтъ!
Д. М.

— 236 — 12

Ратгауаъ.

АРТИСТЪ

А . А .

ВИШНЕВСКІЙ.

а смерть Пушкина.
•^Іогибъ поэтъ, невольникъ чести
Палъ оклеветанный молвой,
Съ свинцомъ въ груди и жаждой мести,
Поникнувъ гордой головой.
Не вынесла душа поэта
Позора мелочныхъ обидъ;
Возсталъ онъ противъ мнѣній свѣта
Одинъ к а к ъ прежде —и убитъ!
Убитъ!... Къ чему теперь рыданья,
Похвалъ и слезъ ненужный хоръ,
И жалкій лепетъ оправданья—
Судьбы свершился приговоръ!
Не вы ль сперва такъ долго гнали
Его свободный, чудный даръ
И, для потѣхи, возбуждали
Чуть затаившійся пожаръ,..
Что ж ъ ? Веселитесь!... Онъ мученій
Послѣднихъ перенесть не могъ.
Угасъ, какъ свѣточъ, дивный геній,
Увялъ торжественный вѣнокъ!...
Его убійца хладнокровно
— 237 — 12

Навелъ ударъ—спасенья нѣтъ:
Пустое сердце бьется ровно,
Въ рукѣ не дрогнетъ пистопетъ.
И что за диво?... Издалека,
Подобно сотнямъ бѣглецрвъ,
На ловлю счастья и чиновъ
Заброшенъ къ намъ по волѣ рока.
Смѣясь, онъ дерзко презирапъ
Земли чужой языкъ и нравы;
Не могъ щадить онъ нашей славы.
Не могъ понять въ сей мигъ кровавый
На что онъ руку подымалъі
И онъ погибъ и взятъ могилой,
Какъ тотъ пѣвецъ невѣдомый, но милый,
Добыча ревности нѣмой,
Воспѣтый имъ с ъ такою чудной силой,
Сраженный, к а к ъ и онъ, безжалостной рукой.
Зачѣмъ о т ь мирныхъ нѣгъ и дружбы простодушной
Вступилъ онъ въ этотъ свѣтъ, завистливый и
душный
Для сердца врльнаго и пламенныхъ страстей?
Зачѣмъ онъ руку далъ клеветникамъ безбожнымъ,
Зачѣмъ повѣрилъ онъ словамъ и ласкамъ ложнымъ—
Онъ, съ юныхъ лѣтъ постигнувшій людей!
И прежній снявъ вѣнокъ, они вѣнецъ терновый,
Увитый лаврами, надѣли на него;
Но иглы тайныя сурово
Язвили славное чело...
Отравлены его послѣднія мгновенья
Коварнымъ шепотомъ безчувственныхъ невѣждъ
И умеръ онъ съ глубокой жаждой мщенья,
Съ досадой тайною обманутыхъ надеждъ...
Замолкли звуки дивныхъ пѣсенъ,
Не р а з д а в а т ь с я ' и м ъ опять,
Пріютъ пѣвца угрюмъ и тѣсенъ
И на устахъ его печать!
А вы, надменные потомки
Извѣстной подлостью прославленныхъ отцовъ
— 238 — 12

Пятою рабскою поправшіе обломки
Игрою счастія обиженныхъ родовъ!
Вы, жадною толпой стоящіе у трона,
Свободы, генія и слави палачи!
Таитесь вы подъ сѣнію закона,
Предъ вами судъ и правда—все молчи!
Но есть и Божій судъ, наперсники разврата
Есть грозный Судія, Онъ ждетъ,
Онъ недоступенъ звону злата,
И мысли и дѣла Онъ знаетъ напередъ.
Тогда напрасно вы прибѣгнете къ злословью:
Оно вамъ не поможетъ вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!
М. Ю.

Лермонтова.

X

я родился въ странѣ счастливой,
Въ волшебномъ царстаѣ, не знавшемъ грозъ,
И я купался въ струѣ игривой
Подъ свѣжей сѣнью цвѣтущихъ розъ,

J

Я былъ взлелѣянъ зари отрадной
И теплой лаской дневныхъ лучей,
Я былъ обвѣянъ живой прохладой
Подъ звѣзднымъ взоромъ сѣдыхъ ночей.
Но, вспыхнувъ страстью младой, призывной,
Я рано бросилъ веСны вѣнокъ
И свѣтлой грезой живой и');ивной,
К а к ъ яркимъ флеромъ, чепо облекъ.
Я рано бросилъ пріютъ цвѣтущій,
Въ тиши укрытый, к а к ъ мирный рай,
И весь отдался стезѣ, ведущей
Въ завѣтный, тайный, далекій край.
Зачѣмъ же свѣта покровъ лучистый
Спустился въ черный, глухой туманъ
— 239 — 12

Зачѣмъ порывъ мой святой и чистый
Погибъ, к а к ъ жалкій, пустой обманъ?
Куда пробился мой путь опасный
Въ нѣмой пустынѣ подъ гнетомъ мглы?
Въ хаосъ ущелій всегда ненастный,
На скользкій черепъ сѣдой скалы...
Чего достигъ я? Я былъ т а к ъ молодъ
И столько вынесъ нѣмыхъ потерь...
Зачѣмъ же тайный, безумный голодъ
Мнѣ сердце гложетъ, какъ дикій звѣрь?
Какое бремя строптиво носитъ,
Куда такъ рвется, кипя, спѣша.
Чего у Бога такъ тщетно проситъ,
Т а к ъ жадно ищетъ моя душа?
Зачѣмъ мнѣ снится тотъ край желанный,
И жаркій полдень, и кущи розъ?
Я вижу трепетъ волны туманный,
Какъ блескъ улыбки сквозь дымку слезъ.
Чей блѣдный призракъ изъ мрака ночи,
К а к ъ милый образъ изъ мрака лѣтъ,
С ъ нѣмымъ укоромъ глядитъ мнѣ въ очи
И будитъ страсти забытый слѣдъ?
Чей голосъ тихій, к а к ъ вздохъ неясный,
Мнѣ смутно слышенъ въ забытьи сновъ?
Зачѣмъ скорбитъ онъ съ тоской напрасной
Зачѣмъ онъ плачгтъ безъ слезъ, безъ словъ?
Умолкни, призракъ! Ужъ плакать поздно,
Утратъ минувшихъ вернуть нельзя!
Тяжелый сумракъ зіяетъ грозно.
Но вдаль уходитъ моя стезя.
Бушуетъ полночь. Шумитъ ненастье.
Смертельный холодъ сжимаьтъ грудь.
Ужъ поздно плакать о прошломъ счастьѣ,
Утратъ минувшихъ нельзя вернуть!
В. Г.

Танъ.

растворилъ окно—и ночь ко мнѣ вошла
Съ прохладою полей, съ луною и звѣздами,
Вошла и кроткими, воздушными мечтами
Мнѣ душу полную томленья обняла.
,.Довольно горевать,—ока шепнула нѣжно,—
Довольно вспоминать, что было и прошло.
Взгляни, какъ чуденъ міръ, какъ въ тьмѣ моей
свѣтло,
Какъ даль заманчива и небо какъ безбрежно...
Зачѣмъ же въ той дали, за смутною чертой,
Гдѣ взоръ теряется въ серебряномъ туманѣ,
Искать лишь прошлаго, гоняться за волной,
Съ безпечной вольностью, бродящей въ океанѣ?
Ты не найдешь ея—она умчалась въ даль,
Сверкнувъ тебѣ въ глаза мгновенно и случайно;
Ты полюбилъ ее, по ней тоскуешь тайно,
Ты плачешь, ты зовешь—а ей тебя не жаль!
Она, холодная, не вѣдаетъ участья.
Она, свободная, о прошломъ не тужитъ.
Въ пучинѣ много волнъ—и въ жизни много счастья:
Одно отхлынетъ прочь, другое набѣжитъ"...
Покорно слушалъ я—и замирало горе,
И въ мысляхъ вознккалъ волшебный новый бредъ;
Искалъ чего-то взоръ въ невѣдомомъ просторѣ.
Все ярче серебрилъ окрестность лунный свѣтъ.
Какія-то вдали являлись очертанья
Кудрявыхъ береговъ, склоненныхъ надъ водой,
Тамъ тѣни двигались, т а м ъ чудились лобзанья
И пѣсни нѣжныя, и шепотъ молодой.
Но взоръ я отгратилъ, промчалося мгновенье,
И отрезвленное заныло сердце вновь,
'
Въ глазахъ воскреснуло знакомое видѣнье,
Въ душѣ заплакала давнишняя любовь!
Опять я вѣдалъ страсть, сомнѣнія и муку.
Томительный недугъ счастливыхъ, лучшихъ дней,
Я звалъ минувшее, я проклиналъ разлуку...
Стеналъ —и сладокъ былъ мнѣ стонъ любви моей!..
А ночь померкнула, разсѣялися грезы,
— 241 —

12

Міръ чуждыхъ призраковъ погаснулъ и исчезъ..,
Лишь звѣзды падали, к а к ъ трепетныя слезы,
Съ глубокой синевы безоблачныхъ небесъ ..
Л.

Голенищввъ-Нутузовъ.

Розы.
Г \ а к ъ хороши, какъ свѣжи были розы
Въ моемъ саду! К а к ъ взоръ прельщали мой!
Качъ я молилъ весенніе морозы
Не трогать ихъ холодною рукой!
Какъ я берегъ, к а к ъ я лелѣялъ младость
Моихъ цвѣтовъ завѣтнькъ, дорогихъ;
Казалось мнѣ, въ нихъ расцвѣтала радость,
Казалось мнѣ, любовь дышала въ нихъ.
Но въ мірѣ мнѣ явилась дѣва рая,
Прелестная, какъ ангелъ красоты,
Вѣнка изъ розъ искала молодая,
И я сорвалъ завѣтные цвѣты.
И мнѣ въ вѣнкѣ цвѣты еще казались
На радостномъ челѣ красивѣе, свѣжѣй,
Какъ хорошо, какъ мило оплетались
Съ душистою волной каштановыхъ кудрей.
И за одно Ьнѣ цвѣли съ дѣвицей!
Среди подругъ, средь плясокъ и пировъ,
Вь вѣнкѣ изъ розъ она была царицей,
Вокругъ ея вились и радость и любовь,
Въ ея очахъ—веселье, жизни пламень;
Ей счастье долгое сулилъ, казалось, рокъ.
И гдѣ ж ъ она? ., въ погостѣ бѣлый камень;
На камнѣ—розъ моихъ завянувшихъ вѣнокъ.
Н. П. Мптлевъ.

— 242 -

Н. М. Минсній.

* » *
I.
і £ ) а к х а н к о й молодой ко мнѣ она вошла,
Въ одной рукѣ поднявъ бокалъ съ кипящей
влагой,
Въ другой—вѣнокъ изъ розъ,—и вся она цвѣла
Грѣхомъ и красотой, весельемъ и отвагой.
Кудрями свЬглыми былъ ниэкій лобь вѣнчанъ,
Изъ длинныхъ глазъ сверкалъ горячій взоръ и томный,
Въ послушныхъ складкахъ шелкъ, какъ тайну яругъ
нескромный,
Скрывалъ и выдавалъ богини грудь и станъ.
— З а мной!—звала она, —За мной, мечтатель юный!—
И голосъ у нея пѣвучъ былъ и глубзкъ.—
Испей мой сладкій ядъ, надѣнь живой вѣнокъ,
— 243 — 12

Блаженству посвяти мечты свои и струны.
Опутанный судьбой, забвенья жаждетъ міръ
И всѣхъ превыше благъ онъ цѣнитъ, благодарный,
Объятья грѣшныя и виноградъ янтарный,
И вдохновенное безумье громкихъ лиръ.
Пой счастье и любовь счастливымъ и впюбленнымъ.
Изъ всѣхъ даровъ земныхъ лишь лучшіе бери:
У суетнаго дня—беэпечный лучъ зари,
У мрачной ночи—блескъ луны надъ міромъ соннымъ,
У сердца—жаръ страстей, у времени—весну,
У матери земли—цвѣтущія дубравы,
И вмѣстѣ все сплоти въ гармонію одну,
И будутъ дни твои—дни радости и славы!
ЧТ а к ъ рѣчь ея текла—н вѣйлъ страсти зной
Отъ словъ и устъ ея, мнѣ душу зажигая.
Я руки къ ней простеръ; но въ этотъ мигъ другая
Богиня строгая явилась предо мной
Со взоромъ, мечущимъ вражды и гнѣва пламя
Въ доспѣхахъ воина, сильна и молода,
Съ руками грубыми отъ тяжкаго труда,
И мечъ свѣтился въ нихъ, и развѣвалось знамя.
— З а мной!—звала она, и какъ призывъ трубы,
Б ы л ъ голосъ у нея,— властительный и зычный.—
Туда, на тѣсный путь лишеній и борьбы,
Гдѣ счастье—рѣдкій гость, гдѣ горе—гость привычный.
Буди огонь въ сердцахъ, устапыхъ ободряй!
К а к ъ музыкантъ въ бою предъ строемъ утомленкымъ,
Ступай передъ толпой со словомъ окрыленнымъ,
С ъ ней вмѣстѣ и живи и вмѣстѣ умирай!
И радость высшую тебѣ я дамъ въ награду,—
Что передъ ней миражъ веселья и утѣхъ!
Твой стихъ, к а к ъ божій духъ, прольетъ въ сердца
отраду
И братьевъ и друзей создастъ тебѣ во всѣхъ.
Въ минуты счастія и въ бѣдствіи тяжеломъ,—
Надъ гробомъ друга другъ, надъ колыбелью мать,—
— 244 — 12

Твоими пѣснями, какъ лучшихъ чувствъ символомъ,
Всѣ будутъ скорбь свою и радость выражать!..
III.

Т а к ъ рѣчь ея лилась—и страстное волненье
Мнѣ сердце потрясло. Я руки къ ней простеръ,
Хотѣлъ сказать: я твой!—И вдругъ упалъ мой взоръ
На Музу новую. Блѣдна, какъ привидѣнье,
Недвижная, она стояла и съ тоской
Глядѣла въ очи мнѣ безумными очами.
У ней въ одной рукѣ тлѣлъ факелъ, а въ другой
Мерцало зеркало холодными лучами.
—Я не зову тебя,—она шепнула мнѣ,
И этотъ шепотъ былъ т а к ъ слабъ необычайно,
Что я не зналъ сперва, звучитъ ли онъ извнѣ,
Иль собственной души внимаю голосъ тайный.—
Я не зову тебя,—меня призвалъ ты самъ.
Я—жажда истины, я—совѣсть мірозданья,
За мною вьются вслѣдъ сомнѣнья и страданья,
Какъ желтые пески за вихремъ по слѣдамъ.
И знай; когда во мнѣ ты обрѣтешь богиню,
Я благами земли тебя не награжу.
Но въ душу скорбную свой факелъ водружу
И озарю всѣхъ чувствъ, всѣхъ думъ твоихъ пустыню.
И ощутишь въ душѣ отчаянія дрожь,
И въ зеркалѣ моемъ, к а к ъ вѣчность, неподкулномъ.
Во всемъ, что ты считалъ добрымъ, увидишь ложь
И неизбѣжное—въ порочномъ и преступномъ.
Я пореду тебя въ пучину дѣлъ мірскихъ
И сокровенное въ сердцахъ людей открою,
И ложь своей души увидишь ты и въ нихъ,
'
И не повѣришь ты пророку и герою.
Не опьянятъ тебя символы и слова,—
Ни битвы грозный шумъ, ни нѣжный плачъ свирѣли.
Въ безцѣльной суетѣ искать ты будешь цѣли,
И рваться къ небесамъ, и жаждать божества.
Промчатся дни твои въ томленьи одинокомъ,
И будетъ пѣснь твоя досугъ твой отравлять.
Но я ей силу дамъ печалью уязвлять
— 245 — 12

Сердца, застывшія въ безвѣріи глубйкомъ,
И шепотъ истины, какъ бы онъ ни былъ слабъ,
Въ ней будетъ слышаться сквозь крики отрицанья,Т а к ъ молвила она. И, удержавъ рыданья,
Молчалъ я, какъ молчитъ передъ царицей рабъ.
Н. М.

Минсній.

йа пяльцами.
гъ барыней старой, капризной и знатной
Въ скучномъ салонѣ сидитъ приживалка
Тоже старушка; одѣта опрятно.
Личико сморщено, кротко и жалко;
Что-то покорное въ каждомъ движсньи,
Въ блѣдной улыбкѣ застыло терпѣнье.
Къ пяльцамъ нагнувшись сѣдой головою.
Гладью букеты по бѣлому шелку
Шьетъ она молча, привычной рукою,
Словно рисуетъ послушной иголкой;
И, к а к ъ живые, выходятъ букеты.
Пестрые, полные блеска и свѣта.
Медленно идутъ часы за часами;
Слышенъ лишь изрѣдка крикъ попугая,
Да, осторожно скрипя башмаками,
Чинно по мягкимъ коврамъ выступая.
Старый лакей съ этикетомъ стариннымъ
Куритъ духами въ салонѣ пустынномъ.
Барыня дремлетъ надъ скучнымъ пасьянсомъ;
Вхо*ятъ на цыпочкахъ въ комнату внучки
Съ льстивымъ привѣтомъ, съ большимъ реверансомъ
Крѣпко цѣлуютъ ей желтыя ручки.
„Тысячу первую шьете- подушку?"—
Дразнятъ онѣ приживалку-старушку.
Молча стегаетъ она, к а к ъ машина...
Имъ не видать, к а к ъ предъ нею въ молчаньи
Счастья былого проходятъ картины,
Какъ оживаютъ былыя страданья.
— 246 — 12

Въ сердцѣ, подъ ветхою тканью капота,
С:-:рыта_мудрен.ая эта работа.
Шьетъ она пышныя алыя розы.
„Какъ онъ любилъ ихт-, Сережа мой мипый!" —
Вспомнила вдругъ. Навернулися слезь',
Грезится счастье, разлука, могила.
Барыня къ ней обратилась съ вопросомъ:
— „Что ты, голубушка, шмыгаешь носоі ъ?"
Шьетъ приживалка опять, вспоминая:
„Бѣдно мы жили, а славно,— чистенько...
Онъ на урокахъ, а я вышиваю...
Знали мы счастье, хоть, правда, частенько
Класть приходилось намъ зубы на полку..."
Снова быстрѣй заходила иголка.
,Вася родился... И тутъ-то вотъ вскорѣ
Съ неба упало и насъ поразил'^,
І/олніей словно, нежданное горе,
Точно во снѣ, въ страшномъ снѣ это было...
Взяли его у меня... Онъ въ острогѣ...
Голову бреютъ... Закованы ноги..."
— Мил; я, встань! Покажѵ», что нашила...
Какъ ты испортила этотъ бутончикъ...
Мокрый весь!.. Чѣмъ ты его замочила?..
Дай табакерку мнѣ... Гдѣ мой флакончикъ?..—
Барыня съ кашлемъ глухимъ проворчапг,
Спирту кюхнуха и вновь задремала.
Шьетъ приживалка спять, какъ машина.
„ОнЪ'не доѣхалъ туда, слава Богу.."
Грезится ей снѣговая равнина,
Грезится въ саванѣ бѣпомъ дорога...
Тамъ успокоился онъ—ея милый...
Есть ли хоть крестъ надъ безвѣстной могилой?...
„Много тогда ИХ7, несчастныхі-, псгибло..
Какъ только Богъ посылалъ мнѣ тврпѣнье,
Какъ это горе меня не пришибло?..
Зырось мой Васей ка, мнѣ въ утѣшенье...
Жизнь воротилъ онъ мнѣ ласкою дѣтсксй...
Приняли Васеньку въ корпусъ кадстскій.
,,Ужъ и любила его я безъ мѣры'.,
Ахъ, вотъ опять я закапала розу...
— 247 — 12

Передъ войной вышелъ онъ въ офицеры..."
Рѣжутъ глаза неотступныя слезы,
Замерло старое сердце отъ боли...
— Шейте же, милая, спите вы, что ли?..
,.Помню, влетѣлъ онъ, восторгомъ сіяя;
— Вотъ выступаетъ дивизія наша...
Полно, не бойтесь,.. Не плачьте, родная...
Съ крестикомъ бѣлымъ вернусь я, мамаша!..—
Съ крестикомъ бѣпымъ'.. Охъ, мальчикъ мой
бѣдный,
Вотъ онъ... Свалился, кровавый и блѣдный...
Двадцать два года... Веселый, красивый...
Нѣтъ его... Пуля скосила шальная?"
Въ комнатѣ рядомъ раздался визгливый,
Громкій, безмысленный крикъ попугая,—
Вздумалъ некстати дуракъ разораться:
„Здравья желаю!" и ,,Рады стараться!"
Снова очнулась бѣдняга; проворно
Шьетъ; и никто не имѣетъ понятья,
К а к ъ на душѣ у ней больно и черно...
Сколько страданій, какія проклятья.
Сколько т у т ъ скорби о жизни разбитой
Въ пестрыхъ, веселыхъ цвѣточкахъ зашито.
Р а з ъ , впрочемъ, тбтчасъ замѣтили люди,
Что поблѣднѣпа она, вышивая...
Вырвался стонъ изъ надорванной груди..
Свѣсилась на бокъ косичка сѣдая,
На полъ катушка изъ рукъ покатилась,
Съ сердцемъ неладное что-то случилось.
Лопнула жила... Досадно ужасно
Варынѣ было. Сердилась старушка:
— Сколько шепковъ накупила напрасно.,.
И, не докончивши даже подушки,
Вдругъ умираетъ моя приживалка...
Вы не повѣрите, какъ это жалко!.."
Л. П. Барынова.

— 248 — 12

красавица Ротраутъ.
" ^ а к ъ зовутъ златокудрую дочь короля?
Ротраутъ, красавица РотраутъІ
Красавица Ротраутъ не ш ь е т ъ , не прядетъ.
К а к ъ день свой проводить она, к а к ъ живетъ?
Въ лѣсахъ, на охотѣ!
Ахь, если бы въ замкѣ я ловчимъ могъ стать,
Ее на охоту всегда провожать!
Молчи, мое сердце!
С т а л ъ въ замкѣ онъ ловчимъ. Недолго онъ ждалъ
Ротраутъ, красавицу Ротраутъ.
На быстромъ конѣ и въ лѣса и въ поля
Всегда провожаетъ онъ дочь короля,
Красавицу Ротраутъ.
Ахъ, если бы сыномъ я быпъ королю!
Я Ротраутъ, красавицу Р о т р а у т ъ люблю.
Молчи, мое сердце!
Подъ дубомъ въ лѣсу отдыхали они,
Смѣется красавица Р о т р а у т ъ ;
— Зачѣмъ т а к ъ полны твои взоры огня?
Будь смѣлымъ, цѣлуй поскорѣе меня.
Онъ въ страхѣ блѣднѣетъ,
И вѣрить боясь, что сбылася мечта,
Цѣлуетъ красавицу Ротраутъ въ уста.
Молчи, Mij,e сердце!
Домой они ѣдутъ и думаетъ онъ:
Ротраутъ, нрасавица Ротраутъ!
Ты можешь теперь королевою стать.
Ты можешь другого теперь цѣловать,
Не будетъ мнѣ больноі
Въ лѣсу каждый листикъ видалъ и слыхалъ,
К а к ъ дочь короля я въ уста цѣловапъ.
Молчи, мое сердце!
Леонидъ

— 249 — 12

Андрусонъ.

овгородское предана.
^ ^ а, быпл казни надъ народомъ,..
Ужъ шесть недѣль горятъ концы!
Назадъ въ Москву свою походомъ
Собрались царскіе стрѣльцы.
Смѣшить народъ оцѣпенѣлый
Иванъ епископа послалъ,
Чтобъ, на кобылкѣ сидя бѣлой,
Онъ в ъ бубны билъ и забавлялъ.
И новгородцы не переча,
Глядѣли бѣдною толпой,
К а к ъ мѣдный колоколъ съ ихъ Вѣча,
По волѣ царской снять долой!
Сіяетъ копііі лѣсъ колючій.
Повозку царскую везуіъ;
За нею колоколъ пѣвучій
На жердяхъ гнувшихся несутъ.
Холмы и топи! Глушь лѣсная!
И ту размыло... Какъ тутъ быть?
И царь, добравшись до Валдая,
Приказъ далъ: колоколъ разбить.
Разбили колоколъ, разбили!..
Сгребли валдайцы мѣдный соръ,
И колокольчики отлили,
И отливаютъ до сихъ поръ...
И, бы.^іь старинную вѣщая,
Въ тиши степей, въ глуши лѣсной,
Тотъ колокольчикъ, изнывая,
Гудитъ и бьется подъ дугой!.,
К. И. Случевснш.

— 250 -

Ив.

А.

БУНИНЪ.

а озѳрѣ.
•Ua озерѣ, среди лѣсовъ зеленыхі-,
Кувшинки бѣлыя, иакъ звѣзды, расцвѣли.
Въ Петровки, въ жаркій день, когда въ бору сосновомъ,
Т а к ъ сухо и свѣтло отъ солнца и песковъ,
Я прихожу на лугъ, подъ тѣнь ольхи сребристой,
Гдѣ пахнетъ мятою и теплою водой,
Гдѣ рѣютъ радужно-стеклянныя стрекозы
И блещстъ озеро среди сгволовъ березъ.
На озерѣ., въ веселый лѣтній полдень,
Я слышу женскій смѣхг, далекій крикъ и плескъ,
Въ бору з а озеромъ аукается кто-то—
И сладко мнѣ дремать и слушать въ полуснѣ.
Люблю я молодыхъ, счастливыхъ и безпечныхъ.
Люблю зеленый лѣсъ и долгій лѣтній день,
Всѣ голоса его меня зовутт-, волнуютъ...
Но я з а к а т а жду... Я жду иной любви.
Закроются на озерѣ "кувшинки...
К а к ъ ночь въ лѣсу темна, спокойна и тепла!
Кузнечики въ травѣ чуть шепчутся.. Сквозь вѣтви
Вѣлѣетъ озеро,—тамъ звѣзды въ глубинѣ...
Стоишь и слушаешь—и к а ж е т с я , что звѣзды
— 251 — 12

Глядятъ изъ темныхъ водъ, а свѣтляки въ кустахъ
Дпя тѣхъ, кто жпетъ любви, затеплились недвижно...
И вотъ она идетъ,—неслышно и легко.
Таинственно съ песчанаго прибрежья
Она сойдетъ къ водѣ, одежды тихо снявъ,—
И ласковымъ тепломъ ее вода обниметъ,
И закачается у берега звѣзда.
К а к ъ жутко-хорошо въ ночномъ подводномъ небѣ!
Какая глубина!.. Но поздно,—отдыхъ ждетъ:
Прохладны и легки одежды послѣ влаги,
Песокъ еще хранить полдневное тепло...
О, будутъ, будутъ сладкія мгновенья!
Мы будемъ счастливы, мы станемъ проводить
Всѣ эти темныя, таинственныя ночи
Наединѣ, вдвоемъ, у тихихъ звѣздныхъ водъ!
Я не нарушу клятвъ, я буду въ страсти нѣженъ.
Но свѣжесть Блажныхъ косъ, но сладость юныхъ
устъ
Я буду медленно впивать въ надеждѣ страстной
Всю душу взять твою—и все отдать тебѣ!
Ив.

егодоваше.
п
дѣ ты, время невозвратное
Незабвенной старины?
Гдѣ ты, солнце благодатное
Золотой моей весны?
Какъ видѣніе прекрасное.
Въ блескѣ ралужныхъ лучей,
Ты мелькнуло, самовластное,
И сокрылось отъ очей!
Ты не саѣтишь мнѣ попрежнему,
Не горишь въ моей груди—
Преданъ року неизбѣжному
Я на жизненномъ пути.
Тучи мрачныя, громовыя
— 252 — 12

Бунинъ.

Надъ главой моей висятъ;
Предвѣщанія суровый
Духъ унылый тяготятъ.
К а к ъ я много драгоцѣннаго
Въ этой жизни погубилъ!
К а к ъ я идола презрѣннаго Жалкій міръ боготворилъ!
Съ силой дивной и кичливою
Добровольнаго бойца
И съ любовію ревнивою
Изступленнаго жреца
Я служилъ ему торжественно;
Безъ разскаянья страдалъ,
И разсудка лучъ божественный
На безумства промѣнялъ!
К а к ъ преступникъ, лишь окованный
Правосудною рукой,
Грозенъ умъ, разочарованный
Свѣтомъ истины нагой...
Что же? Страсти ненасытныя
Я таилъ среди огня,
И друзья—злодѣи скрытные—
Злобно предали меня!
Подъ эгидою ласкательства,
Подъ личиною любви.
Роковой кинжалъ предательства
Потонулъ въ моей крови!
Грустно видѣть бездну черную
Послѣ неба и цвѣтовъ;
Но грустнѣе жизнь позорную
Проводить между гробовъ'
Люди, люди развращенные,
То рабы, то палачи,
Бросьте, злобой изощренные,
Ваши копья и мечи!
Не тревожьте сталь холодную—
Лютой ярости кумиръ!
Вашу врутренность голодную
Не насытитъ цѣлый міръ!..
4. И.

— 253 — 12

Полвшаевг.

ѣсня.

т

., ы не пой, соловей,
Подь моимъ окномъ;
Уяеги ты въ лѣса
Моей редины!
Полюби ты окно
Души дѣвнцы...
Прощебечь нѣжно ей
Про мою Тоску...
Ты скажи, какъ безъ ней
Сохну, вягіу я,
Что трава на степи
Перед ь осенью.
Безъ нея, ночью, мнѣ
Мѣсяцъ сумраченъ;
Среди дня, безъ огня
Ходитъ солнышко.
Безъ нея, кто меня
Приметъ ласково?
На чью грудь, отдохнуть.
Склоню голову?
Б е з ъ нея, на чью рѣчь
Улыбнуся я?
Чья мнѣ пѣснь, чей привѣтъ
Будетъ по сердцу?
Что жъ поешь, соловей,
Подъ моимъ окномъ?
Улетай, улетай
К ъ душѣ-дѣвицѣ!
А. В.

— 254 — 12

Нольцовг.

Стыдливость.
лулаво смотрѣаъ на нее, „
Говорилъ ей лукавыя рѣчи,
Пожирая глазами ея
Неприкрытыя бѣлыя плечи.
Я ее не любилъ; но порой,
Ко да, взоръ свой склоняя стыдливо,
Грудь и плечи дрожащей рукой
Одѣвала она торопливо,
И краснѣла, и складки одеждъ
Т а к ъ неловко она разбирала,
И, готовая пасть изъ-подъ вѣждъ
На рѣсницу, слезинка дрожала,
И аттическій зву.іъ ея словъ,
Какъ на лирѣ струна, прерывался,
Развязаться былъ поясь готовъ,
И нескоро камей замыкался:
Въ этотъ мигъ всѣ движенья ее
К а к ъ невольникъ безмолвно слѣдилъ я,
И полно было сердце мое:
Въ этотъ мигъ берпредѣльчо любилъ я!
Н. Ѳ.

;.;

Щербина.

.-у

И е зови меня безстрастной,
И холодной не зови,—
У меня въ душѣ не мало
И страданій, и любви.
Проходя передъ толпою.
Сердце я хочу закрыть
Равнодушіемъ наружнымъ,
Чтобъ себѣ не измѣнить.
Т а к ъ идетъ предъ господиномъ,
З а т а я невольный страхъ,
Рабъ, ступая осторожно,
Съ чашей полною въ рукахъ.
Ю.,В.

— 255 — 12

Шад.всная.

:{Ъ близкой.
редстанетъ мигъ, и вухъ мой канетъ
Въ неизмѣримость безъ времена,
И что то новое настанетъ,
И будетъ прахъ земли какъ сонъ.
/

Настанетъ міръ иныхъ скитаній,
Иныхъ паденій и высотъ,
И, проходя за гранью грани,
Мой духъ былое отряхнетъ,
Воспоминанья всѣ утратитъ,
Въ огнѣ небесъ перегоритъ
И за познанье тайнъ заплатить
Забвеньемъ счастья и обидъ.
И вотъ, какъ облако влекомый,
Молчанье строгое храня,
Я вдругъ завижу ликъ знакомый,
И трепетъ обожжетъ меня.
Въ моей душѣ преображенной,
Отъ всѣхъ условій бытія,
К а к ъ мысль отъ тѣни, отрѣшенной,
Возстанетъ вся любовь моя,
Весь кругъ безсилія и счастья,
Всѣ дни, что вѣчностью прошли.
Весь вѣщій у ж а с ъ сладострастья.
Вся ложь, вся радуга земли!
И, словно вновь подъ сводомъ звѣзднымъ,
С ъ своей бездонной высоты,
Твое я имя кину къ безднамъ,
И мнѣ на зовъ отвѣтишь ты!
Валврій

— 256 — 12

Врюсовй.

АРТИСТЪ

П . П . ОРЛЕНЕВЪ.

' Ы ,,Бранда".
г.

Ибсена.

ш.. ысячи двинулись

слѣдомъ за мной,
Въ гору отъ устья долины,—
Хоть бы одинъ до вершины дошелъ!
Каждое сердце тоскуетъ,
Страстно великое время зоветъ;
Въ каждой душѣ раздается
Голосъ, зовущій къ великой борьбѣ,—
Жертвы лишь, жертвы пугаютъ!
Пятится воля трусливо отъ жертвъ;
Трусость грѣхомъ не считаютъ
Съ тѣхъ поръ, какъ умеръ Одинъ ради всѣхъ!
Часто отъ страха и я замиралъ;
Волосы дыбомъ вставали;
Жизни дорогой я шелъ, к а к ъ дитя
Комнатой, призраковъ полной,
ГдЬ раздается то хохотъ, то вой,
Сердца біенье я все же
Силою воли своей усмирялъ,
Мыслью себя утѣшая:
— 257 —

12

Здѣсь лишь темно, на дворѣ же свѣтло;
День тамъ, не ночь и не вечеръ;
Ставни закрыты, и вотъ—здѣсь темно;
Стоить же двери открыть мнѣ—
Въ темную комнату хлынетъ волной,
Страхи и мракъ разгоняя,
Свѣтъ лучезарный прекраснаго дня!
О, какъ я горько ошибся!
Тамъ меня встрѣтила черная ночь,
Взоръ мой увидѣлъ ничтожныхъ,
Сонныхъ людей съ раздвоенной душой,
Крѣпко державшихся только
Воспоминаній отжившихъ своихъ,
Съ ними разстаться не въ силахъ
Долгіе годы, к а к ъ древній король
Съ тѣломъ возлюбленной Снефридъ:
Свято его онъ хранилъ, подымалъ '
Время отъ времени саванъ,
Къ сердцу склонялся и слушалъ—вотъ-вотъ
Снова забьется, и снова
Вспыхнуть румянцемъ ланиты ея!
Т а к ъ же, к а к ъ онъ, эти люди
Не доросли до сознанья, что прахъ
Отданъ быть долженъ могилѣ;
Хоть бы единый созналъ, что нельзя
Ж и з н ь вернуть трупу мечтами;
Мѣсто въ землѣ ему, гдѣ бы онъ могъ
Пищу дать новымъ посѣвамъ.—
Ночь, непроглядная тьма! Ты людей
Чернымъ крыломъ придавила!
О, если бъ, молнью метнувъ, я спасти
Могъ ихъ отъ смерти безславной!
Черные призраки—вижу—встаютъ.
Мчатся во тьмѣ вереницей!
Буря на сѣверѣ; слышится кличь,
Къ дѣлу живому зовушій;
Время настало народу смѣнить
Посохъ на мечъ закаленный:
Братья въ бѣдѣ; окружаетъ ихъ врагъ,
Надо помочь имъ отбиться!
— 258 — 12

Что же народъ? Обѣщанье забылъ,
Прячется, жмется трусливо.
Хуже еще! Предо мною встаетъ
Ужасъ ничтожества полный:
Женщины хнычутъ, мужчины вопятъ,
Глухи къ моленію братьевъ;
Слышу, клеймятъ себя сами они —
Маленькимъ, бѣднымъ народомъ.
Вся и цѣна-то которому грошъ!
Мысля, что ихъ напускная
Слабость защитой имъ будетъ служить,
Выстрѣламъ внемлютъ, блѣднѣя.
Гдѣ же ты, радуга майскаго дня?
Гдѣ ты, трехцвѣтное знамя,
Вѣявщее т а к ъ кичливо подъ громъ
Гимна народнаго? Прежде
Прямоугольнымъ былъ знамени платъ,
Но вѣнценосный мечтатель
Выкроить вздумалъ' языкъ и прорѣзъ.
Этотъ языкъ для бахвальства
Нуженъ былъ! Если народъ показать
Зубы дракону не смѣетъ,—
Острые флага концы ни къ чему.
Лучше молчать бы народу.
Ножницы въ руки не брать королю!
Прямоугольный флагъ мира
Б ы л ъ бы на мѣстѣ, сигнапомъ служа
Полной аваріи судна!..
Дни все мрачнѣй, и видѣнья
Все безотраднѣй въ грядущемъ встаютъ.
Англійской угольной пыли
Туча виситъ надъ страной и коптитъ,
Пачкаетъ нѣжную зелень,
Душитъ прекрасные всходы, ростки,
Заститъ свѣтъ солнечный; словно
Древности пепельный дождь, надъ страной
Сыплется пыль, осѣдаетъ!
Сталъ безобразнымъ и грязнымъ народъ;
Въ шахтахъ глубокихъ не пѣсни,
Слышится лишь монотонный припѣвъ—
— 259 — 12

Капель паденье го сводовъ,
Рѣзкій стукъ кирокъ да визгъ буравовъ,
Стѣны долбятъ тамъ усердно
Люди съ горбатой спиной и душой,
Жадными карловъ глазами
Глядя на золота яркую ложь!
Пусты ихъ души, не знаютъ
Солнца улыбки уста, а сердца
Глухи къ страданіямъ братьевъ,
Да и своя-то бѣда не родитъ
Краю героевъ, к а к ъ прежде;
Рубитъ, стругаетъ, чеканитъ толпа,
Скрылся послѣдній носитель
Свѣточа истины, знанья, добра,
Націей родъ сгалъ, забывшей:
Съ воли не снимется долгъ до конца.
Пусть даже силы измѣнятъ!..
Дни все мрачнѣй, и видѣнья
Все безотраднѣй въ грядущемъ встаютъ!
Волкъ хитроумія воетъ,
Лаетъ на солнце ученья Христа;
Бѣдствія крикъ раздается
Вдоль береговъ и на битву зоветъ;
Сѣверный карликъ не внемлетъ,—
Дѣло такое ему ль по плечу?
Пусть на призывъ отозвутся
Страны большія и помощь дадутъ,
Намъ же лить кровь не по средствамъ!
Маленькій, бѣдный народъ мы; не намъ
Въ схваткѣ межъ правомъ и силой
Тратить послѣднія крохи! Тогда
Слишкомъ намъ дорого стала бъ
Долька, которую въ жертвѣ за міръ
Можемъ считать мы своею!
Ради ли насъ въ самомъ дѣлѣ было
Выпита горькая чаша?
Ради ли насъ изъязвили чело
Иглы терновой короны?
Ради ли насъ сокрушили ребро.
Ради пи насъ были вбиты
— 260 — 12

Гвозди въ ступни и въ ладони Его?
Поздніе гости мы въ мірѣ,
Т а к ъ на призывъ откликаться не намъ!
Крестъ не для насъ вѣдь былъ поднятъ!
Лишній ударъ Агасѳера ремнемъ,
Пурпуромъ плечи одѣвшій,—
Вотъ наша долька въ страданьяхъ Христа!
А. и п.

Ганаенъ.

6 ъ арсеналѣ
Изъ г .

Лонгфелло.

Й У о т ъ арсеналъ. Громадное собранье
Оружія повсюду видитъ взоръ,—
Оркестръ войны и смерти... но молчанье
Хранитъ пока ужасный этотъ хоръ.
О, что за громъ внезапнаго смятенья,
Какой бьг вопль поднялся къ небесамъ,
Когда бы духъ могучій истребленья
Ударилъ по грознымъ тѣмъ струнамъ!
Гляжу вокругъ съ тревогою сердечной:
Мнѣ чудится въ спокойный э т о т ъ часъ,
Что хоръ войны, свирѣпый, безконечный,
Чрезъ рядъ вѣковъ доносится до насъ.
Безумныя, кровавыя потѣхи!
Вотъ слышу я: саксонскій молотъ бьетъ
О шлемъ стальной, о бранные доспѣхи,
Труба на бой воителей зоветъ.
Мнѣ чудятся норманны, гунны, мавры
И Медичей воинственный набатъ,
Свистъ пуль и стрѣлъ, монгольскія литавры,
И оргіи грабителей солдатъ;
— 261 — 12

Ударъ меча, столкнувшійся съ ударомъ,
Тѣла и кровь, свирѣпый видъ бойцовъ,
Унынье селъ, охвачениыхъ пожаромъ,
И голодомъ томимыхъ городовъ.
Паденье стѣнъ при страшной канонадѣ,
Хаосъ громовъ... и пропадаютъ въ немъ
И крикъ, и плачъ, и вопли о пошадѣ,
И стоны жертвъ, проколотыхъ штыкомъ.
О, человѣкъ, зачѣмъ, дыша раздоромъ
И хищностью, гнѣвишь ты небеса!
Ты заглушилъ проклятымъ этимъ хоромъ
Прекрасные природы голоса.
Когда бы намъ хоть половину власти,
Богатствъ и силъ, похищенныхъ войной.
Употребить на укрощенье страсти,
Затмившей умъ ошибкой роковой,—•
Тогда война считалась бы позоромъ,
Процвѣлъ бы міръ подъ сѣнью тишины
И были бы всеобшимъ приговоромъ
Герои битвъ навѣкъ осуждены.
Пусть навсегда умолкнуть эти громы,
Падетъ войны беэсмысленный кумиръ,
И будутъ вновь сердцамъ людей знакомы
Слова Христа: „Да будетъ съ вами миръ!"
Миръ! Пусть росой цѣлебной онъ прольется,
Утихнетъ стонъ поверженныхъ въ крови,
И музыкой небесной раздается
Священная гармонія любви!
Д.

Михаловскій.

в Ѣ Т Ы.
( £ > ъ моей душѣ—волшебный храмъ цвѣтовъ...
Не подходи! Тамъ бѣлыхъ астръ мечтанья,
И пѣсни роэъ, и взгляды васильковъ,
— 262 — 12

и лилій царственныхъ святое созерцанье.
Не подходи... ты не поймешь цвѣтовъ!
Не подходи... Не говори со мной!
Оставь меня... пока не слышатъ астры
И васильки твой смѣхъ и голосъ твой.
Они умрутъ тогда... Твой смѣхъ такой земной,
И голосъ твой... Тебя не любятъ астры!
Не говори! Я тишину прошу,
Чтобъ тишина еще безмолвнѣй стала.
Я шорохъ думъ моихъ и звуки слезъ гашу,
Чтобъ рѣчь цвѣтовъ яснѣе мнѣ звучала.
Не подходи, не говори, прошу...
Сегодня рано, съ солнечнымъ лучомъ,
Моя душа наполнилась. Земная,
Ты не поймешь... И если ты, страдая,
Мнѣ станешь говорить о сердцѣ, о быломъ,—
Я не пойму—ты мнѣ теперь чужая.
Не говори со мной... Одинъ лишь мигъ,—
И вновь я нищъ,—скупые, злые люди!..
Не разрушай чертоговъ золотыхъ.
Не заглушай мольбы о свѣтломъ чудѣ...
Я ихъ люблю за то, что тѣла нѣтъ у нихъ,—
То души выросли на тонкихъ стебелькахъ.
Смотри, вотъ василекъ довѣрчивый и ясный.
Онъ синій, потому что добрый. Въ небесахъ
Разъ добрый ангелъ жилъ. И Богъ въ его глазахъ
Увидѣлъ гнѣва тѣнь и злобы холодъ властный.
Чтобъ упрекнуть его, Онъ создалъ василекъ.
Что шепчешь ты, мой синій, добрый, милый?..
Дрожишь, боишься ты?.. И я боюсь, цвѣтокъ!
И я боюсь ихъ всѣхъ съ ихъ суетой унылой;
Ты знаешь,—я люблю не ихъ, я ихъ далекъ...
Я Лилію люблю. То будетъ въ вечеръ синій,—
Мы въ храмъ войдемъ, въ великій, синій храмъ,
Гдѣ сводъ изъ звѣздъ. И будетъ мѣсяцъ намъ
Свой лить серебряный, прозрачный ѳиміамъ,
И храмъ откроетъ намъ незримыя святыни.
Я Лилію люблю... Насъ въ предвечерній часъ
— 253 — 12

Благословить подсолнечникъ склоненный,
Зашепчетъ садъ, красой ея смущенный,
Заплачутъ яблони отъ радости за насъ
Слезами бѣлыми...
...Въ кортежѣ безконечномъ
Мы шествуемъ... И впереди—она,
Великолѣпна, царственна, блѣдна,—
Принцесса Лилія въ нарядѣ подвѣнечномъ...
На свадьбу я людей не стану звать,—
Не надо глазъ завистливыхъ и хмурыхъ;
Цвѣты, одни цвѣты! Весь дворъ придетъ, вся знать.
Т а м ъ астры бѣлыя въ придворныхъ куафюрахъ
Подружками ей будутъ; георгинъ,
Весь въ пестромъ бархатѣ, служить герольдомъ
станетъ,
Свидѣтелемъ,—гарлемскій гражданинъ,
Утонченный тюльпанъ. Тамъ гимнъ веселый грянетъ
Наиъ звонкій хоръ изъ ландышей лѣсныхъ
И маргаритокъ, дѣвушекъ простыхъ.
Нарциссъ, шиповники, левкои съ ноготками
При свѣтѣ факельномъ настурцій огневыхъ
Всѣ будутъ въ эту ночь у Лиліи гостями.
А маки гордые пажами будутъ ей,—
Горяшіе и доблестью и страстью.
Я Лилію люблю!.. Всю ночь среди полей
Пусть колокольчики звенятъ о нашемъ счастьи!..
И въ ясной тишинѣ, въ чертогѣ голубомъ
Я счастливъ буду лаской бѣлоснѣжной.
И станетъ плакать лютикъ надъ ручьемъ
Отъ желтой ревности и горечи мятежной!
А ночь пройдетъ—и съ солнечнымъ лучомъ
Мой синій міръ растаетъ...
О, земная!
Ты не поймешь... И если ты, страдая,
Мнѣ станешь говорить о сердцѣ, о быломъ,—
Я не пойму,—ты мнѣ теперь чужая...
Не подходи, ты не поймешь цвѣтовъ!...
Т. Лрдовъ.

— 264

-

А. Н.

Апухтинъ.

Осенніѳ листья.
"кончилось лѣто. Астры отцвѣтапи...
Подъ гнетомъ жгучей, тягостной печали
Я сѣлъ на старую скамью,
А листья надо мной, склоняяся, шептали
Мнѣ повѣсть грустную свою.
у

„Давно

ли мы цвѣли подъ знойнымъ блескомъ лѣта,
И вотъ ужъ осень намъ грозить,
Не много дней тепла и свѣта
Судьба гнетущая сулитъ.
Ну что жъ, пускай холодными руками
Зима охватитъ скоро насъ,
Мы счастливы теперь, подъ этими лучами,
Намъ жизнь милѣй въ прощальный часъ.
Смотри, какъ золотомъ облить нашъ паркъ печальный,
Какъ радостно цвѣты въ послѣдній разъ блестятъ,
Смотри, к а к ъ пышно-погребально
Горитъ надъ рощами закатъ!.
Мы знаемъ, что, к а к ъ сонъ,
—

265

ненастье
—

пронесется,

Что снѣгу не всегда поляны покрывать,
Что явится весна, что все кругомъ проснется,—
Но мы... проснемся ли опять?
Вотъ здѣсь, подъ кровомъ нашей тѣни,
Гдѣ груды хвороста теперь л е ж а т ь въ пыли,
Когда-то цвѣлъ роскошный кустъ сирени,
И розы пышныя цвѣлк.
Пришла весна; во славу новымъ розамъ
Запѣлъ, к а к ъ прежде, соловей.
Но бѣдная сирень, охвачена морозомъ.
Не подняла своихъ вѣтвей.
А если к ъ жизни вновь вернутся липы наши,
Не мы увидимъ ихъ возвратъ,
И вмѣсто насъ, быть можетъ, лучше, краше
Другіе листья заблестятъ. —
Ну что жъ, пускай холодными руками
Зима охватить скоро нась.
Мы счастливы теперь подъ блѣдными лучами,
Намъ жизнь милѣй въ прощальный часъ.
Помедли, смерть! Еще бъ хоть день отрады...
А, можетъ быть, сейчась, клоня верхушки ивъ,
Сорветъ на землю безъ пощады
Насъ вѣтра буйнаго порывъ...
Желтѣя, ляжемъ мы подъ липами родными...
И даже ты, объ насъ мечтаюшій съ тоской,
Ты встанешь со скамьи разсѣянный, больной
И, полонь мыслями своими.
Раздавишь насъ небрежною ногой".
А. Н. Апухтинъ.

зъ народныхъ пѣсенъ.
X, Н. Бялина.

Тигромъ и Евфратомъ,
Д . ежду
На пригоркѣ, на горбатомъ,
В ь листьяхъ пальмы, вся блистая,
К н я ж и т ъ пава золотая.
_

266 —

я взмолилась златокрылой;
Ты сыщи мнѣ, гдѣ мой милый!
Подхвати его на мѣстѣ
И, связавъ, умчи къ невѣстѣ.
А не свяжешь, или нечѣмъ,—
Кликни зовомъ человѣчьимъ
И скажи... А чтб—не знаю...
Ты скажи, что я сгораю.
Скажешь: садъ расцвѣлъ богато,
И зардѣлся плодъ граната—
Но замки-ворота цѣлы,
И не сорванъ плодъ созрѣлый.
Скажешь; ночью я часами
Плачу горькими слезами
И мечусь, полунагая.
Покрывала обжигая.
А найдетъ—тогда шепни ты;
Сундуки мои набиты —
Шелкъ, сорочки, одѣяла—
Я сама ихъ вышивала...
И перина пуховая,
Что сготовила родная
За недсспанныя ночки
Къ ложу брачному для дочки...
И, запрятана глубоко,
Ж д е т ъ фата поры да срока,—
Все по счету, я готова,—
Что жъ не видно дорогого?

Чудо-диво, птица рая,
Молвитъ пава золотая:
„Полечу во мракѣ ночи
И раскрою другу очи. .
Въ грезѣ образъ твой навѣю,
Въ сердцѣ зовъ запечатлѣю,
Онъ проснется, хвзть метелку
И верхомъ — въ твою свѣтелку.
— 267 — 12

„ я примчался издалека,
Радость жизни, свѣточъ ока,
И хочу не шелкъ прозрачный,
Но любовь въ подарокъ брачный.
Что мнѣ въ роскоши наряда!
Шелка-бархата не надо:
Твои косы—шелкъ прекрасный.
Твоя грудь—какъ пухъ атласный.
И за мной большое вѣно:
Чубъ—и море по колѣно.
Выходи ж ъ на встрѣчу друга,
Нареченная супруга..."

Вотъ и ночь. Туманъ пронзая.
Взмыла пава золотая,
Взмыла къ небу и пропала—
И обѣта не сдержала.
И съ утра до темной ночи
Подымаю къ тучкамъ очи:
Тучки, бѣлыя туманы,
Гдѣ же милый мой желанный?..
Вл.

О Л Ь Ц0.
/ I затеплю саѣчу
Воску

Ярова,

Распаяю кольцо
Друга милова.
Загорись, разгорись.
Роковой огонь,.
Распаяй, растопи
Чисто золото.
Б е з ъ него, для меня
Ты не надобно;
— 268 — 12

Шаботинсній.

Безъ него, на рукѣ—
Камень на сердцѣ,
Что взгляну, то вздохну,
Затоскуюся,
И зальются глаза
Горькимъ горемъ слезъ.
Возвратится ли онъ?
Или вѣсточкой
Оживить ли меня
Безутѣшную?
Нѣтъ надежы въ душѣ...
Ты разсыпься же
Золотой слезой,
Память милова!
Невредимо, черно,
На огнѣ кольцо,
И звенитъ по столу
Память вѣчную.
А. В. Нольцовъ.

—ш
Жизнь и смерть.
л

видѣлъ жизнь: она была
Полна слѣпого самовластья.
Она томила жаждой счастья.
Терзала, мучила и жгла.
Она дарила иногда,
Въ туманѣ сумрачной невзгоды.
Мгновенья призрачной свободы
Рабамъ безплоднаго труда.
Она звала въ неравный бой
С ъ обуревающею тьмою
И въ тотъ же мигъ передъ судьбою
Клонилась гордой головой.
— 269 — 12

Кичась былыхъ побѣдъ вѣнцомъ,
Ведя слѣпцовъ по бездорожью,
Она гасила искру Божью,
Въ душѣ зажженную Творцомъ.
Безумье съ мудростью сроднивъ,
Порокъ—съ духовной чистотою,
Она смѣялась надъ мечтою,
Въ себѣ мечты похоронивъ.
Добро и зло, и мракъ, и свѣтъ—
Еъ ней все сливалось, утопая...
И тщетно я, любя, страдая,
Взывалъ къ ней: „Жизнь! Дай мнѣ отвѣтъ!.."
Я видѣлъ смерть: она была
Полна святого всепрощенья.
Когда изъ горняго селенья
Въ пріютъ страданія вошла.
Она съ отрадой неземной
Склонилась кротко къ изголовью
И съ материнскою любовью
Смирила вопль души больной,
Она послала тихій сонъ
Тому, въ комъ гасла жизни сила,
Крыломъ незримымъ осѣнила
Послѣднихъ мукъ послѣдній стонъ...
Страданья кончились навѣкъ,
И съ рубежа пути земного
Улыбкой дѣтства золотого
Ей улыбнулся человѣкъ,—
К а к ъ будто въ т о т ъ прощальный мигъ
На умеръ онъ—дитя невзгоды,
А къ лону матери-природы
Всѣмъ сушествомъ своимъ приникъ...
' И понялъ я, что смерти нѣтъ,
Что наша жизнь—лишь путь тернистый
Въ т о т ъ міръ безсмертья, міръ лучистый,
Гдѣ брежжетъ свѣтъ, предвѣчный свѣтъ!..
An.

— 270 — 12

Норинвсній.

АРТИСТЪ

Л . П Л . ЛЕОНИДОВЪ.

йумасшедшій.
Изъ А. Петефи,

^ е мѣшайте!
Ступайте прочь! Что надобно вамъ здѣсь?
Я з а н я т ь трудной, спѣшною работой:
Я бичъ плету изъ солнечныхъ лучей,
Ужасный бичъ для суетнаго міра.
О, какъ его я стану бичевать!
Да, бичевать въ злорадствѣ и смѣяться.
Когда отъ боли станетъ онъ рыдать,
Смѣяться такъ, к а к ъ нѣкогда смѣялся
И этотъ міръ надъ горестью моей!
Ха-ха-ха!
Вотъ наша жизнь,—смѣяться или плакать,—
А смерть придетъ,—и грозно нрикнетъ: „цыцъ1„
Вѣдь я и самъ давнымъ давно ужъ умеръ...
Послушайте, я все вамъ раскажу.
Они въ питье мнѣ всыпали отраву,
— 271 — 12

Вино же сами выпили до дна.
И знаете ль, что сдѣлали убійцы,
Чтобъ свой поступокъ гнусный утаитъ?
Когда лежалъ я бездыханнымъ трупомъ,
Они на трупъ мой бросились въ слезахъ,
И плакали, и выли, и стонали...
О, к а к ъ бы я хотѣлъ вскочить въ тотъ мигъ
И откуситъ носы имъ въ озлобленьѣ.
„Нѣтъ" думаю: постойте жъ,—ни за что
Не откушу носовъ вамъ... Лучше ими
Дышите вы, когда начну я гнить,
„И, этотъ смрадъ вдыхая, околѣйте!"
Ха-ха-ха!
И гдѣ же меня убійцы погребли?
Гдѣ?.. Въ Африкѣ. И это было къ счастью.
Гіена ночью вырыла меня.
Она была единственнымъ созданьемъ,
Когда-нибудь мнѣ сдѣлавшимъ добро.
Но и ее, однако жъ, обманулъ я:
Она погрызть хотѣла мой скелетъ.
А я взамѣнъ того ей сердце кинулъ, —
Но это сердце было такъ горько,
Что бѣдная гіена... околѣла,
Ха-ха-хаІ
Такъ награжденъ всегда бываетъ тотъ,
Кто хочетъ быть полезнымъ человѣку...
Да что ж ъ такое этотъ „человѣкъ?"
Онъ, говорятъ, не болѣе, какъ корень
Прекраснаго, тепличнаго цвѣтка,
Тамъ наверху цвѣтущаго на небѣ.
Нѣтъ, это лож.ь1 Самъ человѣкъ—цвѣтокъ,—
Его же корни въ мрачной преисподней.
Т а к ъ нѣкогда училъ меня мудрецъ.
Онъ былъ большимъ глупцомъ. Ему, представьте,
Пришлось голодной смертью умереть.
Когда онъ могъ спокойно красть и грабить!
Ха ха хаі
Однако,—что жъ смѣюсь я, какъ дуракъ!?
Тутъ не смѣяться надобно, а плакать
О томъ, что міръ т а к ъ гадокъ, лживъ и пустъ,—
Вѣпь плачетъ Богъ изъ тучъ своихъ небесныхь
— 272 — 12

Въ раскаяньѣ, что міръ Онъ сотворилъ.
Но никогда не тронуть эти слезы;
Онѣ на землю падаютъ въ тиши,
Ихъ человѣкъ ногами дерзко топчетъ
И что ж ъ изъ слезъ небесныхъ выйдетъ?—ГрязьХа-ха ха!
О небо, старый ветеранъ въ отставкѣ!
Дискъ солнца—орденъ на твоей груди,
А тучи—плащъ поношеный и рваный.
Вотъ инвалида горькая судьба!
За вѣрную, за доблестную службу
Ему даютъ въ награду орденокъ
И старый негодныя лохмотья!
Ха-ха-ха!
А кто изъ васъ мнѣ можетъ объяснить,
Что значитъ громкій крикъ перепелиный?
„Остерегайтесь женщинъ!"—онъ гласить.
Вѣдь женщина влечетъ к ь себѣ мужчину,
Какъ мелкую рѣченку океанъ.
А для чего? Чтобъ поглотить собою.
Да, женщина—прекрасный, чудный звѣрь,
Но въ то же время страшный и опасный.
Смертельный ядъ въ бокалѣ золотомъ!
Я этимъ ядомь тоже упивался,—
И капля страсти слаще мнѣ была,
Чѣмъ океанъ необозримый меда.
Но въ ней таился жгучій, вѣрный ядъ,
Смертельный ядъ, сильнѣй, чѣмъ море яда.
Видали ль вы, какъ дикій ураганъ
Морскія волны въ гнѣвѣ яромъ пашетъ,
И сѣмя смерти злобно сѣетъ въ нихъ?
Видали ль вы, к а к ъ э т о т ъ мрачный пахарь
Влестящій бичъ взвиваетъ к ь небесамъ
И погоняетъ молніею вѣтры?
Ха ха-ха!
Коль плодъ созрѣлъ,—онъ падаетъ с ъ вѣтвей,
Созрѣла ты, земля, и пасть должна ты!
До завтрашняго дня я подожду;
Но если завтра часъ твой не настанетъ,—
Отверстіе насквозь я просверлю
Отъ полюсовъ чреэъ центрь земного шара,
-

273 —

18

Забью тула заряд-ь пороховой,
И міръ взорву съ проклятіемъ на воздухъ!
Ха-ха-ха!
В.

Мазуриееичъ.

йачмъ.

R

<Ь/ыла пора—сомнѣній смутныхъ полнъ,
Онъ юношей мечтательнымъ и блѣднымъ
Скитался по дубравамъ заповѣднымъ,
По тихимъ берегам-ь пустынныхъ волнъ;
Къ ущельямъ темнымъ, къ дремлющимъ утесамъ,
К ъ зарѣ, сіяьемъ кроткимъ съ вышины
Румянившей сѣдой изгибъ волны,
Съ безумнымъ обращался онъ вопросомъ:
„Зачѣмъ?.. Зачѣмъ живу?... Кому нужны
Мои печали, радости, стремленья,
Мои надежды, скорби и мученья,
И жаръ души, и свѣтъ пытливыхъ думъ,
И сердце с ъ родникомъ страстей мятежныхъ,
И въ мракѣ тайнъ среди пространствъ безбрежныхъ
Б туждающій безсильной искрой умъ?..,
Зачѣмъ живу, терзаясь и страдая?
О чемъ я сожалѣю, умирая?"
Т а к ъ вопрошалъ мечтатель молодой.
Но мѣрною, исконной чередой
Ночныхъ свѣтилъ нѣмые хороводы
Всплывали на незыблемые своды,
Холоднымъ блескомъ волны серебря;
Кристальной дробью искрясь и горя,
П : сочнымъ травамъ разсыпапись рбоы
ТЬснясь во мглѣ зубчатокз грядой,
Дремали мирно старые утесы,—
И тщетно на безумные вопросы
Отвѣта ждалъ мечтатель молодой...
Но дни прошли... И вотъ—не юноша унылый,
Не отрокъ блѣдный и больной—
— 274 — 12

Мужъ битвы и труда, мужъ разума и силы
Стоить предъ тайной роковой.
Въ порывахъ пламенныхъ, въ огьѣ завѣтныхъ думъ
Горѣлъ и трепеталъ свободный смѣлый умъ,
И въ творческихъ рукахъ безустально кипѣло
Желанное, возлюбленное дѣло;
Могучій взоръ сіялъ побѣды торжествомъ;
Пѣвучій хоръ похвалъ, рукоплесканій громъ
По славному пути его сопровождали.
Какою гордостью и силою дышали,
Въ сознаньи радостномъ добра и чистоты,
Лучами свѣтлыхъ дум ь согрѣтыя черты!
И вдругъ—титанъ-герой, незыблемымъ колоссомъ
Стоявшій надъ толпой—поникъ и замеръ онъ
Въ часы раздумія нежданно потрясенъ
Изъ глубины души раздавшимся вопросомъ:
„Зачѣмъ? Къ чему? Куда, мятежный, дерзкій умъ?
Куда, тревожныя, безумныя стремленья?
Гдѣ цѣль моихъ трудовъ, предѣлъ безсонныхъ думъ?
Гдѣ плодъ моихъ побѣдъ? Гдѣ жизни назначенье?..
Я, дерзко предъ толпой подъемлющій скрижаль
Свободнаго и гордаго познанья,
Чтобъ ей открыть судебъ минувшихъ очертанья,
Повѣдать ей временъ грядущихъ глубь и даль—
Съ какой добычею пришелъ я съ поля?.. Вѣдный,
Слѣпой и жалкій червь! Пигмей съ лампадой блѣдной
Врепущій въ темнотѣ средь исполинскихъ скалъ!
Ты все измѣрилъ, все позналъ:
Родникъ морскихъ пучинъ, горнилъ подземныхъ
пламень,
Свѣтилъ воздушный путь въ лазури вѣковой:
С ъ подъятой гордо головой
Стремишься к ъ небесамъ, къ ихъ тайнѣ роковой—
И падаешь, ногой задѣвъ за первый камень,
И гаснетъ жалкій факелъ твой!..
Такъ вотъ каковъ булатъ, что долго т а к ъ и страстно
Калилъ ты и ковалъ въ горнилѣ жадныхъ думъ!
Дрожащей искоркой мерцаетъ жалкій умъ,
А ночь такъ глубока и т а к ъ ужасна!.,.
Зачѣмъ?.. Зачѣмъ?.."
— 275

-

и онъ, мужъ мысли и труда,
Не въ тишину лѣсовъ, не къ дремлющимъ утесамъ —
Съ своимъ мучительнымъ и тягостнымъ вопросомъ
Онъ въ міръ идетъ, въ живой широкій міръ,—туда,
Гдѣ въ дикій, страшный хоръ слились отъ мірозданья
Печали, радости, пороки, испытанья.
Гдѣ бьетъ—и шуменъ и кипучъ—
Недуговъ и страстей мятежный, грозный ключъ ..
И той же мрачной, ѣдкой думой
Морщинится чело, сверкаетъ взоръ угрюмый,
И тотъ же грозный, страшный крикъ:
„Зачѣмъ? Зачѣмъ?!" — с ъ мольбой, проклятіемъ и
стономъ
Въ пространствѣ вѣчности безбрежномъ и бездонномъ
Звучитъ, язвителенъ и дикъ...
Но, слыша этотъ крикъ изъ наболѣвшей груди,
Бредутъ путемъ обычнымъ люди,
Влача тяжелый жизни гнетъ;
Одинъ проговорить: „мечтатель вдохновенный!"
Другой—безумцемъ назоветъ.
Но на вопросъ его, гремящій надъ веселенной.
Никто отвѣта не даетъ.
С. Г. Фру as.

*

*

) ываютъ тихія мгновенья.
Минуты радости нѣмой,
Когда, въ какомъ-то упоеньи,
Забывъ о пошлости смѣшной
Комедіи печальной свѣта.
Душа теряется въ мечтахъ,—
И жизнь свѣтла, к а к ъ сонъ поэта.
Чиста, к а к ъ ласка братскаго привѣта,
К а к ъ дуновенье утра въ лугахъ,..
П. Д.

— 276 — 12

Ьутурлииъ.

Пусть сгибнеп BGl
•f усть сгибнетъ все, къ чему сурово
Т а к ъ долго духъ готовленъ былъ:
Трудилась мысль, дерзало слово,
Въ запасѣ много было силъ...
Слабѣйте силы! вы не нужны!
Засни ты, духъ! давно пора!
Разсѣйтесь всѣ, кто были дружны
Во имя правды и добра.

J

Везплодны всѣ труды и бдѣнья,
Безплоденъ слова даръ живой,
Безсиленъ подвигъ обличенья,
Безуменъ всякій честный бой!
Безумна честная отвага
Правдивой юности—и съ ней
Безумны всѣ желанья блага,
Саятыя бредни юныхъ дней!
Т а к ъ сокрушись, души гордыня,
Въ борьбѣ неравной ты падешь:
Сплошнаго зла стоитъ твердыня,
Царитъ безсмысленная ложь!
Она страшнѣй враговъ опасныхъ.
Сильна не внѣшнею бѣдой,
Но тратой дней и силъ прекрасныхъ
Въ борьбѣ пустой, тупой, нѣмой!
Ликуй же, ложь, и насъ, безумцевъ,
Урокомъ горькимъ испытуй,
Гони со свѣта вольнодумцеві,
Казни, цари, и торжествуй!..
Слабѣйте жъ, силы! вы не нужны!
Засни ты, духъ! давно пора!
Разсѣйтесь всѣ, кто были дружны
Во имя правды и добра!
И. С. Ансановъ.

— 277 — 12

*

*

*

. ( © с е для него она забыла:
И небеса земли родной,
И стыдъ дѣвичій, и покой—
Вез отдана: она... любила!
А онъ—безжалостно помялъ,
Сгубилъ вѣнокъ ея душистый,
Но не постигъ и не узналъ
Ея любви святой и чистой.
Не внявъ безпомошнымъ мольбамъ
Онъ, въ краткій мигъ самозабвенья,
Б е з ъ страсти, кубокъ наслажденья
Поднесъ к ъ безтрепетнымъ устамъ.
Разбилось сердце въ ней на части.
На вѣкъ въ ней радость умерла,
Она слезу на ложе страсти,
А не восторги принесла.
Какъ нѣжный цвѣтъ отъ бурной ночи,
Ея увяла красота,
Потухли огненныя очи,
Молчали блѣдныя уста...
Исчадье суеты всесвѣтной,
Онъ—измѣнилъ ей, безотвѣтной,
И свѣтъ не осуждалъ его.
Она—угасла незамѣтно,
Не проклиная никого.
Не зналъ онъ совѣсти терзанья
И до конца не сознавалъ,
Какое нѣжное созданье
Обрекъ на горе и страданье.
Какое сердце растерзапъ!
А. Н.

— 278 — 12

Яхонтовъ.

и . с . Нинитинъ.

«
^ о г д а одинъ, въ минуты размышленья,
С ъ природой я бесѣдую въ тиши,
Я вѣрю: есть святое Провидѣнье
И кроткій миръ для сердца и души;
И грусть свою тогда я забываю,
С ъ своей нуждой безропотно м и р ю с ь , И небесамъ невидимо молюсь,
И пѣснь пою, и слезы проливаю...
И сладко мнѣ! и ж а л ь мнѣ отдавать
На судъ людской восторги вдохновеній
И о т ъ толпы, к а к ъ платы, о ж и д а т ь
Пустыхъ похвалъ, иль горькихъ обвиненій.
Глухихъ степей незнаемый пѣвецъ—
Я нахожу в ъ моей пустынѣ счастье.
Своимъ с л е з а м ъ , к а к ъ площадной слѣпецъ
С т ы ж у с ь просить холоднаго участья.
Печаль моя застѣнчиво-робка,—
Въ родной груди скрываясь боязливо.
З а пѣснь свою награды и вѣнка
Не т р е б у е т ъ она самолюбиво.
И. С. Нинитинй.

_

279 —

Будемъ сміяться.
>мѣха не надо бояться.
Слишкомъ мы долго молчали,
Слишкомъ отвыкли смѣяться—
Смѣхъ благороднѣй печали,
Смѣха не надо бояться.
Смѣйтесь же радостнымъ смѣхомъ,
Смѣйтесь и будьте к а к ъ дѣти,
Будьте отзывчивымъ эхомъ,
Эхомъ въ горахъ—на разсвѣтѣ.
Смѣйтесь отзывчивымъ смѣхомъ,
Смѣйтесь въ печаляхъ—сквозь слезы:
Слезы желанными станутъ.
Если далекія грезы
Рано солгутъ и обманутъ—
Смѣйтесь, о смѣйтесь сквозь слезы!
Смѣйтесь свѣтло надъ врагами,
Смѣйтесь, въ бою умирая.
Дрогнутъ враги передъ вами—
Трупы враговъ попирая,
Смѣйтесь свѣтло надъ врагами.
Смѣхъ вашъ сердца имъ отравитъ
Жгучимъ и медленнымъ ядомъ,
Смѣхъ вашъ къ земпѣ ихъ придавитъ.
Смѣйтесь словами и взглядомъ—
Смѣхъ вашъ ихъ ядомъ отравитъ.
Справьте поминки имъ—смѣхомъ.
Будетъ съ насъ темной печали.
Въ путь—по испытаннымъ вѣхамъ!
Слишкомъ мы долго молчали—
Смѣйтесь безоблачнымъ смѣхомъ.
Евг.

_

280 —

Тарасовг.

Навсегда.
^ омнишь?—ты прошептала: желанный, приду!..
Вечеръ тихо проплылъ, мгла сгустилась въ салу.
Я дрожалъ, ожидалъ. Ты пришла, ты со мной!
И запѣла намъ ночь о любви неземной.

J

Пронеслось, словно мигъ, много радостныхъ
дней,—
Засіяло намъ солнце, ты стапа моей.
К а к ъ во снѣ, какъ въ бреду проносились года,
ц шепталъ, я твердилъ: ты моя, навсегда!
И теперь снова ночь. Только я одинокъ.
Гдѣ-же ты, кто тебя въ бездну мрака завлекъ?
И ищу я твой крестъ среди мраморныхъ плитъ...
Навсегда, навсегда!—эта ночь мнѣ твердитъ.
Д. и.

Ратгауэъ.

Хандра.
^ З ы в а ю т ъ дни когда душа пуста:
Ни мысли нѣтъ, ни чувствъ, молчатъ уста.
Равно печаль и радости постыли,
И въ тѣлѣ лѣнь, и двигаться нѣтъ силы.
Напрасно ищешь чѣмъ бы умъ занять —
Противно видѣть, слышать, понимать,
И только безконечно давитъ скука,
И кажется, что жить такая мука!
Куда бѣжать? чѣмъ облегчить бы грудь?
Вотъ ночи ждешь—въ постель! скорѣй заснуть!
И хорошо, что стало все беззвучно...
А сонъ нейдетъ, а тьма томитъ докучно!
Н.

— 281 — 12

Огаревъ.

Л ^ х а л ъ изъ ярмарки ухарь купеЦ-Ьі
Ухарь купецъ, удалой молодецг.
Сталъ онъ на дворъ лошадей покормить,
Вздумалъ деревню гульбой удивить.
Въ красной рубашкѣ, кудрявъ и румянъ,
Вышелъ на улицу веселъ и пьянъ.
Собралъ онъ дѣвокъ-красавицъ въ кружокг,
Выхватилъ съ звонкой казной кошелекъ.
Потчуетъ старыхъ и малыхъ виномъ:
„Пей—пропивай! Проживемъ—наживемъ!.."
Морщатся дѣвки, до донушка пьютъ,
Шумятъ, и пляшутт-, и пѣсни поютъ.
Ухарь-купецъ подпѣваетъ—свистите,
О земь ногой молодецки стучитъ.
Синее небо и сумракъ, и тишь,
Смотрится въ воду зеленый камышъ,
Полосы свѣта по рѣчкѣ лежатъ;
Въ золотѣ тучки надъ лѣсомъ горятъ.
Дѣвичья пляска при зорькѣ виднз,
Дѣвичья пѣскя за рѣчкой слышна,
По лугу льется, по чащѣ лѣсной...
Тамъ услыхалъ ее сторожъ сѣдой;
Вѣлый, какъ лукь, онъ подъ дубомъ с т о и т ъ ,
Дубъ не шолохнется, сторожъ молчитъ.
Къ дѣвкѣ стыдливой купецъ пристаетъ,
Обнялъ, цѣлувтъ и руки ей жметъ.
Рвется красотка за дѣвичій кругъ;
Совѣстно ей отъ родныхъ и подругъ.
Смотрятъ подруги,—ихъ зависть беретъ,
Вотъ, молъ, упрямицѣ счастье идетъ.
Дѣвкинъ отецъ свое дѣло смекнулъ,
Локтемъ жену торопливо толкнулъ,
Сѣдъ онъ и рваная шапка на немъ,
Гяазомъ мигнулъ—и пропалъ за угломъ.
Дѣвкина мать расторопна, смѣла,
Съ вкрадчивой рѣчью къ купцу п о д о ш л е :
„Полно, касатикъ, отстань —не балуйі
Дѣвки моей не позорь,—не цѣлуй!"
— 282 — 12

Ухарь-купецъ позвенѣлъ серебромъ:
—Нѣтъ, т а к ъ не надо... другую найдемъ...
Вырвалась дѣвка, хотѣла бѣжать,
Мать ей велѣла на мѣстѣ стоять.
Звѣздная ночь и ясна, и тепла.
Дѣвичья пѣсня давно замерла.
Шепчетъ нахмуренный лѣсъ надъ водой,
Вѣтромъ шатаетъ камышъ молодой.
Синяя тучка надъ лѣсомъ плыветъ,
Темную зелень огнемъ обдаетъ.
Въ крайней избушкѣ не гаснетъ ночникъ,
Спитъ на печи подгулявшій старикъ,
Спитъ въ зипунишкѣ и старыхъ лаптяхъ,
Рваная шапка комкомъ въ головахъ.
Молится Богу старуха-жена,
Плакать-бы надо,—не плачетъ она.
Дочь ихъ—красавица поздно пришла.
Дѣвичью совѣсть виномъ залила.
Что тутъ за диво! и замужъ пойдетъ...
То-то, чай, іѣтокъ на путь наведетъ!..
И. С.

Никитинъ.

Усталому сердцу.

€

ердце моеі Иль веснѣ ты не радо?!.
Слышишь—любимыя пѣсни твои
Въ кущахъ зеленыхъ. тѣнистаго сада
Снова, к а к ъ прежде, поютъ соловьи...
Сердце мое! Не дпя насъ пи съ тобою,
Вновь распускаясь, пестрѣютъ цвѣты,
Дышетъ весной, ароматной весною,
Міръ необъятный живой красоты?!
Сердце мое! Позабудемъ печали!
Майское солнце намъ шлетъ свой привѣтъ.,
— 283 — 12

Вспомнийъ, к а к ъ съ нимъ мы когда-то. встрѣчали
Нашихъ весеннихъ мечтаній расцвѣтъ...
Сердце мое! Ты молчишь, не внимая
Ни соловьямъ, ни лучамъ, ни цвѣтамъ...
Можетъ быть, новаго свѣтлаго мая
Встрѣтить съ тобой не придется ужъ намъ!..
Сердце мое! Пробуждайся, воскресни!..
Время ль таить намъ порывы свои?!.—
Пѣсни завѣтныя, счастія пѣсни,
Въ кущахъ зеленыхъ поютъ соловьи!.
Лл. Коринѳсній.

еугасймая лампада.
^ ^ а ж г л а я предъ своей прекрасною мечтой
Неугасимую лампаду.
Впивала я въ мечтѣ прекрасной и святой
Блаженства полную отраду.
Моей мечтѣ несла я пылкія мольбы,
Я отдавала ей всю душу...
Но безпощаднаго велѣнія судьбы
Я дерзновенно не нарушу!
И боги новые явилися ко мнѣ
И жаждали моихъ моленій;
И я имъ отдала молитвы въ тишинѣ
И ж а р ъ таинственныхъ томленій.
Но въ этотъ самый мигъ, въ безмолвіи нѣмомъ,
О прежнемъ божествѣ мечтала я тайкомъ,
Полна сомнѣній странныхъ яда;
И съ тайной мукою смотрѣла я туда,
Гдѣ въ темномъ уголкѣ мерцала какъ звѣзда
Неугасимая лампада!
Т.

Щвпкина-Нупврнинъ.

— 284 — 12

АРТИСТЪ

А.

И . ЮЖИНЪ

[КН.

СУМБАТОВЪ].

разднйкъ Нѳрона
И з ъ В.

Гюго.

^ ^ ^ р у з ь я ! Тьмою скорби нашъ духъ омраченъ;
Отъ скорби мудрецъ убѣгаетъ.
На праздникъ веселый васъ цезарь Неронъ,
Властитель земли, призываетъ.
Идите въ сіяющій царскій чертогъ:
Игрой іонійской на лирѣ
И пѣньёмъ плѣнитъ васъ гармоніи богъ,
Поэтъ знаменитѣйшій вь мірѣ.
Я вижу: веселіемъ блещетъ вашъ взоръ;
Неправда ль, пиры, что давали
Палласъ отпущенникъ и грекъ Агеноръ,
Вамъ веселы т а к ъ не бывали?
И даже на празднествахъ шумно хмѣльныхъ,
Гдѣ мудрый Сенека, въ часъ оргій,
Пилъ влагу Фалерна изъ чашъ золотыхъ.
Я видѣлъ васъ въ меньшемъ восторіѣ.
И даже тогда, какъ, подъ сѣнью цвѣтной
Азійской палатки, мы плыли
— 285 — 12

Въ галерѣ съ Аглаей, фалернской красой,
Не столько вы радостны были;
И даже тогда, какъ въ Батавіи львы
Предъ нами, подъ музыку, рвали
Рабовъ, разукрашенныхъ розами,—вы
Такого блаженства не знали!
Смотрите! Я Римъ.—цѣлый Римъ вамъ зажегъ!
Поставьте на башнѣ высоко
Носилки мои, чтобы видѣть я могъ
Разливъ огневого потока!..
Что жаркія битвы несчастныхъ рабовъ
Съ звѣрями средь узкой арены?—
Мой циркъ—колоссальный: семь славныхъ холмовъ,
Всемірнаго города стѣны!
Я пролилъ на Римъ это море огня
Затѣмъ, что забыться мнѣ надо.
Тоска убиваетъ всечасно меня,
Видъ бѣдствій людс.кихъ мнѣ отрада!
Владыкѣ земному, какъ богу, порой
Перуны бросать подобаетъ!..
Смотрите; вотъ мракъ освѣтился ночной,
Пожаръ разлился и пылаетъ!
Смотрите, смотрите: надъ грудой домовъ
Сожженныхъ кровавое пламя.
Дрожа, развѣваетъ свой дымный покровъ,—
Побѣды гигантское знамя!
Въ объятьяхъ огня гибнутъ и храмъ и чертогъ,
Онъ ж ж е т ъ ихъ палящимъ лобзаньемъ...
О, если бъ душить я объятьями могъ.
Мертвить поцѣлуя дыханьемъ!,.
Вы слышите вопли? Вы видите,—тамъ,
Средь пламени, мечутся люди,
Бѣгутъ и мелькаютъ, подобно тѣнямъ,
У зданій, дымящихся въ грудѣ!
Повсюду тревога, и грохотъ, и громъ;
Рѣшетки изъ бронзы, колонны
Огонь расплавляетъ, и бронза ручьемъ
Сливается въ Тибръ возмущенный.
— 286 — 12

Все рушится; мраморы, яшма, порфиръ;
Весь блескъ, всѣ сокровища Рима,
И храмъ, и алтарь, и священный кумиръ—
Все гибнетъ средь пепла и дыма!
Гигантскій, торжественный пламенникъ, мною
Зажженный, все ярче пылаетъ,
И съ рѣзвымъ веселіемъ вѣтеръ ночной
Сіянье его раздуааетъ!
Горитъ Капитолій священный, горитъ,
Затопленъ пожара волнами;
Темнѣютъ въ огнѣ, будто мостъ чрезъ Коцитъ,
Столбы акведука рядами;
Ломаются башнк, падутъ купола...
Доволенъ Нерономъ ты, Римъ мой!
Я мракъ твоего вѣкового чела
Блестящей вѣнчалъ діадемой.
Въ младенчествѣ слышалъ я: голосъ Сивиллъ
Предрекъ, что конецъ твой настанетъ
Тогда лишь, когда лучъ небесныхъ свѣтилъ
Для міра сіять перестанетъ;
На гробѣ твоемъ седмихолмномъ покровъ
Опустить лишь вѣчности хаосъ,—
Смотрите жъ, друзья мои; сколько часовъ
Для жизни вселенной осталось?
Какъ дивенъ въ тьмѣ ночи пожаръ! Геростратъ,
Затмилъ я тебя своей славой!..
Что гибель народа, коль цезаря взглядъ
Утѣшенъ чудесной забавой!
Чтобъ дольше душой веселиться я могъ,
Помедли, о пламень пожара...
Снимите съ чела мнѣ поблекшій вѣнокъ:
Цвѣты въ немъ увяли отъ жара!
О, Римъ! Я казню тебя страшнымъ бичемъ
Безумствамъ твоимъ въ искупленье:
Юпитера ты почиталъ божествомг,
Христу возносилъ поклоненье;
Теперь, утопающій въ морѣ огня,
Постигъ ты съ рыданьемъ и стономъ,
— 287 — 12

Что долженъ воздвигнуть аптарь для меня,
Курить еиміамъ предъ Нерономъ...
Разрушилъ я Римъ, чтобъ прекраснѣе онъ
Возстапъ изъ руинъ своихъ черныхъ;
Разрушилъ я Римъ, чтобъ навѣнъ истребленъ
Былъ родъ христіанъ непокорныхъ.
Неронъ будетъ богомъ вселенной:. Христосъ
Изъ міра исчезъ невозвратно.
Ликуйте!.. Рабы, принесите мнѣ розъ,
Дыханіе розъ ароматно!..
В.

Бурвиииъ.

если бъ знали вы, друзья моей весны,
Прекрасныхъ грезъ моихъ, порывовъ благородныхъ.
Какой мучительной тоской отравлены
ІЛроходятъ дни мои въ волненіяхъ безплодныхъ!
Былое предо мной, к а к ъ призракъ, возстаетъ,
И тайный голосъ мнѣ твердитъ укоръ правдивый;
Чего убить не могъ суровой жизни гнетъ,
Зарылъ я въ землю самъ, зарылъ к а к ъ рабъ лѣнивый.
Душѣ была
И отличать
На что же
Упорно ль

дана любовь отъ Бога въ даръ,
дано добро отъ зла умѣнье;
тратилъ я священный сердца жаръ?
къ цѣли шелъ во имя убѣжденья?

Я заключалъ не р а з ъ со зломъ постыдный миръ
И пренебрегъ труда спасите.пьной дорогой,
Не простиралъ руки тому, кто нагъ и сиръ
И оставался глухъ къ призьівамъ правды строгой.
О, больно, больно мнѣ! Скорбитъ душа моя;
Казнитъ меня палачъ неумолимый—совѣсть
И въ книгѣ прошлаго с ъ стыдомъ читаю я
Погибшей безъ слѣда безплодной жизни повѣсть.
/9. Н. Плещѳввъ.

— 288 — 12

Изъ Д. М и ц к е в и ч а .

/ . рочь съ глазъ моихъі.." И я готовь исполнить это...
„Долой изъ сердцаі.." Прочь, завѣтныя мечты!
„Долой изъ памяти!"—Нѣтъ! этого завѣта
Не властны выполнить ни я, ни даже ты.
Чѣмъ далѣе предметъ поставленъ колоссальный,
Тѣмъ шире за собой отбрасываетъ тѣнь;
Чѣмъ дальше буду я, тѣмъ образъ мой печальный
Скорѣе омрачитъ тоской твой ясный день.
То здѣсь, то тамъ обманутый судьбою,
Дѣлилъ я смѣхъ и плачъ съ одной тобой въ тиши,
И вѣрь: всегда, вездѣ я буду предъ тобою.
На всемъ ты встрѣтишь слѣдъ больной моей души.
Задумавшись въ своемъ уютномъ кабинетѣ
И къ арфѣ подойдя, займешься ли игрой—
Ты скажешь: „въ этотъ часъ, при этомъ полусвѣтѣ
Онъ т а к ъ любилъ мечтать подъ пѣснь мою порой".
И если, въ шахматы играя, при началѣ
Увидишь, что игра проиграна твоя,
Ты вспомнишь про себя;—„вотъ т а к ъ ряды стояли,
Когда въ послѣдній разъ съ нимъ здѣсь играла я".
Забывъ ли прошлое, въ разгарѣ шумномъ бала,
И мыслью уносясь далеко въ міръ иной.
Увидишь стулъ пустой въ углу большого зала.
Ты скажешь про себя;—„тамъ онъ сидѣлъ со мной".
Въ романѣ ли прочтешь, к а к ъ гибнутъ вереницы
Давно лелѣемыхъ надеждъ въ единый часъ,
Въ волненіи, закрывъ досадныя страницы,
Ты скажешь про себя: „ т а к ъ было и у насъ".
И если авторъ твой, по долгомъ испытаньи.
Уже не разлучилъ двухъ любяш,ихъ сердецъ,
Свѣчу задувши вдругъ, ты скажешь безъ сознанья:
..Зачемъ же нашъ романъ имѣлъ иной конецъ?"
— 289 —

12

и въ ночь, какъ молнія все заревомъ одѣнетъ,
На грушѣ высохшей зашелестятъ листы,
И филинъ вдругъ крыломъ окно твое задѣнетъ:
,,0, то душа его!" въ испугѣ скажешь ты.
И всюду, гдѣ порой, обманутый судьбою,
Дѣлилъ я смѣхъ и плачъ съ одной тобой въ тиши
Повѣрь, всегда, вездѣ я буду предъ тобою;
На всемъ ты встрѣтишь слѣдъ больной моей души.
//. П.

Петровсній.

Ірекрасенъ жизни бредъ, волшебны и богаты
Живыхъ его картинъ одежды и цвѣты,
Свѣтила знойнаго восходы и закаты
И ночи, полный чудесъ и темноты.
Прекрасны дней земныхъ обманы и видѣнья.
Порывы страстныхъ чувствъ, полеты смѣлыхъ думъ—
Полеты на крылахъ надеждъ и заблужденья
Въ пространствахъ радужныхъ земного наслажденья,
Напѣвы юныхъ грезъ и бурь житейскихъ шумъ!..
Но если въ трезвый мигъ душевнаго досуга,
Въ случайной тишинѣ сквозь этотъ долгій бредъ
Внезапно прозвучитъ, какъ дальній голосъ друга,
Грядущаго конца таинственный привѣтъ;
Но если, к а к ъ весны желанное дыханье,
Вдругъ душу обовьетъ иной красы желанье,
И сквозь туманъ вдали, к а к ъ ранняя заря.
Займется тихій свѣтъ иного бытія —
Каиіе призраки, какія сновидѣнья
Дерзнутъ съ улыбкою мнѣ повторять: „живи!
„Живи и позабудь о счастьи пробужденья
„Подъ солнцемъ вѣчнаго покоя и любви!"
А.

Голенищевъ-Нутуэовъ.

— 290 -

ЭДГАРЪ

По.

ороН

Ъ.

И з ъ Эд. По.

^ а к ъ - т о въ полночь, утомленный, я забылся полусонный,
Надъ таинственнымъ значеньемъ фоліанта одного;
Я дремалъ, и все молчало,.. Что-то мягко прозвучало—
Что-то тихо застучало у порога моего.
Я подумалъ: „То стучится гость у входа моего—
Гость и больше ничего".
Помню все, какъ это было: мракь, декабрь, ненастье выло,
Гасъ очагъ мой—такъ уныло падалъ отблескъ отъ
него...
Не свѣтало... Что за муки! Не могла мнѣ глубь
науки
Дать забвенье о разлукѣ съ дѣвой сердца моего,—
О Ленорѣ, взятой въ Небо прочь изъ дома моего,—
Не оставивъ ничего...
Шелестъ шелка, шумъ и шорохъ въ мягкихъ пурпуровыхъ шторахъ—
— 291 — 12

Чуткой, жуткой странной

дрожью проникалъ меня
всего;
И, смиряя страхъ минутный, я шепнулъ въ тревогѣ
смутной:
„То стучится безпріютный гость у входа моего—
Поздній путникъ тамъ стучится у порога моего—
Гость, и больше ничего".
Стихло сердце понемногу. Я направился къ порогу,
Восклицая: „Вы простите—я промедлилъ оттого,Что дремалъ въ унылой скукѣ—и проснулся лишь
при стукѣ,
При неясномъ, легкомъ звукѣ у порога моего"—
И широко распахнулъ я дверь жилища моего—
Мракъ, и больше ничего.
Мракъ бездонный озирая, тамъ стоялъ я, замирая
Въ ошущеньяхъ, человѣку незнакомыхъ до того;
Но царила тьма сурово средь безмолвія ночного,
И единственное слово чуть прорѣзало его—
Зовъ: ,,Ленора"...—только эхо повторило мнѣ его—
Эхо, больше ничего...
И, смущенный

непонятно, я лишь

шагъ ступилъ
обратноСнова стукъ, уже слышнѣе, чѣмъ звучалъ онъ до
того,
Я промолвилъ: „Что дрожу я? Вѣтеръ ставни рветъ
бушуя,—
Наконецъ-то разрѣшу я, въ чемъ здѣсь скрыто
волшебство—
Это ставень, это буря: весь секретъ и в о л ш е б с т в о Вихрь, и больше ничего".
Я топкнулъ окно, и рама подалась, и плавно, прямо
Вышелъ статный, древній воронъ—старой сказки
божество;
Везъ поклона, смѣло, гордо, онъ прошелъ легко и
твердо,—
Воспарилъ, съ осанкой лорда, къ верху входа моего
И вверху, на бюстъ Паллады, у порога моего
Сѣлъ—и больше ничего.
— 292 — 12

Оглядѣвъ его пытливо, сквозь печаль мою тосклййб
Улыбнулся я,—такъ важенъ былъ и видъ его, и
„Ты безъ рыцарскаго знака - смотришь

взоръ:
рыцаремъ

однако,
Сынъ страны, гдѣ въ царствѣ Мрака Ночь раскинула шатеръ!
Какъ зовутъ тебя въ томъ царствѣ, гдѣ стоить Ея
шатеръ?"
Каркнулъ воронъ: „Nevermore".
Изумился я сначала; слово ясно прозвучало,
Какъ ударъ—но что за имя „Никогда"} И до
сихъ поръ
мірѣ цѣломъ, въ чьемъ жилищѣ опустѣломъ
Надъ дверьми, на бюстѣ бѣломъ, словно призракъ
древнихъ поръ,
Сѣлъ бы важный, мрачный, хмурый, черный Воронъ
древнихъ поръ,
И назвался „Nevermore"?
Былъ ли смертный въ

Но, прокаркавъ это слово, вновь молчалъ онъ ужъ
сурово.
Точно въ немъ излилъ всю душу, вновь замкнулъ
ея затворъ.
Онъ сидѣлъ легко и статно—и шепнулъ я еле
внятно:
„Завтра утромъ невозвратно улетитъ онъ на просторъ...
Какъ друзья—какъ всѣ надежды, улетитъ онъ на
просторъ.,,"
Каркнулъ Воронъ; „Nevermore".
Содрогнулся я при втомъ, пораженъ такимъ отвѣтомъ,
И сказалъ ему: „Навѣрно, господинъ твой съ давнихъ поръ
Везпощадно и жестоко былъ постигнутъ гнѣвомъ
Рока
И отчаялся глубоко и, судьбѣ своей въ укоръ,

— 293 —

Затвердилъ, какъ пѣсню скорби, этотъ горестный
укоръ—
Этотъ возгласъ „Nevermore"...
И, вперяя взоръ пытливый, я съ улыбкою тоскливой
Опустился тихо въ кресла, далъ мечтѣ своей просторъ
И на бархатный складки я поникъ, ища разгадки,—
Что сказалъ онъ, мрачный, гадкій , гордый Воронъ
древнихъ поръ,
Этимъ скорбнымъ „Nevermore..."
Я сидѣлъ, объятый думой, неподвижный и угрюмый,
И смотрѣлъ въ его горящій, пепелящій душу взоръ;
Мысль одна смѣнялась новой,— въ креслахъ замеръ
я, суровый,
А на бархатъ ихъ лиловый лампа свѣтъ липа въ
упоръ,—
Ахъ, на бархатъ ихъ лиловый, озаренный т а к ъ въ
упоръ.
Е й не сѣсть ужъ—nevermore!
ЧуІ.. провѣяли незримо, словно крылья серафима—
Звонъ кадила—благовонья—шелестъ ногъ о мой
коверъ:
„Это Небо за моленья шлетъ мнѣ чашу исцѣленья.
Благо мира и забвенья мнѣ даруя съ этихъ поръ!
Дай! я выпью и Ленору позабуду съ этихъ поръ!"
Каркнулъ Воронъ; „Nevermore".
„Адскій

духъ

иль тварь

земная",

произнесъ я,
замирая,—
„Ты—пророкъ. И разъ ужъ Дьяволъ или вихрей
буйный споръ
Занесли тебя, крылатый, въ домъ мой, Ужасомъ
объятый,
Въ э т о т ъ домъ, куда проклятый Рокъ обрушилъ
свой топоръ,
Говори: пройдетъ ли рана, что нанесъ его топоръ?"
Каркнулъ Воронъ: „Nevermore".
„Адскій духъ иль тварь земная",

— 294 — 12

повторилъ я, замирая,—

„Ты—пророкъ.

Во

имя

Неба, — говори:

превыше
горъ,
Тамъ, гдѣ Рай нашъ легендарный—тамъ найду ль
я, благодарный,
Душу дѣвы лучезарной, взятой Богомъ въ Бо-кій
хоръ,—
Душу той, кого Ленорой именуетъ Божій хоръ?"
Каркнулъ Воронъ; Nevermore".
„Если такъ, то вонъ, Нечистый! въ царство Ночи
вновь умчись ты!"
Гнѣвно крикнулъ я, вставая: „Этотъ черный твой
уборъ
Для меня въ моей кручинѣ сталъ эмблемой лжи
отнынѣ—
Дай мнѣ снова быть въ пустынѣ! Прочь! верни душѣ
просторъ!
Не терзай, не рви мнѣ сердца, прочь, умчися на
просторъ!"
Каркнулъ Воронъ: „Nevermore".
И сидитъ, сидитъ съ тѣхъ поръ онъ, неподвижный
черный Воронъ,
Надъ дверьми, на бѣломъ бюстѣ,—тамъ сидитъ онъ
до сихъ поръ.
Злыми взорами блистая, — вѣрно, ѵшкв глядитъ,
мечтая,
Демонъ; тѣнь его густая грузно пала на коверъ,—
И душѣ изъ этой тѣни, что ложится на коверъ.
Не подняться—nevermore!
Alta/ena.

•л/і^/»»

йонг шш.
"^ачая свой дѣвственный вѣнчикъ
Надъ тинистой грудью пруда,
Тамъ лилія дремлетъ, к а к ъ птенчикъ
Въ объятьяхъ родного гнѣзда.
— 295 -

Ей снится, что чудная силА
Ее унесла въ высоту
И бѣлыя крылья развила
Подъ ней широко на лету.
И трепетъ пронзительно знойный
Ей въ самое сердце проникъ,
И голосъ плѣнительно стройный
Изъ чаши беззвучной возникъ.
Въ воздушныхъ пространствахъ безбрежныхъ,
Подъ властью волшебнаго сна,
На крыльяхъ плыветъ бѣлоснѣжныхъ,
К а к ъ царственный лебедь, она.
И сладостью льется печальной
Предсмертная пѣсня ея,
И страстью трепещетъ прощальной
Чарующихъ звуковъ струя.
И крылья спускаются, вѣя.
На мутное лоно пруда,
И звуки несутся слабѣя
И гаснутъ вдали безъ слѣда.
И звуки слабѣютъ и стонутъ
И гаснуть въ ночной тишинѣ,
И крылья безпомощно тонутъ
Въ лѣнивой и вялой волнѣ.
в. г.

івѣтокъ.
"ff
•'Іадъ пустыней въ полдень знойный
Горделиво и спокойно
Тучка легкая плыветъ.
А въ пустынѣ, жаждой мучимъ
И лучомъ палимый жгучимъ,
Къ ней цвѣтокъ моленье
— 296шлетъ:
— 12

Танъ.

„Посмотри, въ степи унылой
Я цвѣту больной и хилый,
и безъ силъ и беэъ красы...
Мнѣ цвѣсти т а к ъ безотрадно:
Нѣтъ ни тѣни здѣсь прохладной,
Ни свѣжительной росыі
Я горю, томлюсь отъ зною
И поблекшей головою
Я къ землѣ сухой приникъ.
Каждый день съ надеждой тайной
Я все ждалъ, что хоть случайной
Залетишь ты къ намъ на мигъ.
Вотъ пришла ты... И взываю
Я съ мольбой къ тебѣ—и знаю,
Что къ мольбѣ склонишься ты.
Что прольется дождь обильный,
И, покровъ стряхнувши пыльный,
Оживутъ мои листы;
И, подъ влагой неба чистой,
И роскошный и душистый,
Заблистаетъ мой нарядъ;
И потомъ, въ степи суровой.
Долго, долго, къ жизни новой
Буду помнить я возвратъ"...
Но горда, неумолима,
Пронеслася тучка мимо
Надъ поникнувшимъ цвѣткомъ.
Далеко, надъ сжатой нивой,
Безполезно, прихотливо
Пролилась она дождемъ...
А въ пустынѣ, жаждой мучимъ
И лучомъ палимый жгучимъ,
Увядалъ цвѣтокъ больной,,.
И все ждалъ онъ, увядая—
Тучка, вотъ придетъ другая...
Но ужъ не было другой.
А. Н. Плещеевѣ.

— 297 — 12

гп

ри любви.

Е Исть
е матери любовь: она хранить

и грѣетъ,
И нѣжно бережетъ, и, ласками щедра,
Ея святымъ огнемъ жизнь бурная свѣтлѣетъ
Ея вліяніемъ гласъ долга и добра
И громче, и звучнѣй взываетъ въ сердце юномъ;
Ея молитвою небесной вѣры лучъ
Нисходить иногда сквозь мракъ житейскихъ тучъ
Въ разсудокъ, преданный мечтаньямъ вольнодумнымъ;
И образомъ ея, и мыслію о ней
Усмирено порой волненіе страстей.
Есть сестрииа любовь: она и состраданье,
И соучастіе на поприщѣ земномъ;
Она средь неудачъ, въ минуту испытанья,
Приходить, кроткая, съ догадливымъ умомъ
И съ сердцемъ преданнымъ, чтобъ безъ рѣчей,
безъ шуму,
Унять и исцѣпить припадокъ злой тоски,
И взглядомъ дружескимъ, пожатіемъ руки
Умѣетъ разогнать порывъ хандры угрюмой;
И братомъ, гордости и нѣжности полна,
Все восхищается въ мечтахъ своихъ она.
И есть еще любовь... Но та!... Гдѣ выраженья,
Гдѣ краски и слова, чтобъ высказать ее?..
Чтобъ передать вполнѣ и цѣль и назначенье
Той страсти, той пюбви?... Лишь ею бытіе
И міръ озарены?... Она горитъ и блещетъ;
Всю душу женскую, весь тайный сердца жаръ
Блаженству милаго она приносить въ даръ,
И имъ однимъ живеть, и имъ однимъ трепещетъ!...
Она безцѣнный перлъ, она душистый цвѣтъ,
И ей м е ж ь радостей земныхъ подобной нѣтъ!...
Графиня

— 298 — 12

Ростопчина.

г.

БАЙРОНЪ.

О если иногда.
Изъ

Байрона.

если иногда средь свѣтскаго волненья
Въ душѣ моей затмится образъ твой,
Съ твоею тѣнью дорогой
Опять встрѣчаюсь я въ моемъ уединеньи.
И въ этотъ часъ тоски нѣмой,
Среди могильнаго молчанья,
Одинъ питая грусть мою,
Я вызываю всѣ воспоминанья,
Которыя отъ свѣта я таю.
Прости же мнѣ, когда хоть на мгновенье
Принадлежащую тебѣ
Мысль обращаю я къ толпѣ,
Когда, въ душѣ своей скрывая ядъ мученья,
Я улыбаюсь порой.
Не думай, чтобъ печаль моя была слабѣе,
Затѣмъ, что силюсь я казаться веселѣе,
— 299 — 12

Передъ бездушною толпой—
Нѣтъ, я хочу, предъ нею равнодушенъ,
Чтобъ ни единый вздохъ мой не былъ ей подолушанъ,
Вздохъ, посылаемый къ тебѣ моей тоской.
И если на пирахъ мной чаша круговая
Порою выпита до дна.
Не думай, чтобъ я пилъ затѣмъ, чтобъ грусть нѣмая
Была виномъ заглушена:
Чтобъ усыпить ея избытокъ
И безнадежныхъ думъ приливъ къ душѣ моей—
Въ той чашѣ налитой напитокъ
Выть долженъ крѣпче и сильнѣй.
О! еслибы она на мигъ одинъ затмила
Тоску въ душѣ и образъ твой въ мечтахъ,
Тогда, не дрогнувши бы, въ прахъ
Ее рука моя разбила!
И еслибъ у меня ты въ сердцѣ не жила,
Какая бъ пустота въ немъ страшная была!
И кто бы твой почтилъ надгробный камень?
Пусть суждено тебѣ забвеніе людей;
Но я—я сохраню въ душѣ моей
Непогасимой страсти пламень.
Я знаю, т а к ъ же бы ты сдѣлала, к а к ъ тотъ,
О комъ ужъ безъ тебя никто, о, другъ единый,
Въ безмолвный часъ его кручины
Слезы горячей не прольетъ!
Одна лишь ты ему была блаженствомъ рая...
Увы! не долго мнѣ ты счастіемъ цвѣла:
Ты слишкомъ здѣсь небесною была,
Чтобъ чья-нибудь любовь земная
Твоей любви достойна быть могла.
И..

— 300 — 12

Греновъ.

Пауза.
/Морозный, тусклый день рисуетъ предо мной
Картину зимнюю красы необычайной.
Покрытый инеемъ недвиженъ садъ нѣмой:
Онъ замеръ, весь о б ъ я т ъ какой-то бѣлой тайной.
Движенья ищетъ взоръ, переходя вокругъ
Съ предмета на предметъ, но тщетно! Садъ не дышетъ.
И, силясь уловить хоть мимолетный звукъ,
Слухъ напрягается, но ничего не слышитъ...
Л. М.

Шемчутниновъ.

Изъ Байрона.

перомъ, ни устами назвать не дерзну я тебя;
Въ звукѣ этомъ печаль и безславье таятся;
Но слеза, что на скорбную грудь уронилъ я любя.
Говорить, чтб за думы во мнѣ шевелятся.
Слишкомъ кратко для страсти и долго для нашихъ
невзгодъ
Было время, но вѣчны ихъ горечь и радость,
Мы, возставъ, разобьемъ наши цѣпи страстей и заботь
И все бросимъ, чтобь снова узнать жизни
сладость.
О, пусть счастіе будетъ твоимъ, а

мбимъ—будетъ
грѣхъ!
Не сердись и покинь меня лучше скорѣе;
Но то сердце, что было твоимъ, не умретъ всѣмь
на смѣхъ.
Хотя бъ власть у тебя и была посильнѣе.
Будетъ духъ мой суровъ к ь гордецамъ и покоренъ
тебѣ
И не свѣтлыми лишь, но и мрачными днями—
— 301 —

и

вдвоемъ

намъ

быстрѣе покажутся дни въ ихъ
гоньбѣ
И свѣтлѣй чѣмъ съ мірами у насъ подъ ногами,

Одинъ вздохъ твоей тихой печали при взглядѣ любви
Остановятъ, подвинуть, взнесутъ и накажутъ.
Пусть дивятся тому злые люди безъ капли крови:
Вѣдь уста твои мнѣ, а не имъ это скажутъ,
Н.

Гербель.

ш,. ѣнь ангела

прошла съ величіемъ царицы:
Въ ней были мракъ и свѣтъ въ одно видѣнье
слиты,
Я видѣлъ темныя, стыдливыя рѣсницы,
Приподнятую бровь и бпѣдныя ланиты...
И съ гордой кротостью уста ея молчали;
И мнилось, если бъ вдругъ они заговорили,
Т а к ъ много бы прекраснаго сказали,
Такъ много бы прекраснаго открыли,
Что и самой бы стало ей невольно
И грустно, и смѣшно, и тягостно, и больно.
К а к ъ воплощенное страданіе поэта.
Она прошла въ толпѣ с ъ величіемъ смиренья;
Я проводилъ ее глазами безъ привѣта,
И безъ восторженныхъ похвалъ, и безъ моленья,
Съ благоговѣніемъ уста мои молчали;
Но если бъ, какъ-нибудь, они заговорили,
Т а к ъ много бы безумнаго сказали,
Т а к ъ много бы сердечныхъ язвъ раскрыли,
Что самому мнѣ стало бы вдругъ невольно
И стыдно, и смѣшно, и тягостно, и больно.
я. п.

— 302 — 12

Полонсній.

л

ffl онынѣ, к а к ъ во дни печальной старины,

Корысть—гнѣздо вражды, вражда—гнѣздо войны!..
Охотнѣй человѣкъ словамъ науки внемлетъ
И признаетъ любовь,—но звѣрь въ немъ... только
дремлетъ!
Не умеръ лютый звѣрь!.. Онъ былъ когда-то
львомъ,
Онъ живописенъ былъ въ нарядѣ боевомъ:
Гарцуя на конѣ, изъ-за зубчатыхъ башенъ
Стремился рыцарь въ бой, прекрасенъ и безстрашенъ!..
Затѣмъ... онъ спѣшился, и шлемъ, и латы снялъ:
То горделивый левъ презрѣннымъ волкомъ сталъі..
Теперь, изобрѣтя жестокіе снаряды,
Легли всѣ на землю—и поползли, к а к ъ гады.
Да съ цѣлью низкою въ синѣющую высь
На крыльяхъ знанія иные поднялись,—
Чтобъ, на подобіе чудовища дракона,
Огонь и смерть метать на смертныхъ съ небосклона!
То къ первообразу вернулся сатана—
И хитрымъ змѣемъ сталъ,—хоть наши времена
На бытіе въ раю нимало не похожи!..
Спаси дѣтей своихъ! повѣдай намъ, о Боже,
Когда же сбудутся пророчества твои?!
Когда же человѣкъ сотретъ главу змѣи?!..
В. Л, Велично.

Дорожная д р а .
•^іозднею ночью, равниною снѣжной
'
Ѣду я. Тихо. Все въ полѣ молчитъ,
Глухо звучатъ по дорогѣ безбрежной
Скрипъ отъ полозьевъ и топотъ копытъ.
— 303 — 12

Все, что прощаясь ты мнѣ говорила,
Снова твержу я въ невольной тоскѣ,
Дологъ мой путь, и дорога уныла...
Что-то въ уютномъ твоемъ уголкѣ?
Слышенъ ли смѣхъ? Догораютъ ли свѣчи?
Т а к ж е ль блистаетъ твой взоръ, к а к ъ вчера?
Тѣ же ли смѣлыя, юныя рѣчи
Будутъ немолчно звучать до утра?
Кто тамъ съ тобой? Ты глядишь ли безстрастно,
Или трепещешь, волнуясь, любя?
Только бъ тебѣ полюбить не напрасно.
Только б ь другіе любили тебя!
Только бы кончился день безъ печали.
Только бы вечеръ прошелъ веселѣй,
Только бы сны золотые летали
Надъ головою усталой твоей!
Только бы счастье со свѣтлыми днями
Также гналось по пятамъ за тобой,
Какъ наши тѣни бѣгутъ за санями
Снѣжной равниной порою ночной!
Л. Н. Апухтина.

пѣнится море, не плещетъ волна,
й ІеДеревья
листами не двинутъ;
На глади прозрачной царитъ тишина,
К а к ъ въ зеркалѣ міръ опрокинуть.
Сижу я на камнѣ; висятъ облака,
Недвижныя, въ синемъ просторѣ;
Душа безмятежна, душа глубока—
Сродни ей спокойное море!
Л. Н. Толстой.

— 304 — 12

Артистка №1. Н. Ермолова.

йвадьба.

%

' м е р л а дочка старосты, К а т я ,
Ей отецъ в ъ женихи Павла прочилъ,
А любила она Александра...
Воронъ горе недаромъ пророчилъ.
Отнесли парни Катю въ часовню;
А часовня на горѣ с т о я л а ;
Вкругъ сосновая роща шумѣла
И колючія иглы роняла.
Выѣзжалъ Александръ поздно ночью;
Т р о й к а , фыркая, пряла ушами;
Подходила сосновая роща.
Обнимала своими вѣтвями.
Заскрипѣли т я ж е л ы я петли
Пошатнулся порогъ подъ ногою;
Поднялъ парень и з ъ гроба невѣсту
И понесъ, обхвативши рукою.
Свистнулъ кнутъ, завертѣлись к о л е с а .
Застонали, оживши, каменья,
Потянулись н а з а д ъ полосами
Пашни, рощи, столбы и селенья.
— 305 —

12

Расходились настеганы кони,
Заклубились ихъ длинныя гривы;
Мѣдные бубенчики плачутъ,
Бьются, сыплются ихъ переливы!
К а к ъ живая посажена Катя:
Поглядѣть—такъ глядитъ на дорогу;
И стоитъ Александръ надъ невѣстой,
На сидѣнье поставивши ногу.
Набекрень поворочена шапка,
Вѣтеръ плотно л е ж и т ъ на рубахѣ;
Не мигаютъ раскрытый очи,
Руки—струны, и кнутъ—на отмахѣ.
Понесли кони въ гору
На вершинѣ, осажены,
Поднялась подъ дугой
Пристяжныя, присѣвъ,

телѣгу,
сѣли...
коренная,
захрапѣли...

Тамъ, согнувшись красивой дугою,
У дороги песокъ подмывая,
Глубока и глубоко подъ нею
Проходила рѣка голубая...
Занимается ясное утро,
Вѣтеръ съ кручи песокъ отвѣваетъ.
Тройка, сбившись въ вожжахъ и постромкахъ.
Морды низко къ землѣ наклоняетъ.
Надъ обрывомъ валяется шапка...
Смяты, вянутъ цвѣты полевые...
Блещетъ золотомъ розовый вѣнчикъ,
А на вѣнчикѣ—лики святые...
Н. К.

Случевсній.

П
рустно смотрю я на жизнь, к а к ъ въ окно на ненастную осень...
Словно холодный туманъ, всю природу сокрывшій
о т ъ взора,
— 306 — 12

Нравственной мглы пелена абтіекаетъ весь міръ
нашъ духовный.
Разума яркое солнце не можетъ лучомъ благотворнымъ
Эту мглу пронизать и достигнуть до нашей юдоли.
Помню; когда-то просторъ разстилался красиво
предъ нами, .
Помню: виднѣлися намъ насъ зовущіе въ даль горизонты...
Нынѣ ж ъ : взгляну ли вокругъ — ничего ниоткуда
не видно,
Кромѣ безжизненной, сѣрой, отвсюду нахлынувшей
мути.
Жизни явленья застыли. Недвижны крылатыя мысли.
Сердце любить опасается. Замерло вѣщее слово...
Страшно подумать, что жизнью зовется подобіе
смерти!
въ себя заглянувъ, сознать, что однѣ за
другими
Всѣ отлетѣли, поблекнувъ, живыя когда-то надежды,
Словно въ ненастную осень послѣдніе съ дерева
листья!..

Жутко,

Л. М.

Шемчумниновъ.

Въ саду.
/іривѣтствую тебя, мой добрый, старый садъ,
''
Цвѣтущихъ лѣтъ цвѣтущее наслѣдство!
Съ улыбкой горькою я пью твой ароматъ,
Которымъ нѣкогда мое дышало дѣтство.
Густыя липы тѣ ж ъ , но заросли слова,
Которыя въ тѣни я вырѣзалъ искусна,
Х в а т а е т ъ за ноги заглохшая трава,
И чувствую, что т а м ъ въ лѣсу, мнѣ будетъ грустно,
К а к ъ будто съ трепетомъ здѣсь каждаго листа
Моя пробудится и затрепещетъ совѣсть,
— 307 — 12

и станутъ лепетать знакомый мѣста
Давно забытую, оплаканную повѣсть,
И скажутъ:—„Помнимъ

мы,

какъ

ты игралъ и
росъ,—
Мы помнимъ, какъ потомъ, въ послѣдній часъ
разлуки,
Вѣнкомъ изъ молодыхъ и благовонныхъ розъ
Тебя здѣсь нѣжныя благословляли руки,—
Скажи: гдѣ розы тѣ, которыя такой
Веселой радостью и свѣжестью дышали?..."
Однѣ я раздарилъ съ безумствомъ и тоской,
Другія растерялъ,—и всѣ онѣ увяли...
А вы—вы молоды и пышны до конца!..
Я радъ и радости вполнѣ вкусить не смѣю:
Стою, к а к ъ блудный сынъ передъ лицомъ отца,—
И плакать бы хотѣлъ,—и плакать не умѣю!
Л. Л. Феіпъ.

*

*

*

Y

на тебя гляжу, любуясь ежечасно,—
такъ невыразимо хороша!
О! вѣрно, подъ такой наружностью прекрасной
Т а к а я же прекрасная душа.
Какой-то кротости и грусти сокровенной
Въ твоихъ очахъ таится глубина;
К а к ъ ангелъ, ты тиха, чиста и совершенна;
К а к ъ женщина, стыдлива и нѣжна.
Пусть на землѣ ничто средь зопъ и скорби многой
Твою не запятнаетъ чистоту,
И всякій, увидавъ тебя, прославитъ Бога,
Создавшаго такую красоту.
Н. Р.

— 308 — 12

И з ъ г . Гейне.

одымайтесь вы, старыя грезы!
Открывайся, сердечная дверь!
Пѣсни сладкія, тихія слезы
Чудно рвутся наружу теперь.
Я пойду по зеленому лѣсу,
Гдѣ бѣжитъ ключевая вода,
Гдѣ олень горделивый гуляетъ
И разносятся пѣсни дрозда.
Я взойду на высокія горы,
На крутые утесы взойду,
Гдѣ развалины сѣрыя замка
Молчаливо стоятъ на виду.
Тамъ безмолвно сажусь я —и въ мысли
Мнѣ приходитъ былая пора,
Ж и з н ь цвѣтущихъ былыхъ поколіній
И минувшая пышность двора.
Та арена покрыта травою.
На которую смѣло входилъ
Гордый рыцарь и витязямъ лучшимъ
Пораженье въ борьбѣ наносилъ.
Плющъ растетъ на высокомъ балконѣ,
Гдѣ прекрасныя дамы не разъ
Побѣдителей гордыхъ сражали
Красотою и силою глазъ.
Но и тѣмъ, и другимъ смерть умѣла
Нанести пораженіе... Ахъ!
Этотъ рыцарь скелетный съ косою
Всѣхъ людей повергаетъ во прахъ.
П. И.

— 309 — 12

Ввйнбвргг.

Одинокая жизнь.
Изъ Д .

Леопарди.

J

просыпаюсь рано: лѣтній дождь
Стучитъ ко мнѣ въ соломенную крышу.
Въ курятникѣ, за дверью запертой,
Бьютъ крыльями нетерпѣливо куры...
Вотъ поселянинъ вышелъ на крыльцо.
Блеснуло солнце! Искры золотыя,
Дрожа, блестятъ сквозь капли дождевыя.
Пора вставать! Все: утреннія тучки,
И щебетанье ласковое птицъ,
И свѣжесть утра, все благословляю.
Я помню васъ, большіе города:
Въ оградахъ вашихъ—ненависть и горе.
Т а м ъ я живу, тамъ долженъ умереть...
Что жъ, поскорѣй бы! Здѣсь, въ уединеньи
Я нахожу хоть каплю состраданья,
Тѣнь жалости—въ природѣ. Но и въ ней
Я находилъ иной привѣтъ, бывало!
И ты не любишь грустныхъ и больныхъ,
Природа-мать; отъ горя отвернувшись,
И ты удачѣ служишь, к а к ъ раба!
Нѣтъ у несчастныхъ преданнаго друга;
Одинъ ихъ другъ—отточенная сталь...
Люблю прилечь надъ озеромъ глубокимъ,
Увѣнчаннымъ безмолвными кустами,
На берегу, въ тѣнистомъ уголкѣ.
Сверкаетъ полдень. Солнце отражаетъ
Горящій ликъ въ покойной глубинѣ.
Не шевельнетъ былинкой легкій вѣтеръ.
Не пробѣжитъ и струйка по водѣ.
Не затрещитъ кузнечикъ безпокойный.
Не дрогнетъ птичка, листъ не шелохнетъ,
Не прожужжитъ и пчелка золотая.
Ни шороха, ни з в у к а - в с е молчитъ,
Глубокое на всемъ оцѣпенѣнье.
Такъ я лежу подолгу, безъ движенья,
— 310 — 12

и забываю все. Какъ будто нѣтъ
Въ моихъ усталыхъ членахъ силъ жизни;
К а к ъ будто, ихъ медлительный покой—
Одно съ безмолвнымъ таинствомъ Природы.
Любовь, любо?ь! далеко отлетѣла
Ты отъ моей измученной души,
Тобой на мигъ согрѣтой. Ледяная
Мнѣ сжала душу скорбь—и я мертвецъ!
А какъ тебя встрѣчапъ я, невозвратной,
Далекою и сладкою весной!
Предъ юношей арена жизни темной
Блеститъ к а к ъ рай; въ груди кипятъ мечты,
И манитъ жизнь, какъ праздникъ вдохновенный.
Тогда меня позвала ты, Любовь:
Я кинулся—и былъ Судьбой раздавленъ...
Съ тѣхъ поръ я знаю, что такое слезы.
Но и теперь: брожу ли я одинъ,
На берегу, туманнымъ тихимъ утромъ,
Иль въ часъ, какъ солнце ярко золотить
Лучемъ полудня кровли и долины,
И встрѣчу вдругъ счастливый женскій взоръ...
Иль если я, безъ отдыха и сна.
Блуждаю поздно, въ блескѣ ночи лунной,
И вдругъ услышу—въ хижинѣ простой
Поетъ крестьянка, надъ шитьемъ склонившись,
Поетъ о миломъ робко,—сердце дрогнетъ!
Но въ т о т ъ же мигъ опять окаменѣетъ;
Я слишкомъ чуждъ быгіымъ и нѣжнымъ снамъ!
О, кроткій мѣсяцъ, царь лазурной ночи!
Въ твоихъ покойныхъ, сладостныхъ лучахъ
Играютъ зайцы на лѣсной полянѣ,
И утромъ, въ ложныхъ путаясь слѣдахъ.
Не доберется к ъ норамъ ихъ охотникъ...
Привѣтъ тебѣ! Тебя клянетъ—разбойникъ
Закутанный, когда въ уступахъ скалъ
Иль въ старой башнѣ прячется онъ ночью
И, притаившись, напрягаетъ слукъ;
Не застучатъ ли гдѣ-нибудь колеса,
Не долетитъ ли топотъ лошадей
Иль звукъ шаговъ,—тогда, съ зловѣщимъ крикомъ,
— 311 — 12

Онъ изъ засады кинется, к а к ъ звѣрь,
Съ ножомъ въ рукахъ, на путника, ограбитъ
И полумертвымъ броситъ на пути...
Не радъ твоимъ лучамъ неумолимымъ
И волокита дерзкій городской,
Когда вдоль стѣнъ онъ крадется пугливо,
Дрожа, какъ воръ, предъ каждымъ фонаремъ
И передъ каждой скрипнувшею дверью...
Тебѣ не рады—злые. Мнѣ же дорогъ
Твой милый свѣтъ: въ его лучахъ я вижу
Сосѣдній холмъ, веселыя поля...
Когда меня ты людямъ освѣщалъ,
А мнѣ—людей неискреннія лица,
И я тебя, я помню, не любилъ.
Но здѣсь—въ ненастье ль выглянешь изъ тучекъ
Иль въ синевѣ покойной ты царишь,
Б е з ъ словъ лаская горестную землю,
Я радуюсь всегда твоимъ лучамъ!
Меня еще ты встрѣтишь здѣсь: одинъ
Брожу я часто, п6-лѣсу, надъ рѣчкой,
Иль на травѣ задумчиво сижу,
И тѣмъ довольный, что для рѣдкихъ взцоховъ
Въ моей груди ещё хватаетъ силъ.
Ив.

Тхоршевсній.

»

*

*

^ ^ с е застыло въ безмолвномъ сіяніи.
На поляхъ напряженная тишь.
На рѣкѣ въ непробудномъ молчаніи
Опрокинутый замеръ камышъ.
Ковыля полоса сребропѣнная
Распростерта, к а к ъ саванъ, лежитъ...
Тише! Молится Богу вселенная!
Божій ангелъ съ землей говоритъ!..
Ал. И.

•— 312 —

Вудищввъ.

с.

я.

НАДСОНЪ.

Шоозабытые

шумнымъ ихъ кругомъ—вдвоемъ
Мы съ тобой въ уголку притаились,
И святынею мысли, и чувства тепломъ
К а к ъ стѣною отъ нихъ оградились.
Мы .имъ чужды съ тѣхъ поръ, какъ донесся до насъ
Первый стонъ, на борьбу призывая...
И упала завѣса невѣдѣнья съ глазъ,
Бездны мрака и зла обнажая...
Но взгляни, к а к ъ безпеченъ ихъ праздникъ,—
взгляни,

J

Сколько въ лицахъ ихъ смѣха живого,
К а к ъ румяны, красивы и статны они—
Эти дѣти довольства тупого!
Сбрось съ ихъ дѣвушекъ пышный нарядъ,—вязью
розъ
Перевей эту роскошь и смоль ихъ волосъ,
И, сверкая нагой бѣлизною,
Ослѣпляя румянцемъ и блескомъ очей,
Молодая вакханка миѳическихъ дней
Въ ихъ чертахъ оживетъ предъ тобою...
Мы жъ съ тобой—мы и блѣдны, и худы; для насъ
Жизнь—не праздникъ, не цѣпь наслаждений,
— 313

-

А работа, въ которой таится подъ часъ
Много скорби и много сомнѣній...
Помнишь?.. Эти тяжелые, долгіе дни,
Эти долгія, жгучія ночи...
Истерзали, измучили сердце они,
Утомили безсонныя очи...
Пусть ты мнѣ еще вдвое дороже съ тѣхъ поръ,
Какъ печалью и думой зажегся твой взоръ;
Пусть въ святынѣ прекрасныхъ стремленій
И сама ты прекраснѣй и чище,—но я
Не могу отогнать, дорогая моя,
О т ъ души неотступныхъ сомнѣній!
Я боюсь, что мы горько ошиблись, когда
Такъ наивно, т а к ъ страстно мечтали.
Что призванье людей—жизнь борьбы и труда,
Беззавѣтной любви и печали...
Еѣдь природа ошибокъ чужда, а она
Насъ къ открытой могилѣ толкаетъ,
А безсмысленнымъ дѣтямъ довольства и сна
Свѣтъ и счастье, и розы бросаетъ!..
С. Я.

Надсонъ.

Ф
.. акъ эта шутка? Милая моя,
Какъ боязливъ, к а к ъ недогадливъ я!
Я плакалъ надъ твоимъ разсчитанно-суровымъ
Короткимъ и сухимъ письмомъ;
Ни лаской дружеской, ни откровеннымъ словомъ
Ты сердца не порадовала въ немъ.
Я спрашивалъ: не демонъ ли раздора
Твоей рукой насмѣшливо аодилъ?
Я говорилъ: „когда бъ насъ разлучила ссора—
Но т а к ъ тяжелъ, такъ горекъ, т а к ъ унылъ,
Т а к ъ нѣженъ быль послѣдній часъ разлуки...
Еще твой другъ забыть его не могг,
— 314

-

и вновь ему ты посылаешь муки
Сомнѣнія, догадокъ и тревогъ—
Скажи, зачѣмъ?.. Не ложью ли пустою,
Разсѣянной досужей клеветою,
Возмущена душа твоя была?
И, мучима томительнымъ недугомъ,
Ты надъ своимъ отсутствующимъ другомъ
Б е з ъ оправданья судъ произнесла?
Или то былъ одинъ капризъ случайный,
Иль давній гнѣвъ?.." Неразрѣшимой тайной
Я мучился; и плакалъ и страдалъ,
Въ догадкахъ умъ испуганный блуждалъ,
Я жалокъ былъ въ отчаяньи суровомъ...
Всему конецъ! своимъ единымъ словомъ
Душѣ моей ты возвратила вновь
И прежній миръ, и прежнюю любовь;
И сердце шлетъ тебѣ благословенья,
К а к ъ вѣстницѣ нежданнаго спасенья...
Т а к ъ няня въ лѣсъ ребенка заведетъ
И спрячется сама за кустъ высокій;
Встревоженный, онъ ищетъ и зоветъ,
И мечется въ тоскѣ жестокой,
И падаетъ, безсильный, на траву...
А няня вдругъ: ау! ау!
Въ немъ радостью внезапной сердце бьется,
Онъ все забылъ: онъ плачетъ и смѣется,
И прыгаетъ, и весело бѣжитъ,
И падаетъ— и няню не бранитъ,
Но къ сердцу жметъ виновницу испуга,
К а к ъ отъ бѣды избавившаго друга...
Н. Л. Ненрасовъ.

_ 315 —

Князья.
^ ^ ^ д у т ъ въ полѣ чистомъ,
"Ьдутъ семь князей,—
На коняхъ косматыхъ
Семь богатырей.
•Ьдутъ за княжною
Третій разъ въ тотъ годъ!.
Сватаются семь ихъ,
А одинъ возьметъ...
Но въ гробу хрустальномъ,
Въ путь снаряжена,
Словно восковая
Свѣтится княжна.
И сидитъ надъ нею
Князь, старикъ сѣдой,
Утирая слезы
Дряхлою рукой.
„Что жъ? Домой вернемся",—
Говорятъ князья,—
„Спорить нѣтъ причины,
„Съ мертвой нѣтъ житья"!
„Лучше этой мертвой
„Въ свѣтѣ нѣтъ живыхъі"—
Отвѣчаетъ громко
Млалшій князь-женихъ.
„Смерть тутъ не причина,
„Всякому свое!
„Что со мной сроднилось,
„То—навѣкъ мое!
„За мои къ ней чувства,
„За любовь мою,
„Будемъ же считаться
„Въ почестнбмъ бою!"
Сыплются съ шеломовъ
Искры, что с ъ огнивъ...
— 316 — 12

Шестеро убито.
Только младшій живъ.
Но от7э ранъ тяжелыхъ
Скоро умеръ онъ
И съ невѣстой рядомъ
Б ы л ъ похороненъ...
Н. Н. Случевсній.

Мнѣ жаль.
Изъ А с н ы » а .

М^нѣ жаль цвѣтовъ живыхъ
По кручамъ скалъ:
Надъ бездной темной ихъ никто
Не отыскапъ!
Жемчужинъ жаль, что красоту
Т а я т ъ въ волнѣ,
И одинокихъ гордыхъ чувствъ
Т а к ъ жалко мнѣ!
И жалко тающихъ во мглѣ
Весеннихъ грезъ,
И жаль безъ мѣры жертвъ людскихъ.
Невинныхъ слезъ;
Желаній скованной души
Мнѣ жаль! Мнѣ жаль
Безъ эха пѣсенъ, что летятъ,
Въ глухую даль.
Отваги жаль, что вѣчныхъ дѣлъ
Напрасно ждетъ.
И жизни жаль, что безъ любви,
К а к ъ сонъ уйдетъ.
И.

— 317 — 12

Гринввсная.

^ ^ а к ъ звонко, к а к ъ звонко смѣются
Серебрянымъ смѣхомъ струны!
Ж и л а королева на свѣтѣ,
Ж и л ъ пажъ прекрасный и юный.
Король на войну уѣхалъ,
Королева въ тоскѣ одинокой
Вздыхала и плакала горько,
Плакала въ башнѣ высокой.
Но утро т а к ъ ясно было,
Т а к ъ весело струны смѣялись,
И лебеди бѣлые тихо
На озерѣ синемъ качались.
И шумомъ зеленымъ шумѣли
У оконъ башни березы,
Королева пажу улыбнулась,
Улыбнулась пажу сквозь слезы.
И встрѣтились робкіе взгляды.
Сказали о томъ, что не смѣли,
Веселыя, звонкія струны
Серебрянымъ смѣхомъ звенѣли.
Звенѣли и пѣли струны:
Король на войнѣ, далеко!
Одни мы здѣсь, королева,
Одни мы въ башнѣ высокой!
Шумѣли у оконъ березы,
Въ объятіяхъ руки сплетались...
Лебеди бѣлые тихо
На озерѣ синемъ качались.
Ж и л а королева на свѣтѣ,
Ж и л ъ пажъ прекрасный и юный!
Какъ звонко, к а к ъ звонко смѣются
Серебрянымъ смѣхомъ струны.
Леоиидъ

— 318 — 12

Андрусонъ.

АРТИСТКА

А.

А.

ПДСХАЛОВА.

йзъ жѳнскйхъ пйсеіъ.
позабыть

тебя?

Нѣтъ,

никогда! Ты
слышишь?

—Да можно позабыть скорѣй
То сердце, что стучитъ въ груди твоей,
И воздухъ тотъ, которымъ дышишь.
Ну, да! Старалась я, за дѣломъ и въ толпѣ.
Гнать прочь мечту мою. Но вотъ опять случайно
Въ лиловомъ сумракѣ заснувшаго купэ
Осталась я одна; и вкрадчиво и тайно
Прекрасный образъ твой, к а к ъ нѣжный, вѣрный
духъ
Пришелъ и сталъ сюда, т а к ъ близко къ изголовью.
Что имя милое шепчу я чуть не вслухъ,
Съ мучительной тоской, съ мучительной любовью.
Подъ мѣрный шумъ колесъ пустая болтовня
Моихъ сосѣдокъ по вагону,
Какъ будто бы по телефону
Заглушена, доходитъ до меня.
...„Любовь... Зубная боль... Прислуга... Мода... Дѣти"...
Не слыша, слушаю слова чужія эти;
Мнѣ больно!.. Нѣту слезъ у воспаленныхъ глазъ,
— 319 — 12

Но плакать я, рыдать хотѣла бы сейчасъ!
Воспоминанія толпятся вереницей,
Расплавленнымъ свинцомъ они мнѣ сердце жгутъ.
Картины прошлаго страница за страницей
Подъ ровный шумъ колесъ передо мной встаютъ.
На станціи глухой, волнуясь и блѣднѣя,
Дрожа, какъ дѣвочнэ, тебя ждала я, другъ.
Осенней свѣжестью дышало все вокругъ.
Блестѣла золотомъ кленовая аллея.
Въ саду еще цвѣли послѣдніе кусты
Пунцовыхъ георгинъ; поспѣвшая рябина
Краснѣла гроздьями; бѣлѣясь, паутина
Летала въ воздухѣ, а желтые листы,
На землю падая, кружились съ легкимъ шумомъ.
Прислушивалась я къ своимъ мятежнымъ думамъ;
Ко мнѣ монахиня со сборомъ подошла.
Она въ моихъ глазахъ навѣрное прочла
Своимъ пытливымъ, умнымъ взглядомъ
Тоску и страсть тревожную мою.
Со мною опустившись рядомъ
На деревянную скамью.
Она сказала мнѣ; —„Вотъ... вы бы къ намъ, въ
обитель,
Т а к ъ , просто погостить... А тамъ, пошлетъ Спаситель,
Совсѣмъ остались бы у насъ.
Великъ въ міру соблазнъ, а горя-то к а к ъ много!.."
Я только голову склонила... Я отъ Бога
И отъ молитвъ была далеко въ этотъ часъ!..
—Два красныхъ фонаря блеснули въ отдаленьи.
Прижала руки я къ груди!..
Въ глазахъ монахини мелькнуло сожалѣнье.
Мнѣ было все равно!.. Тамъ, близко, впереди
Ж д а л а я счастія съ дымкомъ локомотива.
О Боже, Боже мой! К а к ъ все я помню живо:
Улыбку милую твою, твой гордый ротъ,
Блестящіе глаза и шепотъ твой тревожный:
— „ З а нами здѣсь слѣдятъ... Будь очень осторожной".
Звонокъ, потомъ свистокъ, еще свистокъ—и вотъ
Мы вмѣстѣ! Мы съ тобой!..
—Ты помнишь тѣ мгновенья?
_

320 —

Ты помнишь, ка.к-ь, полны блаженнаго волненья,
Другъ друга за руки держали мы съ тобой?..
А первый поцѣлуй сквозь легкій тюль вуали,
А взгляды страшные, что грозно намъ кидали
Двѣ дамы старыя,—ты помнишь? Боже мой?..
К а к ъ мы прозвали ихъ, два старые дракона
Потомъ уснули сладкимъ сномъ.
А мы не спали!.. Нѣтъ!.. Въ молчаніи ночномъ,
Въ лиловомъ сумракѣ вагона
Я голову къ тебѣ склонила на плечо,
Тебѣ слова любви шептапа безъ завѣта,
Твоимъ рѣчамъ внимала горячо.,.
—Мы были счастливы... Мы платимся эа это!
Т а к ъ ночь прошла, к а к ъ сонъ.
На утро мы вдвоемъ
Съ тобою въ городѣ затеряны чужомъ:
Ни любопытныхъ лицъ! Ни клеветы досужной!..
Ты!., ты и я!.. Стоимъ у нашего окна
И мягкой осенью любуемся мы южной.
Какъ синевы небесъ прозрачна глубина!..
К а к ъ пестрая толпа внизу оживлена!
Ей дѣла нѣтъ до насъ и до того, что съ нами
Здѣсь счастье спряталось за этими стѣнами!..
— К а к ъ будто вырвавшись на волю изъ тюрьмы,
К а к ъ дѣти счастливы, смѣемся, шутимъ мы.
Насъ эабавляетъ все: и номеръ нашъ уютный,
И взгляды горничной, и стукъ ежеминутный.
Невольно насъ пугающій слегка
Во время нашего обѣда.
А потомъ... тамъ долгая, душевная бесѣда.
Въ твоей рукѣ лежитъ моя рука...
Смеркается. Огни у ж ъ въ окнахъ замелькали.
Все рѣже стукъ колесъ; шумъ городской утихъ.
Откуда-то летитъ пѣвучій звукъ рояли.
Ты съ ласкою волосъ касаешься моихъ,
Цѣлуешь мнѣ глаза... —Чуть слышно ночь подходитъ,
Истому сладкую, лукавую наводитъ.
Не зажигаемъ мы ненужнаго огня.
Молчу, но и безъ словъ ты слушаешь меня.
Мы околдованы, внимаемъ старой сказкѣ.,.
Какъ звѣзды въ темнотѣ, блестятъ глаза твои,
-

321 -

21

и тихо поддаюсь я въ дивномъ забытьи
Твоей туманящей и молчаливой ласкѣ...
И чудный сонъ прошелъ. Три дня!.. Всего три дня!.
Когда онъ наступилъ, тяжелый часъ разлуки,
Я думала, что грудь не выдержитъ отъ муки...
Но плакать не могла я, счастье хороня.
—Долгъ! Честь! Обязанность!..—О, фразы, фразы
фразы!..
Я не избѣгнула губительной заразы
Пустыхъ и жалкихъ словъ, что съ дѣтства наизусть
Велятъ намъ затвердить ханжи и лицемѣры.
Долгъ? Честь? Обязанность?.. Безуміе! Химеры!.'.
Нарушила я долгт-, что мнѣ за дѣло? Пусть!
Мой долгъ—любить тебя, честь—на тебя молиться;
Обязанность—душой съ твоей душою слиться,
Ловить твой каждый взглядъ, повсюду за тобой
Покорно слѣдовать счастливою рабой!..
—Зачѣмъ же смѣлости тогда мнѣ не хватило?
Зачѣмъ на твой нѣмой, но понятый вопросъ
Я только полные невыплаканныхъ слезъ
Глаза тоскливо опустила.
И вотъ разстались мы. Ты—на родной твой югъ.
Гдѣ ждетъ тебя твой 'трудъ и слава и искусство;
Я,—я домой, на сѣверъ, о мой другъ—
Учиться покорять разсудку, волѣ,—чувство.
Но только поѣздъ твой совсѣмъ исчезъ вдали,
Мнѣ слезы страстныя всю душу обожгли.
На бархатный диванъ упала я, рыдая...
„Вернись! Вернись ко мнѣ! Тебѣ я все отдамъ.
Ж и з н ь , волю!.." Поздно ужъ. Увы!.. Моимъ слезамъ
Отвѣта не было!
— Я помню, к а к ъ тогда я
Схватила съ нервною поспѣшностью перо:
Слова: „Jo t'am6r6!.. Sempre t'adorerb!.."
Я телеграммою послала за тобою...
О, буквы мертвыя!.. Вѣдь ими не открою,
Не выскажу всего!..
— Три дня!,, всего три дня,
Простишь ли ты, скажи, простишь ли ты меня,
Что послѣ этихъ дней разсталась я съ тобою?
Что счастіе тебѣ такъ полно я дала,
— 322 — 12

и отъ тебя взяла съ такою полнотою
И т а к ъ безжалостно, т а к ъ больно прервала.
— Такое счастіе пройти не можетъ даромъ;
Теперь все кажется ненужнымъ, скучнымъ, старымъ.
Т а к ъ послѣ пламенной Италіи чудесъ
На сѣверѣ родномъ намъ блѣденъ сводъ небесъ.
А для меня теперь, другъ милый, поблѣднѣли
И звуки Вагнера, и краски Ботичелли;
Надъ мрачнымъ Байрономъ ужъ не мечтаю я
И полка съ книгами запылена моя.
Въ умѣ одна лишь мысль, въ душѣ одно желанье.
Одна, одна любовь — но даже права нѣтъ
Открыть кому-нибудь завѣтное мечтанье,
Цѣлуя, сохранять твой дорогой портретъ!..
Всегда молчаніе, молчаніе—и тайна;
Бояться за себя, за взглядъ, за краску щекъ.
Бояться имя вдругъ во снѣ назвать случайно,
Дрожать за брошенный нечаянно намекъ.,, ,
Ж и т ь с ъ постоянною, гнетущею боязнью
Не за себя, о нѣтъ! Но за другихъ, повѣрь.
А, нѣтъ! Молчаніе мнѣ было худшей казнью
И способъ я нашла заговорить теперь:
Мое рѣшеніе всѣ муки успокоить.
Да... Монастырь меня въ своихъ стѣнахъ укроетъ,
— Твоей любви тогда я не взяла,
Подумрй, жизнь разбить боялась я чужую.
Но эта жертва слишкомъ тяжела.
Я умираю!.. Я тоскую!..
Моя монахиня была тогда права.
Теперь пророчески сбылись ея слова.
Да, вотъ онъ, вотъ исходъ послѣдній, неизмѣнный.
Я буду счастлива въ обители священной:
Молиться за тебя не запретить никто.
Молитва за другихъ не можетъ быть преступна.
Т а к ъ имя милое, съ молитвою слито,
Теперь становится устамъ моимъ доступно!..
Но прежде чѣмъ уйду—послѣдняя мольба:
Дай мнѣ еще тебя увидЬть на прощанье!..
Сказать, что я люблю, что я твоя раба.
Что съ твердостью свое исполню обѣщанье.
О! если не простишь—вѣрь, я не упрекну;
— 323 — 12

Виновна только я, и мнѣ нести вину.
Но можетъ быть найдетъ мой другъ великодушный
Въ душѣ, недавнему волненію послушной,
Довольно силъ простить?.. Въ послѣдній разъ склонюсь,
Съ благоговѣйнымъ обожаньемъ
Съ умершимъ счастіемъ моимъ навѣкъ прощусь.
Упьюсь я счастія безумнаго страданьемъ...
А!.. Дай мнѣ этотъ сонъ увидѣть на яву
Передъ послѣднею, тяжелой, вѣчной драмой!.."
Отвѣтъ всего шесть словъ, но срочной

телеграммой:

„О, милая, люблю, прощаю—и зову!.."
Т. Щепнина

Нупернинъ.

Одиночество.

я

не любилъ тебя, я страшно ненавидѣлъ
Твои суровыя, печальныя черты,
И вотъ во тьмѣ ночной я вновь тебя увидѣлъ...
Вновь, неизбѣжное, ко мнѣ явилось ты!
Толпу моихъ друзей и слабыхъ и невѣрныхъ
Ты властно отвело незримою рукой,
И звукъ твоихъ шаговъ, таинственныхъ и мѣрныхъ,
К а к ъ маятника стукъ звучитъ въ тиши ночной.
Но ты не страшно мнѣ, унылое видѣнье!
Не брошу я тебѣ, какъ вызовъ, имена
Любимыхъ, дорогихъ... О, нѣтъ, твои мгновенья
Не стану нарушать, ночная тишина!
Пускай замретъ въ душѣ послѣднее желанье
И меркнуть въ памяти минувшіе года.
Пускай не вызовутъ ни стона, ни рыданья
Жестокія слова: никто и никогда...
АПѳдго.

— 324 — 12

п. я. [п. ЯкУБОвичъ].

а родйнѣ.
/ 1 что-то потерялъ—и не могу сыскать...
Чего еще, чего душѣ строптивой надо?
Смѣется глубь небесъ, к а к ъ ласковая мать,
Вся въ блескѣ утонувъ весенняго наряда.
И вижу снова я любимый городъ мой,
Рокочущій, какъ громъ, сверкающій, к а к ъ море,
Ступаю наяву по плитамъ мостовой,
Гдѣ юношей мечталъ о счастьи и просторѣ...
Чего жъ такъ грустно мнѣ? Чего безумно жаль?
Иль втотъ смутный гулъ, немолчный звукъ потока,
Гдѣ слиты въ стонъ одинъ и радость, и печаль,
Спугнулъ тѣ сны мои, что снились намъ, далеко?
Подавленный, бреду... Ни сладкихъ, жгучихъ слезъ,
Ни смѣха радости знакомому, родному...
К а к ъ это вышло все бпѣднѣе, по иному,
Чѣмъ въ скаэкѣ золотой моихъ прекрасныхъ грезъ!
И тѣхъ же все дворцовъ блестящихъ вереница,
И тѣхъ же синихъ водъ дразнящій зыбкій свѣтъ,
— 325 — 12

и сфинксовъ Каменныхъ загадочныя лица,
Но сердцу чудится—чего-то больше нѣтъ!
Вотъ юношей толпа... Ихъ лица бодры, ясны,
Но—славно, чуждая межъ насъ черта легла:
Губительный ли вихрь развѣялъ сонъ прекрасный'
Иль молодость моя с ъ собою унесла?..
Болитъ душа, болитъ! К а к ъ пойманная птица.
Тревожно мечется и рвется на просторъ...
Туда ль, туда ль опять безумная стремится—
Въ пустыни дальнія, за цѣпи льдистыхъ горъ?
Туда, гдѣ что ни шагъ—отвѣсныхъ скалъ граниты,
Гдѣ рѣки—какъ моря, и души—точно ледъ,
Гдѣ лучшіе друзья въ чужихъ снѣгахъ зарыты,
А пѣсни лучшія сгубилъ угрюмый сводъ?..
ТудаІ.. И мрачно тамъ, и холодно и дико,
О дальней родинѣ томитъ до слезъ мечта.
Но грѣютъ сердце тамъ отрадою великой
И гордый гнѣвъ, и боль обиды и креста.
Страна полночныхъ вьюгъ, моей весны могила,—
Угрюмыхъ сыновей неласковая мать,—
Языкъ клянетъ тебя, а сердце полюбило...
Я что-то потерялъ—и не могу сыскатьі
П. Я.

Въ полѣ.
^ ^ . а й тебѣ Боже, родная земля,
Мира,.свободы, покою!
К а к ъ эти села, к а к ъ эти поля
Крѣпко сроднились со мною!
Чудное утро за ночью дождливою:
Сѣрая тѣнь переходитъ за нивою,
Тучки плывутъ въ синевѣ,
И широко по травѣ
Тянется вѣтеръ.струей благовонною
— 326 — 12

Въ рощу зеленую,
Дождикомъ свѣжимъ омытую,
Солнечнымъ свѣтомъ залитую.
Дай тебѣ Боже, родная земля,
Дождичка, ведра въ поля
И сохрани ихъ отъ града, отъ голода.
Ж а р а сухого, да поздняго холода!
Богъ вамъ на помощь, христовы работнички!
Глубже вамъ вспахивать пашенку черную,
Шире косой размахнуться проворною—
Будетъ большой урожай,
Градъ не побьетъ, саранча не напустится,
К а к ъ все кругомъ зацвѣтетъ да распустится—
Знай увози — собирай!
Въ полдень ли жаркій, полуночью тихою,
Медомъ потянетъ отъ кашки съ гречихою,
Станутъ хлѣба, что стѣна,
И засквозятся, что золото яркое,
Стебли сухіе на солнышко жаркое
И зашумятъ, к а к ъ волна.
Пѣсни по селамъ споются веселыя,
Стономъ застонутъ телѣги тяжелыя—
Горы сноповъ повезутъ.
Все, чѣмъ поля за труды ни поплотятся,
Все на току на сухомъ умолотится,
Все въ закрома покладутъ.
Дай тебѣ Боже, родная земля,
Мудрыхъ вождей и великихъ.
Чтобы не слышали эти поля
Криковъ проклятія дикихъ,
Чтобъ не лилась неповинная кровь,
Слезъ неутѣшныхъ не лилось,
Чтобъ вѣковѣчно святая любовь
Въ грѣшныхъ сердцахъ воцарилась.
Ѳ. Н. Бвргъ.

_ 327 —

Е т е п ь.

%

' ж ъ солнце высоко, высоко, я измучилъ донца,
А степи все нѣтъ и не видно конца.
Подумаешь: море лежитъ предъ тобою,
И т а к ъ же, какъ съ моремъ, здѣсь небо съ землею
Слилося далеко въ тылу, впереди,
Налѣво, направо, куда ни гляди.
А вѣтеръ свободный, носясь на просторѣ,
Ковыль подымаетъ волнами, какъ море.
Мой конь, средь травы зеленѣющихъ волнъ
Плыветъ и ныряетъ, какъ на морѣ челнъ.
И степью, к а к ъ моремъ, безъ тропъ, безъ дороги,
По солнцу находитъ свой путь, быстроногій;
И носится, вьется здѣсь коршунъ степной,
Какъ чайка морская надъ темной волной.
Нѣтъ виду для глаза, иѣтъ звука для уха,
Т а к ъ кажется пусто, т а к ъ кажется глухо;
Но сколько здѣсь жизни!.. Какъ въ этой глуши
Присутствіе Бога я слышу въ тиши.
А тишь-то какая! Вотъ если бъ такую
Послалъ бы Создатель мнѣ въ душу больную!
М. П.

Розеигвймъ.

Мадьяръ.
Изъ Ф. Коппѳ.

^ ^ д и н ъ венгерскій графъ—краса степей суровыхъ,
Т о т ъ самый, что носилъ два перстня бирюзовыхъ
И въ битвѣ съ турціей меча не обагрялъ—
Богатства ленныя безумно расточалъ.
Однажды, говорятъ (онъ былъ на то не промахъ),—
Графъ задалъ чудный пиръ въ наслѣдственныхъ хоромахъ
— 328 — 12

и вышелъ къ ланникамъ почтительнымъ своимъ
Въ кафтакѣ бархатномъ, с ъ оплечьемъ золотымъ,
Горя каменьями, на шубѣ драгоцѣнной
Едва пришитыми, съ той цѣлью сокровенной,
Чтобъ могъ онъ ихъ ронять, танцуя межъ гостей,—
Чтобъ ихъ достало всѣмъ, на тысячи горстей.
Конечно, бѣдняки сбирали тѣ даянья.
Но балъ окончился. Въ минуту разставанья,
Заносчивый магнатъ, минуя длинный залъ,
Замѣтилъ старика: тотъ пасмурно взиралъ
На пиръ изъ уголка, скрестивъ худыя руки.
То истый былъ мадьяръ. Кругомъ затихли звуки
Рѣчей и музыки, когда надменный графъ
Окликнулъ старика, насмѣшливо сказавъ;
„Ты, кажется, ни съ чѣмъ остался, мой любезный!
Мнѣ жаль! Но жалобы теперь ужъ безполезны:
Рубиновъ, яхонтовъ ужъ нѣтъ ни одного...
Ты ихъ не подбиралъ; скажи мнѣ—отчего?"
И пасмурный вассалъ отвѣтилъ господину:
„А видишь: мнѣ для нихъ сгибать пришлось бы
спину",
С. А

Андрвеасній.

Морской разбойнийъ.
Лсть сѣрая птица морская съ позорнымъ названьемъ—глупышъ.
Летитъ она вяло и низко, к а к ъ будто бы спитъ,—
но глядишь,
Н а в и с ш и уродливымъ тѣломъ надъ быстро сверкнувшей волной,
Она увлекаетъ добычу съ блестящей ея чешуей.
Она увлекаетъ добычу, но дерзокъ, красивъ и могучъ
Надъ ней альбатросъ длиннокрылый, покинувъ возвышенность тучъ,
Какъ камень, низринутый съ неба, стремительно
падаетъ ницъ,
— 329 — 12

При

громкихь

BCfpeBOHteUHHXb крийахъ окрестъ
пролетающихъ птицъ.
Ударомъ свирѣпаго клюва онъ рыбу швырнетъ въ
пустоту,
И, быстрымъ комкомъ промелькнувши, изловить ее
налету,
И, глупую птицу ограбивъ, онъ крылья расправить
свои,
И виденъ въ его умсе клювѣ блестящій отливъ чешуи.—
Морской и воздушный разбойникъ, тебѣ я слагаю
свой стихъ.
Тебя я люблю за безстыдство пиратскихъ порывовъ
твоихъ.
Вы, глупыя птицы, спѣшите, ловите сверкающихъ
рыбъ,
Чтобъ мѣткимъ захватистымъ клювомъ онъ въ воздухѣ ихъ перешибъ!
К. Д.

Н:

*

Бальмонтъ.

-Г

j ^ i L K b хорошо ТЫ, о море ночное,
Здѣсь—лучезарно, тамъ—сизо-черно!
Въ лунномъ сіяніи, словно живое
Ходить, и дышетъ, и блешетъ оно.
На безконечномъ, на вольномъ просторѣ
Влескъ и движеніе, грохотъ и громъ...
Тусклымъ сіяньемъ облитое море,
Какъ хорошо ты въ безлюдьи ночномъ!
Зыбь ты великая, зыбь ты морская!
Чей это праздникъ т а к ъ празднуешь ты?
Волны несутся, гремя и сверкая,
Чуткія звѣзды глядятъ съ высоты...
Ѳ. И.

— 330 — 12

Тюіпчввъ.

А.

МИ1\КЕВИЧЪ.

Морская тишь.
Изъ А. М и ц н е в и ч а .

^ J / к о л ь з и т ъ вѣтерокъ, чуть к а с а я с ь до флага.
Спитъ море: чуть зыблется ясная влага.
Т а к ъ въ грезахъ невѣста подъ радугой сновъ
Проснется, вздохнетъ лишь—и спитъ уже вновь.
Легъ парусъ на мачту и дремлетъ, к а к ъ знамя
На древкѣ,—гдѣ брани угаснуло пламя.
Корабль, к а к ъ прикованный к ъ мѣсту, слегка
Колеблется. Отдыкъ для силъ моряка!
О море! Полипа т а я т ь твои воды:
На днѣ спитъ онъ, сжавшись средь

бурной погоды,
А въ тишь свои вѣтви спѣшитъ растянуть.
О память! На днѣ твоемъ гидра есть злая;
Подъ бурей страстей она спитъ, отдыхая,—
И жало вонзаетъ въ спокойную грудь.
В.

— 331 — 12

Бенвдинтовъ.

Йтрѣлокъ.
Изт. А

Мицнеаича.

день знойный, измученъ, стрѣлокъ молодой
Въ раздумьѣ, вздыхая, стоялъ надъ рѣкой:
„Нѣтъ, прежде",—онъ мыслитъ,—„увижу тебя я,
Чѣмъ скроюсь навѣки изъ этого края!
„Увижу — невидимый!.." Всадница вдругъ
Въ уёорѣ Діаны с ъ зарѣчья блеснула,
Сдержала коня, взоръ назадъ повернула
И ждетъ... вѣрно спутника!.. Значить: самъ-другъ.
Стрѣлокъ отступилъ; весь онъ въ трепетѣ сжался
И съ горькой усмѣшкой, какъ Каинъ, глядитъ...
Дрожашей рукою зарядъ его вбитъ...
В о т ъ — с л о в н о отъ мысли своей отказался —
Отходить... пыль видитъ вдали онъ: взято
Ружье на прицѣлъ... Не подъѣхалъ никто.
В.

Бѳнединтовъ.

Я

и ругъ, мнѣ больно... и сердце, горитъ
И куда-то безъ удержу рвется;
Смѣхъ мой горькой тоской зазвенитъ, .
А въ рыданіяхь рай улыбнется.
По землѣ ли брести мнѣ съ толпой,
Вь небесахъ ли і^нѣ слиться с ь богами,—
Мои крылья разбиты грозой,
Мои цѣпи разбиты мечтами.

Что мнѣ дѣлать?. И въ сердцѣ темно,
Точно жду я большую потерю,
, И былое я проклялъ давно,
И въ грядущее больше не вѣрю.
Н. Фофановъ.

_

332 —

Лѣсная дорога.
березовомъ лѣсу, гдѣ распѣваютъ птицы,
Гдѣ въ шелковой травѣ сквозь тѣнь лучи горятъ,
Темнѣютъ холмики,—могилъ забытыхъ рядъ,
А подъ березами, какъ юныя черницы,
Смиренно елочки зеленыя с т о я т ъ .
Былъ здѣсь когда-то скитъ, к а к ъ

говорятъ преданья,
И десять дѣвственницъ, отрекшись отъ земли,
Въ немъ приняли обѣтъ святого созерцанья,
Держали строгій постъ и, к а к ъ цвѣты, цвѣли
Подъ пѣнье Божьихъ птицъ и странниковъ сказанья.
Былъ здѣсь дремучій боръ, въ народѣ говорятъ,
Б ы л ъ долгій станъ татаръ, въ лѣсахъ кипѣли битвы;
Потомъ былъ этотъ край спокоенъ и богатъ,
И древній скудный скитъ и подвиги молитвы
Забылись, точно сонъ, ужъ много лѣтъ назадъ.
Не мало было сиовъ,—зачѣмъ намъ помнить ихъ?
И вотъ опять весна. Въ лѣсу все зеленѣетъ,
Лѣсъ сѣнокоса ждетъ, а небосклонъ синѣетъ
Межъ бѣлыхъ облаковъ, среди вершинъ лѣсныхъ,
И на глазахъ трава въ полдневномъ зноѣ млѣетъ.
Пройдетъ моя весна, и этотъ день пройдетъ.
Но весело бродить и знать, что все проходитъ,
Межъ тѣмъ к а к ъ счастье жить вовѣки не умретъ,
Покуда надъ землей заря зарю выводитъ
И молодая жизнь родится въ свой чередъ!
Бѣжитъ зеленый лѣсъ, поютъ и свишутъ птицы,
А вонъ и озеро, песчаный, бѣлый скатъ...
Пошелъ! И бубенцы играютъ и гремятъ,
Въ колесахъ, какъ лучи, блестятъ на солнцѣ спицы
И кружева тѣней по лошадямъ скользятъ...
Ив.

— 333 — 12

Бунинъ.

а жѳлѣзной дорогѣ.
все ѣду... Меня укачало...
Видовъ обрывки съ обѣихъ сторонъ;
Мыслей толпа безъ конца и начала;
Странныя грезы—ни бдѣнье, ни сонъ...
Трудно мнѣ вымолвить слово сосѣду;
Лѣнь и томленье дорожной тоски...
Сутки другія все ѣду, все ѣду...
Грохотъ вагона, звонки да свистки...
Мыслей ужъ нѣтъ. Одуренный движеньемъ,
Только смотрю да дивлюсь, какъ летятъ
Съ каждаго мѣста и съ каждымъ мгновеньемъ
Время—впередъ, а пространство—назадъ.
А. М.

Швмчушниковъ.

вѣздныя вѣянья.
і 2 / с е въ сгущавшихся сумеркахъ сглаживалось,
И холмы, и лѣса, и луга,
Только сердце и тутъ не отваживалось
Разсказать, какъ ты мнѣ дорога.
Словно связаны нитью таинственною,
Шли мы тихо вдоль лѣса вдвоемъ.
И тебя въ этомъ мірѣ единственную
Я любилъ всѣмъ своимъ существомъ.
И волненью души соотвѣтствовали
Шорохъ въ травахъ и трепетъ въ кустахъ
А дапекія звѣзды привѣтствовали
Насъ с ъ тобой въ голубыхъ небесахт^^
Но о томъ, что намъ звѣзды подсказывали,
Чтй тебѣ говорилъ я въ т о т ъ часъ,
Мы съ тобой никому не разсказывали,
Все хранили мы свято для насъ...
Нинолай

— 334 — 12

Мороаовъ,

h письма женщины намъ милой!
Отъ васъ восторгамъ нѣтъ числа,
Но въ будущемъ душѣ унылой
Готовите вы больше зла.
Когда погаснетъ пламя страсти,
Или послушаетесь вы
Благоразумья строгой власти
И чувству скажите: увы!
Отдайте ей ея посланья
Иль не читайте ихъ потомъ,
А то нѣтъ хуже наказанья,
Какъ заднимъ горевать числомъ.
Начнешь съ 'усмѣшкою лѣнивой,
К а к ъ бредъ невинный и пустой,
А кончишь злобою ревнивой
Или мучительной тоской...
О ты, чьихъ писемъ много, много
Въ моемъ портфелѣ берегу!
Подъ-часъ на нихъ гляжу я строго.
Но бросить въ печку не могу.
Пускай мнѣ время доказало,
Что правды въ нихъ и проку мало,
Какъ въ праздномъ лепетѣ дѣтей.
Но и теперь они мнѣ милы—
Поблекшіе цвѣты съ могипы
Погибшей юности моей!
Н. А.

Одиночество.
_ ^ І и ш ь одиночество мнѣ свято.
Въ немъ мой кумиръ и божество,
И ласкамъ женщинъ, дружбѣ брата
Я предпочту его, его.
Нисходяті рѣдкія минуты,
Когда, земное разлюбя,
— 335 — 12

Нвкрасовъ.

Себѣ равны, въ себѣ замкнуты,
Мы познаемъ самихъ себя.
Тогда, провидцы жизни новой,
Постигнувъ звѣздъ предаѣчный бѣгъ.
Мы видимъ Свѣтъ, мы слышимъ Слово,
Намъ ж у ж д ъ и. страненъ человѣкъ.
Зато к а к ъ радостно-жепанно,
Вдали отъ шумн >!хъ городовъ, Мечтать спокойно, грезить странно,
Ввѣряться тайнамъ облаковъ!
Да, одиночество—святыня,
В і немъ неземная красота.
Прими меня, моя пустыня,
Моя послѣдняя мечта!
Борисг

Садовсной.

Въ чаду.
' н ъ пѣсни читалъ ей, что были когда-то
Написаны имъ для другой,
Которую ввергъ онъ жестокой рукой
В-ь отчаянье, въ омутъ разврата...
И были тѣ пѣсни полны аромата,
Соблазновъ и страсти живой. .
Она имъ невинной душой
Внимала, емятеньемъ объята;
Ловила, впивала она
Восторженно каждое слово...
Все было т а к ъ ново, плѣнительно-ново!
Сквозь грезы волшебнаго сна
Ей, чистой, была не видна
Вся грязь святотатстеа чужого!..
В. Л.

— 336 — 12

Величко.

АРТИСТКА

Е.

Н.

РОЩИНА-ИНСАРОВА.

Ь Йталій.
Изъ Д .

Леопарди,

< D J родина моя! Я вижу
Твои колонны, арки и бойницы,
Обломки стѣнъ и статуи героевъ,
Но славы ихъ не вижу больше я.
Гдѣ лавры ихъ? гдѣ крѣпкіе доспѣхи?
Ты безоружна; грудь и голова
Обнажены—и кровь на нихъ я вижу!
О, сколько ранъ! Красавица, царица,
Т а к ъ вотъ какой увидѣлъ я тебя?
Міръ! Небеса! кто смѣлъ ее измучить?
Но ты—въ цѣпяхъ! въ тоскѣ полубезумной,
— 337 —

12

Съ распущенной косой, безъ покрывала,
Т ы на землѣ поникшая сидишь
И, спрятавши лицо свое въ колѣняхъ, '
Ты плачешь... Плачь, Италія моя!
Ты рождена, чтобъ покорять народы
И славою и царственной печалью,
И все теперь оплакать ты должна!
О, если бъ въ два весенніе ручья
Твои глаза внезапно превратились,
То и тогда бъ слезами не залить
Тебѣ всей бездны скорби и позора!
Италія! царица—и раба!
Кто, о твоемъ величьи вспоминая,
Не прошепталъ бы: „страшная судьба!
Но почему ей все вдругъ измѣнило?"
Гдѣ честь твоя? гдѣ гордая отвага,
Гдѣ мужество, Италія, твое?
Кто вырвалъ мечъ изъ рукъ
Кто могъ тебя предать?
Насиліемъ иль хитростью былъ сорванъ
Твой пышный плащъ,—твой золотой уборъ?
Съ былыхъ высотъ—упасть въ такую бездну!
Но гдѣ жъ твои защитники? гдѣ ревность
Твоихъ дѣтей?
— Оружье дайте мнѣ!
О, я одинъ, одинъ пойду на битву;
Пусть лягу тамъ, но кровь моя з а ж ж е т ъ
Былымъ огнемъ отвагу итальянцевъ!
Сыны отчизны —гдѣ они? Я слышу
Трескъ барабановъ, трубы, стукъ колесъ—
Въ странѣ далекой бьются итальянцы.
Смотри, смотри, Италія! въ дыму,
Въ живомъ потокѣ конницы крылатой,
Влестятъ мечи, к а к ъ мопніи во мглѣ.
Но что съ тобой? въ мучительной тревогЬ
Не смѣешь глазъ поднять ты на дѣтей?
Боишься ты ихъ бѣгства, пораженья?
Ахъ, нѣтъ,—о, небо!—тамъ не за тебя,
За край чужой сражаются...-Безумцы!
Не за дѣтей и женъ страны родной,—
— 338 — 12

Они погибнуть за чужую славу,
И не шепнуть имъ сладко, умирая:
„Ты жизнь дала мнѣ, родина святая
Я отдаю тебѣ ее—возьми!"
Благословенна доблестная древность:
Тогда на смерть за родину свою
Кидались всѣ! Благословенны вы,
Ѳессаліи угрюмыя ушелья,
Гдѣ оказались Персія и Рокъ
Слабѣе горсти эллинскихъ героевъ.
Донынѣ тамъ и горы, и ручьи.
Кусты, и камни, все твердитъ пришельцу
Невнятной рѣчью повѣсть о быломъ:
К а к ъ полегла дружина храбрыхъ грековъ,
До одного, въ тѣснинѣ ѲермопилЪ'—
И Ксерксъ бѣжалъ! покрывъ себя позоромъ,
Свирѣпый трусъ бѣжалъ за Геллеспонтъ.
А на холмѣ Антелы, гдѣ герои
Безсмертіе свое купили кровью,
Всталъ Симонидъ; печально онъ обвелъ
Очами небо, море и долину;
Взволнованный, шатаясь, весь въ слезахъ,
Онъ лиру взялъ дрожащею рукою,—
И пѣснь звучала;
„Счастливы бойцы!
Вы грудью встали за родную землю.
Вамъ рукоплешетъ изумленный міръ
И молится спасенная Эллада!
Но что влекло васъ на жестокій бой?
Зачѣмъ искали вы кровавой смерти?
Какимъ огнемъ сіялъ послѣдній часъ
Для юныхъ душъ? К ъ зловѣщей переправѣ
Вы шли беэъ страха, съ радостнымъ лицомъ!
Казалось, вы спѣшили въ свѣтлый край,
Куда васъ звали пиршества и пляски...
А ждалъ васъ дикій Т а р т а р ъ
И мертвая волна!
И не было при васъ ни вашихъ женъ,
Ни сыновей; легли на полѣ битвы
Беэъ поцѣлуевъ вы, безъ слезъ.
_

339 —

„Но за себя вы персамъ отомстили!
Какъ дикій левъ, прыжкомъ нагнавшій стадо
Степныхъ быковъ, на спины къ нимъ взлетитъ
И—въ клочья рветъ ихъ, душитъ и терзаетъ,
Т а к ъ эллины, врываясь въ строй персидскій,
Несли имъ гнѣвъ и гибель. Люди, кони.
Разбитые повозки и шатры,
Все сбилось въ кучу въ бѣгствѣ изступленномъ,
И первымъ, блѣденъ, перепуганъ нА-смерть,
Бѣжалъ тиранъ... Скользя въ крови враговъ,
Ихъ безпощадно истребляли греки,
И гибли сами, раненые.
— Слава,
О, слава вамъ, счастливые герои.
Пока есть рѣчь живая на землѣ!
„Скорѣй сорвутся звѣзды с ъ высоты
И, зашипѣвъ, погаснуть въ синемъ морѣ,
Чѣмъ ваша память свѣтлая замретъ.
Иль къ ней любовь въ потомкахъ ослабѣетъ.
Могила ваша—доблести алтарь.
Къ ней приведутъ дѣтей молиться жены
И скажутъ имъ: т а к ъ умирали встарь!
Я падаю предъ вами на колѣни,
Я здѣсь цѣлую каждую былинку
И каждый камень,—изъ конца въ конецъ
По всей землѣ прославленный навѣки.
Зачѣмъ не могъ я вмѣстѣ съ вами пасть
И напоить родную землю кровью!
Судьба не т а к ъ рѣшила; за Элладу
Я не сомкнулъ въ бою усталыхъ глазъ...
Но если бъ имя вашего пѣвца
Могло въ вѣкахъ сродниться съ вашей славой,
И только съ ней, к а к ъ тѣнь, и умереть!"
Ив.

— 340 — 12

Тхоршввскій.

' Ы пѣсѳнъ любви.
^ І ^ е з ъ долгихъ сумерекъ,—борьбы межъ тьмой и
свѣтомъ,—
Погасъ мгновенно день. Украдкой ночь пришла,—
Царица сновъ и тайнъ,—съ угрозой и привѣтомъ,
И міръ душистой мглой, лаская, обвила.
Померкло все. Слились деревьевъ очертанья,
Въ туманѣ потонулъ далекій гребень горъ,—
И только въ небесахъ алмазныхъ звѣздъ мерцанье
Загадочной красой приковываетъ взоръ.
Любовь, к а к ъ эта ночь, пришла ко мнѣ украдкой.
Мгновенно безъ борьбы, свѣтъ разума погасъ,—•
И страхомъ грудь полна, тоской и нѣгой сладкой,
Въ душѣ кипитъ слеза и просится изъ глазъ.
Померкло все кругомъ... Не различить сознанью,
Гдѣ путь мой, гдѣ добро, гдѣ слава, гдѣ позоръ!
Къ тебѣ, красавица, къ очей твоихъ сіянью
Стремится мысль моя, стремится жадный взоръ!..
К а к ъ ночью караванъ, покорный волѣ звѣздной.
Иду я вслѣдъ твоимъ загадочнымъ очамъ,
Куда бы ни былоі.. Куда—не знаю самъ!
Въ оазисъ ли любви, въ объятья ль темной бездны...
В. Л. Величие.

грушки.
Jil,грушки

милыя,— друзья
Мечтаній дѣтскихъ и забавъ,
Лишь васъ вернуть хотѣлъ бы я
Душѣ, вкусившей всѣхъ отравъ.
*

Но какъ вернуть? Увялъ цаѣтникъ
Лазурных ъ скаэокъ, бѣлыхъ сновъ,
_ 341 —

Устало сердце—грпбовщикъ!..
Все строже, строже бой часовъ.
Прошли безцѣльные года
И день за днемъ слѣжу съ тоской,
Гдѣ ты, смѣявшійся всегда,
Паяцъ съ оторванной рукой?
— Ты позабавь меня теперь
И бубенцами позвени.
Ты слышишь, смерть стучится въ дверь.
Скажи ей „рано",—прогони.
Что шепчетъ вѣчность надо мной?
Игрушки милыя, увы,
Не жить намъ прошлою весной.
Я т а к ъ же сломанъ, какъ и вы.
Аленсандръ

Рославлевъ.

«Зг^

Е.

и мы не вдвоемъ, если я не могу
О любви тебѣ тайно шепнуть,
Знай, что слово „люблю" я въ душѣ берегу
И оно заливаетъ мнѣ грудь.

Иногда я въ толпѣ, раздѣляющей насъ.
Молча взглядъ на тебя устремлю,—
Слышишь, к а к ъ онъ поетъ, к а к ъ кричитъ онъ изъ
глазъ
Беззавѣтное слово: „люблю".
И когда не съ тобой я веду разговоръ,
Все равно тамъ, браню, иль хвалю,
Въ каждомъ словѣ звучитъ всѣмъ словамъ вперекоръ
Лишь одно только слово: „люблю".
На рѣсницахъ слеза замерла, какъ хрусталь,
О, дитя, я о прошломъ скорблю.
Не отчаянье—скорбь и слеза—не печаль.
Это только лишь слово: „люблю".
А. М.

— 342 — 12

Ѳедоровг.

к . М. ФофАновъ.

я зналъ.
П зналъ весну; она въ румяномъ блескѣ
Про свѣтъ и жизнь тепло шептала мнѣ;
Откинувъ ткань кисейной занавѣски
Какъ свѣтлый сонъ бѣлѣлася въ окнѣ;
Она порой при гаснущей лампадѣ
Внимала мнѣ, свой чуткій слухъ склоня...
Она любовь сулипа въ каждомъ взгляцѣ,—
Но та весна далеко отъ меня...
Я призракъ зналъ; не яркимъ одѣяньемъ,
Не красотой къ себѣ онъ привлекалъ,
Его черты дышали состраданьемъ,
Онъ все любилъ и все благословлялъ...
Въ дни первыхъ грезъ, смиряя гнѣвъ и ропотъ,
Внушалъ онъ стихъ невинный и простой...
Но только въ дверь лукаво стукнулъ опытъ,—
Онъ улетѣлъ—и нѣтъ его со мной!
Я зналъ любовь и жажду наслажденья,
И зналъ мечты возвышенный восторгъ...
И все ушло... но жадный мракъ забвенья
Угасшихъ лѣтъ изъ сердца не исторгъ.
— 343 — 12

Они живутъ, какъ сонъ воспоминанья;
Я ихъ не разъ въ созвучья облекалъ...
Въ нихъ радости и первыя страданья...
Я ихъ люблю, я ихъ когда-то знапъі
Н. Фофановъ.

иг
ерѳдъ закатомъ.
Изъ X. Н . Б я л и к а .

стань предъ закатомъ на балконъ.у порога,
Обними МОИ плечи,
Приклони къ нимъ головку, и побудемъ немного
Безъ движенья и рѣчи.

.!£)ЫЙДИ,

И прижмемся, блуждая отуманеннымъ взоромъ
По янтарному своду;
Наши думы взовьются къ лучезарнымъ просторамъ—
И дадимъ имъ свободу.
И утонетъ далеко ихъ полетъ голубиный
И домчится куда-то—
Къ островамъ золотистымъ, что горятъ, к а к ъ
рубины,
Въ свѣтломъ морѣ заката.
То—міры золотые, что въ видѣньяхъ блистали
Нашимъ грезящимъ взглядамъ:
Изъ-за нихъ мы на свѣтѣ чужеземцами стали,
И всѣ дни наши - адомъ...
И о нихъ, объ оазахъ лучезарнаго края,
К а к ъ о родинѣ милой,
Наше сердце томилось и шептали, мерцая,
Звѣзды ночи унылой.
И навѣки остались мы безъ друга и брата,
Двѣ фіалки въ пустынѣ.
Два скитальца въ погонѣ за прекрасной утратой
На холодной чужбинѣ.
Вл.

— 344 — 12

Шаботинсній.

jl

шелъ кремнистою дорогой
По скатамъ горъ, по гребнямъ скалъ
И крестъ забытый и убогій —
Въ ущельѣ дикомъ увидалъ.
Рѣка въ порогѣ, какъ изъ плѣна,
На волю рвется... за горой
Синѣетъ море—вьется пѣна
По немъ капризною каймой.
И даль ясна... И небо чисто,
И тихи эти берега...
Вверху на скалахъ серебристо
Блестятъ неталые снѣга.
А т у т ъ же рядомъ—на припекѣ
Сіяетъ лютикъ золотой,
Олень, чуть видимый въ потокѣ,
Плыветъ къ плошадкѣ моховой.
Ж и л ь я не видно—лишь могила.
Чу, стонетъ чайка вдалекѣ,
И ей въ отвѣтъ звучитъ уныло
Гагаръ рыданье на рѣкѣ.
Т а м ъ въ мирномъ плесѣ за порогомъ—
Весенней жизни блескъ и гамъ...
А здѣсь—конецъ ея тревогамъ,
Предѣлъ страданьямъ и слезамъ.
Въ пустынѣ—такъ легка молитва,
Не возмутятъ ее въ скалахъ
Ни клевета, ни страсть, ни битва.
Ни радость, ни печаль, ни страхъ...
Склони усталыя колѣна,
Шепчи молитву. Пусть она—
Изъ груди рвется, к а к ъ изъ плѣна.
Пустыню будитъ, к а к ъ струна.
К а к ъ здѣсь легко—уснуть, забыться,
Уйти о г ъ тьмы людской и золъ,
Любить природу, ей дивиться,
Ж и т ь , к а к ъ въ горахъ живетъ орелъ.
— 345 — 12

Нестись мечтой надъ моремъ въ бури,
Валамъ бушующимъ внемля,
То въ глубь бездонную лазури.
То къ гордой мачтѣ корабля...
А если жизнь свое запроситъ—
Тревогъ и битвъ,—передъ тобой
Неларомъ море волны носитъ,
Плыви, схватись съ его грозой!
В.

Немировичъ-Данченко.

;мирись!"—мнѣ говорятъ старинные враги,—
„Строптивый вызовъ твой ужъ никому не
нуженъ,
И путь твой загражленъ и связаны шаги,
И ты давно обезоруженъ!.
— „Смирись!" — мнѣ говорятъ старинные
друзья. —
— „Нашъ идеалъ померкъ, и наша рать разбита.
А мы — послѣдыши, и намъ роптать нельзя,
И лучше жить тепло и сыто!..
Погибли храбрые... Миръ праху ихъ въ гробу!..
А ты зачѣмъ т а к ъ безпокоенъ?
Уйми своей дерзкій нравъ, не искушай судьбу,
Ты отставной, безсильный воинъ!"...
А юношей толпа, отчизны лучшій цвѣтъ,
Стоить и слушаетъ и споръ ее тревожитъ.
Кому увѣровать, за кѣмъ идти вослѣдт-.
Никто изъ нихъ рѣшить не можетъ.
Тернистыя стези уводятъ въ темный лѣсъ,
А торныя дороги грязны...
Нѣмая пустота предательскихъ небесъ
Угрозы сѣетъ и соблазны.
— 346 — 12

— „Смирись!" — въ награду мнѣ сулите вы
успѣхъ!..
Пускай же васъ однихъ грязнить вашъ поздній
опытъ!
Мой гнѣвъ непримиримъ. Раздастся громче
всѣхъ
Мой безпокойный, страстный ропотъ.
Мѣняться поздно мнѣ. Мириться не хочу,
Рабомъ подъ старость я не стану.
Не буду рукъ лизать слѣпому палачу
И въ землю кланяться тирану.
Воинственной мечтѣ я жизнь свою обрекъ.
Но я обѣта не нарушу.
Могучей ярости стремительный потокъ
Ж и в ы м ъ огнемъ мнѣ влился въ душу.
Пускай для подвиговъ дѣйствительность мелка,
Пусть нѣтъ арены для геройства, —
Меня томитъ еше давнишняя тоска,
Всесильный демонъ безпокойства.
Изъ вашихъ свѣтлыхъ залъ меня онъ гонитъ
вонъ,
И не цаетъ мнѣ пить изъ вашей чаши пьяной.
Въ ушахъ моихъ звучитъ, к а к ъ похоронный
звонъ,
Вашъ гимнъ назойливый и рьяный.
И я бѣгу, спѣшу, не знаю самъ — куда,
Скитаюсь смолоду понынѣ
Сквозь бурныя моря, большіе города
И безконечныя пустыни.
Не нужно
Противны
Бродягою
Въ степи,

мѣста мнѣ межъ вами на пиру,
ваши мнѣ пороги,
живу, бродягою умру
на рытвинѣ дороги.
В. Г.

— 347 -

Ганг.

М а л я р ъ.
< D кропляя зеленою краской карнизъ,
Подъ шестымъ этажемъ, надъ землей,
Человѣчекъ-маляръ на веревкахъ повисъ,—
Снизу кажется пепельной тлей...
Скаля тумбы, столбы мостовая манитъ,
Фонарей серебрятся шары,—
Полетѣлъ—и убился о пыльный гранить...
Право, странный народъ маляры'
Постоянная мысль, что не выдержитъ крюкъ,
Перетрется гнилая пенька—
И мощеный проспектъ, какъ растворенный люкъ,
Приметъ стынущій трупъ бѣдняка.
Да къ тому же еще—выгибайся за край,
Положившись на зыбкую жердь.
Ж а л к о й жизнью надъ каменной бездной играй,
Крась,—а сзади и спереди смерть.
Вѣтеръ легкую люльку относить гнѣвясь,
Надуваеть рубаху на немт.
Расшаталась на скрѣпахъ убогая связь,—
Подь ногами идетъ ходуномъ...
Нѣтъ,—довольно!.. Я дольше смотрѣть не могу—
Чтобь достать на вѣсу до угла,
Онъ отливь обхватилъ, перегнулся въ дугу
И веревка назадъ отошла...
Воть сорвется... Не станетъ дыханья совсѣмъ...
Двадцать пять промелькнувъ саженей,
Упадетъ, к а к ъ мѣшокъ, неподвижень и нѣмъ
На поверхность панельныхъ камней...
Но добравшись до цѣли рукою,
Человѣчекъ завелъ въ вышинѣ:
—„Чудный мѣсяцъ плыветъ на-а-адъ рѣкою.
Все въ объятьяхъ ночной ти-и-ишанѣ"..
Н. Шивотовъ.

)
— 348 — 12

А.

ПЛ.

ѲЕДОРОВЪ.

ервая любовь,
да, сомнѣнья нѣтъ: ты любишь въ первый разъ.
Завѣтныхъ чувствъ тебѣ не скрыть отъ зоркихъ глазъ.
Они отражены въ твоемъ невинномъ взорѣ—
И тѣмъ яснѣй, чѣмъ ты таишь ревнивѣй ихъ:
Вѣдь, чѣмъ темнѣе ночь, тѣмъ с ъ сонмомъ звѣздъ
своихъ
Яснѣй отражено ночное небо въ морѣ.
Все выдаетъ тебя: веселіе н грусть,
Невольный вздохъ и стихъ, прочтенный наизусть,
И блѣдность томная и вспыхнувшая краска,
И музыкой любви проникнутая рѣчь,—
— 349 — 12

Твой

каждый

шагъ

и жестъ... движенье юныхъ
плечъ...

О вѣчно-новая плѣнительная сказка!
Все существо твое пронизано, согрѣто
Огнемъ любви живой, к а к ъ небо въ часъ разсвѣта.
О, к а к ъ въ лучахъ ея ты дивно хороша!
Какъ вѣрно счастливъ онъ и гордъ невыразимо,
Тотъ, кѣмъ однимъ всегда полна твоя душа.
Чье имя ты, порой, прошепчешь чуть дыша...
Ты любишь въ первый разъ. Ты любишь и любима.
Л. М. Ѳедоровъ.

Въ саду.
і © х о ж у въ родную тѣнь развѣсистаго сада,
Съ тоской наединѣ, унылый и больной...
Мракъ ночи все покрылъ чудесной пеленой
И вкругъ меня царитъ безмолвье и прохлада.
Чуть слышнымъ шелестомъ меня встрѣчаетъ садъ;
И вереница липъ, въ цвѣту, благоухая,
И клены старые, мнѣ вѣтви простирая,
Трепещущей листвой к а к ъ будто говорятъ;
„Узналъ ты насъ? Вглядись въ узоры очертаній!
„Мы тѣ же, мы цвѣтемъ!.. Приди, печальный другъі
„Мы убаюкаемъ томительный недугъ
„Привѣтнымъ шепотомь былыхъ воспоминаній,
„Росою оживимъ горячее чело,
„Ночнаго вѣтерка лобзанія и ласки
„Навѣютъ чудный сонъ—и, какъ въ волшебной
сказкѣ,
„Воскреснетъ прошлое, отрадно и свѣтло!.."
И очарованный, и трепетомъ объятый,
Внимаю я листвѣ, подъ сводъ ея иду,
И вглядываюсь въ тьму, и жадно встрѣчи жду,
— 350 — 12

Хоть некого мнѣ ждать—и къ счастью нѣтъ возврата!..
И, съ каждымъ шорохомъ тревожнаго листа,
Я слышу зовъ... шаги... и въ глубинѣ аллеи
Знакомый вижу ликъ!.. Я жду, я цѣпенѣю—
И сердце такъ стучитъ!.. И т а к ъ дрожатъ уста!..
В. Л

Величко.

Женщины.
®жъ полночь минула. Осеннее небо
Назойливымъ брызжетъ дождемъ,
А мы терпѣливо на поискѣ хлѣба
По улицамъ ходимъ и ждемъ.
Будь сыро, будь сухо, будь стужа иль слякоть,
К а к ъ только зажгутъ фонари.
Мы ходимъ съ улибкой, хоть хочется плакать.
До утренней ходимъ зари.
Колеса грохочутъ, мелькаютъ копыта,
Звенитъ мостовая, дрожа,
Но сердце людское бездушнѣй гранита,
А злоба острѣе ножа.
Я жду молчаливо малѣйшаго знака,
А ноги давно ужъ болятъ.
Прохожимъ въ глаза я гляжу, к а к ъ собака,
Чтобъ встрѣтить привѣтливый взглядъ.
Копыта мелькаютъ, колеса грохочутъ,
Холодная брызгаетъ грязь,
Ночные гуляки въ лицо мнѣ хохочутъ
И дальше проходятъ смѣясь.
Красиво ль глядѣть вамъ на грязныя краски
Моихъ нарумяненныхъ щекъ?
— 351 — 12

Ихъ смыли ненастья дождливыя ласки,
К а к ъ слезъ непрерывный потокъ.
Пріятно ль вамъ видѣть при встрѣчѣ случайной
Лицо молодого черты
Съ печатью продажи позорной и тайной
И съ чернымъ клеймомъ нищеты?
Пріятно?.. Такъ знайте: Мой вѣкъ еще молодъ.
А опытъ мой горекъ и с т а р ъ .
Я съ дѣтства терпѣла побои и голодъ
И пьяный узнала угаръ.
И часто у
И вынесла
Зачѣмъ же
А цѣнится

Бога я смерти просила,
много обидъ.
не цѣнится женская сила,
дѣвичій сгыдъ?..

Болятъ мои ноги, и въ тѣлѣ истома,
Мнѣ хочется плакать и ѣсть.
Порой по дорогѣ беретъ меня дрема,
Но знаю, нельзя мнѣ присѣсть.
Я бъ стала молиться, да стыдно мнѣ Бога,
А ночь холодна, холодна.
И было бы лучше согрѣться немного,
Горячаго выпить вина...
Мы ходимъ, мы ищемъ, мы бродимъ, мы рыщемъ,
Какъ только зажгутъ фонари.
Пускай бы столица намъ стала кладбищемъ,
До утренней стала зари.
В. Г. Танъ.

йъ эстрады.
«
не люблю читать съ эстрады:
Какой-то чувствую испугъ,—
Меня страшатъ всѣ эти взгляды
И лица чуждыя вокругъ...
— 352 — 12

Чужія лица!.. Ихъ такъ много!
И всѣ они глядятъ т а к ъ строго!
И ждутъ чего-то отъ меня,
Молчанье важное храня.
Сегодня же другое дѣло!
Куда дѣвался мой испугъ!
Могу читать легко и смѣло,—
Ты зяѣсь! ты здѣсь о, милый другъ!
Забывъ совсѣмъ чуж!е взгляды,
Твой взглядъ я гдѣ-то тамъ ловлю,
И вотъ хочу сказать съ эстрады,
Что я... что я тебя люблю.
Л.

*

*

Рейхштадтъ.

*

" ^ а к ъ волны на морѣ, одна за другою,
Угрюмыя тучи на небѣ далекомъ
Скользили зловѣщей и хмурой толпою
И вдаль уходили въ молчаньи глубокомъ.
Испуганно въ темномъ саду трепетали,
Вставали, ложились прозрачныя тѣни;
И дѣтскія, милыя рѣчи шептали
Кусты отцвѣтаюшей, робкой сирени.
Роса замирала мечтою туманной,
И ночь опускалась нѣмымъ покрываломъ.
И было такъ тихо, и было т а к ъ странно,
Какъ въ сердцѣ измученномъ, въ сердцѣ усталомъ.
И небо въ раздумьи тревожномъ не знало—
Молчать или вспыхнуть грозою могучей,
И въ смутномъ волНеньи оно трепетало
Отъ гнѣвныхъ порывовъ и жалости жгучей.
В. Вашнинъ.
f f f i l j m

— 353 —

12

а бѣверной Двйнѣ.
" ^ а к ъ хорошо! Повсюду, безъ границы—
Сверкающая гладь разлившейся рѣк"'
К а к ъ лучъ мелькнетъ крыло полярной птицы,
Да въ отдаленіи бѣлѣютъ челноки...
Ни облачка!.. Сіяетъ солнце ярко.
Разносится кругомъ какой-то смутный гулъ.
У берега скрипитъ оставленная барка,
На ней лохматый песъ свернулся и заснулъ.
Тамъ пѣсня тянется и тонетъ замирая...
Рѣка широкая, ты чудно хороша!
К а к ъ ты, могучая, оковы льда ломая.
На берегахъ твоихъ окрѣпнетъ мысль живая—
Ростетъ и ширится свободная душа...
В. Нвмировичъ

Данченмо.

і © ч е р а мы ландышей нарвали,
Ихъ много на полѣ цвѣло;
Лучи з а к а т а догорали,
И было т а к ъ тепло, тепло!
Обыкновенная картина:
Кой-гдѣ березовый лѣсокъ,
Необозримая равнина,
Болото, глина и песокъ.
Пускай все это и уныло,
И некрасиво, и бѣдно;
Пусть хорошо все это было
Знакомо намъ давнымъ-давно,—
Налюбоваться не могли мы
На эти ровныя поля...
О сѣверъ, сѣверъ мой родимый,
О сѣверъ, родина моя!
Н. Р.

354

в.

Гюго.

Окѳанъ.
Изъ в . Гюго,

сколько моряковъ и сколько капитановъ,
Уплывшихъ нѣкогда въ далекія страны,
Погибло безъ вѣсти среди морскихъ тумановъ
Нѣмыми жертвами измѣнницы-волны:
Сойдясь безвременной кончиной,
Они погребены невѣдомой пучиной.
Ихъ нѣтъ!.. и намъ не знать ихъ смерти роковой.
Не знать исторіи ихъ страшнаго крушенья,
Не вывѣдать отъ нихъ—съ проклятьемъ иль мольбой
Они перенесли послѣднія мгновенья!
Волна ревнивая все рушила въ конецъ.
Отъ ней разбить корабль и въ ней погибъ пловецъ.
Къ кому-то, бѣдные, они приплыли въ гости?
Гдѣ ихъ тѣла теперь найдутъ себѣ пріютъ?
І"дѣ упокоятся разрозненныя кости?
А, между тѣмъ, давно на родинѣ ихъ ждутъ,
Къ нимъ каждый день отцовъ моленія несутся;
Но ихъ отцы умрутъ, а милыхъ не дождутся!..
— 355 — 12

Завѣтные друзья, кидая тихій взоръ
Въ минуты сладкія вечерняго досуга,
Объ нихъ ведутъ теперь веселый разговоръ,
И каждый ждетъ к ъ себѣ потеряннаго друга.
Межъ тѣмъ уже давно ихъ участь рѣшена.
Волна ихъ привлекла, сгубила ихъ—волна!
„Гдѣ вы?—твердятъ они,—гдѣ вы живете нынѣ?
Конечно, позабывъ о милыхъ и друзьяхъ.
Вы поселилися въ какой-нибудь пустынѣ.
Иль царство обрѣли на дальнихъ островахъ..."
Но есть всему чреда: пройдутъ за годомъ годы,
И время память ихъ умчитъ, к а к ъ тѣло воды...
Объ нихъ со временемъ устанутъ говорить,
Изъ памяти они исчезнутъ словно тѣни;
И только жены ихъ, случайно, можетъ быть,
Въ часы вечерніе печальныхъ размышленій,
Сойдясь у очага, въ кругу дѣтей своихъ,
Припомнятъ въ тишинѣ невольно образъ ихъ!
Когда же и онѣ сойдутъ подъ сѣнь могилы,
О васъ забудутъ всѣ. Б е з ъ всякаго слѣда,
Навѣкъ вы сгинете. Ни надписи унылой
На каменной плитѣ не будетъ никогда,
Ни въ пѣснѣ жалобной, у сельскаго кладбища,
О вашихъ именахъ не вспомнитъ бѣдный нищій.
Пловцы отважные, куда сокрылись вы?
Гдѣ смерть вы встрѣтили съ надеждою въ взорѣ?
Объ этомъ не узнать отъ вѣтренной молвы:
Вогъ это вѣдаетъ, да знаетъ это море.
Но не отъ этого ль вечерній ропотъ волнъ
Какой-то тайною и горестію полнъ?..
С. Дуровъ

— 356 -

*

*

*

j ] 5 b I T b простымъ, одинокимъ,
Навсегда,—иль надолго,—уйти отъ людей.
Любоваться лишь небомъ высокимъ,
Лепетаніе слушать вѣтвей.
Выходить на лѣсныя дороги
Б е з ъ казны золотой, безъ сапогъ,
Позабывъ городскіе чертоги
И толпу надоѣдпивыхъ, темныхъ тревогъ.
Но на всякой тропинкѣ
Кто-нибудь да идетъ
И въ рукахъ иль корзинкѣ
Что-нибудь да несетъ.
Всюду крики, ауканье, рѣчи,
И ребячій безсмысленный смѣхъ,
И ненужныя, глупыя встрѣчи,
И бренчанье ненужныхъ потѣхъ.
И одежды веригамъ подобны,
И деньгами оттянуть карманъ,
И голодные нищіе злобны,
И въ домахъ притаился обманъ.
О, пустынная радость!
О, безлюдье дапекихъ равнинъ!
Тишины безмятежная сладость,—
И внимающій—только одинъ.
Милый братъ мой, вздымающій крылья
Выше лѣса и тучъ,
Изъ отчизны тупого безсидья
Унеси меня, сладкою мукой измучь...
Ѳедоръ

_ 357 —

Сологубъ.

'ремячая башня.
Народное повѣрьс во П с к о в ѣ .

ТТ.
)оярскому сыну Данилѣ бь'лъ сонъ,
Сонъ вѣщій три ночи подъ-рядъ.
Отъ Бога ли сны тѣ—не вѣцаетъ онъ—
Иль бѣсы съ нимъ козни' творятъ,
Но только три ночи все снилось ему:
Послышится чей-то вдругъ кликъ;
И, будто бы въ свѣтломъ кадильномъ дыму,
Красы неописанной ликъ
Появится вдругъ предъ очами его,
Ликъ дѣвственно-юный такой!
И грустно, т а к ъ грустно глядитъ на него,
Что сердце сожметъ все тоской;
И чей-то, какъ будто совсѣмъ сдалека,
Услышитъ онъ вдругъ голосокг,
И тихій, и нѣжный, какъ шумъ вѣтерка,
К а к ъ будто журчитъ ручеекъ:
„У дѣвушки батя скончался родной,
„Мать з а - м у ж ъ вдругорядь пошла,
„Хозяиномъ въ домѣ сталъ отчимъ лихой,
„А съ нимъ и невзгода пришла.
, Н а женину дочку сталъ зариться онъ;
„Прельстился дѣвичьей красой,
„Забылъ онъ, безбожникъ, и стыдъ, и законъ,
„ К ъ грѣху ее нудилъ грозой.
„И стала сироткѣ та доля не въ мочь,
„А мать ревновать начала,
„И, въ ревности лютой, родимую дочь
„Родимая мать прокляла!
„Но призрѣлъ Господь ея сиротство,—
„Бѣдняжку спасти восхотѣлъ—
„И темнаго ада смирилъ торжество,
„И клятвѣ назначилъ оредѣлъ.
„Назначилъ предѣлъ ей Создатель такой:
„На клявшую клятва падетъ,
„А дочь не погибнетъ подъ клятвою той,
„Но сномъ непробуднымъ уснетъ,
— 358 — 12

„Во Псковѣ, надъ старой стѣной городской,
„Гремячая башня стоитъ,
„Подъ башнею этой есть склепъ потайной,
„Въ томъ склепѣ дѣвица лежитъ.
„Лежитъ она въ гробѣ дѣвица княжна,
„И свѣчи вкругъ гроба горятъ,
„ Л е ж и т ъ она, словно къ вѣнцу убрана
„Въ богатый невѣсты нарядъ.
„И много въ томъ склепѣ богатой казны,
„И съ золотомъ бочки кругомъ—
„Дѣвичье приданое бѣдной княжны
„Несмѣтное собрано въ немъ.
,,Не мертвая дѣвица въ гробѣ лежитъ—
,,Во снѣ непробудномъ она,—
„И время безслѣдно надъ нею летитъ,
,,Надъ нею и смерть не властна.
,,И спать непробудно назначено ей
,,Пока не найдетъ жениха,
„Чтобъ сердцемъ не вѣдалъ соблазна страстей
,,И тѣло соблюлъ отъ грѣха;
,,Чтобъ, движимый чистой любовью одной,
„Рѣшился ее онъ спасти
„И темною ночью въ тотъ склепъ потайной
„Подъ башней гремячей придти.
„Безвыходно дважды семь дней—семь ночей
„Въ томъ склепѣ онъ долженъ пробыть,
„И тамъ, не касаясь дѣвицы, надъ ней
,,Немолчно молитвы творить.
„И многое будетъ смущенье ему;
„Добычу заботно храня,
,,Вся темная сила сберется къ нему,
,,И, всякимъ соблазномъ маня,
,,ГрѢховная прелесть въ немъ очи и слухъ
• .Видѣньями будетъ прельщать;
„Но долженъ остаться и слѣпъ онъ, н глух>,
„И крѣпко въ молитвѣ стоять,
„ В ъ молитвѣ о бѣдной душѣ проклятой,
„Не внемля кругомъ . ничему.
„Но если тѣлесной дѣвичьей красой
,,Прельстится онъ,— горе ему!..
— 359 — 12

^іДанило! ты чистъ и отваженъ душой,
.Проклятья сними съ меня гнетъ,
t
„Приди, мой спаситель, въ мой склепъ потайной,—
,,Чевѣста желаннаго ждетъ!.."
И голосъ унылый такъ нѣжно звучалг,
Звучалъ, словно пѣснь про любовь;
А глазки—Данила такихъ не видалъ—
Такъ нѣжно молили безъ словъ.
И образъ чудесный княжны молодой
Скрывался въ выси далеко.
Но въ душу Данилы тотъ ликъ неземной,
Т о т ъ образъ запалъ глубоко.
И сталъ тосковать онъ съ той самой поры,
Сталъ бѣгать, дичиться людей,
Забылъ онъ потѣхи, охоту, пиры.
Все думаетъ только о ней.
И зовъ ея слышится всюду ему;
И стало не въ мочь, наконецъ.
И вотъ, не сказавши о томъ никому,
Покинулъ свой домъ молодецъ,
И полночью темной онъ къ башнѣ пошелъ,
И тамъ, гдѣ досель не видалъ,
Съ запоромъ желѣзную дверь онъ нашелъ.
Но тотчасъ запоръ тотъ упалъ,
И дверь отворилась сама передъ нимъ,
Но чуть за порогъ онъ шагнулъ—
Захлопнулась снова со скрипомъ глухимъ,
И въ склепѣ послышался гулъ...
Хватилася парня по утру семья,
Искалъ его всюду отецъ.
Тужили родные, тужили друзья,—
Пропалъ безъ слѣда молодецъ!..
Минула седмица. Разъ тою порой,
Какъ благовѣстъ къ утрени шелъ,
Дозорный, идя по стѣнѣ городской,
Негаданно парня нашелъ.
Л е ж а л ъ паренёкъ, словно пластъ, на стѣнѣ,
Лежалъ онъ безъ чувствъ и безъ силъ,
Всѣмъ тѣломъ бѣдняга горѣлъ, какъ въ
огнѣ;
Недугъ его лютый томилъ.
— 360 — 12

Приподняли парня, въ родительскій домъ
Стащили его поскорѣй;
Что было по Пскову и ръ селахъ кругомъ
Созвали к ъ нему знахарей.
Но долго тянулся тяжелый недугъ;
Когда ж ъ миновалъ, наконецъ,
Данило на все безучастно вокругъ
Глядѣлъ, какъ отпѣтый мертаецъ.
На всѣ-то разспросы—куда и зачѣмъ
Недѣлю онъ всю пропадалъ
И что съ нимъ случилось?—Данило былъ нѣмъ;
Лишь матери разъ онъ сказалъ,
Что на душу принялъ великій онъ грѣхъ,
Грѣшнѣй его нѣтъ никого,
Что слезно онъ проситъ прощенья у всѣхъ
И молить оставить его.
Въ постѣ и молитвѣ онъ жилъ, а потомъ
Изъ дома ушелъ навсеі^да,
Въ тяжелыхъ веригахъ ушелъ босикомъ,
Невѣдомо только —куда.
Молва говорила: что будто бы онъ,
Казняся душой по грѣхамъ,
Ушелъ потаенно на дальній Аеонъ
И въ схимѣ преставился тамъ.
И тайной до нынѣ осталось для всѣхъ,
Чтб въ башнѣ творилось глухой,
Какой совершилъ въ ней предъ Господомъ грѣхъ
Данило, псковичъ молодой.
А старая башня до-нынѣ стоить,
И въ склепѣ до-нынѣ подъ ней
Княжна молодая во гробѣ лежитъ,
Въ красѣ неизмѣнной своей.
Kt. П.

— 361 — 12

Роаенгеймъ.

Вольная воля.
ушелъ отъ каменныхъ стѣнъ,
Отъ каменныхъ стѣнъ, напоенныхъ кровью и
золотомъ,
Тамъ люди на плахѣ. И тягостнымъ молотомъ
По душамъ расколотымъ
Куется ихъ плѣнъ.
Съ вами былъ я долгіе годы,
Мои прежніе братья,
Жители комнатъ-гробовъ, жители зданій-гробницъ.
И когда я хотѣлъ ненавидѣть, и когда хотѣлъ
проклинать я,
Вы меня приводили въ ваши храмы, подъ нависшіе
своды,
И покорный я падалъ ницъ.
Но теперь я безпеченъ, я воленъ,
Дорогъ сердцу случайный пріютъ.
Ни трубы заводовъ, ни кресты колоколенъ
Съ пути не вернутъ.
Далеко—пережитая ложь,
Шумитъ золотистая рожь,
Струится шумомъ.
И звенитъ, и поетъ
Вѣтерокъ-перелетъ;
,,Что вернулся такимъ угрюмымъ?"
А кругомъ безъ конца многоцвѣтный узорт-,
И встрѣчаеть меня неоглядный просторъ
Влажной лаской родимаго поля,
И забытую быль
Навѣваетъ ковыль.
О, прими меня, вольная воля!
Свргѣй

_ 362 —

Нрвчетовъ.

і

САРРА

БЕРНАРЪ.

Люси.
И з ъ А.

Мюссе.

/ аі а к ъ

придется мнѣ покинуть свѣтъ,
Посадите иву надъ могилой.
О, друзья! Мнѣ дорогъ этотъ цвѣтъ—
Блѣдный цвѣтъ, плакучій и унылый...
Надо мной чтобъ тѣнь ея легла—
И могила будетъ мнѣ свѣтла.
Я съ нею былъ, Нѣмая ночь вставала...
Мнѣ не забыть, какъ бѣлая рука
, П о клавишамъ задумчиво блуждала!
Мнѣ чудилось: дыханье вѣтерка
Надъ тростникомъ чуть слышно пробиралссь,
Воясь смутить въ покоѣ теплыхъ гнѣздъ
Уснувшихъ птицъ,—а небо волновалось
Мирьядами затеплившихся звѣздъ,
И теплыя ночныя испаренья
Неслися къ намъ изъ чашечекъ цвѣтовъ...
— 363 — 12

Задумчиво слѣдили мы движенья
На вѣтвяхъ дуба дремлющихъ листовъ,
Въ открытое окно ронявшихъ слезы...
Кругомъ была такая тишина,
Что слышалось, к а к ъ страстной ночи грезы
Несла въ окно душистая весна.
Я окруженъ былъ счастьемъ, к а к ъ мечтаньемъ;
Лишь небеса полуденной весны
Могли сравниться съ кроткимъ обаяньемъ
Ея очей лазурной глубины!
Я какъ въ туманѣ былъ... Тогда я въ цѣломъ свѣтѣ
Любилъ ее одну... но я любилъ, к а к ъ братъ—
Т а к ъ примирительно-спокойно милый взглядъ
Ложился на душу... Мы оба были дѣти!
Я на нее смотрѣлъ, касаяся слегка
Руки, довѣрчиво въ моей рукѣ забытой...
И въ сердцѣ замерли сомнѣнье и тоска
Предъ ясностью души, въ ея лицѣ открытой!
О, сердца молодость и молодость лица!
Какая скорбь души предъ вами не слабѣла?..
Вставала на небѣ безоблачномъ луна
И сѣтью серебра лицо ея одѣла...
И, встрѣтивъ-образъ свой въ глазахъ моихъ, она
Съ улыбкой — съ ангельской улыбкою! — запѣла...
Гармонія! Гармонія! Дочь муки!
Даръ генія, языкъ любви чудесъ,
Италіей разбросанныя звуки,
Въ Италію слетѣвшіе съ небесъ!
Языкъ, въ которомъ мысль, отъ сердца истекая,
Неоскорбленная, невидимо для глазъ,
К а к ъ дѣва чистая, съ забытой пѣснью рая,
С ъ высокаго чела покрова не снимая,
Въ суровой красотѣ проходитъ мимо насъ!
Чтб хочетъ передать ребенокъ, чтб онъ слышитъ
Въ струячъ гармоніи, колеблюшихъ потокъ
Воздушныхъ свѣтлыхъ волнъ, которыми онъ дышетъ,
Какъ свѣжую росу впивающій цвѣтокъ?
Подмѣтимъ мы слезу, блеснувшую случайно,
Подмѣтимъ тайный вздохъ — все остальное тайна,
К а к ъ ночь угрюмая, какъ тишина дубровъ,
— 364 — 12

Немолчны говоръ волнъ и ароматъ цвѣтовъ.
MonnatiH оба мы задумчиво... Сполна
Дрожалъ еще у насъ въ сердцахъ напѣвъ унылый...
И, будто въ забытьи томительномъ, она
На грудь мнѣ голову тяжелую склонила.
Дитя, ты плакала? Въ душѣ, закрытой злу,
Нашли созвучіе подавленные стоны
Надъ ивой плакавшей и пѣвшей Дездемоны?
Я приложилъ уста къ холодному челу
И будто цѣловалъ невѣдомую силу...
Ты улыбнулась мнѣ—блѣдна и холодна';
Два мѣсяца прошло—и, холодна, блѣдна,
Тьі вся въ цвѣтахъ, была опущена въ могилу.
Ты къ Богу отошла, минуя жизни зло,
И улыбнулась смерть тебѣ, к а к ъ жизнь, свѣтло.
Гдѣ всѣ сокровища пуши неяараженной?
Гдѣ пѣсни, звонкій смѣхъ и рѣзвыя мечты,
И непонятная святая прелесть—ты,
Передъ которою Фаустъ стоялъ смущенный?
Цвѣтокъ свернувшійся, что сталося съ тобой?
Миръ памяти твоей. Спи въ свѣтлыхъ грезахъ рая.
Прости! Не будешь ты, душистой ночью мая,
По клавишамъ бродить задумчиво рукой...
К а к ъ придется мнѣ покинуть свѣтъ,
Посадите иву надъ могилой.
О, друзья! Мнѣ дорогъ этотъ ц в ѣ т ъ ^
Блѣдный цвѣтъ плакучій и унылый...
Надо мной чтобъ тѣнь ея легла—
И могила будетъ мнѣ свѣтла.
В. Нурочнинъ.

ѳрвая любовь.
—

/ і помню бѣдный домъ въ уѣздномъ городкѣ...
Тому семнадцать лѣтъ, я жилъ невдалекѣ,—
И часто, притаясь напротивъ низкихъ оконъ,
Слѣдилъ по вечерамъ, к а к ъ въ мирномъ уголкѣ
Прозрачный гаснетъ день... Сквозь легкій тюль волоконъ,
— 365 — 12

Сплетенныхъ паукомъ въ затѣйливый узоръ,
Нерѣдко подмѣчалъ взволнованный мой взоръ
Головку дѣвочки, к а к ъ уголь черный локонъ,
Спадавшій на плечо пушистою волной,
И глазки свѣтлые... И каждый разъ со мной
Бывалъ потомъ ознобъ, хотя я не былъ робокъ...
(Мнѣ десять стукнуло, добавлю между скобокъ!)
Сначала приписалъ я сырости ночной
Досадный мой недугъ,—досадный и смѣшной,
Какъ думалъ я тогда, но убѣдился вскорѣ,
Что ждетъ меня и днемъ такое ж ъ точно горе.
Я, изъ правдивости, отъ васъ не утаю
Про эту выходку постыдную мою:
Пусть знаютъ всѣ о ней и о моемъ позорѣ.
Я съ книгою идти по улицѣ люблю
И на ходу читать... И вотъ, однажды лѣтомъ
Увлекся какъ-то я излюбленнымъ поэтомъ
И, томикъ Пушкина передъ собой держа,
Тихонько къ дому брелъ. Почти у рубежа
Жилища моего, минуя палисадникъ,
Я гнѣвно поблѣднѣлъ: ударилъ въ книгу мячъ,—
И въ пыльную траву повергнутъ „Мѣдный всадникъ!"
Досадно стало мнѣ. Вдругъ нѣжное „не плачь"!
Мнѣ к т о - т о прошепталъ. Я не успѣлъ очнуться,
К а к ъ томикъ Пушкина, измятый и въ пыли,
Двѣ ручки бѣлыя мнѣ робко поднесли.
Сосѣдку я узналъ и, поспѣшивъ надуться,
Схватилъ упавшій мячъ и нервною рукой
Откинулъ далеко,—и убѣжалъ домой.
Не знаю почему, но мнѣ потомъ казалось.
Что дѣвочку смутилъ побѣгъ нежданный мой
И что она во слѣдъ к а к ъ будто засмѣялась...
А у меня въ тотъ день т а к ъ больно сердце сжалось
Что я забился въ садъ и плакалъ, и обѣдъ
Впервые пропустилъ, впервые въ десять лѣтъ!..
Но чуть затмился день, я притаился снова
Насупротивъ окна обидчицы моей.
Озарена свѣчей, средь сумрака ночнаго
Казалася она прелестнѣе, бѣлѣй
Цвѣтушей лиліи. Не слышалъ я ни слова,
Но сразу угадалъ, что рѣчь ея звучитъ
— 366 — 12

Насмѣшкой легкою... Должно быть, говорить
Она объ утренней смѣшной моей продѣлкѣ...
И злобно я взглянулъ на блѣдныя тарелки,
На грозный самоваръ, сіявшій на столѣ,
На блондовый чепецъ и банты на челѣ
Старушки сморщенной. Она разсказу внучки
Внимала весело... Но вотъ ужъ допить чай,
И дѣвочка, молясь, сложила кротко ручки,
И, на колѣни вставь, взглянула невзначай,
Въ закрытое окно. Я взоръ ея невинный
Случайно уловилъ и вмѣстѣ съ нею сталь
Молиться Господу, и головой повинной
Вь раскаяньи поникь, и какь-то вдругъ созналъ
Свою неправоту...
Ворочался вь постели
Я долго вь эту ночь, не вь силахъ глазъ сомкнуть,—
То будто ширилась взволнованная грудь,
То ж а р ь меня томиль, то ноги холодѣли.
Т а к ь дни за днями шли, слагаяся въ недѣли,
И осень близилась,—печальная пора...
Промчался рядь годовь, а мнится лишь вчера
Простился с ь вѣтствомь я и пережиль разлуку
Со всѣмь, что нѣжило в ь младенчествѣ меня.
Сосѣдку я любиль. Не проходило дня
Б е з ъ встрѣчи у окна. Я шель туда на муку —
Смотрѣть на милую, о т ь нѣжности рыдать
И думать трепетно: о, если бы хоть руку,
Хоть прядь ея волосъ к ь устамъ своимъ прижать!..
Недаромъ полюбиль я Пушкина читать,—
Я начапь жить умомъ и сердцемъ слишкомь рано,
И приключения наивнаго романа
Стихами записаль въ завѣтную тетрадь.
Она еше ідѣла; я сохранипъ донынѣ
Къ ней странную любовь. Мнѣ кажется подчасъ,
Что истинную страсть извѣдалъ я лишь разъ—
Героемъ-мальчикомъ к ь подростку-героинѣ.
К ъ ней приближался я, какъ пилигримъ къ святынѣ,
И робко обожалъ, почти боготвориль,
Стыдился самъ себя и страсть свою таилъ.
Не выдалъ никому ни словомъ, ни намекомъ...
И, много лѣтъ спустя, на сѣверѣ далекомь,
— 367 — 12

Въ столицѣ сумрачной, куда меня свезли
Заучивать языкъ невѣдомой земли,
Нерѣдко вспоминалъ я с ъ тихою отрадой —
Уѣздный городокъ и домикъ за оградой,
Гдѣ пестрая герань и фуксіи цвѣли,
И ручки бѣлыя, и Пушкина въ пыли...
Н. Льдовъ.

вечерняя печаль.
раскрытое окно прохладой вѣеть лѣтней,
Рыдаетъ тихими аккордами рояль,
И, словно въ ладъ ему, полнѣй и беззавѣтнѣй
Звучитъ въ душѣ моей вечерняя печаль.
Вечерняя печаль! Въ ней —грустная истома.
Прощальный мягкій блескъ блѣднѣющихъ огней,
Въ дни юности—чужда, она съ теченьемъ дней
Становится для насъ понятна и знакома.
Изъ глубины ея встаютъ—укоръ нѣмой,
Ошибка каждая и каждая утрата...
Еще горитъ вдали сіяніе з а к а т а .
Но мы уже дрожимъ передъ грядущей тьмой.
Нѣтъ, сердце дивную мечту не разлюбило.
Но гаснутъ силы въ немъ—тревожномъ и больномъ.
Пережитое все—дѣйствительно ли было
Иль, можетъ быть, оно лишь смутнымъ было сномъ?
И какъ сливаются въ вечернемъ небѣ краски,
Какъ очертанія—въ прозрачной полутьмѣ,
Т а к ъ впечатлѣнія слились теперь въ умѣ,
И я не отличу дѣйствительность отъ сказки.
На все печаль души набросила покровъ.
Неразрываемый покровъ воспоминаній,
И жаль мнѣ радостей, и жаль былыхъ страданій—
Въ смягченномъ сумракѣ прозрачныхъ вечеровъ.
О. Н. Чюмина.

_

368

—

Ш.

БОДЛЕРЪ.

Осенняя пѣсня.
Изъ Ш .

Бодлера.

к о р о т к а я пора мелодій и цвѣтовъ,
Прости! Мы къ будничнымъ должны вернуться
звукамъ.
Ужъ слышно, падаютъ на мостовой дворовъ
Тяжелыя дрова съ печально-рѣзкимъ стукомъ.
И вотъ, опять зима встаетъ передо мною—
Со злобой, дрожью, тьмой, заботой, жизнью мглистой...
И сердце станетъ вновь въ груди моей больной,
К а к ъ солнце полюса, лишь глыбой крови льдистой!
Полѣнья падаютъ, топоръ стучитъ, спѣша...
Т а к ъ строятъ эшафотъ зловѣщій утромъ рано.
Какъ башня старая, дрожитъ моя душа
Подъ неустанными ударами тарана!
И вое мнѣ чудится, что тй гробовщики
Кому-то гробъ поспѣшно забиваютъ...
— 369 —

12

Не лѣта ль яснаго такъ грустно замираютъ
Вдали послѣдніе шаги?..
II.
Люблю я вашихъ глазъ зеленоватый блескъ,
Но въ этотъ горькій день мой умъ любви не цѣнитъ:
Ни ласка милыхъ рукъ, ни дровъ горящихъ трескъ
Мнѣ солнца яркаго надъ моремъ не замѣпятъ!
И все же, нѣжный другъ, любите!.. Съ добротой
Сестры ль, любовницы ль,—о, все равно,—любитеі
Заката пышнаго послѣдней теплотой
Неблагодарнаго и злого подарите.
Недологъ будетъ трудъ: смерть не заставить ждать,
Могила вырыта... Напомните ж ъ мнѣ мать.
Позвольте—голову колѣнямъ ввѣрить милымъ
И желтой осени остывшій лучъ вкушать,
Грустя о лѣтѣ свѣтлокрыломъ!..
П. Я

И з ъ М. Конопниі;»ай.

С лпйте,
. розы, мирно,

сладко!
Доброй ночи вамъ!
Мѣсяцъ льегъ свой свѣтъ украдкой
Дремпюшимъ полямъ
И кувшинкамъ безмятежнымъ
На груди озеръ,
Переливомъ ряби нѣжнымъ
З а с т и л а е т ъ взоръ!
Теплый вечеръ мягкой тьмою
Топитъ сонный день
И причудливой каймою
Чертитъ травкой тѣнь.
Легкимъ паромъ словно дышитъ
Лоно свѣжихъ волнъ
— 370 — 12

и задумчиво колышетъ
Одинокій челнъ.
Духъ подвластный плѣннымъ мукамъ,
Встрѣтивъ эту ночь,
Дверь темницы будить стукомъ,
Страстно рвется прочь.
Мысль, взлетѣвъ, о звѣзды бьется,
Рѣетъ въ сонмѣ тучъ.
Кровь, волнуясь, въ жилахъ льется,
К а к ъ ожившіѵі ключъ.
Счастья, счастья! Пусть промчится
Чудный мигъ средь бурь.
Пусть заблещетъ какъ зарница,
Освѣтивъ лазурь,
И растаетъ, к а к ъ росинка
Въ чашечкѣ цвѣтка,
К а к ъ упавшая пылинка
Съ крыльевъ мотылька.
Вздохъ печали будитъ эхо
Въ голубой дали.
Смолкни, пѣсня! Ты помѣха
Отдыху земли!
Ночь одѣлась мглой эфирной,
Міръ молчитъ, какъ храмъ.
Спите, розы, сладко, мирно.
Доброй ночи вамъ!..
В. Г.

*

Танъ.

«

ни стояли молча. И плакала она.
И тихо плакалъ вѣтеръ у темнаго окна.
И улица рыдала огнями фонарей.
И плыли мимо пятна невѣдомыхъ людей...
И грустно-грустно было у темнаго окна.
Они стояли молча. И плакала она.
Викторъ

— 371 —

Стратевъ.

о р о д ъ.
Изъ

Э. Верхарна.

рельсы къ городу ведутъ.
То колоссальный городъ спрутъ!
Въ равнинѣ мертвой и туманной,
Съ рядами ровныхъ этажей,
Казармъ, и банковъ, и церквей,
Онъ возстаетъ среди полей,
Какъ сонъ загадочный и странный.
Мосты изъ мрамора и стали
Небрежно въ воздухѣ упали,
Гранитъ, базальтъ, ряды колоннъ,
Нѣмыя статуи горгонъ,
И трубы черныя предмѣстій,
То городъ—спрутъ!.. К а к ъ исполинъ,
Въ дыму предмѣстій
Стоитъ на рубежѣ помѣстій
И умирающихъ равнинъ.
Рѣка изъ нефти и смолы
Громитъ гранитные валы.
Суда бредутъ во мглѣ тумана...
Фонарь горитъ—упорный взоръ
Въ просторъ далекій океана
И въ безконечности просторъ.
Чу... ребра мостовыхъ гремятъ...
Бѣгутъ, звенятъ ряды фургоновъ...
Возы пронзительно скрипятъ,
И воздухъ полонъ дикихъ стоновъ;
Гудя разводятся мосты,
Вдали вздымаются шесты,
Какъ тѣни висѣлицы мрачной,
И мѣдь рекламъ въ пыли прозрачной
Сіяетъ нагло с ъ высоты
Надъ монументами, дворцами,
Лицомъ къ лицу, какъ въ битвѣ знамя.
Гудятъ колеса... мчатся кэбы...
— 372 — 12

Въ дыму грохочутъ поѣэда...
Паритъ усипіе до неба,
И лобъ дымится с т ъ труда.
Великолѣпные вокзалы
Надменно встали въ гордый строй.
А рельсы мчатся подъ землей,
Черезъ туннели, чер'езъ скалы,
Черезъ глухія нѣдра горъ,
И выбѣгаютъ на просторъ,
Сверкая молніями властно,
Въ пыли и суматохѣ страстной,
И вдаль бѣгутъ... бѣгутъ... бѣгутъ...
То колоссальный городъ—спрутъ!
Вокругъ громадныхъ статуй шквалъ,
Толпа гудитъ водоворотомъ,
И вьется гибкимъ изворотомъ,
И бьетъ волнами въ пьедесталъ.
И эти толпы колоссальны...
Безумны, яростны, печальны...
Сверкаетъ ненависть въ глазахъ;
И время ловятъ всѣ зубами,
А время мощными крылами
Вздымаетъ массы будто прахъ.
Глухія темныя конторы...
Бюро со всѣхъ концовъ земли...
И двери банковъ бьютъ вдали,
Какъ бури мощные напоры.
Бушуетъ злоба, какъ прибой,
И массы льются черной лавой,
Храпятъ, бѣгутъ на перебой.
За рентой, фосфоромъ и славой.,.
Въ печали женщины стоятъ...
На волосахъ ихъ символъ пола...
И воздухъ дымный и тяжелый
Отходить медленно назадъ,
И слышны страшный вопль и вздохи
Изъ колоссальной суматохи.
Казармы, фабрики, соборы,
Дома терпимости, конторы
— 373 — 12

Грохочутъ, яростно ревутъ
Въ безумномъ вихрѣ напряженья;
И умирающіе ждутъ
Напрасно тихаго мгновенья,
Когда глаза навѣкъ сомкнутъ.
Когда же сходятъ вечера,
И чернымъ молотомъ глубоко
Ваяютъ небо до утра,
То городъ искрится далеко
И надъ равнинами царитъ,
И блещетъ огненной одеждой,
Онъ, царь земли, ея надежда!
Громовый духъ его горитъ
Огнемъ идей, надеждъ, возстаній...
И рельсы искрятся въ туманѣ—
Молніеносные пути —
Они зовутъ, куда идти,
Зовутъ насмѣшливо, лукаво,
Въ міръ силы, золота и славы;
Дворцы, какъ арміи, стоятъ,
И дымъ его, его туманы
Идутъ чрезъ тихія поляны
К ъ селеньямъ спящимъ, будто ядъ,
К а к ъ зовъ таинственный и жданный.
То городъ спрутъ!
То мозгъ земли—огнемъ горящій!
То склепъ—громадный и блестящій!
Отсюда всѣ пути ведутъ
Въ міръ безкопечности грозящей.
Н. Ч.

— 374 — 12

IVL.

МЕТЕРЛИНКЪ.

Ѣ G Н И.
И з ъ М.

Метерлинна.

I.
он'ь вернется,
Что я сказать должна?
„Скажи: его ждала я
Пока не умерла".
— А если бъ, к а к ъ чужую,
Разспрашивать онъ с т а л ъ ?
,Отвѣть ему, к а к ъ брату,
Быть можетъ, онъ страдалъ"
— А если спроситъ; гдѣ ты?
Какой я дамъ отвѣтъ?
„Кольцо мое безмолвно
Отдай ему в ь отвѣтъ".
— А если онъ увидитъ,
Что комната пуста?
„Скажи: угасла лампа
И дверь не заперта".
— 375 — 12

— А если о послѣднихъ
Минутахъ спроситъ онъ?
„Скажи: я улыбалась,
Чтобъ не заплакалъ онъ".
П.
Кто-то мнѣ сказалъ,
(О, дитя, мнѣ страшно!)
Кто-то мнѣ сказалъ:
Часъ его насталъ.
Лампу я зажгла,
(О, дитя, мнѣ страшно!)
Лампу я зажгла,
Близко подошла.
Въ первыхъ же дверяхъ,
(О, дитя, мнѣ страшно!)
Въ первыхъ же дверяхъ,
Пламень задрожалъ.
У вторыхъ дверей
(О, дитя, мнѣ страшно!)
У вторыхъ дверей
Пламень зашепталъ.
У дверей послѣднихъ,
(О, дитя, мнѣ страшно!)
Вспыхнувъ только разъ,
Огонекъ угасъ.
О. Н. Чюмина.

•^ірошлое.. прошлое, близко-далекое.
Быстро минувшее, тихо уснувшее,
Ты просыпаешься снова, жестокое...
Ночью безлунною ты, обманувшее,
Въ тайнахъ глубокое.
Мучишь меня...
Смотрится страшная, ночь одинокая;
Счастіемъ прошлымъ, забытымъ маня,
Ночь безъ огня!
А. Н.

— 376 — 12

Вознесвнсній.

Уговоръ.

(D,

дѣвочка-цвѣтокъ съ лучистыми глазами,
Ты мнѣ открыла все, довѣрившись на мигъ.
И нѣжный уговоръ безмолвно между нами,
Какъ тихій поцѣлуй, таинственно возникъ.
О, я подозрѣвалъ, и мнѣ всегда казалось,
Что лишь случайно ты средь насъ—среди людей,
Цвѣткомъ задумчивымъ всегда ты оставалась,
Любимцемъ свѣтлыхъ зорь и ласковыхъ дождей.
Давно замѣтилъ я въ тебѣ к а к ъ будто плѣнность,—
К а к ъ будто ты—не здѣсь, к а к ъ будто ты въ бреду.
О, я подозрѣвалъ въ тебѣ прикосновенность
Цвѣтамъ загадочнымъ въ задумчивомъ саду.
О, дѣвочка-цвѣтокъ, какъ счастливъ я сознаньемъ.
Что тайной странною теперь владѣю я,
Я т а к ъ же, какъ и ты, плѣненъ очарованьемъ
Двойного счастія, двойного бытія...
Надъ міромъ встала ночь. И нѣтъ лунѣ запретовъ.
Я помню уговоръ. И я давно въ саду.
Я къ каждому цвѣтку въ мерцаньи блѣдныхъ
свѣтовъ
Взволнованный мечтой, крадучись, припаду...
Вотъ шорохъ пробѣжалъ и

скрылся

въ сонныхъ
травахъ.
Зачѣмъ? Что значитъ онъ? Не твой ли это зовъ?..
Но к а к ъ узнать тебя средь тысячи лукавыхъ,
Манящихъ, ласковыхъ, смѣющихся цвѣтовъ?
Душа тебя зоветъ съ волненьемъ и мольбою.
Ты —здѣсь, ты гдѣ-то здѣсь. Я знаю, — ты близка.
О, дай найти тебя, дай мнѣ побыть съ тобою,—
Дай мнѣ побыть цвѣткомъ вблизи тебя, цвѣтка!
Винторъ

— 377 — 12

Гофманъ.

•I'

Изъ М, Конопиицной.

й, пошла 6ъ я жить на волѣ,
Словно вихрь, что свищетъ въ полѣ,
Свищетъ въ полѣ, вьется птицей,
Гонитъ тучи вереницей
Въ роковую даль.
Только сердцу жаль
— той нивы,
Гдѣ надъ рѣчкой плачутъ ивы,
Гдѣ родныя кости тлѣютъ,
Гдѣ цвѣты ковромъ пестрѣютъ.
Только сердцу жаль...
Ой, пошла 6 ъ я въ путь далекій,
К а к ъ идутъ весной потоки,
К а к ъ плывутъ рѣчныя воды
И сплетаютъ хороводы
И блестятъ, какъ сталь...
Только сердцу жаль
— той хаты,
Гдѣ разросся дубъ косматый,
Гдѣ сверкаетъ садъ росою,
Гдѣ луга звенятъ косою.
Только сердцу жаль...
Ой; пошла бъ я хоть за море
Разогнать нѣмое горе,
Въ сумракъ ночи безпросвѣтной
Понесла бы кладь завѣтный,
Понесла 6ъ печаль.
Только сердцу жаль
— орленка,
Что въ степи клекочетъ звонко.
Что надъ лѣсомъ птицу гонитъ,
Молодыя перья ронитъ,
Только сердцу жаль...
В. Г.

378

Ганг.

очью въ лѣсу.
старый лѣсъ вхожу
Каждый листъ луною
И осыпанъ неподвижнымъ
Старый лѣсъ какъ-будто

я свѣтлой ночью;
озаренъ,
свѣтомъ,
весь аажженъ.

Вижу я: въ изгибахъ безобразныхъ
Своды сучьевъ гнутся до корней,
И блестятъ, одѣты пестрымъ мохомъ,
Груды камней и подгнившихъ пней.
Ночь чудесъ! Въ таинственномъ покоѣ,
Ты прекраснѣй сѣвернаго дня...
Вижу я, что кто-то темный, темный,
По деревьямъ мчится на меня,—
Тихо обнялъ и ушелъ въ деревья...
Это туча, въ небѣ проходя.
Черной тѣнью пронеслась по лѣсу,
За другою тучею слѣдя.
Вонъ колдунъ и великанъ косматый,
Свѣсивъ харю страшную свою,
Повалилъ и душитъ подъ собою
Безсловесныхъ карликовъ семью...
Нѣтъ, неправда! Нѣтъ тамъ великана:
Это хата у ручья стоитъ,
Съ грузной крышей, на большихъ каменьяхъ;
Въ ней лѣсникъ, должно быть, крѣпко спитъ,
Вонъ вдали, надъ озеромъ витаетъ
Рой русалокъ, свѣтлыхъ и нагихъ;
Сколько лицъ мнѣ видится знакомыхъ.
Сколько лицъ давно у ж ъ не живыхъ!
Вижу я: есть очень молодыя.
Есть постарше—больше ихъ числомъ...
Хоть бы та, что грудь даетъ ребенку
И поитъ холоднымъ молокомъ!
Что глядишь мнѣ т а к ъ упорно въ очи?
Взоръ знакомый—ты позеленѣлъ!
— 379 — 12

Свѣтъ воды мнѣ сердце затекаетъ...
К а к ъ бы я уйти, бѣжать хотѣлъ!
Вздоръ! Обманъі Русалокъ нѣтъ на свѣтѣ...
Задалась утопленница мнѣ
Что жъ что я видалъ ее когда-то,—
Что гулялъ я съ нею при лунѣ?
Только нѣтъ! Она ко мнѣ подходитъ...
Свѣтлый лѣсъ, погасни поскорѣй!
Ты заря! Что ж ъ не идешь т а к ъ долго—
С ъ жизнью, съ правдой, съ краскою твоей!
Ближе, ближе... Раздается хохотъ.
Раздвигаю кушу тростника:
Въ сердцѣ холодъ, а къ ногамъ, дымяся,
Подкатилась сонная рѣка...
Я. Я.

Случевсній.

^ а могучемъ конѣ кто-то гнался за мной.
Кто-то темный, по скаламъ, стуча о гранитъ.
Кто-то гнался, грозя мнѣ костлявой рукой,
И огонь вылеталъ изъ подъ конскихъ копытъ.
И настигъ
А кругомъ
Крѣпко въ
Пряча ихъ

онъ меня у могильной плиты,
были скользкія спины камней...
пальцахъ з а ж а л ъ я сухіе цвѣты.
на груди изболѣвшей моей.

— „Кто ты?" —я прошептапъ;—„отчего ты всегда
Вѣчно слѣдовалъ всюду за мной вдалекѣ?
Все ты отнялъ, но я не отдамъ никогда
Это счастье, что крѣпко держу я въ рукѣ!"
— ,,Не довольно ли счастья?"—мнѣ всадникъ сказалъ,
Осадивъ на цѣпяхъ великана-коня:—
„ Н е д о в о л ь н о ль цвѣтовъ? талисманъ твой завялъ;
И теперь уже ты не уйдешь отъ меня!"
Сниталѳцъ.

— 380 — 12

ѲЕДОРЪ

СОЛОГУБЪ.

*
*

одъ одеждою руки скрывая,
^ Какъ спартанскій обычай велитъ,
И смиренно глаза опуская,
Передъ старцами отрокъ стоитъ.
На минуту вопросомъ случайнымъ
Задержали его старики,—
И сжимаетъ онъ что-то потайнымъ.
Но могучимъ движеньемъ руки.
Онъ лисицу укралъ у кого-то,—
И лисица грызетъ ему грудь,
Но у смѣлаго только забота—
Стариковъ, к а к ъ и всѣхъ, обмануть.
Удалось! Онъ добычу уноситъ,
Онъ отъ старцевъ идетъ, не спѣша,—
И живую лисицу онъ броситъ
Подъ наметъ своего шалаша.
Проходя передъ злою толпою,
Я сурово печаль утаю,
Равнодушіемъ внѣшнимъ укрою
Ото всѣхъ я кручину мою,—
И пускай она сердце мнѣ гложетъ
И пускай ее трудно скрывать,
— 381 — 12

Но изъ глазъ моихъ злая не сможетъ
Унизительныхъ слезъ исторгать.
Я побѣду надъ ней торжествую,
И уйти отъ людей не спѣшу,—
Я печаль мою злую, живую
Принесу къ моему шалашу,
И подъ темнымъ наметомъ я сброшу,
Совершивъ утомительный путь,
Вмѣстѣ съ жизнью жестокую ношу,
Истомившую гордую грудь.
Ѳедоръ Сологубъ.

-Ш
Я р и л о .

детъ удалый богъ, Ярило молодецъ,
И снѣжный саванъ рветъ по всей Руси широкой!
Идетъ могучій богъ, врагъ смерти тусклоокой
Ярило, жизни царь и властелинъ сердецъ!
Изъ мака алаго сплетенъ его вѣнецъ,
Въ

рукахъ—зеленой

ржи

трепещетъ снопъ
высокій;
Глаза какъ жаръ горятъ, румянцемъ пышутъ щеки...
Идетъ веселый богъ, цвѣтовъ и жатвъ отецъі
Вездѣ вокругъ него деревья зеленѣютъ,
Предъ нимъ бѣгутъ, шумятъ и пѣнятся ручьи,
И хоромъ вслѣдъ за нимъ рокочутъ соловьи.
Идетъ онъ, свѣтлый богъ!—И села хорошѣютъі
И весь лазурный день—лишь смѣхъдапѣсни
тамъ,
А темной ноченькой уста все льнутъ къ
устамъ!
П. Д.

— 382 — 12

Бутурлииъ,

изнемогъ, я такъ усталъ.
О чемъ вчера еще мечталъ,
Вдругъ потеряло смыслъ и цѣну.
Я не могу уйти изъплѣну
Однихъ лишь глазъ, однихъ лишь плечъ,
Однѣхъ лишь нѣжно-страстныхъ встрѣчъ.
К а к ъ раненый въ травѣ лежу,
На мѣсяцъ молодой гляжу.
Часовъ протяжныхъ перемѣна,
Любви все той же—не измѣна.
Какъ міръ мнѣ чуждъ, какъ міръ мнѣ пустъ,
Когда не вижу милыхъ устъ!
О радость сердца, о любовь.
Когда тебя увижу вновь?
И вновь плѣнительной отравой
Меня насытитъ взоръ лукавый,
И нѣжность милыхъ прежнихъ рукъ
Опять вернетъ мнѣ вѣрный другъ?
Лежу и мыслю объ одномъ:
Вотъ дальній городъ, вотъ нашъ домъ,
Вотъ садъ, гдѣ прыгаютъ гимнасты,
Куда сходились мы т а к ъ часто.
О милый домъ!.. о твой порогъ!
Я такъ усталъ, такъ изнемогъ...
М.

Иуэминъ.

Блйзъ тебя.
/ М н ѣ хочется, мнѣ хочется

съ

тобой остаться
вмѣстѣ,
Глядѣть въ твои глаза, въ лучистое лицо.
Мнѣ хочется надѣть тебѣ, моей невѣстѣ,
На пальчикъ маленькій красивое кольцо.
— 383 — 12

Когда я блиэъ тебя, я тихо воскресаю.
Я дѣлаюсь цвѣткомъ, раскрывшимъ лепестки.
Я словно вдругъ приникъ къ лепечущему раю,
Быть можетъ, чрезъ твои лучистые зрачки.
Мнѣ кажется, мнѣ кажется, что мы дрожимъ
влюбленно.
Два влажные цвѣтка—въ сиреневомъ саду.
И тихо я шепчу: „оставь свой стебель сонный
И приходи ко мнѣ. И я к ъ тебя приду".
И страшно намъ, и страшно намъ, что вдругъ увидятъ люди.
Что мы, цвѣты, ушли съ зеленыхъ стебельковъ,
И будутъ говорить о невозможномъ чудѣ,
И будутъ тайну знать задумчивыхъ цвѣтовъ.
Какъ сладостно, к а к ъ сладостно съ тобой остаться
вмѣстѣ.
Но странно намъ людей и ихъ лукавыхъ глазъ.
И я шепчу тебѣ, застѣнчивой невѣстѣ,
Про тайну тихую, про нашъ завѣтный часъ.
Про
„Ты
Про
Про

сумракъ таюшій—въ аллеѣ затѣненной.
приходи ко мнѣ. И я къ тебѣ приду".
шепотъ ласковый, про шепотъ полусонный,
шепотъ двухъ цвѣтовъ въ сиреневомъ саду.
Винторъ

Гофманъ.

щ.

аутинки прозрачныя, тонкія.
-Тихо кружатся, нѣжно пугливыя.,
Это пѣсни прощальныя, звонкія,
Пѣсни бабьяго лѣта, счастливыя.

J

Паутинныя ткани вслнистыя,
Грезы легкаго сна обманувшаго...
Это—отзвуки счастья минувшаго.
Это—отзвуки нѣжные, чистые.,.
Л. Н.

— 384 — 12

Вознесенсній.

Отвѣтг.
близки другъ другу... я знаю,
• А ,
"Но чужды по духу... Любви
Давно я къ тебѣ не питаю,
И холодны рѣчи мои...
Не въ силахъ я лгать предъ тобою,
А правда страшна для тебя...
К ъ чему же безплодной борьбою
Всечасно терзать намъ себя?
Въ кумирахъ мнѣ Бога не видѣть,
Предъ ними чела не склонить!
Мнѣ все суждено ненавидѣть,
Что рабски привыкла ты чтить!
Кто истинѣ, вѣрный призванью,
Себя безвозвратно обрекъ,—
И домъ, и семью, безъ роптанья
Оставитъ, сказалъ намъ Пророкъ...
О вѣрь мнѣ, напрасны упреки:
Разстаться намъ должно съ тобой...
Любви мы другъ къ другу далеки,
Другъ друга мы чужды душой!..
А. Н. Плвщвввъ.

Дѣтское сердце.
помню, какъ въ дѣтствѣ нежданную сладость
Я въ горечи слезъ находилъ иногда,
И странную нѣгу, и новую радость—
Въ мученьи послѣднихъ обидъ и стыда.
Въ постели я плакалъ, припавъ къ изголовью;
И было прощеніемъ сердце полно,
Но все ж ъ не людей,—безконечной любовью
Я Бога любилъ и себя, к а к ъ одно.
— 385 —

12

и словно незримый слеталъ утѣшитель,
И съ ласкою тихой'склонялся ко мнѣ;
Не зналъ я, то мать или ангелъ-хранитель,
Ему я, какъ ей, улыбался во снѣ.
Въ послѣдней обидѣ, въ предсмертной пустынѣ,
Когда и въ тебѣ измѣняетъ мнѣ все,
Не ту же ли сладость находить и нынѣ
Покорное, дѣтское сердце мое?
Безумье иль мудрость,—не знаю, но чаще,
Все чаще той сладостью сердце полно,
И такъ,—что чѣмъ сердцу больнѣе, тѣм> слаще,
И Бога люблю и себя, какъ одно.
.
і
Д. С.

Мерѳмновскій.

ш ы предсталъ

надъ вечерней румяной зарей
Серебристою, тонкой ладьей—
И просила тебя молодая печаль:
„Ты ко мнѣ, мой любимый, причаль".
И серебряный е в Ѣ т ъ , и серебряный сонъ
Б ы л ъ тобой для меня принесенъ—
Для меня, для рѣки, для небесъ и земли
Ты свѣтлѣлъ и вблизи, и вдали.
А теперь надъ разсвѣтной зарей ты стоишь —
И кротка твоя свѣтлая тишь.
Нѣжно тонокъ и бѣлъ запрокинутый серпъ.
Обреченный на тихій ущербъ.
Отъ меня и рѣки, отъ тоски, отъ любви,
Какъ блѣднѣющій парусь, плыви;
И тебя провожаетъ земная печаль:
„Тихо къ алой деннйцѣ причаль".
/О,

— 386 — 12

Верховсній.

АРТИСКА

0.

Гзовскдя

колыбельная.
не знаю многихъ пѣсенъ, знаю пѣсенку одну,
Я спою ее младенцу, отходящему ко сну.
Колыбельку я рукою осторожною качну,
Пѣсенку спою младенцу, отходящему ко сну.
Тихій ангелъ встрепенется, улыбнется, погрозится
шалуну,
И шалунъ ему^отвѣтитъ: „Ты не бойся, ты не дуйся,—я засну".
Ангелъ сядетъ къ изголовью, улибаясь шалуну.
Сказки тихія разскажетъ отходящему ко сну.
Онъ про звѣздочки разскажетъ, онъ разскажетъ
про луну,
Про цвѣты въ раю высокомъ, про небесную весну.
Промолчитъ про тѣхъ, кто плачет'ь, кто томится
въ полону,
— 387

-

Кто закованъ, зачарованъ, кто влюбился въ тишину,
Кто томится, не ложится, долго смотритъ на луну,
Тихо сидя у окошка, долго смотритъ въ вышину,—
Тотъ поникнетъ, и не крикнетъ, и не пикнетъ, и
поникнетъ въ глубину,
И на рѣчкѣ съ легкимъ плескомъ кругъ за кругомъ
пробѣжитъ волна въ волну.
Я не знаю много пѣсенъ, знаю пѣсенку одну,
Я спою ее младенцу, отходящему ко сну,
Я на ротикъ розъ раскрытыхъ росы тихія стряхну,
Глазки-цвѣтики-цвѣточки пѣсней тихою сомкну.
Ѳедоръ Сологубъ.

у р ѣ к и.
Изъ с .

Прюдома.

( ^ л ѣ д и т ь вдвоемъ, к а к ъ между берегами
Блеститъ рѣка;
К а к ъ тѣнь бѣжитъ надъ синими холмами
И облака;
К а к ъ вьется дымъ изъ хижинъ; за оградой
Идетъ обозъ—
И жадно пить, съ вечернею прохладой.
Дыханье розъ;
Внимать, когда несется изъ обрыва
Трель соловья
И, наклонясь, чуть слышно шепчетъ ива
У водъ ручья;
Забыть пока продлится сновидѣнье,
Часовъ полетъ,
Забыть весь міръ въ волшебномъ упоеньи
И жизни гнетъ;
Узнать, что все пройдетъ невозвратимо,
К а к ъ рядъ годовъ,
И что горитъ въ душѣ неугасимо
Одна любовь.
О. И. Чюмина.

— 388 — 12

^ З в о н ъ вечерній гудитъ, уносясь
Въ вышину. Я молчу, я доволенъ.
Свѣтозарныя волны, искрясь,
Зажигаютъ кресты колоколенъ.
Въ тучу прячется солнечный дискъ.
Ярко блещетъ чуть видный остаток ь.
Надъ сверкнувшимъ крестомъ дружный визгъ
Бѣлогрудыхъ счастливыхъ касатокъ.
Пусть туманна огнистая даль—
Посмотри, какъ все чисто надъ нами.
Пронизалъ голубую эмаль
Огневѣющій пурпуръ снопами.
О, что значатъ печали мои!
Въ чистомъ небѣ такъ ясно, т а к ъ ясно...
Бѣлоснѣжный кусокъ кисеи
Загорѣлся мечтой виннокрасной.
Тамъ касатки кричать, уносясь.
Ахъ, полетъ ихъ свободенъ и воленъ...
Святозарныя волны, искрясь
Озаряютъ кресты колоколенъ.
Андрей

Дѣвушкі
.. ы передъ нимъ, что стебель гибкій,
Онъ предъ тобой, что лютый звѣрь.
Не соблазняй его улыбкой.
Молчи, когда стучится въ дверь.
А если онъ ворвется силой.
За дверью стань и стереги:
Успѣешь—въ горницѣ немилой
Сухія стѣны подожги.
— 389 — 12

Ѣѣлый.

А если близокъ часъ позорный,
Ты повернись лицомъ къ углу.
Свяжи узломъ платокъ свой черный
И въ черный узелъ спрячь иглу.
И пусть игла твоя
Въ ладони грубый,
Въ его рукахъ ты
Крича отъ боли и

вонзится
когда
будешь биться,
стыда...

И пусть въ угарѣ страсти грубой
Онъ не почуетъ, сгоряча.
Твои оттиснутые зубы
Глубокимъ шрамомъ вдоль плеча!
Аленсандрг

Блонъ.

h лѣсу.
•^Іодъ старыми березами въ травѣ,
К а к ъ зыбь рѣчная, замелькала тѣнь.
Шумъ пробѣжапъ въ проснувшейся листвѣ,
Но вѣтеръ стихъ, и снова ясенъ день...
Т а к ъ празднично и весело въ лѣсу,
Т а к ъ молодо,—какъ будто въ первый разъ
Свою привѣтную зеленую красу
Онъ развернулъ для любопытныхъ глазъ.
Поетъ безъ словъ зеленая весна,
Поетъ, что міръ ребенкомъ былъ давно..
Смолой и хмѣлемъ дышитъ тишина,
И сокъ въ березахъ дышитг, какъ вино...
Не шолохнется папортникъ густой...
Глядится небо въ зеркало вѣтвей.
И, к а к ъ струна, межъ небомъ и землей,
Протянутъ въ сердце лѣса снопъ лучей.
В. Ьашнинъ.

— 390 — 12

*

*

^ £ ) ѣ д н а я комнатка. Сѣрыя стѣны.
Мочь боязливо стучится въ скно.
Часики тикаютъ вѣчно, безъ смѣны...
Бѣдная комнатка. Сѣрыя стѣны.
Я въ ней томлюсь одиноко, давно.
Мракъ надо мной неизмѣні ый владыка.
Въ трепетномъ свѣтѣ лампады ночной
Смотрятъ углы непривѣтно и дико.
Мракъ надо мной неизмѣнный владыка,
Вмѣстѣ съ подругой своей—тишиной...
Долго они сторожатъ мои думы.
Смутные облики сѣрьіхъ тѣней
Близко подходятъ, враждебно-угрюмы...
Долго они сторожатъ мои думы,
Будто глумясь надъ тоскою моей.
Мысль ударяется въ сѣрыя г.тѣны
И упадаетъ безъ цьѣта и силъ.
Часики тикаютъ вѣчно, безъ смѣны ..
Мысль ударяются въ сѣрыя стѣны...
Мракъ неподвижно и жутко застылъ.
,,Кто это смотритъ темно и сурово?".
Спрятались тѣни по темнымъ углсмъ.
Зрѣетъ въ молчаньи безумное слово:
„Кто это смотритъ темно и сурово?
Я вамъ души истомленной не дамъ!..".
Гопосъ
Страхъ
Часики
Голосъ
Кто-то

рождается чуждо и странно.,,
за спиною беззвучно встаетъ.
тикаютъ все неустанно...
рождается чуждо и странно...
въ окно постучался и ждетъ. .
Дмитрій

— 391 — 12

Цензора.

Жбнщинѣ.
Изъ В. Г ю г о .

J ^ y f l b я король—я отдалъ бы и славу,
Корону царскую и пышный мой уборъ,
И царство, и народъ, и скипетръ, и державу,
И флотъ мой—бранную забаву—
За вашъ единый взоръ.
О, будь я Богъі Я отдалъ бы и воды,
И землю, и міры, и силъ небесныхъ рой,
И мрачныхъ демоновъ, и роскошь всей природы.
Пространство, вѣчность, неба своды—
За поцѣлуй единый твой!
Н.

Нинифоровъ.

Л

не скажу тебѣ, к а к ъ жадно
Съ тобою встрѣчи я ловлю,
Какъ близъ тебя мнѣ быть отрадно,
Какъ смѣхъ твой звонкій я люблю...
К а к ъ буйно кровь моя играетъ.
Когда коснусь руки твоей,
К а к ъ сладко сердце замираетъ.
Лишь слышу звукъ твоихъ рѣчей...
К а к ъ много скрыпъ я предъ тобою
Любви, и чувства, и огня...
Подъ маской свѣтской и пустою
Не разгадаешь ты меня!
Л. И. Пальминъ.

— 392 — 12

№1. А .

ЛОХВИЦКАЯ.

*

•И:

*

Е.

Лели смотрю я на звѣзды—въ

ихъ вѣчномъ сіяньѣ
Жизни безсмертной иной—вижу чудесный залогъ.
Тихо слетаетъ мнѣ въ душу тогда упованье,
Дальше бѣгутъ отъ меня мрачныя тѣни тревогъ.
Только эачѣмъ эти тучи?—Онѣ, застилая
Небо и звѣзды мои, тьмой безпросвѣтной гнетутъ.
Боже, разсѣй ихъ скорѣе!—пусть вѣра былая
Снова мечты унесетъ въ свѣтлый небесный пріютъ'
Дели я любящимъ взоромъ, любя безконечно,
Въ милыя-очи гляжу,—сладко становится мнѣ; —
Вѣрю тогда, что разлука не можетъ быть вѣчна,—
Пламя безсмертной души свѣтится въ ихъ глубинѣ.
Но отчего ж ъ безъ тебя мнѣ т а к ъ больно,такъ скучно,
Будто на утро съ тобой я не увижусь опять?
— 393 — 12

Значитъ, не правда" ль, съ любовью тоска неразлучна,
Значить, нельзя на землѣ полнаго счастья искать?
М. А.

Лохвицная.

к т и л л а.
Изъ З а л ѣ с с н а г о .

, ! 2 ) ъ сталь закованті, по безлюдью
Ѣдетъ гунновъ царь—Атилла,
К а к ъ медаѣдь, мохнатъ и крѣпокъ;
Нѣмъ и мраченъ—ка;<ъ, могила.
Сухожилый, сухощавый.
Это онъ—о, вождь великій! .
...
Бичъ карающаго Бога,
Величавый, грозный, дикій...
Весь, какъ статуя, недвижный,
Приросли къ челу рѣсницы,
И далеко, не смыкаясь,
Смотрятъ вѣщія зѣницы.
Вслѣдъ за нимъ, какъ волны моря,
К а к ъ грозы небесной тучи,
Идутъ полчища, взывая:
„—Гдѣ же Римъ, гдѣ Римъ могучій?"
Недоступенъ вождь упорный,
Нѣмъ и глухъ. Не .обернется. .
По безлюдью, ПС безпутью
Все вперед^, впередъ несется.
По безпутью, по безлюдью.
По лѣсамі, полямь, равнинамъ,
По волнамъ потоковъ шумныхъ,
По горамъ и по долинамъ.
Вдругъ онъ сталъ; ,,3дѣсь отдыхъ будет ь!"
Та ль дорога, или эта—
С к а ж е т ъ ночь съ ея звѣздами,
С к а ж е т ъ вѣщая комета!
— :94 —

Недалеко Римъ могучій—
Онъ стоить передо мною,
За седьмой горою только,
За девятою рѣкою!..
В.

Немировичі-Данчеино.

Дождь.

Л

и ождь идетъ. Какъ черно за окномъ!
Хоть живетъ, спитъ давно старый домъ.

Не уснуть. Какъ усну я съ дождемъ?
Какъ-нибудь ночь одну переждемъ.
Что въ окно тамъ глядитъ онъ—старикъ?
У ж ъ давно онъ кряхтитъ, я привыкъ.
Я его, вѣдь, люблю; онъ—меня,
Ничего; не дремлю съ нимъ, вѣдь, я.
Темнота. Тишина. Дождь идетъ.
Это—та; то—она; ихъ полетъ.
Вотъ крыломъ здѣсь шуршатъ—возлѣ, т у т ъ И кругомъ—и спѣшатъ, и живутъ.
М сюда ужъ ведетъ, старый вождь,
Какъ всегда, свой народъ тихій дождь.
Вотъ изъ тьмы снова онъ заглянулъ.
Слышимъ мы словно стонъ, словно гулъ.
Все идутъ. Тихій шумъ. Звукъ шаговъ.
Слышно тутъ много думъ, тихихъ словъ,
и вѣстей, и угрозъ, и мольбы,
Злыхъ затѣй, тайныхъ грозъ и борьбы.
Тише всѣхъ о любви тутъ журчатъ,..
Слабый смѣхъ улони... Чу!... Молчатъ...
Все молчитъ. Громомъ словъ надъ толпой
Прозвучитъ властный зовъ... Тишь? Покой?
— 195

-

Тишина. Темнота. Ихъ полетъ.
То—она; это—та. Дождь идетъ.
Дождь идетъ, и темно за окномъ.
Хоть ж и в е т ъ , спитъ давно старый домъ.
Рвется прочь сказка-ложь. Напролетъ
Ты всю ночь не уснешь. Дождь идетъ.
Юрій

Верховсній.

Пляска.
п
армоника, гармоника!
Эй, пой, визжи и жги!
Эй, желтенькіе лютики
Весенніе цвѣтки!
Т а м ъ съ посвистомъ да съ присвкстомъ
Гуляютъ до зари.
Кусточки тихимъ шелестомъ
Киваютъ мн-в: смотри.

J

Смотрю я—руки вскинула,
Въ широкій пяясъ пошла,
Цвѣтами всѣхъ осыпала
И въ пѣснѣ изошла...
Невѣрная, лукавая,
Коварная—пляши!
И будь навѣкъ отравою
Растраченной души.
Съ ума сойду, сойду съ ума,
Безумствую, люблю,
Что вся ты ночь, и вся ты—тьма,
И вся ты—во хмелю...
Что душу отняла мою,
Отравой извела,
Что о тебѣ, тебѣ пою,
И пѣснямъ—нѣтъ числа...
Аленсандръ

— 396 — 12

Блонъ,

^се KpjroMi.
С л, р а ш н о е ,

грубое, липкое, грязное.
Жестко-тупое, всегда безобразное,
Медленно-рвущее, мелко-нечестное,
Скользкое, стыдное, низкое, тѣсное.
Явно-довольное, тайно-блудливое,
Плоско-смѣшное и тошно-трусливое.
Вязко, болотно и тинно застойное.
Жизни и смерти равно недостойное.
Рабское, хамское, гнойное, черное,
Изрѣдка сѣрое, въ сѣромъ упорное,
Вѣчно лежачее, дьявольски-косное.
Глупое, сохлое, сонное, злостное,
Трупно-холодное, жалко-ничтожное.
Непереносное, ложное, ложное!
Но жалобъ не надо; что радости въ плачѣ?
Мы знаемъ, мы знаемъ: все^будетъ иначе.
3.

Н.

Гиппіусг.

йе

знаю почему—недвижная природа
Мнѣ кажется подчасъ т а к ъ явственно живой,
Какъ будто дышетъ все—отъ облачнаго свода
До травки полевой.

J

Въ раскатахъ вешнихъ бурь мнѣ спышатся угрозы,
Въ прибоѣ мощныхъ волнъ—напѣвы божества,
И въ эхо—чей-то стонъ, и въ шелестѣ березы—
Влюбленный слова.
И, мнится, небеса, созвѣздія и скалы
Мечтательно грустятъ и молятся, к а к ъ я,
И грезятъ ландышей склоненные бокалы
О тайнахъ бытія...
Н. Н. Льдовъ.

— 397 — 12

Іадъ тростникомъ медлительнаго Нила,
Гдѣ носятся лишь бабочки да птицы,
Скрывается забытая могила
Преступной, но плѣнительной царицы.
Ночная мгла несетъ свои обманы,
Встаетъ луна, к а к ъ грѣшная сирена,
Бѣгутъ бѣлесоватые туманы
И изъ пещеры крадется гіена.
Ея стенанья яростны и грубы,
Ея глаза зловѣщи и унылы,
И страшны угрожающіе зубы
На розоватомъ мраморѣ могилы.
„Смотри, луна, влюбленная въ безумныхъ.
Смотрите звѣзды, стройныя видѣнья,
И темный Нилъ, владыка водъ безшумныхъ,
И бабочки, и птицы, и растенья."
„Смотрите всѣ, к а к ъ шерсть моя дыбится,
Какъ блещутъ взоры злыми огоньками.
Не правда ль, я т а к а я же царица,
К а к ъ та, что спитъ подъ этими камнями?"
„Ея глаза свѣтилися измѣной,
Носили смерть изогнутыя брови.
Она была таною же гіеной.
Она, какъ я, любила запахъ крови."
По деревнямъ собаки воютъ въ страхѣ,
Въ домахъ рыдаютъ маленькія дѣти,
И хмурые хватаются феллахи
За ДЛИННЫЙ, безжалостныя плети.
Н Гу милев а.

ф

>

— 398 — 12

3. Н. Гиппіусъ.

Журавли.
. а м ъ теперь надъ проталиной вешнею
Громко кричатъ грачи,
И лаской полны нездѣшнеіо
Робкой весны лучи...
Протянулись сквозистыя нити...
Точно вѣстники тайныхъ событій
С ъ неба на землю сошли.
Какою мѣрою печаль измѣрить?
О дай мнѣ, о дай мнѣ вѣрить
Въ правду моей земли!
Т а м ъ подъ ризою льдяной, кроткою,
Слышно дыханье рѣкъ.
Т а м ъ теперь подъ березкой чёткою,
Слабѣе талый снѣгъ...
— 399 — 12

Не туда ль, по тверди глубинной,
Не туда ль, вереницею длинною
Летятъ, стеня, журавли?
Какою мѣрою порывъ измѣрить?
О дай мнѣ, о дай мнѣ вѣрить
Въ счастье моей земли!
И я слышу, какъ ледъ разбивается,
Властно поетъ потокъ.
На ожившей землѣ распускается
Солнечно-алый цвѣтокъ...
Напророчили вѣщія птицы:
Отмерцали ночныя зарницы,—
Солнце встаетъ вдали...
Какою мѣрою любовь измѣрить?
О дай мнѣ, о дай мнѣ вѣрить
Въ силу моей земли!
3. И.

Гиппіусъ.

снова будетъ все, что есть,
И снова розы будутъ цвѣсть
И терны тожъ...
Но ты, мой бѣдный, блѣдный цвѣтъ,—
Тебѣ ужъ возрожденья нѣтъ;
Не расцвѣтешь!
Ты сорванъ былъ моей рукой,
С ъ какймъ блаженствомъ и тоской—
То знаетъ Вогъ'..
Останься жъ на груди моей,
Пока любви не замеръ въ ней
Послѣдній вздохъ!
''

Ѳ. И. Тютчевъ.

— 400 — 12

Ложь.
ш.. ы мнѣ лгала.

Не надо словъ. Я знаю.
Я знаю все и гордо говорю:
Ты мнѣ лгала—нааѣки я прощаю,
Ты все взяла—я все тебѣ дарю.
Что ложь твоя? Въ тебѣ я воспѣваю
Надеждъ моихъ угасшую зарю,
Любовь мою въ тебѣ благословляю,
И за любовь тебя благодарю.
Ты мнѣ лгала. Но я горѣлъ тобою,
И твой обманъ я искупилъ тоскою
Безумныхъ грёзъ, восторга и стыда.
Ты мнѣ лгала, но я повѣрилъ чуду,
Но я любилъ, и слёзъ я не забуду,
Которыхъ ты не знала никогда.
Сергѣй

Мановсній.

Весна.
Монастырская.

^^Ввоны-стоны, перезвоны,
Звоны-вздохи, звоны-сны.
Высоки крутые склоны,
Крутосклоны зелены.
Стѣны выбѣлены бѣло;
Мать игуменья велѣла.
У воротъ монастыря
Плачетъ дочка звонаря;
Ахъ, ты поле, моя воля,
Ахъ, дорбга дорог^!
Ахъ, мостокъ у чиста поля,
Свѣчка чиста четверга!
— 401 —

12

Ахъ, моя горѣла ярко,
Погасла у него
Наклонился, дышеть жарко,
Ж а р ч е сердца моего.
Я отстала, я осталась
У высокаго моста.
Пламя свѣчекъ колебалось,
Цѣловалися въ уста.
Гдѣ ты, милый, лобызаный,
Гдѣ ты, ласковый такой!
Ахъ, пары весны, туманы,
Ахъ, мой дѣвичій спокой!
Звоны-стоны, перезвоны,
Звоны-вздохи, звоны-сны.
Высоки крутые склоны,
Крутосклоны зелены.
Стѣны выбѣлены бѣло.
Мать игуменья велѣла
У воротъ монастыря
Не болтаться зря.
Сергѣй

Городецн/й.

f , озовыя

грезы
Нѣкогда витали,—
Точно стая горлицъ
Въ радостномъ сіяньи
Яснаго восхода...
Думы темнокрылыя
Нынѣ собираются,—
Точно стая вороновъ
Надъ кровавымъ тлѣніемъ
Войска побѣжденнаго...
П. Д. Ѣутурлинъ.

— 402

-

б о н ъ.
снилось: я лежалъ уже въ землѣ сырой...
Осенній вѣтеръ вылъ надъ урной одинокой.
И вновь вернулся я тоскующей мечтой
Къ порѣ своей земной, забытой и далекой.
Въ безжизненной игрѣ томительныхъ тѣней
Я скорбно различалъ всю нищету былого,
Весь у ж а с ъ и позоръ моихъ минувшихъ дней,
Растраченныхъ средь странствія земного.
И дрогнула душа отъ муки и стыда,
И жегъ, к а к ъ молнія, воскресшій образъ каждый,
Какъ непосильныхъ пытокъ череда
Иль адскій пламень безконечной жажды.
И понялъ я, что жизнь—святая благодать,
И алчною душой рванулся изъ могилы
Минувшее предъ Богомъ оправдать—
Но въ скованной груди не оказалось силы.
И тяжелѣй земля на грудь мою легла...
Въ усиліи мучительно-безплодномъ
Я плакалъ и стоналъ въ гробу моемъ холодномъ
И бился, к а к ъ въ когтяхъ у хищника-орла.
А рядэмъ помнилось минувшее сіянье,
Восторги бытія, простора ликованье,
И славой, и огнемъ пылавшій небосклонъ,—
Узнайте, мертвецы:—бываетъ страшный сонъ!
Ю.

С,

Балтрушайтись.

/егодня небо—точно море:
К а к ъ сонмы пѣнистыхъ валовъ,
Тѣснятъ другъ друга въ бурномъ спорѣ
Громады сиихъ облаковъ
И въ безднѣ, полной содроганья,
Средь тусклыхъ отблесковъ лучей,
Всплываютъ смутно очертанья
Какихь-то призрачныхъ тѣней...
— 403 — 12

о , позабудь нашъ міръ туманный!
Растутъ мечты, блуждаетъ взоръ—
И съ безпредѣльностью желанной
Душа заводить разговоръ.
Въ тѣняхъ неясно-уловимыхъ,
Скользящихъ легкой чередой,
Видѣнья близкихъ и любимыхъ
Я вызываю предъ собой,
Здѣсь, въ жизни, трепетно мслькнувшихъ,—
К а к ъ мелькнемъ и ты и я,—
И безвозвратно потонувшихъ
Въ струяхъ иного бытія.
О, непреложность обновлснья!
И наши робкія сердца
Познаютъ мигъ преображенья
Въ грядушемъ таинствѣ конца!
К а к ъ блѣдный сонъ исчезнетъ горе,
Въ послѣдній разъ любовь вздохнетъ,
И насъ въ невѣдомое море
Волнами смерти унесетъ,
М.

Помарова.

ѣ

омню, меня ты ласкала
Долго горячей рукой
Руки мои цѣловала,
Въ очи глядѣла с ъ тоской.
Послѣ кафтанъ подала мнѣ,
Въ руки мнѣ сунула ножъ.
Сѣлъ я у гуменъ на камнѣ,—
Если ты хочешь—такъ чтожъ?
Поле чернѣетъ стѣною,
Въ полѣ не видно ни зги;
Слышу я свистъ надъ межою.
Ближе и ближе шаги.
Вотъ огонекъ папиросы
Выдалъ предательски путь...
О, золотистыя косы!
О, лебединая грудь!..

J

Ал. Н. Будищввп.

г - 404 —

АЛЕКСАНДРЪ

БЛОКЪ.

Р о G Т и.
.. акъ окрыленно, т а к ъ напѣвно
Царевна пѣла о веснѣ.
И я сказал-ь: „Смотри, царевна,
„Ты будешь плакать обо мнѣ".
Но руки мнѣ легли на плечи,
И прозвучало: Нѣтъ. Прости.
„Возьми свой мечъ. Готовься къ сѣчѣ.
„Я сохраню тебя въ пути".
И я сошелъ тропой уклонной
И слушалъ, опершись на мечъ,
Обѣтъ царевны благосклонной,
Ея торжественную рѣчь:
„Иди, иди, мой рыцарь дольній,
„Куда ведетъ тебя весна,
„Гдѣ безначальнѣй, безглагольнѣй,
„Твой путь—пѣвучая струна.
— 405 — 12

„ я сохраню мой ледъ и холодъ,
„Замкнусь въ хрустальномъ терему,
„А ты вернешься снова молодъ
„И долгу вѣренъ своему.
„И будетъ радость въ долгихъ взорахъ,
„Тихо протекутъ года,
„Вкругъ замка будетъ вѣчный шорохъ,
„Во рву —спокойная вода.
„Да я готова къ поздней встрѣчѣ,
„Навстрѣчу руки протяну
„Тебѣ, несущему изъ сѣчи
„На остріѣ копья весну".
I
Даль опустила синій пологъ
Надъ замкомъ, башней и тобой.
Прости, царевна. Путь мой дологъ.
Иду за огненной весной.
Аленсандръ

Блонъ.

8дѣсь на зѳмлѣ.
^^^^дѣсь на землѣ мой духъ отяжелѣлъ.
Подъ гнетомъ равнодушія и лѣни,
Я дни переступаю, к а к ъ ступени,
По лѣстницамъ ненужныхъ словъ и дѣлъ.
Мой свѣтлый взоръ до срока потускнѣлъ
Подъ дымкой полусна, к а к ъ полутѣни.
И нѣкогда обѣщанныхъ видѣній
Здѣсь на землѣ мой взоръ не разглядѣлъ.
О, кто мнѣ скажетъ: гдѣ, когда жила я,
К а к ъ солнце, яркой бодростью пылая,
И скоро ли въ тотъ легкій міръ вернусь?
Нѣтъ, не всегда томился духъ мой сонный!
Здѣсь на землѣ заснулъ онъ, отягченный.
Но вѣрю; смерть придетъ—и я проснусь.
Л.

— 406 — 12

Вильнина,

йкорбь.
J l скорби не боюсь, когда она л а с к а е т ъ
Напѣвами любви міры моихъ видѣкій.
Я скорби не боюсь, когда она пылаетъ
Живымъ огнемъ борьбы и гнѣвомъ разрушеній.
Страшить меня та скорбь, которая вползаетъ.
Трусливою рабой въ тайникъ моихъ сомнѣній,
И тѣни мертвыя во мракѣ созываетъ,
Моихъ былыхъ надеждъ отверженныя тѣни.
Средь нихъ, вѣнецъ надѣвъ, царицей самозванной
Становится она. И сны печали странной
Трепещутъ передъ ней въ усиліи безплодномъ,
Такъ, осенью глухой на кладбищѣ холодномг,
Какъ души грѣшныя, надъ насыпью гробницы
Безпомощно кружатъ испуганныя птицы.
Сврггьй

Мановсній.

ждалъ страданья столько лѣтъ
Всей цѣльиостью несознаннаго счастья.
И боль пришла, к а к ъ тихій синій свѣтъ.
И обвилась вкругъ сердца, к а к ъ запястье.
Желанный лучъ съ собой принесъ
Такія жгучія, мучительныя ласки.
Сквозь влажную лучистость слезъ
По міру разлились невиданный краски.
И сердце стало изъ стекла,
И въ немъ т а к ъ тонко пѣла рана:. 0 , боль, когда бы ни пришла>
Всегда приходить слишкомъ рано".

Мансимиліанъ

— 407 —

Волошин».

Древняя плита.
с о н е т ъ.

^ а храминѣ, въ раскопкахъ древнихъ Ѳивъ
Былъ найденъ стихъ безвѣстнаго поэта—
Начертанный для вѣчнаго завѣта
На каменной плитѣ іероглифъ:
„Благословляйте илистый разливъ,
„Плоды земли, рожденье тьмы и сзѣта,
„И сладкій трудъ на лонѣ зрѣлыхъ нивъ,
„И благость Ра, и справедливость Сета".
Давно лежитъ затертая плита
Въ хранилищѣ стариннаго музея,
Глася о томъ, какъ жизнь была проста,
И человѣкъ, отъ мудрости сѣдѣя,
Въ молчаніи задумался надъ нею...
И горькій смѣхъ кривитъ его уста.
Дмитрій

Цензоръ.

(5олнцѳ.
С ололнцемъ сердце зажжено.
Солнце—къ вѣчному стремительность.
Солнце—вѣчное окно
Въ золотую ослѣпительность.
Роза въ золотѣ кудрей.
Роза нѣжно колыхается.
Въ розахъ золото лучей
Краснымъ жаромъ разливается.
Въ сердцѣ бѣдномъ много зла
Сожжено и перемолото.
Наши души—зеркала,
Отражающія золото,
Андрей

— 412 — 12

Біълый,

З о р и .

/ В/ори
о

мои, зори,
Алыя царевны!
Въ золотомъ простррѣ
Святы вы, безгнѣвны.
Научите, зори.
Душу быть великой
Въ человѣчьемъ морѣ,
Свѣтлою и тихой.
Отразите, зори,
Въ бѣдномъ и молящемъ
Человѣчьемъ взорѣ
Мысль о Вогѣ зрящемъ.
Ослѣпите, зори,
Свѣтомъ чудодѣйнымъ
Человѣчье горе
Съ разумомъ затѣйнымъ.
Зори, мои зори,
Заслоните бѣды
Отъ родимыхъ взгорій
Стягами побѣды.
Видя мать-равнину
Въ мукахъ и позорѣ,
Дайте силы сыну,
Зори, мои зори!
Сѳргѣй

Городецній.

71 не знаю: гдѣ ты, кто ты...
Но я знаю: ты не ложь.
Сны, видѣнья, звѣздочеты
Мнѣ сказали: ты придешь.
Жду. Молчу, тая тревогу.
Въ каждой встрѣчѣ: ты? не ты?
Доцвѣтаютъ понемногу
Дней лазоревыхъ цвѣты.
Винторъ

— 409 —

Страшввъ.

Ожиданіе.
звалъ тебя. Душа моя молила
Твоей любви. Казалось, никогда
Съ такой тоской блаженнаго стыда
Ни съ кѣмъ еще она не говорила.
И ты пришла... Но сердце измѣнило.
Мой поцѣлуй былъ холоднѣе льда.
Свиданье насъ навѣки разлучило,
И к а к ъ враги разстапись мы тогда.
И съ той поры—сильнѣе, безнадежнѣй
Опять люблю, зову тебя и жду.
Вернись! Забудь невольную вражду.
Вернись ко мнѣ моей, желанной, прежней:
Мою тоску, я знаю, ты поймешь...
Напрасно. Нѣтъ. Ты больше не придешь.
Сергѣй

Маиовсній.

и Л г
*

*

*

{ ^ п у с т и л а с ь ночь. Погасли краски.
Сіяетъ мысль. Въ душѣ свѣтло.
Съ какою силой ожило
Все обаянье дѣтской ласки,
Поблекшій міръ далекихъ дней.
Когда въ зеленой мглѣ аллей
Блуждали сны, толпились сказки,
И время тихо, тихо шло,
Дни развивались и свивались,
И все, чего мы ни касались,
Благоухало и цвѣло.
И тусклый міръ, гдѣ насъ держали,
И стѣны пасмурной тюрьмы
Одною силой жизни мы
Передъ собою раздвигали.
Мансимиліанъ

— 4П —

Волошинъ.

Э.

ДУЗЕ.

Самому себ'
Изъ Д .

Леопарди.

ГТІ
.. еперь усни — и навсегда, о сердце!
Исчезъ послѣдній дорогой обманъ,
Который я считалъ неразрушимымъ.
Исчезъ и онъ. Теперь не только вѣры,—
Нѣтъ у меня желанійі Тише сердце:
Ты слишкомъ долго билось. Міръ не стоить
Твоихъ тревогъ. Земля не с т о и т ь слезъ.
Ж и з н ь — только мракъ и горечь, только грязь!..
Все кончено. Съ отчаяньемъ послѣднимъ
Пойми, что намъ дана судьбою въ даръ
Одна лишь смерть. И заклейми презрѣньемъ
Себя, природу, ненасытный Рокъ,
На гибель намъ царящій и надменный,
И суету безмѣрную вселенной!
Ив.

— 411 — 12

Тхорінввснііі.

Ворожба.
( ^ ъ часъ полночный, въ чащѣ лѣса, подъ ущербною Луной,
Тамъ, гдѣ лапчатыя ели перемѣшаны с ъ сосной,
Я задумалъ, что случится въ близкомъ будущемъ со
мной.
Это было послѣ жаркихъ, послѣ полныхъ страсти
дней.
Счастье сжегъ я, но не зналъ я, не зажгу ль еще
сильнѣй,
Это б ы л о - э т о было въ Ночь Ивановыхъ Огней.
Я нашелъ въ лѣсу поляну, гдѣ скликалось много совъ.
Т а м ъ для смѣлыхъ были слышны звуки странныхъ
голосовъ.
Точно стоны убіенныхъ, точно плѣнныхъ къ вольнымъ зовъ.
Очертивъ кругомъ завѣтный охранительный узоръ,
Я развелъ на той полянѣ дымно-блещущій костеръ,
И взиралъ я, обращалъ я на огни упорный взоръ.
Краснымъ вѣтромъ, желтымъ вихремъ, предо

мной

возникъ огонь.
Чу! въ лѣсу невнятный шепотъ, дальній топотъ,
мчится конь.
Вѣдьма пламени, являйся, но меня въ кругу не тронь!
Кто ж ъ т а м ъ скачетъ? Кто тамъ плачетъ? Гулкій
шумъ въ лѣсу сильнѣй.
Кто тамъ стонетъ? Кто хоронитъ память бывшихъ
мертвыхъ дней?
Вѣдьма пламени, явись мнѣ въ Ночь Ивановыхъ
Огней!
И въ кострѣ возникла Вѣдьма, въ ней и страхъ и
красота,
Длинны волосы сѣдые, но огнемъ горятъ уста,
Хоть сѣдая—молодая, красной тканью обвита.
Странно мнѣ знакомъ злорадный жадный блескъ
зеленыхъ глазъ.
Ты не въ первый разъ со мною, хоть и въ первый—такъ зажглась,
-

412 —

Хоть впервые такъ тебя я вижу въ этотъ мертвый
часъ.
Не съ тобой ли я подумалъ, что любовь—безсмертный Рай?
Не тебѣ ли повторялъ я: „О, гори и не сгорай"?
Не съ тобой ли сжегъ я Утро, сжегъ свой Полдень,
сжегъ свой Май?
Не съ тобою ли узналъ я, к а к ъ сознанье пьютъ
уста,
К а к ъ душа въ любви сѣдѣетъ, холодѣетъ красота,
К а к ъ душа, что такъ любила, та же все—и в о т ъ
не та?
О, знакомъ мнѣ твой влюбленный блескъ зеленыхъ
жадныхъ глазъ,
Жизнь любовью и враждою навсегда сковала насъ,
Но скажи мнѣ, что со мною будетъ въ самый близкій часъ?
Вѣдьма пламени

качнулась, и сильнѣй блеснулъ
костеръ,

Тѣни дружно заплясали, отъ костра идя въ просторъ,
И змѣиной красотою заигралъ отливный взоръ.
И на пламя показала Вѣдьма огненная мнѣ,
Вдругъ увидѣлъ я т а к ъ ясно,—какъ бываетъ въ
вѣщемъ снѣ,—
Что возникли чьи-то лики въ каждой красной гоговнѣ.
Каждый ликъ—мечта былая, то что зналъ я, то,
чѣмъ былъ,
Каждый ликъ—сестра, съ которой въ бракъ святой—душой—вступилг,
Передъ тѣмъ какъ я съ проклятой обниматься
полюбилъ.
Кровью каждая горѣла предо мною іоловня,
Догорѣпа и истпѣла, почернѣла для меня,
К а к ъ безжизненное тѣпо въ пасти дымнаго огня.
Вѣдьма ярче разгорѣлась, та же все—и вотъ не та.
Что-то вмѣстѣ мы убили, к а к ъ рубинъ—ея уста,
К а к ъ расплавленнымъ рубиномъ, к р а с н о й ' тканью
обвита.
Краснымъ вѣтромъ, алымъ вихремъ, закрутилась
надъ путемъ,
— 413

-

Искры съ свистомъ уронила ослѣпительнымъ дождемъ,
Обожгла и опьянила и исчезла... Что потомъ?
На глухой лѣсной полянѣ я одинъ среди стволовъ,
Слышу вздохи, слышу ропотъ, звуки дальнихъ голосовъ,
Точно шепотъ убіенныхъ, точно плѣнныхъ тихій
зовъ,
Вотъ что было, что узналъ я, что случилося со
мной
Тамъ, гдѣ лапы темныхъ елей перемѣшаны съ сосной.
Въ часъ полночный, въ часъ зловѣщій, подъ ущербною Луной.
Н. Д.

Бальмонтъ.

*
*

ѣтскій профиль на бѣлыхъ подушкахъ
И всю ночь ты шептала въ бреду
О цвѣтахъ, о дюбимыхъ игрушкахъ
И о гномахъ въ осеннемъ саду.
Въ эту ночь ты дышать перестала...
Повинуясь желаньямъ твоимъ,
Я о смерти твоей разсказала
Только маленькимъ гномамъ лѣснымъ.
И столпились они у кроватки,
Свои темные снявъ колпачки,
И въ лучахъ темно-красной лампадки
Были лица ихъ полны тоски.
Но тебя, ихъ живую подругу,
Было трудно въ умершей узнать,
И они говорили другъ другу:
„Вероника вернется опять".
Черубина де

— 414 — 12

Габріакъ.

аноптикръ.
^ ) ь і в а ю т ъ дни, когда я съ думой нудной
Съ утра до вечера по улицамъ брожу,
Сижу въ кафэ свидѣтель жизни скудной,
Потомъ въ паноптикумъ безцѣльно захожу.
Т а м ъ пахнетъ чѣмъ-то старымъ и лежалымъ.
Вотъ неизмѣнный президентъ Карно,
Глядитъ онъ взоромъ мертвеннымъ и впалымъ
На дворъ, на крыши, въ тусклое окно;
А рядомъ съ нимъ еще какихъ-то двое:
Усачъ весь въ орденахъ и бритый старичекъ.
Въ дзерномъ простѣнкѣ зеркало кривое.
Шарманка съ надписью: „Вложите пяточокъ".
Вотъ Клеопатра... труденъ вздохъ пружинный;
Скрипитъ, дрожитъ со змѣйкою -рука.
Ты гордая, гдѣ твой огонь пустынный?
Ты ль покорала геніевъ, вѣка?..
Вотъ Жанна-Д'аркъ... она идетъ съ отвагой,
А знамя пыльное безпомощно виситъ,
Обклеены серебряной бумагой
Ея картонный мечъ, такой же шлемъ и щитъ.
Наполеонъ съ брюшкомъ и въ трехуголкѣ...
Подъ колпакомъ стекляннымъ онъ смѣшонъ,
Сквозь пламя битвъ взиравшій на осколки
Разбитыхъ троновъ. Все прошло, к а к ъ сонъ.
А вотъ за святость душъ безумный воинъ;
Великій инквизиторъ, черный братъ огня;
Сидитъ онъ глухъ, безсмысленно спокоенъ.
„Я дьяволу молюсь, вели пытать меня!"
Ползутъ слѣпые сумерки уныло,
Пора домой, ужъ зажигаютъ свѣтъ.
Все ложь, все бредъ. Не смерть ли дверь открыла
И мнѣ киваетъ черепомъ вослѣдъ?
— 415 — 12

Иду съ тоской. Вновь улица и люди.
Враждуйте за любовь, за волю иль за впасть,
Въ мечтахъ о гордыхъ дняхъ, о свѣтломъ чудѣ,
СпЬшите въ свой чередъ въ паноптикумъ попасть.
Л.

Рославлевъ.

Ш
Вспомни.
і ^ с п о м н и : ароматнымъ лѣтомъ
Въ садъ ко мнѣ, любя.
Шла: востокъ ковровымъ свѣтомъ
Одѣвалъ тебя.
Шла стыдливо,—вся въ лазурныхъ
Въ полевыхъ цвѣтахъ—
Въ дымовыхъ, едва пурпурныхъ,
Въ лѣтнихъ* облачкахъ.
Вспомни: нѣжный твой любовникъ,
У ограды ждалъ.
Легкій розовый шиповникъ
Въ косы заплеталъ.
Вспоми ласковыя встрѣчи —
Вспомни: видитъ Вогъ,—
Эти губы, эти плечи
Поцѣпуемъ жегъ.

,

Страсти пылъ неутоленной—
Нѣтъ, я не предамъ!..
Вонъ ромашки пропыленной—
Тамъ—и тамъ: и тамъ—
При дорогѣ вѣтромъ взмыло
Мертвые цвѣты.
Ты не любишь: ты забыла—
Все забыла ты.
Андрей Бпзлый.

— 416 — 12

АНДРЕЙ

Б-ВЛЫЙ.

осдѣдвее свиданів,
(D.' н а

улыбнулась, а иглы мучительныхъ терній
Ей голову сжали горячимъ, колючимъ вѣнцомъ—
Сквозь боль улыбнулась, въ эѳиръ отлетая вечерній...
Сидитъ—улыбнулась безкровно-туманнымъ лицомъ.
Вдали—бирюзовость... А вѣтеръ тоскующій гонитъ
Листы потускнѣвшіе въ медленно гаснущій часъ.
Женихъ поблѣднѣлъ. Въ фіолетовомъ траурѣ тонетъ,
Съ невѣсты не сводитъ осеннихъ, задумчивыхъ глазъ.
Надъ ними струятся пространства, лазурны и чисты.
Тихонько ей шепчетъ: „Моя дорогая, усни...
,.Закатится время. Промчатся, к а к ъ листъ золотистый,
„Послѣдніе въ мірѣ, безвременьемъ смытые, дни"'.
Склонился—и въ воздухѣ ясномъ звучатъ поцѣлуи.
Она улыбнулась, закрыла глаза, чуть дыша.
Надъ ними лазурнѣй сверкнули послѣднія струи,
Надъ ними помчались послѣдніе листья, шурша.
Андрей

-

417 -

Бгьлый.

27

л

золотое счастіе.

блуждалъ въ саду блаженныхъ
И, влюбленныхъ дѣвъ увидя:
„Съ чѣмъ срзавнимо ваше счастье?"
Ихъ спросилъ; онѣ жъ, потупясь:
„Съ розой утренней!"—шепнули.
Я спросилъ дѣтей счастливыхъ;
„Съ чѣмъ сравнимо ваше счастье?"
Очи тихія воскинувъ,
Дѣти молвили: „Съ небесной
Безмятежною лазурью".
Вопросилъ я свѣтлыхъ духовъ;
„Съ чѣмъ сравнимо ваше счастье,
Непорочные, святые?"
Возлетая, пѣли духи:
„Съ бѣлизною стройныхъ лилій".
И, склонясь съ участьемъ, Муза:
„Другъ, и ты въ саду блаженныхъ?
Съ чѣмъ твое сравнимо счастье:
Съ небомъ яснымъ, розой алой
Иль лилеей бѣлоснѣжной!"
Я жъ: „Мое не схоже счастье",
Ей отвѣтствовалъ: ни съ розой
Нѣжной, ни съ лилеей снѣжной,
Ни съ безоблачной лазурью:
Золотой мнѣ жребій выпалъ.
„Горячо и горделиво
Въ сердцѣ блещетъ солнце счастья,
Мещетъ вкругъ лучи златые,
К а к ъ власы златой Венеры,
Какъ моей царицы кудри!"
Улыбнулась нѣжно- Муза:
„Дважды ты блаженъ и трижды,
— 418 — 12

Какъ блаженъ лишь Фебъ единый,
Лучезарный и влюбленный,
Строя лиру золотую".
Вячеслава

Иванова.

Ангелъ благого молчанія.
Молитва.

I

.нгелъ благого молчанія,
Властно уста загради,
Въ часъ когда силой страданія
Сердце трепещетъ въ груди!
Ангелъ благого молчанія,
Радостнымъ быть помоги,
Въ часъ когда шумъ ликованія
Къ небу возносятъ враги!
Ангелъ благого молчанія,
Гордость въ душѣ оживи,
Въ часъ когда пламя желанія
Быстро струится въ крови!
Ангелъ благого молчанія,
Смолкнуть устамъ повели,
Въ часъ когда льнетъ обаяніе
Вѣчно любимой земли!
Ангелъ благого молчанія,
Душу себѣ покори,
Въ часъ когда брежжетъ сіяніе
Долго желанной зари!
Въ тихихъ глубинахъ сознанія
Свѣтятъ святые огни!
Ангелъ благого молчанія.
Душу отъ словъ охрани!
Валврій

— 419 — 12

Врюсовъ.

ослѣ битвы.
с .гмерть пронеслась

опьяненная,
Смерть обагрила поля.
Жгучей росой напоенная,
Смутно вздыхаетъ земля.
Тучи—какъ стражи крылатые;
Вѣетъ полночная мгла.
Сномъ непробуднымъ объятыя,
Мертвыя стынуть тѣла.
Въ груди нѣмыя, безструнныя,
Въ сумракъ невидящихъ глазъ
Просятся отблески лунные,
Шепчутъ тревожный разсказъ...
Тамъ, гдѣ серебряно-пѣнные
Вьются края облаковъ,
Къ небу восходятъ блаженныя
Тѣни почиБшихъ борцовъ.
Въ бездны воздушно-туманныя,
Къ царству лазурныхъ свѣтипъ,
Тихо скользять, безжеланныя,
Таютъ, к а к ъ дымъ отъ кадилъ...
Миръ вамъ, въ заоблачной ясности.
Вольные сонмы тѣней!
Миръ вамъ, въ познаньи безстрастности,
Въ вѣчномъ забзекьи скорбей.
М.

Колыбельная.
¥."Чочь

приходитъ, ночь ложится,
у святыхъ иконъ
Тихій свѣтъ зажженъ...
Блѣдной дѣвочкѣ приснится
— 420 — 12

Пошарова.

Золотистый сонъ...
Буду тихо я молиться.
Чтобы сбылся онъ.
Блѣдной дѣвочкѣ приснится
Замокъ изо льда,
Тамъ въ окно всегда
Видно, какъ вдали лучится
Звѣздный
гіебосклонъ...
Буду тихо я молиться,
Чтобы сбылся сонъ.
Блѣдной дѣвочкѣ приснится
Монастырь въ горахъ...
Въ каменныхъ стѣнахъ
Вся тоска должна забыться
Подъ хрустальный звонъ...
Буду тихо я молиться,
Чтобы сбылся сонъ.
Блѣдной дѣвочкѣ приснится
Молодой король...
Сердце приметъ боль,
Въ сердцѣ страстью загорится
Безпокойный сонъ...
Буду пламенно молиться,
Чтобъ не сбылся онъ.
Черу6ина-дв

Габріанъ.

Вечѳръ.
ЙІ/ечеръ печальный окутанъ туманами.
Гаснетъ унылый закатъ,
Сердце не хочетъ жить только обманами.
Сердце не хочетъ утрать.
Долги рыданія моря тревожнаго.
Глухо вздыхаетъ прибой.
Сердце не хочетъ искать невозможнаго
Сердцу желаненъ покой.
С.

— 421 — 12

Нречетовя.

,_Лсли сердце горитъ и трепещетъ,
Если древняя чаша полна...—
Горе! Горе тому, кто расплещетъ
Эту чашу, не выпивъ до дна!
Въ насъ весенняя ночь трепетала,
Намъ таинственный мѣсяцъ сверкалъ...
Не меня ты во мнѣ обнимала,
Не тебя я во тьмѣ цѣловалъ.
Насъ палящая жажда сдружила,
Въ насъ различное чувство слилось:
Ты когда-то другого любила,
И к ъ другой мое сердце рвалось.
Запрокинулись головы наши,
Опьянились мы огненнымъ сномъ.
Расплескали мы древнія чаши,
Налитыя священнымъ виномъ.
Макситліанъ

*

Волошинъ.

*

*

е вешнихъ дней мы ждемъ съ тобою,
А ждемъ осеннихъ, ясныхъ дней.
Когда опять свиданье съ ней
Насъ свяжетъ радостью тройною.
Очищенъ позднею грозою,
Свѣжѣй сводъ неба и синѣй,—
Не вешнихъ дней'мы ждемъ съ тобою,
А ждемъ осеннихъ, ясныхъ дней.
Полюбимъ осенью златою
Еще нѣжнѣй, еще сильнѣй.
Скорѣе, солнце, спламенѣй
И кроткой засвѣтись порою!
Не вешнихъ дней мы ждемъ съ тобою.
Михаилг

— 422 — 12

Нузминъ.

АРТИСТКА

В.

Л.

ЮРЕНЕВА.

шакоіка.
•^іо вечерамъ надъ ресторанами
Горячій возвухъ дикъ и глухъ,
И править окриками пьяными
Весенній и тлетворный духъ.
Вдали, надъ пылью переулочной,
Надъ скукой загородныхъ дачъ,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается дѣтскій плачъ.
И каждый вечеръ, за шлагбаумами.
Заламывая котелки,
Среди канавъ гуляютъ съ дамами
Испытанные остряки.
Надъ озеромъ скрипятъ уключины,
И раздается женскій визгъ,
А въ небѣ, ко всему пріученный—
Безсмысленно кривится кискъ.
И каждый вечеръ другъ единственный
Въ моемъ стаканѣ отраженъ
И влагой терпкой и таинственной,
К а к ъ я, смиренъ и оглушенъ,
А рядомъ у сосѣднихъ столиковъ
Лакеи сонные торчатъ,
И пьяницы, съ глазами кроликовъ,
/

„Іп v i n o V e r i t a s " !

кричатъ.

— 423 — 12

и каждый вечеръ, въ часъ назначенный
(Иль это только снится мнѣ?)
Дѣвичій стань, шелками схваченный,
Въ туманномъ движется окнѣ.
И медленно, пройдя межъ пьяными,
Всегда безъ спутниковъ, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И вѣютъ древними повѣрьями
Ея упругіе шелка,
И шляпа съ траурными перьями,
И въ кольцахъ узкая рука.
И странной близостью закованный
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берегъ очарованный
И очарованную даль.
Глухія тайны мнѣ поручены,
Мнѣ чье-то солнце вручено,
И всѣ души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
И перья страуса склоненныя
Въ моемъ качаются мозгу,
И очи синія бездонныя
Цвѣтутъ на дальнемъ берегу.
Въ моей душѣ лежитъ сокровище,
И ключъ порученъ только мнѣ!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина въ винѣ.
Алвнсандръ

болото.
. { © ъ первый разъ тебя когтями
Вырылъ дьяволъ изъ земли,
Всюду щедрыми горстями
Разбросапъ, и мы нашли.
Слѣпо радуясь, сказали:
— 424 — 12

Блонъ.

„Ты даръ солнца, братъ огня".
Если 6ъ знать, провидя дали,
Что ты станешь бредомъ дня.
Желтый царь—литой, чеканный,
Ты звенишь 80 всѣхъ концахъ,
Пышный гость, всегда желанный
И въ лачугахъ и въ дворцахъ.
Сѣтью купли и продажи
Крѣпко жизнь ты оплело
У тебя на зоркой стражѣ
Вѣчно алчущее зло.
Всѣ, посколько смѣютъ,—воры
и убійцы каждый мигъ...
Лавки, фабрики, конторы.
Груды мертвыхъ, счетныхъ книгъ.
Всѣ твоимъ касаньемъ пьяны;
Для тебя: въ моряхъ суда
И въ пустыняхь караваны
И сквозь горы —поѣзда.
Сколько женщинъ изъ-за власти,
Имъ обѣщанной тобой.
На немиломъ ложѣ страсти
Распинаются съ тоской.
Обреченные тобою.
Разорвать не в ъ силахъ путъ.
Люди,—черви, подъ землею
Роютъ, чахнутъ и клянутъ.
Ты хитрѣйшій искуситель,
Обольстившій слухъ и взглядъ,
Нищихъ душъ пытливый зритель,
Въ кубокъ свѣта влившій ядъ.
Дѣти, знаете цвѣточки,
Что растугъ весной въ поляхъ?
Эти желтые кружечки,
На такихъ прямыхъ стебляхъ?
То не стеби—къ солнцу нити,
Рвите ихъ, вплетайте въ сны,
„Вотъ вамъ золото, скажите",—
,,Вотъ вамъ золото весны".
Аленсандръ

— 425 —

Рославлевъ.

^огъ и дьяволъ.
люблю тебя, Дьяволъ, я люблю Тебя, Богъ,
Одному—мои стоны, и другому—мой вздохъ,
Одному—мои крики, а другому—мечты.
Но вы оба велики, вы восторгъ Красоты.
Я к а к ъ туч? блуждаю, много к р а с о к ъ вокругъ,
То на Сѣверъ иду я, то откинусь на Югъ,
То далеко, с ъ Востока, поплыву на З а к а т ъ ,
И пылаютъ рубины, и чернѣетъ а г а т ъ .
О, к а к ъ радостно ж и т ь мнѣ, я лелѣю поля,
Подъ дождемъ моимъ свѣжимъ зеленѣетъ Земля,
И змѣиностью молній и раскатомъ громовъ
Много сновъ я разрушилъ, много с ж е г ъ я домовъ.
Въ домѣ тѣсно и душно, и минутны всѣ сны,
Но свободгіо-воздушна эта ширь вышины,
Послѣ долгихъ мученій к а к ъ плѣнителенъ вздохъ^
О, таинственный Дьяволъ, о, единственный Богъ!
Н. Д.

^олны.
ш ,[росторъ

лазурный безпредѣленъ...
t
Бѣгутъ
к ъ утесу волны снѣжныя,
Въ тайникъ мерцающихъ расшелин-ь,
Глѣ глыбы свѣсились прибрежныя.

J

П е с о к ъ рязмытъ кипѣньемъ гнѣвнымъ
Волны, борьбою обезсиленной;
Другая, с ъ гуломъ перепѣвнымъ,
Змѣится трепетной извилиной,
Б п е с т и т ъ игрой оттѣнковъ новыхъ
И, раздробленная преградами,
Съ уступовъ, царственно суровыхъ,
С к о л ь з и т ъ алмазными каскадами...
— 426 — 12

Бальмонтъ.

Мои мечты, какъ волны моря,
Къ твоей душѣ, гранитомъ скованной,
Въ одной мольбѣ другъ другу вторя,
Бѣгутъ чредою очарованной,
Твоя душа—утесъ могучій.
Ужели снова, побѣжденныя,
Отхлынутъ ропотомъ созвучій
Мои мечты неутоленныя?
М.

Потарова.

Валерій

Брюсовъ.

Изъ П. в е р л е н а .

^ ^ ^ х ъ ! пока, звѣзда денницы,
Въ свѣтъ дневной ты не ушла,
(Изъ пшеницы
Чу! кричатъ перепела).
Обрати свой взоръ к ъ поэту,
Посмотри въ мои глаза!
(Мчатся к ъ свѣту
Жаворонки въ небеса).
Поспѣши: твое сіянье
Быстро меркнетъ въ синевѣ...
(Стрекотанье,
Шумъ ликующій въ травѣ!)
И, прочтя, чѣмъ думы полны,
Разгадавъ всѣ тайны грезъ...
(Словно волны
Съ вѣтромъ зыблется овесъ).
Прошепчи о всемъ нѣжнѣе
Тамъ, гдѣ милой снится сонъ...
(О скорѣе!
Вотъ ужъ вспыхнулъ небосклонъ!)

,

— 427 — 12

Душа сумербкъ.
^ © ъ прозрачный, сумеречно-свѣтлый часъ,
Въ полутѣни сквозныхъ вѣтвей,
Она являетъ свой ликъ и проходитъ мимо насъ —
Невзначай,—и замретъ соловей,
И клики веселій умолкнуть во мглѣ луговъ
На легкій мигъ—въ жемчужный часъ, часъ мечты,
Когда медленнѣй дышатъ цвѣты—
И она, улыбаясь, проходитъ мимо насъ
Чрезъ тишину... Тишина таитъ боговъ.
О' тишина! тайна боговъ! о полутѣнь!
О робкій даръ!
Улыбка распутій! крылатая вѣчность скрестившихся
чаръ!
Межъ тѣмъ, что—Ночь, и тѣмъ, что—День,
Рѣй, молчаливая! медли, благая!
Ты, что держишь въ рукѣ изъ двухъ пламеней
звѣздныхъ вѣсы!
Теплится золото чаши въ огняхъ заревой полосы;
Чаша ночи восточной звѣздой занялась въ поднебёсьѣі—
О равновѣсье!—
Мигъ-^и одна низойдетъ, и взнесется другая...
О тишина! тайна боговъ! о полутѣнь!
Межъ тѣмъ, что—Ночь, и тѣмъ, что—День,
Безсмертный ликъ остановивъ,
Мглой и мерцаньемъ повей чело
Въ част-, к а к ъ отсвѣтомъ ночи небесъ свѣтло
Влажное сткло
Въ сумракѣ сонномъ ивъ!
Вячеславъ

- 428 —

Ивановъ.

СЕРГ-ЬЙ

ГОРОДЕЦНІЙ.

ѣсенка смертельная
ш.. оска моя,

Смеретушка,
Ты кѣмъ ко мнѣ придешь,
Полуднемъ ли, полуночью
Скогтишь меня, возьмешь?
Въ лѣсу ль меня ты выслѣдишь,
Когда глаза заснутъ?
Припомни-ка пословицу:
Лежачаго не бьютъ.
На полѣ за работою
Тебѣ ль за мной ходить,
Снопами укрываючись:
Кто будетъ рожь косить?
За ужинъ мой съ ребятами,
Съ хозяйкою женой,
Прельщаясь короваями.
Идти ль тебѣ за мной?
У ж ъ лучше мы, Смеретушка,
Да будемъ к а к ъ друзья.
— 429 — 12

На что ужъ ты смышленая,
А все смышленѣй я.
Поѣду въ лѣсъ за хворостомъ,
К а к ъ будто запоздалъ,
А ты вотъ т у т ъ и выгляни,
Пока закатецъ алъ.
Да не съ косой и черепомъ
Замѣстъ лица-зари,
Смотри душею-дѣвицей,
Смѣясь скажи: умри.
Чтобъ волосы раскинулись
Отъ лѣса до небесъ.
Пойдешь—деревья движутся,
Даетъ дорогу лѣсъ.
Живая, полногрудая,
Чтобъ ж а р ъ вотъ т а к ъ и жегъ,
Чтобъ встрѣчу т а к ъ и кинулся
Любовью занемогъ.
Цѣлуй тогда, Смеретушка,
Покуда не умру.
Не отойду—кляни меня—
Отъ золъ твоихъ къ добру.
Вотъ т а к ъ вотъ и останусь я,
Глядясь въ глаза твои.
Возьми-бери, Смеретушка,
Тутъ всѣ права свои.
Пускай голосятъ съ бабою
Ребятки надъ отцемъ:
Смертельнымъ обручаюся
Съ забавою кольцомъ.
Умру, пусть вѣтеръ носится
И носитъ хворостъ мой,
Ходи и ты, Смеретушка
И зубы скаль со тьмой.
Летайте, черны вороны!
Въ лѣсу глухомъ лежу.
— 430 — 12

Проклюйте очи синія.
А то я все гляжу.
Бѣгите, волки сѣрые!
Вамъ падаль отдаю.
Дожди падите гулкіе,
Омойте кость мою!
Приди тогда, Смеретушка,
Еше взглянуть любя;
Теперь-то твой возлюбленный

^

Похожъ ли на тебя?

*
Сврггьй

ГороЬщній.

Сватовство.
/нопъ т я ж е л ъ золотымъ зерномъ,
А рука могутнбю дрожью.
Размахнулась только разъ цѣпомъ,—
Гулкій токъ весь засыплю рожью;
На лопату зерно приму •
Кину въ вѣтеръ, чтобъ снесъ мякину,
Чистый хлѣбъ соберу въ суму,
И на плечи ту сумку вскину.
Въ гридни княжьи пойду, хвалясь;
Кто суму приподнкметъ, князь?
За столы, подбоченясь, сяду.
Приподнять никому не въ мочь,
И зоветъ князь невѣсту дочь.
Что гуляетъ въ вѣнцѣ по саду.
Вотъ, Настасья, тебѣ женихъ!
Колокольни дрожатъ отъ гула,
И слѣпецъ запѣваетъ стихъ:
Буди живъ, богатырь Микула!

Алвнсѣй

— 431 —

Н.

Толстой.

^

Бѣлая сирень.

%

'мираютъ бѣлыя сирени.
Тихій садъ молитвы имъ поетъ,
И ложатся близкой смерти, тѣни
На цвѣты, какъ ржавчины налетъ.
А вокругъ все дышитъ жизнью смѣлой,
Всѣ цвѣты надеждами полны,
Лишь тебѣ, рожденной ночью бѣлой,
Умереть съ послѣднимъ днемъ весны.
Но душой, не вѣдающей тлѣнья
И земныхъ мгновеній и оковъ,
Буду помнить бѣлую сирень я
И дыханье звѣздныхъ лепестковъ.
Allegro.

^"^ы мнѣ была сестрой, то нѣжною, то страстной,
И я тебя любилъ, и я тебя люблю.
Ты призракъ дорогой... блѣднѣющій... неясный.
О, въ этотъ лунный часъ я о тебѣ скорблю!
Мнѣ хочется, чтобъ Ночь, раскинувшая крылья,
Воздушной тишиной соединила насъ.
Мнѣ хочется, чтобъ я, исполненный безсилья,
Въ твои глаза струилъ огонь влюбленныхъ глазъ
Мнѣ хочется, чтобъ ты, вся блѣдная отъ муки,
Подъ лаской замерла, и цѣловаяъ бы я
Твое лицо, глаза, и маленькія руки, .
И ты шепнула бъ мнѣ: „Смотри, я вся—твоя!"
Я знаю, всѣ цвѣты для насъ могли возникнуть,
Во мнѣ дрожитъ любовь, к а к ъ лунный лучъ въ волнѣ.
И я хочу стонать, безумствовать, воскликнуть:
„Ты будешь навсегда любовной пыткой мнѣі"
К. Д

- 432 —

Бальмонтъ.

Одно и то же.
ji

сплю иль умерла—одно и то же.
Кровать иль гробъ, но тѣсны мнѣ они.
Прервутся ли мелькающіе дни,
Иль вѣчность будетъ длить одно и то же?
Въ домахъ у всѣхъ людей одно и то же.
Въ домахъ мы узники—всегда одни.
Дома людей—большія западни.
Въ нихъ жизнь и смерть почти одно и то же.
Я въ домъ вошла въ разсвѣтный часъ, весной,
Но мракъ стоялъ за мертвыми стѣнами.
Я въ домъ вошла съ небесными мечтами,
Но погрузилась въ блѣдный сонъ земной.
Я въ домъ вошла съ весельемъ и цвѣтами,
Но плача дверь захлопнулась за мной.
Л.

Вильнина.

Одиночество въ любви.
ш., емнѣетъ.

Въ городѣ чужомъ
Другъ противъ друга мы сидимъ,
Въ холодномъ сумракѣ ночномъ,
Страдаемъ оба и молчимъ.
И оба поняли давно,
К а к ъ рѣчь безсильна и мертва:
Чѣмъ сердце бѣдное полно,
Того не выразятъ слова.
Не виноватъ никто ни въ чемъ:
Кто гордость побѣдить не мо'гъ,
Тотъ будетъ вѣчно одинокъ,
Кто любитъ,—долженъ быть рабомъ.
Стремясь къ блаженству и добру,
Влача томительные дни,
— 433 — •

28

Мы всѣ—одни, всегда—одни:
Я жилъ одинъ, одинъ умру.
На c t e к л a x ъ блѣднаго окна
Потухъ вечерній полусвѣтъ.—
Любить научитъ смерть одна
Все то, къ чему возврата нѣтъ.
Д. С.

Меретновсній.

•V

к о с н и с ь рукой до струнъ, презрѣнныхъ свѣтомъ.
Тебя одну когда-то пѣвшихъ струнъ.
Верни мнѣ дни, когда я былъ поэтомь,
Дай вѣрить мнѣ, что я, к а к ъ прежде, юнъ.
Моей любви, азлелѣянной годами,
— Ты видишь, видишь—мнѣ скрывать не въ мочь...
Ахъі гдѣ она, кипящая звѣздами.
Осенняя, сіяющая ночь?
Съ небесъ звѣзда срывалась за звѣздою.
Мы шли вдвоемъ... ты руку мнѣ дала...
А цвѣтники дышали резедою,
И ночь была прозрачна и свѣтла.
Сребрилися подъ твердью голубою.
Деревья блеклыя, не шелестя.
Я о любви не говорилъ съ тобою...
Что говорить? Вѣдь ты была дитя.
Верни же мнѣ тѣ золотыя грезы,
Въ твоихъ лучахъ я расцвѣтаю вновь,
Ты вся —весна, ты вся—какъ ээпахъ розы,
К а к ъ старое вино —моя любовь.
Я предъ тобой притворствовать не въ силахъ,
Ты—такъ свѣтла.... О, если бъ я угасъ
У нѣжныхъ ногъ невинныхъ, милыхъ, милыхъ,
Въ сіяніи любимыхъ узкихъ глазъ.
Серггьй Соловьев®.

-

434 —

ю n о

Р

ъ

С А Т И Р А .

Ант.

П.

ЧЕХОВЪ.

Злоумышленнйкъ.
Передъ судебнымъ слѣдователемъ стоитъ маленькій, чрезвычайно тощій мужичонковъ пестрядинной рубахѣ и латанныхъ портахъ. Его обросшее
волосами и изъѣденное рябинами лицо и глаза,
едва видные иэъ-за густыхъ, нависшихъ бровей,
имѣютъ выраженіе угрюмой суровости. На головѣ
цѣлая шапка давно уже нечесанныхъ, путанныхъ
волосъ, что придаетъ ему еще ббльшую, паучью
суровость. Онъ босъ.
— Денисъ Григорьевъ! —начинаетъ слѣдователь.
—Подойди поближе и отвѣчай на мои вопросы.
Седьмого числа сего іюля желѣзнодорожный сторожъ
Иванъ Семеновъ Акинфовъ, проходя утромъ по линіи.
на 141-й верстѣ, застапъ тебя за отвинчиваніемъ
гайки, коей рельсы прикрѣпляются къ шпаламъ.
Вотъ она, эта гайка!.. С ъ каковою гайкой онъ и
задержалъ тебя. Т а к ъ ли это было?
— Чаво?
— Т а к ъ ли все это было, к а к ъ объясняетъ
Акинфовъ?
— Знамо, было.
-

437 —

'— Хорошо. Ну, а для чего ты отвинчивалъ
гайку?
— Чаво?
— Ты это свое „чаво" брось, а отвѣчай на
вопросъ.>яля чего ты отвинчивалъ гайку?
— Коли бъ не нужна была, не отвинчивалъ
бы,—хрипитъ Денисъ, косясь на потолокъ.
— Для чего же тебѣ понадобилась эта гайка?
— Гайка-то? Мы изъ гаекъ грузила дѣлаемъ...
— Кто это —мы?
— Мы, народъ... Климовскіе мужики, то-есть.
— Послушай, братецъ, не прикидывайся ты мнѣ
идіотомъ, а говори толкомъ. Нечего тутъ про грузила врать!
— Отродясь не вралъ, а тутъ вру...—бормочетъ
Денисъ, мигая глазами.—Да нешто, ваше благородіе,
можно безъ грузила? Ежели ты живца, или выползка
на крючокъ сажаешь, то нешто онъ пойдетъ ко
дну безъ грузила?.. Вру...—усмѣхается Денисъ.—
Чортъ ли въ немъ, въ живцѣ-то, ежели по верху
плавать будетъ! Окунь, щука, налимъ завсегда на
донную идетъ, а которая ежели поверху плаваетъ,
то ту развѣ только шилишперъ схватитъ, да и то
рѣдко... Въ нашей рѣкѣ не живетъ шилишперъ,.Эта рыба просторъ любитъ.
— Для чего ты мнѣ про шилишпера разсказываешь?
— Чаво? Да вѣдь вы с.ами спрашиваете! У насъ
и господа т а к ъ ловятъ. Самый послѣдній мальчишка
не станетъ тебѣ безъ грузила ловить. Конечно
который непонимающій, ну, тотъ и безъ грузила
пойдетъ ловить. Дураку законъ не писанъ ..
— Т а к ъ ты говоришь, что ты отвинтилъ эту
гайку для того, чтобы сдѣлать изъ нея грузило?
— А то что же? Не въ бабки ж ъ играть!
— Но для грузила ты могъ взять свинецъ,
пулю... гвоздикъ какой-нибудь...
— Свинецъ на дорогѣ не найдешь, купить надо,
а гвоздикъ не годится. Лучше гайки и не найтить...
И тяжелая, и дыра есть.
— Дуракомъ какимъ прикидывается! Точно вчера
-

438 —

родился, или съ неба упалъ. Развѣ ты не понимаешь,
глупая голова, къ чему ведетъ это отвинчиваніе? Не
догляди сторожъ, такъ вѣдь поѣздъ могъ бы сойти
съ рельсовъ, людей бы убило! Ты людей убилъ бы!
— Избави Господи, ваше благородіеі Зачѣмъ
убивать? Нешто мы некрещеные, или злодѣи ісакіе?
Слава те Господи, господинъ хорошій, вѣкъ свой
прожили и не токмо что убивать, но и мыслей такихъ въ головѣ не было... Спаси и помилуй, Царица
Небесная... Что вы-съ!
— А отчего по твоему происходятъ крушенія
поѣздовъ? Отвинти двѣ-три гайки,, вотъ тебѣ и
крушеніе!
Денисъ усмѣхается и недовѣрчиво шуритъ на
слѣдователя глаза.
— Ну! У ж ъ сколько лѣтъ всей деревней гайки
отвинчиваемъ и хранилъ Господь, а тутъ крушеніе...
людей убилъ... Ежели бъ я рельсу уне.съ, или, положимъ, бревно поперекъ ейнаго пути положилъ, ну,
тогды, пожалуй, своротило бы поѣздъ, а то... тьфу!
гайка!
— Да пойм-и же, гайками прикрѣпляется рельса
къ шпаламъі
— Это мы понимаемъ... Мы вѣдь не всѣ отвинчиваемъ... оставляемъ... Не безъ ума дѣлаемъ...
понимаемъ...
Денисъ зѣваетъ и креститъ ротъ.
— Въ прошломъ году здѣсь сошелъ поѣздъ
съ рельсовъ—говоритъ слѣдователь —Теперь понятно, почему...
— Чего изволите?
— Теперь, говорю, понятно, отчего въ прошломъ году сошелъ поѣздъ съ рельсовъ... Я понимаю!
— На то вы и образованные, чтобы понимать,
милостивцы наши... Господь зналъ, кому понятіе
давалъ... Вы вотъ и разсудили, к а к ъ и что, а сторожъ тотъ же мужикъ, безъ всякаго понятія, хват а е т ъ за шиворотъ и тащитъ... Ты разсуди, а потомъ
и тащи! Сказано—мужикъ, мужицкій и умъ... З а пишите также, ваше благородіе, что онъ меня два
раза по эубамъ ударилъ и въ груди.
-

439 —

— Когда у гебя дѣлали обыскъ, то нашли еще
одну гайку... Эту въ какомъ мѣстѣ ты отвинтилъ
и когда?
— Это вы про ту гайку, что поцъ краснымъ
сундучкомъ лежала?
— Не знаю, гдѣ она у тебя лежала, но только
нашли ее. Когда ты ее отвинтилъ?
— Я ее не отвинчивалъ, ее мнѣ Игнашка, Семена кривого сынъ, далъ. Это я про ту, что подъ
сундучкомъ, а ту, что на дворѣ въ саняхъ, мы вмѣстѣ съ Митрофаномъ вывинтили.
— Съ какимъ Митоофаномъ?
— Съ Митрофаномъ Петровымъ... Нешто не
слыхали? Невода у насъ дѣлаетъ и господамъ гродаетъ. Ему много этихъ самыхъ гаекъ требуется.
На каждый неводъ, почитай, штукъ десять...
— Послушай... 1081 статья уложенія о наказаніяхъ говоритъ, что за всякое съ умысломъ учиненнное поврежденіе желѣзной дороги, когда оно
м о ж е т ь подвергнуть опасности слѣдующій по сей
дорогѣ транспортъ и виновный зналъ, что послѣцствіемъ сего должно быть несчастье... понимаешь?
зналъ! А ты не могъ не знать, къ чему ведетъ это
отвинчиваніе... онъ приговаривается къ ссылкѣ въ
каторжныя работы.
— Конечно вы лучше знаете... Мы люди темные...
нешто мы понимаемъ?
— Все ты понимаешь! Это ты врешь, прикидываешься!
— Зачѣмъ врать? Спросите на деревнѣ, коли
не вѣрите... Б е з ъ грузила только уклейку ловятъ,
а на что хуже пискаря, да и тотъ не пойдетъ тебѣ
безъ грузила.
— Ты еще про шилишпера разскажи!—улыбается спѣдователь.
— Шилишперъ у насъ не водится... Пущаемъ
леску безъ грузила поверхъ воды на бабочку, идетъ
голавль, да и то рѣдко.
— Ну, молчи...
Наступаетъ молчаніі. Денисъ переминается съ
ноги на ногу, глядитъ на столъ съ зеленымъ сук-

440 —

номъ и усиленно мигаетъ глазами, словно видитъ
передъ собой не сукно, а солнце. Слѣдователь быстро пишетъ.
— Мнѣ иттить?—спрашиваетъ Денисъ послѣ
нѣкотораго молчанія.
— Нѣтъ. Я долженъ взять тебя подъ стражу
и отослать въ тюрьму.
Денисъ перестаетъ мигать и, приподнявъ свои
густыя брови, вопросительно глядитъ на чиновника.
— То-есть, какъ же въ тюрьму? Ваше благородіеі Мнѣ некогда, мнѣ надо на ярмарку; съ Егора
три рубля за сало получить...
— Молчи, не мѣшай.
— Въ тюрьму... Было бъ за что, пошелъ бы,
а то такъ... здорово живешь... За что? И не кралъ,
кажись, и не дрался... А ежели вы насчетъ недоимки сомнѣваетесь. ваше благородіе, то не вѣрьте
старостѣ... Вы господина непремѣннаго члена спросите... Креста на немъ нѣтъ, на старостѣ-то...
— Молчи!
— Я и т а к ъ молчу... — бормочетъ Денисъ.—
А что староста набрехалъ въ учетѣ, это я хоть
подъ присягой... Насъ три брата; Кузьма Григорьевъ, стало-быть, Егоръ Григорьевъ и я, Денисъ
Григорьевъ...
— Ты мнѣ мѣшаешь... Эй, Семенъ!—кричитъ
слѣдователь.—Увести его!
— Насъ три брата,—бормочетъ Денисъ, когда
два дюжихъ солдата берутъ и ведутъ его изъ камеры.—Вратъ за брата не отвѣтчикъ... Кузьма не
платитъ, а ты, Денисъ, отвѣчай... Судьи! Померъ
покойникъ баринъ-генералъ, царство небесное, а
то показалъ бы онъ вамъ, судьямъ... Надо судить
умѣючи, не зря... Хоть и высѣки, но чтобъ за дѣло,
по совѣсти...
Ант. П.

ш
— 441 —

Чѳховг.

Медвѣдь,
J ^ e a B b u b одинъ, по лѣсу проходя,
Во рту у мужика увидѣлъ папиросу
И т о т - а с ъ , для рѣшенія вопросу,
Къ нему направился,—„Скажи-ка, не шутя,—
Онъ молвилъ мужику:—какъ этотъ сонъ возможенъ,
Чтобъ былъ во рту твоемъ костеръ разложенъ?!
Вѣдь, это—чудеса!!
— Мой другъ, здѣсь чудя нѣтъ!—
Затылокъ почесавъ, мужикъ ему въ отвѣтъ.
— Я человѣкъ не чародѣйный.
Не чудеса творю,
А, попросту, курю...
И подаетъ ему патронъ ружейный.
— Вотъ, если хочешь, закури и самъ.
З а р ж а л ъ медвѣдь и тотчасъ „папиросу"
Подноситъ къ носу.
Обнюхалъ, щелкнулъ по зубамъ,
Вложилъ, поджегъ, три раза кувыркнулся
И... растянулся!..

Смыслъ басни сей да не пройдетъ безслѣдно:
Куренье для здоровья вредно.
Иване Кузьм.

Прутновг.

Зазнавшаяся трость,
/ рохожій трость приткнулъ к ъ стѣнѣ
Да и забылъ, ушелъ. Т а постояла
Часокъ наединѣ,
Ѵі вдругъ ее гордыня обуяла:
„Вишь, выпала какая участь мнѣ!
-

442 —

Ужъ, кажется, тонка, гибка, однако.
Лишь мной
Одной
И держится махина эта, на-ко!
Не будь меня, навѣрняка,
Тутъ камня не осталось бы на камнѣ.
Вотъ чѣмъ обязана стѣна мнѣ"...
Бдругъ вѣтерокъ подулъ слегка...
И трость уже на землѣ. А что же со стѣною?
Пока
Стоить по прежнему, не скрою.
Мораль? Богъ съ ней!
Крыловскихъ не забыли мы гусей...
В.

Лихачева.

Дуракъ.
Изъ ненаписан. п ѣ с е н ъ Беранже.

і ^ с е ц ѣ л о преданный минувшаго завѣтамъ,
Онъ страстно бичевалъ царящій въ жизни мракъ
И... часто голодалъ и былъ гонимъ при этомъ...
—„Вотъ какъ?—
Онъ часто голодалъ и былъ гонимъ при этомъ?—
Дуракъ! Дуракъ!.."
Порой смуідалъ его волшебный призракъ счастья,
И онъ бѣжалъ тогда на бѣдный свой чердакъ,
Чтобъ разрушать... перомъ твердыни самовластья...
—„Вотъ какъ?
Онъ разрушалъ перомъ твердыни самовластья?—
Дуракъ! Дуракъ!"
Онъ ясно понималъ, что могъ бы быть извѣстнымъ
Въ нашъ вѣкъ упадочный беэдарнѣйшихъ писакъ.
Но онъ рѣшилъ въ душѣ—быть искреннимъ и честнымъ...
— „ В о т ъ какъ?—
И онъ рѣшилъ въ душѣ—быть искреннимъ и честнымъ?—
Дуракъ! Дуракъ!.."
— 443 —

Недавно я, бродя безцѣльно по столицѣ,
Зашелъ къ нему... увы!—былъ пустъ его чердакъ!..
Онъ умеръ, .господа, въ Обуховской больницѣ...
„Такъ, значить, умеръ онъ въ Обуховской больницѣ?—
Дуракъ! Дуракъ!.."
Василій

Нняэевъ.

ассажиръ и ворона.
•f ечаленъ сводъ неба, дождливый и мглистый,
А глупое стадо воронъ
Надъ падалью, радо добычей нечистой.
Слетается съ разныхъ сторонъ.
Пусть голодъ терзаетъ страну безъ пощады.
Но веселъ вороній синклитъ:
Народному горю вороны и рады,—
^
Оно падали больше с у л и т ъ . . .
Вотъ поѣздъ курьерскій отчаянно мчится
Межъ селъ и убогихъ полей,
И въ немъ изъ столицы въ столицу стремится
Т а к ъ много почтенныхъ людей.
Одинъ пассажиръ изъ окошка вагона
Отъ скуки глядитъ на поля.
И вотъ мимоходомъ, порхнувши, ворона
Закаркала, будто шаля:
— Карръ! Карръі
Здравствуй
милый коллега
Куда ты?
— Въ столицу. Т а м ъ много заботъ...
А ты?—Я опѣшу въ дереаенскія хаты,
Гдѣ съ голода падаетъ с к о т ъ . . .
Т у т ъ крякнули оба. По этой причинѣ
На станціи онъ закусилъ,
Ворона ж ъ въ деревню къ упавшей скотинѣ
Пустилась, что было въ ней силъ.

у

Л.

— 444 —

$

Пальиииъ.

АРТИСТЪ

В . Н.

ДДВЫДОВЪ.

адгробныя рѣчи
Изъ в о с т о ч н ы х ъ мотивовъ.

Х о р о н и л и какъ-то знатнаго пашу...
Пусть Аллахъ проститъ! Я нынче согрѣшу:
За такихъ людей я бъ не далъ ни гроша,
К а к ъ покойничекъ старикъ Али-паша!..
Всѣ считали: „Былъ дуракъ Али"!
Но, однако же, всѣ плакали...
Все текли, текли потоки свѣтлыхъ слезъ;
Рѣчь цвѣтистую тамъ кто-то произнесъ...
Нѣтъ, не рѣчь одна,—а множество рѣчей,
Заструипося, к а к ъ за ручьемъ ручей,
Искрометныя и плавныя!..
Я припомню вкратцѣ главныя...
Кто-то началъ такъ: „Онъ просто былъ святой!
„Все лицо его дышало добротой...
— 445 —.,

„Предъ властителемъ, подъ сводами д в о р ц а " ! . .
И молилася толпа за мертвеца:
—„Да, взаправду былъ добрякъ Али"!
Повторяли всѣ и плакали.
?
— „ С ъ подчиненными жъ" продолжилъ рѣчь другой:
„Съ подчиненными умѣлъ онъ быть грозой
„И, хоть внѣшнихъ онъ не побѣждалъ враговъ,—
„Но ко внутреннимъ безмѣрно былъ суровъ"!..
—И, признавъ его достоинства,
Плачутъ всѣ, народъ и воинство.
Льется снова рѣчь и плещетъ, к а к ъ прилив-ь:
— ,,Нѣтъ, особенно паша былъ справедливъ!
„Не одной женѣ онъ отдалъ чувства кладъ,—
,,Матерями сдѣлалъ цѣлыхъ пятьдесятъ"! . .
— ,,Да, былъ въ этомъ не дуракъ Али"! —
Жены вторили и п л а к а л и . . .
За хвалой хвала все новая звенитъ:
— „Какъ онъ щедръ бывалъ. . . ко всѣмъ, кто именитъ"!
— „По ночамъ стоялъ въ палатахъ шумъ и гамъ.
,,Пировалъ паша,—но к а к ъ онъ чтилъ исламъ!
„Рано утромъ отправляется
,,И къ мечети направляется". . ,
— ,,Нѣтъ! пустое все! воскликнулъ кто-то вдругъ,
„Нѣтъ важнѣе всѣхъ исчисленныхъ заслугъ—
„То, что умеръ онъ и смирно т а к ъ лежитъ!
„Навсегда благой теперь онъ приняпъ видъ"! . .
Всѣ, познавшіе кулакъ Апи
Тутъ особенно заплакали.
В.

озволь.
ланетой чудной ты, Анета,
Очамъ являешься моимъ.
Позволь мнѣ, милая планета,
. — 446 —

Велично.

Позволь—быть спутникомъ твоимъ—
Твоей луной!—Я не забуду
Моихъ обязанностей: я,
К а к ъ ни кружись, усердно буду,
Идти, кружась вокругъ тебя.
Днемъ не помѣха я; тутъ очи
Ты можешь къ солнцу обратить;
Я буду радъ хоть въ мракѣ ночи
Тебѣ немножко посвѣтить;
Съ зарей уйду; потомъ обратно
Приду въ лучахъ другой зари,—
Лишь на мои ущербы, пятна
Ты снисходительно смотри!
Съ тобою въ узахъ тяготѣнья
Я буду вмѣстѣ; чрезъ тебя
Воспринимать свои затмѣнья
И проясняться буду я;
Свершая вкругъ тебя обходы,
Я буду—стражъ твоей погоды—
Блюсти, чтобы она была
Неслишкомъ вѣтрена, свѣтла.
Покорный твоему капризу.
То поднимусь, то съѣду къ низу.
Пойду и съ боку иногда,
И, свято чтя твои приказы,
Свои мѣнять я буду фазы,
Подобно мѣсяцу, всегда
По прихоти твоей единой,
Съ почтеньемъ стоя предъ тобой
То цѣликомъ, то половиной,
А то хоть четвертью одной.
Довольно близкія сравненья
Я проводить безъ затрудненья
Гораздо дальше былъ бы радъ
Въ чаду любви, въ моемъ безумьѣ;
Но вдругъ меня беретъ раздумье:
Вѣдь мѣсяцъ иногда рогатъ!
В.

-

447 —

Бвивдинтовъ.

ридворный насморкъ.
JipHflBopHbiJi штатъ у Льва въ пещерѣ собрался,
Въ числѣ его Медвѣдь, Собака и Лиса.
Медвѣдь замѣтилъ: „Воздухъ здѣсь не свѣжій" —
(Тамъ множество валялось тѣлъ,
Которыхъ царь, загрызши, не доѣлъ).
Левъ тотчасъ же, вскочивъ, расправился съ
невѣжей.
Тогда ко Льву Собака подползла
И стала говорить, хвостомъ виляя:
, 0 царь, оплоть добра и сокрушитель зла!
Твой судъ былъ справедливъ—нелѣпость-то
какая
Медвѣдю въ голову пришла!
Остатки царственнаго пира
Духъ сладкій издаютъ, к а к ъ амбра, или мирра".
Взревѣлъ звѣриный царь:
„Презрѣнная ты тварь!
Я не терплю безстыдной лести"!—
И положилъ ее на мѣстѣ.
Поуспокоившись потомъ,
Онъ подозвалъ Лису: „Скажи ка совершенно
Мнѣ откровенно,
Чѣмъ пахнетъ во дворцѣ моемъ?"
„Прости, о государь, что отвѣчать не буду
На милостивый твой вопросъ—
Схватила я сильнѣйшую простуду,
Совсѣмъ мнѣ заложило носъ".
О. Голозинъ.

-

448 —

Глупость.
J]ролетала

Глупость какъ-то надъ землею.
Путь она держала свой издалека,
И спутилась къ людямъ съ мыслью очень злою:
Посмотрѣть, межъ ними нѣтъ-ли дурака?

J

Шаръ земной весь гостью принялъ какъ родную;
Встрѣчу ей устроилъ, закатилъ парадъ.
Люди пиръ задали ей на-пропалую;
Руки ей цѣлуютъ и въ глаза глядятъ.
Глупость-то, признаться, съ самаго начала
Отъ души смѣялась, про себя, тайкомъ,
Да она, по правдѣ, и не ожидала,
Что такой окажутъ люди ей пріемъ.
На нее глядятъ всѣ с ъ чувствомъ и любовно;
Холятъ и лелѣятъ к а к ъ родную мать;
Есѣ въ нее влюбились, просто поголовно:
Каждый хочетъ нѣжность, ласку оказать.
Обступивши гостью, просятъ всѣ сердечно,
Чтобъ она осталась дольше погостить;
Умоляютъ, плачутъ:—„будь межъ нами вѣчно!
— К ъ намъ переселяйся,—станемъ вмѣстѣ жить!"
Тутъ отъ умиленья Глупость прослезилась:
Полюбились люди ей самой тогда;
На землѣ остаться съ тѣхъ поръ согласилась
И людскимъ кумиромъ стала навсегда!
//. С.

Струмнииъ.

•^озжа.

3

меня заболѣпъ товарищъ. Я нанялъ извозчика и
сказалъ ему, чтобы онъ везъ меня къ доктору. Извозчикъ посмотрѣлъ на меня, осклабился и замѣ— 449 —

29

тилъ: „ Т а к ъ - с ъ , можно и къ доктору". Затѣмъ, помолчавъ, прибавилъ:
— А вотъ у меня солдатъ знакомый хорошо
лечить, мово сродственника лечилъ; хорошо лечилъ.
Вотъ к а к ъ лечилъ!..
— Чѣмъ же онъ его лечилъ?
— Это кого?
— Да больного.
— Это сродственника-то?
— Ну да.
— Солдатъ лечилъ.
— Я спрашиваю, к а к ъ онъ его лечилъ?
— Какъ лечилъ-то?—Возжей лечилъ.
— Какъ возжей?
— Т а к ъ возжей. Хорошо лечилъ, съ понятіемъ
'чеяовѣкъ, правильно лечилъ; одно слово, к а к ъ надо,
т а к ъ и лечилъ.
Приходитъ къ нему и спрашиваетъ: „Боленъ?"
А мой сродственникъ лежитъ чуть дышетъ и уже
ничего не говорить.
Беретъ это солтатъ возжу, скрутилъ это мово
сродственника туго на туго, помолился Богу, все
к а к ъ слѣдуетъ, взялъ конецъ въ руки и давай подергивать.
Болѣзнь сродственника-то въ одну сторону ши'банетъ, а онъ его возжей насупротивъ болѣзни дернетъ. Болѣзнь его въ другую сторону шибанетъ,
а онъ его насупротивъ болѣзни дернетъ.
Хорошо лечилъ, вотъ какъ лечилъ! Т а к ъ умаялся,
страшное дѣло! Потому человѣкъ онъ правильный
солдатъ-то, ловкій малый! Съ понятіемъ человѣкъ.
— Ну что же онъ выздоровѣлъ?
— Это кто?
— Вольной-то.
— Это сродственникъ-то?
— Ну да.
— Померъ.
/I. В.

450

Андрѳевг-Бурланъ.

д .

д .

МИНАЕВЪ.

Дйкіе сны.
^

,:|уснулъ, И въ какомъ-то безумномъ бреду
Мнѣ приснился волшебный, невиданный свѣтъ:
Будто, въ дивномъ саду
По цвѣтамъ я иду
И безсмертныя птицы поютъ мнѣ привѣтъ
И киваютъ цвѣты мнѣ головками вслѣдъ,
Вотъ селенья людей: лица—кровь съ молокомъ,
Я не встрѣтилъ убогой избы ни одной,
С ъ нищетой селянинъ лишь по сказкамъ знакомь...
Что за дикіе сны снятся людямъ весной!..

И з ъ - з а рощъ поднимались, росли города:
Пышной роскоши въ нихъ не найти и слѣдовъ.
Но порокъ и нужда
Не свивали гнѣзда,
Подъ тяжелымъ ярмомъ непосильныхъ трудовъ,
Въ самыхъ дальнихъ и темныхъ углахъ городовъ.
О свободѣ гражданской, о братской любви
Споровъ нѣтъ тамъ, к а к ъ здѣсь на планетѣ земной,
Но свобода и братство у всѣхъ есть въ крови...
Что за дикіе сны могутъ сниться весной!..

-

451 —

Не мрачитъ чистыхъ душъ преступленія тьма,
И желѣзныя цѣпи для ногъ и для рукъ,
Эшафотъ и тюрьма
Для людскаго ума
Тамъ еще—непонятный, неслыханный звукъ.
Рѣчи, странныя мнѣ, раздаются вокругъ;
К а к ъ про звѣрскій разбой, о войнѣ говорятъ,.
И нигдѣ, проносясь надъ счастливой страной,
Я нигдѣ не видалъ ни штыковъ, нк солдатъ...
Что за дикіе сны могутъ сниться весной!..
Это вѣчное счастье въ волшебной странѣ,
Вѣчный блескъ незакатнаго дня
Въ заколдованномъ снѣ
Были тягостны мнѣ,
И въ бреду безконечно смущали меня.
Грѣшный міръ нашъ земной, міръ печали и слез'
Т а к ъ сжился, т а к ъ сроднился со мной,
Что шепталъ я невольно, очнувщись отъ грезъ:
Что за дикіе сны прилетаютъ весной!..
Д. Д.

Минаевъ.

і і / а х о т ѣ л а свинья ландшафтъ писать. Подошла къ забору, въ грязи обвалялась, потерлась, потомъ грязнымъ бокомъ о заборъ—картина
и готова.
Свинья отошла, прищурилась и хрюкнула.
Т у т ъ скворецъ подскочилъ, попрыгалъ, попикалъ и говоритъ:
— Плохо, скучно!
— Какъ? сказала

свинья и

насупилась—про-

гнала скворца.
Пришли индюшки, шейками покивали, сказали:
т а к ъ мило, т а к ъ мило!
А индюкъ шаркнулъ крыльями, надулся, даже
-

452 —

покраснѣлъ и гаркнулъ:—Какое великое произведеніе!...
Прибѣжалъ тощій песъ, обнюхалъ картину,
сказалъ:
— Недурно, съ чувствомъ, продолжайте... и
поднялъ заднюю ногу.
Но свинья и ке поглядѣла на пса даже.
Она лежала на боку, слушала похвалы и похрюкивала.
Въ это время маляръ пихнулъ ногой свинью и
сталъ заборъ красной краской мазать.
Завизжала сиинья, на скотный дворъ побѣжала:
— Пропала моя картина, замазалъ ее маляръ
краской... я не переживу горя!..
— Варвары... варвары..., закурлыкалъ голубь.
Всѣ на скотномъ дворѣ охали, ахали, утѣшали
свинью, а старый быкъ сказалъ:
— Вретъ она... переживетъ.
Гр. Аленсѣй Н.

' Ш

е хотймъ.
1 хъ, господа, у насъ въ Россіи
Есть и таланты, и умы;
Есть дарованія такія,
Какихъ нигдѣ не встрѣтимъ мы.
Да что?—мы геніевъ имѣемъ;
Повѣрьте вы словамъ моимъ:
Мы можемъ все, мы все умѣемъ.
Все, всеі
—мы только не хотимъ!
ч

Хоть мы на видъ патріархальны,
Живемъ, спокойствие любя.
Но втайнѣ т а к ъ мы либеральны.
Что, даже страшно за себя!
Прогрессъ догнать всегда успѣемъ,—
-

453 —

Толстой.

и хоть, конечно, не спѣшимъ,
Но можемъ все и все умѣемъ,
Все, все!
—мы только не хотимъ!'
Ученье'намъ всегда почтенно,
А часто нѣтъ профессоровъ;
Но пусть прикажутъ—и мгновенно
Воспрянутъ тысячи головъ!...
Ученость всюду мы посѣемъ,
Ученость всюду возсрастимъ.
Мы можемъ все, мы все умѣемъ.
Все, все!
—мы только не хотимъ!"
Хоть обожаемъ мы свободу
И право каждаго блюдемъ.
Но черезъ пень и чрезъ колоду
Въ дѣлахъ общестьенныхъ бредемъ.
Предъ каждымъ плутомъ и злодѣемъ.
Негодованіе—таимъ...
Мы можемъ все, мы все умѣемъ.
Все, все!
—мы только не хотимъ!
С ъ натурой нѣсколько широкой,
Намъ только лѣнь,—а то бы въ мигъ.
Идеей дьявольски глубокой
Весь міръ поставили бъ въ тупикъ.
И погодите,—мы созрѣемъ,
Т а к ъ вѣдь кого не удивимъ...
Мы можемъ все, мы все умѣемъ,
Все, все!
—мы только не хотимъ!
Въ насъ нѣтъ единства, мажетъ статься^
На многое глядимъ легко;
Но, если взять намъ да собраться,
И мы ушли бы далеко.
Вѣдь мы себя не пожалѣемъ.
Родной семьи не пощадимъ,—
-

454 —

и сможемъ все, и все сумѣемъ,
Все, все!
— мы только не хотимъ!
Вииторъ

Нрыловг.

Епь мірозданія.
'чень строгъ генералъ съ офицеромъ
И въ своихъ приказаньяхъ упрямъ,
Генеральскимъ высокимъ примѣромъ
Офицеръ увлекается самъ.
И съ величіемъ, к а к ъ подобаетъ,
Подчиненнаго унтера бьетг,
Унтеръ дальше ту нить распускаетъ
И вихры рядовому деретъ...
Рядовой, к а к ъ глава надъ семьею,
У жены отломаетъ бока.
Т а же съ горя своей кочергою
Отдубаситъ мальчишку сынка.
Но мальчишка, расправивши кости,
Чтобъ свои синяки наградить,
С ъ собаченкой домашней со злости
Начинаетъ проказы творить...
А прибитая имъ собаченка,
К а к ъ звено въ той цѣпи міровой,
С ъ громкимъ лаемъ кусаетъ котенка,
Тотъ—вступаетъ съ мышатами въ бой...
Т а к ъ въ цѣпи безконечной чредою
Сотни звеньевъ въ порядкѣ одномъ:
Снизу къ верху все гнется спиною,
Сверху внизъ все грозитъ кулакомъ...
Л. Пальминъ^

-

455 —

R овстрѣчался на дняхъ
— „Что, весна много
—"Да!" промолвилъ онъ
(
„Да не т о т ъ все народъ
„Вотъ

извѣстнѣйшій

я съ духовнымъ отцомъ.
жертвъ вырываетъ?.."
съ скорбнымъ и грустнымъ лицомъ.
умираетъ!

тузъ.,.

семь
милльоновъ
имѣлъ...
„Да на прошлой недѣлѣ скончался!
„Признаюсь, я не мало душою скорбѣлъ,
,,И глубоко о немъ сокрушался! . .

„Говорятъ, что на храмы Господніе онъ
,,3авѣщалъ богатѣйшіе вклады.
„Духовенство и пѣвчіе въ день похоронъ
„Получили большія награды!
„Не обидѣлъ въ духовной старикъ н и к о г о . . .
„Не забылъ и о бѣдномъ народѣ!!.,."
— „Вы о чемъ же скорбите?..."—,,Да жаль, одного:
Не въ моемъ вѣдь оцъ умеръ приходѣ!—"
Н. С. Струтнинъ.

костыль и тросточка.
(Басня).

^ ^ ^ о с т ы л ь и Тросточка стояли въ уголкѣ.—
Два гостя тамъ оставили ихъ вмѣстѣ.
(Одинъ изъ нихъ—старикъ, въ протертомъ сюртукѣ,
Пришелъ къ племянницѣ; другой пришелъ к ъ невѣстѣ
Преподнести букетъ, и—такъ разсѣянъ былъ.
Что Тросточку свою въ столовой позабылъ).
И Тросточка сначала,
Въ сосѣдствѣ съ Костыпемъ, презрительно молчала.
Потомъ подумала:—„Костыль—почтенный мужъ:
Т я ж е л ъ и тупорылъ, и неуклюжъ,
Такой, что стыдно взять и въ руки...
-

456 —

А все ж ъ я съ нимъ поговорю отъ скуки,
Авось, потѣшитъ чѣмъ-нибудь"...
и Тросточка болтать пустилась,
И похвалилась
Своею тониной (въ ней видѣла всю суть).
Сказала, что у ней головка съ позолотой,
Что у нея цѣпочка есть,
Что ей, к а к ъ барышнѣ, оказываютъ честь:
Съ предупредительной заботой,
Когда рѣшаются пуститься съ нею въ путь,
Спѣшать перчатки натянуть,
(Французской выработки лайку);
И что берутъ ее, не к а к ъ нагайку.
Или дубину— Боже сохрани!
Что, въ лѣтніе гуляя дни.
Она гордится кавадеромъ,
И что она ужъ не разъ
Служила барышнямъ примѣромъ,
Какъ изгибаться, не кривясь,
Воздушнымъ существомъ казаться.
И на себя не позволять
Всей пятернею опираться...
— А почему? прошу сказать",—
Сталъ, ухмыляясь, возражать
Ей нашъ Костыль широкорылый;—
„А я т а к ъ рааъ, когда всей силой
Да на меня какой-нибудь хромой
Или больной
Нецеремонно обопрется...
И пусть дуракъ одинъ смѣется.
Что я—служака записной.
Служу тому, кто хромъ иль боленъ...
Я участью своею доволенъ".
— Ты очень простъ, любезный мой,—
Сказала Тросточка:—Да я бы, ни за что бы.
Не стала на виду при всѣхъ гулять вдвоемъ
Съ какимъ-нибудьуродомъ старикомъ.
— „Да ты пойми",—сказалъ Костыль безъ злобы;
Что я хромымъ необходимъ,
Особенно —страдающимъ отдышкой;
Что, если я у нихъ подъ мышкой,—
-

457 —

Они идутъ бодрѣй. Недаромъ я любимъ
Моимъ почтеннымъ инвалидомъ;
Я ни за что его не выдамъ,
И онъ меня не выдастъ ни за что.
Т а к ъ , напримѣръ, я самъ смекаю,
Что я-таки порядкомъ протираю
Рукавъ его осенняго пальто,—
Онъ—ничего—не сердится ни мало!..
Да, я любимъ..." Захохотала
Вертушка-Тросточка:—„Ха-ха!
Любимъ!.. К а к а я чепуха!..
Вотъ безподобно!..
Какъ будто стариковская душа
Хоть что-нибудь любить способна,
Помимо барыша?!..
Хорошъ ты!.. Да и я-то хороша.
Что въ разговоръ сз тобой пустилась!"
И что же с ъ ними приключилось?
Когда ударилъ позднШ часъ ночной,
И гости стали расходиться.
Костыль былъ не забыть, и съ нимъ старикъ хромой
Побрелъ домой:
„Пора де спать ложится,
И Костылю пора-де дать покой".
А Тросточка, съ головкой золотой,
Въ чужомъ углу была забыта,—
Богатый маменькинъ сынокъ и волокита
Былъ вѣтренъ, и—уже с ъ другой
Красивой Тросточкой сталъ появляться въ свѣтѣ.
А прежнюю нашли и взяли дѣти.
Сперва на ней поѣхали верхомъ,
]^зъ-за нея передрались; потомъ,
На улицѣ, подъ вѣтромъ и дождемъ,
З а зонтикъ ухватясь, бѣдняжку обронили,
И грязный возъ по ней проѣхалъ колесомъ;
Потомъ ее нашли два нишихъ и рѣшили
Продать ее въ сосѣдній кабачекъ
За пятачекъ.
Я. П.

-

458 —

Полонсній.

А.

И.

КУПРИНЪ.

ослѣднее слово.

Л

а, гг, судьи, я убилъ его!
Но напрасно медицинская экспертиза оставляетъ мнѣ лазейку—я ею не воспользуюсь.
Я убилъ его въ эдравомъ умѣ и твердой памяти, убилъ сознательно, убѣжденно, холодно, безъ
малѣйшаго раскаянія, страха или колебанія. Будь
въ вашей власти воскресить его—я бы снова повторилъ мое преступленіе.
Онъ преслѣдовалъ меня всегда и повсюду.
Онъ принималъ тысячи человѣческихъ личинъ и
даже не брезговалъ — безстыдникъ! — переодѣваться женщиной. Онъ притворялся моимъ родственникомъ, добрымъ другомъ, сослуживцемъ и
хорошимъ знакомымъ. Онъ гримировался во всѣ
возрасты, кромѣ дѣтскаго (это ему не удавалось
и выходило только смѣшно). Онъ переполнилъ собою мою жизнь и отравилъ ее.
Всего ужаснѣе было то, что я заранѣе предвидѣлъ всѣ его слова, жесты и поступки.
Встрѣчаясь со мною, онъ всегда растопыривалъ руки и восклицалъ на-распѣвъ:
— А-а! Ко-го я ви-жу! Сколько лѣ-ѣтъ... Ну?
К а к ъ здоровье?
-

459 —

и тотчасъ же отвѣчалъ самъ себѣ, хотя я
его ни о чемъ не спрашивалъ:
— Благодарю васъ. Ничего себѣ. Понемножку.
А читали въ сегодняшнемъ номерѣ?..
Если онъ при этомъ замѣчалъ у меня флюсъ,
или ячмень, то ужъ ни за что не пропускалъ
случая з а р ж а т ь :
— Что это, васъ, батенька, такъ перекосило?
Нехорошо-о-о!
Онъ напередъ зналъ, негодяй, что мнѣ больно
вовсе не отъ флюса, а отъ того, что до него
еше пятьдесятъ идіотовъ предлагали мнѣ тотъ
же самый безсмысленный вопросъ. Онъ жаждалъ
моихъ душевныхъ терзаній, папачъ!
Онъ приходилъ ко мнѣ именно въ тѣ часы,
когда я б!.івалъ занятъ по горло спѣшной работой.
Онъ садился и говорилъ:
— А-а! Я тебѣ, кажется, помѣшалъ?
И сидѣлъ у меня битыхъ два часа со скучной, нудной болтовней о себѣ и своихъ дѣтяхъ.
Онъ видѣлъ, к а к ъ я судорожно хватаю себя за
волосы и до крови кусаю г у б и
наслаждался
видомъ моихъ унизительныхъ мученій.
Отравивъ мое рабочее настроеніе на цѣлый
мѣсяцъ впередъ, онъ вставалъ, зѣвая, и произносилъ:
— Всегда с ъ тобой заболтаешься. А меня
дѣла ждутъ.
На желѣзной дорогѣ онъ всегда заводилъ со
мною разговоръ съ одного и то же вопроса:
— А, позвольте узнать, далеко ли изволите
ѣхать?
И затѣмъ:
По дѣламъ, или такъ?
— А гдѣ изволите служить?
— Женаты?
О, я хорошо изучилъ всѣ его повадки. Закрывъ глаза, я вижу его, к а к ъ живого. Вонъ
онъ хлопаетъ меня по плечу, по спинѣ и по колену, дѣлаетъ широкіе жесты передъ самымъ
моимъ носомъ, отчего я вздрагиваю и морщусь,
-

460 —

держитъ меня за пуговицу сюртука, дышетъ мнѣ
въ лицо, брызгается. Вотъ онъ часто дрожитъ
ногой подъ столомъ, отчего дребезжитъ ламповый колпакъ. Вотъ онъ барабанить пальцами
по спинкѣ моего стула во время длинной паузы
въ разговорѣ и тянетъ значительно; н-да-а, и
опять барабанить, и опять т я н е т ь : н-да-а. Вотъ
онъ стучитъ костяжками пальцевъ по столу, отхаживая отыгранныя пики и прикрякивая: „а это что?
а это? а это"?.. Вотъ въ жаркомъ русскомъ спорѣ
приводить онъ свой излюбленный аргументь:
— Э, батенька, ерунду вы порете!
— Почему же ерунду?—спрашиваю я робко.
— Потому что чепуху!
Что я сдѣлалъ дурного этому человѣку, я не
знаю. Но онъ поклялся испортить мое существованіе и испортилъ. Благодаря ему, я чувствую
теперь глубокое отврашеніе к ъ морю, лунѣ, воздуху, поэзіи, живописи, музыкѣ.
,,Толстой?—оралъ онъ и устно и письменно и
печатно.—Состояніе перевелъ на жену, а самъ... А
съ Тургеневымъ-то онъ какъ... Сапоги шилъ... Великій писатель земли русской... Урра!..
„Пушкинъ? О, вотъ кто создалъ языкь. Помните у него: Тиха украиская ночь, прозрачно небо...
А жена-то его знаете, того... А въ III отдѣленіи вы
знаете, что съ нимъ сдѣлали? А помните... тсс...
здѣсь дамъ нѣтх, помните, к а к ъ у него эти стишки:
ѣдемъ мы на лодочкѣ
Подъ лодочкой вода...

„Достоевскій... читали, к а к ъ онъ однажды пришелъ ночью къ Тургеневу каяться... Гоголь—знаете,
какая у него была болѣзнь"?
Я иду на выставку картинъ и останавливаюсь
передъ тихимъ, вечернимъ пейзажемъ. Но онъ слѣдилъ за мною по пятамъ. Онъ уже торчитъ сзади
меня и говорить съ апломбомъ:
— О іень мило нарисовано... даль... воздухъ...
луна совсѣмъ, какъ живая... Помнишь, Нина, у
Типяевыхъ приложеніе къ Невѣ? Есть что-то
общее...
-

461 —

я сижу въ оперѣ, елушаю „Карменъ". Но онъ
уже т у т ъ , к а к ъ тутъ. Онъ помѣстился сзади меня,
положилъ ноги на нижній ободокъ моего кресла,
подпѣваетъ дуэту послѣдняго дѣйствія и я съ ненавистью чувствую каждое движеніе его тѣла. И я
т а к ж е слышу, какъ въ антрактѣ онъ говоритъ умышленно громко, спеціально для меня:
— Удивительныя пластинки у Задодадовыхъ.
Настоящій Шаляпинъ. Просто и не отличить.
Да! Это онъ, никто к а к ъ онъ, изобрѣлъ шарманку, граммофонъ, біоскопъ, фотофонъ, біографъ,
фонографъ, ауксетофонъ, патефонъ, музыкальный
яшикъ монопанъ, механическаго тапера, автомобиль,
бумажные воротники, олеографію и газету.
Отъ него нѣтъ спасенья! Иногда я убѣгапъ
ночью на глухой морской берегъ, к ъ обрыву, и ложился тамъ въ уединеніи. Но онъ, к а к ъ тѣнь, слѣдовалъ за мною, подкрадывался ко мнѣ и вдругъ
произносилъ увѣренно и самодовольно:
— Какая чудная ночь, Катенька, не правда ли?
А облака? Совсѣмъ, какъ на картинѣ. А, вѣдь, попробуй художникъ т а к ъ нарисовать—ни за что не
повѣрятъ.
Онъ убилъ лучшія минуты моей жизни—минуты'
любви, милыя сладкія ночи юности. Сколько разъ,
когда я брелъ подъ руку съ молчаливымъ, прелестнымъ поэтичнымъ созданіемъ вдоль аллеи, усыпанной лунными пятнами, онъ, принявъ неожиданно
женскій образъ, склонялъ мнѣ голову на плечо и
произносилъ голосомъ театральной инженю:
— Скажите, вы любите мечтать при лунѣ?
Или;
— Скажите, вы любите природу? Что до меня—.
я безумно обожаю природу.
Онъ быпъ многообразенъ и многоличенъ, мой
истязатель, но всегда оставался однимъ и тѣмъ же.
Онъ принимапъ видъ профессора, доктора, инженера,
женщины-врача, адвоката, курсистки, писателя, жены акцизнаго надзирателя, помѣщика, чиновника,
пассажира, посѣтителя, гостя, незнакомца, зрителя,
читателя, сосѣда по дачѣ. Въ ранней молодости я
-

462 —

имѣлъ глупость думать, что все это были отдѣльные люди. Но онъ былъ одинъ. Горькій опытъ
открылъ мнѣ, наконецъ, его имя. Это — русскій
интеллигентъ.
Если онъ не терзалъ меня лично, то повсюду
онъ оставлялъ свои слѣды, свои визитныя к а р т о ч ки. На вершинѣ Баршау и Машука я находилъ
оставленныя имъ апельсинныя корки, коробки изъ
подъ сардинокъ и конфетныя бумажки. На камнях-ь
Алупки, на верху Ивановской колокольни, на гранитахъ Иматры, на стѣнахъ Бахчисарая, въ Лермонтовскомъ гротѣ—я видѣлъ сдѣланныя имъ надписи;
„Пуся и Кузики, 1903 года 27 февраля".
„Ивановъ".
„А. М. Плохохвостовъ изъ Сарапупя".
„Ивановъ".
„Печорина".
„Ивановъ".
„М. Д... П. А. Р... Тапочка и Ахметъ".
„Ивановъ".
„Трофимъ Синепуповъ. Городъ Самара".
„Ивановъ".
„Адель Соловейчикъ изъ Минска".
.Ивановъ".
„Съ сей возвышенности любовался морскимъ
видомъ С. Никодимъ Ивановичъ Безупречный".
,Ивановъ".
Я читалъ его стихи и замѣтки во всѣхъ посѣтительскихъ книгахъ; и въ Пушкинскомъ домѣ, и
въ Лермонтовской саклѣ, и въ старинныхъ монастыряхъ. „Были здѣсь Трояковы изъ Пензы. Пили
квасъ и ѣли осетрину. Ж е л а е м ъ того же и вамъ".
„Посѣтилъ родное пепелище великаго русскаго поэта,
учитель чистописанія Воронежской мужской гимназии Чичкинъ".
„Хвала тебѣ, Ай Петри вепиканъ
Въ одеждѣ царствзнной изъ сосенъ!
Взошелъ сегодня на твой мощный стань
Штабсъ-капитанъ вѣ отставкѣ Просинъ".

Стоило мнѣ только раскрыть любую русскую
книгу, — к а к ъ я тотчасъ же натыкался на него.
-

463 —

„Сію книгу читалъ Пафнутенко". „Авторъ дуракъ".
„Господинъ авторъ не читалъ Карла Маркса". Или
вдругъ длинная и безвкусная, какъ мочалка, полемика карандашемъ на поляхъ. И, конечно, никто
иной к а к ъ онъ загибалъ во всѣхъ книгахъ углы,
вырывалъ страницы и тушилъ ими стеариновыя
свѣчки.
М. гг.! Мнѣ тяжело говорить дальше... Этотъ
человѣкъ поругалъ, осмѣялъ и опоиілилъ все, что
мнѣ было дорого, нѣжно и трогательно. Я боролся
очень долго съ самимъ собою... Шли года. Нервы
мои становились раздражительнѣе... Я видѣлъ, что
намъ обоимъ душно на свѣтѣ. Одинъ изъ насъ долж е н ъ былъ уйти.
Я давно уже предчувствовалъ, что какая-нибудь мелочь, пустой случай толкнетъ меня на преступленіе. Т а к ъ и случилось.
Вы знаете подробности. Въ вагонѣ было т а к ъ
тѣсно, что пассажиры сидѣли на головахъ другъ у
друга. А онъ съ женой, съ сыномъ гимназистомъ
приготовительнаго класса и съ кучей вещей занялъ
двѣ скамейки. Онъ на этотъ разъ одѣлся въ форму
Министерства Народнаго Просвѣщенія. Я подошелъ
и спросилъ;
— Нѣтъ ли у васъ свободнаго мѣста?
Онъ отвѣтилъ, к а к ъ бульдогъ надъ костью, не
глядя на меня:
— Нѣтъ. Тутъ еще одинъ господинъ сидитъ.
Вотъ его вещи. Онъ сейчасъ придетъ.
Поѣздъ тронулся. Я нарочно остался стоять
подпѣ. Проѣхапи верстъ десять. Господинъ не приходилъ. Я нарочно стояпъ, молчалъ и глядѣлъ на
педагога. Я думалъ, что въ немъ не умерла совѣсть.
Напрасно. Проѣхали еще верстъ съ пятнадцать.
Онъ досталъ корзину съ провизіей и сталъ закусывать. Потомъ они пили чай. По поводу сахару произошелъ семейный скандаль.
— Петя! Зачѣмъ ты взялъ потихоньку кусокъ
сахару?
— Честное слово, ей Богу, папаша, не бралъ.
Вотъ вамъ ей Богу.
-

464 —

— Не божись и ке лги. Я нарочно пересчиталъ
утромъ.
— Было осьмнадцать кусковъ, а теперь семнадцать.
— Ей Богу!!.
— Не божись. Стыдно лгать. Я тебѣ все прощу,
но лжи не прощу никогда. Лгутъ только трусы.
Т о т ъ , кто солгалъ, тотъ можетъ убить и украсть,
и измѣнить Государю и Отечеству...
И пошло и пошло... Я эти рѣчи слыхалъ отъ
него самого еще въ моемъ бѣдномъ дѣтствѣ, когда
онъ былъ сначала моей гувернанкой, а потомъ
класснымъ наставникомъ, и позднѣе, когда онъ
писалъ публицистику въ умѣренной газетѣ.
Я вмѣшался:
— Вотъ вы браните сына за ложь, а сами въ
его присутствіи лжете, что это мѣсто занято какимъ-то господиномъ. Гдѣ этотъ господинъ? Покажите мнѣ его.
Педагогъ побагровѣлъ и выкатилъ глаза.
— Прошу не приставать къ постороннимъ пассажирамъ, когда къ вамъ не обращаются съ разговорами. Что это за безобразіе, когда каждый будетъ приставать? Господинъ кондукторъ, заявляю
вамъ. Вотъ они все время нахально пристаютъ къ
незнакомымъ. Прошу принять мѣры. Иначе я заявлю
въ жандармское управление и занесу въ жалобную
книгу.
Кондукторъ пожурилъ меня отечески и ущелъ.
Но педагогъ долго не могъ уняться...
— Разъ васъ не трогаютъ, и вы не трогайте]
А еще, въ шляпѣ, и въ воротничкѣ, повидимому,
интеллигентъ... Если бы это себѣ позволилъ мужикъ, или мастеровой.,, А то интеллигентъ!
Интел-ли-гентъ! Палачъ назвалъ меня палачемъ!
Кончено... Онъ произнесъ свой приговоръ.
Я вынулъ изъ кармана пальто револьверъ,
взвелъ курокъ и, цѣлясь педагогу въ переносицу,
между глазъ, сказалъ спокойно:
— Читай молитву.
Онъ, поблѣднѣвъ, закричалъ:
—

465 —

29

— Карррау-у-улъ!
Это слово было его послѣднимъ словомъ. Я
спустилъ курокъ.
Я кончилъ, гг. судьи. Повторяю: ни раскаянія,
ни жалости нѣтъ въ моей душѣ. Но одна ужасная
мысль гложетъ меня и будетъ глодать до конца
моихъ дней—все равно проведу я ихъ въ тюрьмѣ,
или въ сумасшедшемъ домѣ.
У него остался сынъ! Что, если онъ унаслѣдуетъ цѣликомъ отцовскую натуру?
/I. И. Нуприиъ.

•^іробудилась Русь роднаяНу, довольно спать!
И, сапожки надѣвая,
Начала вставать...
Быстро вся пришла въ тревогу,
Бодро т а к ъ глядитъ.
Но, увы, обувши ногу,
У ж ъ опять храпитъ!
Съ этимъ видомъ торопливымъ.
Вновь объята сномъ,
Сладко дремлетъ и сонливымъ
Клонится челомъ...
И красуется у спящей
На одной изъ ногъ
Прогрессивный и блестящій
Скороходъ сапогъ...
Л. Пальминъ.

-

466 —

АРТИОТЪ

К .

А.

ВАРЛАМОВЪ.

•^ѳзхвостая Бѳрта.
Д л и л а въ усадьбѣ у господь
"
Собачка, помѣсь двухъ породъ,
А именно какихъ — не знали,
Хотя ее и Бертой звали...
Усердно изучая съ дѣтства
Пріемы разные собачьяго кокетства,
Всего искуснѣй сдѣлалась потомъ
Она въ виляніи хвостомъ,
И тѣмъ себѣ такую пользу приносила,
Что думала: въ хаостѣ-то вся и сила...
И подлинно: Полканы и Трезоры
Ей нѣжные всегда бросали взоры,
Вся дворня въ ней не чаяла души,
И сами господа съ ней были хороши..
Но вдругъ калиткою, дверьми ли,
На-отмашь хвостъ у Берты отщемили;
-

467 —

Осталось хвостика чуть-чуть,
Да такъ, что нечѣмъ и вильнуть...
И слезы у нея катились градомъ:
Вѣдь ужъ вилять придется куцымъ задомъ...
Рѣчь не о томъ, что сей пріемъ труднѣй,
А будетъ ли житье-то прежнее у ней?...
И Берта безъ хвоста вилять училась,
А скоро такъ въ томъ наловчилась,
Что пуще прежняго плѣнила всѣхъ собой:
Кормила дворня Берту на убой,
Трезоры и Полканы
Рвались съ ней сочинять романы,
И ласковѣй всегда
При встрѣчѣ были господа...
Теперь лишь Берта раскусила,
Что не въ одномъ хвостѣ тутъ сила...
Мораль проста:
"
Коль хочешь повилять, а нѣтъ хвоста.
Бери примѣръ ты
Съ безхвостой Берты...
Символиста.

""ородская с ш к а .
^ рофиль тоньше камеи,
Глаза, к а к ъ спѣлыя сливы, ^
Шея бѣлѣе лилеи
И станъ, какъ у лэди Годивы.

J

Дѣву съ душою бездонной,
Какъ первая скрипка оркестра,—
Недаромъ прозвали мадонной
Медички шестого Семестра.
Пришелъ къ мадоннЬ филологъ,
Фаддѣй Семеновичъ Смяхкинъ.
— 468.—

Р а з с к а з ъ мой будетъ недологъ:
Филологъ влюбился по пятки.
Влюбился жестоко и сразу
Въ глаза ея, губы и уши,
ІДѢдилъ за фразою фразу,
Томился к а к ъ рыба на сушѣ.
Хотѣлось быть ея чашкой,
Вратомъ ея или теткой,
Е я эмалевой пряжкой
И даже зубной ея щеткой!..
—Устали, Варвара Петровна?
О, какъ дрожать ваши ручки!
Шепнулъ филологъ любовно,
Л въ сердце вонзились колючки.
„Устала. Вскрывала студента:
Трупъ былъ жирный и дряблый.
Холодъ... Сталь инструмента—
Руки, конечно, иззябли.
Потомъ у Калинкина моста
Смотрѣла своихъ венеричекъ.
Устала: ихъ было д6 ста.
Что съ вами? Вы ищете спичекъ?
Спички л е ж а т ь на окошкѣ.
Ну, вотъ. Вернулась обратно.
Вынула почки у кошки
И зашила ее аккуратно.
Затѣмъ, мнѣ с ь подругой достались
Препараты гнилой пуповины.
Потомъ... былъ скучный анализъ:
Выдѣлеиье въ мочѣ мочевины...
Ахъ, я! Прошу извиненья;
Я роль хозяйки забыла—
Коллега! Возьмите варенья,—
Сама сегодня варила".
•Фаддѣй Семеновичъ Смяткинъ
Сказалъ беззвучно: „спасибо!"
-

469 —

А въ горлѣ комъ кислосладкій
Бился, к а к ъ въ неводѣ рыба.
Не
Ни
Ни
Ни

хотѣлось быть ея чашкой,
братомъ ея и ни теткой,
ея эмалевой пряжкой,
зубной ея щеткой!
Саша

Черный.

ЯТЬ минутъ.
одна!.. Лодка опрокинулась!
— Спа-асите! Ай-ай, спасите-е-е! Бо-о-о!!..
— Люди тонутъ!..
— Помоги-и-и-те!!! Спа-а!..
— Проклятый вѣтеръ: относитъ ихъ слсваі
J
— Они, вѣроятно, просятъ помощи.
— Неужели, вы сомнѣваетесь?
— А студентъ уцѣпился за мачту...
— Протрите глаза! Сту-удентъ... ужъ вы скажете! Это не студентъ, а реалистъ съ дачи ЗыбикЬва.
— Не спорьте, Иванъ Ивановичъ, я вижу ясно
околышъ фуражки.
— Спа-а...
— Какая досада: всегда на озерѣ столько катающихся, а теперь, к а к ъ на-зло никого!
— Мнѣ дурно... я не могу видѣть.. а-а-ха-ха-ха!
— Воды! Человѣку дурно... дамѣ дурно!
— Нечѣмъ зачерпнуть!
— Одному дурно оттого, что онъ по губы въ
водѣ, другому, что нечѣмъ поднести къ губамъ воду...
— Бросьте философствовать: зачерпните шляпой.
— ...ите...е...е!!
— Молодцы ребята, долго держатся!
— Сядемъ въ лодку, авось, успѣемъ добраться!

- И

-

470 —

— Успѣемъ? вы думаете? Головой ручаюсь, что
не успѣемъ.
— Пожалуй, не успѣешь... вотъ при попутномъ
вѣтрѣ.
— Теперь сѣверо-восточный, а будь юго-западный, тогда...
— Люди-и! Бра-атья!!! Това-а-а!..
— Господи, люди гибнуть на нашихъ глазахъ...
— Это позоръ! Это преступленіе! Мы обязаны...
— Вы думаете мнѣ пріятно видѣть?,..
— Если бы юго-западный...
— Спа-а...
— Что тутъ такое: гонки?
— Ахъ, гонки! Это интересно! Маня! Лиза! сюда!
— Какія гонки? Люди тонутъ.
— Ахъ, какой ужасъ?! Цѣлая компанія?
— Нѣтъ, двое; реалистъ съ дачи Зыбикова да
еще...
— Иванъ Ивановичъ, я настаиваю, что это не
реалистъ, а студентъ.
— Реалистъ!
— Чѣмъ бы спорить, спасли бы.
— Прыткая вы! Спасите, когда они въ сорока
саженяхъ отъ берега...
— Т у т ъ не будетъ и тридцати... на глазъ видно!
— Когда мы плавали на „Дозорномъ", младшей офи...
— Спаа-сите!
— Здорово кричатъ!
— Теперь хоть ясно слышно, а раньше вѣтеръ
все въ сторону относилъ... все въ сторону.
— Только бы кто вытянулъ ихъ, а мы бы ужъ
откачали!
— Помо-о...
— Опять вѣтеръ относитъ слова!
— Кажется, теперь юго-западный подулъ.
— С па!!.
— Минуты три и подъ водой жить можно.
— Кошками вылавливаютъ, когда подъ руками
есть.
— ...те-е!!
-

471 —

— Слушать не могу: сердце т а к ъ кровью и
заходитъі
— Идемъ, Катюша, спать ночью не сможешь...
Все равно, не поможемъ.
— Интересно—кто выйдетъ побѣдителемъ: человѣкъ или стихія?
— Вотъ кто-то садится въ лодку... молодецъ!
— Если бы умѣлъ я гресть—и я бы поѣхалъ.
— Держитесь! держи-итесь!! Помощь идетъ!..
— Ишь, одинъ уже скрылся подъ водой!
— Нѣтъ, вынырнулъ, отчаянныйі
— Поди дома мать съ отцомъ и не чуютъ?!
— Иванъ Ивановичъ, поѣдемъ что ли и мы?
— Поѣдемъ: попытка—не пытка, хотя и не
успѣемъ.
— Отчаливай!
— Молодой человѣкъ, вы багромъ... Я на руль
сяду.
— Осторожно переходите!
— Стойте, стойте, причаливай назадъ!
— Зачѣмъ назадъ?
' - - ...итеі!
— Я пиджакъ сниму; удобнѣй будетъ грести.
— Лодка совсѣмъ ужъ килемъ вверхъ!
— Вотъ они!., вотъ, вотъ... голова у руля!
— Видать?
— Нѣтъ ужъ... тю-тю!
— КрышкаІ
— Господи, помяни ихъ души.^.
— Эхъ, Изанъ Ивановичъ, продержись они еще
5 минутъ!
И.

-

472 —

Гуревичъ.

п.

БЕРАНЖЕ.

ЯТЬ этажей.
И з ъ П.

Беранже.

і £ > ъ душной дворницкой, въ мракѣ' подвала,
Родилась я дѣвчонког! простой;
Лѣтъ въ пятнадцать лакеи квартала
Всей гурьбой увивались за мной.
Вскорѣ я молодому веяьможѣ
Показалася очень мила:
Эта честь обошлася мнѣ въ то же...
И я въ первый э т а ж ъ перешла.
Т а м ь , въ роскошныхъ покояхъ, и руки,
И лицо мое стали бѣлѣй.
Упоительны золота звуки...
Не видапа я будничныхъ дней!
Но страстей изнурительна сила:
Умеръ онъ. Что я слезъ пролила!
Да печаль красоту пощадила...
Во второй я э т а ж ъ перешла.
' Т а м ъ я герцога-пэра поймала—
•Внукъ его былъ красивый такой...
-

473 —

За огонь они дали немало:
Первый—пепепъ, а пламя—другой.
Я къ танцору дуаюй привязалась...
Удалилася знать—не снесла;
Но мнѣ зеркало все улыбалось—
И я въ третій э т а ж ъ перешла.
Тамъ, слывя баронессой, я с ъ жиром-ь
Ощипала всѣ перья почти
Англичанину, двумъ-тремъ банкирамъ
И аббату—Господь мнѣ прости!
Но я замужъ пойти захотѣла
За плута одного: онъ до-тла
Обокралъ меня... я посѣдѣла—
И въ четвертый э т а ж ъ перешла.
А въ четвертомъ—иная работа:
Мнѣ племянницъ пришлось пригласить...
Мы кутимъ, и одна намъ забота—
Коммиссаровъ побольше дразнить.
Налету я свой хлѣбъ добывала,
И хозяйство и счеты вела.
Да стара и чудовишна стала—
И на пятый э т а ж ъ перешла.
И теперь я—служанка с ъ метлою,
И пріютомъ мнѣ пыльный чердакъ;
Одинока; огня нѣтъ зимою...
И не вѣрятъ сосѣди никакъ—
Чѣмъ бѣла я на жизненномъ рынкѣ...
Но отъ жизни бывалой моей
Я теперь еще вижу соринки,
Подметая всѣ пять этажей.
Л. А. ЛГей.

-

474 —

рѳкрасноѳ воспйтаніе.
"^огда мы садились обѣдать, семилѣтній
Володя заерзалъ на своемъ стулѣ и обернулся къ отцу:
— Папочка...
— Ну?!—недовольно скаэалъ отецъ.—Разъ уже
подали супъ, то—обѣдъ, слѣдовательно, начался и
ты можешь помолчать!..
Затѣмъ, отецъ обратился ко мнѣ и добавилъ:
— По моему, дѣтей нужно воспитывать именно такъ: дисциплина, уваженіе к ъ старшимъ и отсутствіе нелѣпой привычки—безъ толку каждую минуту
напоминать о своемъ существованіи. Не правда ли?
— Пожалуй,—нерѣшительно скаэалъ я.
— Папочка...—скаэалъ Володя.
— Замолчишь ли ты? Что это з а неспокойный
мальчуганъ!
Хозяйка дома стала разливать супъ.
Володя отодвинулъ свою тарелку и, смотря на
отца моляшими глазами, скаэалъ въ третій разъ:
— Папочка!..
— Этотъ мальчишка сведетъ меня съ ума!!
Когда мы съѣдимъ супъ, ты можешь попросить
разрѣшенія заявить, что тебѣ тамъ нужно, а пока,
если не помолчишь,—оставлю тебя безъ мороженнаго!
Володя въ четвертый разъ раскрылъ ротъ, но
встрѣтивъ рѣшительный взглядъ отца, потупился
и, не дотрогиваясь до своей тарелки, сталъ робко
слѣдить за нами.
Когда послѣдняя ложка супа у меня и у отца
была проглочена, Володя нерѣшительно спросилг:
— Папочка... Можно сказать,..?
— Ну, что тамъ еще? Ну, говори!
— Папочка! Наша Анисья, передъ тѣмъ, какъ.
подавать обѣдъ, нашла въ супѣ крысу. Крыса совсѣмъ-совсѣмъ была сварена. Это... не очень вредно?

Лрнадій Аверченно.
— 475 —

Жена, конь, собаки и соколъ.
Съ нѣмецкаго.

і ^ ъ старомъ замкѣ рыцарь знатный
Спалъ покойнымъ крѣпкимъ сномъ.
Вдругъ—онъ слышитъ говоръ внятный,
Конскій топотъ подъ окномъ.
„Ванька!"—крикнулъ онъ съ постели,
„Встань скорѣйі—пошелъ узнать.
Что за бестіи посмѣли
•Сладкій сонъ мой прерывать".
Ванька вѣрнымъ былъ слугою;
Онъ прокрался тихо въ садъ,
Но съ великой быстротою
Прибѣжалъ опять назадъ.
Кровь кипѣла въ немъ и билась,
К а к ъ бурливое вино,
И лицо перекривилось,
Дикимъ ужасомъ полно.
„Рыцарь, рыцарь!"—онъ бормочетъ,
А въ глазахъ его тоска,
И сказать онъ что-то хочетъ,
Да не сходитъ съ языка.
„Ахъ, попуталъ ихъ лукавый...
Рыцарь!., рыцарі,!.. рыцарь!.."
-„Ну?"
„Увезли бѢдь... Боже правый!
Увезли у васъ жену!"
Прыгнулъ рыцарь на постели:
,,Ванька, вѣрный ты слуга,
Не скрывай же... неужели
Миѣ погибнуть отъ врага?"
„Неужели, о Создатель!
С ъ нею тоже у меня
Этотъ дерзкій обожатель
Взялъ любимаго коня?"
-

480

—

,,

—„Рыцарь, нѣтъ, въ объятьяхъ друга
Тамъ была она одна,
Ваша милая подруга,
Ваша нѣжная жена.
На своей лошадкѣ скверной
Онъ къ себѣ ее повезъ".
—,,Ванька!—ты слуга мнѣ вѣрный:
Но еще одинъ вопросъ:
Неужели съ нею вмѣстѣ
Онъ увезъ моихъ собакъ?"
— „Нѣтъ, одной жены и чести
^ а с ъ лишилъ коварный врагъ".
— „Цѣпъ ли соколъ мой безцѣнный?"
—„Сколько разъ я вамъ сказалъ:
Кромѣ дамы незабвенной.
Ничего онъ не укралъ.
—,,Ну!"—промолвилъ храбрый воинъ
„Ну! т а к ъ добраго пути.
За жену-то я спокоенъ—
Далеко ей не уйти".
„Не пеняй на эту кражу
И ложись-ка снова спать.
Глупый воръ мою пропажу
Не захочетъ сберегать".
,,Конь погибъ бы безвозвратно,
Не вернуть бы мнѣ собакъ,
Но жену мою обратно .
Привезетъ ея дуракъ".
Винторъ Нрыловъ,

Метаморфоза,
^ ^ орожкой узкою, ведущей вдоль оврага.
Спускался я къ рѣкѣ. Живительная влага.
Вечермихъ сумерекъ жару смѣнила дня.
— 477, —

Въ кустахъ орѣшника пѣлъ соловей, звеня
И разсыпаяся руладой серебристой...
Дойдя до берега, я въ зелени тѣнистой
Присѣлъ на старомъ пнѣ... к а к ъ вдругъ, невдалекѣ,
Послышался мнѣ плескъ на дремлющей рѣкѣ.
Кустарникъ предъ собой раздвинувши руками,
Я чудо красоты увидѣлъ за вѣтвями:
Вся въ брызгахъ водяныхъ, освѣщена луной,
Нагая женщина стоить ко мнѣ спиной.
Вода по ней скользитъ струей прозрачной, чисто
Сбѣгая по косѣ густой и шелковистой.
Вдоль чудныхъ плечъ, что т а к ъ округлы и полны
И мрамора бѣлѣй, при отблескѣ луны...
Недвижно межъ кустовъ, я, притаивъ дыханье,
Сбирался созерцать роскошное созданье.
Но спряталась луна; тьма замѣнила свѣтъ...
Пока красавица кончала туалетъ,
Я видѣть ничего не могъ за темнотою
И утѣшалъ себя отрадною мечтою:
„Ей мимо, вѣдь, идти—и я черезъ кусты
Увижу, наконецъ, лица ея черты.
У женщины сътакимъпрекраснѣйшимъсложеньемъ—
Должнз быть и лицо съ небеснымъ выраженьемъ!"
На мигъ изъ облаковъ проглянула луна,
Послышались шаги.. . о. Боже мой! . . она,
Плѣнившая меня своей красою женской.
Была никто иной—какъ цьяконъ деревенскій'
И. С.

*

Струшнинъ.

*

*

"^огда вдругъ воцаряется молчанье
Надь обществомъ, то это вѣрный знакъ
( К а к ъ дѣлаютъ иные замѣчанье),
Что родился, на бѣлый свѣтъ дуракъ.
Но можно ль согласиться съ этимъ строго?
Зачѣмъ мы предъ собою станемъ лгать;
Въ міръ дураковъ рождается такъ много,
Что цѣлый вѣкъ пришлось бы всѣмъ молчать.
Д. Д.

-

478 —

ІИинаввъ.

и.

Ѳ.

ГОРБУНОВЪ.

•^езотвѣтный.
Сцена въ деревне.

Ка

длина Митричъ, скажи ты мнѣ, отчего я т а к ъ
.
много
доволенъ?
— Можетъ выпимши...
— Стаканчикъ выпилъ, это вѣрно! А ты мнѣ
скажи, отчего я такъ много доволенъ?
— Ну, отъ стаканчика и доволенъ.
— Стаканчикъ одинъ—ничего! А я оченно радъ!
Видишь—птичка сидитъ, и я радъ! Пущай сидитъ,
голубушка!.. Оттого я много доволенъ, что хорошій
я оченно человѣкъ! Такой я хорошій человѣкъ,—по
всей деревнѣ и людей такихъ нѣтъ! Чаю я не пью...
— А стаканчикъ-то...
— Въ первой отъ родуі Силкомъ влили! ДаJ

-

479 —

вайте, говоритъ, мы Митѣ стаканчикъ поднесемъСвященникъ заступился:—что вы, говоритъ, непьющему человѣку...
— То-то я смотрю: тихій ты человѣкъ, голосу
твоего никогда не слыхать, а теперь разговаривать
сталъ.
— Оттого я много доволенъ, что всѣхъ я люблю'.. Рыбу я ловить люблю.—Въ лѣсу чтобы мнѣ
ночью—первое это мое удовольствіе!.. Выду я въ
лѣсъ, когда почка развернется, да и стою. Тихо!'
Духъ такой здоровый!.. Мать ты родная моя, к а к ъ
я лѣсъ люблю! Ежели теперича въ лѣсу ночью
гроза...
— Не боишься?
— Люблю! К а к ъ почнетъ это она сосны выворачивать... страсть! А опосля того подымется всякая,
разная птица, на разные голоса...
— Охотникъ ты большой!
— Большой я охотникъ! По нашему лѣсу вплоть
до вантеевской мельницы—я всѣ гнѣэда знаю. А
к а к ъ меня рыба уважаетъ!.. Ухъ, какъ она меня
уважаетъ! Но только за мою эту охоту великое мнѣ
наказанье было! И к а к ъ это. Калина ІѴІитричъ, обидно! Хорошій я человѣкъ, чаю я не пью...
— Т а к ъ за что же?
— Ж и л ъ я на фабрикѣ и к а к ъ слободное время— сейчасъ я въ лѣсъ. Т а м ъ народъ—кто въ трактиръ, кто куда, а я въ лѣсъ. И сижу это я въ лѣсу
и таково мнѣ хорошо — лучше требовать нельзя.
Вдругъ, братецъ ты мой, откуда ни возьмись—двоеКакой ты есть человѣкъ?.По какому случаю? Птицъ,.
говорю, наманиваю. Поволокли меня къ становому
— Помилуйте,, говорю, за что же? Ни въ чемъ я на
причиненъ... Ахъ, Калина Митричъ, какъ мнѣ это
обидно! Вышелъ становой и сейчасъ меня обыскивать. Сознавайся, говоритъ, тебѣ легче будетъ:-^
ты фальшивую монету дѣлапъ? Никакъ нѣтъ, говорю.
За что вы, ребята, его в в я л и ? Н е можемъ, говорятъ,.
знать: .сидитъ а ъ оврагѣ—и взяли. Зачѣмъ, говоритъ,
ты въ оврагѣ сидѣлъ? Птицъ, говорю, люблю, ваше
благородіе. Вотътебѣ, говоритъ, двугривенный, с т у -

480 —

пай на всѣ четыре стороны. Вѣришь ты Богу, Калина Митричъ, к а к ъ мнѣ это обидно! Иду мимо церкви, хотѣлъ положить этотъ самый двугривенный
въ кружку, а ужъ дѣло подъ вечеръ было, сейчасъ
меня опять судить: ты. говорятъ, у храма Божьяго
кружки ломать хочешь!.. Пустите, говорю, голубчики:
—сейчасъ меня судили. ' отъ двугривенный становой далъ. Человѣкь я безотвѣтный! смирный!.. О т пустили. Ну и какъ же мнѣ это обидно!..
И. Ѳ.

Горбуновъ.

Лиса и поросята.
(Басня).

'днажды по полю бѣжали поросята
И горько плакали—навзрылъ.
,,0 чемъ ребятушки"? Лиса, имъ встрѣтясь, говорить:
,,Не потеряли ль брата?"
„О, нѣтъ, смотри, какая насъ семья,
А мать у насъ одна, одна—и та свинья".
„Чу, дѣтушки, мнѣ некогда калякать съ вами,
„Но все же въ утѣшенье
,,Должна сказать я въ заключенье,
,,Что годъ-другой—и сами
,,Вы станете такими же свиньями.
Смыслъ басни сей, по-моему, таковъ:
Не слѣдуетъ скорбѣть изъ пустяковъ...
N.

— 481 —

N.

29

Ламвнтацін.

Хс

хорошо при свѣтѣ лампы
Книжки милыя читать,
Пересматривать эстампы
И по клавишамъ бренчать,—•
Щекоча мозги и чувство
Обаяньемъ красоты.
Лить душистый медъ искусства
Въ бездну русской пустоты...
Въ книгахъ жизнь широкимъ пиромъ
Тѣшитъ всѣхъ своихъ гостей.
Окружая ихъ гарниромъ
Изъ страданья и страстей:
Смѣхъ, борьба и перемѣны,
Съ мясомъ вырванъ каждый клокъ!
А у масъ... углы да стѣны
И надъ ними потолокъ.
Гдѣ событья пашей жизни,
Кромѣ насморка и блохъ?
Мы давно живемъ, какъ слизни,
Въ нишетѣ случайныхъ крохъ.
Спимъ и хнычемъ. Въ видѣ спорта.
Не волнуясь, не любя,
Ищемъ Бога, ищемъ чорта,
Потерявъ самихъ себя.
И съ утра до поздней ночи
Всѣ, отъ крошекъ до старухъ,
Углубивъ въ страницы очи,
Небывалымъ дразнятъ духъ.
Но подчасъ, не вѣря миѳамъ,
Такъ событій личныхъ ждешь!..
Заболѣть бы что ли тифомъ.
Учинить бы, что ль, дебошъ?
Въ книгахъ геній Соловьевыхъ,
Гейне, Гете и Золя,
-

482 —

А вокругъ отъ Ивановыхъ
Содрогается земля.
На полотнахъ Магдалины,
Сонмъ Мадоннъ, Венеръ и Фринъ,
А вокругъ—кривыя спины
Мутноглазыхъ Акулинъ.
Въ звукахъ музыки—страданье,
Воль любви и шепотъ грёзъ,
А вокругъ одно мычанье,
Стоны, храпъ и посвистъ лозъ.
Отчего? Молчи и дохни.
Рокъ—хозяинъ, ты—лишь рабъ.
Плюнь, ослѣпни и оглохни,
и ворочайся, какъ краббъ!

Хорошо при свѣтѣ лампы
Книжки милыя читать,
Перелистывать эстампы
И по клавишамъ бренчать.
Саша Черный.

О протекцій.
•f е идя

путемъ окольнымъ,
Не кривя душой хоть разъ,
Трудно жить и быть довольнымъ
Везъ протекціи у насъ.
Въ ней, какъ прежде, силъ избытокъ,
О т ъ извѣстныхъ, знатныхъ лицъ
До вельможныхъ фаворитокъ,
Дядей, тетокъ и сестрицъ.
Чинъ, мѣста, дѣла, подряды.
Благодарный, легкій^трудъ,
-

483 —

и оклады, и награды
По протекціи берутъ.
Путь ея многопобѣденъ,
Молвлю я не наугадъ;
Б е з ъ протекціи—я бѣденъ,
По протекціи—богатъ.
Много значить съ силой дружба,
Ею славится нашъ край.
По протекціи и служба
На землѣ не адъ, а рай.
Съ нею путь къ довольству близокъ,
Подавай лишь голосокъ;
Безъ протекціи—я низокъ.
По п р о т е к ц і и - в ы с о к ъ !
Будь съ энергіей большою
Твердъ ты честью, какъ гранитъ,
Будь ты с ъ доброю душою
И правдивъ, и даровитъ.
Пусть хранитъ тебя Всевышній!
Но средь братьи дѣловой
Безъ протекціи—ты лишній.
По протекціи—ты свой.
Впрочемъ, нынче въ каждой роли
Дѣлъ житейскихъ, т а к ъ сказать,
Можно намъ по доброй волѣ
Какъ угодно поступать.
Можно даже съ людомъ шумнымъ.
Не смущаясь общимъ зломъ,
Безъ протекции—быть умнымъ,
По протекции—осломъі...
Л, Ѳ. Ивановъ Нлассинг.

-

484 —

Ё э п п й.
Изъ Д е т л е в а фонъ Лиліеннрона.

й х ъ , никакъ я не засну!
Ну?
Вотъ притихъ я, самъ не свой,
Мышь скребется въ кладовой,
На досугѣ
Ж д е т ъ подруги.
Ну?
Двери слабо притворилъ
И въ мечтаніяхъ з а с т ы л ъ ,
Заалѣлъ прудокъ въ саду.
И у ж ъ больше я не жду.
Ну?
Вдругъ въ юбченкѣ, метръ въ
длину,.
Ну?
Вижу, дѣвушка сосѣдка
И з ъ окошка смотритъ ѣдко,
Дразнитъ взглядомъ
И нарядомъ.
Ну?
Ей всего семнадцать лѣтъ,
Губки алы—маковъ цвѣтъ,
Глазки кари, станъ упругъ,
Поцѣлуй меня, мой другъ!
Ну?
Ш а г ъ тревожитъ тишину...
Ну?
Поцѣлуй нескромный мой
Пробѣжапъ по ней змѣей.
И в ъ эащитѣ
Мало прыти.
Ну?
Выбивается изъ силъ...
Вдругъ цѣлуетъ... Побѣдилъ!
Т а к ъ цѣлуетъ, т а к ъ я любъ
-

465 —

Что трещитъ передній зубъ!
Ну?
— Ну, ну!

йтейное дѣло.
1.

олодайки села
Мужички до зѣла
Пили.
И чтобъ водки не пить,
Кабаки позакрыть
Порѣшили.
Спозаранку народъ,
Собирался на сходъ
Рьяно;
Говорили: „кабакъ
Намъ не мало и т а к ъ
Далъ изъяна!"
Волостной старшина
Говорить: „сатана,
Вѣрно,
Обуялъ кабакомъ,
И выходить потомъ
Дѣло скверно!"
Поднимался тутъ споръ...
Но писать приговоръ
Стали.
И кабатчиковъ всѣхъ,
Чтобъ не вышелъ бы грѣхъ.
Прогоняли,
И на радостяхъ тутъ—
Что де пьянству капутъ—
Пили.
А, напившись, опять
Кабаки открывать
Порѣшили.

N. N.
— 486 —

АРТИСТЪ

u

A . P .

АРТЕМЪ.

йновникъ и курица.

> н о в н и к ъ толстенькій, не очень молодой,
По улицѣ, съ бумагами подъ мышкой,
Потѣя и пыхтя, и мучимый одышкой,
Бѣжалъ рысцой.
На встрѣчныхъ онъ глядѣлъ заботливо и странно.
Хотя не видѣлъ никого;
И колыхалася на шеѣ у него,
К а к ъ маятникъ, съ короной Анна.
На службу онъ спѣшилъ, твердя себѣ: „бѣги,
Скорѣй бѣги! ты знаешь,
Что экзекуторъ нашъ, съ той и другой ноги.
Твои БЪ чуланъ упрячетъ сапоги,
Коль ты хотя немножко опоздаешь!" —
Онъ все бѣжалъ. Но вотъ,
Вдоугъ слышитъ голосъ изъ воротъ;
„Чиновникъ! окажи мнѣ дружбу:
Скажи, куда несешься т ы ? " — Н а службу!—
„Зачѣмъ не слѣдуешь примѣру моему,
Сидѣть въ спокойствіи? признайся напослѣдокъ!"—
Чиновникъ, курицу узрѣвши э т а к ъ
-

487 —

Сидящую въ лукошкѣ, к а к ъ въ дому,
Ей отвѣчалъ:—Тебя увидя,
Завидовать тебѣ не стану я никакъ;
Несусь я, точно такъ!
Но двигаюсь впередъ; а ты несешься, сидя.—
Разумный человѣкъ, коль баснь сію прочтетъ,
То вѣрно и мораль изъ оной извлечетъ.
Нозьма

Прутновъ.

К л а л г.
одной вдовицѣ разбитной
Мертвецъ явился въ часъ ночной.
„Не бойтесь," говорить, „не дьявольская злоба
Къ вамъ привела меня изъ гроба.
Внезапно умерь я въ далекой сторонѣ,
И некому молиться обо мнѣ.
Но былъ я человѣкъ богатый, ^
И у меня въ лѣсу закопанъ кладъ большой—
Вооружайтесь-ка лопатой
И слѣдуйте немедленно за мной,
Чтобъ справить все при лунномъ свѣтѣ
(Вы знаете, духамъ несносенъ свѣтъ дневной).
Немало денегъ тамъ—дарю вамъ деньги эти,
Ихъ можете свободно проживать.
Лишь нишихъ и сиротъ прошу не забывать,
И панихиды чтобъ служили
О рабѣ Божіемъ Данилѣ".
Т а съ радостью дала обѣтъ
Хранить его завѣтъ.
„Еще предупредить васъ надо,
Что говорить нельзя при добываньи клада—
Законы наши не велятъ:
Чуть пикнете, изчезнетъ кладъ".
И вотъ, играючи въ молчанку,
_

488 —

Они по улицамъ пустымъ
И лѣсомъ мрачнымъ и густымъ,
Приходят'ь на полянку.
Хоть жутко барынькѣ, она иддтъ—молчитъ.
Вотъ, духъ ей палыдемъ ткнулъ туда, гдѣ клалъ
зарытъ.
Она за дѣло принялася
И провозилась больше часа.
Но вотъ и кладъ предъ ней лежитъ.
Открыла вдовушка большущую кубышку
И, приподнявши крышку,
Увидѣла въ кубышкѣ той
Монеты много золотой.
Но не хватило силъ у дамы
Кубышку вытащить изъ ямы
И сталъ любезно помогать
Галантный выходецъ изъ Ада.
„Ахъ, совѣстно васъ, право, утруждать"
(Тутъ вырвалось у ней), и хвать—
Ни духа нѣтъ, ни клада.
Порой мы выдержимъ и боль, и трудъ, и страхъ,
А срѣжемся на самыхъ пустякахъ.
0.

Головинг.

рирода и люди.
рирода манитъ всѣхъ к ъ себѣ, но какъ?
По своему глядятъ всѣ на щедроты неба ..
Въ лѣсу густомъ сошлись—богатый весельчакъ,
И нищій, безъ угла, безъ паспорта и хлѣба.
Невольно странники замедпили свой путь,
Увидя пышный лѣсъ, но думали различно:
Одинъ—„ахъ, здѣсь въ лѣсу отлично отдохнуть!"
Другой—„ахъ, здѣсь въ лѣсу повѣситься отлично!"

J

Д. Д.

-

489 —

Минаввъ.

ll у 3 0.
узо, каісъ пузо... расхаживало, топырилось и жило по-хорошему:
— Мы правильные-съ!..
А было-то пузо у козыря.
Подошелъ к ъ пузу животишко тощій, да ощипанный:
— Къ вашей милости! Сдѣлайте таксе одолженіе, удостовѣрьте, к а к ъ мнѣ съ вами сравняться!..
Округлилось пузо, подумало и сказало:
— А ты ѣшь!..
Пошелъ животишко тощій въ лачугу къ себѣ и
размечтался:
— Ну и умное пузо, справедливое, да доброе:
ничего не скрываетъ, всѣ рецепты даетъ; ежели я
наѣмся, то съ пузомъ во всемъ въ равноправіе войду;
потому^ какъ общее, тайное и тому подобное...
Т а к ъ въ мечтаніяхъ и жило, пока не подвело.
/

А какъ подвело, ну, тогда конечно, животишко
кончился.
И кончаясь еще разъ мечтнулъ:
— И все-таки знаю, какъ пузомъ

сдѣлаться

можно.
Полярный.

Супруги Митины.
^ ^ у п р у г и Митины?.. вотъ милая семейка!—
К а к ъ посѣшу ихъ домъ, т а к ъ самъ себя стыжусь!
Для нихъ народъ—кумиръ!..
Но что тамъ за индѣйка!
Ахъ, что за гусь!..
-

490 —

Онъ часто говоритъ: „Вотъ, если бъ воедино
Намъ удалось сплотить голодный, бѣдный люяъ—
Насталъ бы Судный День!"...
Но что у нихъ за вина!—
И гдѣ берутъ?..
Она не отстаетъ; „Мнѣ всѣ страдальцы—братья!
Подумайте: иной въ лохмотьяхъ кру-углый годъ:—
Ахъ, к а к ъ мнѣ жалко ихъ!"...
Но что у нея за платья! —
Въ 600! въ 700!
А к а к ъ живутъ они!—что мѣсяцъ, то обновка!.
Недавно онъ купилъ картину ей: „Погромъ"—
Двѣ съ лишнимъ заплатилъ!..
Ну, что за обстановка!
Ахъ, что за домъ!..
Василій

Ннязевъ.

ЗФ

Умввкъ.
d )' ,д и н ъ

^

оселъ
Довольно правильно разсчелъ,
Что такъ какъ всѣ ослицы
Отмѣннѣе, чѣмъ онъ, тупицы.
То безъ особенныхъ хлопотъ
Онъ умникомъ большимъ межъ ними прослыветъ..
И подлинно, онѣ едва ли
За генія осла не признавали.
„Какъ онъ уменъ! — ревѣлъ ихъ дружный хоръ,—
Какой ослиный гордый взоръ!
К а к ъ обо всемъ онъ судитъ тонко!
Ну право же, умнѣй любого онъ теленка!
И хоть ушей его длиной
Гордился бы оселъ иной,
Но онъ и въ этомъ очень скроменъ,
-

491 —

Столь умъ его огроменъ"!...
Отъ этихъ выспреннихъ похвалъ
Оселъ еще глупѣе сталъ,
Чрезмѣрно возгордился
И такъ другимъ осламъ хвалился:
— „Твердили всѣ, что глупый я оселъ,
А мнѣ вотъ Богъ привелъ
Добиться отъ ослицъ правдивыхъ мнѣній,
Что я между ослами геній"...
Не мало есть на свѣтѣ лицъ,
Умомъ чарующихъ восторженныхъ ослицъ;
Тѣмъ умникамъ цѣна была не та бы,
Когда бъ для нихъ иные взять масштабы...
Символистъ.
'ТѴ^

•^Ірогнала Ганса Гретхенъ:
„Уйди, постылый, съ глазъ,На всѣхъ красавицъ сельскихъ
Ты заришься заразъ!
Съ тобою цѣловаться
Я больше не пойау,
Пока... на липѣ груши
Не выростутъ въ саду!"
Захлопнулось окошко.
Оставшись на бобахъ,
Не солоно хлебавши,
Уходитъ Гансь въ сердцахъ.
Приходить к ъ утру снова:
На липѣ, межъ вѣтвей,
Сидитъ она и груши
Привязываетъ къ ней.
N.

-

492 —

N.

, '44,

\
>I
B. M. ДОРОШЕВИЧЪ.

Литература будущаго.
I.
Occimiii дождь in. усадьОЪ.
(Элегическая поэма.)

Капъ... Капъ, капъ,дррр. Капъ,
Rіапъ...
.капъ, Капъ...
фррр. Капъ, капъ, мррр... Капъ, капъ,
капъ... Капъ, капъ, тюкъ, капъ, капъ, такъ. Капъ,
капъ, тюкъ. Брррр... Капъ... Капъ.., Капъ... капъ,
капъ, капъ,' капъ, капъ...
Примѣчаніе.
Возьмите это проиэведеніе и прочтите его вслухъ, вечеромъ, одинъ въ комнатѣ.
Прочтите разъ, два раза, десять разъ, тридцать,
сорокъ, сто разъ. И вамъ станетъ такъ скучно,
скучно... Вамъ представится усадьба, затеряннгя
среди темныхъ и мокрыхъ полей. Осень. Вечеръ.
Вы одни. Мелкій осенній дождь барабанитъ въ окно,
И у васъ даже явится мысль:
— Чортъ его знаетъ, не застрѣлится ли?
— 493

Особенно хорошо читать эту элегію ввосьмеромъ. Бы садитесь вокругъ чайнаго стола и начинаете повторять:
— Капъ, капь, дррр...
И вотъ, спустя часъ, вы начинаете чувствовать, дѣйствительно, невыносимую тяжесть. Словно
вы въ имѣніи, въ усадьбѣ. Заперты вмѣстѣ. А кругомъ моросить и дребезжитъ по окнамъ мелкій
осенній дождь. И вы начнете съ ненавистью смотрѣть другъ на друга. Словно вы адски надоѣли
другъ другу. Каждому изъ васъ дѣлаются противны
физіономіи другихъ. У васъ вдругъ явится желаніе
схваттить полоскательницу и бросить ее въ лицо
сосѣдки, захочется кусаться, драться, ругать всѣхъ.
Тутъ можно чтеніе этого стихотвовенія и прекратитьП.
Ударь гроліа лрп сопорпичто тміомь меОТі.
(Весеннее стихотвореніе в ъ прозѣ).

Брудррарахъ-тахъ, тахъ!
Приліѣчаніе. Стихотвореніе это читается мужчинами. Желая прочитать въ обществѣ это стихотвореніе, вы одѣваетесь во все черное, дѣлаете
печальное лицо и идете въ гости. Тамъ вы говорите
хозяйкѣ дома, что у васъ невыносимо болятъ зубы,
и садитесь въ самый уголъ гостиной. Вы сидите
весь вечеръ, молча, отнюдь не принимая участія
въ разговорахъ,—такъ что, въ концѣ концовъ, всѣ
забываютъ даже о вашемъ существовании на свѣтѣ.
И вотъ, когда наступаетъ пауза въ разговорѣ,—
минута общаго молчанія, тишина,—вы вдругъ срываетесь съ мѣста, дѣлаете шагъ впередъ и изо
всѣхъ силъ кричите:
— Брудрррарахъ-тахъ, тахъ!
Благодаря чрезвычайно удачному подбору согласныхъ, это восклицаніе ваше производить совершенно такое же впечатлѣніе, какъ ударъ грома
среди совершенно яснаго неба. Иллюзія полная,
Сидяшіе на низенькихъ пуфахъ падаютъ на полъ.
--

494 —

Дамы лишаются чувствъ. Кто-то разбиваетъ вазу_
У многихъ вылетаютъ чашки изъ рукъ. Всѣ блѣдны,
всѣ испуганы.
Тогда вы, конечно, смѣясь, объясняете, въ чемъ
дѣло. И хозяйка благодарить васъ за доставленное,
не сосвсѣмъ обыкновенное, удовольствіе.
NB. Слѣдуетъ остерегаться читать это стихотвореніе при дамахъ, находящихся въ интересномъ
положеніи, А впрочемъ, ничего! Пусть ихъ!
ІИ.
Г а

іі

II

ы.

(Нѣчто загробное).

Никто никому никогда ни про что ничего нигдѣ
и никакъ.
Іірилтчаніе.
Читать эту поэму слѣдуетъ въ
полночь. Гасятъ огни, всѣ присутствующее садятся
въ кружокъ, берутся за руки и упорно молчатъ
Вы гробовымъ голосомъ произносите съ разстановкой.
— Никто .. никому... ни про что... ничего... никогда... нигдѣ... и... ни... какъ...
Впечатлѣніе угнетающее. Чудится присутствіе
какой-то тайны. Дамы просятъ, чтобъ поскорѣй
зажгли огонь. Когда зажигаютъ, многіе увѣряютъ,
что видѣли даже, какъ по комнатѣ „что-то мелькнуло".
В. М.

Дорошевичъ.

тицы неОѳсныя.
і

'f

амедни,

J

Отецъ Апполинарій на обѣднѣ
Читагіъ божественную рѣчь
О томъ, какъ въ мірѣ зло пресѣчь.
Лился и часъ, и два потокъ словесъ
--

495 —

чудесныхъ..

Онъ говорилъ: „Воззрите вы на птицъ небесныхъ,
Не сѣютъ и не жнутъ,
И въ житницы не собираютъ—
Лишь тѣмъ живутъ, что имъ ниспосылаютъ
Святыя небеса"...
Но тутъ
Мужикъ одинъ въ потертомъ армячёнкѣ,
Что возлѣ клироса въ сторонкѣ
Стоялъ,
Вздохнулъ, затылокъ почесалъ
И молвилъ: ,,Такъ-то, такъ, оно примѣрно...
Двистительно, гдѣ ж ъ лучше жизнь найти!
Да только, Господи, прости!—
Собачья эта жизнь, ей-Богу, вѣрно!..
Не сѣютъ, стало быть, не жнутъ,
А, почитай, до самой смерти
Навозъ клюютъ!"
На вѣру не беря, друзья, провѣрьте
Сей выводъ мужика,
По истинѣ, разительный,—
А я поставлю здѣсь пока
З н а к ъ вопросительный:

Иванъ Нузм.

Прутновъ.

Счастливый мужъ.
Изъ

X. Г е л л е р т а .

^^^^ѣтина по уши въ красавицу влюбился
И наконецъ, во что бъ ни стало то рѣшился
Имѣть ее женой.
Не даромь столько онъ красавицей плѣнился:
Красавицы еще не видано такой.
Да п о л н о - в о т ъ бѣды какія;
Обыкновенно ужъ красавицы такія,
Что каждый, думаю, узналъ,
— 496 —

Кто въ зтомъ случаѣ бывалъ.
Чѣмъ болѣе ихъ обожаютъ,
Тѣмъ болѣе онѣ суровыми бываютъ.
Дѣтина этотъ то жъ ужъ очень испыталъ:
Три года по своей красавицѣ вздыхалъ,
Стеналъ, страдалъ,
Терзался, рвался и крушился,
Однако же не могъ никакъ ее склонить,
Чтобы любовь къ себѣ взаимну получить.
Что ж ъ ? съ грусти наконецъ Ьнъ странствовать
пустился,
И для красавицы—что можетъ злѣе быть—
Въ дорогѣ съ бѣсомъ подружился
И письменно договорился
Во услуженіи его два года жить,
Чтобы красавицу въ жену лишь получить.
У бѣса тотчасъ все съ дѣтиною рѣшилось:
Рукописанье бѣсъ беретъ—
И слово честное дѣтинѣ бѣсъ даетъ;
А что обѣщано—и дѣломъ совершилось.
Хоть бѣсъ обыкновенно лжетъ.
Однако тутъ сдержалъ, что сказано имъ было.
И время трехъ недѣль еще не проходило,
Какъ для дѣтины день счастливый наступилі:
Красавицу свою въ жену онъ получилъ.
Но что жъ? и двухъ недѣль съ женой не проживаетъ,
У ж ъ бѣса въ помощь призываетъ.
„Ахъ!" говоритъ ему: „не вѣдаешь всего
Ты горя моего:
Два года я тебѣ служить вѣдь обѣщался,
Когда красавицы тобой я домогался;
Но нѣтъ, избавь меня ты отъ нея, избавь,
А къ услуженію хоть годъ еще прибавь."
Но бѣсъ той просьбы не внимаетъ;
А молодой—
Въ добавокъ чорту годъ, въ добавокъ и другой,
И къ году годъ еще къ услугамъ прибавляетъ,
„Хоть тяжко", говоритъ, „у чорта быть слугой.
Однако легче все, чѣмъ съ злою жить женой."
И. Хемницеръ.
-

497 -

32

.

,Впрокъ".
емало переплылъ бушующихъ морей
Аббатъ Фра-Хименесъ, безстрашно и упорно
Объѣхалъ мнного странъ, чтобъ сѣять вѣры зерна
На цѣлиніхъ сердецъ убогихъ дикарей.
И вотъ,—одерживать духовныя побѣды
Онъ въ Тихій океанъ былъ принесенъ волной,
Къ дапекимъ островамъ—и твердо сталъ ногой
На рифъ коралловый, гдѣ жили людоѣды.
Т а м ъ ласковый ему оказанъ былъ пріемъ:
Должо быть, дикари въ ту пору были сыты...
И, сѣвъ подъ кактусомъ, миссіонеръ маститый
Вступилъ немедля въ бой съ невѣжествомъ и зломъ.
Особенно возсталъ онъ противъ людоѣдства.
Но хоромъ дикари отвѣтили: „Ей-ей!
„Намъ поневолѣ ѣсть приходится людей:
Отъ смерти съ голоду иного нѣту средства!
„Бываетъ много птицъ въ лѣсахъ у насъ порой,
„То вдоволь рыбы намъ даютъ морскія воды,
,Но послѣ настаетъ такое время года,—
„Хоть волкомъ вой!!!
„Тогда всѣмъ племенемъ садимся мы въ пироги
„И мчимся на войну по бѣшеннымъ волнамъ,
„Къ чужимъ селеніямъ, гдѣ пи.шу храбрецамъ
„Ужъ заготовили заботливые боги.
„Подъ кровомъ тьмы

ночной враговъ разбивши въ
пухъ,
„Съ ихъ женами домой бѣжимъ, но не со всѣми:
,,Оставивъ молодыхъ и бодрыхъ женъ на племя,
„Мы на обѣдъ себѣ веземъ однѣхъ старухъ..."
Но Хименесъ прервалъ; „Противно! фи! невкусно!
,,Безъ этихъ ужасовъ вы обойтись могли-бъ!
„Не лучше ли, друзья, хотите: птицъ и рыбъ
„Я научу васъ впрокъ заготовлять искусно?!"
— 448 —

— „ о да"! воскликнули въ восторгѣ дикари.
И думалъ Хименесъ: „О Боже, к а к ъ проворно
„Въ ихъ душахъ проросли любви и вѣры зерна,
„ З ъ ихъ слѣпоту проникъ священный лучъ зари!.."
Онъ долго пробылъ тамъ, для духа и для тѣла
Успѣлъ полезнаго нимало преподать
И, всѣхъ благословивъ, поѣхалъ продолжать
Среди другихъ племенъ свое святое дѣло.
Чредою мѣсяцы промчались и года—
И вновь приплылъ аббатъ къ прозрѣвшимъ людоѣдамъ.
Возликовали всѣ; ,,Отецъ нашъ тяжкимъ бѣдамъ
,,Предѣлъ положенъ навсегда!
„Привѣтствуемъ тебя! На вѣкъ отъ голодухи
„Наукой чудною своихъ дѣтей ты спасъ!
,,Всегда имѣются здѣсь нынѣ про запасъ
„Соленыя старухи!.."
В.

Старая дѣва.
объ покрытъ глубокими морщинами,
С ъ полудня ужъ хочетъ отдохнуть,
Но еще жеманится съ мужчинами,
Пудритъ щеки и щнуруетъ грудь.
За окномъ весенній день кудрявится,
Молодцемъ пришелъ румяный мартъ.
Можетъ быть, она сосѣду нравится,—
Надо будегъ выспросить у картъ.
Цѣлый вѣеръ на столѣ раскинула.
Интересъ имѣетъ къ ней старикъ.
И, помедливъ, снова карту вынула,
И легла на сердце дама пикъ.
Ж а р к о печки въ комнатахъ натоплены,
Котъ слѣдитъ за ней, полулежа.
— 499

Велично.

На остатокъ жизни деньги скоплены
И она боится грабежа.
Было время, бѣгапа съ студентами,
Разгорались щеки ярче розъ.
По утрамъ голубенькими'лентами
Убирала золото волосъ.
Шаловливой ручкой надъ ботинками
Подымала кружевной подолъ.
Вечера смѣнялись вечеринками,
Отъ мазурки колыхался полъ.
И она глядитъ глазами сонными...
Смутно тѣни прошлаго видны.
Скучно жить мечтами унесенными,
Всѣ мужчины—дряни и вруны.
За стѣной сосѣдъ бренчитъ гитарою,
Опустила руки и встаетъ.
И лѣниво за хозяйкой старою,
Старый котъ по комнатамъ идетъ.
В. Башнинъ.

езабудкй и запятки.
Басня,

.. рясясь Пахомычъ на Запяткахъ,
Пукъ Неэабудокъ везъ съ собой;
Мозоли натеревъ на пяткахъ,
Лечилъ ихъ дома камфорой.
Читатель! въ баснѣ сей откинувъ Незабудки,
Здѣсь помѣщенныя для шутки,
Ты только это заключи:
Коль будутъ у тебя мозоли,
То, чтобъ избавиться отъ боли,
Ты, к а к ъ Пахомычъ нашъ, ихъ камфорой лечи.
Ноаьма

— 600 —

Прутковъ.

ДжЕрОМЪ

к,

ДЖЕРОМЪ.

йз'ь размышденій досужаго чѳловѣка.
Д ж е р о м а К. Д ж е р о м а .

/ і л е л а т е л ь н о знать, кто именно изобрѣлъ зловредную ложь: будто вѣрнѣйшій путь къ сердцу мужчины пролегаетъ чрезъ его желудокъ? Сколько простушекъ женщинъ, принимая эту ложь за истину, дозволили любви выскользнуть изъ гостиной, пока
онѣ сами хлопотали на кухнѣ. Разумѣется, сударыня
если вы были настолько безразсудны, что вышли
замужъ за борова, то, съ вашей стороны, вполнѣ
умѣстно посвящать свою жизнь на приготовленіе
ему мѣсива. Вполнѣ ли вы увѣрены, однако, что вашъ
супругъ просто-на-просто свинья и ничего болѣе?
Что если ваши предположенія окажутся невѣрными?
Въ такомъ случаѣ вы дѣлаете, вѣдь, серьезную
ошибку. Замѣтьте себѣ, милостивѣйшая государыня,
что вы черезчуръ ужъ скромны. Не опасаясь зара— 501 —

зить басъ чреамѣрнымъ тщесйавіемъ, позволитель,
но сказать, Чго даже за обѣденнымъ столомъ вы,
несравненно существеннѣе, ну, хоть, напримѣръ
бараньей котлеты. Мужайтесь, сударыня, и не бойтесь соперничества даже съ собственной вашей
кухаркой. Вы можете быть пикантнѣе татарскаго
соуса; нѣжнѣе и елейнѣе топленаго масла. Было
время, когда, сидя за однимъ столомъ съ вами, онъ
не могъ бы отличить говядину о т ъ свинины. Если
обстоятельства перемѣнились, то на кого прикажете
возложить за это отвѣтственность? Съ какой стати
имѣть о насъ такое дурное мнѣніе? Мы, разумѣется,
не аскеты, но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы
насъ всѣхъ поголовно обвиняли въ чревоугодіи. Больш инство нашего брата люди простые, которые, какъ
подобаетъ всякому здоровому человѣку, любятъ
хорошій обѣдъ, но, безъ сомнѣнія, еще болѣе любятъ
своихъ невѣстъ и женъ. Попробуйте подвергнуть
насъ испытанію. Посредственный или, скажемъ, даже
не вполнѣ удовлетворительно изготовленный обѣдъ,
приправленный вашимъ присутствіемъ, когда вы соблаговолите показать, к а к ъ говорится, товаръ лицомъ, т. е. пожелаете вести веселый, остроумный
разговоръ (что, к а к ъ вамъ извѣстно, вполнѣ въ
вашей власти), окажется для насъ послѣ дневныхъ трудовъ гораздо вкуснѣе, чѣмъ превосходнѣйше
изготовленный обѣлъ, за которымъ вы изволите сидѣть въ угрюмомъ молчаніи, съ непричесанными
к а к ъ слѣдуетъ волосами и съ личикомъ, искаженнымъ мрачными опасеніями; хорошо ли прожарилась
рыба и такъ ли сдѣлана яичница!
Бѣдняжка Марѳа, ты слишкомъ ужъ увлекаешься хлопотами о житейской прозѣ! Возьми себѣ
въ примѣръ Марію, которая избрала благую часть.
Вы, сударыня, являетесь, собственной вашей особой
единственнымъ предметомъ, безусловно необходимымъ для вашего мужа. Позаботьтесь о томъ, чтобы
вы сами были хорошо сервированы и въ совершенствѣ приправлены, . достаточно нѣжны и удовлетворительны на вкусъ, дабы васъ стоило подать къ
обѣду. Мы вѣдь нуждаемся въ женѣ, товарищѣ и
— 5, 2 —

другѣ, а не въ кухаркѣ или же нянькѣ без ь жалованья.
Впрочемъ, къ чему пускаться въ такія безцѣльныя разсужденія? Они все равно ни?сого не исправ я т г . Вспоминая о благонамѣренныхъ совѣтахъ,
которые мнѣ самому случалось подавать, и о ничтожности достигнутыхътакимъ путемърезультатовъ
я чувствую себя, признаться, разочарованнымъ. Такъ,
мнѣ случилось на-дняхъ поучать молоденькую дѣвицу
относительно умѣстности болѣе приличнаго обрашенія съ родными ея тетушками. Пока я читалъ
ей это поученіе, она все время сосала карандашъ,
хотя ей неоднократно заявлялось, что этого дѣлать
не слѣдуетъ. Впрочемъ, она подъ конецъ вынула
карандашъ изо рта, чтобъ возразить;
— Вы, разумѣется, знаете, какъ слѣдуетъ поступать каждому, во всѣхъ случаяхъ жизни.
Вываютъ времена, когда приходится жертвовать своею скромностью на алтарѣ долга.
Поэтому я отвѣтилъ; „Разумѣется, я знаю".
— Ну, а мамашѣ это тоже извѣстно?
Увѣренность моя на э т о т ъ счетъ была не особенно сильна, но я опять-таки счелъ себя вынужденнымъ покривить душою ради педагогическихъ
соображеній и отвѣчалъ:
•— Понятное дѣло, знаетъ.—Кстати, потрудись
вынуть изо рта карандашъ. Сколько разъ говорилъ
я, чтобы ты не совала его себѣ въ ротъ. Ты когданибудь проглотишь кусочекъ графита, схватишь
воспаленіе брюшины и умрешь.
На обращая особеннаго вниманія на мои слова
дѣвица стояла передо мною въ глубокой задумчивости, словно углубившись въ разсмотрѣніе важнаго философскаго вопроса.
— Взрослые, должно быть, знаютъ рѣшительно
все,—объявила она, подводя итоги своимъ размышленіямъ.
Мнѣ случается иной разъ сомнѣваться, дѣйствительно ли дѣти всегда такъ наивны и простодушны, какъ это намъ кажется. Если они дѣлаютъ
замѣчанія, вродѣ только-что упомянутаго, единствен— 503 —

но пишь по глупости, то о нихг, разумѣется, надо
только жалѣть и стараться научить ихъ уму разуму.
Если же въ дѣло замѣшана не глупость, а нѣчто
иное, то ихъ придется тоже учитъ уму-разуму, но
уже совершенно инымъ способомъ.
На слѣдующее утро мнѣ довелось слышать бесѣду
няни съ этимъ образчикомъ подростающаго поколѣнія. Няня, женщина очень порядочная, объясняла
дѣвочкѣ неумѣстность молоть всякую чепуху и у к а зывала, что иней разъ недурно и помолчать, когда
Дорочка прервала ее замѣчаніемъ:
— Да замолчи же, няня! Ты не даешь мнѣ ни
минуты покоя твоей болтовнёю!—Понятно, что такое
безцеремонное заявленіе могло только обезкуражить
женщину, пытавшуюся исполнить свой долгъ.
Во вторникъ вечеромъ на прошлой недѣлѣ Дорочка чувствовала себя очень скверно. Она накушалась
въ саду щавеля ивыпила потомъ с т а к анъ лимонаду,
что представлялось само по себѣ вовсе не раціональнымъ. Мать Дорочки прочла ей цѣлое поученіе о томъ, к а к ъ вести себя во время болѣзни.
„Необходимо быть терлѣливымъ и мириться съ
непріятностями, которыя посылаетъ намъ Господь
Богъ для нашего испытанія". Д о р о ч к а , какъ и всѣ
дѣти, ознакомившись съ общимъ правиломъ, тотчасъ же начала провѣрять его въ приложеніи къ
частнымъ случаямъ.
— Неужели мы должны мириться и съ рыбьимъ жиромъ, который посылаетъ намъ Господь
Богъ?—спросила она.
— Разумѣется, должны.
— Ну, а съ нянями, которыхъ намъ Богъ посылаетъ?
— И с ъ ними надо мириться, да еще благодарить за нихъ Бога. Многимъ маленькимъ дѣвочкамъ приходится рости совсѣмъ безъ нянекъ. Главное же не слѣдуетъ молоть такой вздоръ!
Въ пятницу я засталъ мать Дорочки въ спезахъ.
— Что такое случилось?—освѣдомился я.
— Ничего особеннаго! Меня смущаетъ только
— 504 —

наша дѣвочка. Она такой странный ребенокъ, что
я положительно ея не понимаю.
— Что же она опять натворила?
— Ты знаешь вѣдь, что она любить пускаться
въ разсужденія.
— Да, за ней водится э т о т ъ грѣшокъ!—Не
знаю, откуда именно переняла она дурную привычку
спорить и настаивать на своемъ, но только эта
привычка является у нея и въ самомъ дѣлѣ существующимъ фактомъ..- Я удовлетворился поэтому
вопросомъ: „Ну, такъ что ж ъ ? "
— Она меня разсердила и, въ наказаніе за
это, я ей сказала, что не позволяю взять съ собой
въ садъ телѣжку для куклы.
— Что же отвѣтила тебѣ Дорочка?
— Она ничего мнѣ не отвѣтила, но, к а к ъ только я вышла изъ комнаты, негодная дѣвчонка принялась разсуждать вслухъ сама съ собою. Ты
знаешь, вѣдь, что она зачастую такъ дѣлаетъ?
— И что же она сказала?
— Она сказала: надо быть терпѣливой и какънибудь мириться съ матерью, которую послалъ ей
Господь Богъ во испытаніе.
По воскреснымъ днямъ дѣвочка эта завтракаетъ вмѣстѣ съ нами. Ко мнѣ зашелъ к а к ъ р а з ъ
тогда одинъ изъ пріятелей; мы разговорились съ
нимъ о политикѣ и я до такой степени заинтересовался бесѣдой, что, отодвинувъ тарелку въ сторону, нагнулся впередъ и облокотился обѣими руками на столъ.
Дорочка имѣетъ привычку произносить свои
монологи шепотомъ, достаточно внятнымъ для того,
чтобы его можно было разслышать даже сквозь
ревъ самой бѣшеной бури. На э т о т ъ разъ до моего
уха явственно дошли ея разсужденія: „Я должна
сидѣть прямо и не облокачиваться на столъ. Т а к ъ ,
дѣлаетъ только грубое, неотесанное мужичье".
Я пристально взглянулъ не нее, но она сидѣла чинно и смирно, съ самымъ невозмутимымъ видомъ и к а к ъ будто созерцала что-то находившееся
въ неизмѣримомъ отъ нея разстояніи. Мы всѣ, ра--

05 —

зумѣется, переглянулись между собою и приняли
надлежащій серьезный, строгій видъ, но только
разговоръ у насъ послѣ того уже не вязался. Когда ребенка увели, мы стали подшучивать надъ его
замѣчаніями. На самомъ дѣлѣ, однако, всѣ чувствовали, что въ смѣшномъ положеніи оказывалась не
Дорочка, а мы сами.
Мнѣ очень бы хотѣлось явственнѣе вспомнить раннее свое дѣтство. Тогда только удалось
бы мнѣ навѣрное узнать, дѣйствительно ли пѣти
до такой степени наивны, к а к ъ намъ это кажется.
Вь числѣ моихъ знакомыхъ была молодая недурненькая собою американка, чуть не до смерти
надоѣвшая мнѣ нескончаемыми разсказами о звѣрскомъ обращеніи съ ней ея мужа. Наконецъ она
подала на него жалобу въ судъ и потребовала развода. Требованіе ея было уважено, и мы всѣ имѣли
удовольствие поздравить хорошенькую американку
съ освобожденіемъ отъ узъ ненавистнаго брака.
Послѣ того мнѣ, въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, не доводилось съ нею встрѣчаться, или чтолибо о ней слышать. Затѣмъ неожиданный случай
свелъ насъ опять вмѣстѣ. Къ числу довольно трудныхъ задачъ, напагаемыхъ на человѣка жизнью въ
обшествѣ, принадлежитъ рѣшеніе вопроса: о чемъ
именно слѣдуетъ начать разговоръ при неожиданной встрѣчѣ съ давнишними знакомыми? Каждый
кавалеръ и каждая дама хотятъ во что бы ни стало
казаться симпатичными и умными, а это затрудняетъ между ними бесѣду, т а к ъ какъ, вообще говоря, мы, грѣшные, вовсе не умны и не симпатичны.
Впрочемъ, это, съ моей стороны, совершенно излишнее отступленіе. Я въ данномъ случаѣ, разумѣется,
принялся говорить съ американкой о бывшемъ ея
супругѣ и не нашелъ ничего лучшаго, к а к ъ освѣдомиться о томъ, каково ему живется:
— Надѣюсь, что недурно! —отвѣчала она.
— У ж ъ не женился ли онъ опять?
— Да, женился,
— Подѣломъ и ему, и его женѣ! — воскликнулъ я.
— 506 —

Какъ уже упомянуто, моя американка была
очень недурненькой молоденькой еще дамочкой,такъ
что мнѣ естественно хотѣлссь къ ней подслужиться. Поэтому я продолжалъ:
— Женщина, которая вышла замужъ за такого
человѣка, зная его прошлое, безъ сомнѣнія, сдѣлаетъ его несчастнымъ, а мы, въ свою очередь, можемъ съ увѣренностью разсчитывать, что онъ заставитъ ее проклинать день и часъ ея рожденія
на свѣтъ Б о у і й .
Моя прілтельница обнаружила стремленіе защищать бывшаго своего тирана и возразила:
— Надо полагать, что онъ значительно исправился.
Что за вздоръ. Такой человѣкъ, к а к ъ онъ,
никогда не можетъ исправиться. Негодяй негодяемъ
и останется!
— Тише! Прошу васъ не отзываться такъ о немъ
въ моемъ присутствии!
— Отчего же... скажите на милость! Вы
сами, вѣдь, изволили называть его негодяемъ и
подлецомъ.
— Это было очень дурно с ъ моей стороны,—
созналась она, покраснѣвъ до ушей.—Боюсь, что,
въ тогдашнихъ недоразумѣніяхъ между нами, не
одг.нъ онъ заслуживалъ порицанія. Мы оба держали
сібя довольно безразсудно и надѣюсь, что это послужило намъ обоимъ хорошимъ урокомъ.
Я молчалъ, ожидая дальнѣйшаго

необходимаго

разъясненія.
— Зайдите-ка лучше ко мнѣ и поглядите на
него сами,—предложила она съ легкой усмѣшкой.
—Дѣло въ томъ, что я сама вышла за него замужъ
Я принимаю по вторникамъ в ъ № 2. отеля К.
С ъ этими словами она убѣжала, оставивъ меня
почти оцѣпенѣвшимъ отъ изумленія.
По здравомъ размышлении, я, однако, нахожу
теперь, что предпріимчивый англиканскій свяшенникъ, который устроилъ бы маленькую часовенку
налондонской набережной, рядомъ со зданіемъ судеб
ныхъ учрежденій, могъ бы зарабатывать хорошія
— 507 —

деньги, соединяя вновь узами брака только-что развеценныхъ супруговъ. Одинъ изъ моихъ пріятелей,
въ бытность свою отвѣтчикомъ по бракоразводному
дѣлу, сознавался мнѣ, что никогда не любилъ своей
жены сильнѣе, чѣмъ въ нижеслѣдуюшіе два момента: когда она съ нимъ разошлась и затѣмъ когда
она явилась въ судъ, чтобы дать противъ него показаніе.
— Странные люди, вы, мужчины. Вы, повидимому, никогда не знаете сами, чего хотите!—сказала к а к ъ - т о въ моемъ присутстіи одна очень неглупая дама.
Она вообще была не расположена къ мужчинамъ,
и я не порицаю ее за это, т а к ъ к а к ъ и самъ иногда чувствую себя ими недовольнымъ. Особенно сильное негодованіе вызываетъ во мнѣ одинъ мой знакомый, который говоритъ одно, а дѣпаетъ другое;
разсуждаетъ, к а к ъ праведникъ, а поступаетъ, к а к ъ
безумецъ. Зная, к а к ъ отличить дурное отъ хорошаго,
онъ тѣмъ не менѣе выбираетъ дурное. Къ чему, однако, о немъ распространяться. Когда-нибудь онъ
станетъ такимъ, какимъ ему слѣдуетъ быть. Тогда
мы уложимъ его въ хорошенькій ящикъ, сдѣланный
к а к ъ разъ по его мѣркѣ, заколотимъ этотъ ящикъ
крышкой и спрячемъ его въ укромное мѣстечко,
неподалеку отъ знакомой мнѣ церкви, .послѣ чего
можно будетъ уже поручиться за дальнѣйшее смирное и добропорядочное его поведеніе.
Собесѣдникъ только-что упомянутой дамы, пользовавшійся тоже репутаціей довольно умнаго человѣка, возразилъ ей съ улыбкою;
—• Я не вижу, сударыня, ни малѣйшаго основанія порицать насъ за то, что мы не знаемъ самихъ
себя. Сознаюсь, что я не знаю собственнаго своего
„я"; во всякомъ случаѣ, мнѣ не нравится и то немногое, что я о немъ знаю, Смѣю увѣрить, что у
меня болѣе причинъ быть имъ недовольнымъ, чѣмъ
у васъ, т а к ъ какъ я ни подъ какимъ видомъ не
могу отдѣлаться отъ внутренняго своего „я" и дояженъ мириться съ нимъ, т а к ъ или иначе. Вамъ
слѣдовало бы не порицать меня, а пожапѣть обо мнѣ.
— 508

—

Порою мнѣ кажется завидной участь древнихъ
отшельниковъ, относившихся къ задачамъ жизни
съ такой мужественной трусостью. Мнѣ случается
иногда мечтать о существованіи, свободномъ отъ
тысячи мелочныхъ узъ, привязывающихъ нашу душу
к ъ различнымъ колышкамъ въ странѣ лиллипутовъ...
Быть можетъ, въ пустынѣ мнѣ удалось бы приблизиться къ состоянію идеальнаго человѣка. Т а м ъ
мелькнуло бы у меня, пожалуй, сознаніе дѣйствительныхъ цѣлей и смысла жизни.
Васъ, милостивѣйшая государыня, я ни въ какомъ случаѣ не пригласилъ бы дѣлить со мною
отшельническую жизнь. Бываютъ времена, когда
мужчинѣ, лучше безъ женщины, а женщинѣ лучше
безъ мужчины. Любовь тянетъ насъ въ глубь бездны. Она именно, обрашаетъ насъ изъ разумныхъ
существъ въ мужчинъ и женщинъ. Если мы хотимъ
подняться ближе къ з в і з д а м ъ , то должны с ъ нею
проститься. Въ качествѣ мужчинъ и женщинъ мы,
во взаимныхъ своихъ отношеніяхъ, далеко не всегда
показываемъ товаръ лицомъ. Напротивъ того, зачастую при этомъ мы сбнаруживаемъ самыя дурныя свои стороны. Для женщины высшимъ идеаломъ мужчины является ея возлюбленный. Мужчина смотритъ на женщину, какъ на существо, которое можетъ полюбить. Мы видимъ другъ у друга
сердце, а не души. Въ присутствіи существа инаго
пола мы положительно утрачиваемъ возможность
отрѣшиться отъ земли. Мать-природа,—эта вѣчная
сваха,— всегда тутъ какъ тутъ, чтобы бросить насъ
другъ другу въ объятія. Женщина способна поднять насъ до извѣстнаго уровня мужеской зрѣлости,
но не расположена пускать насъ выше этого уровня. О н а и д е т ъ сама по сравнительно чистой дорожкѣ и приглашаетъ юношу, выпачкавшаго свои ноги
въ уличной грязи: „Карабкайся ко мнѣ! Будь молодцомъ, достойнымъ идти со мною рядомъ, будь храбръ,
чтобы защищать меня; будь честенг, добръ и вѣренъ, а главное люби меня; но ни подъ какимъвидомъ не взбирайся выше, а изволь оставаться тутъ
же у меня подъ бокомъ". Мученика, пророка, вождя
— 509 —

застрѣльшиковъ человѣческаго прогресса она непремѣнно разбудить отъ возвышенной грезы. Нѣжныя ея руки обовьются вокругъ его шеи и не дадутъ
ему подняться съ земли,
Мужчина говорить женщинѣ: „Ты моя жена!
Здѣсь въ этихь стѣнахъ твоя родина. Ими ограничивается твоя дѣятельность и твой долгъ". Это и
въ самомъ дѣлѣ оказывается вѣрнымъ вь девятьсотъ девяносто девяти случаяхъ изь тысячи. Тѣмъ
не менѣе не всѣ мужчины и женщины вылиты вь
одну и ту же форму. Точно также и дѣло не у всѣхъ
одинаково. Иногда, къ прискорбію женщины, дѣло
ея находится внѣ рамокъ семейнаго очага...
Молодой человѣкъ, герой популярнаго романа_
говорить своей возлюбленной: „Люблю тебя больше,
чѣмь душу!" Изъ героинь намь больше всего нравится та, которая заявляеть своему милому: „Готова сойти с ь тобою вь адъ!" Не всѣ мужчины и женщины способны быть такими шаблонными героями
и героинями. Это немыслимо для мечтателей, уносящихся в ь міръ возвышенныхъ грезь, и для мечтательницъ, посѣщаемыхъ неземными видѣніями. И
тѣ и другіе, с ь точки зрѣнія мирнаго, сытаго люда,
представляются, по меньшей мѣрѣ, людьми непрактичными и непригодными, но безъ такихъ мечтателей была бы немыслимой мирная к спокойная обстановка безпечнаго житія сытаго люда.
— Позволительно спросить: не поставили ли
мы половую любовь на болѣе высокій пьедесталъ,
чѣмъ она заслуживаетъ? Это благородная страсть,
но все же, вѣдь, не самая возвышенная. Существуе т ь болѣе широкая любовь, по сравненію с ь которой, она оказывается тѣмъ же, чѣмъ оказывается
лампа, освѣщающая избушку, по отношенію къ лунѣ, озаряющей луга и долины.
Мнѣ пришлось быть зрителемъ драмы, разыгравшейся въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ не на cueHi, а вь рамкахъ дѣйствительной жизни. Главными
дѣйствуюшими лицами въ ней являлись двѣ женщины. Онѣ подружились еще въ дѣтствѣ и оставались пріятельницами до тѣхъ поръ, пока между
— 510 —

ними не явилось обычное яблоко р а з д о р а — м у ж чина. Это было слабое, недурненькое соэданіе, не
стоившее того, чтобъ которая-нибудь изъ нихъ обратила на него вниманіе, но женщины какъ будто
созданы для того, чтобы любить недостойныхъ. Безъ
этого не было бы даже и рѣчи о необходимости
бороться съ чрезмѣрнымъ возростаніемъ народонаселенія. Злополучная судьба заставила обѣихъ женщинъ вступить другъ съ другомъ въ борьбу за одного и того же плохенькаго мужчинку.
Борьба эта вызвала наружу все, что было худшаго въ обѣихъ соперницахъ. Ошибочно предполагать, что любовь только лишь возвышаетъ; она точ
но также способна и унижать. Въ данномъ случаѣ
она породила низменную распрю изъ-за предмета,
который долженъ былъ казаться со стороны вовсе не стоющимъ затраты на него такихъ усилій_
Побѣжденная могла бы предоставить побѣдительницѣ наслаждаться малоцѣнной ея добычей даже
и въ томъ случаѣ, еслибъ побѣда была дѣйствительно одержана не вполнѣ честно. Въ обѣихъ женшинахъ проснулись, однако, мерзостныя, первсбытныя
страсти, и звонъ свадебныхъ колоколовъ послужилъ
только окончаніемъ перваго акта. О второмъ актѣ
догадаться не трудно; онъ закончился бы въ бюро
по бракоразводнымъ дѣламъ, если бы покинутая
жена не догадалась, что молчаніемъ обезпечитъ себѣ болѣе утонченную месть.
Въ третьемъ актѣ, по прошествіи всего лишь
полутора года, объектъ спора умираетъ. Смерть является, повидимому, первымъ счастливымъ событіемъ, выпавшимъ лично на его долю въ продолженіе всей пьесы. Положеніе его оказывалось съ
самаго начала до чрезвычайности неловкимъ. Несмотря на вялость и безсиліе этого плохенькаго мужчины, нельзя было смотрѣть на него безъ нѣкотораго сожалѣнія, къ которому примѣшивалось неудержимое стремленіе смѣяться. Необходимо замѣтить,
впрочемъ, что большинство драмъ, разыгрывающихся въ жизни, представляется трагедіями или же
комедіями въ зависимости отъ точки зрѣнія, съ ко— 5П —

торой на нихъ смотрѣть. Дѣйствуюшія лицч всегда
воображаютъ себя трагическими актерами, но этото и придаетъ пьесѣ характерныя свойства хорошей комеціи.
Добродѣтель, въ томъ смыслѣ, какъ она признается существующими законами, восторжествовала, а порокъ былъ наказанъ. Вся пьеса, сводящаяся къ такой шаблонной морали, не представляла
бы ни малѣйшаго интереса, если бы ей не придавалъ своеобразной окраски четвертый актъ. Въ
немъ обиженная жена является къ любовницѣ, отъ
которой въ былое время отбила сама жениха, и
просигъ у нея прощенія, заявляя, что, въ свою очередь, тоже ее прощаетъ. Хотя это и можетъ показаться страннымъ, но обѣ героини пьесы нашли
взаимную свою привязанность другъ къ другу нисколько не измѣнившейся. Послѣ долгой разлуки
имъ было очень пріятно свидѣться опять и обмѣняться пріятельскимъ рукопожатіемъ. Оставшись
одинокими, онѣ рѣшили жить вмѣстѣ. Люди, коротко знавшіе этихъ героинь въ теченіе послѣдняго,
четвертаго акта драмы, г о в о р я т г , что ихъ жизнь
была все это время возвышенной, безупречной и
обильной добрыми дѣлами, въ лучшемъ смыслѣ
этого слова. Не говорю, чтобы такія положенія
встрѣчались сплошь и рядомъ, но все жеонивстрѣчаются чаще, чѣмъ это вообще предполагаютъ.
Иногда мужчина становится лучше безъ женщины,
а женщина — безъ мужчины.
Перев.

— 512 —

В. Л.

Ранцова.

п.

и.

ВЕЙНБЕРГЪ.

ѳгордый человѣкъ.
j одитель мой, готовясь кинуть
Сей свѣтъ,
Мнѣ далъ такой благоразумный
Совѣтъ:
„Мой сынъ, ничѣмъ не брезгай въ мірѣ.
Смотри,
И все, что только брать возможно,
Бери."
Съ тѣхъ поръ храню я свято мудрый
Приказъ:
На все глядитъ съ участьемъ теплымъ
Мой глазъ.
Не мучусь въ гордой, безполезной
Борьбѣ,
Я все, что можно, забираю
Къ себѣ.
— 513 —

33

Увижу ль гдѣ галоши лучше
Моихъ—
Веру, безъ спѣси безразсудной,
И ихъ.
Платокъ увижу ли хорошій —
Возьму.
Кто можетъ денегъ дать—нѣтъ спуска
Тому.
Мнѣ дали разъ отличный перстень —
Чужой,
Чтобъ передать его особѣ
Другой;
Я разсудилъ, что буду глупый
Педантъ,
Когда отдамъ такой отличный
Брилльянтъ.
Другой бы брезгать сталъ, стыдиться,
А я
Не знаю спѣси, и вещица—
Моя.
Какъ птица Божія не сѣю.
Но жну,
И помню заповѣдь благую
Одну:
„Мой сынъ, ничѣмъ не брезгай въ мірѣ,
Смотри,
И все, что только брать возможно,
Бери!/7. И.

ДачБЫя мри.

й . а желтой

скрипучей верандѣ
Весь вечеръ царитъ оживленье.
Къ глазастой художницѣ Вандѣ
Случайно сползлись въ воскресенье

у

— 514 —

Вейнбвргі

Провизоръ, курсистка, пѣвица,
Писатель, дантистъ и дѣвица.
«Хотите вина иль печенья?"
Спросила писателя Ванда,
Подумавъ въ жестокомъ смущеньи:
„Налѣзла огромная бандаі
„Пожалуй, на столько барановъ
„Не хватитъ ножей и стакановъ".
Курсистка упорно жевала.
Косясь на остатки отъ торта,
Рѣшила спокойно и вяло;
„Буржуйка послѣдняго сорта".
Дѣвица съ азартомъ макаки
Смотрѣла писателю въ баки.
Писатель, за дверью на полкѣ
Не видя своихъ сочиненій,
Подумалъ привычно и колко:
„Отсталость!" И сталъ въ отдаленьи.
Засунувши гордый руки
Въ триковыя стильныя брюки.
Провизоръ, влюбленный и потный,
Изслѣдовалъ шею хозяйки,
Мечтая въ истомѣ дремотной:
„Ей-Богу! Совсѣмъ, какъ изъ лайки,..
„О, если бъ немножко потрогать!"
И вилкою чистилъ свой ноготь.
Пѣвица пускала рулады
Все рѣже, и рѣ.же, и рѣже.
Потомъ, покраснѣвъ отъ досады,
Замолкла: „Не просятъ! Невѣжи...
„Мѣщане безъ вкуса и чувства!
„Для нихъ ли святое искусство?"
Наѣлись. Спустились съ веранды
Къ измученной пыльной сирени.
Въ глазахъ умирающей Ванды
Любезность, тоска и презрѣнье—
„Свести ихъ къ пруду иль въ бесѣдку?
„Спустить ли съ веревки Валетку?"
— 515 —

Усѣлись подъ старой сосною.
Писатель сказалъ: „Какъ въ романѣ",..
Дѣвица вильнула спиною,
Провизоръ порылся въ карманѣ
И чиркнулъ надъ кислой пѣвичкой
Бенгальскою красною спичкой.
Саша

Черный.

^ а л м ы к ъ и англичанка.
'днажды въ Лондонѣ курьезъ случился велій:
На выставкѣ хозяйственныхъ иэдѣлій,
По прихоти вліятельныхъ владыкъ,—
С ъ кибиткою своей былъ выставленъ калмыкъ.
Смотрѣть его сошлось зѣвакъ съ полмилліона...
Вдругъ лѣзетъ сквозь толпу одна „дочь Альбіона":
— „Милорды! Я прошу „меня" к ъ нему пустить.
Я знаю „ихъ" языкъ. Мы будемъ говорить.
На „континентѣ" я была весь прошлый годъ,
И, вы увидите, что онъ меня пойметъ.
„Голубчикъ! Sprichst du deutsch!"—калмыка вопрошаетъ.
Толпа изумлена. Калмыкъ башкой качаетъ.
Скосилъ совсѣмъ глаза и хрипло промычалъ:
„Ты, б і ч к а , какъ баранъ, совсѣмъ ум^і кончалъ!"
— „Что онъ бормочетъ тамъ? О, Боже, к а к ъ онъ
дикъ!
Не знаетъ, идіотъ, свой собственный языкъ!"
— „О, да! Ужасно дикъ!—толпа съ ней повторяетъ,—
Свой собственный я з ы к ъ и т о т ъ не понимаетъі"
Читатель! Выводъ простъ. Ты самъ его

смекни-ка:

Не походи на „миссъ", ужъ лучше—на калмыка!
В. В.

— 516 —

Воиновг.

"la счетъ пріятности;
( ^ ъ полдневный лѣтній зной
Въ саду... Какомъ?.. Ну, въ Лѣтнемъ, что ли,
Хоть это ровно никакой
Здѣсь не играетъ роли,—
Подъ деревомъ развѣсистымъ, одинъ,
Не то въ забытьи
Не то въ дремотѣ,
Сидѣлъ наружности суровой господинъ.
И, не тревожимый, пожалуй,
Онъ просидѣть бы долго могъ,
Когда бы,—видимо, усталый
Не сѣлъ съ нимъ рядомъ старичокъ.
Снялъ шляпу, вытеръ лобъ, удобно примостился
И ласково къ сосѣду обратился:
— Въ такой денекъ
Пріятно посидѣть!—„О, неужели?!
А вы сидѣли?!"—
Спросилъ, вскочилъ и зашагалъ,
Дрожа отъ злобы,—
А старичокъ его глазами провожалъ
И, к а к ъ не силился понять, не понималъ:
Что разсердить его могло бы?
Sjt.

Лихачева.

(Щ.
^ъ степи.
^J5eзпpeдѣльнaя, южная, жаркая степь.
Облаковъ поднебесныхъ волнистая цѣпь.
И въ травѣ не видать ни меня, ни коня,
Здѣсь никто не увидитъ меня.
Стану я на холмъ, на всю степь прокричу
Все, о чемъ я давно ужъ глубоко молчу.
— 517 —

Пусть свободное слово раздастся кругомъ.
Прямо въ небо умчится могучимъ орломъ.
Обо всѣхъ прокричу, не шадя никого,
Коемуждо воздамъ по заслугамъ его.
Мощнымъ словомъ своимъ, безпощаденъ и золъ,
Заклеймлю я царящій везцѣ произволъ.
Я отброшу, какъ ветошь, свой рабій языкъ,
Тотъ, къ которому въ прежнее время привыкъ.
Буду долго кричать, не жалѣя огня—
Здѣсь никто не услышитъ меня.
Н. Ф -Мо

Лѣтняя сказочка.
одъ березой подберезовикъ стоитъ.
Парень съ дѣвкою ,,ау" кричать вдали.
— Ишь, прклятые! Навѣрно, по грибы...—
Подъ березой подберезовикъ ворчитъ.
Ближе, ближе парень съ дѣвкою кричатъ,
Вотъ сошлись они. Хохочутъ:—Ха, ха, ха...—
— Ишь, проклятые! Навѣрно грибъ нашли...—
Подъ березой подберезовикъ ворчитъ.
Вотъ мелькаетъ въ листьяхь желтый сарафанъ
Вотъ рубаха краснымъ полымемъ горитъ.
Ближе-ближе. Ближе-ближе. Подошли.
— Ахъ, нашли меня, проклятые! Нашли...—
Подъ березой парень съ дѣвкою сидятъ.
Подъ березой подберезовикъ дрожитъ.
— Ахъ, прикрой меня, спаси меня, лопухъ.
Ишь вѣдъ шепчутся. Навѣрно, про меня.—
Подберезовникъ дрожитъ подъ попухомъ.
Къ ночи выглянулъ.—Я, право, молодецъ!
К а к ъ искали-то! Примяли всю траву.—
Закачался, к а к ъ подъ бурею, лопухъ.
Иваиъ

— 518 —

Рунавишниновъ.

МАРНЪ

ТВЭНЪ.

Днѳвникъ Адама.
•^іо н е д ѣ л ь н и к ъ. Это нсвое существо съ
длинными волосами порядочно таки надоѣдаетъ мнѣ. Оно вѣчно около меня и ходить за мной
неотступно. Мнѣ это не нравится. Я не привыкъ к ъ
обществу. Лучше бы вто существо оставалось съ
другими животными...
J

Сегодня пасмурно, вѣтеръ съ востока... Вѣрно
у насъ будетъ дождь... У изсз? Откуда я взялъ
это слово?.. Да, припоминаю, новое существо употребляетъ его.
В т о р н и к ъ. Осматривалъ владѣнія. Новое существо называетъ ихъ раемъ... Почему?—право не
знаю... Говоритъ, что они похожи на райскіе сады...
— 519 —

Это не объясненіе... а просто одно упрямство и
глупость... Мнѣ никакъ не удается дать названіе
хотя бы одному предмету; новое же существо, все,
что только попадается ему на глаза, называетъ по
своему, прежде, чѣмъ я успѣваю что-нибудь возразить, И всегда подъ однимъ и тѣмъ же предлотомъ, что это похоже на то или другое. Вотъ у
насъ здѣсь, напримѣръ, есть птица дронтъ. Говоритъ, что достаточно взглянуть на нее, чтобы сразу
сказать, что она к а к ъ двѣ капли воды похожа на
дронта. И непремѣнно хочетъ, чтобы это названіе
осталось за птицей. Меня это злитъ, а помочь ничѣмъ не могу. Дронтъ!.. Она столько же похожа
на дронта, к а к ъ на меня.
С р е д а . Построилъ себѣ шалашъ отъ дождя,
но и тамъ меня не оставили въ покоѣ. Неаваннонепрошенно явилось новое существо. Когда же я
захотѣлъ выпроводить его, оно стало выпускать воду изъ отверстій, которыми смотритъ, и утирать
ее внутренней стороной своей лапы; при этомъ оно
испускало такіе жалобные звуки, какіе я слышалъ
у животныхъ, когда имъ бываетъ больно. Если бы
оно только молчало! Но оно вѣчно безъ умолку
тараторитъ. Я вовсе не хочу обижать это бѣдное
созданіе, или оскорблять его. Но я до сихъ поръ
никогда не слыхалъ человѣческаго голоса, и всякій
новый, чуждый звукъ, . нарушающей торжественную
тишину этого дремлюшаго безлюдія, звучитъ для
меня фальшивой нотой и оскорбляетъ мой слухъ.
А эти новые звуки раздаются т а к ъ близко около
меня:—то возлѣ моего плеча, то подъ самымъ ухомъ,
то съ одной стороны лица, то съ другой; я же привыкъ къ болѣе или менѣе отдаленнымъ звукамъ,—
звукамъ, несущимся издалека, отъ этихъ напоенныхъ молчаніемъ пространствъ. Я привыкъ къ голосамъ природы;—къ завыванію вѣтра въ лѣсахъ,
къ мирному плеску невидимыхъ ручейковъ, къ той
нѣжной едва уловимой музыкѣ, которая родится въ
ночной тишинѣ и, можетъ быть, исходить отъ яркаго блеска предметовъ, свѣтящихся и мерцающихъ
въ ночныхъ небесахъ.
— 520 —

Раньше я чувствовалъ себя болѣе счастливымъ,
чѣмъ теперь.
С у б б о т а . Новое существо ѣстъ слишкомъ
много плодовъ. У насъ, пожалуй, не хватить запасовъ. Опять—„у насъ". Это его слово, но оно стало
теперь и моимъ, т а к ъ часто я его слышу. Сегодня
очень пасмурно и туманно. Я въ такую поголу сижу
дома, но новое существо выходитъ. Оно выходитъ
во всякую погоду, а потомъ съ грязными ногами
вваливается прямо въ шалашъ. И вѣчно болтаетъ.
К а к ъ хорошо и спокойно было здѣсь раньше!
В о с к р е с е н ь е . Мимо!.. Этотъ день становится все болѣе и болѣе утомительнымъ. Въ прошломъ ноябрѣ его установили, к а к ъ день отдыха.
Раньше у меня бывало шесть такихъ дней въ недѣлю. Вотъ тоже непонятное распоряженіе! Вообще^
мнѣ кажется, что здѣсь какъ-то слишкомъ много
законодательствуютъ—постановленій всякихъ, понужденій, запрещеній не оберешься...
Побольше
бы свободы дѣйствія... (Примѣчаніе. Подобнаго рода
мысли, впрочемъ, лучше оставлять при себѣ).
Сегодня утромъ видѣлъ, к а к ъ новое существо
пыталось сбивать яблоки съ запретнаго дерева. Но
ему на удалось сорвать ни одного. Куда ему!..
Увѣренъ, что яблоки останутся цѣлы.
П о н е д ѣ л ь н и к ъ . Новое существо называетъ себя Евой. Пусть будетъ такъ, я не возражаю. Говоритъ, что когда я захочу, чтобы оно пришло, то я долженъ звать его этимъ именемъ. Я
отвѣтипъ, что не предвижу въ этомъ необходимости.
Повидимому, это замѣчаніе подняло меня въ его
мнѣніи. Оно говоритъ, что оно вовсе не оно, а она.
Это еще сомнительно, но, въ сущности, мнѣ все
равно. Пусть бы она только держалась въсторонѣ
и оставляла меня въ покоѣ.
С у б б о т а . Во вторникъ я удралъ отъ нея.
•Скитался два дня и построилъ себѣ новый шалашъ
•въ уединенномъ мѣстѣ, постаравшись, к а к ъ можно
лучше скрыть свои слѣды. Но она выслѣдила меня
при помощи прирученнаго ею звѣря, котораго она
« а з ы в а е т ъ волкомъ, и снова явилась ко мнѣ, изда— 521 —

вая жалобные звуки и выпуская воду изъ впадинъ,.
которыми смотритъ. Поневолѣ пришлось вернуться'
съ нею, но, к а к ъ только представится случай," удеру снова. Она пускается во всякія безсмысленныя
догадки. Между прочимъ, интересуется тѣмъ, почему это жизотныя, которыхъ она называетъ львами
и тиграми, питаются травой и цвѣтами, тогда какъ,.
судя по ихъ зубамъ, они должны были бы поѣдать
другъ друга. Это нелѣпо, потому что тогда они
убивали бы одинъ другого, а вмѣстѣ съ этимъ,
насколько я могу сообразить, въ мірѣ появилась бы
смерть; меня же учили, что смерть въ міръ еще не
пришла. Право, въ нѣкоторыхъ случаяхъ начинаешь,
жалѣть объ этомъ!
В о с к р е с е н ь е . Мимо!
П о н е д ѣ л ь н и к ъ . Мнѣ кажется, я теперь
понимаю, для чего дана недѣля: она существуетъ
для того, чтобы отдыхать отъ скуки воскреснаго
дня. Это хорошая мысль. Особенно для здѣшнихъ
мѣстъ, гдѣ хорошія мысли удивительно рѣдки. (Примѣчаніе. Оставляю это наблюденіе про себя)...
Она снова взбиралась на то дерево. Сшибъ съ.
него. Говоритъ—никто не видѣлъ. Какъ будто это
достаточное оправданіе для такого рискованнаго^
поступка. Высказалъ ей это. Слово „оправданіе"
привело ее въ восхишеніе. Дѣйствительно, слово
хорошее.
Ч е т в е р г ъ. Она говоритъ, что сдѣлана изъ
моего ребра. Это, по меньшей мѣрѣ, сомнительно..
Я никогда не ошущалъ недостатка въ ребрѣ... Почему-то ее безпокоитъ также судьба сарыча; говоритъ, что ему слѣдуетъ ѣсть не траву, а падаль.
К а к ъ ни какъ, а сарычъ долженъ удовлетвориться
тѣмъ, что есть. Нельзя же для его удовольствія перевернуть вверхъ дномъ весь планъ мірозданія.
С у б б о т а . Вчера она упала въ прудъ, заглядѣвшись на себя, по обыкновению. Чуть-чуть не
захлебнулась; говоритъ, что было очень неприятно.
Это заставило ее сокрушаться о сушествахъ, живущихъ въ водѣ, которыхъ она называетъ рыбами.
По своей привычкѣ она продолжаетъ прилѣплять- - 522 —

имена ко воѣмъ и ко всему, хотя никто въ нихъ
не нуждается и никто на нихъ не откликается. Но
она, по глупости, не обращаетъ на это никакого
вниманія. Она выловила цѣлую массу рыбъ, принесла и положила ихъ въ мою постель:—„чтобы согрѣть бѣдняжекъ". Но, глядя на нихъ, я не замѣтилъ, чтобы онѣ чувствовали себя здѣсь лучше,
чѣмъ въ водѣ. К а к ъ только наступитъ ночь, я всѣхъ
ихъ выброшу вонъ. я не желаю съ ними спать—онѣ
скользки и противны, особенно для человѣка, на
которомъ ничего не надѣто.
В о с к р е с е н ь е . Мимо!
В т о р н и к ъ. Она подружилась теперь со змѣемъ. Остальныя животныя, повидимому, рады этому;
она вѣчно производила надъ ними всякіе опыты и
надоѣдала имъ, И я радъ, потому что змѣй с ъ нею
разговариваетъ, а я могу оставаться въ покоѣ.
П я т н и ц а . Она говоритг, что змѣй совѣтуетъ
ей попробовать плодъ съ того дерева, увѣряя, что
результатомъ этого будетъ глубокое и полное познаніе. Я говорилъ ей и о другомъ послѣдствіи такого поступка, о томъ, что въ мірѣ появится смерть.
Это было ошибкой съ моей стороны. Надо было
держать языкъ за зубами. Мои слова навели ее только на мысль, что такимъ путемъ она можетъ спасти
больного сарыча и доставить подходящую пищу
уныло бродящимъ л ь в а м ъ и тиграмъ. Я совѣтовалъ
ей держаться подальше отъ запретнаго дерева. Она
возразила, что не считаетъ нужнымъ этого дѣлать.
Предвижу непріятности. Скроюсь куда нибудь.
С р е д а . Со мной было много приключеній. Въ
тотъ-же вечеръ я ускользнулъ отъ нея и, сломя голову, скакалъ всю ночь на конѣ, надѣясь выбраться за предѣлы рая и скрыться въ какой-нибудь другой странѣ, прежде, чѣмъ начнутся бѣдствія. Но
это мнѣ не удалось. Вскорѣ послѣ восхода солнца,
я проѣзжалъ по цвѣтушему лугу, на которомъ мирно паслись, дремали и играли другъ съ другомътысячи различныхъ животныхъ. Вдругъ они разразились бурей ужасающихъ криковъ... Въ одно мгновеніе на всемъ необозримомъ пространствѣ пастби— 523 —

ща началась бѣшеная схватка. Каждое животное
стремилось пожрать своего сосѣда. Я понялъ, что
случилось—Ева съѣла запретный плодъ, и смерть
явилась въ міръ... Тигры накинулись на мою лошадь и растерзали ее, не обращая вниманія на мое
запрещеніе ее трогать. Они навѣрное съѣли бы и
меня самого, еслибы я остался... Но я этого не
сдѣлалъ. Я нашелъ себѣ мѣсто за предѣлами рая
и нѣсколько дней прожилъ спокойно, пока опять не
появилась она. По правдѣ сказать, я не былъ недоволенъ тѣмъ, что она пришла, ибо пища у меня
была скудная, а она принесла съ собой нѣсколько
яблокъ съ того дерева. Я былъ т а к ъ голоденъ, что
по неволѣ съѣлъ ихъ. Это было противъ моихъ
принциповъ, но я нахожу, что принципы хороши,
когда человѣкъ сытъ... Вернулась она ко мнѣ, вся
обвитая гирляндами изъ цвѣтовъ и листьевъ, и когда я спросилъ ее, что означаютъ эти глупости, сорвалъ ихъ съ нея и бросилъ,—она тихонько разсмѣялась и покраснѣла. Я раньше никогда не видѣлъ, чтобы кто-нибудь смѣялся и краснѣлъ; это
показалось мнѣ дикимъ и безсмысленнымъ. Она
замѣтила, что скоро и я буду испытывать то-же
самое. И была права. К а к ъ ни былъ я голоденъ, но
я не съѣлъ и половины яблока—вкуснѣе котораго,
кстати сказать, мнѣ ничего еще не приходилось
ѣсть—какъ уже сталъ обвѣшивать себя брошенной
ею листвой и довольно строго приказалъ ей пойти
набрать для себя новыхъ листьевъ, а въ такомъ
видѣ мнѣ и на глаза не показываться. Она исполнила приказаніе. Затѣмъ мы подползли къ тому
мѣсту, гдѣ происходила звѣриная битва, подобрали
тамъ нѣсколько шкуръ, и я заставилъ ее смастерить пару костюмовъ для прогулокъ. Костюмы эти,
правда, не совсѣмъ удобны, но за то стильны, а это
въ одеждѣ важнѣе всего. Я нахожу, что она недурной товарищъ. Теперь, когда я потерялъ свои владѣнія, безъ нея мнѣ было бы одиноко и скучно. Къ
тому-же, она говоритъ, что намъ приказано жить
здѣсь трудами рукъ своихъ. Она будетъ работать...
лодъ моимъ наблюденіемъ.
— 524 —

Д е с я т ь д н е й с п у с т я . Оказывается, она
считаетъ меня виновникомъ нашего бѣдствія. Это
мнѣ нравится!
На
слѣдующій годъ.
Мы назвали его
Каиномъ. Она нашла его въ то время, какъ я былъ
въ горахъ, а она разставляла западни гдѣ-то въ
чащѣ, въ двухъ мипяхъ отъ нашей пещеры, а, можетъ быть, и въ четырехъ, она этого хорошо не
помнитъ. Существо это нѣсколько похоже на насъ
и, можетъ быть, родственной съ нами породы.
Такъ думаетъ она, но, по моему, она ошибается.
Разница въ величинѣ приводитъ меня к ъ заключенію, что это особая и новая порода животныхъ.
Можетъ быть, это рыба, хотя, когда я окунулъ его
въ воду, оно пошло ко дну, а она быстро нырнула
и схватила его, прежде чѣмъ я успѣлъ на основаніи опыта вывести какое-нибудь заключеніе. Я до
сихъ поръ думаю, что это—рыба; ее же вопросъ
этотъ совсѣмъ не интересуетъ, хотя она и не позволяетъ мнѣ производить надъ нимъ дальнѣйшихъ
опытовъ. Не понимаю—почему. Вообще, появленіе
этого созданія произвело въ ней большую перемѣну
и совсѣмъ отбило охоту къ экспериментамъ. Она
думаетъ о немъ, сама того не сознавая, больше,
чѣмъ о какомъ бы то ни было другомъ животномъ.
По всему видно, что она помѣшалась. Иногда она
по цѣлымъ ночамъ носитъ эту рыбу на рукахъ,
между тѣмъ, какъ та пищитъ и стремится обратно
въ воду. Въ такія минуты, поглаживая рыбу по
спинѣ, она, чтобы успокоить ее, издаетъ ртомъ
нѣжные звуки и всевозможными способами выраж а е т ъ свою заботливость о ней. Т а к ъ она не поступала ни съ одной рыбой, и это меня очень безпокоитъ. Въ прежнее время, до того, к а к ъ мы потеряли наши владѣнія, она возилась иногда съ маленькими тигрятами, играла съ ними, но это была
только забава. Никогда не принимала она такъ
близко къ сердцу ихъ капризы.
Воскресенье.
По воскресеньямъ она не
работаетъ, а лежитъ, отдыхая отъ недѣльныхъ
трудовъ, и любитъ, чтобы въ это время рыба ба— 525 —

рахтапась возлѣ нея. Она испускаетъ дикіе звуки,
чтобы позабавить ее, и дѣлаетъ видъ, что кусае т ъ ея лапы... Это заставляетъ рыбу смѣяться. Я
никогда еще не видѣлъ рыбы, умѣющей смѣяться...
Это наводить меня на сомнѣнія... Я тоже полюбилъ воскресные дни. Цѣлую недѣлю наблюдать за
работами, к а к ъ ни какъ—занятіе довольно таки
утомительное. Хоть бы этихъ воскресеній было побольше! Въ прежнія времена они были тоскливы,
теперь же приходятъ кстати.
С р е д а . Это не рыба. Никакъ не могу рѣшить, что это такое. Когда оно недовольно, то
издаетъ чертовски забавные звуки; когда же довольно, то говорить гу-гу. Оно не нашей породы,
т а к ь какъ не умѣетъ ходить; не птичьей,—такъ какъ
не умѣетъ летать; не лягушечьей,—такъ к а к ъ не
умѣетъ прыгать; не змѣинсй,—такъ какъ не умѣетъ ползать. Что это не рыба, въ этомъ я почти
увѣренъ, хотя мнѣ все еще не удалось удостовѣриться, что оно не м о ж е т ь плавать. Оно просто переваливается с ъ боку на бокъ и лежитъ большей
частью на спинѣ, поднявъ кверху ноги. Ни одно
животное т а к ъ не поступаеть. Я сказалъ ей, что
это должно быть „загадка", но она пришла только
въ восхищеніе отъ этого слова, не понявъ вовсе его
смысла. По моему, это или дѣйствительно нѣчто
загадочное, или просто новая порода обезьянь. Если
оно помретъ, я унесу его и разсмотрю хорошенько.
Ничему я еще такъ не дивился.
Т р и м ѣ с я ц а с п у с т я . Мое удивленіе продол •
ж а е т ъ расти. Я мало сппю. Оно перестало лежать
и ходить теперь на четверенькахъ. Но все же оно
отличается отъ другихъ четвероногихъ тѣмъ, что
переднія лапы его несоразмѣрно коротки, вслѣдствіе
чего главная часть туловища должна торчать слишкомъ высоко въ воздухѣ, что вовсе не привлекательно. Сложеніемъ своимъ оно очень похоже на
насъ, но манера ходить показываетъ, что оно не
нашей породы. Короткими передними лапами и длинными задними оно напоминаеть кенгуру, но, очевидно, это особая разновидность кенгуровой породы,
— 526 —

33

такъ какъ настоящее кенгуру скачетъ, а оно никогда этого не дѣлаетъ. Но какъ ни какъ, а это
очень интересная и любопытная разновидность, которая не была еще отмѣчена до сихъ поръ. Т а к ъ
какъ она открыта мною, я считаю себя въ правѣ увеличить цѣнность открытія присоединеніемъ к ъ нему
моего имени, и съ этого времени называю это существо Адамовымъ Кенгуру (Kangaroorum Aaamiensis).
П я т ь м ѣ с я ц е в ъ с п у с т я . Это не кенгуру.
Оно уже стоитъ на ногахъ, держась за ея палецъ;
дѣлаетъ нѣсколько шаговъ, но потомъ снова падаетъ. Вѣроятно, это какая нибудь порода медвѣдей,
но у него до сихъ поръ нѣтъ хвоста, и шерстью
покрыта только одна голова. Оно все еще продолж а е т ъ расти, что очень странно,—медвѣди не растутъ т а к ъ долго. Послѣ того, что съ нами случилось, я начинаю считать медвѣдей животными опасными и не желалъ бы видѣть ихъ расхаживающими
по дому безъ намордника. Я обѣщалъ принести ей
хорошенькое кенгуру, если она прогонитъ это животное, но это ни къ чему не привело. Боюсь, накличетъ она на насъ новыя бѣдыі Она стала совсѣмъ
другая, точно лишилась разсудка.
Д в ѣ н е д ѣ л и с п у с т я , я осмотрѣлъ его ротъ.
Пока нѣтъ опасности. У него только одинъ зубъ.
И до сихъ поръ нѣтъ хвоста. Оно еще безпокойнѣе, чѣмъ раньше, особенно по ночамъ. Я выѣхалъ.
Но буду возвращаться домой по утрамъ и смотрѣть,
не прорѣзаются ли у него новые зубы. Когда ихъ
наберется полный ротъ, придется ему отъ насъ
убраться — съ хвостомъ, или безъ хвоста — все
равно. Въ самомъ дѣлѣ, вѣдь, медвѣдя-то не хвостъ
дѣлаетъ опаснымъ!
Ч е т ы р е м ѣ с я ц а с п у с т я . Цѣлый мѣсяцъ
охотился я и ловилъ рыбу вдалекѣ отъ дома. За
это время нашъ медвѣдь научился бродить на заднихъ лапахъ и говорить п а п а и м а м а . Внѣ всякаго сомнѣнія, это какая-то совершенно новая порода. Сходство издаваемыхъ имъ звуковъ съ человѣческой рѣчью, конечно, можетъ быть чисто случай«ымъ. Едва ли звуки эти содержатъ какой-нибудь
— 527

—

смыслъ, но, к а к ъ ни к а к ъ , ни о т ъ одного медвѣдя
я этого все ж е не слышалъ. Его подражаніе человѣческому говору, гладкое и не заросшее шерстью
тѣло, абсолютное отсутствіе хвоста, все это указ ы в а е т ъ на его принадлежность к ъ новой медвѣжьей породѣ. Дальнѣйшее наблюденіе за нимъ будетъ,
думаю, крайне интересно. На время я уйду куданибудь подальше—въ лѣса, лежащіе къ сѣверу, и
займусь тамъ усиленными поисками. Должно же
гдѣ-нибудь найтись еще одно, подобное ему, существо. Сейчасъ же отправляюсь на розыски, но прежде
надѣну на нашего намордникъ.
Т р и м ѣ с я ц а с п у с т я . Страшно усталъ о т ъ
поисковъ... Все напрасно. А она въ это время, не
выходя и з ъ нашего дома, нашла другого. Вотъ это
называется счастьемъ! Мнѣ бы въ сто лѣтъ не
найти...
Т р и м-ѣ с я ц а с п у с т я . Я сравнивалъ новаго
со старымъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія—оба они одной породы. Она называетъ этого Авелемъ. Я хотѣлъ было сдѣлать изъ одного чучело для своей
коллекціи, но она почему-то воспротивилась. Такт,
я и отказался о т ъ этой мысли, хотя думаю, что напрасно. Если они оба уйдутъ о т ъ насъ, это будетъ
для науки непоправимой потерей. Первый сдѣлался
ручнѣе, смѣется и болтаетъ, к а к ъ попугай. Да и
говорить-то онъ вѣроятно научился отъ этой птицы. Вообще, у него ужасно сильно р а з в и т ы подражательный наклонности. Не о к а ж е т с я ли онъ,
въ концѣ концовъ, новой породы попугаемъ? Удивительнаго т у т ъ ничего нѣтъ—онъ все время обманывалъ мои предположенія, съ первыхъ дней, своего
появленія въ видѣ рыбы. Второй—такой ж е уродецъ
теперь, к а к и м ъ вначалѣ былъ первый; к а к ъ и т о т ъ ,
онъ похожъ сейчасъ на кусокъ сырого мяса, и голова его точно т а к ъ же лишена всякой шерсти.
Д е с я т ь л ѣ т ъ с п у с т я . Оба они мальчики.
Мы уже давно открыли это. Н а с ъ все сбивало съ
толку то, что они появились такими кpoшeчными^
въ необычномъ для насъ, незаконченномъ видѣ.
Теперь к ъ нимъ прибавилось еще нѣсколько дѣ— 528 —

вочекъ. Авель хорошій мальчикъ, а Каину лучше
было бы оставаться медвѣдемъ. Послѣ е с Ѣ х ъ э т и х ъ
переживаній я вижу, что прежде ошибался насчетъ
Евы. Лучше жить съ нею внѣ рая, чѣмъ безъ нея
въ раю. Вначалѣ и находилъ, что она слишкомъ
много болтаетъ. Теперь же мнѣ было бы грустно
лишиться звука этого голоса. Я благословляю несчастіе, которое свело насъ и научило меня цѣнить
доброту ея сердца и нѣжность ея характера.
Марнг

Твзиъ.

Йоврѳмѳниый романъ.
Изъ дневника

курсистки.

J ^ T O онъ, безшумный, словно тѣнь
За мною ходитъ ночь и день?
Кто онъ? Брюнетъ, шатенъ, блондинъ
Высокій, стройный господинъ
Вчера, слѣдя за мной, промокъ.
Найти извозчика помогъ.
И.

Вчера, чтобъ виду не подать,
Съ городовымъ вдругъ разсуждать
Пустился онъ о семъ, о томъ.
За мною двинулся потомъ,
Но я, храня дѣвичью честь,
Въ трамвай одна успѣла сѣсть.
Ill
Вчера спросила:—гдѣ пройти
Въ театръ и какъ его найти?
Глаза расширивъ словно ракъ,
Онъ мнѣ отаѣтилъ: точно такъ!..
Смущенъ, бѣдняжка, вѣрно былъ...
Немного глупъ, но очень милъ.
— 529 —

33

IV.
Звонокъ.—,,Письмо"! Открыли дверь.
(Дрожу отъ страха и теперь)...,
Отрядъ полиціи и... ахъ!..
Я на моментъ забыла страхъ...
Изумлена: ихъ ввелъ блондинъ,
Высокій стройный господкнъ.
Трель.

Два умныхъ и одинъ дуракъ.
Басня.

^О^аспорили два умника о томъ,
Какъ умереть пріятнѣй; разомъ,
Чтобъ не успѣть моргнуть и глазомъ,
Иль, угасая день за днемъ,
Чтобъ благолѣпно и смиренно
Приблизиться къ могилѣ постепенно;
И каждый, к а к ъ обыкновенно,
Стоялъ, не слушая другого, на своемъ.
Конца не видно было спору.
До драки бы дошло, того гляди,
Но впору
Дуракъ на нихъ набрелг.—„Поди сюда, поди"! —
Кричать, довольны, что будетъ имъ забава:
»Скажи, не мудрствуя лукаво,
К а к ъ умереть хотѣлъ бы ты"... Дуракъ
Ихъ энергично прерываетъ
И восклицаетъ:
„Какъ умереть хотѣлъ бы?! Да никакъ!!"
Глаголетъ истина, сказалъ бы я, устами...
Но это знаете вы сами.
В.

— 530 —

Лихачввъ.
і

АРТИСТЪ

Н.

Н.

ХОДОТОВЪ.

Любовь нѳ картошка.
Повѣсть.

^ ^ . р о н ъ Фарфурникъ застукалъ наслѣдницу дочку
Съ голояранцемъ студентомъ Эпштейномъ:
Они цѣловались! Подъ сливой у старыхъ качелей.
Аронъ, выгоняя Эпштейна, измялъ ему страшно
сорочку,
Дочку заперъ въ кладовку и долго сопѣлъ надъ
бассейномъ,
Гдѣ плавали красныя рыбки. „Несчастный капцанъі"
Что было! Эпштейна чуть-чуть не съѣли собаки,
Madame изсморкала отъ горя четыре платка,
А бурный Фарфурникъ разбилъ фамильный подносъ.
На утро очнулся. Разгладилъ бобровые баки,
Сѣлъ съ женой на диванъ, втиснулъ руки въ бока
И позвалъ отъ слезъ опухшую дочку.
Пилили, пилили, пилили, но дочка стояла, к а к ъ идолъ,
Смотрѣла въ окно и скрипѣла, к а к ъ злой попугай:
„Хочу за Эпштейна."—„Молчать!!"—„Хо-чу за Эпштейна."
— 531 —

Фарфурникъ подумалъ... вздохнулъ. Ни словомъ рѣшенья не выдалъ,
Послалъ куда-то прислугу, а самъ, какъ бугай,
Уставился тяжко въ коверъ. Дочку заперли въ
спальнѣ.
Эпштейнъ голодранецъ откликнулся быстро на зовъ:
Пришелъ негодяй, закурилъ и разсѣлся, какъ дома.
Madame огорчённо сморкается въ пятый платокъ.
Ой, сколько она наплела удручающихъ словъ:
„Сибирщикъ! Босякъ! Лапацонъ! Свиная трахома!
Провокаторъ невиннѣйшей дѣвушки, чистой, какъ
макъ!..."
„Ша"... началъ Фарфурникъ. „Скажите, могли бы
ли вы
Купить моей дочкѣ хоть зонтикъ на ваши несчастныя средства?
Галошу одну могли бы ли вы ей купить?!"
Зажглись въ глазахъ у Эпштейна зловѣщіе львы:
„Купить бы купилъ, да никто не оставилъ наслѣд-

ства"...

Со стѣнки папаша Фарфурника строго косится.
„Ага, молодой человѣкъ! Но я не нуждаюсь! Пусть
такъ.
Кончайте вашъ курсъ, положите дипломъ на столѣ
и вѣкчайтесь—
Я тоже имѣю въ груди не лягушку, а сердце...
Пускай хоть за утку выходитъ—лишь былъ бы счастливый вашъ бракъ,
Но раньше диплома, пусть громъ васъ убьетъ, не
встрѣчайтесь!
Иначе я вамъ сломаю всѣ руки и ноги".
„Да, да".,, сказала

madame. „Въ дворянской банѣ
во вторникъ
Уже намекали довольно прозрачно про васъ и про
Розу—
Ихъ счастье, что я изъ за пара не видѣла, кто!"
Эпштейнъ поклялся, что будетъ жить, какъ затворникъ,
Учелъ про себя Фарфурника злую угрозу
— 532 —

и

вышелъ,

взволнованнымъ

ухомъ ловя рыданья
изъ спальни.

Вечеромъ, вечеромъ сторожъ билъ
Въ колотушку, что есть силы!
К а к ъ шакалъ Эпштейнъ бродилъ
Подъ окошкомъ Розы милой.
Лампа погасла, всхлипнуло окошко,
Въ рамѣ—бѣлое, нѣжное пятно.
Полѣзъ Эпштейнъ—любовь не картошка:
Гоните въ дверь, ворвется въ окно.
Заперли, заперли крѣпко двери,
Задвинули шкапомъ, чтобъ было вѣрнѣй.
Эпштейнъ наклонился къ Фарфурника дщери
И мучитъ губы больнѣй и больнѣй...
Ж д а т ь ли, ждать ли диплома три года?
Роза цвѣтетъ—Эпштейнъ не бревно.
Любовь не картошка и—рвется природа
Радостно, буйно и смѣло въ окно!...
За дверью Фарфурникъ, уткнувшись въ подушку,
Храпитъ баритономъ, жена—дискантомъ.
Раскатисто сторожъ бубнить въ колотушку,
И ночь неслышно обходить домъ,
Саша Черный.

ѣмѳцъ и собака.
г

\ , а к о й - т о нѣмецъ сердобольный —
J
Въ Россіи нѣмцамъ жизнь легка?
Самоувѣренный, самодовольный
Добылъ себѣ лягаваго шёнкгі;'
Ростилъ его, кормилъ слегка
И обучалъ различнымъ штукамъ—•
(У нѣмцевъ страсть врожденная к ь наукамъ!)
Щенокъ игралъ, учился, росъ,
— 533 —

Чуму и шатъ удачно перенесъ
И съ виду сталъ красивъ и гладокъ.
Замѣтивъ правильный собаки ростъ,
Хозяинъ ей рѣшилъ обрѣзать хвостъ—
Таковъ уже охотничій порядокъ!
Но нѣмецъ былъ и жалостливъ и простъ,
И отрубить однимъ ударомъ хвостъ
Не могъ съ рѣшимостью рубаки;
И, чтобы облегчить страданія собаки,
(Догадливъ, нечего сказать!)
Рѣшилъ ей хвостъ частями отрѣзать,
Въ тѣхъ видахъ, нѣсколько хотя и странныхъ,
Но въ высшей степени гуманныхъ,—
Что, наконецъ, въ •реченьи многихъ дней,
И каждый день страдая только малость,
Привыкнетъ къ боли песъ своей
И оцѣнитъ хозяйскую онъ жалость.
Что ж ъ ? рѣшено и сдѣлано! И вотъ.
Чуть только утро настаетъ
И сѣрый зимній день забрежжетъ,
Какъ нѣмецъ пса зажавши между ногъ,
Ему легонько хвостъ нѣмецкой бритвой рѣжетъ,
Подъ вой щенка, подъ визгъ и скрежетъ...
Но жалости хозяина не могъ
Понять неопытный щенокъ;
На третій день, бояся новой муки,
Онъ нѣмцу искусалъ всѣ руки
И былъ таковъ, прыгнувши за порогъ!
Но нѣмцу этакой урокъ—
( У ж ъ такова всегда бездарность!)
Пошелъ не въ прокъ:
Онъ въ этомъ усмотрѣлъ одну неблагодарность.
Ф.

— 534 —

Черниговецг.

Лѳля.
^

азсказать вамъ, что ли
О Лелѣ?

Звалась она Лелей.
С ъ какою охотой и волей
Ее выбирали
И съ ней танцовали,
Еще въ институтѣ,
Кадеты,
Корнеты
И tutti
Quanti —
Все франтъ на франтѣ!
Свѣтлой блондинкой
Голубоглазой
Она родилась.
Когда предо мной,
Этой весной,
Она появилась—
Единой фразой
И половинкой
Мнѣ данной груши
Плѣненъ я былъ,
Развѣсилъ уши
И позабыпъ
И о Надюшѣ,
И о Катюшѣ.
Развалившись въ креслѣ,
Мечталъ я, что будетъ, если
Я женюсь на Лелѣ?
Будутъ у меня дѣти—
Все Лели да Пети,
Будутъ учиться въ школѣ...
Буду ходить въ халатѣ,
Спать на двуспальной кровати,
Буду ѣсть пирожки за обѣдомъ,
Играть въ винтъ съ сосѣдомъ,
— 535 —

Цѣловать мимоходомъ
Лелю и въ шейку и въ глазки,
Не смущаясь народомъ...
И прелестью сказки
Убаюканъ,
Я едва увидѣлъ,
Что за портьерой,
За прикрытіемъ суконъ,
Лелю цѣлуетъ безъ мѣры
Онъ—
Мой сосѣдъ —баритонъ...
Э т о т ъ поцѣлуй меня такъ обидѣлъ,
Что я не могу безъ боли
Разсказывать больше о Лелѣ.
Потвмнинъ.

Жизнь человѣка.

с

идѣлъ въ трактирѣ. Пилъ и ѣлъ.
Потомъ внезапно заболѣлъ.
Потомъ упалъ на грудь земли.
Потомъ подняли, повезли.
Потомъ мозги опуталъ мракъ...
Карета черная... Баракъ...
Носилки подали..., Кпадутъ...
Несутъ... Опять кладутъ... Капутъ!
В. В. Воиновъ.

— 536 —

АРКАДІЙ

АВЕРЧЕНКО.

Люди четырехъ измѣреній.

%

— ^Удивительно они забавные!—сказала она,
улыбаясь мечтательно и разсѣянно.
Не зная, хвалить ли женщина въ подобныхъ
случаяхъ или порицаетъ, я отвѣтилъ, стараясь быть
неопредѣленнымъ:
— Совершенно вѣрно. Это частенько можно
утверждать, не рискуя впасть въ ошибку.
— Иногда они смѣшатъ меня.
— Это мило с ъ ихъ стороны,—осторожно замѣтчлъ я, усиливаясь ее понять.
— Вы знаете, онъ настоящій—Отелло.
Т а к ъ к а к ъ до сихъ поръ мы говорили о старикѣ-докторѣ, ихъ домашнемъ врачѣ, то я, удивленный этимъ страннымъ его свойствомъ, возразилг:
— Никогда этого нельзя было подумать!
Она вздохнула.
— Да, И ужасно сознавать, что ты въ полной
— 537 —

власти такого человѣка. Иногда я жалѣю, что вышла за него замужъ. Я увѣрека, что у него голова
расшиблена до сихъ поръ.
— Ахъ, вы говорите о мужѣ! Но вѣдь онъ...
Она удивлено посмотрѣла на меня.
— Голова расшиблена не у мужа. Онъ ее самъ
расшибъ.
— Упалъ, что ли?
— Да нѣтъ. Онъ ее расшибъ этому молодому
человѣку.
Такъ к а к ъ послѣдній разъ разговоръ о молодыхъ людяхъ былъ у насъ недѣли три тому назадъ,
то „этотъ молодой человѣкъ", если она не называла т а к ъ доктора, былъ, очевидно, для меня личностью совершенно неизвѣстной.
Я безпомощно взглянулъ на нее и сказалъ:
— До тѣхъ поръ, пока вы не разъясните причины несчастья съ „молодымъ человѣкомъ", судьба
этого незнакомца будетъ чужда моему сердцу.
— Ахъ, я и забыла, что вы не знаете этого
случая! Недѣли три тому назадъ мы шли съ нимъ
изъ гостей, знаете, черезъ скверъ. А онъ сидѣлъ
на скамейкѣ, пока мы не попали въ полосу элек- '
трическаго свѣта. Блѣдный такой, черноволосый.
Эти мужчины иногда бываютъ удивительно безразсудны. На мнѣ тогда была большая черная шляпа,
которая мнѣ т а к ъ къ лицу, и отъ ходьбы я очень
разрумянилась. Этотъ сумасбродъ внимательно посмотрѣлъ на меня и вяругъ, вставши со скамьи,
подходитъ къ намъ. Вы понимаете —я съ мужемъ.
Это сумасшествіе. Молоденькій такой. А мужъ,
какъ я вамъ уже говорила,—настоящій Отелло. Подходитъ, беретъ мужа за рукавъ. „Позвольте,—гововоритъ,—закурить". Александръ выдергиваетъ у него руку, быстрѣе молніи наклоняется къ землѣ и
какимъ-то кирпичемъ его по головѣ—трахъ! И молодой человѣкъ, к а к ъ этотъ самый... снопъ, падаетъ. Ужасъ!
— Неужели, онъ его приревновалъ ни съ того,
ни съ сего?!
Она пожала плечами.
— 538 —

— я
бавные!

же вамъ говорю,—они

удивительио

за-

II,

Простившись съ ней, я вышелъ изъ дому и на
углу улицы столкнулся съ ея мужемъ.
— Ба! Вотъ неожиданная встрѣча! Что это вы,
и глазъ не кажете!
— И не покажусь,—пошутилъ я.—Говорятъ,
вы кирпичами ломаете головы, к а к ъ каленые орѣхи.
Онъ захохоталъ.
— Ж е н а разсказала? Хорошо, что мнѣ подъ
руку кирпичъ подвернулся. А то, подумайте, у меня
было тысячи полторы денегъ при себѣ, на женѣ
брилліантовыя серьги...
Я отшатнулся отъ него.
— Но... при чемъ здѣсь серьги?
— Вѣдь онъ ихъ съ мясомъ могъ. Сквкръ пустой и глушь отчаянная.
— Вы думаете, что это грабитель?
— Нѣтъ, атташе французскаго посольства! Подходитъ въ глухомъ мѣстѣ человѣкъ, проситъ закурить и хватаетъ за руку—ясно, кажется.
Онъ обиженно замолчалъ.
— Т а к ъ вы его... кирпичомъ?
— По головѣ. Не пикнулъ даже... Мы тоже
эти дѣла понимаемъ.
Недоумѣвая, я простился и пошелъ дальше.
III.

— За вами не поспѣешь!—раздался сзади меня
голосъ.
Я оглянулся и увидѣлъ своего пріятеля, котораго не видѣлъ недѣли три.
Вглядѣвшись въ него, я веплеснулъ руками и
не удержался отъ крика.
— Боже! Что съ вами сдѣлалось?!
— Сегодня только изъ больницы вышелъ; слабъ
еще.
— Но, ради Бога! Чѣмъ вы были больны?
— 543 —

Онъ слабо улыбнулся и спросилъ въ свою очередь:
— Скажите, вы не слышали: въ послѣдніе три
недѣли въ нашемъ городѣ не было побѣговъ изъ
дома умалишенныхъ?
— Не знаю. А что?
— Ну... не было случаевъ нападенія бѣжавшаго
сумасшедшаго на мирныхъ прохожихъ?
— Охота вамъ такимъ вздоромъ интересоваться!—Разскажите лучше о себѣ.
— Да что! Б ы л ъ я три недѣли между жизнью
и смертью. До сихъ поръ шрамъ.
Я схватилъ его за руку и съ неожиданнымъ
интересомъ воскликнулг:
— Вы говорите шрамъ!? три недѣли назадъ?
Не сидѣли ли вы тоі-да въ скверѣ?
— Ну да. Вы, вѣроятно, прочли въ газетѣ. Это
самый нелѣпый случай моей жизни... Сижу я какъто теплымъ, тихимъ вечеромъ въ скверѣ. Лѣнь,
истома. Хочу закурить папиросу,—чортъ возьми!
Нѣтъ спичекъ... Ну, думаю, будетъ проходить доб
рая душа,—попрошу. К а к ъ разъ минутъ черезъ де
сять проходитъ господинъ съ дамой. Ее я не раз
смотрѣлъ:—рожа, кажется. Но онъ курилъ. Подхо
жу, трогаю его самымъ вѣжливымъ образомъ за ру
кавъ: „Позвольте закурить". И что же вы думаете
Этотъ бѣсноватый наклоняется къ землѣ, поднима
етъ что-то—и я с ъ разбитой головой, безъ памяти
лечу на землю. Подумать только, что эта несчаст
ная беззащитная женщина шла съ нимъ, даже не
подозрѣвая, вѣроятно, что это за птица.
Я посмотрѣлъ ему въ глаза и строго спросилъ:
— Вы... дѣйствительно, думаете, что имѣли
дѣло съ сумасшедшимъ?
— Я въ этомъ уэѣренъ.
IV.
Черезъ полтора часа я лихорадочно рылся въ
старыхъ номерахъ мѣстной газеты и наконецъ, нашелъ, что мнѣ требовалось.
— 54П —

Это была небольшая замѣтка въ хроникѣ происшествій:
„Поде паралги алкоюл».—Вчера
утромъ сторожами, убиравшими сКЕеръ, былъ замѣченъ неизвѣстный молодой человѣкъ, оказавщійся по паспорту дворяниномъ, который будучи въ сильномъ опьянении, упалъ на дорожкѣ сквера такъ неудачно, что
разбилъ себѣ о лежавшій неподалеку, кирпичъ голову. Горе несчастныхъ родителей этого заблудшаго
молодого человѣка не поддается описанію",..
Я сейчасъ стою на соборной колокольнѣ, смо,
трю на движущіеся по улицѣ кучки сѣрыхъ людейнапоминающихъ муравьевъ, которыя сходятся, расходятся, сталкиваются и опять безъ всякой цѣли
и плана расползаются во всѣ стороны...
И смѣюсь, смѣюсь.
Арнадій

^ыболовъ.
естное слово,
Чинъ рыболова
Завидный чинъ!
Сижу одинъ
На бережку
У обрыва.
Какъ все красиво!
Какъ хороша
Цѣпь камыша!
Вонъ по песку
Бѣжитъ куликъ,
Бѣжитъ, попискиваетъ,
Червячковъ поискиваетъ.,
И шепчетъ душа:
„Да, Богъ великъ!
-- 541 —

Аверченно.

,,Создалъ онъ куликовъ
„А дпя нихъ червячковъ".
Но, неужели,
Творецъ Вселенной
Меня забудетъ?
Ужъ скоро будетъ
Всѣ три недѣли,
Какъ я, согбенный,
Сижу, сижу.
Ужу, ужу.
На червячковъ
И на жучковъ.
На хпѣбъ, на мушекъ
И на лягушекъ,''
А хоть бы клюнуло!
Но кто уволокъ
Мой поплавокъ?!
Какъ вѣтромъ сдунуло!
Успышалъ Еогъ
Мои молитвы—
Ловцу помогъ
Въ часы ловиты;
Подсѣкъ, тяну,
Дроблю волну.
Удочка гнется.
Рука трясется,
Сердце бьется:
А вдругъ сорвется!
Но нѣтъ,—леса хороша
Вытянулъ я ерша.
И радостный крикъ
Испускаетъ душа:
„Да, Вогъ, великъ,
„Создалъ онъ кулика
„И утѣшилъ рыбака...
Потемкинъ.

— 542 —

сПачущій мужъ.
Изъ п . Б е р а н ж е .

w
/ТѴена моя въ гробу!
Рабу
Устрой, Господь, Твою
Въ раю.
Избавь ее отъ ада
Въ день страшнаго суда;
Ей таліг блаженство надо.
Чтобъ не пришла сюда.
Жена моя въ гробу!
Рабу
Устрой, Господь, твою
Въ раю.
Увы, ничто не вѣчно!
Мое блаженство съ ней
Казалось безконечно...
Въ теченіе трехъ дней.
Жена моя въ гробу!
Рабу
Устрой, Господь, Твою
Въ раю.
Подчасъ она хитрила
(Нельзя же безъ того!)
Но искренно любила...
Сосѣда моего.
Жена моя въ гробу!
Рабу
Устрой, Господь, Твою
Въ раю.
И съ жизнью разставаясь,
Холодная къ другимъ.
Заплакала прощаясь...
Съ любовникомъ своимъ.
Жена моя въ гробу!
Рабу
Устрой, Господь, Твою
Въ раю.
— 543 —

Едва ли я сумѣю
Несчастье пережить...
Нѣтъ! Нѣтъ! Пойду за нею...
Зарыть ее! Зарыть!
Ж е н а моя въ гробу!
Рабу
Устрой, Господь, Твою
Въ раю.
В. Иурочнииъ.

Вельможа и философъ.
і^ельможа,

въ праздный

часъ толкуя съ мудрецомъ
О томъ, о семь,
„Скажи мнѣ", говоритъ: „ты свѣтъ довольно знаешь^
И будто въ книгѣ, ты въ сердцахъ людей читаешь,
К а к ъ это, чтб мы ни начнемъ,
Суды ли, общества ль учены заведемъ.
Едва успѣемъ оглянуться,
Какъ первые невѣжи тутъ вотрутся?
Ужли с т ъ нихъ совсѣмъ дѣкарства нѣтъ?"
— „Не думаю", с к а з а л ъ мудрецъ въ отвѣтъ:
„И съ обществами та ж ъ судьба (сказать межъ нами),
Что съ деревянными домами".
— „Какъ?" — „ Т а к ъ же: я вотъ свой достроилъ сими
днями;
Хозяева въ него еще не вобрались,
А ужъ сверчки давно въ неиъ завелись.
И. А. Нрыловъ.

— 544 —

Н.

А.

ТЭФФИ.

Куличъ.
конторѣ купца Рыликова работа кипѣла
ключемъ.
Бухгалтеръ читалъ газету и изрѣдка поема
тривалъ въ дверь на мелкихъ служащихъ.
Тѣ тоже старались: Михельсонъ чистилъ резинкой свои манжеты, Рябуновъ вздыхалъ и грызъ
ногти; конторская Мессалина—переписчица Ольга
Игнатьевна—дѣловито стучала машинкой, но оживленный румянецъ на пухло трясущихся шекахъ выдавалъ, что кастукиваетъ она приватное письмо и
къ тому же любовнаго содержания.
Молодой Викентій Куличъ, три н?дѣли тому назадъ поступившей къ Рыликову, задумчиво чертилъ
въ счетной книг'Ь все одну и ту же фразу.
„Сонечка, что же это"?
— 545 —

33

Потомъ украшалъ буквы завитушками и чертилъ снова.
Собственно говоря, если бы не порча дѣловой
книги, то это занятіе молодого Кулича нельзя бы
было осудить, потому что Сонечка, о которой онъ
думалъ, уже два мѣсяца была его женой.
Но именно это-то обстоятельство и смущало
его больше всего: онъ долженъ былъ, поступая на
службу, выдать себя за холостого, потому что женатыхъ Рыликовъ къ себѣ не бралъ.
— Женатый норовить, к а к ъ бы раньше срока
домой подрать, съ женой апельсинничать,—пояснялъ
онъ.—Сверхъ срока онъ тебѣ и перомъ не скребнетъ. И чего толку жениться-то? Ж е н я т с я , а черезъ
мѣсяцъ полихамію раз^ведутъ, либо къ бракоразводному адвокату побѣгутъ. Нѣтъ! Женатыхъ я не беру.
И Куличъ, спрятавъ обручальное кольцо въ жилетный карманъ, служилъ на холостомъ основаніи.
Ж е н а его была молода, ревнива и подозрительна, и потому телефонировала ему на службу, по
пяти разъ въ день, справляясь о его вѣрности.
— Если уличу,—грозила она,—повѣшусь и переѣду къ теткѣ въ Устюжну!
И весь день на службѣ томился Куличъ, терзаемый тепефономъ, и писалъ с ъ завитушками на
всѣхъ дѣловыхъ бумагахъ: „Сонечка, О П Я Т Ь .
п
Сонечка, что же это!"
— Опять васъ вызываютъ!—говорилъ Рябуновъ
такимъ тономъ, точно его оторвали о т ъ спѣшной
и интересной работы.
Онъ сидѣлъ къ телефону ближе всѣхъ и благословлялъ судьбу, отвлекавшую его хоть этимъ
развлеченіемъ отъ монотонной грызни ногтей.
— Опять васъ, Куличъ!
Куличъ краснѣетъ, спотыкаясь идетъ къ телефону и говорить вполголоса мимо трубки первое
попавшееся имя „АІ Это вы, Дарья Сидоровна!" —
Затѣмъ продолжаетъ разговоръ во весь голосъ.
Мессалина свиститъ громкимъ шопотомъ.
— Дарья Сидоровна? Это, вѣрно, какая-нибудь
прачка.

— 546 —

Зачѣмъ ты звонишь—блеетъ въ трубку смущенный Куличъ.—Что? Вѣренъ?... Боже мой, котикъ,
да съ кѣмъ же?... Вѣдь, я зцѣсь на службѣ... Что?
посмотри на комодѣ... И я тоже... безумно. Ровно
въ половинѣ восьмого!
Онъ вѣшаетъ трубку и идетъ на мѣсто, стараясь ни на кого не смотрѣть, и въ ужасѣ ждетъ новаго звонка.
— Опять васъі О, Господиі—вздыхаетъ Рябуновъ.
— А, Антонина Сидоровна!—грустно радуется
Куличъ мимо трубки.
— Сидоровна?—свиститъ
Мессалина.—Видно,
сестра той х и х и !
— Нѣтъ, пока еще не догадались,—говоритъ
Куличъ.—Но будь осторожна, котикъ, милый! Не
звони такъ часто!... Одну тебя! Одну!
Черезъ часъ звонитъ Амалія Богдановна.
— Навѣрное акушерка, — догадывается Мессалина.
— Не звони ко мнѣ больше!—умоляетъ черезъ
часъ Куличъ какую-то Ольгу Карповну.—Бога ради!
Ты знаешь, что одну тебя... н о я занятъ... не звони,
котикъ, умоляю! Ты выдашь себя!
Аннѣ Карловнѣ, позвонившей часа черезъ полтора, онъ коротко сказалъ:
— Люблю!
И повѣсилъ трубку.
И каждый день повторялась та же исторія, развлекавшая, занимавшая и возмущавшая всю контору.
— Какая-нибудь несчастная попадется ему въ
жены!—возмущалась Мессалина.
— Это ужъ не Д о н ъ - Ж у а н ъ , а сатиръ—кричалъ Рябуновъ, остро завидовавшій куличевскимъ
успѣхамъ.
— Это язва на общественной совѣсти,—вставлялъ любящій чистоту манжетъ Михепьсонъ.—Это
ждетъ себѣ возмездія. Ей-Богу! Я вамъ говорю!
— И кто откроетъ глаза несчастнымъ жертвамъ!—ахала Мессалина,
— Этихъ глазъ слишкомъ много, чтобы можно
— 547 —

было ихъ открывать, не затрачивая времени! Я вамъ
говорю!—усердствовать Михельсонъ.
Рыликовъ тоже сердился.
— Отчего к ъ вамъ никогда не дозвонишься?—
кричалъ онъ,—Какой у васъ тамъ чортъ на проволокѣ повисъ?
Послѣ одного исключительнаго по телефоннымъ
изліяніямъ дня, когда Куличъ обѣщалъ восьми женщинамъ, что поцѣлуетъ ихъ ровно въ половину десятаго,—вся контора рѣшила пожаловаться начальству.
— До Бога высоко, что тамъ,—говорилъ Михельсонъ.—Рыликовъ, все равно, съ нами разсуждать не станетъ. Пойдемте къ Арнольду Иванычу.
Пошли къ бyx^•aлтepy, разсказали всю правду.
— Онъ намъ мѣшаетъ работать. Все звонки,
да звоики, никакъ не сосредоточишься,—говорилъ
Рябуновъ, избранный депутатомъ.—Мы хотимъ работать, каждый человѣкъ любитъ работать, а они
отрываютъ. Но мы бы не обижались, если бы тутъ
были серьезный дѣла. Нѣтъ! Но насъ, главнымъ образомъ, возмушаетъ безнравственное поведеніе вышеизложеннаго субъекта.
Краснорѣчіе докладчика широкою волною захлестнуло слушателей.
Бухгалтеръ засопѣлъ носомъ, Михельсонъ молодцевато подбоченился („Я вамъ говорю!"). Мессалина разгорѣлась и подумала: „Рябуновъ, ты будешь моимъ!"
•
Эготъ нижеподписавшійся человѣкъ, ниже
котораго, по-моему, и подписаться нельзя,—продолжалъ Рябуновъ, мѣняетъ акушерку на прачку и
двухъ прачекъ между собой. Мы не можемъ больше
молчать и выслушивать его гнусныя нѣжности, которыя онъ сыплетъ въ трубку к а к ъ горохъ. Мы не
желаемъ играть роль какого-то общества покровительства животнымъ страстямъ.
— Ей-БогуІ—воскликнулъ Михельсонъ,—Я вамъ
говорю!
— И онъ ихъ всѣхъ зоветъ „котиками",—
вспыхнула Мессалина.
— 548 —

— о?—удивился бухгалтеръ.
Онъ сопѣлъ, чесалъ въ бородѣ карандашомъ и,
наконецъ, сказалъ:
— О-о-о! Если, действительно, мѣшалъ акушерка съ два прачка, то я завтра съ нимъ поговорю... котика!
Куличъ весь задрожалъ, когда на другой день
утромъ бухгалтеръ поманилъ его къ себѣ и заперъ
двери.
— Чего волноваться?—успокаивалъ онъ себя.—
Вѣрно просто жалованья прибавитъ...
— Милостивый господинъ!—торжественно началъ бухгалтеръ.—Я любопытенъ знать, съ кѣмъ
вы ежечасно говорите по телефонъ?
Куличъ застылъ.
— Ради Бога! Арнольдъ ИвачычъІ Не подумайте что-нибудь... к а к ъ говорится... жена. Клянусь
вамъ! Это все самые различные персонажи своей
надобности!..
Бухгалтеръ посмотрѣлъ строго.
— Милостивый господинъ! Вы знаете, к а к ъ называется ваше поведеніе? Оно называется; притонъ
безнравственности. Вотъ какъ!
Онъ полюбовался смущеніемъ Кулича и продолжалъ:
— Вы мѣшаете акушерку съ двѣ прачки. Я
знаете, ничего подобнаго никогда не видалъ! Ни въ
людей, ни въ животномъ царствѣ. Этого потерпѣть
нельзя! Съ сегодняшняго дня вы уже не служащій
въ конторѣ, а сатиръ безъ должности!
— Меня оклеветали!—стоналъ Куличъ.—Я могъ
бы доказать.,, если бы судьба не заткнула мнѣ ротъ!..
— Электричество лгать не можетъ!—загремѣлъ
бухгалтеръ.—Вся контора слышала! Пфуй! Вотъ
ваше жалованье... Руки вамъ не подаю... Прощайте
Идите къ тѣмъ, кого вы опредѣляли котиками, го
сподинъ развратный сатиръ!
Куличъ бомбой вылетѣлъ на улицу, и едва захлопнулась за нимъ дверь, к а к ъ въ конторѣ зазвонилъ телефонъ.
— Вамъ Кулича?—ликовалъ Рябуновъ в ъ т р у б — 549 —

ку.—Кулича нѣтъ. Фью! Уволенъ за развратъ. Виноватъ, сударыня, долженъ вамъ открыть глаза. Не
сѣтуйте на меня. Каждый джентльменъ, если только
онъ порядочный человѣкъ, сдѣлалъ бы на моемъ
мѣстѣ то же самое. Я чувствую, что говорю съ одной изъ жертвъ развратнаго Кулича... Да, да! Цѣлые дни онъ проводилъ въ бесѣдѣ съ дамами прекраснаго пола. Что? По телефону. Нѣжничалъ до
безстыдства... Называлъ котиками всѣхъ... и акушерку тоже... Васъ, вѣрно, тоже?.. Да... Вы только
не волнуйтесь... На глазахъ у всѣхъ... вѣрнѣе, —на
ушахъ, потому что слышали... назначалъ свиданія...
Что?.. Что-о?..
— Господа,—сказалъ онъ, обернувшись къ товарищамъ.—Эта мегера, кажется, плюнула прямо въ
трубку... Ужасно непріятно въ ухѣ...
— Наша миссіявыполнена! —торжествовалъ Михельсонъ.—Ей-Вогу! Теперь онѣ уже разорвутъ его
на части. Я вамъ говорю!
Тэффи.

йеренада.
„ ^ ) , приди! Діадемой изъ розъ обовью
Золотую головку твою;
На аллеи я брошу гирлянды цвѣтовъ,
Чтобъ не слышали нашихъ шаговъ.
Та бесѣдка—намъ сказочный будетъ чертогъ:
Тамъ, склонившись у маленькихъ ногъ
Опаленный любовью, тебѣ я спою
Вдохновенную пѣскю мою"...
Чу! Открылася дверь... на узорный балконъ
Незнакомка скользнула, воздушна, к а к ъ сонъ,
И раскрылись уста, и звенитъ голосокъ:
„Ахъ, какой симпатичный мужчинаі.."
Ноловратъ.

550 —

АРТИСТЪ

Н.

Н.

СОЛОВЩОВЪ.

Ііѣсня о камаринскомъ мужинѣ.

R.

і.акъ на уяицѣ Варваринской
'
Спитъ Касьянъ, мужикъ гсамаринскій.
Борода его всклокочена
И д е ш е в к о ю подмочена;
Свѣжей крови струйки алыя
Покрываютъ щеки впалыя.
Ахъ ты, милый другъ, голубчикъ мой Касьянъ!
Ты сегодня имянинник-ь, значить —пьянъ.
Двадцать девять дней бываетъ въ февралѣ,
Въ день послѣдній спятъ Касьяны на землѣ.
Въ этотъ день для нихъ зеленое вино
У ж ъ особенно пьяно, пьяно, пьяно.
Февраля двадцать девятаго
Цѣлый штофъ вина проклятаго
Влилъ Касьянъ въ утробу грѣшную,
Позабылъ жену сердечную
И своихъ родимыхъ дѣточекъ,
Близнецовъ двухъ, малолѣточекъ.
Заломивши лихо шапку на-бекрень,
— 551 —

Онъ отправился къ кумѣ своей въ курень.
Т а м ъ кума его калачики пекла;
Баба добрая, румяна и бѣла,
Испекла ему калачикъ горячо
И уважила... еще, еще, еще.
II.

Въ это время, за лучиною
Съ безконечною кручиною
Дремлетъ—спитъ жена Касьянова,
Вспоминая мужа пьянаго:
— „Пресвятая Богородица!
Гдѣ злодѣй мой хороводится?"
Бабѣ снится, что въ веселомъ кабакѣ
Пьяный мужъ ея несемся въ трепакѣ.
То прискочитъ, то согнется въ три дуги,
Истопталъ свои смазные сапоги,
И руками, и плечами шевелить...
А гармоника пилитъ, пилить, пилитъ.
Продолжается видѣніе:
Вотъ приходятъ въ з а в е д е н і е
Гости, старые приказные,
Отставные, безобразные.
Красноносые алтынники.
Все Касьяны имянинники.
Пуще прежняго веселье и содомъ.
Разгулялся, расплясался пьяный домъ.
Говорить Касьянъ, схватившись за бока:
— „А послушай ты, приказная с т р о к а ,
У меня брянчатъ за пазухой гроши:
Награжу тебя... Пляши, пляши, пляши!"
Hi.
Осерчало б л а г о р о д і е :
— „Ахъ ты хамово отродіе!
З а такое поношеніе
На тебя подамъ прошеніе,
Накладу еще въ потылицу!
Цѣловальникъ, дай чернильницу!"
Продолжается все тотъ же вѣщій сонъ:
Вотъ явился у чиновныхъ у персонъ
— 552 —

Листъ бумаги съ государственнымъ орлоиъ.
Передъ нимъ Касьянъ въ испугѣ бьетъ челомъ,
А обиженный куражится, кричитъ
И прошеніе строчитъ, строчить, строчить.
„Просить... имя и фамилія...
„Надо мной чинилъ насилія
„Непотребный, свирѣпыя,
„И гласилъ слова нелѣпыя:
„Звалъ с т р о к о й , противно званію...
„Подлежитъ сіе къ поданію"...
Крѣпко спитъ-храпитъ Касьянова жена.
Видить баба, в ь вѣщій сонь погружена,
Что мужикъ ея, хоть пьянъ, а не дуракь,
Къ двери пятится сторонкою, какъ ракъ,
Незамѣченный чиновникомъ врагомъ,
И—опять къ кумѣ бѣгомъ, бѣгомъ, бѣгомъ.
IV.
У кумы-же печка топится,
И кума спѣшитъ, торопится,
Чтобы трезвые и пьяные
Калачи ея румяные
Покупали, не торгуяся.
На калачницу любуяся.
Эко горе, эко горюшко, хоть плачь!
Подгорѣль совсѣмъ у кумушки калачъ.
Самъ Касьянъ былъ въ этомъ горѣ виноватъ;
Онъ къ кумѣ своей явился не впопадъ,
Онъ засталъ съ дружкомъ измѣнницу-куму,
Потому-что, потому-что, потому...
— „Ахъ ты, кумушка—разлапушка,
А зачѣмъ съ тобой Потапушка?
Всѣхъ людей считая братцами.
Ты не справилась со Святцами.
Для Потапа безобразника
Нынче вовсе нѣту праздника!"
Молодецки засучивши рукава.
Говорить Потапъ обидныя слова:
— „Имянинника поздравить мы не прочь,
Ты куму мою напрасно не порочь!"
— 553 —

А кума кричитъ:—„Ударь его, ударь!
Засвѣти ему фонарь, фонарь, фонарь!"
V.
Темный тучей небо хмурится.
Вся покрыта снѣгомъ улица;
А на улицѣ Варваринской
Спитъ... мертвецъ, мужикъ камаринскій,
И, идя изъ храма божія,
Ухмыляются прохожіе.
Но нашелся, наконецъ, изъ нихъ одинъ
Добродѣтельный, почтенный господинъ,—
На Касьяна сердобольно, посмотрѣлъ.'
— „Вишь, налопался до чертиковъ, пострѣлъ!"
И потыкалъ нѣжнс? тросточкой его.
— ,,Да ужъ онъ совсѣмъ... того, того, того!"
Два лица оффиціальныя
На носилки погребальныя
Положили имянинника.
Изъ кармана два полтинника
Вдругъ со звономъ покатилися
И... сквозь землю провалилися.
Засіяло у хожалыхъ ,,рожество":
Имъ понравилось такое колдовство.
И съ носилками ипутъ они смѣлѣй,
Будетъ имъ ужо на водку и елей;
Марта перваго придутъ они домой.
Прогулявши ночь... съ кумой, съ кумой, с ъ
кумой.
л. Н. Трефолевъ.

— 554 —

Обыкновенная исторія.
Глава I.
^ В з я в ъ манеру газетъ въ образецъ,
За разсказъ свой примусь безъ печали я,
А сюжетъ самъ придетъ подъ конецъ...
(Продолженіе слѣдуетъ далѣе.)
Глава 11.
Заразителенъ всякій примѣръ,
Какъ мыслитель одинъ проповѣдуетъ.
Разъ забрелъ въ Царскосельскій я скверъ...
(Продолжвніе далѣе слѣдуетъ.)
Глава ІП.
То былъ вечеръ холоднаго дня,
Но вѣдь пылокъ я самъ, к а к ъ Италія,
И Везувій въ груди у меня...
(Продолженіе слѣдуетъ далѣе.)
Глава IV.
Я подъ шляпки смотрю и иду
Съ думой; „кто же со мной побесѣдуетъ?
Вдругъ блондинка мелькнула въ саду...
(Продолжение далѣе слѣдуетъ.)
Глава V.
Незнакомка воздушна, какъ тѣнь;
Стебель розы—изящная талія,
И я сталъ неповижно, к а к ъ пень...
(Продолжение слѣдуетъ далѣе.)
Глава VI.
Дама сѣла—сосетъ апельсинъ,—
Кто она, это Б о г ъ только вѣдаетъ...
Съ ней оставшись одинъ на одинъ...
(Продолженіе далѣе слѣдуетъ.";
Глава ѴП.
Растерялся я... даже во рту
— 555 —

Не могла удержаться регапія,
Но поймавши ее на лету...
(Продолженіе слѣдуетъ далѣе.)
Глава ѴПІ.
Я передъ дамой согнулся въ серсо,
А она мнѣ: „monsieur гдѣ обѣдаетъ?
He хотите ли ѣхать къ Дюссо?"
(Продоженіе далѣе слѣдует-ь.)
Глава IX.
Я конечно, былъ радъ отъ души,—
Погасилъ съ нею скуку въ бокалѣ я;
А потомъ въ полуночной тиши...
(Продолженіе нужно ли далѣе?)
Д. Д.

Минаевъ.

йказочка объ Ахалѣ и Охалѣ.
Л л и л о Ахало и жило Охало.
Ахало было курносое, съ глазами вертлявыми, любопытными, на короткихъ ногахъ, и все
радовалось. Сословія женскаго.
Тучку на небѣ увидитъ, ручками пухлыми
всплеснетъ:
— Ахъ, тучка! Ахъ, какъ безподобно!..
Море увидитъ на открыткѣ:
— Ахъ, море... „Безконечной пеленою"... Ахъ,
лазурное!
Разсказъ, Каменскаго прочтетъ:
— Ахъ, к а к ъ виртуозно, ахъ, к а к ъ модно!
Вяльцеву въ граммофонъ услышитъ:
— Ахъ, какъ пикантно, ахъ, какъ драматично!..
Узнаетъ, что мужику разбогатѣть дозволено:
стбитъ рожь, ровно цвѣты, сажать и черноземомъ
посыпать:
— Ахъ, к а к ъ научно! Ахъ, что за
культура!
— 556 —

демчинская

Понюхаетъ ландышъ безъ спирта:
— Ахъ, совсѣмъ настоящій ландышъ!.. И безъ
спирта... Да здравствуетъ попечительство о народной
трезвости!..

Охало было иного облика: громоздкое, глаза
не выкатѣ, щеки на вылетѣ, скулы на выступѣ...
всѣмъ лицомъ выдается. Руки, что плети, ноги —
дреколье и въ валенкахъ. Всегда отплевывалось
ІѴІужской націи.
Тучку на небѣ увидитъ, руками отмахнется:
— Охъ, чтой-то небо заложило! Охъ, граду
всыплетъ!..
Разсказъ Ѳедора Сологуба прочтетъ:
— Охъ, и народецъ пошелъ! Все-то на декадентскій шпиль понасажено!..
Море увидитъ:
•—Пустыня, а мутитъ отъ нея... Ничего хорошаго... Охъ-ох-о!.
Шаляпина въ оперѣ услышитъ:
—Ну, и ничего особаго! Голосъ конечно здоровъ, да до нашего протодьякона не дошелъ... Охъ
куды тамъ!..
Узнаетъ, что мужика грядковой культурой накормить норовятъ:
— Всыпать бы ему, да насыпать бы ему, пьяницѣ.. заработапъ бы!.. Охъ грѣхя наши тяжкіе!..
Фіалку понюхаетъ:
—И чего траву разводятъ... Схъ, ужъ эта мнѣ
интеллигенция!..
Некуда денегъ дѣвать!..
Обвѣнчались Охало с ъ Ахаломъ.
А теперь есть сынъ одинъ... мѣщанинъ.
Сопитъ. Молчитъ. Едвадышитъ. Ничего не слышитъ.
Не то пень, не то обрубокъ—не разберешь никакъ.
Не живетъ, а жительство имѣетъ.
Не ахаетъ, не охаетъ, а кряхтитъ!..
Полярный.

— 557 —

Пѣснь о таракашкѣ или о малости и жадноети.
Л л и л ъ на свѣтѣ таракашка—
Тараканъ, к а к ъ тараканъ:
Вицмундиръ потертый, шпажка,
Воспріимчивый карманъ,
Вѣчно—грязная рубашка,
Галстукъ черный вѣчно рванъ.
Ж и л ъ на свѣтѣ таракашка—
Тараканъ, какъ тараканъ.
Милый добрый таракашка
Ж и л ъ на свѣтѣ много лѣтъ.
Не одна пошла бумажка
Отъ него на Божій свѣтъ...
Вдругъ случилась съ нимъ промашка:
Цапнулъ радужный билетъ.
Глупый, добрый таракашка
Ж и л ъ на свѣтѣ много лѣтъ.
Гдѣ знакомства? Гдѣ поблажка?
Гдѣ заслуги, честь и трудъ?
Не прошла его замашка.
Упекли его подъ судъ,
И открыла каталажка
Передъ нимъ свой злой уютъ.
Гдѣ знакомство? Гдѣ поблажка?
Гдѣ заслуги, честь и трудъ?
Вѣдный, глупый таракашка!
Ты былъ жаденъ, ты былъ малъ,
Обломала зубъ фисташка,—
Не по чину милый взялъ...
Обвила кадыкъ подтяжка
И языкъ зеленымъ сталъ...
Бѣдный, глупый таракашка!
Ты погибъ—занѣ былъ малъ.
Потемнинъ.

— 558 —

АРТИСТЪ

С . Л . НУЗНЕЦОВЪ.

Братъ Яковъ.
( Э п и з о д ъ и з ъ в р е м е н ъ Ветлпнсной

. ізъ
й=

чумы).

города Царицына въ г. Москву ѣветъ
мужичекъ. На станціи Грязи, гдѣ, к а к ъ
извѣстно, происходить скрещеніе поѣздовъ, мужичекъ, пересаживаясь изъ поѣзда въ поѣздъ, никакъ
не можетъ попасть въ вагонъ 3-го класса. Куда ни
сунется—вездѣ его гонятъ.
— Пошелъ вонъ! Куда лѣаешь?
— Вѣдь вотъ, поди ж ъ ты, прости Господи,
ничего не подѣлашь...
Наконецъ, кое-какъ находить 3-й классъ. Усаживается. Противъ него сидитъ какой-то господинъ
съ газетой, затѣмъ барышня, офицеръ, вообще
публика болѣе интеллигентная. Смерть мужичку
поговорить хочется, да не съ кѣмъ—„компанія все
не подходящая". Мужичекъ немного выпивши. Раз— 559 —

дается свистокъ, поѣздъ трогается. Мужичокъ начинаетъ улыбаться.
— Чего это ты? —обращаетъ на него вниманіе
визави,
— У! (подражаніе свистку локомотива).
— Что такое?
— У-у!!
— Да что такое?
— У-у!!! Славно настроили... дай Господи...
— Что настроили?
— Желѣзну дорогу... (Икаетъ). У-у! Сичасъ
станция! Кабакъ значить... дай Господи, славно
настроили... А въ прежнее время... вы господинъ
хорошій? Понимать меня можете?., отъ города Царицына до пер... (Икаетъ) пер... перво... (Икаетъ)
пер... во... престольный градъ Москва... осьмнадцать сутковъ.
— Что такое?
— Т а к ъ точно-съ. Осьмнадцать сутковъ—больше ничего!
— Да что восемнадцать сутокъ то?
— Осьмнадцать сутковъ... въ грязи по гужи—
во-оі. (Икаетъ). А теперь сичасъ это: у-у! Станцыя—
кабакъ! Грѣйся, народъ православный'.. Дай Господи,
славно настроили...
— Да ты самъ откуда?
— Я тоись? Я самъ царицынскій... вы господинъ хорошій? Понимать меня можете?.. Городъ
такой на Волгѣ есть, Царицынъ прозывается... городъ Ца ри-цынъ, Ца... (икаетъ) ца... (икаетъ) цар...
цар... ицынъ... Царицынъ городъ больше ничего съ!
— У васъ тамъ въ Царицынѣ чума?
— Чего съ?
— Чума, чума! Народъ чу(<ѣетъ.
— Чумѣетъ—это вѣрно.
— Вотъ, въ газетахъ пишутъ.
— Народъ чумѣетъ—это точно, страсть какъ
чумѣетъ, тоись вотъ какъ, чумѣ-е-етъ—больше ничего-съ!
— Когда же это началось?
.— Чего это?
—

560 —

— Когда чума на васъ напала?
— Давно это, вашескородіе... испоконъ вѣку.
— Что ты чепуху городишь?
— Вѣрно. Дозвольте, вашескородіе... Вотъ вы
господинъ хорошій? Понимать меня можете?... Чумѣетъ народъ — вѣрно, вотъ какъ чумѣетъ... а
только, такъ будемъ говорить, все это больше отъ
начальства,
— К а к ъ отъ начальства?
— А такъ. Скажемъ къ примѣру... да вотъ...
вы господинъ хорошій, понимать можете... Б р а т ъ у
меня есть, вашескородіе... Яковъ прозывается...
(Икаетъ). Б р а т ъ мой Яковъ... (икаетъ) единокровный, единоутробный братъ мой Я... Яковъ—больше
ничего-съ!
— Ну?
— Ну, и... братъ мой Яковъ значить духовный
портной и... маленечько зашибаетъ ( ж е с т ъ ) , вся
наша фамилія зашибаетъ—ну и онъ тоже... И вотъ,
іидетъ братъ мой Яковъ по городу Царицыну...
идетъ это онъ, идетъ, никого не трогаетъ... потому
какъ его никто не трогаетъ—и онъ никого не трогаетъ. И надо это брату моему Якову иттить въ
гору! Вотъ братъ мой Яковъ и говоритъ... самъ
себѣ, значить, говоритъ... чего это я, говоритъ,
буду иттить въ гору—утруждать самъ сибе? К а к ъ
я, говоритг, здѣшній житель, царицынскій обыватель, лягу я, говоритъ, здѣсь въ канаву и буду лежать. Сказалъ это братъ мой Яковъ, точно—лёгъ.
Лёгъ и лежитъ. И никого не трогаетъ, потому
к а к ъ его тоже никто не трогаетъ. Который ежели
изъ нашихъ царицынскихъ идетъ мимо, видитъ
братъ мой Яковъ л е ж и т ъ — п ё с ъ съ имъ, пушай
его лежитъ!. И вдругъ пріѣзжаютъ это изъ города Питербурха дохтуръ и десять человѣкъ хвершаловъ!.. Вашескородіе... вы господинъ хорошій? Понимать меня можете?.. Десять человѣкъ—шутка!..
И берутъ это они моего брата... (всхлипывая) единокровнаго, едино... утр,., утроб... наго брата моего
Якова... берутъ и трутъ.
— Какъ

„трутъ"?
— 561 —

'S!

— Такъ. Щеткой трутъ.,. по голому мѣсту...
Ну, и какъ встерли его, онъ точно — зачумѣлъ!
Тоись во-какъ зачумѣлъ, даже очнулся! Очнулся и
сичасъ... которые это десять человѣкъ хвершаловъ...
развернулся да въ рыло —хлясь! Одного, другого...
Они это отъ его к а к ъ побѣгутъ, а онъ отъ ихъ...
И бѣжитъ это братъ мой Яковъ по городу Царицыну, какъ есть въ своемъ видѣ, остановить его
никакъ невозможно.
— К а к ъ это „въ своемъ видѣ"?
— Т а к ъ аначитъ, к а к ъ есть... безо всего... на-,
гишомъ.
— Почему же останови'і;ь его невозможно?
— Не приказано.
— Какъ, не приказано?
— Такъ, не приказано. Изъ Питербурха... приказъ такой... прямо въ ёмъ сказано: ежели, говорить, которое... оченно строго.
— Однако же въ газетахъ пишутъ, что у васъ
человѣкъ полтораста въ сутки умираетъ.
— Много ли?
— Полтораста.
— Мапо.
- • К а к ъ мало?
— Т а к ъ , мало... По грѣхамъ нашимъ мало. У
насъ, вѣдь, какой народъ. . (Икаетъ). Вашескородіе... вы господинъ хорошій? Понимать меня можете?.. У насъ народъ... (икаетъ) вотъ у насъ какой
народъ... волжскій... одно слово, жохъ народъ —
больше ничего. У насъ, вѣдь, вотъ какъ... утромъ
къ заутрени въ колоколъ бомъ! (Икаетъ)... а мы
всѣ въ кабакъ! Вотъ мы какіе .. Вечеромъ ко всенощной брязь! (Икаетъ)... а мы во-во-во... всѣ въ
кабакѣ сидимъ! Д а . , самъ Господь Богъ глядѣлъ,
глядѣлъ на насъ... дохните вы, говоритъ, всѣ до
сдинаго... нѣтъ вамъмоего произволенія... (Услышавъ
свистокъ локомотива, улыбается). У-у!! Станцыя—
к а б а к а значитъ! Грѣйся, народъ православный...
дай Господи... (Крестится)... славно настроили...
Поѣздъ подходитъ къ станціи.
Л. В.

— 562 —

Андреевг-Бурланъ.

зъ бесѣды дв|хъ пріятелен.
й 1е. даютъ

впередъ намъ хода!
Молвилъ ярый либералъ
И вздохкулъ, подъ столъ бросая
Неразрѣзанный журналъ.
„Ну, не вздоръ ли это, право?
Нѣтъ, пріятель, ты шалишь,
Ты и самъ сейчасъ увидишь,
Что неправду говоришь.
„Напримѣръ, пожаръ случится...
Встанешь, смотришь, какъ горитъ,
Застоишься... и начальство
„Проходите" говоритъ.
Иль случится приключенье,
Взглянешь—вмигъ толпы стоятъ,
Имъ тотчасъ же, съ чувствомъ, съ толкомъ,
„Расходитесь" говорятъ.
На твою, пріятель, фразу,
Я привелъ примѣръ простой
И невольно удивляюсь,
Гдѣ же видишь ты застой?"
— Все не то! сказалъ пріятель:
Подтвержу я сотню разъ,
Что различнымъ обличеньямъ
Мало пропуска у насъ.
„Пропускъ намъ вездѣ свободенъ,
Мы живемъ не подъ ключомъ,
Наша русская натура
Не стѣсняется ни въ чемъ.
Изъ садовъ, собраній, клубовъ
Выводя гостей подъ рядъ,
Обращаясь къ намъ же, часто
„Пропустите" говорятъ!..."
— Это такъ, сказалъ пріятель.
Но, сатирою грозя,
— 563 —

Намъ не только росписаться—
И писать совсѣмъ нельзя...
„Тоже вздоръ! Я молвилъ другу:
Пишемъ мы о чемъ хотимъ,
Даже, деньги отдавая,
„Роспишитесь" говоримъ."
Передъ истиной такою
Преклонясь въ единый мигъ,
Б ы л ъ постачленъ мой пріятель
Окончательно въ тупикъ!
Ѳ. Ивановъ Нлассинъ.

Б О G Ѣ Д Ъ.
Изъ П. Б е р а н ж е .

P l y , сосѣди, тонъ скабрезный
Бросить мнѣ теперь пора:
Служитг ризничимъ мой дядя
И въ монахиняхъ сестра...
Соблазняетъ насъ лукаво
Дьяволъ въ цвѣтѣ нашихъ лѣтъ..
Что вы скажете, сосѣдка?
Что вы скажете, сосѣдъ?!.
Поль, нашъ докторъ медицины,
Чтобъ здоровье сохранить,—
Мнѣ совѣтуетъ усердно
И не пить, и не любить,..
Что мнѣ доктора запреты!
Лучше—дружескій совѣтъ...
Что вы скажете, сосѣдка?
Что вы скажете, сосѣдъ?!.
Подозрительна для многихъ
Жозефины полнота;
Я же думаю, что слишкомъ
На корсажѣ ткань толста...
— 564 —

Это все—отъ канифаса..
Правъ я? Можетъ статься—нѣтъ?
Что вы скажете, сосѣлка?
Что вы скажете, сосѣдъ?!
Вотъ у барышни Жюстины
Родился сынишка Жакъ...
Говорятъ—драгунъ папаша,
А другія—что морякь,
А по моему^—въ пѣхотѣ
Онъ свершалъ свой путь побѣдъ.
Что вы скажете, сосѣдка?
Что вы скажете, сосѣдъ?!
У кузины-богомолки,
Постъ справлявшей въ карнааалъ,
Вечеррми сталъ частенько
Появляться кардиналъ...
Не приходится ль кузеномъ
Мнѣ прелатъ, забывшій свѣтъ?—
Что вы скажете, сосѣдка?
Что вы скажете, сосѣдъ?.'.
Знаменитая актриса,
Что теперь у всѣхъ въ чести,
Хочетъ сразу приглянуться
Театраламъ десяти,—
Разорить ихъ всѣхъ сумѣетъ...
Благороденъ рискъ, иль нѣтъ?
Что вы скажете, сосѣдка?
Что вы скажете, сесѣдъ?!.
Неужель необходимо,
Чтобъ таили ядъ цвѣты?
Лучше былъ бы онъ прививкой
Отъ духовной нищеты...
Это было бы прекрасно.
Возродился бъ высшій свѣтъ.'...
Что вы скажете, сосѣдка?
Что вы скажете, сосѣдъ?!
Никакой болѣзнью модной
Нашъ кварталъ не зараженъ:
— 565 —

Ни мужей въ немъ нѣтъ рогатыхъ,
Ни къ измѣнѣ склонныхъ женъ...
Не кварталъ, а удивленье!
Онъ—далекъ отъ всякихъ 6ѣдъ!„
Что вы скажете, сосѣдка?
Что вы скажете, сосѣдъ?!,.
/4. >1. Иоринѳсній.

ІѴІірская сходка.
у

Л а к о й порядокъ ни затѣй,
Но если онъ въ рукахъ

безсовѣстныхъ'
людей.

Они всегда найдутъ уловку,
Чтобъ сдѣлатъ тамъ, гдѣ имъ захочется, сноровку.
Въ овечьи старосты у льва просился волкъ.
Стараньемъ кумушки-лисицы
Словцо о немъ замолвлено у львицы.
Но т а к ъ к а к ъ о волкахъ худой на свѣтѣ толкъ,
И не сказали бы, что смотритъ левь на лицы,
То велѣно звѣриный весь нарсдъ
Созвать на обшій сходъ,
И разспросить того, другого,
Что въ волкѣ добраго онъ знаетъ иль худого.
Исполненъ и приказъ: всѣ звѣри созваны;
На сходкѣ голоса чинъ-чиномъ собраны;
Но противъ волка нѣтъ ни слова—
И волка велѣно въ овчарню посадить.
Да что же овцы говорили?
На схоцкѣ вѣдь онѣ ужъ, вѣрно, были?
Вотъ то-то нѣтъ! овецъ-то и забыли!
А ихъ-то бы всего нужнѣй спросить.
И. А. Нрыловъ.

— 566

^

и.

в.

ЛЕРСКІЙ.

йэрть Бѳньямйнъ Клоцкйгель.
Of Іііѵѳгрооі.,
профессоръ черной, бѣлой магіи египетско-халдейскихъ тайнъ, френо-графологъ, хиромантъ и д-ръ
оккультныхъ наукъ бомбейской академіи.
М О Н О Л О Г ъ.
Передъ выходомъ „профессора" оркестръ играетъ оглушительный тушъ и на эстрадѢ появляется слащаво улыбающаяся фигура во фракѣ. По борту фрака тянется золотая
цѣпь съ иностранными экзотическими орденами, нл головѣ
турецкая фаска, на рукахъ бѣлыя перчатки, масса колецъ
съ фальшивыми брилліантами, нздѣта сверхъ перчатокъ.
Оркестръ играетъ оглушительный тушъ. Особенно усердствуютъ: тромбонъ, тарелки и большой и малый барабаны.—
„Профессоръ" даетъ з н а к ъ и оркестръ сколкаегъ.

D

.тилл!.. Мейнэ Дамен унд Хэррн, (вдругъ
неистово, со злобою кpичитъJ: Затворите
дверей тамъ! Пардонъ, я боюсь сквознякъ въ спинѣ...
Милостивыя дамы и господа... тоже! Проѣздомъ изъ
Ливерпуль въ Лондонъ черезъ Санктъ-Петерзбургъ
— 567 —

я буду съ дозволенія начальства имѣть... замѣчательскую честь... Хёхсте Эре... репрезентовать предъ
вашъ уважаемый ухъ и глаэъ (таинственнымъ шепоткомъ) психо-физическія... разная разница (ищетъ
слово)... Ну, вродѣ душъ Шарко... или... к а к ъ индѣйскій факиръ...—Битте ум энтшульдигунг... Я вѣдь,
30 цу заген, иностранная личность и, хотя русскій
мой кровяной языкъ, мейне муттершпрахе, но к а к ъ
приходится постоянно хин-унд-хер... туда-сюда по
разнымъ заграничнымъ... окциденталь унд оріентал,
сѣвернымъ и даже юго-западнымъ (путается)... я
часто и при. дворахъ тоже (съ достоинствомъ указываетъ пальцемъ на ордена-) какъ виднѣется изъ
фрака... Вообще, постоянно вокругъ земскій шаръерд-кугель-вродѣ, к а к ъ воробей... Нѣтг! Совсѣмъ
не эта птица... а какъ канаріенфогель или лучше
перелетный аэропланъ. Кротко говоря, я по-русски
не совсѣмъ... гелойфиг!.. К а к ъ вы сказали? Не бѣгло? Не можетъ быть! Не бѣгло!?.. Я думалъ, это
всегда зкачитъ каторжникъ! Ну, хорошо. Извините
за выраженье, но португальская пословица: „лучше
со своимъ языкомъ—дуракъ, чѣмъ съ чужимъ... ниже средняго". Что дѣлать? Отвычка! Сегодня вы
здѣсь, завтра вы, можетъ быть, тоже здѣсь, а послѣ завтра вы чортъ знаетъ гдѣ: можетъ и здѣсь,
а можетъ и за 607 верстъ... Я, слава Богу, не Вяльцева и не балетъ, хвалиться не буду, но могу категорично объявить; я знаю всѣ языки живые и еще
двѣ мертвецкихъ! Аипе лебендиге ундъ ейн паар
тодте шпрахені. Неболѣе, но не менѣе... И что удивительно: всѣ помѣщаются, к а к ъ видите, въ одинъ
ротъ.
Два мѣсяца обратно здѣсь сеансировалъ тоже,
будто бы, магическій оккультникъ. Выдумалъ себѣ
тоже титулъ почетный диссертаторъ бомбейскаго
народнаго университета и тайный факироносецъ
вице-короля Калькутты. Смѣхъ чистой воды! Сразу
видно, что жуликъ! Не хочу называть вамъ фамилію, чтобы не дѣлать лишней рекламы этому шарлатану.
Только одно изъ трехъ; или онъ такой же про— 568 —

фессоръ какъ я... городовой или собака Трефъ, или
публика больше половина... идіоты!.. (Шумъ).
Что? Пардонъ, я не про васъ, а про его публику!.. Это же двѣ маленькія разницы. - Н и х т вар?
Этотъ пиперментъ показывалъ здѣсь обезьяну
„Морицъ"...
А между прочимъ это была такая же обезьяна,
какъ вы... орангутанги!
Знаете кто былъ этотъ Морицъ?.. Т а к ъ я скажу кто! Это былъ его родной сынъ... Можете себѣ
представить? Его сынъ! И что уже совсѣмъ нахальски грустно—вовсе не Морицъ, а Аркашка, карликъ
уродъ. Въ нашемъ городѣ его всѣ знаютъ... унд алле
лахен... Всѣ родственники звѣрски смѣются. Вы,
дѣйствительно, думаете, что быть '/а часа съ хвостомъ или дѣлать передъ публикой посадку на домашній инструментъ... это ужъ т а к ъ трудно?
Магическій папаша Морица тоже показывалъ
вамъ ордена... Только это былъ котильонъ отъ г.
Пето, аберъ мейне медаліен унд жетоне зинд эхт!
Вотъ вамъ! (перебирая ордена, потряхиваетъ каждымъ съ гордой улыбкой). Отъ Зультан фонъ Занзибаръ, отъ монакскій императоръ, вотъ отъ минскій вице-губернаторъ, отъ кишиневской трезвости,
отъ митауер турн-ферейн...
Если кто изъ публики очень хочетъ—пусть въ
антрактѣ идетъ въ уборную... ко мнѣ и я представлю каждому безплатно мою коробку, выпханную по
горло одними спошными дипломами. Это вамъ не
Морицъ!
Однако пойдемъ опять за баранами, какъ говор я т ъ у насъ во Франціи!
Все что у меня есть я буду показывать совершенно голымъ... рукой, не какъ тотъ обезьянскій
папаша... Его таки скоро выслали отсюда: ни у Морица, ни у папы не было права жительства... Повѣрите? Какъ вспомню это семейство, у меня вдругъ
печенка ползетъ неизвѣстно куда'..
Однако къ дѣлу, к а к ъ говорятъ у насъ въ Ливерпулѣ... въ Америкѣ.
Въ рукахъ имѣю одну только наслѣдственную
— 569 —

палочку, безъ механизма, никакое зеркало или двойное дно. Олль Райтъ! —
Теперь давайте мнѣ... У господъ артистовъ просить не буду, потому что у нихъ все въ ломбардѣ...
Давайте мнѣ кто-нибудь изъ публики два золотые
или золоченые часы, два кольца съ брилліантами,
одинъ носовой платокъ... Если, случайно бываетъ,
что-нибудь испортится, или будетъ капутъ, или въ
смятку, или „ферлоренъ" — прошу не безпокоиться:
я дамъ адресъ, гдѣ вы опять можете дешево купить
новыя вещи...
Не хотите? Не надо! Можно и такъ!
Вы въ слѣдующемъ отдѣленіи будете имѣть
счастье увидать у меня въ рукѣ два яйцо, настоячи
курячи, не дерево и не камень, безъ механизмы..Зер шен!.. Руки у меня босикомъ, въ рукавовъ тоже
ничего! Господа медицинскіе врачи, смотрите теперь
мнѣ внимательски въ самый ротъ... (открываетъ
широко ротъ и показываетъ языкъ). Битте зері Ничего нѣтъ?.. Т а к ъ ? Ейнс, цвей, дрей... Гдѣ яйцы?
Нѣтъ? Теперь всѣ поголовно думаютъ—откуда Клоцкигель вдругъ можетъ достать курячи два яйцо...
Предательски ошибаетесь!.. Беру наслѣдственную
бабушкину палочку... Теперь прошу дамы, которыя
имѣютъ деликатность въ нервахъ, аусгеен-выходить
немного вонъ отсюда... потому что я не могу отвѣчать за то, что будетъ... Кто-нибудь можетъ падать въ обмороку, или сразу сдѣлается сумашедшимъ отъ страха. Все можетъ быть, потому что
сейчасъ, извините, будетъ страшный выстрѣлъ и
небольшой скандалъ. Кромѣ того я позову свой
негръ; онъ окончательно черный, к а к ъ . . какъ лакштифель. . Негръ до ужаса дикій: я самъ его каждый разъ испугаюсь... Не могу, ви ман загт, имѣть
холодную привычку, Онъ сейчасъ еще въ убор.ной,
краситъ физіономію въ черный цвѣтъ... т. е., что я
говорю. Я его привязалъ к ъ этому... Ой! Ну, на
чемъ сидятъ... къ сѣдилишу! И онъ сидитъ, связанный цѣпями не въ животъ, а въ смерть, и не мож е т ъ даже моргать глазами. Онъ ждетъ, для безопасности загипнозенный, когда я буду свистѣть. То— 570 —

гда онъ прибѣжитъ на всѣхъ лопаткахъ, какъ вкопанный. Я дамъ ему въ рукахъ пистолетъ, прокляну кабалически, со всѣхъ четырехъ сторонъ съ духами, негръ выстрѣливаетъ и вы вдругъ опять имѣете счастье увидѣть пропавшіе куриныхъ два яйцо.
Гдѣ? Не все равно, гдѣ!.. Хоть на лампѣ, или въ
вашъ ридикюль, мадамъ!
Потомъ, тоже въ слѣдующемъ отдѣленіи, будетъ нумеръ подъ заглавіемъ: дьявольскій воздушный банкиръ, или: „Моргай, не моргай, а рубль
есть".—Для .чтого экспериментъ мнѣ кто-нибудь,
надѣюсь, одолжитъ одинъ недырявый цилиндръ-ейк
цилиндер-хут! Я беру его съ лѣвой рукой и черти
доставляютъ мнѣ баснословныя суммы... можно
рубль и даже три рубля! Даже больше... Желаете'—
цѣпый милліонъі Только, аугенбликлих, сейчасъ нѣтъ
времени глупостями заниматься.
Въ заключение, слѣдующаго отдѣленія будетъ
совсѣмъ что-нибудь экстра! А именно, я хотѣлъ
вамъ показать гальвано-психо-воздушный опытъ.
который я демонстрировалъ разъ двѣнадцать въ
Лондонѣ, въ Кристаль Паластъ въ присутствіи самого... (шепотомъ) высокопоставленной особы, только онъ почему-то раздумалъ и вмѣсто сеанса поѣхалъ на охоту! Извѣстно, интриги!! Это чудо XX
вѣка живая говорящая барышня lG-ти лѣтъ, но
безъ... безъ... этого... только по сихъ поръ... безъ
бедровъ-ейне даме оне унтерлейб! Отъ самого рожденія виситъ на воздухѣ, не ѣсть, не пьетъ и спитъ
въ футлярѣ... Только—что вы на это скажете? Какъ
разъ сегодня передъ спектаклемъ она получила телеграмму... Такое несчастье! Ея родной сынъ эаболѣлъ холерной дезикфекціей и она выѣхала на родину въ Шавли... Что здѣсь смѣшного!? Что? Вы и
меня видѣли въ Шавли?! Не можетъ быть!.. Я безостановочно живу налѣво отъ Ливерпуль.—Сеансъ
оконченъ!
ffe.

— 571 —

Лррсній.

•^абье лѣто.
.то за чудная картина!—
Сверху солнце такъ и льетъ!..
Вся домашняя скотина
Дикимъ голосомъ оретъ!
Быкъ—мычитъ, мычатъ коровы,
Боровъ радостно визжитъ
И подъ темный сводъ дубровы,
Хвостъ задравъ, стремглавъ бѣжитъ!
П.
Бабье лѣто! бабье лѣто!
Буйно прыгая въ груди,
Сердце нѣжнаго поэта
Дорогой кричитъ: „Приди!"
Но.,, не выйдетъ дорогая!
Не придетъ въ твой темный садъ!—
Ибо, мужу помогая,
Няньчитъ грязныхъ поросятъі
111.
Да! Прошла пора иллюзій;
Пахнетъ въ воздухѣ зимой,,.
Былъ я: „ми.пымъ, скромнымъ Кузей",
Сталъ „наэойливымъ Кузьмой!"
И—какъ скоро: в ъ д в ѣ н е д ѣ л и !
В ъ д в ѣ н е д ѣ л и стать д ' р у г и м ъ ! Ну, не чудо-пь, въ самомъ дѣлѣ?...
Честь и слава „дорогимъ!"
IV,
Честь и слава милымъ дѣвамъ!
Да цвѣтутъ изъ года въ годъ,
Незнакомыя съ припѣвомъ:
„Влагодѣтельный разсчетъ!"
Честь и спава, дорогая!
Да тіоетъ со мною всякъ,
—

572 —

Гимны звучные слагая
Въ честь тебя, законный бракъ!
Y.
Свѣтлоокая Мадонна,
Дѣтской грезы идеалъ—
Растолстѣла, какъ колонна,
Въ мірѣ теплыхъ одѣялъ.
Вѣчно возится съ печеньемъ,
Носитъ трепаный халатъ
И съ великимъ увлеченьемъ
Фабрикуетъ поросятъ!
VI.

На деревья—солнце льется.
Золотя верхушки липъ;
У колодца раздается
Монотонный, долгій скрипъ...
Гдѣ дождей недавнихъ слякоть?..
Vivat, яркіе лучи!..
Но... Однако,—будетъ плакать!
Слышишь, сердце?—замолчи!..
ВасилШ

Ннязввъ.

{озелъ.
і ^ ъ полѣ тынъ, подъ' тыномъ собачья голова,
въ головѣ толстый жукъ сидитъ съ однимъ
рогомъ посреди лба.
Шелъ мимо козелъ, увидалъ тынъ, разбѣжался
да какъ хватитъ въ тынъ головой; тынъ закряхтѣлъ, рогъ у козла отлетѣлъ.
— То-то, жукъ сказалъ, съ однимъ-то рогомъ
сподручнѣе, иди ко мнѣ жить.
Полѣзъ козелъ въ собачью голову, только морду ободралъ.
— 573 —

— Ты и лазить-то не умѣешь, сказалъ жукъ,
крылья раскрылилъ и полетѣлъ.
Прыгнулъ козелъ на тынъ, сорвался и повисъ_
Шли бабы мимо тына—бѣлье полоскать, сняли
козла и вальками отлупили.
Пошелъ козелъ домой безъ рога, съ драной
мордой, съ помятыми боками...
Шелъ—молчалъ.
Смѣхота да . и только.
Гр.

Аленсгьй Н.

Толстой.

Тйхій Йпасъ.
Сельсніе

плачи

(П
г т о , Ѳома, подвязанъ ходишь?
Что, Ѳедулъ, ноздрю раздулъ?
Что жъ ты ногу не обулъ,
Кумъ, въ одномъ обуткѣ бродишь?
Что, кума, щекаста стала?
Гдѣ ж ъ ты зубы растеряла?
Кто у васъ, задравши ноги,
Стынетъ въ ямѣ у дороги?
Кто тамъ стонетъ подъ тулупомъ.
Кто на печкѣ-то к яхтитъ?
И какимъ же краснымъ супомъ
Деревенскій мостъ облитъ?
—Это празьникъ, это праздникг.
Это праздникъ былъ у насъ!
А зовется— Тихій Спасъ.
Серггьй Городещній

— 574 ^

АРТИСТЪ

Ловкій

Е .

А.

НЕД-6ЛИНЪ

КОМПЛЙМѲНТЪ.

I?
J Л ъ чиновнику, фигурѣ небольшой,
Начальникъ разъ зашелъ случайно въ гости.
Хозяинъ радъ былъ всей душой,
И гнулся передъ нимъ ке хуже гибкой трости:
,,Какъ мнѣ благодарить за счастье и за
честь—
Что удостоили мой домъ вы посѣшеньемъ!
По счастью, у меня большая рѣдкость есть..."
И вотъ, стремглавъ, за угсщеньемъ—
Чиновникъ побѣжалъ и тотчасъ же принесъ
Бутылку, всю покрывшуюся пылью,
Обросшую и плѣсенью и гнилью;
Откупорйвъ ее, поставилъ на подносъ
И угощать сталъ гостя дорогого.
Особа рюмку налила
И, выпивши глотокъ, произнесла:
„Пріятно рюмочку винца хлебнуть такого!
Какой тончайшій ароматъ! ,
Де это не вино—а кладъ...
— 575 —

Подобной прелести не пилъ я съ малолѣтства!
Гдѣ рѣдкость эту ты достать, любезный, могъ?"
,,Бутылка эта—мной получена въ наслѣдство
И я ее давно на „черный день" берегъ.
Н. С. С тру тки нъ.

Лодочки.
Е, Grener-Dancourt,

тѣхъ лодочкахъ, что по волнамъ скользятъ,
Когда начнетъ слегка темнѣть,
Порой возможно разглядѣть,
^
Обнявшись парочки сидятъ.
И слышится впотьмахъ, то тутъ, то тамъ,
„Оставь!.. Не трогай, перестань!.."
,,Не смѣй противный!.. Ахъ, оставь!"
Признаюсь искренно я вамъ:
Мнѣ невдомекъ, что происходить тамъ.
На лодочкахъ, скользящихъ по волнамъ?
Въ тѣхъ лодочкахъ, что по волнамъ скользятъ,
Нѣтъ, нѣтъ, да пѣсня зазвучитъ
И въ дапь по гребнямъ улетитъ.
Во славу удалыхъ ребятъ.
Не вѣрится никакъ, чтобъ къ рыбакамъ
Могла бы рыбка попадать,
Они какъ станугъ распѣвать...
Признаюсь искренно я вамъ,
Я удивленъ, что распѣваютъ тамъ,
На лодочкахъ, скользящихъ по волнамъ.
Въ тѣхъ лодочкахъ, что по волнамъ скользятъ,
Кричатъ, смѣются и г а л д я т ъ ,
Потомъ всѣ смирно вдругъ сидятъ,
Матросы словно спать хотятъ...
Пора бы имъ вернуться по домамъ.
Но ни одинъ не повернулъ,
А тутъ же, въ лодкѣ, прикурнулъ...
Признаюсь искренно я вамъ, '
— 576 —

я не пойму, какъ засыпаютъ тамъ,
На лодочкахъ, скользящихъ по волнамъ?
Но лодочки, что по волнамъ скользятъ,
Плывутъ все вдаль отъ береговъ.
Послушны силѣ парусовъ...
У ж ъ тщетно ихъ искалъ бы взлядъ...
Невольно тутъ я предаюсь мечтамъ:
Хоть и опасно въ морѣ быть,
Хотя и жутко ночью плыть,
Признаюсь искренно я вамъ,
Я 6ъ всей душой желалъ быть тоже тамъ,
Въ тѣхъ лодочкахъ, скользящихъ по волнамъ!..
Н. Н.

Манаровъ.

в
Басенки Яна Лѳманскаго.
Истѵіі.ісиіе.

(Г.ю

времени изобрѣтенія басенъ звѣри, болѣе
склонные к ъ чтенію и болѣе подверженные
благодѣтельному впіянію литературы, измѣнили коечто в ъ своей природѣ.
Въ нижеслѣдующихъ басняхъ рѣчь идетъ именно о такихъ улучшенныхъ созданіяхъ.
Ворона и .Іисица.
Ворона сидѣпа на вѣткѣ, держа въ клювѣ кусокъ сыру. Это увидѣла лисица и говоритъ:
— Я слышала, что у тебя прекрасный теноръ,
и что онъ у тебя наслѣдственный. Спой, прошу тебя!'
Ворона сначала съѣла сыръ, а потомъ сказала
— У тебя есть младшій братъ. Приходи-ка съ
нимъ завтра въ это время, на это же мѣсто, тогда
я вамъ скажу, что оба вы дураки. Развѣ ты не
знаешь, что я та самая ворона, которую даже ракъ
одурачилъ восхааленіемъ предковъ? Знаешь ли что;
я много читала и, въ концѣ концоаъ, изъ этого
— 577 —

'S!

надо извлекать пользу. Ты, хотя и лисица, но попрежнему, очень наивна.
Прощай.
И улетѣла.
(Iустыііміікь п ІѴ1едиІ)ді>.
Пустынникъ т а к ъ подружился съ
Медвѣдемъ,
что они почти никогда не разлучались.
Однажды Пустынникъ спалъ, а по его лицу
ползла муха.
Увидѣвъ это, Медвѣдь до тѣхъ поръ отгонялъ
муху, пока Пустынникъ не выспался.
А когда послѣдній уже всталъ и разговаривалъ
о чсмъ-то, Медвѣдю даже и въ голову не пришло
вспомнить объ этомъ случаѣ.
И до сихъ поръ Пустынникъ не знаетъ, к а к ъ
Медвѣдь оберегалъ его жизнь.
Перев.

•^есна и осень.
Изъ П. Беранже.

^ ^ р у з ь я , Природою самою,
Назначенъ наслажденьямъ срокъ:
Цвѣты и бабочки—весною,
Зимою—виноградный сокъ.
• Снѣгъ таетъ, сердце пробуждая;
Короче дни—хладѣетъ кровь...
Прощай вино—въ началѣ мая,
А въ октябрѣ-прощай любовь!
Хотѣлъ бы я вино съ любовью
Мѣшать, чтобъ жизнь была полна;
Но, говорятъ, вредитъ здоровью
Избытокъ страсти и вина.
— 578 —

Полярный.

Совѣтамъ мудрости внимая,
Я разсудилъ безъ дальнихъ словъ:
Прощай вино—въ начапѣ мая,
А въ октябрѣ—прощай любовь!
Въ весенній день моя свобода
Была Жаннетѣ отдана;
Я ей поддался—и полгода
Меня дурачила она.
Кокеткѣ все припоминая,
Я въ сентябрѣ ужъ былъ готовъ...
Прощай вино—въ началѣ мая,
А въ октябрѣ —прощай любовь!
Я осенью с к а з а л ъ Адели:
,Прощай, дитя, не помни зпа"...
И разошлись мы; но въ апрѣлѣ
Она сама ко мнѣ пришла.
Бутылку тихо опуская,
Я вспомнилъ смыслъ мудрѣйшихъ словъ:
Прощай вино—въ началѣ мая,
А въ октябрѣ—прощай любовь!
Т а к ъ я дошелъ бы до могилы...
Но есть волщебница: она —
Крѣпчайшій спиртъ лишаетъ силы
И охмеляетъ безъ вина.
Захочетъ—я могу забыться,
Смѣшать всѣ дни въ календарѣ:
Весной—безчувственно напиться...
И быть влюбленнымъ въ декабрѣ!
В.

579

-

Нурочнинъ.

Мастеровой.

К

.то ты?
— Да я, Кульма Петровичъ, къ вашей милости..,
— Что?
— Т а к ъ какъ, значить, оченно благодарны вашей милостью... почему что съизмальства у васъ
обиходъ имѣемъ...
— Т а к ъ что-же?
— НичавО'Съ!.. Таперича я, значитъ, въ цвѣтушихъ лѣтахъ... матушку, выходитъ, схоронилъ...
— Ну, царство небесное.
— Вѣстимо, царство небесное, Кузьма Петровичъ... московское дѣло... за гульбой пойдеіиь...
— Да что-жъ ты лясы-то все точишь? '
— Извѣстно, какое наше дѣло...
— Денегъ, что-ли?
— Благодаримъ покорно... Туточка вэтъ у Гужонкина ундеръ живетъ... у его, значитъ, сторожъ..— Да.
— А она и его дочь...
— Ну?
— Въ прачешной должности состоитъ и портному обучена...
— Тебѣ-то какое-же дѣло?
— То-есть... выходитъ... по своему дѣлу, а онъ
у его... сторожъ...
— Т а к ъ тебѣ-то что-же?
— Законнымъ бракомъ хотимъ.
— Ну, т а к ъ .женись.
— То-то. Я вашей милости доложить пришелъ.
И

— 580 —

Ѳ.

Горбуновъ.

ервая любовь.
зъ за забора вылѣзла луна
И нагло сѣла на крутую крышу.
Съ надеждой, вѣрой и любовью слышу,
Какъ запираютъ ставни у окна.
Луна!
О, томный шорохъ темныхъ тополей,
И спѣлыхъ грушъ наивно-дѣтскій запахъ.
Любовь сжимаетъ сердце въ цѣпкихъ лапахъ,
И яблони смѣются вдоль аллей.
Смѣлѣй!
Ты тамъ, какъ мышь притихла въ тишинѣ?
Но взвизгнетъ дрерь пустыннаго балкона,
Бѣлѣя и шумя волнами балахона,
Ты проскользнешь, к а к ъ бабочка ко мнѣ.
Въ огнѣ...
Да—дверь поетъ. Дождался, наконецъ.
А, впрочемъ, хрипъ и кашель и сморканье
И толстыхъ ногъ чужія очертанья,
Все говоритъ, что это твой отецъ.
Конецъ...
О, носорогъ! Онъ смотритъ на луну,
Скребетъ бока, животъ и поясницу
И, придавивъ, до плача половицу,
Зѣвотой нарушаетъ тишину.
Ну ну...
Потомъ, въ туфляхъ спустился въ сонный садъ.
Въ аллеѣ яблоки опавшіе сбираетъ,
Ихъ съ чавканьемъ и хрустомъ пожираетъ
И въ тьму вперяетъ близорукій взлядъ,
Назадъ!
К ъ стволу съ отчаяньемъ и гнѣвомъ я приникъ.
З а с т ы л ъ . Молчу. А въ сердцѣ кастаньеты...
Ты спишь, любимая? Конечно, нѣтъ отвѣта,
— 581 —

и не ухопитъ медленный старикъ—
Привыкъ!
Мечтаетг... Гадъ! Садится на скамью...
Вокругъ заборъ, а на заборѣ пики.
Ужель застряну и въ безсильномъ крикѣ
Свою любовь и злобу изолью?
Плюю.
Луна струить серебряную пыль.
Свѣтло. Прости... Въ тоскѣ пе-ре-лѣ-за-ю,
Твои глаза заочно ло-бы-за-ю
И... съ трррескомъ рву штанину о костыль.
Рахиль!
/

К а к ъ мамонтъ бѣшенный, влачился я, хромой.
На улицахъ луна и кружево каштановъ...
Будь проклята любовь вблизи отцовъ тирановъ!
Кто утолитъ сегодня голодъ мой?
Домой
Саша

/ М ой черный
Онъ былъ
Мои браслетки,
Онъ убиралъ и

Черный.

карликъ цѣловалъ мнѣ ножки.
всегда т а к ъ ловокъ и такъ милъ!.,
кольца, серги, брошки
въ сундучкѣ хранилъ.

Но въ черный день печали и тревоги
Мой карликъ вдругъ поднялся и подросъ...
Вотще ему я цѣловала ноги—
И самъ ушелъ, и сундучекъ унесъ!
Тэффи.

l ^ J
—

582

—

Коклэнъ

СТАРШІЙ.

^агнеріянецъ.
Монологъ.

И з в и н и т е , п о ж а л у й с т а — у меня немножко болитъ
голова. Я прямо и з ъ оперы. С л у ш а л ъ „Зигфрида". Б о ж е , к а к ъ это прекрасно!.. Что з а чудная музыка! Непремѣнно идите на „Зигфрида". Всѣ идите.
Решке положительно великолѣпенъ. Ежедневно—
полный сборъ. Ахъ, до чего это хорошо!.. Не понимаю—какъ можно не любить Вагнера. Это просто невѣроятно!.. Невѣроятно, да... но извинительно. Пониманіе дается не сразу. Я самъ привыкалъ
постепенно.
Музыка эта, конечно, запоминается не легко, но
я прослушалъ „Валькирію" сто двадцать р а з ъ подрядъ, и у насъ и въ Байрейтѣ, и теперь, послѣ
шестидесятаго представленія—уже начинаю кое-что
удерживать въ памяти. Напримѣръ—я отлично знаю

J

— 583 —

эту арію. тенора въ первомъ дѣйствіи. Помните—
Пѣснь цвѣтовъ. (Поетъ). Та, та, та, та, та, та...
Впрочемъ, я ее позабылъ. Надо сходить послушать
еще разъ. Премиленькая вещица эта „Валькирія". И
превеселая.
О, Вагнеръ—хитрецъ, большой хитрецъ!... Снъ
нарочно пишетъ такую трудную музыку, что каждую
оперу надо прослушать нѣсколько разъ для того,
чтобы хоть что-нибудь понять. Вотъ отчего на его
операхъ всегда полно. Когда подумаешь, что есть
композиторы, которыхъ понимаешь сразу... вотъ
идіоты!.. А еще въ Вагнерѣ хорошо, что онъ все пишетъ самъ —и музыку, и либретто, и декораціи...
Все одинъ, все самъ. Тогда к а к ъ у насъ для того,
чтобы написать оперу—требуется по меньшей мѣрѣ
два музыканта, три либреттиста, четыре балетмейстера, пять художниковъ—однимъ словомъ—настояшій синдикатъ!.. К а к ъ же можно при такихъ уеловіяхъ создать нѣчто гармоническое?.. Еще задолго
до перваго представленія—всѣ уже перепугались.
Но шедевромъ Вагнера остается все-таки „Зигфридъ". Сколько въ немъ мелодій—боги, сколько
мелодійі..—Ихъ могло бы быть и поменьше... Но
„Зигфрида" слушаешь с ъ такимъ наслаждёніемъ:
вѣдь въ немъ всего три акта!.. Положимъ—они не
изъ коротенькихъ—каждый тянется добрыхъ два
часа. Т а м ъ есть одинъ дуэтецъ—о, э г о т ъ дуэтецъ!..
его поютъ по крайней мѣрѣ часъ .. Оно, пожалуй,
немножко долго—но к а к ъ прекрасно, какъ прекрасно!.. Вамъ надо непремѣнно послушать Решке—въ
концѣ перваго дѣйствія—онъ просто великолѣпенъ.
Какъ изумительно—куетъ онъ свой мечъ—помните,
это мѣсто. (Поетъ). Я кую, кую, кую. (Очень громко). Я кую. (Изображаетъ оркестръ). О, музыкантамъ тутъ даже некогда выкурить папироски —они
задыхаются, выбиваются изъ силъ, а онъ все
поетъ, все поетъ.,. (Повторяетъ). Я кую, кую. (Подражаетъ оркестру). Тукъ, тукъ, т у к ъ — я стучу и
дзигъ!.. дзигъ! дзигъ!.. я пипю. Т у к ъ , тукъ, тукъ!..
ДзигъІ... дзигъ... дзигъ. Настоящее столпотвореніе!..
Но какая красота!.. А его мечъ!,. К а к ъ онъ пора— 584 —

зительно рубить съ перваго маху!.. Онъ разрубаетъ
толстое дерево, какъ кусокъ сыру. Удивительно!..
Но лучше всего, конечно, второй а к т ъ — а к т ъ дракона. К а к ъ талантливо сдѣланъ этотъ уродъ!.. К а к ъ
только сцена выдерживаетъ такое безобразіе!.. Вотъ
такъ чудовище!... Если бъ Вы только видѣли, какъ
оно поводить головой и разѣваетъ пасть. . Что за
пасть!.. Вь день генеральной репетиціи всѣ перепугались на смерть... Д а ж е капельмейстеръ к а к ъ будто взбѣсился... Поразительный эффектъ!.. Подождите—я попробую представить вамь этого дракона.
Оно, конечно, затруднительно изображать урода, когда... когда обладаешь такой привлекательной наружностью. Все равно —попытаюсь. Только мнѣ
нужна пешіера... не найдется ли у васъ маленькой
пещерки?., нѣтъ? Ну ничего—обойдемся какъ нибудь. Вотъ вамъ драконъ—смотрите. (Онъ разскачквается изъ стороны въ сторону, широко разѣвая
ротъ и закрывая глаяа. Продѣлываетъ это нѣсколько разъ). Да это все вздорь; надо послушать, к а к ъ
онъ поетъ. О, какая дивная мелодія!..—это безъ сомнѣнія лучшее мѣсто во всей оперѣ. Но надо быть
очень тонкимъ музыкантомъ, чтобы ее разслышать.
Когда Зигфридъ говорить дракону, помните: (поетъ).
„Своимъ мечомъ тебя я поражу—тебя я погублю"
(наступаетъ). „Погублю, погублю я". Драконъ отвѣчаеть ему этой очаровательной фразой: (опять изображаетъ дракона и поетъ). Х г м ь , хамъ, хумь, хумь,
хамъ, хамъ, хумь, хумь!.. Сколько величія, сколько
красоты!.. И представьте, я увѣренъ, что въ публикѣ найдутся господа, которые предпочли бы,
чтобы драконъ отвѣтилъ Зигфриду такъ: (напѣвае т ъ цыганскій романсъ въ темпѣ вальса). Какой
у ж а с ъ — э т а цыганщина—рядомъ съ изумительной
величественной пѣснью дракона!.. (Опять изображаетъ дракона, и поетъ) Хумъ, хумь, х у м і , хамъ хамъ,
хамъ... Вотъ это дѣйствительно—серьезная музыка!.
Вы, разумѣется, сочтете меня лгуномъ—но даю
вамъ свово—на „Зигфридѣ" рядомъ со мной какойто т о л с т я к ъ вдругь захрапѣлъ самымъ непозволи'
тельнымъ образомъ.
— 585 —

я былъ внѣ себя отъ возмущенія, растопкалъ
его—а онъ, проснувшись, чуть не разорвалъ себѣ
ротъ зѣвотой. Вотъ такъ. (Зѣваетъ). Счастье его—
что онъ объяснилъ это сильнымъ нервнымъ потрясеніемъ—а то я уже не ручался за себя.
Идите всѣ на Вагнера. Непремѣнно идите. Онъ—
изумителенъ. Только послушайтесь меня—захватите съ собой пирамидону. Пригодится.
Ноклэнъ

Лошади.
етыре кавалера
Дежурятъ возлъ сквера,
Но Вѣра не идетъ.
Друзья отъ скуки судятъ
Бока ея и груди,
Рѣсницы и животъ.
„Невредная блондинка!"
„Н-да-съ, дѣвочка съ начинкой..."
„ Ж а л ь только не того-съ!"
,,Шалишь, а та интрижка
Съ двоюроднымъ братишкой?"
„Ну, это, братъ, вопросъ".
Вдали мелькнула Вѣра.
Четыре кавалера,
Съ изяществомъ стрекозъ,
Галантно подлетѣли
И сразу прямо к ъ цѣли:
„ К а к ъ спали, хорошо-съ?"
,,А къ вамъ, ха-ха, въ окошко
Стучалась ночью кошка,.."
„Съ усами... ха ха-хаі"
— 586 —

Старшій.

Краснѣетъ Вѣра густо
И шепчетъ: „Будь вамъ пусто
Какая чепуха..."
Подходитъ пятый лихо
И спрашиваетъ тихо:
„Ну, к а к ъ дѣла, друзья?'
Смѣясь шепнулъ четвертый:
„Морочитъ хуже черта —
Пока еще нельзя".
„Смотри... Скрывать не гоже!
Я въ очереди тоже..."
„Само собой, мой другъ".
Пять форменныхъ фуражекъ
И десять глупыхъ ляжекъ
Замкнули Вѣру въ кругъ.
Саша

Зеленый чортъ.
П—пьяный чортъ, но выше сортомъ
И несомнѣннѣй всѣхъ чертей,—
Меня зовутъ Зеленымъ чортомъ
Обыкновенно межъ людей.
Я—близкій цругъ завзятыхъ пьяницъ.
Не рѣдкій гость большихъ пировъ,
Люблю плясать веселый танецъ
Въ туманѣ водочныхъ паровъ!
Пюблю сумбурный бредъ горячки;
У ж ъ кто допьется до чертей.
Такъ не знавать тому потачки,
Не миновать моихъ когтей!
Я изведу его, какъ муха:
Начнетъ съ руки щелчками гнать,
Какъ на сѣдло, взберусь на ухо,
Оттуда спрыгну на кровать;
—

587 —

Черный.

Больной со злости схватитъ свѣчку,
Въ меня запуститъ,—извернусь,
Перемахну на столъ, на печку
И, хвостъ задравъ, расхохочусь!
Опять летять бутылки, вьюшки,
Часы, тарелки, сапоги,
А я у ж ъ снова—на подушкѣ.
Черчу зеленые круги!..
Мои коварства и подвохи
Милльонамъ гибель принесли!
Я—старый чортъ—во всѣ эпохи
ІУІутилъ мозги сынамъ земли:
Я помно древнихъ фараоновъ,
Въ Элладѣ съ Бахусомъ дружилъ,
Какъ вѣрноподданый, у троновъ
Великихъ цезарей служилъ,
Въ глухіе дни средневѣковья
Бывалъ у папъ и королей,
Прошелъ всѣ цехи и сословья.
Но мнишій чинъ—мнѣ всѣхъ милѣй!
А на Руси, гдѣ п и т ь - в е с е л ь е ,
Гдѣ жить нельзя безъ кабака,
Я—давній гость въ палатахъ, въ
Въ курной избенкѣ мужика...

кельѣ,

Я—старый чортъ, но—слово бѣса!—
Я долгоаѣчнѣй всѣхъ чертей.
Меня не сгубитъ свѣтъ прогресса
И ядъ скептическихъ идей!
К а к ъ не пугался я волшебницъ,
Знахарокъ, маговъ, колдуновъ,
Т а к ъ не боюсь теперь лечебницъ
И всевозможныхъ докторовъ!
Клянусь: ни книгамъ ни ретортамъ,
Ни громамъ трезвенныхъ идей
Не совладать с ъ Зеленымъ чортомъ,—
Я мощенъ слабостью людей!..
Нрасный.

— 588 —

а погребенье.
•^Ірослышалъ какъ-то Насръ-Эддинъ,
Что бекъ, вельможный господинъ,
Слугу любимаго хорокитъ;
Услышалъ онъ,—да какъ застонетъ:
— „Ахъ, бѣдный, бѣдный! Ахъ, какъ жаль!
„Скорѣй коня!.." И чрезъ мгновенье
Онъ, весь въ слезахъ, ужь несся въ даль,—
На погребенье.

Въ пути какой-то человѣкъ
Сказалъ: „То самъ скончался бекъ!"
— „О, если такъ,—статья другая!
„Вѣдь я же ѣхалъ, полагая
„Его вниманье заслужить,
„Слезами выразить почтенье...
„Онъ умеръ самъ?!'—Къ чему спѣшить
„На погребенье?!
» * ж
„Хоть заслужённый я мулла,—
,,Но мнѣ на мертвыя тѣла
„Глядять безъ толку непріятно!.."
Сказалъ—и поскакалъ обратно...
В.

Величко,

б н ы.
Изъ р . А.

С

Шрецеца.

егодня ночью я видѣлъ сонъ.
Я находился въ чудномъ паркѣ,
Т а м ъ были розы, піоны, тюльпаны,
Т а м ъ были клумбы, боскеты, фонтаны^
— 589 —

Три дамы ждали меня у арки.
Когда жъ подошелъ я со шляпой въ рукѣ,
Одна повернулась на каблукѣ
И ушла въ липовую бесѣдку.
Вторая, оправивъ нарядъ,
Метнула мнѣ взглядъ
О ушла въ боковую бесѣдку.
Оставшись съ третьей вдвоемъ
Я пошелъ съ ней прямымъ путемъ
Въ розовую бесѣдку.
Надъ нами былъ мраморъ
Deus Amor.
Сегодня ночью я видѣлъ сонъ.
Пришло трое черныхъ мужчинъ
Разогнать мнѣ визитомъ сплинъ.
Они сказали, что я прохвостъ,
Что я никому ненужный наростъ.
Уходи, молъ, вонъ!—Но я самъ
Наклалъ всѣмъ прочимъ по шеямъ
Сегодня ночью я видѣлъ сонъ.
Я видѣлъ трехъ павіановъ
У нихъ было много плановъ:
Они чесались.
Они искались,
И дѣлали много такого.
Для чего не подыщешь слова.
Я имъ сказалъ: Павіаны!
Не мѣшайте мнѣ спать, болваны!
Я только что вицѣлъ сонъ.
Мнѣ снилось... Но слушать вѣчно
Меня вы не въ силахъ, конечно,
И я кончаю безъ промедленій
Исторію своихъ сновидѣній.
Потемнинъ.

— 590 —

Дважды два—четыре.
Басня,

- Е еі с т ь

истины
подлунномъ мірѣ,
Который безбожно врутъ,—
Сказалъ акулѣ цѣпкій спрутъ:
— Возьмемъ къ примѣру: дважды два—четыре.
Какой дуракъ
Рѣшилъ, что это такъ?!
„И-и, полно братегіъ?—
Акула молвила:—твоя годится ложь
Для глупыхъ каракатицъ.
Меня не проведешь"!!
Молчи! Я никогда не вру безъ подтвержденій!—
Пробормоталъ сердито спрутъ:
— Но также не терплю глупѣйшихъ возраженійТвореній,
У коихъ слишкомъ мало тутъ!—
Сказалъ, по головѣ похлопалъ
И—въ тотъ же мигъ акулу слопалъ...
Безъ лишнихъ словъ
(Затѣмъ, что каждая намъ дорога минута),
Иванъ Кузьмичъ Прутковъ
Примѣромъ подтвердить готовъ
Поспѣшный выводъ спрута.
Внимайте: Дважды-два
дырявыхъ сапога
Всего лишь двѣ, а не четыре пары!!.

Копь логика правдива и строгй,
Ей не страшны ослиные удары!..
Ивана HysbM.

— 591 ^

Прутновъ.

Вездѣсущіѳ.
. т о же, что такое глупость? —
Ахъ зачѣмъ опредѣлять!—
Схоластическую тупость
Не къ лицу намъ проявлять.
Глупость чувствуется сразу,
Какъ борометромъ гроза,
Лишь одну услышишь фразу
Лишь заглянешь ей въ глаза...
Глупость насъ плѣняетъ снами,
Кружитъ головы инымъ,
Часто глупость—передъ нами,
Если въ зеркало глядимъ...
Глупость ходитъ въ бранныхъ ратяхъ,
Съ королями коротка,
Хнычетъ съ горя на палатяхъ
Въ жалкой хатѣ мужика;
Цѣпко держится за полы
Въ академіяхъ наукъ;
Подымаетъ противъ школы
Тьму невѣжественныхъ рукъ;
Мѣритъ золото мѣшками,
Коль считать не вмоготу,
Робко гнется надъ станками
Въ гамѣ, смрадѣ и въ поту...
Говорить съ трибуны въ Думѣ,
Пишетъ длинныя статьи,
Издаетъ при общемъ шумѣ
Околесины свои...
Взглянешь ближе; тотъ—художникъ,
Тотъ—марксистъ, тотъ—патріотъ,—
И средь нихъ, к а к ъ , подорожникъ.
Глупость пышная растетъ...
Глупость—слѣва, глупость—справа,
Глупость здѣсь и глупость тамъ,—
О, всеобщая приправа
К ъ человѣческимъ дѣламъ!..
Красный.

— 592 —

АРТИСТКА

А.

В.

ТОКАРЕВА.

болнъ и баранъ.
Изъ

Виктора

Буша.

і ^ о л к ъ какъ-то дралъ съ барана шкуру.
Баранъ, конечно, верещалъ.
Озлился волкъ: „Что воешь сдуру,
Нахалъ!
Деру тебя тебѣ ж ъ во благо—
Безъ шкуры легче—тѣсно въ ней,
Я эту тему на бумагѣ
Могу развить тебѣ яснѣй".
Бѣднякъ баранъ, почти покойникъ,
Въ отвѣтъ заблеялъ чуть дыша:
,,Прошу васъ, господинъ разбойникъ!
Пусть ваша тема хороша —
-

593 —

33

Но ваша справедливость волчья
Сейчасъ едва ль мнѣ по плечу...
Ой-ой! Дерите лучше молча,
Я тоже скоро замолчу".
Когда-то волки просто драли
Безъ объясненія причинъ...
Для умныхъ женщинъ и мущинъ
Другой не надобно морали.
СПаі

Ноіг.

^^[^емская больница. За отсутствіемъ доктора,
уѣхавшаго жениться, больныхъ принимаетъ
фельдшеръ Курятинъ, толстый человѣкъ,, лѣтъ сорока, въ поношенной чесунчовой жакеткѣ и въ
истрепанныхъ триковыхъ брюкахъ. На лицѣ выраженіе чувства долга и пріятности. Между указательнымъ и среднимъ пальцами лѣвой руки—сигара, распространяющая зловоніе.
Въ пріемную входитъ дьячокъ Вонмигласовъ,
высокій, коренастый старикъ, въ коричневой рясѣ
и съ широкимъ кожанымъ поясомъ. Правый глазъ
съ бѣльмомъ и полузакрытъ, на носу бородавка
похожая издали на большую муху. Секунду дьячокъ
ищетъ глазами икону и, не найдя таковой, крестится на бутыль съ карболовымъ растворомъ, потомъ
вынимаетъ изъ краснаго платочка просфору и съ
поклономъ кладетъ ее передъ фельдшеромъ.
— А-аа... мое вамъ!—зѣваетъ ф е л ь д ш е р ъ . - С ъ
чѣмъ пожаловали?
— Съ воскреснымъ днемъ васъ, Сергѣй Кузьмичъ... Къ вашей милости... Истинно и правдиво въ
псалтыри сказано, извините: „Питіе мое съ плачемъ растворяхъ". Сѣлъ намедни со старухой чай,
пить и—ни Боже мой, ни капельки, ни синь-поро— 594 —

ха, хоть ложись да помирай... Хлебнешь чуточку—и
силы моей нѣтуі А кромѣ того, что въ самомъ зубѣ, но и всю эту сторону... Т а к ъ и ломитъ, т а к ъ
и ломитъ! Въ ухо отдаетъ, извините, словно въ
немъ гвоздикъ или другой какой предметъ: т а к ъ и
сгрѣляетъ, такъ и стрѣляетъ! Согрѣшихомъ и беззаконновахомъ... Студными бо окаляхъ душу грѣхми и въ лѣности житіе мое ижлихъ... За грѣхи,
Сергѣй Кузьмичі, за грѣхи! Отецъ іерей послѣ
литургіи упрекаетъ: „Косноязыченъ ты, Ефимъ и
гугнивъ сталъ. Поешь, и ничего у тебя не разберешь". А какое, судите, тутъ пѣніе, ежели рта
раскрыть нельзя, все распухши, извините, и ночь
не спавши...
— Мда... Садитесь... Раскройте ротъ!
Вонмигласовъ садится и раскрываэтъ ротъ.
Курятинъ хмурится, глядит», въ ротъ и среди
пожелтѣвшихъ отъ времени и табаку зубовъ усматриваетъ одинъ зубъ, украшенный зіяющимъ дупломъ.
— Отецъ діаконъ велѣли водку съ хрѣномъ
прикладывать—не помогло. Гликерія Анисимовна,
дай Богъ имъ здоровья, дали на руку ниточку носить съ Аѳонской горы, да велѣли теплымъ молокомъ зубъ полоскать,, а я, признаться, ниточку-то
надѣлъ, а аъ отношении молока не соблюлъ: Бога
боюсь, постъ...
—

Предразсудокъ... (пауза). В ы р в а т ь его нужно,

Ефимъ Михеичъ!
— Вамъ лучше знать, Сергѣй Кузьмичъ. На то
вы и обучены, чтобъ это дѣло понимать, какъ оно
есть, чтб вырвать, а что каплями или прочимъ
чѣмъ.. На то вы, благодѣтели,. и поставлены, дай
Богъ вамъ здоровья, чтобы мы за васъ денно и
нощно, отцы родные... по гробъ жизни...
— Пустяки...—скромничаетъ фельдшерг, подходя къ шкапу и роясь въ инструментахъ. —Хирургія—пустяки... Тутъ во всемъ привычка, твердость
руіЕи... Разъ плюнуть... Намедни тоже, вотъ какъ и
вы, пріѣзжаетъвъ больницу помѣщикъ Александръ
Ивановичъ Египетскій... Тоже съ зубомъ... Чело— 595 —

вѣкъ образованный, обо всемъ распрашиваетъ, во
все входитъ, к а к ъ и что. Руку пожимаетъ, по имени и отчеству... Въ Петербургѣ семь лѣтъ жилъ,
всѣхъ профессоровъ перенюхалъ... Долго мы съ
нимъ тутъ... Христсмъ-Богомъ молитъ: вырвите вы
мнѣ его, Сергѣй Кузьмичъ! Отчего же не вырвать?
Вырвать можно. Только тутъ понимать надо, безъ
понятія нельзя... Зубы разные бываютъ. Одинъ
рвешь щипцами, другой козьей ножкой, третій ключомъ... Кому какъ.
Фельдшеръ беретъ козью ножку, минуту смотритъ на нее вопросительно, потомъ кладетъ и беретъ щипцы.
— Ну-съ, раскройте ротъ пошире...—говорить
онъ, подходя съ щипцами къ дьячку. —Сейчасъ мы
его... тово... Разъ плюнуть... Десну подрѣзать только... тракцію сдѣлать по вертикальной оси... и все...
(подрѣзываетъ десну) и все...
— Влагодѣтели вы наши... Намъ, дуракамъ, и
невдомекъ, а васъ Господь просвѣтилъ...
— Не разсуждайте, ежели у васъ ротъ раскрытъ... Этотъ легко рвать, а бываетъ такъ, что
одни только корешки... Э т о т ъ — р а з ъ плюнуть...
(накладываетъ щипцы). Постойте, не дергайтесь...
Сидите неподвижно... Въ мгновеніе ока... (дѣпаетъ
тракцію). Главное, чтобъ поглубже взять (тянетъ)...
чтобъ коронка не сломалась...
— Отцы наши... Мать Пресвятая... Ввв...
Не тово... не тово..,. к а к ъ его? Не хватайте руками! Пустите руки! (тянетъ). Сейчасъ... Вотъ,
вотъ... Дѣло-то вѣдь не легкое...
— Отцы... радѣтели... (кричитъ) Ангелы! Огого... Да дергай же, дергай! Чего пять лѣтъ тянешь?
— Дѣло-то вѣдь... хирургія... Сразу нельзя...
Вотъ, вотъ...
Вонмигласовъ поднимаетъ колѣни до локтей,
шевелитъ пальцами, выпучиваетъ глаза, прерывисто
дышитъ... На багровомъ лицѣ его выступаетъ потъ,
на глазахъ слезы. Курятинъ сопитъ, топчется передъ дьячкомъ и тянетъ... Проходятъ мучительнѣйшія полминуты — и щипцы срываются съ зуба.
— 596 —

Дьячекъ вскакиваетъ и лѣзетъ пальцами въ ротъ.
Во рту нашупываетъ онъ зубъ на старомъ мѣстѣ.
— Тянулъ!—говорить онъ плачущимъ и въ то
же время насмѣшливымъ голосомъ.—Чтобъ тебя
такъ на томъ свѣтѣ потянуло! Благодаримъ покорно! Коли не умѣешь рвать, такъ не берись! Свѣта
Божьяго не вижу...
— А ты зачѣмъ руками хватаешь?—сердится
фельдшеръ.—Я тяну, а ты мнѣ подъ руку толкаешь
и разныя глупый слова... Дура!
— Самъ ты дура!
— Ты думаешь, мужикъ, легко зубъ-то рвать?
Возьмись-ка! Это не то, что на колокольню полѣзъ да въ колокола отбарабанилъ! (дразнитъ)
„Не умѣешь, не умѣешь!" Скажи, какой указчикъ
нашелся! Ишь ты... Господину Египетскому, Александру Иванычу, рвалъ, да и т о т ъ ничего, никакихъ словъ... Человѣкъ почище тебя, а не хваталъ
руками... Садись! Садись, тебѣ говорю!
— Свѣта не вижу... Дай духъ перевести... Охъ!
(садится). Не тяни только долго, а дергай. Ты не
тяни, а дергай... Сразу!
— Учи ученаго! Экій, Господи, народъ необразованный! Живи, вотъ, съ этакими... очумѣешь!
Раскрой ротъ... (накладываетъ щипцы). Хирургія!
братъ, не шутка... Это не на клиросѣ читать...
(дѣлаетъ тракцію). Не дергайся... Зубъ, выходить,
застарѣлый, глубоко корни пустилъ... (тянетъ). Не
шевелись... Такъ... такъ.,. Не шевелись... Ну, ну...
(слышенъ хрустящій звукъ). Т а к ъ и зналъ!
Вонмигласовъ сидитъ минуту неподвижно, словно безъ чувствъ. Онъ ошеломленъ... Глаза его тупо
глядятъ въ пространство, на блѣдномъ лицѣ потъ.
— Выло бъ мнѣ козьей ножкой...—бормочетъ
фельдшеръ, —Этакая оказія!
Придя въ себя, дьячокъ суетъ въ ротъ пальцы
и ка мѣстѣ больного зуба находить два торчащихъ
выступа,
— Парршивый чортъ...—выговариваетъ онъ.—
Насажали васъ здѣсь, иродовъ, на нашу погибель!
— Поругайся мнѣ еще тутъ...—бормочетъ фельд— 597 —

шеръ, кладя въ шкапъ щипцы,—Невѣжа... Мало
тебя въ бурсѣ березой потчивали... Господинъ Египетскій, Александръ Иванычъ, въ Петербургѣ лѣтъ
семь жилъ... образованность... одинъ костюмъ рублей сто стоитъ... да и то не ругался... А ты что
за пава такая? Ништо тебѣ, не околѣешь!
Дьячокъ беретъ со стола свою просфору и
придерживая щеку рукой, уходитъ во-свояси...
Ант. П.

Чеховг.

Дружескія пародіи.
I.
я вижу Толедо.
Я вижу Мадридъ.
О, бѣлая Л д і ! Твой блескъ и
побѣда
Различнымъ сіяньемъ гори'тъ..
Іі.

Т>ПЛЬМ0ІПІІ7>.

плавалъ по Нилу,
Я видѣлъ, Ирбитъ.
Верзилу Вавилу бревномъ придавило,
Навила у виллы лежитъ.
Мнѣ сладко блескъ копій
И шлемовъ слѣдить.
Слуга мой, Прокофій, про копи, про опій,
Про кофій любилъ говорить.
Вознесъ свою длань я
Въ небесную высь,
Нѣмыя желанья пойми, о, Мапанья,—
Не лань я, не вепрь и не рысь!..
О, щель Термопилы.
О, Леда, о, рокъ!
Въ перила вперила свой взоръ Неонила,
Мандрилла же рыла песокъ...
— 598 —

п.
я

одинъ,

конечно.

Но я жду
кого-то.
Пусть я жпу кого-то... Но одинъ
ли я?
Не одинъ, конечно. Я забылъ
кого-то.
Правда ли? Насъ двое? Не одинъ
ли я?
Нѣтъ, не нужно. Страшно. Насъ,
конечно, двое.
Двое, чтобы не былъ смертенъ ни
одинъ.
Правда? Намъ не страшно?
Правда? Насъ вѣдь двое?
Правда?—Нѣтъ, Неправда. Страшно. Я одинъ.
II. Рушівишниксш. Т, IY.

Сплю ИЛИ проснулся? Ночи часъ?—утра ли?
На плечахъ одна ли, двѣ ли головы?
Будто какъ одна. Ужель одну украли?
Гдѣ я? Ѣду въ Прагу или близъ Невы?
Я одинъ, конечно. Насъ к а к ъ будто двое?
Кто ж ъ второй со мною? К а к ъ установить?
Пусть головъ и двѣ, но—думаю одною...
Я самецъ иль самка?.. Быть или не быть?..
Двое ль насъ? Въ меня ли просто клинъ вогнали?
Я одимъ, конечно? Страшно, хоть умри!
Ахъ, второй—извозчикъ!.. Прочь порывъ печали!
Съ нимъ насъ точно—двое. Съ лошадью насъ—
три.
А.

Иэмайловъ.

Гдѣ мало—гдѣ много.
^ у , и порядки! Никого
Не дозовешься,
И что заказано—того
Едва дождешься.
— 599 —

Поѣсть охота и была,
Да вся пропала,
И злой встаешь изъ-за стола...
Лакеевъ мало!
То водометъ угодныхъ словъ
И раболѣпство;
То, к а к ъ въ звѣринцѣ, дикій ревъ
И непотребство.
А гдѣ жъ заботы о странѣ?
Гдѣ ей подмога?
Все по завѣтной старинѣ...
Лакеевъ много!
Вл.

Лихачевъ.

Старуха хлопотуха.
Снороговорка.

і ^ о т ъ у бабушки заботъ—
Почитай, что полонъ ротъ.
Только бабушка проснется,
Всюду дѣло ей найдется.
К ъ пастуху скотинку гнать,
Самоварчикъ разжигать.
Принести въ избу дровишекъ,
Причесать внучатъ-мальчишекъ.
Затопить скорѣе печь.
Что сварить, а что испечь.
Въ чай, въ обѣдъ и въ самый ужинъ
Бабкинъ глазъ повсюду нуженъ.
То буренку подоить.
То цыплятокъ накормить.
То посплетничать съ сосѣдкой.
Что она-то домосѣдка,
А невѣсгушка у ней—
Ж и т ь не м о ж е т ъ безъ гостей.
— 600 —

Что Игнашкина Татьяна
Съ чердака упапа спьяна.
Что беззубый дѣдко Власъ
Все на дѣвокъ пялитъ глазъ.
Что у старосты сыночекъ
С ъ сундука сорвалъ замочекъ.
Что Сидоркина-то дочь,
Прогуляла съ Митькой ночь.
Что безстыжая Матренка,
Крадетъ яйца очень тонко.
Всѣхъ какъ есть переберетъ,
Никого не обойдетъ.
Часъ пришелъ и спать ложится.
Время бабушкѣ молиться...
А потомъ залѣзть на печь,—
Подъ овчиной теплой лечь.
И заснуть старушкѣ Божьей...
Завтра бабкѣ нашей то же!..
N.

N.

В

Басня.
лнажды Курица заспорила съ Яйцомъ о первенствѣ творенья.
Яйцо сказало Курицѣ:
— Твоимъ творцомъ, по праву, я должно считаться, а ты должна сознаться, что к у р ы - и з ъ Яицъ:
впередъ Яйцо—оно начало, потомъ уже цыплята?
— Вотъвздоръ!—Насѣдка отвѣчала.—А кто жъ
является отцомъ яйца? ІЧе тѣ же ль взрослые цыплята?
— Но вѣль цыплята—изъ яицъ?!
— Не спорь!—стояла на своемъ Насѣдка.—
Сначала Курица, потомъ Яйцо.
Вмѣшалась въ споръ Сосѣдка. Мужъ у нея
—

601 —

Индѣйскій былъ Пѣтухъ, и про него давно шелъ
слухъ, что Многодумъ онъ. Спорщики, чтобъ споръ
рѣшить, надумали его спросить, что скажетъ онъ
на это?
Не долго думалъ Многодумъ (онъ въ думахъ
растерялъ весь умъ) и спорщикамъ отвѣтилъ;
Вашъ споръ, по существу,—одна потѣха.
Вѣстимо, куры изъ яииъ, и яйца изъ куръ, но курица съ яйцомъ отъ пѣтуха!
Ха-ха! ха-ха! (Яйцо тутъ раскололося отъ
смѣха).
— А пѣтухи вѣдь изъ яицъ! И яйца изъ куръ!—
кудахтала свое Насѣдка.
Не разрѣшилъ ихъ спора Многодумъ.
Мистеръ Сертъ.

Ймѣхъ.
'та барышня смѣется т а к ъ охотно,
Б е з ъ причины, зря, такъ весело смѣется!
Вѣрно радостно, пріятно ей живется?
Не понять: она глупа иль беззаботна?
Нѣтъ, она совсѣмъ не глупаго десятка
И не обошла души ея забота!
Въ голосѣ звучитъ надтреснутая нота,
У румяныхь губъ нерадостная складка...
Ей не весело! Она глядитъ,—кому бы
Показать свои хорошенькіе зубы!..
В.

шШ
— 602 —

Велично.

Осипъ Дымовъ.

Зубная боль.

¥

жены третій день болѣли зубы. Щеку вздуло такъ, что съ правой стороны эта сухощавая, высохшая женщина стала похожа на попадью.
Мужъ сидѣлъ въ старомъ кожаномъ креслѣ, курилъ
папиросу и успокаивалъ жену:
— Главное: не думай. Не будешь думать,, оно
пройдетъ. А когда думаешь, гораздо хуже.
— Какже не думать? Не могу,—стонала жена.
— А ты не думай. Ну, чего думать? Все равно,
не выдумаешь. Нарывъ—такъ ужъ нарывъ.
— Я лучше обвяжу. Все таки, какъ будто,
легче.
Ж е н а взяла лежащую тутъ же повязку, которая
состояла изъ чулка, наполненнаго теплой з о л о й , в а ты, фланели, куска промасленной бумаги и большого дыряваго вязанаго платка. Подъ этимъ грузомъ
сходство съ попадьей тотчасъ же исчезло.
— Ну, что? Легче?—спросилъ мужъ, затягиваясь папироской.
— О! о! Болитъ!—отвѣтила жена.—Силъ нѣтъ!
болитъ!
— 603 —

— Простудилась ты въ вагонѣ, а въ вагонѣ часто простужаются. Нужно только слѣдить, чтобы не
было сквозняка. У кого больные зубы, тотъ пуще
всего боится сквозняковъ.
— Ой! Т а к ъ болитъ, что уже не знаю. О, Господи!
Мужъ подождалъ, пока жена окончила стонать,
и продолжалъ:
— Сквознякъ нагоняетъ болѣзнь, насквозь прохватываетъ, а зубъ тепло любитъ, потому что ближе къ головѣ... мозгъ, царь вселенной...
— Зачѣмъ я поѣхала къ дядѣ? Не надо было
ѣхать! Зачѣмъ ты ташилъ меня? О, Господи!
— Я тебя не тащилъ. А только сказалъ, что
не ѣхать нельзя, дядя обидится. Сказалъ и теперь
повторяю. Дядя человѣкъ строгій, но справедливый.
Каждый годъ ѣздимъ поздравлять, а теперь вдругъ
не поѣхали!
— О-о! Ты могъ бы одинъ. Ой, схватило!
— Одинъ не
годится.
Женатый человѣкъ
одинъ—на именины не ѣздитъ. Совершенно неприлично. Что? Хуже?
— Т а к ъ вдругъ схватило, что.,. Ой, доктора!
Мужъ заморгалъ глазами и солидно отвѣтилъ:
— Если схватило, значить, сейчасъ пройдетъ.
У моей покойной матушки сколько разъ флюсъ бывалъ. Т а к ъ мы ужъ знали; к а к ъ только схватило,
. такъ, значитъ, скоро пройдетъ.
— Колетъ... Закололо... Доктора!
Мужъ потушилъ папиросу о подошву сапога и,
всталъ.
— Доктора теперь всѣ спятъ, матушка. Какіе
теперь доктора? Десятый часъ.
— Еще не поздно... Познанскій, навѣрно, не
спитъ.
— Положимъ, не спитъ. Въ десятомъ часу доктора, дѣйствительно, не спятъ, но только это они
считаютъ ночнымъ визитомъ, матушка.
— Ой! Колетъ, какъ будто гвозди вбиваютъ.
— Ночной визитъ меньше пяти рублей не выйдетъ. Да извозчикъ туда и обратно. Глтіди—шести
— 604 —

рублей, к а к ъ не было. Да-съ. Это надо сообразить!
Да-съ...
— Я выйти не могу... Пусть онъ сюда пріѣдетъ.
Мужъ зашагалъ по комнатѣ. Лицо его сдѣлалось серьезнымъ.
— Сколько лѣтъ на свѣтѣ живу, никогда дант и с т о в ъ на дому не принималъ. Да еще ночью!
— Не выдержу. Стучитъ. В ъ голову б ь е т ъ і —
отвѣчалъ глухой голосъ изъ-подъ чулка, пепла, фланели, бумаги и дыряваго платка.
— Да и что докторъ сдѣлаетъ? Ничего не
сдѣлаетъ. Нарывъ назрѣетъ и лопнетъ.
— Да когда ж е лопнетъ? Вѣдь у ж ъ третій день.
— А скоро и лопнетъ. Всѣ нарывы к ъ ночи лопаются. Потому что организмъ, понимаешь, усталъ
и обмѣнъ крови другой. О т ъ этого, напримѣръ, и
с о к ъ — т о ж е к ъ ночи бываетъ. А к а к ъ лопнетъ, т а к ъ
сразу боль пройдетъ.
— Рѣжетъ. К а к ъ ножомъ рѣжетъ!
— А докторъ все равно ничего сдѣлать не мож е т ъ . Возьметъ десятирублевку, а пользы никакой.
— А онъ вскроетъ нарывъ,
— Ну... с т а н е т ъ онъ вскрывать. На десять
рублей я тебѣ лучше шаль куплю.
Турецкую
синюю шаль. Что? Или персидскую? Ты какую хочешь?
— Ту-у-у-рецкую. Черную.. Ой!
— Можно черную. Хорошо, пусть будетъ верная. Т а к ъ ты у ж ъ потерпи. Ей-Богу, жалко отдавать доктору. Онъ все равно въ карты, подлецъ,
спуститъ. Всѣ доктора въ карты играютъ и больше
въ винтъ. Не умѣетъ, а лѣзетъ. Потому что, ему
все равно: денежки то не его, а наши. У ж ъ потерпи, милая. Сейчасъ онъ лопнетъ.
Прошло около получасу. Мужъ опять усѣлся и
съ т а к и м ъ видомъ, который по его мнѣнію долженъ
б ы л ъ способствовать тому, чтобы нарывъ лопнулъ.
Ж е н а л е ж а л а на кушеткѣ. Ея рѣдкіе растрепанные,
третій день не чесаные волосы взбились изъ-подъ
пепла съ чулкомъ.
— Ну, что? —спросилъ мужъ щопотомъ, чтобы
— 605 —

громкимъ голосомъ не встревожить добрыхъ намѣреній нарыва.
Жена вдругъ поднялась. Въ ея позѣ и даже въ
томъ, какъ торчали волосы, была рѣшимость.
— Не надо мнѣ шали! —сказала она.
— Милая...
— Не надо. Зови доктора.
— Сейчасъ онъ лопнетъ. Ей-Богу лопнетъ!
Мужъ приложилъ руку къ сердцу, подчеркивая
этимъ искренность нарыва.
— Пойди внизъ. Телефонируй. Я не могу. Я съ
ума сойду.
— Моя покойная матушка, когда чувствовала...—
началъ мужъ.
— Я сама пойду къ телефону!—Она заметалась
по комнатѣ:—не надо мнѣ шали. К ъ чорту шаль!
Зови Познанскаго.
— Милая!—началъ мужъ:—Познанскій ничего
не понимаетъ. Его всѣ доктора ругаютъ. Говорятъ:
шарлатанъ онъ, а не зубной врачъ.
— Охъ, святые угодники! Охъ!
— Пломбу онъ, пожалуй, и сумѣетъ сдѣлать, а
нарыв ь разрѣзать—никогда. Да й велика вещь—
пломба; взялъ и замазалъ и дѣлу конецъ; „Неѣшьте раньше двухъ часовъ". Нѣтъ, а вотъ нарывъ...
Ж е н а быстро накинула платокъ на голову и
направилась къ двери. Мужъ нагналъ ее.
— Иду! Сиди ужъ!—сказалъ онъ очень сердито.
Мужъ спустился внизъ по лѣстницѣ и подошелъ
къ телефону. Его самой завѣтной мыслью было;
чтобы доктора Познанскаго не было дома.
Но онъ былъ дома и самъ подошелъ къ аппарату.
— Что такое? Кто у телефона?
— Это докторъ Познанскій?
— Да.
— Докторъ ПознанскійІ?
— Да, да...
— Дантистъ Познанскій?
— Ну да, говорю же. Что такое?
Надежда рухнула, но оставалось еще одно: за— 606 —

добрить доктора кротостью, ласковостью и любезностью—тогда онъ, пожалуй, вмѣсто десяти или
восьми рублей возьметъ шесть.
Мужъ назвалъ себя и с т а л ъ ласково пѣть трубкѣ;
— Мы никогда не осмѣлились бы васъ тревожить, докторъ, если бы, докторъ, не крайность, докторъ...
— Хорошо, я сейчасъ пріѣду.
— Бѣдная женщина, докторъ, так-ь страдаетъ,
докторъ, что... Одинъ вы, докторъ, можете, докторъ...
— Черезъ четверть часа буду.
— Люди мы небогатые, докторъ, но...
Въ телефонной трубкѣ что-то тихо стукнуло.
Это означало, что сообшеніе прекратилось. Мужъ
вздохнулъ и сталъ подниматься вверхъ по лѣстницѣ.
Ж е н а лежала на кушеткѣ, но въ очень странномъ положеніи: голова была почти на полу, а ноги
болтались въ воздухѣ.
Она говорила:
— Чортъ бы взялъ твоего дядю. Старая скряга,
кочерга. Никогда въ жизни больше не поѣду. Хоть
ты на ісолѣняхъ стой... О, святой Николай угодникъ, Марія египетская... Всѣ угодники!
— Сейчасъ придетъ! Не кричи,—сказалъ мужъ.
— Я ему говорю; не поѣду. А онъ: нѣтъ, ѣздиі
О, проклятая дорога. Проклятые вагоны... Ой, ж ж е т ъ .
— Докторъ Познанскій хорошій врачъ, опытный. Возьметъ деньги, за то ужъ сдѣлаетъ, к а к ъ
слѣдуетъ. Не даромъ все-таки возьметъ.
— Вскроетъ нарывъ!.. Мату-у-ушки!
— Да, и вскроетъ. Онъ умѣетъ. Не то, что
другіе. Другіе теперь всѣ гдѣ-нибудь сидятъ да въ
карты дуются, а онъ нѣтъ. Онъ дома сидитъ. Сразу
видать, что настоящій докторъ, Этотъ ужъ сдѣлаетъ'
— Какъ будто кто-то стрѣляетъ въ ухо... изъ
пу... пушки.
— Ничего, пусть стрѣляетъ! Зато сразу легче
сдѣлается. Пусть стрѣляетъ. За такія деньги, да
чтобы по пустякамъ звать доктора! Что? Болитъ?
Здорово болитъ? И колетъ тоже?
— Ко-ко-колетъ!
— 607 —

— А въ глазъ не бьетъ? Должно въ глазъ бить.
У покойной матушки всегда въ глазъ било.
Вдругъ жена подняла голову;
— Я чувствую .. чувствую...
— Что?—спросилъ мужъ.
— К а к ъ будто хочетъ лопнуть.
Мужъ поднялся. Въ сердцѣ его заныло.
— Лопнуть? Тебѣ кажется. Съ какой стати
онъ вдругъ лопнетъ?
— Не знаю... такое чувство.
— И-и... легче?
— К а к ъ будто.
— Ну, вотъ! Экая ты—матушка несуразная. А
мы врача звали!
— Хочетъ... — проговорила жена, переставая
болтать ногами.
— На кой же чортъ я его звалъ? Вѣдь за визитъ онъ, все равно, потребуетъ. Позвалъ доктора —
плати. Положеніе извѣстное. Прямо' выброшенныя
деньги! Легче?
— Какъ будто полегчало.
— Экая досада! Чего ты внизъ головой лежишь?
Конечно, отъ этого и легче. Потому что, кровь, понимаешь, она внизъ тянетъ, напухаетъ... Чего это
онъ не идетъ? обѣщалъ черезъ четверть часа быть,
а сейчасъ ужъ восемнадцать минутъ прошло. Легче?
Меньше болитъ?
— Ей Богу, сейчасъ лопнетъ.
Мужъ нервно заходипъ по комнатѣ.
— Ну, вотъ... Ну, вотъі Придетъ, понюхаетъ,
возьметъ красненькую и драла. Да сними ты, ради
Бога, эту дрянь съ головы. Вѣдь грѣетъ!—взмолился онъ плачущимъ тономъ.
— Перестало стрѣлять,—объявила жена.
— Перестало?., фу, ты... Двадцать минутъ прошло! Это ничего, что перестало. На минуту перестанетъ, а потомъ опять начнетъ. У покойной матушки до пяти разъ схватывало. Э т о т ъ прохвостъ, навѣрное, пѣшкомъ идетъ. Ну, конечно. А ты ему
плати, будто онъ въ экипажѣ пріѣхалъ. Начало
стрѣлять?
— 608 —

— Нѣ-ѣтъ... Вотъ сейчЕсъ... сейчасъ...
Оба—мужъ и жена—вытаращивъ глаза, безмолвно смотрѣли лругъ на друга; но ихъ волновали
противоположныя надежды.
— Ты крѣпись!..—шепотомъ сказапъ мужъ:—не
дави. Сейчасъ онъ пріѣдетъ. Навѣрное, пріѣдетъ...
Крѣпись. Сними руку!
— А-а,—тихо отвѣчала жена.
— Пріѣхалъ!—радостно закричалъ мужъ и подбѣжалъ къ окну.—Я слышалъ стукъ колесъ. Милая!—взмолился онъ.— Милая! Держись! Не выдай.
Не шевелись... Одну минуту... секунду... Мату-ушка'
Онъ смотрѣлъ на жену, сердце его билось, онъ
былъ очень взволнованъ и даже шепталъ про себя,
что-то похожее на молитву.
Вдругъ, онъ ясно увидѣлъ, какъ лицо жены все
засвѣтилось, и страшная опухоль, дѣлавшая ее похожей на попадью, на его глазахъ уменьшилась
вдвое. Ж е н а подошла къ плевательницѣ и энергично стала отплевываться.
— Уже!—сказала она негромко и блаженно.
— Чоррртъ...—отвѣтилъ мужъ.
Въ эту же секунду послышался энергичный звонокъ съ парадной. Мужъ вскочилъ, какъ ужаленный, и кинулся въ кухню.
•— Марья!—крикнулъ онъ,—никого не впускайте! Скажите, господа уѣхали... никого нѣтъ дома! И
неизвѣстно когда вернутся!
Звонокъ съ парадной повторился.
Осипъ

-

609 —

Дьшовъ.

33

^ о ѳ в о д а.
ПсроЕОДъ с ъ рукописи XVII вѣка.

і 2 ) о е в о д а , какъ въ полонъ,
Городъ взялъ на прокормленіе,
Любъ онъ всѣмъ, уставитъ онъ
Справедливое правленіе:^
Имъ ужъ загодя накрадено,
Да и нами много дадено.
Сановитость въ немъ видна,
Окруженъ онъ грозной стражею,
Занимается она.
Преимущественно, кражею,
А сплошалъ,—на мордѣ ссадина...
Охъ, не зря ли нами дадено?!
То-то зря! Схватились мы —
Воемъ, плачемъ, горько каемся,
Чешемъ задніе умы,
Съ воеводой пуще маемся;
И ворчитъ сердито гадина.
Говоря, что мало дадено.
Вл.

Ладышенсній.

:5орьба за существованіе.
Посвящается

Дарвину,

т

J1 былъ на Истрѣ прошлымъ лѣтомъ
Въ глухой забытой сторонѣ;
Ж и л ъ созерцательнымъ поэтомъ
И т а к ъ легко дышалось мнѣ.
Со мной былъ вѣрный мой Трезорка.
Вставалъ я рано по утру,
— 610 —

Бралъ землянику у пригорка
И въ зной лежалъ въ сыромъ бэру.
Бродилъ въ мечтахъ, к а к ъ одичалый,
Въ лугу душистомъ межъ кустовъ
И приходилъ домой усталый
Съ пучкомъ прелестнѣйшихъ цвѣтовъ.
Обѣдъ: хлѣбъ, масло, яйца всмятку...
Потомъ пилъ чай, а вечеркомъ,
Потѣшивъ зернышкомъ хохлатку,
Поилъ барашка молокомъ.
Двѣ ласточки сновали быстро
На вышку къ милому гнѣзду,
Въ ночи мнѣ пѣснь звучала близко,
И соловей свисталъ въ саду.
Все пронеслось, какъ сонъ прекрасный;
Но грустно мнѣ, какъ вспомню я.
Какою смертію ужасной
Погибли всѣ мои друзья.
Щебеты ласточки въ окошкѣ
Услышать вновь не суждено—
Они попались въ лапы кошкѣ,
И ихъ гнѣздо разорено.
Мою хохлатку ястребъ
Схватилъ и взмылъ съ
Волкъ въ темный лѣсъ
Ну, а барашка—съѣлъ

зоркій
ней къ небесамъ,
махнулъ съ Трезоркой,
я самъ.
п. В.

Шумахеръ.

Молчаливая сорока.
^ а рандеву однажды въ огородъ
Слетѣлись птицы родственныхъ породъ:
Чижи, щеглы, синицы, трясогузки.
Усѣвшись чинно въ тѣсный кругъ,
— 611 —

Онѣ защебетали по-французски
Про моды, а главнѣйше про подругъ,
Слегка злословя ту, другую, третью:
Что иволгу поймалъ скворецъ коварной сѣтью,
Малиновка сама не прочь разставить сѣть,
А сойка отъ любви готова умереть,
Что длинный хвостъ теперь уже не въ мопѣ,
И прочее въ такомъ же родѣ...
Сорока лишь, наперекоръ
Врожденному таланту и привычкѣ,
Въ молчаньѣ слушала бонтонный разговоръ,
Уподобляясь скромной птичкѣ.
„Ты что ж ъ молчишь?
Сказалъ ей чижъ:
Твое молчаніе сорочье
Танственно, к а к ъ мноточье"...
—„Я слушаю поэтому молчу;
Когда-жъ отсюда улечу
И попаду въ другую птичью стаю.
То вдвое больше наболтаю"...
Символистъ.

ѣмѳцкая любовь.'f

очь тиха, туманъ на рѣчкѣ,
Звѣзды на небѣ горятъ.
Готлибъ съ Мапьхенъ на крылечкѣ •
Нѣжно, сладко говорятъ...
Не о томъ, что небо ясно.
Что сіяютъ звѣзды въ немъ.
Не о томъ, что ночь прекрасна,—
Говорятъ они о томъ,
Что провизія ужасно
Дорожаетъ съ каждымъ днемъ.

J

I

—

П. В.

612 —

Шумахврь.

в.

СЛАДНОЛѢВЦЕВЪ.

Конецъ одного юбмейнаго обѣда.
^ ^ б ѣ д ъ , начавшейся ровно въ семь, къ десяти
достигаетъ своего апогея. Говоритъ кто-то
съ краю.
— Милостивыя государыни и милостивые государи! Сейчасъ мы только что пили и это вь десятый разъ...
— А вы не считайте...
— И это уже въ десятый разъ за здоровье
уважаемой супруги глубокоуважаемато юбиляра. Но
кромѣ, такъ сказать, законной жены, у почтеннаго
юбиляра имѣется еще любовница.
— Шампанскаго...
— Отъ коей у него было пять, въ нѣкоторомъ
родѣ, законныхъ дѣтей...
— Посадите его...
— Имя перваго было...
— Валяйте прямо со второго...
— Имя перваго было „злокачественная опухоль
— 613 —

Щитовидной железы у насѣкомоядныхъ". Имя второго..
— Достаточно...
— Такимъ образомъ, наука являлась единственной женщиной, съ которой онъ измѣнялъ своей
обожаемой супругѣ. Если теперь мы бросимъ
взглядъ...
— Милостивыя государыни и милостивые государи,.. Только стойкость убѣждаетъ...
— Если теперь мы бросимъ нашъ взглядъ...
— Ваше превосходительство... Глубокоуважапмый Памфилій Филипповичъ...
— Милостивыя государыни и милостивые государи...
— Виноватъ, ваше шампанское, можетъ быть .
и рейнское, но оно сапогомъ пахнетъ...
— Милостивыя государыни и милостивые государи. .
— Ваше превосходительство, позвольте мнѣ
облобызать вашу обнаженную отъ сѣдинъ бороду.
— Тише, господа... Юбиляръ хочетъ говорить...
— А намъ наплевать... Сами подряды беремъ ..
— Тише...
— Глубокоуважаемый г. юбиляръ! Впрочемъ,
кажется, это я юбиляръ, а не вы юбиляръ.
— Довольно...
— Глубокоуважаемые гг. не юбиляры! Въ нынѣшній, такъ сказать, торжественный день...
— Камаринскаго...
— По мѣрѣ силъ и возможностей..
— Камаринскаго...
— Тише, господа... гдѣ этотъ самый юбиляръ,
я его сейчасъ бить буду...
— Урра.,.
В.

— 614 —

Сладнопѣвцевъ,

Оби лей.

т

., остовъ, рѣчей и статей не жалѣя,
Радостно справили день юбилея.
Нѣкогда сживши поэта со свѣта,
Выпили знатно на тризнѣ поэта.
Для просвѣщенья крещенаго міра
Изданъ in folio томъ эльзевира,
Въ немъ комментаріи мелкимъ петитомъ
Личность поэта жуютъ съ аппетитомъ.
Сколько дешевыхъ изданій по книжкѣ
Выдано въ школахъ любому мальчишкѣ!
А біографію, полную ,,аховъ",
Внесъ въ хрестоматію даже Галаховъ:
,Этой волной вознесенный къ вершинамъ,
Славный позтъ, ты доволенъ? Скажи намъ?"
И услыхалъ я, свой слухъ принатужа,
Скорбную рѣчь незабвеннаго мужа;
„Роспили вино и губы утерли,
Выпьютъ еще, если высохнетъ въ горлѣ,
Книжку поставили чинно на полку,
Ключъ повернувъ, защелкнули защелку...
Изрѣцка только, забывщи страницу,
Въ бальникѣ школьникъ несетъ единицу
И, предвкушая безвыходность порки,
Злобно поэта честитъ на всѣ корки!
Другъ мой поэтъ, будь ты лѣвый иль правый,
Не увлекайся подобною славой!"
Мстислааъ.

ІІѢсвнка о хитрой канониссѣ и скромномъ
аббатѣ.
хитрой конониссы
Лисы-Алисы
Случился пустякъ —
Потерялся башмакъ.
— 615 —

Бранится канонисса
Лиса-Алиса
И такъ, и сякъ
И ужъ не знаю—какъі
Послала за аббатомъ,,
За братомъ Калистратомъ.
Пришелъ помочь—
Проискалъ всю ночь,
Всю ряску перемазалъ,
К а к ъ ползалъ онъ и лазалъ,—
И такъ, и сякъ,
И ужъ не знаю—какъ!
Ужъ брезжилъ свѣтъ въ окошко,
К а к ъ у Лисы на ножкѣ—
Онъ не дуракъ—
Вдругъ нашелъ башмакъ...
И что всѣхъ удивило—
Она ж ъ его бранила
И т а к ъ , и сякъ,
И ужъ не знаю—какъ!
Тэффи.

{атерина.
графинѣ Катеринѣ
Что живетъ на мезонинѣ,
Разскажу я много главъ.
Если насъ не слышитъ графъ.
У графинѣ на каминѣ
Въ разукрашенномъ трафинѣ
Есть духи, но ихъ составъ
Обоняетъ только графъ.
У графини въ мезонинѣ
Есть провизія въ корзинѣ:
Поросенокъ и пилавъ—
Но вкушаетъ ихъ лишь графъ.
— 616 —

у графини на картинѣ
Въ голубомъ аквамаринѣ
Волосатый торсъ... я правъ,
Говоря, что это графъ.
У графини и въ поминѣ
Нѣтъ того, чтобъ о мужчинѣ
Говорить: красивъ иль бравъ—
Бравъ, красивъ одинъ лишь графъ.
У графини въ кринолинѣ
Есть... но тсс!—по той причинѣ.
Что далеко костоправъ
И ужасно близко графъ.
Потемнинъ.

Музыка.
/Л

сидѣлъ въ первомъ ряду, въ креслѣ и слушалъ небольшой, но честный оркестръ, развлекавшій публику въ антрактахъ великолѣпной, раздирающей душу, драмы. Музыканты уютно устраивались у сцены и наигрывали недурныя вещицы изъ
оперъ или т а к ъ себѣ, что имъ приходило въ голову, чѣмъ скоро пріобрѣли искреннее распопоженіе дяди и остальной части публики.
Публика принималась горячо апплодировать за
двѣ минуты до окончанія каждой вещи, когда любому профану въ музыкѣ становилось яснымъ, что
до заключительнаго аккорда осталось нѣсколько, неимѣющихъ значенія формальностей.
Дядя также апплодировалъ, но позже,—не ранѣе, чѣмъ дирижеръ кланялся, а флейтисты выбрасывали изъ инструментовъ свои скромный сбереженія, сдѣланныя ими въ теченіе пьесы.
Вообще, онъ былъ настоящимъ музыкантомъ-— 617 —

хорошимъ знатокомъ теоріи, если принять въ разсчетг, что одинъ изъ его братьевъ былъ владѣльцемъ музыкальнаго ящика, а другой и до сихъ поръ
служилъ по пріемкѣ на сломъ старыхъ роялей.
Оба эти преимущества давали ему большой перевѣсъ въ спорахъ съ диллетантами, сообщая его
сужденіямъ рѣдкую мѣткость и законченность. Поэтому, нѣтъ ничего удивительнаго, что его вниманіе сразу обратилось на хмураго испитого мальчишку, временами звякавшаго въ мѣдныя тарелки, что
онъ иногда сопровождалъ бѣшенымъ ударомъ въ
животъ громаднаго барабана.
Было ясно, какъ день, что онъ не зналъ нотъ
и теперь мучительно косилъ глаза на рябого дирижера, терзаясь, въ антрактахъ между ударами, ожиданьемъ звѣрской гримасы, которую тотъ въ нужный моментъ вызывалъ на своемъ лицѣ.
Дирижеръ стоялъ значительно позади мальчишки и, по его калитымъ кровью бѣлкам-ь, добрякъ
дядя безъ труда догадался, во что обходилась бѣднягѣ вся эта операція.
Въ антрактѣ онъ разыскалъ малаго и съ благородной простотой предложилъ свои услуги въ качествѣ передаточной станціи, что было для барабанщика удобнѣе по крайней мѣрѣ въ четырнадцать разъ...
Онъ, дядя, будетъ ловить гримасы дирижера и,
не тратя драгоцѣннаго времени на ихъ отдѣлку, перебрасывать барабанщику. Мальчишка обѣщалъ подумать, и они разстались, связавъ свои души невидимой, для невооруженнаго глаза, нитью личной симпатіи и любви къ музыкѣ.
Теперь дѣло пошло нѣсколько инач?.
Мальчишка косилъ лѣвый глазъ на дирижера,
а правымъ въ упоръ глядѣлъ на дядю. Оба дядиныхъ глаза были воткнуты въ лицо человѣка съ палочкой, а носъ и губы перекидывали все полученное мальчишкѣ.
Двухсторонняя тактика лукаваго барабанщика
скоро дала ему возможность убѣдмться въ искренности дядиныхъ намѣреній и, вслѣдъ за этимъ, онъ
—

618 —

довѣрился ему цѣликомъ, употребивъ очистившійся
при этомъ избытокъ энергіи на художественную отдѣлку извлекаемыхъ имъ звуковъ.
Съ каждой гримасой дядюшки онъ со звономъ
перекидывалъ свою душу изъ верхней тарелки въ
нижнюю и страшнымъ ударомъ заколачивалъ ее въ
самую середку барабана.
Вдохновеніе этого человѣка понемногу заражало источникъ, и дядя все чаще и чаще начиналъ
выходить изъ грубыхъ рамокъ, намѣченныхъ противными гримасами рябого человѣка.
Скоро ему стало казаться, что дирижеръ, ни
то также рѣшилъ довѣриться его опытности, ни
то—просто-на-просто манкируетъ своими обязанностями. По крайней мѣрѣ, чѣмъ дальше, тѣмъ рѣже
мѣнялъ онъ физіономію, въ то время к а к ъ смыслъ
вещи показывалъ совершенно обратное.
Сначала онъ подавалъ знаки барабанщику чуть
не каждую минуту, когда и безъ того старались
всѣ поголовно, и мальчишка, при всей экспрессіи,
не могъ внести въ общее исполненіе что-нибудь существенное.
Наоборотъ, когда музыкальный пейзажъ становился пустыннымъ, сводясь временами къ двумъ
тремъ жалкимъ флейтамъ и скрипкамъ, онъ почти
забывалъ о тарелкахъ и стоялъ, закрывъ глаза, покачиваясь, к а к ъ окунь въ банкѣ съ сиропомъ.
Р а з ъ или два дядя кивнулъ мальчишкѣ по своей иниціативѣ и тотчасъ же съ удовольствіемъ замѣтилъ хотя и запоздавшую, но вдвойнѣ звѣрскую
гримасу разини, сопровождаемую легкимъ смѣшкомъ
публики...
Это маленькое приключеніе мало чѣмъ помогло
дѣлу, и, когда заскулили двѣ скрипки, онъ поднялъ
палочку и по-просту уснулъ, бросивъ все дѣло въ
полное дядино распоряженіе.
Конечно, дядя не могъ не волноваться, т а к ъ
какъ, не смотря на всю музыкальность своей натуры, еще не вполнѣ освоился съ атимъ оркестромъ.
Поэтому, раньше, чѣмъ приняться за дѣло, онъ
попытался разбудить лѣнтяя ироническимъ пожа— 619 —

тьемъ плечъ, досадливыми ударами по колѣнкѣ и
тому подобными недорогими пріемами.
Напрасно. Рябой человѣкъ покачивался въ сладкомъ снѣ, а необходимость свѣжаго вмѣшательства
назрѣвала, съ неумолимой ясностью.
Изъ большого когда-то оркестра оставалась
единственная скрипка, да и та пищала все тише и
тише, пока не обратилась въ тонкую ниточку самой сомнительной прочности.
Поддержка была необходима.
Дядя мотнулъ головой. Мальчишка подпрыгнулъ,
упалъ въ тарелку и погибъ въ барабанѣ. Черезъ секунду воскресъ, повторилъ самоубійство, наполнилъ
грохотомъ з а л ъ и канулъ въ вѣчность, увлекая за
собой обезумѣвшаго скрипача.
Слѣдомъ за ними раздался бѣшеный взрывъ
самаго дурацкаго смѣха публики, отбросившаго на
спинку кресла дядю съ перекошеннымъ негодованіемъ лицомъ.
Человѣкъ съ палочкой открылъ глаза, переломился на двѣ равныя части и, бросившись на барабанщика, схватилъ его за волосы, сопровождая эту
неумѣстную выходку дикимъ воплемъ „занавѣсъ".
Когда послѣдній раскатъ варварскаго смѣха
улегся подъ стульями и подняли занавѣсъ—все было по старому, съ той пустяшной разницей, что у
барабанщика, горѣли носъ и уши, а рѣдкіе удары
барабана онъ сопровождалъ подавленнымъ всхлипываньемъ.
Дядя, по прежнему, съ чувствомъ глубокой жалости смотрѣлъ на его бѣлки, но встрѣтивъ случайно прямой взглядъ мальчишки, перенесъ невольно часть жалости на барабанъ и ушелъ минутъ за
пять до окончанія концерта.
Л

— 620 —

Ляндау.

Вавѣщніѳ.
Изъ Г. Гейне.

Ш а в ѣ щ а н ь е свое принимаюсь писать.
Скоро, скоро въ гробу перестану страдать;
Муки жизни т а к ъ сердце мое истомили,
•Что дивлюсь—почему я давно не въ могилѣ.
О, Луиза, подруга моя по судьбѣ!
Я двѣнадцать рубахъ завѣщаю тебѣ.
Сотню б л о х ъ — с ч е т ъ блохамъ я веду на удачу—
И моихъ триста т ы с я ч ъ проклятій в ъ придачу.
Добрый другъ! Помню я, въ дни несчастій и бѣдъ
Т ы былъ щедръ—не на помощь—на добрый совѣтъ.
Т а к ъ и я не оставлю тебя безъ совѣта:
Вмѣстѣ с ъ самкой скотовъ расплоди ты для свѣта.
Вѣру въ т а р т а р ъ и въ рай неизвѣстныхъ мнѣ странъ
Завѣщаю я разомъ: тебѣ, Богдыханъ,
И познанскому раввину: жребій вы бросьте
Чтобъ вопросъ о наслѣдствѣ покончить б е з ъ злости,
С нѣмецкой
Пузыри эти
Получи о т ъ
Пищей этой

свободѣ святыя мечты,
мыльные, цензоръ мой, ты
меня, хоть я д о л ж е н ъ признаться:
едва ли удобно питаться.

Всѣ дѣянья, к о т о р ы х ъ свершить я не могъ,
П л а н ъ спасенья отчизны о т ъ бурь и тревогъ
И рецептъ отъ изжоги—послѣцствія пьянства,
Завѣщаю тебѣ я, родное дворянство...
Завѣщаю ночной, бѣпоснѣжный к о л п а ч ъ
Я кузену, который настойчиво т а к ъ
З а щ и щ а л ъ бѣдняковъ въ дни былые задорно,
А теперь, к а к ъ римлянинъ, молчать с т а л ъ упорно.
Охранителю нравовъ въ Штутгардтѣ родномъ
Пистолеты дарю,—хоть и з ъ нихъ ни въ одномъ
Нѣтъ заряда, но все ж е они, м о ж е т ъ с т а т ь с я .
Для внушенія страха женѣ пригодятся,
— 621 —

Швабской шісолѣ, ползущей въ прогрессѣ назадъ,
Въ вѣрномъ оттискѣ я завѣщаю свой
Мой портретъ ей ненуженъ и жертвую смѣло
Потому вѣрный снимокъ съ другой части тѣла.
Шесть бутылокъ съ слабительной горькой
Завѣщаю пѣвцамъ, у которыхъ худой
Есть недугъ, возбуждавшій мое сожалѣнье:
Постоянный, упорный застой вдохновенья.

водой

Заключеніе. Если бъ никто не желалъ
Получить, что я каждому здѣсь завѣщалъ,
Въ этомъ случаѣ я,—мой завѣтъ безусловный—
Палѣ римскому жертвую все по духовной.
Д Д.

Минаеві.

а вокзалѣ.
і 2 ) о к з а л ь н ы й залъ. Въ окнѣ кіоска
Склоненный женскій силуэтъ:
Фигурной тыквою прическа
И ловко схваченный корсетъ.
Все пишетъ нимфа по осанкѣ,
Къ бумагѣ личико склоня;
Кругомъ гросбухи, счеты, бланки;
Плакатъ: „ІСтрахуютъ отъ огня!"
Я подошелъ. Поднявъ головку,
Она взглянула на меня:
„Что вамъ угодно?"—„Я... страховку..
Хочу отъ страстнаго огня!"..,
И сердце замерло въ волненьи...
Она ж ъ въ отвѣтъ на страсть мою:
,,Pardon, въ пожарномъ отношеньи.,.
Не огнестойки вы, мусью",..
Красный.

— 622 —

АРТИСТКА

3.

В.

ХОЛМСКАЯ.

:І(укуШКИНЪ флирТЪ.
Сказочна,

¥

одной Кукушки птенцы воспитывались на
казенный счетъ въ Воздушномъ кадетскомъ
корпусѣ, а сама Кукушка занималась флиртомъ, съ
гремя птенцами разомъ: Д я т л о к ъ , Филиномъ и
Дроздомъ.
Дятелъ былъ настойчивъ и положителенъ, Филині—солиденъ, и онъ любилъ уединенную жизнь
и ночныя поэтическія прогулки; оба были скромные.
Дроздъ же блисталъ свѣтскими талантами,
былъ тщеславенъ, завидовалъ Соловью, любилъ
прихвастнуть,—и расщелкалъ про свои любовныя.
похожденія. Положимъ, по секрету,—компаніи молодыхъ Воробьевъ, но тѣ разболтали по всему лѣсу,
Всѣ птицы были возмущены такимъ безстыднымъ поведеніемъ Кукушки и рѣшили съ нею не
кланяться.
Тогда Кукушка прилетѣла къ старому Воробью,
призналась ему въ любви и сказала;
— А съ тѣми тремя я занимаюсь такъ только
— 623 —

>іля отвода глазъ, чтобы ваша старая Воробьиха не
узнала, а также для упражненія, чтобы не быть
вамъ скучною.
Старый Воробей сказалъ:
— Это другое дѣло.
И увѣрилъ всѣхъ птицъ, что на Кукушчу наклеветали.
Такъ возстановила Кукушка свою честь.
Ѳедоръ

Сояогубъ.

Объ йглахъ и ежахъ.
(Басня.)

днажды швейная игла,
Которая всю жизнь безъ передышки шила,
Къ иглѣ адмиралтейской взоры обратила
И рѣчь такую повела:
— „Скажи-ка, мать моя,—все не пойму я толкомъ—
Какой работишкой ты занята?
Строчишь ли по атласу золотомъ и шелкомъ.
Иль жемчугами шьешь заморскіе холста?
Повѣдай намъ, несвѣдущимъ иголкамъ!"
— „О, хамы!"—съ высоты отвѣтъ къ ней долетѣлъ.
— „Судьбою каждому свое дано въ удѣлъ,
И горе, коль блоха завоетъ волкомъ,
А волкъ—блохою зёі-воротъ прыгнбтъ!.."
Мораль сихъ словъ читатель самъ пойметъ:
Есть иглы у ежа,—но бойся, другъ отъ скуки
Пытаться ими вышить брюки—
(Затѣмъ,—что переколешь руки!!)
Иваиъ Кузьм.

— 624 —

Прутиови

Анита.
/ т о было въ Барцелонѣ
Девятнадцатаго мая; ^
Въ ночь гракатныя деревья
Зацвѣли, благоухая...
У вдовы синьоры Сузе
Собралася стая тетокъ,
Черноокую Аниту
Убѣждая выйти замужъ.
Тетки всѣ единогласно
Ей совѣтовали выбрать
Барцелонскаго гидальго
Мануэля Эступидосъ.
„Для вдовы въ порѣ цвѣтущей
Не отыщешь лучше мужа:
Онъ богатъ, въ солицныхъ л ѣ т а х ъ Шестьдесятъ ему не больше."
На совѣты добрыхъ тетокъ
Улыбнулася Анита
И, потупивъ очи скромно,
Звонкимъ молвила контральто;
„Ахъ, мнѣ кажется, что вмѣсто
Одного такого мужа
Двухъ мужей тридцатилѣтнихъ
Я охотнѣе взяла бы."
При такомъ отвѣтѣ странномъ,
Стая тетокъ въ изумленьи
Вдругъ отхлынула, закаркавъ:
„Ты съ ума сошла, Анита!"
А гранатныя деревья
Засмѣялись, расцвѣтая ..
Это было въ Барцелонѣ
Девятнадцатаго мая!
В.

-

625 —

Буренинг.

33

Лошадиная фамилія.
iJ^ отставного генералъ-маіора Булдѣева разболѣлись зубы. Онъ полоскалъ ротъ водкой,
коньякомъ, прикладывалъ къ больному зубу табачную копоть, опій, скипидаръ, керосинъ, мазалъ щеку іодомъ, въ ушахъ у него была вата, смоченная
въ спирту, но все это или не помогало, или вызывало тошноту. Пріѣзжалъ докторъ. Онъ поковырялъ
въ зубѣ, прописалъ хину, но и это не помогло. На
предложеніе вырвать больной зубъ, генералъ отвѣтилъ отказомъ. Всѣ домашніе, —жена, дѣти, прислуга, даже поваренокъ Петька предлагали каждый
свое средство. Между прочимъ и приказчикъ Булдѣева, Иванъ Евсеичъ, пришелъ к ъ нему и посовѣтовалъ полѣчиться заговоромъ.
— Тутъ, въ нашемъ уѣздѣ, ваше превосходительство, - сказалъ онъ:—лѣтъ десять назадъ служилъ акцизный Яковъ Васильичъ. Заговаривалъ зубы—первый сортъ. Бывало отвернется къ окошку,
пошепчетъ, поплюетъ и какъ рукой! Сила ему такая дадена...
— Гдѣ же онъ теперь?
— А послѣ того, какъ его изъ акцизныхъ увольнили, въ Саратовѣ у тещи живетъ. Теперь только
зубами и кормится. Ежели у котораго человѣка заболитъ зубъ, то и идутъ къ нему, помогаетъ... Т а мошнихъ саратовскихъ на дому у себя пользуетъ, а
ежели которые изъ другихъ городовъ, то по телеграфу. Пошлите ему, ваше превосходительство, депешу, что т а к ъ молъ вотъ и такъ... у раба Вожьяго Алексія зубы болятъ, прошу выпользовать. А
деньги за лѣченіе почтой пошлете.
— Ерунда! Шарлатанство!
— А вы попытайте, ваше превосходительство.
До водки очень охотникъ, живетъ не съ женой, а.
с ъ нѣмкой, ругатель, но, можно сказать, чудодѣй
ственный господинъ!
— Пошли, Алеша,—взмолилась генеральша.—
— 626 —

Ты вотъ не вѣришь въ заговоры, а я на себѣ испытала. Хотя ты и не вѣришь, но отчего не послать?
Руки вѣдь не отвалятся отъ этого.
— Ну, ладно,—согласился Булдѣевъ,—Тутъ не
только что къ акцизному, но и къ чорту депешу пошлешь,.. Охъ! Мочи нѣтъ! Ну, гдѣ твой акцизный
живетъ? Какъ къ нему писать?
Генералъ сѣлъ за столъ и взялъ перо въ
руки.
— Его въ Саратовѣ каждая собака знаетъ,—
сказалъ приказчикъ.—Извольте писать, ваше превосходительство,-въ городъ Саратовъ, стало-быть...
Его благородію господину Якову Васильичу..., Васильичу...
— Ну?
— Васильичу... Якову Васильичу... а по фамиліи... А фамилію вотъ и забыпъ!.. Васильичу...
Чортъ... Какъ же его фамилія? Давеча, какъ сюда
шелъ, помнилъ... Позвольте-съ...
Иванъ Евсеичъ поднялъ глаза къ потолку и зашевелилъ губами. Булдѣевъ и генеральша ожидали
нетерпѣливо.
— Ну, что же? Скорѣй думай!
— Сейчасъ... Васильичу... Якову Васильичу...
Забылъ! Т а к а я еще простая фамилія... словно к а к ъ
бы лошадиная... Кобылинъ? Нѣтъ, не Кобылинъ.
Постойте... Жеребцовъ нешто? Нѣтъ, и не Жеребцовъ. Помню, фамилія лошадиная, а какая—изъ головы вышибло...
— Жеребятниковъ?
— Никакъ нѣтъ. Постойте... Кобылицынъ... Кобылятниковъ... Кобелевъ...
— Это ужъ собачья, а не лошадиная. Жеребчиковъ?
— Нѣтъ, и не Жеребчиковъ... Лошадининъ...
Лошаковъ... Жеребкинъ... Все не то!
— Ну, такъ какъ же я буду ему писать? Ты
подумай!
— Сейчасъ. Лошадкинъ... Кобылкинъ... Коренной...
— Коренниковъ?—спросила генеральша.
— 627 —

— Никакъ нѣтъ. Пристяжкинъ... Нѣтъ, не то!
Забылъ!
— Т а к ъ зачѣмъ же, чортъ тебя возьми, съ совѣтами лѣзешь, ежели забылъ?—разсердился генералъ,—Ступай, отсюда вонъ!
Иванъ Евсеичъ медленно вышелъ, а генералъ
схватилъ себя за щеку и заходилъ по комнатамъ.
— Ой, батюшки!—вопилъ онъ.—Ой, матушки!
Охъ, свѣта бѣлаго не вижу!
Приказчикъ вышелъ въ садъ и, поднявъ къ небу глаза, сталъ припоминать фамилію акцизнаго:
— Жеребчиковъ... Жеребковскій.,. Жеребенке...
Нѣтъ, не то! Лошадинскій... Лошадевичъ... Жеребковичъ... Кобылянскій.,.
Немного погодя, его позвали къ господамъ.
— Вспомнилъ?—спросилъ генералъ.
— Никакъ нѣтъ, ваше превосходительство.
— Можетъ быть, Конявскій?
Лошадниковъ?
Нѣтъ?
И въ домѣ всѣ наперерывъ стали изобрѣтать
фамиліи. Перебирали всѣ возрасты, полы и породы
лошадей, вспомнили гриву, копыта, сбрую.,. Въ домѣ,
въ саду, въ людской и кухнѣ люди ходили изъ угла
въ уголъ и, почесывая лбы, искали фамилію...
Приказчика то и дѣло требовали въ домъ.
— Табуновъ?—спрашивали у него,—Копытинъ?
Жеребовскій?
— Никакъ нѣтъ,—отвѣчалъ Иванъ Евсеичъ и,
поднявъ вверхъ глаза, продолжалъ думать вслухъ;—
Коненко... Конченко... Жеребѣевъ... Кобылѣевъ...
— ПапаІ—кричали изъ
дѣтской.—Тройкинъ!
Уздечкинъ!
Взбудоражилась вся усадьба. Нетерпѣливый, замученный генералъ пообѣщалъ дать пять рублей тому, кто вспомнитъ настоящую фамилію, и за Иваномъ
Евсеичемъ стали ходить цѣлыми толпами...
— Гнѣдовъ! —говорили ему.—Рысистый! Лошадицкій!
Но наступилъ вечеръ, а фамилія все еще не
была найдена. Т а к ъ и спать легли, не пославъ телеграммы.
— 628 —

Генералъ не спалъ всю ночь, ходилъ изъ угла
въ уголъ и стоналъ... Въ третьемъ часу утра онъ
вышелъ изъ дому и постучался въ окно къ приказчику.
— Не Мериновъ ли?—спросилъ онь плачущимъ
голосомъ.
— Нѣтъ, не Мериновъ, ваше превосходительство,—отвѣтилъ Иванъ Евсеичъ и виновато вздохнулъ.
— Да можетъ-быть, фамилія не лошадиная,- а
какая-нибудь другая!
— Истинно слово, ваше превосходительство,
лошадиная... Это очень даже отлично помню.
— Экій ты такой, братецъ, безпамятный... Для
меня теперь эта фамилія дороже, кажется, всего на
свѣтѣ. Замучился!
Утромъ генералъ опять послалъ за докторомъ.
— Пускай рветъ!—рѣшилъ онъ.— Нѣтъ больше
силъ терпѣть...
Пріѣхалъ докторъ и вырвалъ больной зубъ.
Боль утихла тотчасъ же, и генералъ успокоился.
Сдѣлавъ свое дѣло и получивъ, что слѣдуетъ, за
трудъ, докторъ сѣлъ въ свою бричку и поѣхалъ домой. За воротами въ полѣ онъ встрѣтилъ Ивана
Евсеича... Приказчикъ стоялъ на краю дороги и,
глядя сосредоточенно себѣ подъ ноги, о чемъ то
думалъ. Судя по морщинамъ, бороздившимъ его
лобъ, и по выраженію глазъ, думы его были напряженны, мучительны...
— Булановъ... Черезсѣдельниковъ...—бормоталъ
онъ.—Засупонинъ.. Лошадскій...
— Иванъ Евсеичъ!—обратился къ нему докторъ.—Не могу ли я, голубчикі, купить у васъ четвертей пять овса? Мнѣ продаютъ наши мужики
овесъ, да ужъ больно плохой...
Иванъ Евсеичъ тупо поглядѣлъ на доктора,
какъ-то дико улыбнулся и, не сказавъ въ отвѣтъ
ни одного слова, всплеснувъ руками, побѣжалъ къ
усадьбѣ съ такой быстротой, точно за нимъ гналась бѣшеная собака.
— Надумалъ, ваше превосходительство!—закри— 629 —

чапъ онъ радостно, не своимъ голосомъ, влетая въ
кабинетъ къ генералу.—Надумалъ, дай Богъ здоровья доктору! Овсовъ! Овсовъ фамилія акцизнаго!
Овсовъ, ваше превосходительство! Посылайте депешу Овсову!
— НакосяІ—сказалъ генералъ съ презрѣніемъ
и поднесъ къ лицу его два кукиша. Не нужно мнѣ
теперь твоей лошадиной фамиліи! Нанося!
Ант. П. Чеховъ.

Дальнозоркость.
редусмотрительныхъ на свѣтѣ много женъ!
Вотъ фактъ вамъ, вѣрьте, иль не вѣрьте:
Жестокою чахоткою сраженъ,
Супругъ лежалъ на ложѣ смерти;
'А вблизъ него, супруга молодая
Сидѣла бѣдная, въ отчаяньи рыдая...
„Ну, полно, Саша, горевать!"
Сказалъ ей мужъ полу-серьезно,
,,Вѣдь рано ль, душенька, иль поздно
А всѣмъ придется умирать...
Моя голубка, другъ безцѣнный,
Тебя предъ смертью я молю,
Дай слово мнѣ, что непремѣнно
Исполнишь волю ты мою:
Съ Петромъ Петровпчемъ друзьями
Росли мы чуть не съ дѣтскихъ лѣтъ:
Онъ опытенъ и знаетъ свѣтъ,
Уменъ, не старъ еше годами.
Съ деньжонками, а главное—добрякъ.
Дай слово, что меня зарывши
И трауръ вдовій свой отбывши,
Съ нимъ во второй ты вступишь бракъ!"
— „Все, кромѣ этого, исполнить я готова!"
— 630 —

Ж е н а воскликнула въ слезахъ,—
,,Руки моей просилъ Илья Ильичъ на дняхъ
И быть его женой—уже дала я слово!"
Н. С.

Струшкинъ.

„йвистунъ."
^ О е з ъ денегъ жизнь считая кгомъ,
Какой-то праведный мулла
Узналъ по старымъ, пыльнымъ книгамъ,
К а к ъ можно вызвать духа зла...
Шайтанъ явился...
Узрѣлъ нечистаго
Блѣднѣя, молвилъ
— „Не купишь ли

Не безъ страха
въ тиши,—
рабъ Аллаха:
моей души?

„Душа муллы—вѣдь это важно,
„Вѣдь э т о . , цѣнность!"... —„Для кого?!
„Когда душа твоя продажна,—
„Она—моя и безъ того!..
„Товаръ с т а л ъ очень плохъ! То древле
„Я покупалъ богатырей!
, А впрочемъ, если подешевле,—
„Изволь! Куплю!.. Пиши скорѣй!.."
И на свиной проклятой кожѣ
Написанъ кровью договорг.
Мулла мгновенно сталъ вельможей,
Вокругъ него блестящій дворъ...
Онъ толстъ, величественг., наряденъ—
И челядь молвитъ про него;
„Довольно грубъ, тщеславенъ, жаденъ,
„ Ж е с т о к ъ , но... въ общемъ ничего!.."
— „О, если такъ,—я овладѣю
„Довольно лакомой душой!" —
— 631 —

Нечистый мыслитъ,— но злодѣю
Барышъ достался небольшой!..
Вельможа умеръ...—„Уходи-ка,
„Усердный ангелъ, рабъ небесъ!
„Ужъ я купилъ его!".. И дико
Захохоталъ довольный бѣсъ!
„А ты, душа, мой другъ прекрасный,
„Ко мнѣ въ объятія спѣши!.."
Зоветъ онъ, ищетъ—трудъ напрасный:
И нѣтъ, и не было души!..
Оторопѣлъ при этомъ чудѣ,
Шайтанъ воскликнулъ:—„Экой грѣхъ!
„Однако, нынче что за люди!—
„Ни дать ни взять—пустой орѣхъ!.."
J. Велично.

Ж
ц то къ чему привѣшано,
'f .ѣкоторая

очень красивая дѣвушка, въ королевскомъ присутствіи у кавалера де-Мондбасона,
хладнокровно спрашивала: „Государь мой, что кв
челіу привѣшано: хвоста К5 собакт или собака кз
хвосту?" —То сей проворный въ отповѣдяхъ кавалеръ, ни сколько не смятеннымъ, а напротивъ того
постояннымъ голосомъ отвѣтствовалъ: „Какг, сударыни, приключится;
ибо вспкую
собаку
николіу
и за хвостг, какг за шею, приподнять
невозбранно". — Которая отповѣдь тому королю отмѣнное
удовольствіе причинивши, оный кавалеръ не безъ
награды за нее остался.
/

Ноаьма

632

Прутковг.

АРТИСТКА

P.

А.

КАРЕЛИНД-РДИЧЪ.

астораль.

с

>реди маргаритокъ, за лѣса опушкой,
Въ счастливую пору Аркадской весны,
Сидѣли пастухъ съ златокудрой пастушкой
Одѣты по модѣ сѣдой старины;
Она въ пышныхъ фижмахъ и съ таліей тонкой,
Онъ въ красномъ камзолѣ, чулкахъ, башмакахъ;
Она съ посошкомъ и корзинкой-плетенкой;
Онъ съ звонкою флейтой въ изящныхъ рукахъ.
Счастливое время! Счастливыя лѣта!
Позиція тоже,—средь лѣса одни!
На флейтѣ усердно онъ бралъ флажолето;
Поспушно барашки лежали въ іѣни.
И мііѣла пастушка; любовные страсти
Будила въ ней флейта ея пастушка
Къ нему подъ вліяніемъ невѣдомой власти
Она подвигалась поближе, слегка.
А онъ все свистѣлъ, увлеченный игрою,
Бѣжали часы, потемнѣлъ небосклонъ,
Онъ кончилъ и флейту обтерши полою
Ушелъ, ей отвѣсивъ изящный поклонъ.
— 633 —

Упала роса, потемнѣла опушка,
На землю спустился полуночный мракъ.
И думала, вслѣдъ ему глядя, пастушка:
„Ни разу меня онъ не обнялъ, дуракъ"!

'

Б. Вилли,

Одинокш.
ч|])ухгалтеръ Казанлыковъ говорилъ женѣ:
— Мнѣ его т а к ъ жаль... Онъ всегда одинокъ, на него почти никто не обращаетъ вниманія,
съ нимъ не разговариваютъ... Человѣкъ же онъ съ
виду вполнѣ корректный, приличный и, въ концѣ
концовъ, не помѣшаетъ же онъ намъ! Онъ такой
же банковский чиновникг-, к а к ъ и я. Ты ничего не
имѣешь противъ? Я пригласилъ его къ намъ на сегодняшне вечеръ.
— Пожалуйста!—полуудивленно отвѣчала жена.—Я очень рада.
Гости собрались въ девять часовъ. Пили чай,
поздравляли хозяина съ днемъ ангела и весело подшучивали надъ молодой парочкой: сестрой бухгалтера Казанлыкова и ея женихомъ, студентомъ Аничкинымъ.
Въ десять часовъ явился тотъ самый одинокій
приличный господинъ, о которомъ Казанлыковъ бесѣдовалъ съ женой... Б ы л ъ онъ высокъ, прямъ,
какъ громоотводъ, имѣлъ рѣдкіе, крѣпкіе, какъ
стальная щетка, волосы и густыя черныя удивленныя брови. Одѣтъ былъ въ черный сюртукъ, наглухо застегнутый, дѣлаашій похожимъ его станъ на
валикъ отъ оттоманки, говорилъ тихо и. вѣжливо,
но внушительно, заставляя себя выслушивать.
Чай пилъ съ ромомъ.
Выпилъ два стакана, отъ третьяго отказался и,
посмотрѣвъ благосклонно на хозяина, спросилъ:
— Дѣточки есть у васъ?
— 634 —

•— Ожидаю!—улыбнулся Казанлыковъ, указавъ
широкимъ, будто извиняющимся, жестомъ на жену,
которая сейчасъ же вспыхнула и сдѣлала такое движеніе, которое свойственно полнымъ людямъ, когда
они хотятъ уменьшить животъ.
Одинокій господинъ солидно посмотрѣлъ на животъ хозяйки.
— Ожидаете? Да... Гм... Опасное дѣло это—
рожденіе дѣтей!
— Почему? —спросилъ Казанлыковъ.
— Мало ли? Эти вещи чьсто кончаются смертельнымъ исходомъ. Родильная горячка или еще
какая-нибудь болѣзнь. И—капутъ.
Казанлыковъ блѣдно улыбнулся.
— Ну, будемъ надѣяться, что мы открутимся
отъ этого благополучно. Будемъ имѣть большого
такого мальчугана.,. Хе-хе!
Одинокій господинъ раздумчиво пригладилъ мокрой ладонью черную, рѣдкую проволоку на своей
гэловѣ.
— Мальчуганъ... Гм... Да, мальчуганы тоже,
знаете... Часто мертвенькими рождаются.
Хозяинъ пожалъ плечами.
— Это очень рѣдкіе случаи.
— Рѣдкіе?—подхватилъ гость.—Нѣтъ не рѣдкіе. Нѣкоторыя женщины совершенно не могутъ
имѣть дѣтей... Есть такіе организмы. Да вотъ вы,
сударыня... Боюсь, что появленіе на свЬтъ ребенка
будетъ грозить вамъ самыми серьезными опасностями, могущими окончиться печально ,.
— Ну, что вы завели, господа, такіе разговоры,—сказала жена чиновника Фитилева. Ничего дурного не будетъ. Вы же,—обратилась она къ одинокому господину,—и на крестинахъ еще гулять будете!
Одинокій господинъ скорбно покачалъ головой.
— Дай-то Вогъ. Только вѣдь бываютъ и такіе
случаи, что ребенокъ рождается благополучно, а
умираегъ потомъ. Дѣтскій организмъ—очень хрупкій, нѣжный... Вѣтеркомъ подуло, пылиночку какую
на него нанесло, и—конецъ. По статистикѣ дѣтской
смертности...
— 635 —

Ж е н а Казанлыкова, блѣдная, с ъ искаженнымъ
страхомъ лицомъ, слушала тихую вѣжливую рѣчь
гостя.
— Ну, что тамъ ваша статистика! У меня трое
дѣтей, и всѣ живехоньки,— перебила жена Фитилева.
Гость ласково и снисходительно улыбнулся.
— Пока, сударыня, пока. Слышали вы, между
прочимъ, что въ городѣ появился дифтеритъ? Ребеночекъ гуляетъ себѣ, рѣзвится и вдругъ—начинаетъ легонько покашливать... Въ горлѣ маленькая
краснота... К а к ъ будто бы ничего особеннаго.
Ж е н а Фитилева вздрогнула и широко открыла глаза.
— Позвольте! А вѣдь мой Сережикъ, вчера, дѣйствительно, вечеромъ кашлянулъ раза два...
— Ну вотъ,— кивнулъ головой гость.— Весьма
возможно, что у вашего милаго мальчика дифтеритъ, Долженъ васъ, впрочемъ, успокоить, что это
можетъ быть не дифтеритъ, Можетъ быть это скарлатина. Вы говорите—вчера покашливалъ? Гм...
Если онъ не изолированъ, то легко можно заразить
другихъ дѣтей...
Влѣдная, к а к ъ бумага, жена Фитилева, открывала и закрывала ротъ, не находя въ себѣ силы
вымолвить ни одного слова.
— Особенно вы не волнуйтесь,—благожелательно с к а з а л ъ гость.—Скарлатина не всегда кончается смертельнымъ исходомъ. Иногда она просто
отражается на ушномъ аппаратѣ, кончается глухотой или—что, конечно, о п а с н ѣ е — о т з ы в а е т с я на
легкихъ.
— Куда вы?—съ безпокойствомъ спросила жена Казанлыкова, видя, что госпожа Фитилева надѣваетъ дрожащими руками шляпу и, стиснувъ губы, колетъ себѣ пальцы шляпной булавкой.
— Вы меня извините, дорогая, но... я страшно
безпокоюсь. Вдругъ. . это... съ Сережей... что-нибудь неладное.
Забывъ даже попрощаться, она хлопнула выходной дверью и исчезла.
Гость прихлебывалъ маленькими глотками чай
— 636 —

съ ромомъ и изрѣдка посматривапъ на сидѣвшихг
противъ него студента Аничкина и его невѣсту,
— На какомъ вы факультеіѣ?—спросилъ онъ,
ласково прищуривая лѣвый глазъ,
— На юридическомъ.
— Ага! Т а к ъ , такъ... Я самъ когда-то былъ въ
университетѣ. Люблю молодежь. Только юридическій ф а к у л ь т е т ъ — э т о не в а ж н а я штука, извините
меня за откровенность.
— Почему?
— Да вотъ я вамъ скажу; учитесь вы, учитесь—цѣлыхъ четыре года. Кончили (хорошо, если
еще удастся кончить!).. И что же вы? Помощникъ
присяжнаго п о в ѣ р е н н а г о - б е з ъ практики, или поступаете въ управленіе желѣзныхъ дорогъ безъ ж а лованья, въ ожиданіи далекой вакансіи на сорокъ
рублей! Конечно, вы не сдѣлаете такой оплошности,
чтобы жениться, но...
Студентъ сдѣлалъ виноватое лицо и улыбнулся.
— Какъ-разъ

я

и

женюсь.

Вотъ—позвольте

вамъ представить—моя невѣста.
— Же-ни-тесь,—протянулъ одинокій господинъ
грустно и многозначительно, —Вотъ каиъ! Ну, что же,
сударыня... Ж е л а ю вэмъ счастья и привольной, богатой жизни. Впрочемъ, мнѣ случалось наблюдать,
к а к ъ живутъ женившіеся студенты: комната въ
шестомъ этажѣ, больной ребенокъ за ширмой
(обязательно больной—это замѣтьте!), рано подурнѣвшая о т ъ плохой жизни, худая, печальная жена,
изнервничавшійся отъ голодухи и неудачъ супругъ...
Конечно, есть счастливыя исключенія въ этихъ
случаяхъ: ребенокъ можетъ помереть, а жена—
сбѣжить с ъ какимъ-нибудь смазливымъ сосѣдомъ_
но э т о — у в ы — б ы в а е т ъ рѣдко... Большей частью,
мужъ однажды усылаетъ жену въ л о м б а р д г , якобы
для того, чтобы заложить послѣднее пальто, а самъ
прикрѣпитъ къ крюку о т ъ зеркала ремень, да и
тово...
Въ комнатѣ было тихо.
Ж е н и х ъ съежился, ушелъ въ свой стулъ, а не— 637 —

вѣста упорно смотрѣла на клѣтку съ птицей, и на
ея глазахъ дрожали лвѣ неожиданныя случайный
слезинки, которыя порой быстро скатывались на
волнующуюся грудь, и сейчасъ же замѣнялись новыми...
— Что вы, право, такое говорите, — криво
усмѣхнулся бухгалтеръ Казанлыковъ.—Поговоримъ
о чемъ-нибудь веселомъ.
— Въ самомъ дѣлѣ,—сказалъ акцизный чиновникъ Тюляпинъ,—Вы слишкомъ мрачно и односторонне смотрите на жизнь! Вотъ взять хотя бы
меня — я женился по любви и совершенно счастливь съ женой. Положеніе у насъ обезпеченное, и
съ женой мы живемъ душа въ душу.,. Она меня ни
въ чемъ не стѣсняетъ... Вотъ сегодня—у нея болѣла голова, она не могла сюда прійти поздравить
дорогого хозяина—и все-таки настояла, чтобы я
пошелъ...
Одинокій господинъ съ сомнѣніемъ качнулъ
головой.
— Можетъ быть;., можетъ быть,.. Но только я
чтой-то счастливыхъ браковъ не видѣлъ. Вѣрныя,
любящія жены—это такая рѣдкость, которую нужно
показывать въ музеумахъ... И что ужаснѣе всего,—
обратился онъ къ угрюмо потупившемуся студенту,—что чѣмъ ласковѣе, предупредительнѣе жена_
тѣмъ, значить, большую гадость она мужу готовить.
— Моя жена не такая! — мрачно проворчалъ
акцизный чиновникъ.
— Вѣрю,—вѣжливо .поклонился гость.—я говорю, вообще. Я на своемъ вѣку зналъ мужей, которые говорили о женахъ, захлебываясь, со слезами на глазахъ и говорили тѣмъ самымъ людямъ,
которые всего нѣсколько часовъ назадъ держали
ихъ женъ въ объятіяхъ.
— Богъ знаетъ, что вы такое говорите!—встревоженно воскликнулъ акцизный Тюляпинъ.
— Увѣряю васъ! Однажды я снималъ комнату
въ одной адвокатской семьѣ. Ж е н а каждый день
ласково уговаривала мужа пойти въ клубъ развлечься, т а к ъ какъ—говорила она—ей нездоровит— 638 - -

ся и она л я ж е т ъ спать. А онъ, молъ, заработЕЛСя.
И при этомъ цѣловала его и говорила, что онъ
свѣтъ ея жизни. А когда глупый мужъ уходилъ въ
клубъ или еще куда-нибудь—изъ комода выполз а л ъ любовникъ (онѣ ихъ всюду прячутъ), и они
начинали цѣловаться самымъ настоящимъ образомъ... Я все это изъ-за стѣны и слышалъ.
Акцизный Тюляпинъ сидѣлъ блѣдный, порывисто дыша... Онъ вспомнилъ, что жена к а к ъ - р а з ъ
сегодня назвала его свѣтомъ ея жизни и уже нѣсколько р а з ъ жалѣла его, что онъ заработался.
Онъ хотѣлъ сейчасъ же встать и побѣжать домой,
да было неловко.
И з ъ столовой вышла, съ заплаканными глазами, разстроенная жена Казанлыкова и сказала,
что у ж и н ъ поданъ.
Унылое настроеніе немного разсѣялось. Всѣ
встали и повеселѣвшей толпой отправились въ
столовую.
Когда рюмки были налиты, одинокій господинъ
всталъ и сказалъ:
— Позвольте предложить выпить з а здоровье
многоуважаемаго именинника. Дай Богъ ему прожить
еще лѣтъ де.сять-двѣнадцать и имѣть кучу дѣтей!
Т о с т ъ особеннаго успѣха не имѣлъ, но всѣ
выпили.
— Вторую рюмку,—торжественно з а я в и л ъ одинокій господинъ,—поднимаю за вашего будущаго
первенца!
Будущая мать расцвѣла и бросила на одинокаго
господина такой взглядъ, который говорилъ, что
з а это она готова простить ему все предыдущее.
— Пью з а вашего будущаго сына! Правда,
дѣти не всегда бываютъ удачненькія. Я зналъ
одного мальчика, который уже девяти лѣтъ воровалъ у отца деньги и водку, и мнѣ однажды показывали другого четырнадцатилѣтняго юнца, который распороль выняньчившей его старухѣ животъ
и потомъ, когда его арестовали—убилъ изъ револьвера двухъ городовыхъ... Но все же...
— З а к у с и т е лучше, — посовѣтовалъ хозяинъ
— 639 —

нахмурившись, —Вотъ прелестная семга, вотъ нѣжинскіе огурчики...
Гость, вѣжливо поблагодаривъ, придвинулъ невѣстѣ студента семгу и сказалъ:
— На-дняхъ одни мои знакомые отравились
рыбнымъ ядомъ. Купиаи тоже вотъ т а к ъ семги,
поѣли...
— Я не хочу семги,— сказала дѣвушка. Дайте
мнѣ лучше колбасы. ,
— Пожалуйста, —почтительно придвинулъ гость
колбасу.— Зараженіе трихинами бываетъ гораздо
рѣже, чѣмъ рыбнымъ ядомъ. На-дняхъ—я читалъ—
привозятъ одну старуху въ больницу, думали, туберкулезъ, а когда разрѣзали ее—увидѣли клубокъ
свиныхъ трихинъ.,.
Акцизный чинорникъ попрощался и вышелъ
отъ Казанлыковыхъ въ тотъ моментъ, когда одинокий господинъ тоже раскланялся, вѣжливо поблагодарилъ хозяевъ за гостепріимство и теперь спускался по темной еле-освѣщенной парадной лѣстницѣ.
Акцизный Тюляпинъ пилъ за ужиномъ много,
с ъ какоп-то странной ужасной методичностью. Теперь онъ догналъ одинокаго господина, схватилъ
его за ппечо и, пошатываясь, сказалъ:
— Вы чего, черти васъ разорви, каркали тамъ
насчетъ женъ... Вотъ я сейчасъ тресну васъ этой
палкой по черепу—будете вы знать, какъ такіе
разговоры разговаривать.
Одинокій господинъ обвернулся к ъ нему и,
съежившись, равнодушно сказалъ:
— У васъ палка толстая, желѣзная... Если вы
ударите ею меня по головѣ, то убьете. Мнѣ-то ничего—я буду мертвый,—а васъ схватятъ и сошлютъ
въ Сибирь. Ж е н а ваша обнишаетъ и пойдетъ по
міру, а вы не выдержите тяжелыхъ условій каторги
и получите чахотку... Дѣти ваши разбредутся по
свѣту, сдѣлаются жуликами, а когда о вашемъ
преступленіи узнаетъ ваша мать—съ ней сдѣлается
разрывъ сердца... Ага!
Арнадій

— 640 —

Аверченно.

АРТИСТЪ

И . Э.

аштетъ

ДУВДНЪ-ТОРЦОВЪ.

БЗЪ ЯЗЫКОВЪ.

Анатоля Франса.

латана лежалъ на своемъ ложѣ за пологомъ
огненнаго цвѣта. Врачи и аптекари преисподней, убѣдившись, что языкъ у него побѣлѣлъ,
заключили, что онъ страдаетъ несвареніемъ желудка
и посоаѣтоваяи ему принимать пищу укрѣпляющую
и вмѣстѣ съ тѣмъ легкую.
Сатана объявилъ, что его разбираетъ охота
отвѣдать одно земное блюдо, которое отлично готовятъ женщины, собравшись вмѣстѣ, именно, паштетъ изъ языковъ.
Медики признавали, что нѣтъ блюда, болѣе
подходящаго теперь для желудка владыки.
Черезъ часъ желаніе сатаны было исполнено.
Но блюдо показалось ему прѣснымъ и безвкуснымъ.
Онъ призвалъ главнаго повара и спросилъ,
откуда этотъ паштетъ.
— Изъ Парижа, государь. Онъ совершенно
свѣжій. Сегодня утізомъ его испекли въ Марэ двѣнадцать кумушекъ у кровати роженицы.
— Понимаю теперь, почему онъ такой безвкус— 641 --

ный,— сказалъ князь преисподней.—Вы пріобрѣли
его не у настоящихъ мастерицъ. Женщины средняго сословія охотно готовятъ этого рода блюда, но
у нихъ не хватаетъ таланта и вдохновенія. Женщины
изъ народа отличаются еще большой неумѣлостью.
Чтобы отыскать хорошій паштетъ изъ языковъ,
нужно отправиться въ женскій монастырь. Только
старыя монахини умѣютъ класть въ это блюдо всѣ
надлежащія спеціи, — корицу мстительности, тминъ
злословія, укропъ злобныхъ намековъ, лавровый
листъ клеветы.
Притча
эта извлечена
изъ поученія отца
Гильотена Ландулля, смиреннаго капуцина.
Перев. Н.

Мѣсяцъ въ деревн' Б.
@

Безконечное

стихотвореніе.

/ I лежу!., да—лежу! на травѣ я лежу
И гляжу
Въ небеса!..
Воздухъ—чистъ и пахучъ,
У подножья березъ—
Вьется ключъ...
Чудеса!—
Я растроганъ до слезъ...
Вынимаю платокъ и,., гляжу!
Я гляжу на межу, гдѣ лежу,
На сосѣдній цвѣтокъ,
На осу ..
Цѣлый день,
К а к ъ тюлень,
Ковыряя въ носу,—
— 642 —

Минсній.

Все лежу
Да гляжу
Въ небеса!..
Воздухъ—чистъ и пахучъ.
У подножья березъ—
Вьется ключъ.,.
Чудеса!—
Я растроганъ до слезъ!
Вынимаю платокъ и... гляжу!
и т. д.
В. Инйзевгі.

Лѣсиой каОанъ и свинья.
X ^.авронья
,

и кабанъ, придя на водопой,
Весѣду завели между собою
(Они, тѣнистымъ пользуясь мѣстечкомъ,
Любили перекинуться словечкомъ).
— „А знаешь, куманекъ?
Мнѣ вотъ что невдомекъ:
Ты, кажется, кабанъ еще не старый,
А посмотри, какой невзрачный и поджарый:
Подтянутый животъ, повислый плетью хвостъ,
Ну, точно для тебя насталъ великій постъ...
Что бъ это значило, дружище?
Ужели недостатокъ въ пищѣ?"
Ей гордо отвѣчалъ кабанъ:
„Иной, кума, мнѣ жребій данг,
И хоть одни у насъ съ тобою предки,
Но межъ потомками различія не рѣдки.
Прилично ль мнѣ, лѣсному кабану.
Откармливать себя на ветчину?
Тебѣ жъ, напротивъ, только и пристало
Кормиться къ Рождеству на сало...
И вѣрь: твое свиное ремесло
— 643 —

Мнѣ счастья бы совсѣмъ не принесло:
Х о т ь я порой хожу голодный,
Т е б я ж е кормятъ на убой,
Но я—лѣсовъ ж и л е ц ъ свободный,
А ты продажной сдѣлалась рабой,
И в о т ъ той рѣзкой разницы причина:
Я—звѣрь еще, а т ы — у ж е с к о т и н а " . .
Для дикости культура хоть нужна,
Но мысль т р е в о ж и т ь насъ должна:
Не слишкомъ ли чувствительны потери,
Когда скотами дѣлаются звѣри?...
Сииволистъ.

Рѵ
^усскимъ классиками.
(ISapmiant къ Лщхтгтскому: „Когда будете, діыіт, стуоентами").

d )' .с т а в а я с ь

пока гимназистами,
Занимай'^есь, друзья, аористами;
Проспывете тогда эллинистами...
Постарайтесь быть и латинистами,
Чтобъ могли всѣ назвать в а с ъ лингвистами.
Курсъ окончивъ и с т а в ъ лицеистами,
И красавцами-бакенбардистами,
С ъ виду важными, очень плечистыми.
Раздушенными, гордо форсистыми,—
Б ы т ь вамъ всѣмъ джентельменами истыми.
А когда въ жизнь войдете юристами,—
Загремите рѣчами цвѣтистыми...
Въ нихъ вы явитесь каламбуристами,
Въ спичахъ—ярыми панегиристами,
На обѣдахъ всегда юмористами,
Подчасъ тонкими аллегористами,
Противъ лучшихъ друзей памфлетистами,
А всего чаще просто софистами.
И хоть васъ назовутъ регрессистами,—
Но, владѣя конями рысистыми,
— &44 —

Деревнями съ землями лѣсистыми
И съ посѣвами сплошь колосистыми,
Разодѣвъ женъ шелками, батистами
И матеріями бархатистыми,—
Дорогими и чудно душистыми,—
Вы всѣ станете оппортунистами.
Равнодушными къ злу финансистами
Подъ сурдинку всегда аферистами.
Изъ васъ многіе будутъ клубистами;
Тѣ—винтерами, преферансистами,
И иные и билліардистами,
Чтобъ считали ихъ гигіенистами.
Чуть весна, вы помчитесь туристами
На курорты съ лѣсами смолистыми,
Съ всюду парками вѣчно тѣнистыми
И съ окрестностями сплошь гористыми,
Полѣчившись. водами игристыми,
Повозившись съ врачами, дантистами,
Съ ординаторами, окулистами,
И со всякими специалистами,
Перекроенные массажистами.
Перетянутые бандажистами,—
Расплатившись съ аптекой, дрогистами.
Вы, уѣхавъ худыми, костистыми,
Съ физіономьями грязно землистыми,—
Возвратитесь румяными, чистыми,
Снова бодрыми, снова мясистыми.
Съ подчиненными вамъ копіистами,
Канцелярскими, протоколистами,
Съ экзекуторами, паспортистами
Всегда будете очень рѣчистыми;
Съ сослуживцами—анекдотистами;
Въ перепискахъ, конечно, стилистами
И искусными, и водянистыми;
Предъ начальствомъ всегда маслянистыми.
Ну, а въ дѣлѣ живомъ формалистами.
И хоть всѣ васъ почтутъ карьеристами,
Но зато прослывете службистами
И умрете въ чинахъ и звѣздистыми.
Аристархъ

— 645 —

Незлобный.

еожйданный выводъ.
^ ^ ^ о ч ь , блондиночка живая,
И рѣзка и весела,
Въ кабинетъ вошла, сіяя,
И к ъ папашѣ подошла:
„Папа, папа, к а к ъ ни странно,
Я довольна этимъ днемъ:
Петръ Петровичъ мнѣ нежданно
Написалъ сонетъ въ альбомъ"!
Но съ заботой очевидной
На нее взглянулъ отецъ:
Хочетъ онъ, дѣлецъ солидный,
Чтобы зятемъ былъ дѣлецъ.
Въ руки взявъ альбомъ тревожно,Чтобы дѣло разузнать,
С т а л ъ стихи онъ осторожно
И внимательно читать.
Онъ читалъ,—и отчего-то
Съ просвѣтлѣвшаго чела
Понемножечку забота
Исчезала—и прошла;
И отбросивши тревогу,
Онъ отбросилъ и сонетъ:
Нѣтъ, женихъ твой, слава Богу,
Совершенно не повтъ"!..
Лель.

— 646 —

'S!

АРТИСТЪ

Н.

Н.

УРВАНЦЕВЪ.

йекретъ, какъ занять скучающее

общество.

(Собраніе шутокъ, фокусовъ и лругихъ способовъ стать,
душою общества.)

%

Сѣнье пріятно занять общество—одинъ изъ
величайшихъ даровъ, ниспосланныхъ небомъ
человѣку.
Молодой кавалеръ, сумѣвшій прослыть въ мнѣніи своихъ знакомыхъ „душою общества", имѣетъ
всѣ шансы устроить какъ свою семейную жизнь,
т а к ъ и свою служебную карьеру.
Ж е л а я своимъ читателямъ всякаго благополучія,
мы приводимъ рядъ занятныхъ фокусовъ, застольныхъ шутокъ и тому подобныхъ легкихъ способовъ
развеселить скучающую компанію
Застольнал піуткіі.
Одной изъ удачныхъ застольныхъ шутокъ
до признать опытъ съ гвоздемъ и тарелкой.
— 647 —

на-

Придя въ гости и увидѣвъ, что на столѣ поставленъ новый дорогой сервизъ, Вы предлагаете
присутствующимъ попытаться исполнить предложенный опытъ, но предупредивъ заранѣе, что онъ врядъ
ли кому удастся.
Конечно, сейчасъ же найдется задорный спорщикъ, который приметъ Вашъ вызовъ.
Попросивъ у прислуживающей возлѣ стола дѣвушки или лакея молотокъ и обыкновенный обойный
гвоздь, Вы предлагаете задорному спорщику вбить
его въ одну изъ тарелокъ.
Разумѣется, первая же попытка кончается неудачей, т а к ъ какъ тарелка разбивается.
Подсмѣиваясь надъ неловкостью спорщика, Вы
предлагаете ему повторить опыты—и онъ, раздосадованный своей неловкостью и тщетно стараясь поправить свою неудачу, до тѣхъ поръ продолжаетъ
свои опыты, пока не перебьетъ всѣхъ поставленныхъ на столъ тарелокъ.
Упорство разсерженнаго спорщика. Ваши остроумныя шутки надъ нимъ, а также плохо скрытое
подъ личиной кислой улыбки недовольство хозяевъ,
всегда вызываетъ оживленныя восклицанія и веселый смѣхъ у присутствующихъ.
Другін засто.іьныя шутки.
Овладѣвъ центромъ вниманія, Вамъ не захочется оставаться въ тѣни и ослабить вызванный къ
вамъ интересъ общества, а потому всегда надо имѣть
въ запасѣ нѣсколько новыхъ забавныхъ шутокъ.
Т а к ъ , напримѣръ, узнавъ, что вашъ сосѣдъ
боится щекотки, уловить моментъ, и когда къ нему
подойдетъ лакей съ полнымъ блюдомъ кушанья—
неожиданно ткните щекотливаго сосѣда пальцемъ
въ бокъ... Онъ привскочитъ отъ неожиданности и,
вышибивъ головой блюдо изъ рукъ лакея, вывернетъ
его содержимое на колѣни сидящей рядомъ дамы.
Поднимется хохотъ, который Вы можете долго
поддерживать веселыми шутками на тему: „кто
щекотливъ, тотъ и ревнивъ".
А вотъ еще.
— 648 —

Замѣтивъ, что одинъ кзъ гостей слишкомъ усердно занялся ѣдой, Вы жестами и мимикой обращаете
на него вниманіе присутствующихъ и, затѣмъ, когда
онъ потянется за новой порціей вкуснаго блюда,
незамѣтно выдергиваете изъ-подъ него стулъ.
Не пройдетъ и секунды, к а к ъ наказанный обжора очутится подъ столомъ къ великому удовольствію окружающихъ.

Хозяйственные совѣты, .
Въ видѣ сюрприза нашимъ читательницамъ,
приведемъ нѣсколько совѣтовъ, полезныхъ во всякомъ домашнемъ хозяйствѣ:
Умѣніе сдѣлать то, за что обыкновенно приходится платить деньги въ магазины или различнымъ мастерамъ,— приносить всегда громадную
экономію, А на экономіи, и только на ней, зиждется благосостояніе к а к ъ семьи, т а к ъ и цѣлаго
государства.
К а к ъ у с т р о и т ь гамакь.
Имѣть гамакъ—это страстное желаніе каждаго
дачника.
Гамакъ придаетъ особый шикъ и прелесть дачной жизни.
Одна изъ величайшихъ прелестей жизни —
качаться въ гамакѣ.
Но даже самый незатѣйливый гамакъ въ магазинѣ стоить довольно дорого, и для чего вамъ
тратить драгоцѣннѣйшее въ жизни—деньги,—когда
вы въ любой моментъ можете устроить гамакъ
простымъ домашнимъ способомъ.
Найдя два подходящихъ дерева или столба, вы
привязываете къ нимъ по куску довольно крѣпкой
веревки и на концахъ этихъ веревокъ дѣлаете легко затягиваюшіяся петли.
Захотѣвъ отдохнуть—вы всовываете въ одну
изъ петель ваши ноги, а въ другую—вашу голову
и, затѣмъ, повиснувъ въ воздухѣ, качаетесь, к а к ъ
въ обыкновенномъ гамакѣ.
— 649 —

1?акъ ЧИСТИТЬ б а р х а т і і ) ю ротонду.
Ничто такъ не чистить бархатъ, к а к ъ самый
обыкновенный снѣгъ.
Имѣя бархатную ротонду, вы всегда можете
освѣжить ее снѣгомъ. Но оттирая ее при помощи
рукъ, вы рискуете простудиться, а посему мы рекомендуемъ вамъ вполнѣ доступный механическій
способъ.
Въ зимній день, когда пушистый бѣлый снѣгъ
сплошной пеленой покроетъ улицы, надѣньте ротонду и встаньте на линію, гдѣ проходитъ трамвай
или конка.
Увидѣвъ ѣдущій вагонъ, вы на ходу вскочите
въ него и, крѣпко уцѣпившись за ручку, будто бы
сорвитесь съ подножки.
Пока кондукторъ остановить вагонъ, вы успѣете
проѣхать по снѣгу нѣсколько сажень — и одна половина вашей ротонды уже вычищена!
Поднявшись на ноги, дождитесь встрѣчнаго
вагона и повторите этотъ же маневръ: тогда будетъ
вычищена и другая половина ротонды, а вы очутитесь
на мѣстѣ своего отправпенія. •
Такимъ образомъ, при извѣстномъ навыкѣ, вы
совершенно безплатно будете заново чистить вашу
бархатную вещь, а случайно порванныя мѣста всегда можно зашить ниткой подходящаго цвѣта.

Врѳдство ПрОТИБЪ домашнихъ ХйЩИИКОВЪ и
зловрздныхъ насѣкомыхъ.
Еще великій Дарвинъ у к а з а л ь на существующую в ь природѣ борьбу за сущестаованіе.
Сильный уничтожаетъ слабаго: горе побѣждаемымъ и да эдравствуетъ побѣдитель!
ТаКъ человѣку, этому царю природы, до сихъ
поръ приходится за свою жизнь вести упорную борьбу,
с ъ окружающимъ его животнымъ міромъ.
Наша цѣль, дорогой читатель, поддержать васъ
— 650 —

въ этой борьбѣ и мы, давая вамъ рядъ средствъ и
совѣтовъ, съ вѣрой говоримы
Впередъ! Будущее за тобою, человѣкъ!
І І ( ; т ] И ! { ) л е і і і е блохі..
Не меньшее огорченіе, чѣмъ клопы, причиняютъ намъ и блохи, эти неуловимые скакуны.
Ловля блохъ требуетъ быстроты движеній и
вѣрности глаза; благодаря своей трудности, она отнимаетъ много времени, что особенно обременительно для лицъ, имѣющихъ и другія занятія. Особенно легко скрываются хитрыя насѣкомыя въ складкахъ простынь, рубашекъ и тому подобнаго мужского и женскаго бѣлья.
Поэтому, мы рекомендуемъ всѣмъ, страдающимъ
отъ блохъ, предварительно густо смазывать свое
постельное и носильное бѣлье смѣсью изъ дегтя и
смолы (одну часть смолы на три части дегтя) или
какимъ-либо другимъ клейнымъ веществомъ; оно
связываетъ движеніе ускользающихъ блохъ и, такимъ образомъ, облегчаетъ ихъ ловлю.

Дѣтскія игры, забавы и развлѳченія.
Всякій, кому приходилось имѣть дѣло съ дѣтьми, знаетъ, какъ часто могутъ быть несносны эти,
въ общемъ, милыя и добрыя созданія.
— Намъ скучно! Что намъ дѣлать?—пристаютъ они, или же прчдумываютъ игру, сопровождаемую такимъ крикомъ и шумомъ, что окружающіе
ихъ взрослые совершенно лишены возможности предаваться отдыху или своимъ текущимъ дѣламъ.
Нашъ долгъ придти на помощь читателямъ,
имѣіощимъ дѣтей—и мы печатаемъ рядъ дѣтскихъ
игръ и развлечений, помогающихъ дѣтямъ—разумно
и пріятно коротать свои досуги.
Главная цѣль нашихъ игръ развить въ дѣтяхъ
любознательность и незамѣтно воспитать въ нихъ
необходимую для жизни самодѣятельность и находчивость.
— 651 —

Ст])Т)Л1>ба in. ціілі..
Дѣти, составивъ кругъ, становятся подъ висячей керосиновой лампой и, снявъ обувь, по очереди кидаютъ въ лампу свои ботинки и сапожки.
Когда мѣткій стрѣлокъ попадаетъ въ цѣль,
воспламенившійся керосинъ льется на головы, что
вызываетъ большое оживленіе среди играющихъ.
Вышеуказанная игра должна производиться при
зажженныхъ лампахъ, слѣдовательно, вечеромъ, а
днемъ для стрѣльбы въ цѣль можно устраивать
„Китайскій
тиръ".
Для этого надо взять дюжину обѣденныхъ тарелокъ и разложить на полу по прямой линіи съ
правильными промежутками. Затѣмъ, взявъ каменное пресъ-папье или, за неимѣніемъ его, пестикъ
изъ ступки, гирьку—или, вообще какой-нибудь тяжелый предметъ, слѣдуетъ стать на нѣкоторомъ
разстояніи и кидать по очереди, стараясь попасть
въ одну изъ тарелокъ. Выигравшимъ игру считается тотъ, кто попадетъ большее количество разъ.
Попалъ играющій или нѣтъ—узнать легко,такъ
какъ при мѣткомъ ударѣ тарелка, обыкновенно,
разбивается.
М а .1 с і I ь к

і і і X V д о ж 11 и к ъ .

Насколько дѣти любятъ рисованіе—это знаетъ
каждый, кто интересовался и наблюдалъ жизнь дѣтей.
Дѣти не только пытаются сами рисовать при
всякомъ удобномъ случаѣ, но и съ большимъ интересомъ слушаютъ разсказы какъ о жизни великихъ
художниковъ, такъ и о развитіи рисовальнаго искусства у различныхъ народовъ.
Этотъ интересъ въ дѣтяхъ слѣдуетъ возможно
поддерживать и поощрять, какъ и вообще интересъ
ко всему высокому и прекрасному.
Насколько дѣти быстро воспринимаютъ разсказанное вами—вы можете убѣдиться хотя бы изъ
такого опыта.
Собравъ дѣтей, разскажите имъ въ интересной
— 652

^

и удобно понятной формѣ о стѣнной живописи древнихъ египтянъ—и затѣмъ, давъ своимъ маленькимъ
слушателямъ краски и кисти, оставьте ихъ въ комнатѣ однихъ.
Войдя спустя нѣкоторое время въ комнату,—
вы увивите, что стѣны ея уже покрыты изображе
ніями домиковъ, птичекъ, собачекъ, людей и тому
подобныхъ предметовъ, доступныхъ дѣтскому воображенію.
Зерно, брошенное вами,—не погибло, а комната
приняла художественно-уютный и жипой видъ.
Ноля Урванцовъ.

ѣснь пѣснѳй.
Поэиа.
Носъ твой—башня Ливанская,
обращенная къ Дамаску.
(Пѣснь пѣсн. Гл. VII. 5).

Щ .арь

Соломонъ сидѣлъ поаъ кипарисомъ
И ѣлъ индюшку съ рисомъ.
У ногъ, какъ воплощенный миѳъ.
Лежала Суламиѳь
И, высунувши розовенькій кончикъ
Единственнаго въ мірѣ язычка,
Какъ кошечка при видѣ молочка,
Шептала: „Соломонъ мой, Соломончикъ!"
„Ну, что?" промолвиль царь,
Обгладывая лапку.
,,Опять раскрыть мой ларь?
Купить шелковъ на тряпки?
— 653 —

Кровать изъ янтаря?
Запястье изъ топазовъ?
Скорѣй проси царя,
Проси, цыпленокъ, сразу!"
Суламиѳь царя перебиваетъ:
„О, мой царь! Года пройдутъ, какъ с о н ъ Но тебя никто не забываетъ—
Ты мудрецъ, великій Соломонъ! •
Ну а я, шалунья Суламита,
Съ лучезарной, смуглой красотой,
Этимъ міромъ буду позабыта,
Какъ котензкъ въ хижинѣ пустой!
О, мой царь! Прошу тебя сердечно:
Прикажи, чтобъ мѣдникъ твой Хирамъ
Вылилъ статую мою изъ мѣди вѣчной,—
Красотѣ моей нетлѣнный храмъ!..."
,,Хорошо!—говорить Соломонъ.—
Отчего же?"
А ревчивыя мысли поютъ на мотивъ:
У Хирама ужъ слишкомъ красивая рожа—
Попозировать хочетъ моя Суламиѳь,
Но вѣдь я, Соломонъ, мудрецомъ называюсь
И Хирама изъ Тира мнѣ звать не резонъ...
„Хорошо, Суламиеь, хорошо, постараюсь!
Подарить тебѣ статую царь Соломонъ"...
Царь тихонько отъ шалуньи
Шлетъ къ Хираму въ Тиръ гонца,
И въ седьмое новолунье
У параднаго крыльца
Соломонова дворца
Появился караванъ
Изъ тринадцати верблюдовъ,
И на нихъ литое чудо—
Огвратительнѣй верблюда
МѣдныЯ, въ шесть локтей болаанъ!
Стража, чернь и служки храма
Насѣдаютъ на Хирама:
,,Идолъ? Чей? Кому? Зачѣмъ?"
Но Хирамъ безстрастно нѣмь.
—

654 —

Вдругъ выходитъ Соломонъ.
Смотритъ: „Что это за грифъ
Съ безобразно длиннымъ носомъ?"
Не смущаясь симъ вопросомъ,
Мѣдникъ молвитъ; „Супамиеь".
„Ахъ!" сорвалось съ нѣжныхъ устъ.
И живая Суламита
На плиту изъ малахита
Опускается безъ чувствъ...
Царь, взбѣсясь, уже мечомъ
Замахнулся на Хирама,
Но Хирамъ повелъ плечомъ.
„Соломонъ, побойся срама!
Не спьяна и не во снѣ
Лилъ я мѣдь, о, царь сердитый,
Вотъ пергаментъ твой ко мнѣ
Съ описаньемъ Суламиты:
Носъ ея—башня Ливана!
Ланиты ея—половинки граната.
Ротъ, какъ земля Ханаана,
И брови, к а к ъ два корабельныхъ каната.
Сосцы ея—юныя серны,
И груди, к а к ъ двѣ виноградныя кисти.
Глаза—золотыя цистерны,
Рѣсницы, к а к ъ вѣчно-зеленые листья.
Чрево, какъ ворохъ пшеницы,
Обрамленный гирляндою лилій.
Бедра, к а к ъ двѣ кобылицы.
Кобылицы въ кремовомъ мылѣ...
Кудри, какъ козы стадами,
Зубы, какъ бритыя овцы съ приплодомъ.
Шея, какъ сгоппъ со щитами
И пупокъ, какъ арбузъ, помазанный медомъ!
Въ свитѣ хохотъ заглушённый. Улыбается Хирамъ.
Соломонъ, совсѣмъ смущенный, говоритъ: „Пошелъ
к ъ чертямъ!
Все, что слѣдуетъ по счету, ты получишь за работу.
— 655 —

Ты—пудильщикъ,

а не мѣдникъ, ты сапожникъ..
Стыдъ и срамъ!"
Съ бородою по колѣна, изъ толпы—пророкъ Абрамъ
Выступаетъ вдохновенно: „Ты виновенъ—не Хирамъ!
Но не стоитъ волноваться, всякій можетъ увлекаться.
Ты писалъ и разскакался, к а к ъ козуля по горамъ.
„Пѣсня п ѣ с н е й " — э т о чудо! И безсиленъ здѣсь
Хирамъ.
Что онъ дѣлалъ? Вылилъ блюдо въ дни, к . т д а
ты строилъ храмъ...
Но клянусь! Въ двадцатомъ вѣкѣ по рождініи
Мессіи
Молодые человѣки возродятъ твой стиль въ Россіи...
Суламиѳь открываетъ глаза,
Соломонъ наклонился надъ нею:
„Не волнуйся, моя бирюза!
Я послалъ ужъ гонца къ Амонею.
Онъ хоть старъ, но прилеженъ, какъ
Говорятъ, замѣчательный мѣдникъ...
А Хирамъ твой—бездарный оселъ
И при этомъ еще привередникъ!
Будетъ статуя здѣсь—не проси —
Черезъ два или три новолунья"...
И въ отвѣтъ прошептала: „Мегсіі"
Суламиѳь, молодая шалунья.
Саша

ѵ&ш
— 656 —

волъ

Черный.

ОГЛАРЛ^НІ^.

і

. s: • V,

Іѵ:''

: й-;;»'
>

^

1
^

Cf

„

iH

vsff t

«

цЧ

'
niL

.

,
№

^

• V

V
1 . • .'Л . .О'Г .,'.. i: ^

Алфавитный указатель.
А в е р ч е н к о , Л р к а д і іі
Люаи четырехъ измѣрѳиій
Одішокій
Прекрасное воопіітаіііе
Л й , Д.
Въ олезахъ моя душа
А к с а к о в ъ. И- С.
Пусть сгибігетъ вое

537
(І34
. . . 475
31
277

Allegro
Вѣлая сиреиь
Вечерняя заря
"
Одиночество
А л ь т е н б е р г т . , П е т е р ъ.
Вк кафе. Перпв, А. и Е. Герцыкъ
Мода. Первв. Р. Марковича
А н д р е е в ъ, Л е о н и д ъ
Смѣхъ
А н д р е е в ъ-Б у р л а к ъ , В. А.
Врать Якоиъ
Возжа
А н д р у с о н ъ, Л е о п и д ъ.
Какъ звонко, какъ звонки омѣюгоя
Краоивпці Ротраутъ
А п у х т и н ' ] , , А. И.
Дорожная дума
Оиениіе .тиогья . . . . •
Съ курьчрскп.мъ поѣздо.>іъ
А р д о в ъ, Т.
Цвѣты
А о н ы к ъ.
Мнѣ жаль. Перев. П. Гриневской
Б а й р о н ъ, Г.
Ни перо.мъ, ни уогамн. Порев. Н, Гербеля
О если иногда. Первв. И. Грекова
Б а л т р у ш а іі т II о ъ, Ю
Сонъ
— U1 —

432
221
. 324
22
39
53
55!)
44S)
318
24і)
303
265
. Ittl
202
317

2fil
• . . . 403

Б а л ь м о к т ъ, к. д .
Богъ и дьяволъ
Для оеотры
Луішымъ лучоиъ нелюбовью
Морокоіі разбойпнк-ь
На рубежѣ
Полночь и овѣтъ
Ты мнѣ была сестрой
В а р а т ы

НСКІЙ, Е.

88
I'JW
32»
Ill

'

А.

Она
Я не любилъ

•

Б а р ы к о в а , А. П.
За пяльцами

W2
246

Б а у м 6 а X ъ, Р.
Прогнала Ганса Гретхенъ. Пррев. И. Новііча. . . . 402
Б а ш к и н ъ, В.
Вь лѣсу
Какъ волны на морѣ
Старая дѣва
Б е н е д и к т о в - ь , В.
Позволь
Ты мііѣ вое

390353

•

151

Беранже.
Весна 11 осень. Перев. В. Курочіснпа
ПлачущШ музкъ.
„
„
Пять этажей. Перев. Л- Мея
Сосѣдъ. Перев. Л. Коринѳскаго

678
543
478

Б е р г ъ, е . И.
Въ полѣ

326

Блокъ. Ллександръ.
Въ
Дѣвушкѣ
Незнакомка . . . . •
Леротень-страданье
Пляска
Прости

13038S
423
117
396
405

Б о д л е р ъ, Ш.
Гіімнъ. Перев. П. Краснова
Гнлінъ красотѣ. Перев. П. Я
Оаешіяя пѣсня. Перев. П. Я
Полміра въ волосахъ. Перев. М. Волкова

220
181
ЗВ923

Брюоовъ, Валерій
Лчгелъ благого молчанія
Къ близкой
Лѣсная дѣпа
•
Одиночество .
Прощальный изглядъ
Умвраиіе любви
— IV —

41У
256
118
• . . . 103
163
218-

у д и щ е в ъ. А л. U.
В іе ЗО.ОГЫЛО .
Помвю, меня ты ласкала
Б р о у н и н г ъ , Е.
Плачъ дѣтей. Перев. П. ВеІІнберга
• .Б у п и н т., II в.
Въ
"
Лѣсная дорога
На
На
Подъ парусомъ
Б у р е и и нъ, В. II.

Ю-*
ІВ^

251

625
Смерть князя Гвоздева
Б у т у р л II п ъ , II. Д.
Быааютъ тихія мгновенья
Розовыя грезы
Ярило

22в
278
'^82

Б у ш е , В.
Волісъ и баранъ. ТІерев. Chat Noir
Б ѣ л ы ft, А п д р е й.
Взпомші
Звоиъ вечерпій гудитъ
Поолѣднее свиданіе
Солнце
Ясновіідѣніе

5І13
•It'i
• . . . . 389
417
408
138

В я л и к ъ. X. Н.
^
Изъ зимішхъ пѣоенъ. Перев. Ил. Жаботнйскаго . . 21(і
ІЫъ народныхъ пѣоенъ.
20в
ІІередъ закатомъ . . . .
344
В ѳ йи 6 е р г ъ , П. II.
Негордый человѣкі,
513
В е л и ч к о , В.
„Впрокт."
4!І8
В ь саду
•
350
Въ чаду
33()
Діінынѣ, вакъ во д і т
303
Шъ пѣЛііъ любвн
341
На погребенье
Б8И
Надгробііыя рѣчіі
445
Свиотунъ
031
Смѣхъ
«02
В е р л е н ъ, П.
Ахъ! пока ззѣзда. ІІерев. В. Брюоова
427
В е р X а р ц ъ, Э.
Городъ. Перев. Н. Ч
372
В е р X о в о к і й, ТО.
Дождь
3!)5
Ты предоталъ
386
В и л л л, Б.
Пастораль
633

в п л ь 1С II н а, Л.
Ядѣсь на землѣ
Одно и то же
В о 3 н е о е н о к і й, А.. Н.
ГІнутіінкгі прозрачтіыя
Прошлое... прошлое
В о и н о в ъ, В. В.
Жизнь человѣка
Калмыкъ и Англичанка

-Юв
-ISS

379
530
616

В о л о ш и н ъ, М а 1С с и м II л і а и ъ.
Если сердце горіітъ
Спустилась ночь
Я ЖДПЛ1. страданья

422
410
407

В я т к II н ъ, Г.
Гнмнъ юности
Г а б р і а к т., Ч е р у 6 IIII а-д е-.
Дѣтскій профиль на бѣлыхъ подушгсхі
Колыбельная

414
420

Г а л II и а. Г.
Веоенпій дождь
Ты і;е придешь

144
15І

Г а м с у и ъ, К.
Письмо. Переі). Як. Сегала
Г е й н р. Г.
Гимнъ. Перев. П. Вейнберга
Занѣщ.іліе. Перев. Д. Д. Мпиаева
Пилигримство. Перев. П. Веййбергл
Подымайтесь вы. „
Су.чоркіі биговь. „

208

87
1R.
021
178
30»
1і'5

Г е л л е р т ъ, X
Счастливый мужъ. Перев. Хемницера
4Я«
Г е т е , В.
Нзъ трагедін „Фаустъ". Перев. П. Павлова
209
Пляска мертві довъ. Перев. П. Холодовского . . . . 184
Гиппіусъ, ВасиліН
Сфинксы
Г U п п 1 у е ъ, 3. Н.
Boo кругомъ
Журавли
Истина или счастье
Г о г о л ь , 11. В.
Записки оумаошедшяго

ЯПТ'
ЗУ!)
154
25

Г о л е н н щ е в 7.- К у т у о о в ъ, г р. Л. Л.
Вт, кибиткѣ
Въ поѣздѣ
Прекрасенъ жизни бредъ
Я растворилъ окно
Г о л о в и н 'ь, О.
Кладъ
Придворный насморкъ
—

Л''І

—

205
215
200
241
48844&

Р о р б у II о в ъ, л. Ѳ.
Кезотвѣтпыіі
Мастеровой
Г о р о д е и к i ii, С е р г ѣ й
Весна

4"''^

jQj

!4ua
Лѣстннца
Пѣоепка смертельная
Тихій Спаот.
Г о р ь к і й, М.
Изъ повѣсгн „ІІоповѣдь"
Эдельвсйсь
1' о ф м а п ъ, В и к т о р ъ.
Іілизъ тебя
Нельзя простить. • . . •

420
574

• . . . . 38f!
• . ' . . . 188

ігиворъ
G r e n e r — D a n с о u г t, E.
Лодочки. llepoB. 11. H. Макарова
Г у м и л е в ъ, Н.
Надъ тростникомъ медлительнаго Ниля
Онъ поклялся пъ строгом-!, хрпмѣ
Г у р е в II't 1., II.
Пять
Г 10 г о. В.
Джинны. Нерев. П. Н
Женщннѣ. ІІерев. Н. Никифорова
На баррнкадѣ. Лерев. Д. Мнпаева
Океанъ. ІІерев. С. Дурова
Праздник'!, Нерона. Перев. В. Вурспііна
Д ж е р о м ъ К. Д НС е р о м ъ.
Изъ размышле!іій дооужаго чімовііка. Перг'в.
В. Л. Ранціва
Д о р о ш е в и ч 1., В. М.
Литература будущаго
Д о с т о е в с к і й, Ѳ. М.
Мармеладовъ
Д ы .м о в ъ, О с и п ъ.
Зубная боль
Она опитъ
Поэіъ 11 она
Ж а д о в о к а я, Ю. В.
Не зовіг меня безотраотиой
Ж е м ч у ж IIII к о в ъ, А. М.
Грустно смотрю я па
Па желѣзяой дороі'І!
Пауза
Ж. н II о т о в ъ, Ч.

Маляръ

576
3(18
155
470

.Ч!)2
. 223
333
28,5

r,ul
4УЗ
3
еОЗ
1)4
1!)
255
30»
334
301

348

Ж у л а в с к і й , Н).
Поцѣлуіі. Персп. Е. н М. Тролов(чгііхъ
а л ѣ с о к 1 а.
•Чтнлла. Персв. В Немировнчъ-Дапченка

— ѴП —

58
304

и б с е и ъ, Г.
ІІзъ „Бранда". Пѳрев. А. іі II. Ганзѳнъ
Ивановъ, Вячеславъ.
Душа «.умерекъ
Золотое счастье
П в а н о в ъ-К л а с с и к ъ.
Ні5ъ беоѣды двухъ пріятелей
По протекціи
П 3 м а й л о в ъ, Л.
Дружескія пародіи
К. Р.
Вчера мы лапдышей нарвали
Я па тебя гляжу
К а р п о в ъ, Н.
Златоцвѣтъ
К н я з е в ! , , В а о и л і й.
Бабье
Дуракъ
•
Мѣсяцъ въ деревпѣ]
Супруги Митины
Коклэнъ Старшій.
Вагяеріяпеці.

.257
4^28
418
5R3
483
598
354
308
87
572
443
642
400
583

Колов ратъ.
Серенада
К о л ь II о в ъ, А. В.
Кольцо
ІІѢопя

550
2П8
254

К о но п ИИ ц к а я, М.
Ой, пошла бы я. Перев. В. Г. Тана
Спите, розы
К о п п е, Ф.
Мадьяръ. ІІерев. С. А. Андреевокаго
К о р и ті ѳ с к і й,
н.
ЯСнзнь II смерть
Усталому сердцу

378
370
328
26!)
283

К о р о л е гг к о, Г). Г.
„Лѣсъ
Красный.
Вездѣсущіе
йвлеішй
На

'.
622

К р е ч е т о в 7., С е р г ѣ й.
Вечерь
Вольная воля
К р ы л о в ъ, Л. А.
Вельможа іі филооофъ
544
Мірская сходка
566
К р ы л о в ъ, TJ к к т о р ъ.
Яіеио, конь, собака н соколі. (от. лѣмецваго) . . .476
На
453
-

Ѵ1П

-

:к у 3 м и п ъ, м.
Не вешнихъ дней мы ждемъ
Я изнемогъ
К у п р и н ъ, А. И.
Поолѣднее слово

45Я

Л а д ы ж е н с к і іі, В.
Воевода
Ызъ пеотосланішго письма

<>'0
225

422
383

Лель.
Неожиданный
Л е о п а р д и, Д.
Къ Пталіи. Перев. Ив. Тхоржевскаго
Одинокая жизнь „ .

Самому севѣ

646
337
310

• • • • 411

Л е рм о н т о в ъ, М. 10.
ІІзъ поэмы „Мцыри"
Па смерть Пушкина
Не вѣрь
Я не хочу, чтобъ спѣтъ узналъ
Л е р с кііі, Ив.
Сэръ Беньяминъ Клоцкигель
567
Л е с о и н г ъ , Г. Э.
Изъ „Натана Мудраго". Перев. В. Лихачева. . . . 141
. Л и л 1 е н 1С р о н 1., Д е т л 6 в ъ ф о и ъ—
Бэппв. Перев. Потемкина
485
• Л и х а ч е в ъ, В
. 599
1'дѣ мало—гдѣ много.
Два умныхъ п одиат. дуракъ
530
Зазнавшаяся трость
442
Наочетъ пріятнооти
Л о п г ф е л л о, Г.
Въ арсеналѣ. Перев. Д. Михаловскаго
201
Excelsior. Иерев. А. Майкова
132
•ТІо X в и ц к а я, М. А.
Если смотрю я на звѣзды
ЗІІЗ
„Не забыть никогда"
13Я
Средь лилі і н розъ
115
>1>ея счастья
198
Л ь д о в ъ, К.
Не знаю почему
Первая любовь

ЗЗ"
365

.Л я и д а у, Г.
Музыка
М а й к о в ! . , А. И.
Емшанъ
Fortunata
.Ыаковскій, Сергѣй.
Ложь
Ожиданіо
Скорбь
-

. 224
•

401
'to''

IX —

М е іі, Л. А.
Оборотень

125-

М е р е ж к о в о к і й, Д. С.
Дѣтокое сердце
Любовь-вражда
Молитва о крыльяхъ
Одиночептво въ любви
Природа говоритъ мііѣ
Проклятіе любви

If*'
' -ІЗЗ13-1
155

Ы е т е р л н н к ъ , Ы.
Пѣоііп. Перев. О. Н. Чюминой

375

М н п а е в ъ, Д. Д.
Дикіе оиы . . . . •
Когда вдругъ
Обыісновонпая иоторія
Прнродп и люди
М и п с к і П , Н. М.
Вакханкой молодой
Пророкъ
Столпотвореніе

"178
-iSy
243
l'J3
U4

М и о т е р ъ С е р ж -ь
Басня

ем

М и ц к е в и ч ъ, А.
Морская тишь. Перев. В. Бенедиктова
331
Прочь съ глазъ монхъ. Перев. Петровскаго . . . . 28У'
Стрѣлогь. Перев. Бенедиктова
332
- М о р о з о в ъ, U п к о л а І1.
Звѣздныя вѣпнья
М с т и с л а в -ь.
Юбилей . . . . • •
М ю с с е. А.
Люси. Перев. В. Курочкина
М я т л ѳ в ъ, Н. П.
Розы
Н а д с о и ъ, С. М. •
'•іакралась въ уголъ
•
НозаСыгые шумііымъ ихт. кругомт.
Полдороги
Слово
Н е з л о б н ы іі, А.
Руаски.ѵі) клаесика.мъ
Неизвѣоткыхъавторовъ.
Лиса и поросята
ПитРЙпое дѣло
Старуха хлопотуха
II е к р а с о а ъ, А. Н.
Въ болыінцѣ
О, письма жеищппы
Такъ это шутка

—X —

33-1
(И5'

360
242
222
313
93
ІСв

I

644
481
48Й
ООО
S3
335
3U

Н е м и р о в и ч ъ-Д а п ч е II к о, В.
На сѣвериой Двинѣ
Я Ш('лъ тернистою дорогой
II п к и т и н ъ, И. С.
Вмѣздъ ямщика
Когда одипъ
Ііхалъ іізъ ярмарки
') г а р е в ъ, П.
Дитятко, милость Господня съ тобоЛІ
Старый домъ
Хандра
П а л ь м и п ъ, Л.
ІІассансііръ и ворона
Пробудилась Русь
ЦИпь мірозданія
Я ни окажу тевѣ
II е т е ф и, Л,
Сумасшедшій. Перев. 1). Лазуркевича
П л е щ е ѳ в ъ, Н. Н.
О, если бъ знали вы
Отвѣтъ
Цвѣтокъ
П о , Э.
Воропъ. Перев. AUalena
Ты была мнѣ. Перев. К. Д. Бальмонта
П о ж а р о в а, М.
Волны
Поолѣ битвы
• 'егодня небо—точно море
П о л е ж а е в ъ, А.. И.
Пегодованів
П о л о н п к 1 й, Я. П.
: І И И Н І І І путь
Колокольчикъ
•
Костыль U тросточка
Не то мучительно
Орелъ я голубка . , . •
Тѣнь ангела прошла
Утесл.
П о л я р 11 ы Іі.
Басенки Яна Леманокяго
Иузо
Сказочка объ Лхалѣ іг Охалѣ
Поте М
і кин ъ
Катерина
Леля
Иѣснь о таракашкѣ
Рыболовъ
П р у т к о в ъ, 11 в а II ъ К у з ь м .
Дважды два—четыре
Медвѣдь
— XI

• . . . 354
345
IfiU
27tl
282'
228
2иО
281
444
406
45&
392
271
288
385
2Я(;
291
207
420
420
403
252
. . . . 20в
- , 218
456
ПО
80'
302
22Н
577
4Я0
550
CIG. 535. . . 558
. 541
591
442
—

Объ иглахъ и ежахъ
Птицы
П р у т к о в ъ, К о з ь м а
Незабудки и запятки
Чнновникъ п курица
Что къ чему привѣшало
ІіЗЗ
П р ю д о м ъ, С.
У рѣкн. Перев. 0 . Н. Чюиипой
38S
П у ш к и н ъ, А, С.
Обвалъ . .
Сраженный рыцарь
171
Цвѣтогсъ
153
П UI и б ы ш е в с к і й, С т .
ГІзъ поэмы „У моря". Перев. В. Выооцкаго . . . . 72
П. Я. (П. Ф. Я к у б о в и ч ъ).
Веселый лучъ^
220
Весенняя сказка
135
На родинѣ
325
Растопчнна,
Графиня
Три любви
2!IR
Р а т г a y 3 ъ, Д. М.
Навсегда
281
Уснуло вое
• 23(і
Р е й х ш т а д т ъ , Л.
Съ эстрады
352
Р о 3 е н г е й м ъ . jr. П.
Гремячая башня
358
Степь
328
Р оол авл е в
Александръ
Золото
-124
Нгрушкп
341
Папоптивумъ
416
Р у к а в и ш п и к о в ъ, И в а н ъ
. Лѣтияя сказочка
518
Рюккертъ
Хидгеръ. Перев. М. Л. Михайлова
213
Садовской, Борисъ
Одиночество
. . . . ,
335
Символистъ
Безхвоотая Бярта
-It'"
.ІТѢсной кабаіп, п свинья
'543
Молчаливая сорока
<51'
'
Скпталецъ
На могучемъ
380
С л а д к о п ѣ в ц е в т . , И.
Кояецъ одного юбилейнаго обѣда
(^І
•С л у ч е в о к і й, К. К .
Князья
•
^І"
Новгородское предапіѳ
250
3711
Ночью въ лѣсу
Свадьба

— ХП —

С о л о в ь е в ъ, в л п д.
Колдунт. камень
С о л о в ь е в ъ. С е р г ѣ і )
Котіиоь рукой
Сологубъ,
Ѳедоръ
Быть простымъ
Bi?f,b Д0М1. покоепъ
Другъ мой
Кплыбельпая
Кукушкииъ флпртъ
Морозная спѣтлая даль
Иодъ одеждою руки скрывая
ІІроходіілъ я мимо сада

193
4Я4
357
185
123
387
623
іоа
381
158

С т р а ж е в ъ, В и к т о р ъ
Вродитъ мальчикъ
Они стояли молча
Я пе знаю
С т р у ж к и н ъ, Н. С.
Глупость
Лальііозоркооть
Лоикііі комплиментъ
Метаморфоза
Цоветрѣчался на дняхъ
Т а н ъ , В. Г.
Женщины . •
Н я родился въ странѣ очастлиоой
„Смирись!"
Солъ лпліп
Т а р а с о в т., Е в г.
Пудемі. смѣлтьоя
Выть съ тобоіі
Я къ мудрым7> подходилъ
Т в э н ъ, М.
Днввинкъ Адама

18G
371
40U
449
630
576
477
450
351
23S
2И5

•
ф

280
150
. 101
519

Т е т ы а іі е р ъ, К.
Къ смерти
Т о л с т о й , Л. К.
Василій Шибановъ
Дробится и пяещетъ

. . . .'

82

КурГАПЪ

Не пѣнцтоя море
Слѣпоіі

304
89

Т о л с т о й , Гр. А л е к с ѣ І І
ІСартипа , . ,
Козелъ
Сватовство

!І.

Толстой,
Левъ,
Нзъ романа, „Войпа н Миръ"
Т р е Л ь.
Современный романі.

— ХШ —

452
573
431
'33
52U

Т р е ф о л е в ъ, Л. Н.
Иѣоня о камаринокомъ мужикѣ
D51
Т у р г е и е в 7), Л. С.
^Какъ хороши, какъ свѣжи были розы '
17
Лазурное царство
5!)
Роза
56
Т у р і а н ъ, 11.
Если бъ розы вешней. Перев. 10. Ваоеловикаго. . 172
Т э ффн
Кулнчъ
545
Ыоіі черный карлнкъ
682
Пѣсенка о хитрой каноннссѣ
815
Т ю т ч е в •!., Ѳ. II
И снова будегь все
-lUO
Какъ хорошо ты
330
Люблю глаза твои
149
Не то, что мпнте вы
131
Т а к ъ въ жнзніі есть мгновенія
Но
'Іему молнлась ты
152
•і' а ІІ л ь д 'ь. О с 1С а р ъ .
Ваятель
21
Творитель добра. ІІерев. .М. Лшпардоиуло . . . .
S1
Ученикъ, Пере в
74
У р в а н ц о U -ь, К о л я.
Секретъ, какъ занятъ общество

047

Усталая
Иней
Ребенокъ
•Ф е т ъ,

03
51

А. Л.
Въ саду
Какая грусть!
Кріічатъ перепела
Нѣіъ, не
Я долго стоялъ

'3U7
145
^ . . 131)
214

Ф -

м ъ, Н.
Вь степи
<1' о ф а и о в ъ, К.
Другъ. мнѣ больно
Комчаегея
Я

•І' p a n в ъ,
н а т о л ь
Пиштетъ нзъ языковъ.

517
332
234
343
Марав. И Мііис.к;ач> . . . . «41

Ф р у г ъ, С. Г.
Дума
йачѣмъ

231
274

• Ц е н з о р ъ, Д « и т р 1 й
Пѣдная комнатка
Древняя плита
Ч о р н II г о в е ц п., 'I'.
ІІѢмсць и собака

— ХП' —

8ІН
408
533

Ч е Р н ы й. С а ш а .
Городская сказка
Д і ч п ы я мухи

41)Я

Любовь не картошка
Псроая любовь
Пѣспь
Ч е X о в ъ, Л н т. П.
Здоумышленипкі
•Лошадиная фамилііі
Хирургія
Ч ю м II п а, О. И. *
В-ічернян печаль
111 а м п е с о , А.
Пѣведъ. Перев. Л. Майкова
III и л л в р 'Ь, (I' р.
Перчатка, Перев. В. Жуковскаго
Порука. Перев. Н. Герболя
IU у м а X е р ъ , П.
Ворьба за еуществовапіе
Иѣмнцкая любовь
Ш р е д е р ъ, Р. А.
Сны. Перев. Потемкина
ІЦ о п к II н а - К у л е р н и к ъ, Т .
Пзъ женокпхъ ппсемъ
Неугасимая лампада
І Ц я р б н н а , П. И.
Женіцинѣ
'
Сгыдлппооть
Я X о н т о в ъ, Л. Ю.
Н.-.е для него она забыла
Ф е д о р о в •!,, Л. М.
Если мы не адвоемъ
Ныяме ночью
Ограда. Цчрковь бЬдная
Первая любоііь
Слѣгт. пядаеп>
'

— XV —

б^і

43.
Ь!і4
^^^^
156
148
201
• • 610

589
3ID
.284
233
255
278
342
124
34!)

2010516850