111111|||||||||||||||111||||||||Ц1

ИНШиИППШШШШШШт

Дорогие товарищи!
В июне 1965 года

исполняется десять лег журналу

I
I

«Байкал». |

В 60-ти номерах, вышедших со дня организации журнали, мы старались
§

в меру наших возможностей

освещать

мнокн ранную

д

края, дела, думы и чаяния людей, живущих и фуднщихся в Забай-

=

калье на благо Родины, старались

все то, что мы

в

=

считали лучшим из созданного прозаиками, ноэгами, публицистами За-

Е

байкалья. Мы не считаем, что сделали все необходимое, исс, что можно

в

давать м ш а т елям

жизнь нашего

было сделать. В нашей работе, конечно, еще очень мною недостатков.
~

«Байкал» может и должен стать куда интереснее, чем он есть, он может

Е

и должен освещать жизнь нашего громадного, красивого и интересного

§

=•

края куда полнее, чем это у. нас делалось до
_ сих пор.

|

Просим Вас, дорогие товарищи, не только в порядке праздничного

|

поздравления и полагающихся к этому случаю дежурных слов, написать

-

нам как можно подробнее Ваши пожелания, Ваши добрые советы, Ваши

Э

критические замечания.

|

Редколлегия журнала «Байкал» обещает

Вам, что она приложит

|

все усилия к тому, чтобы по-настоящему

=

своих читателей, по-настоящему выполнять Ваши наказы и делать все,

|

для того, чтобы журнал занимал

|

нашей великой Родины в громадной важности деле коммунистического

|

воспитания трудящихся на благо строительства к о м м у н и ш н .

=

Е

оправдывать доброе доверие

достойное место в ряду журналов

РЕДКОЛЛЕГИЯ Ж У Р Н А Л А « Б А Й К А Л »
,

.

•

Литературнохудожественный
и общественнополитический
ЖУРНАЛ
Орган
Союза писателей
Бурятской АССР
Выходит один раз
в 2 месяца
Год издания
одиннадцать и

В номере:
3
5
38
I' I шушенко. НОВЫЕ СТИХИ.
И Лмутин. «ЧЕРНЫЕ ЛЕБЕДИ». Роман.
40
Приволжские.
Н мирр интересного. В. Ларичев. «ХОТЬ ЧЕ49
'П НИ К 11В ВЕЧЕН..».
84
ШЛОСА МОЛОДЫХ.
I I I НИЛ- РАССКАЗЫ.
88
Д Двмдинжапов. ЭРДЭНИ И ДУГАРМА.
99
Ч Цмдендамбаев. ПОДАРЕННАЯ ОВЦА.
К !»И«идженов. МОЙ СТАРЫЙ ТОПОЛЬ.
93
I Пшмя
и Кпичвловская. ДАР БЕСЦЕННЫЙ. Фряг95
»»чи романа.
М АНДИЙСКИЙ, С. Чертой. В ГОСТЯХ У ИВА
112
' 1 \ М И И И КЕИКО КИСИ.
• Л01Ю ПЕРЕД СЪЕЗДОМ
А Жамбалдоржиев ЕГО ЗВЕЗДА. Повесть.
1Ь |и иод с бурятского.

•» М1ЛЕТИЮ ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ.
И ('.«проходов. НУЖНО НАЙТИ РЕЛИКВИЮ.
Ч ш и м л и м о поиске.
п

Ьмшсров. БУНТ РЫБАКОВ

115
118

И Д И Ш СОВРЕМЕННИКИ.
< *<к-тгрии. СЕРДЦЕ НЕ
ллимиия журналиста.
К

Ильин

ОСТЫВАЕТ. Из

С ВЕРОЙ В ЧЕЛОВЕКА

121
122

1

1965 г.
Январь—Февраль
БУРЯТСКОЕ ГАЗЕТНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ОЧЕРКИ И ПУБЛИЦИСТИКА.
С. Банк. РЫБАЦКОЕ СЧАСТЬЕ
СЧАСТЬЕ. Тр\,ювыс 1ОС
будни латышских рыбаков в Атлантике.
КРИТИКА

И

БИБЛИОГРАФИЯ.

Т. Михайлов. ВПЕРВЫЕ ОБ УЛИГЕРШИНЕ. 100
М.

Шиханов. ГЛУБИННЫЙ

ПЛАСТ.

137

Р.. Баранникова. СЛОВО О ВЕШНЕМ
I «О
Г. Румянцев. НОВЫЙ ТРУД О ФОЛЬКЛОРЕ 100
СЕМЕИСКИХ ЗАБАЙКАЛЬЯ.
«СИБИРСКОЕ ПОВЕСТВОВА- 1Д1
В. Трушкин. «СИБИРСКОЕ
НИЕ» ФРАНЦА ТАУРИНА.
Реплика.
Хроника.

1311

Ласточка.

Юы

Рукописи не нозвращаются
Главный редактор А. А. БАЛЬБУРОВ

Редакционная коллегия: Ц.-Б. Ь А Д М А И В , Ц. I. 1 Л Л С Л Н О В (зам. главного редактора), Ц. А. Ж И М Б И Г И . И. К. К А Л А Ш Н И К О В , Б. М. МУНГОНОВ, К. Ф. СЕДЫХ, М. Н. С Т Е П А Н О В , I . О. 1 У Д Г Н О В , Д. А. УЛЗЫТУЕВ,
Ц. Б. ЦЫДЕНДАМБАЕВ, В. Г. Ш Т Н Р Г . Н Б Г Р Г (ответственный секретарь),
А. В. ЩИТОВ.

Техн. редактор И. Нечаев.

Корректор 3. Александрова.

Н-00017. Подписано к печати 1/111-65 г. Тнр.чж 9894 экз. Заказ № 1367.
Формат бумаги ТОХЮв'/ю- о бум. л, К) (1.4,7) п. л. + 1 вкл.
Типография Управления по печати при Сонете Министров БурАССР.
Адрес редакции: Улан-Удэ, ул. Коммунистическая, № 20, тел. 28—82,
23—36, 26—91...-г
"-—

СЛОВО ПЕРЕД СЪЕЗДОМ
ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ
Ц.-Д.

ДОНДОКОВА

1/ОГДА зазвонил телефон, я дописывала последнюю страницу
* » своей детской книги «За синими холмами». Звонили из редакции журнала. Попросили меня ответить на ряд вопросов. С удовольствием выполняю просьбу.
...Между двумя съездами писателей России прошло восемь
Лет. Сейчас на втором съезде литераторам Российской Федерации
предстоит отчитаться за прошедшее восьмилетие. Отчет будет нелегким. Я говорю так совсем не для того, чтобы еще раз подчеркнуть трудности литературного труда. Дело не в творческих «муках». Дело в стране, во времени, в людях, во имя которых писатели идут «на муки». Страна, время, люди дали нам для творчества,
мудрейшую и величественную философию — марксизм-ленинизм.
Они завоевали и отстояли для нас благороднейшую идеологию —
коммунистическую. Они открыли перед нами не туманные дали
утопий, по их воле мы увидели реальный облик самой современной
общественной формации. Даже с героями, к которым мы обращались в мечтах, они нас познакомили наяву. Вот почему нелегко
нам, литераторам, дать отчет за свой труд.
Мы должны были помочь стране, людям понять себя. Должны были нарисовать правдивую картину эпохи, живой, человеческий образ современника. Но не исполнили до конца свой долг.
И мы не должны забывать об этом, мы обязаны об этом серьезно
поговорить на предстоящем съезде.
Ч.

ЦЫДЕНДАМБАЕВ

откровенно: анкет заполнять не люблю. Но для анкеС КАЖУ
ты, предложенной мне журналом «Байкал», сделаю исключе-

ние.

Итак, чем знаменательно время, отделяющее первый съезд от
нторого? Думаю, что этими годами можно гордиться и рабочему,
и хлеборобу, и писателю. Рабочий разобрал послевоенные руины,
наново отстроил города, спустил со стапелей атомный ледокол,
создал космические корабли. Хлебороб перепахал истоптанные та1-жные поля и засеял целину, а писатели создал-и об этих удивительных людях книги. Хорошие и... разные.
О хороших говорить не будем. А вот о разных следует погопприть, потому что отвечать за брак следует строго. Суд над серо1-тмо и штампом, суд над безыдейщиной и пошлостью пусть состоится на съезде. Я жду этого суда с нетерпением, я приветствую его.
Этот суд будет очень полезен и для виновных и для тех, кто
на ч чем пока не виноват.

Барадий

МУНГОНОВ

что не пришлось мне присутствовать на V съезде писаЖ АЛЬ,
телей родной Бурятии — срочно выехал в Монгольскую Народ-

ную Республику. Также не довелось увидеть и предыдущий съезд.
В то время учился в Москве на высших литературных курсах. Но
где бы я ни был, мои уши слышали звонкие задорные голоса молодых, степенные, неторопливые рассуждения старших писателей,
собравшихся на свой форум. Они обсуждали важный вопрос: как
встретить 50-летие Великого Октября? Какими творениями отметить эту знаменательную дату в жизни советского народа?
Думаю, что и на втором российском съезде писатели поделятся своими творческими планами, расскажут о своих сокровенных
мечтах. Если бы и я был среди них, не задумываясь, сказал бы:
— Я пишу кнагу о человеке-творце, о человеке-герое, о человеке-исполине, который олицетворяет высокие идеалы людей грядущих поколений, людей Его величества Коммунизма!

Владимир ПЕТО НОВ
ПРИБЛИЖАЕТСЯ
форум российских писателей. Съезд — это
У 'высший правящий орган. Очень хочется, чтобы решения его
стали вехой в истории литературы.
С чем приходят бурятские писатели ко второму всероссийскому форуму?
Поскольку я служу поэзии, я буду говорить о ней.
У бурятской поэзии — зрелый возраст. Правда, сейчас она несколько утратила свое былое превосходство из-за стремительного
развития прозы.
Бурятские романы (их не стоит перечислять, они широко известны!) давно перешагнули рубежи нашей страны. В этом соревновании мы, поэты, поотстали. Однако я убежден в том, что образовавшийся «прорыв» будет «поэтической бригадой» ликвидирован.
Поэты работают сейчас успешно. За последнее время из среды
молодых выдвинулся Дондок Улзытуев — поэт разностороннего
дарования. В 1964 году он выпустил две книжки стихов на русском
и бурятском языках. Обе книги поэта явились своеобразным событием в нашей поэзии. Сборник миниатюр «Хайранга» — книга высокого гражданского накала, тонкого лиризма.
Хотя Дондок Улзытуев и отвергает эпос («Не время писать
эпопеи, как древние греки писали»), но декларации своей он не
очень-то верен. Его поэма «Белый месяц» утверждает обратное:
время наше — самое подходящее время для создания эпических
полотен.
О творчестве Николая Дамдинова достаточно писали и пишут.
Его поэмы стали достижением нашей поэзии. Обрадовал нас поэт
своей новой вещью — «Ночь тридцатой весны».
В нашей критике недостаточно оценена поэма Цырен-Базара
Бадмаева «Битва за солнце». Эта поэма, на мой взгляд, раскрывает в Бадмаеве интересного эпического поэта.
В бурятской поэзии давно работает оригинальный поэт, но не
избалованный вниманием критики, Чимит-Рыгзэн Намжилов —
а'втор нескольких поэтических книг. В прошлом году им опубликована в журнале «Байкал» поэма «Сердце матери», посвященная
М. А. 'Ульяновой, матери великого Ленина.

Александр

ЖАМБАЛДОРЖИЕВ

ща^
•
и Г.Т, не обнимал я тебя, не кружился
с тобой в вальсе, не слышал твоего
итога, никогда не видел твоей улыбки... И
•ообще ни разу не встречал тебя. Но едва
1н гсть человек, которому известно о тебе
I тлько, сколько мне. Я очень много думйИ) о тебе. Как ни старался забыть все,
•но анаю о тебе,— не сумел. И вот я решил рассказать о тебе другим. Не взыщи
•я «ю, дорогая Бальжид...

|> конце дня зазвонил телефон. Уже бумаги были сложены, ящики стола замгртм. За окном играли яркие лучи солн• ш, я уже считал, что выбрался из духоты
помещения на свежий воздух — и вдруг
шинок. Чертыхаясь, снял трубку.
— Привет, Жалсан!— услышал я. Голос
Омл знакомый, но кому принадлежит он,
никак вспомнить не мог.
— Привет, привет!— отвечал я, изо всех
| ил напрягая память.
— Ты слышишь меня, Жалсан? 11очем>
«с отвечаешь? Ты что, оглох, что ли? Или
у ж так зазнался, что старых друзей сов> I м позабыл?
Слышу, слышу,— пробормотал я, промолжая перебирать в памяти: Цырен? Нет.
Ч у П г а н ? Тоже не он...
Да это ж я. Помнишь, ты меня еще
•гртихвостом называл? Неужели забыл?
Жамбал!—с облегчением крикнул я,
> рилу вспомнив, чей это голос.— Сайн бай••*. Жамбал!
Как же я мог забыть Жамбала, его бы-

стрый, хрипловатый говорок! А он продолжал:
— Я здесь близко, ты никуда не уходи,
через несколько минут буду у тебя.
— Хорошо, только давай быстрее...
Жамбал, Жамбал... Сколько же лет мы
с ним не виделись? Пожалуй, все десять.
А кажется совсем недавно расстались. Интересно, изменился ли он? Или все такой
же озорник и шутник? Я старался представить себе Жамбала, каким он должен
быть сейчас, но перед глазами маячил все
тот же озорной парнишка.
Жамбал сдержал слово. Прошло всего
несколько минут — и в комнату вбежал
он. Схватив мою руку, крепко сжал ее и.
смеясь, тут же толкнул меня в бок.
— О, да я бы тебя ни за что не узнал.
Гляди, как в плечах раздался, как растолстел!— выпалил Жамбал.
А он такой же худощавый, такой же
стремительный, да и, показалось мне, ни
капельки не вырос. А как хотелось ему
когда-то стать высоким! Те же бегающие
глаза. Лишь толстые губы потеряли прежнюю мягкость. Они будто отвердели и еще
резче выделялись на узком лице. Верхнюю
губу покрыло подобие усов— такое встречается на лицах, никогда не знавших бритвы.
Мы вышли на улицу. Еще не остывший
воздух знойного дня полоснул по лицам.
— А ты все здесь работаешь?— спросил
он, хотя это и так было ясно — почему бы
иначе он нашел меня здесь? Но так уж
повелось — раз тебе задают вопрос, как

бы нелеп он ни был, на него нужно ответить
— Да, разумеется,— с готовностью огне гил я.
— М-да...— протянул он и умолк.
— И ты все там же работаешь?— спросил и я в свою очередь, хотя понятия не
имел, где он живет, чем занимался все это
время и что делает теперь. Правда, я слыхал, что он окончил сельскохозяйственный
институт и, став то ли зоотехником, то ли
ветеринарным врачом, уехал в какой-то
отдаленный аймак. Вот и все, что мне было известно, и то не из очень достоверных
источников
— Там же,— каким-то изменившимся голосом, словно нехотя, ответил Жамбал.
Видно, и он почувствовал, что говорить
нам по существу не о чем. Первый порыв,
точно быстро несущийся вихрь, пролетел, и
теперь наш разговор напоминал внезапно
обмелевший родник, едва текущий по широкому руслу маленьким, чуть приметным
ручейком. Да, подумалось мне, за эти десять лет, мы сильно изменились, и теперь,
нет уже той ниточки, что связывала нас
когда-то.
— Ты долго собираешься пробыть здесь?
—задал я тот самый вопрос, который обычно задают приезжим, когда становится не
о чем говорить.
— Не знаю,— пожал он плечами.
Разговор наш оборвался.
Мы молча
шли по знойной улице. На асфальте блестели небольшие лужицы от прошедшей
водовозки. Из-за гор, что по ту сторону
Селеиги, показались рваные грязные тучи.
Легкий ветерок, неизвестно откуда налетевший, запутался в листьях деревьев, потрепал их и так же быстро, как примчался,
унесся вдаль.
— Послушай, Жалсан,— вдруг потянул
меня за рукав Жамбал.— Давай, пойдем к
Намжилу.
Глаза у Жамбала вдруг заблестели, как
в первую минуту нашей встречи, ноздри
его небольшого носа раздулись, затрепетали, будто что-то почуяв. Я вспомнил —
это у него всегда так бывало — и чуть не
рассмеялся. Передо мной на какой-то миг
снова возник тот,
прежний, Жамбал —
озорной шутник и весельчак.
— Пойдем,— согласился я.
Обретя цель, мы пошли быстрее. Идти
было недалеко, и вскоре мы уже стучались
в дверь Намжила. Но увы, никто на стук
не откликнулся. Постучав еще раз, мы так
ни с чем и ушли, и лишь тогда я вспомнил,
6

что Намжил с семьей ежегодно летом вы
езжает на дачу.
Нам снова не о чем было говорить, м:.1
опять медленно брели по улицам, не зная,
куда и зачем идем. Сознаюсь, я немало
жалел, что не ушел с работы двумя-трем ,
минутами раньше, тогда бы не пришлоеI,
без дела слоняться по городу лишь для
того, чтобы не показаться зазнавшимся
малым. Что же делать, куда деваться?подумал я, и тут меня осенила мысль.
— Давай пойдем к Намжилу на работу,— предложил я.
— А застанем?— усомнился Жамбал.
Не ушел он еще?
— Да нет, как раз поспеем.
— Что ж, пошли,— согласился Жамбал.
и мы поспешили к трамвайной остановке.
У входа в республиканскую больницу,
где работал Намжил, нас остановила сестра.
— Вам к кому?
— К Намжил Доржиевичу.
— Его нет.
— Не может быть, он так рано никопп
не уходит,— возразил я, пытаясь все-таки
пройти.
— Нет его, понятно вам, ушел уже!^
недовольно, словно мы посягаем на святая святых, проскрипела она, и нам ничего другого не оставалось, как направиться
к выходу. И тут мы неожиданно увидели
самого Намжила. Он грузно шагал, неся
свои восемьдесят с лишним килограммов,
и слышно было, как тяжело дышит он
Намжил то ли не заметил нас, то ли не узнал. Он подошел к сестре, так неприветливо встретившей нас, и, достав платок, снял
очки, протер их, смахнул с лица пот.
— Скорая еще не подошла?—спросил он.
— Я сейчас... Я сейчас узнаю, Намжил
Доржиевич,— ответила она таким подобострастным тоном, будто собиралась тут же
пасть перед ним на колени.
— Намжил!— позвал Жамбал.
Врач обернулся, сощурил близорукие
глаза, и его круглое, пухлое лицо расплылось в улыбке.
—• Жамбал! Жалсан! Вот хорошо, что
пришли!
Он схватил своими удивительно крепкими пальцами наши руки и до хруста сжал
их.
На улице у самого входа остановилас!,
машина скорой помощи — Мое такси,— усмехнулся Намжил и, только
собираясь
сесть в машину, удивился: как и откуда
мы появились вместе.

Мн| н|1иг\.1л он, ко мне зашел, ну н
>•-м п Он навестить,— пояснил я.
И ммичнп сделали! Ведь десять лет—
,,ня|ь шлык»,—с ноткой грусти сказал
ч
I шлыш воды утекло!— И словно
• ••.«• ч к > 10, добавил:— Ну чего же
. .ими, I к и н нч1., поедем,
"н • *•* протиснул грузное тело в каби. | « ч п м I шофером. Под его тяжестью
••«и, цинк* качнуло. Мы сели сзади.
же мы?—спросил
Намжил,

должал он,— совсем другие. И как ярко
светят, не то, что здесь.
— Уж коль скоро вы завели разговор о
звездах,— вытирая платком вспотевшее лицо, начал Намжил,— я вам кое-что расскажу. К нам в больницу положили одну молодую женщину...
— Вот, бери пример с доктора,—подмигнул мне Жамбал.— Наверно, ни одной хорошенькой в больнице не пропускает.
Я ничего не ответил. Развязность Жамк нам.
бала меня начинала злить, но, не желая
•• г равно,— махнул рукой Жам- вступать в спор, я сделал вид, что не рас-««
слышал его реплики. А Намжил, без какой
Му »* если встретились после стольбы то ни было связи со сказанным раньше,
спросил:
"• •»«, нужно отметить это где-нибудь,
»-.»•»,, поюворить,— сказал я.
-- Ты до сих пор не женился, Жамбал?
(мчмн! - согласился Жамбал.
— Нет... Пока нет...— уточнил он, почему-то сразу умолк и даже, как мне покаи 1мнм случае посидим в кафе, там
• ч ••ним найдется,— весело заметил залось, погрустнел
Н«ц*«м м, повернувшись к шоферу, ска— А у меня уже двое детей,— глухо про• 4« »му, нуди ехать.
изнес Намжил.
• • •..к у * г скрылось за сопками и рваМы снова вышли на центральную ули•« «ни уплыли вдаль, обнажив голубизну
цу и начали подниматься по широкой
и. ...ми мы вышли из кафе. С реки
лестнице. Я вспомнил,
что вот так
же втроем шли мы здесь десять лет
I «« (мжгстью, улицы наполнились гу.•••М4МЧИ
назад. Может быть, мои друзья
тоже
вспоминают сейчас те далекие годы ран•1м Ч1ИМ1 бродили по городу. Потом
ней юности, которые уже никогда больше
•мм** я Олгнге. Здесь было еще много
не вернутся. С тех пор жизнь разбросала
. |и«»,жи«1 к, но пляж уже начал пустеть.
нас в разные стороны, каждый нашел свой
> й>ямЛйлл, от выпитого пива да припуть, и неудивительно, что спустя десять
• .<»иннй N нему стопки водки развязался
лет мы не могли найти друг с другом об•••• м ни (гнгрь говорил без умолку.
щий язык. У нас оыли разные пути, разные
Ми»н . - многозначительно произнес
судьбы.
••и
Iнльмп ради этого стоит жить в горо— Ты ведь что-то хотел рассказать, Нам•• А У миг, • Листвянке, не только пива,
жил. О какой-то женщине или звезде, я
ч| тпй - и то не найти.
так и не понял,—прервал я молчание.— Мы
Я и» принимал участия в разговоре. От
готовы слушать тебя, говори
• п н и н и м у меня слегка кружилась голова,
Жамбал, кажется, обрадовался и с бла• •»•• 1н дикость во всем теле располагагодарностью посмотрел на меня. Его глаза
<* I П4«|нлушию. Все мне казалось в эти
мягко засветились. Так светились они у
минмм ч у я п н ы м , я готов был обнять весь
него когда-то в юности.
«•»« Мн «ширить в таком состоянии я не
Намжил не заставил себя долго упраши«•«•«•м Ми» хорошо шагать позади друзей,
вать, он снял очки, протер их кончиками
«**» и» прислушиваясь к их болтовне.
черного галстука и заговорил:
М»рг ини.ми,— вдруг повернулся ко
— Звезда... Будь я поэтом, я сложил бы
•и* К<»мй«л.— Кажется, правду говорят,
целую поэму об этой женщине-звезде. Но
нн « ,..|ипг звезд не видно.—Он бойко
я не поэт, а врач, и потому едва ли смогу
••••«••«••л руками и кричал так, словно
объяснить, почему вид ее напомнил мне
. г..-. н*1, никого на улице не было.
свет звезды.— Намжил опять вытер вспоНм.н, яилать, в тебе взыграло, что
тевшее лицо и умолк, видимо, собираясь с
»•• н^ннин., усмехнулся я.
мыслями.
• пиг|>|||гннп верно,— поддержал меня
— Дней десять-двенадцать назад,— посн ..и, и, кдзалось, доволен был, что я
ле продолжительной паузы
продолжал
«*§Н1М Жймвала. Но тот даже не обратил
он,— к нам в больницу привезли больную
•«•«•ним нп мое замечание.
девушку из одного отдаленного района, каА у наг звезды,— тем же тоном прожется, из Еравны.

— Из Еравны?— удивился
Жамбал.—
Так это же из нашего аймака! Кто ж она,
может, знаю?
— Погоди, не перебивай, дай ему рассказать,— остановил я Жамбала.
Но мысль Намжила, видимо, была нарушена и, помолчав несколько секунд, он
вдруг предложил:
— Друзья, а почему мы бродим по улицам, как неприкаянные? Неужели нам некуда пойти? Поехали ко мне на дачу.'
Мне, откровенно говоря, не очень улыбалась такая затея. Все-таки двое малышей, жена... Как она нас встретит? Не стесним ли мы их? Но я промолчал, ожидая,
как отнесется к предложению Намжила
Жалсан. Но и он молчал, видимо, тоже не
решаясь согласиться.
— Ну так что, поехали?— переспросил
Намжил, но теперь его голос словно потускнел. В нем не было уже того уверенного баска, которым произнес он свое
предложение. И передо мной вновь возник
образ того далекого Намжила, молчаливого, застенчивого паренька в вельветовом
костюме с большими накладными карманами, сторонящегося ребят, убегавшего от
девчонок и красневшего до самых ушей,
если кто-нибудь из них произносил его
имя.^
— Право, не знаю.— неопределенно ответил Жамбал.— Мне. честно говоря, абсолютно все равно.
Потому
что я снова промолчал, Намжил повернулся ко мне.
— Пошли! Не ходить же так до ночи по
улицам.
— У меня срочная работа, нужно до утра сделать,— соврал я, но, видимо, не очень
убедительно, потому что Намжил тут же
возразил мне:
— Сегодня ты работать все равно не
сможешь. Верь мне, я лучше знаю. После
пива да еще со стопкой, не ло работы.
Так что нечего дурить — поехали
— Меньшинство подчиняется большинству,— провозгласил Жамбал и ткнул меня в
бок.
Дневная духота постепенно таяла, с реки
все больше тянуло прохладой, наступала
свежая ночь, вопреки заявлению Жамбала, поблескивающая довольно яркими звездами, свет которых виден был, несмотря
на вспыхнувшие на улицах фонари.
— Ну, поехали,— снова повторил Намжил.— У нас там сейчас чудесно: лес, поблизости бьет родник, а звезды там. ко8

нечно, ярче, чем здесь. Посидим, яогов
рим, пропустим по маленькой...
— Да что ты его уговариваешь,— пр>
рвал Намжила Жамбал и, взяв меня п<
руку, решительно потащил вперед.— П(
ехали!
В автобусе было немного народу. Мол'
денькая девушка — кондуктор с накраше;
ными губами, засунув красные большие р'.
ки в сумку, механически перебирала день
ги. Вид у нее был очень усталый, глаз
то и дело слипались, и раскрывала она и когда автобус встряхивало на выбоина
дороги. Тогда она окидывала пассажир >
помутневшим взглядом и вновь смеживал;
веки.
В открытое окно врывалась свежая стру;
воздуха, она трепала волосы, приятной пр->
хладом скользила по лицу.
Когда город остался позади, навстречу
автобусу побежали, точно выстроившиеся в
шеренги, стройные березы. Вдалеке замелькали огоньки, они то вскакивали вверх, то
падали вниз, забегали вперед, уносилиср,
назад и, казалось, мчатся наперегонки .
нами и никак не могут одолеть нас.
Мы ехали молча. Может быть потом},
что уже иссякли все темы наших бесед
или потому, что сильно трясло и говорить
ни о чем не хотелось.
Кончились березки, и за окнами замелькали сосны. Выхваченные из мрака светом
фар, они казались очень стройными и большими.
Мне хотелось, чтобы путь этот длился
как можно дольше, чтобы так за окном
все мелькали скачущие огоньки далекого
селенья, и деревья-стражи, будто на параде, встречали автобус.
Но всему прихолит конец. Пришел он и
нашему путешествию.
— Конечная остановка,—бесстрастно, уставив в пустоту бесцветные усталые глаза,
объявили девушка-кондуктор.
Нас обступил непроглядный мрак. Глаза,
привыкшие
к свету, ничего не различали
вокруг. Мы с Ж;|мбалом беспомощно стояли, не зная, к у л а идти.
— Сюда, сюда,— позвал нас Намжил »,
видя, что мы не двигаемся с места, протянул нам руку.
Постепенно глаза привыкли к темноте, и
вскоре мм уже ясно випели лес, тропинку
и сверкающие в небе звезды.
— Здесь они действительно кажутся ближе,—сказал Жамбал.
С земли пахло вечерней росой, над голо-

••ми перешептывались листья деревьев.
!• л яя л а собака.
Не бойтесь, это наш Боб,— небрежным баском бросил Намжил.
К и и-то неожиданно мне стало не по се0» Даже мелькнула мысль: зачем иду я к
"ич незнакомым людям — незнакомым пон ' м у , что и сам Намжил, каким он был
• «•час, тоже был мне незнаком.
— Молчать, Боб!— крикнул Намжил псу,
и ни, узнав хозяина, радостно заскулил.
Мы вошли в калитку. Здесь воздух был
миноги густым терпким ароматом.
Две
клумбы белели у самого дома с большой
»*риилой. Справа и слева сквозь листву
пгргаьев едва различались какие-то строении.
Намжил поднялся по ступенькам на веиянду, а мы с Жамбалом остались ждать
•пяле клумб. Я был в одной рубашке,
| тле» прохладно, и я невольно поежился.
Жямбал закурил папиросу.
Дверь оказалась запертой, и Намжил
шлго стучал, пока, наконец, сквозь закрышг ставни не мелькнул свет, упавший к
шипим ногам светлой узкой полоской, и за
лагрью послышались легкие шаги.
— Это я, Нимаханда,— каким-то сразу
тиснившимся, просящим голосом прогояорил Намжил. На веранде вспыхнул свег,
вставивший нас зажмуриться, и в проеме
творившейся двери появилась полная, кра* иная женщина.
- Ты это куда пропал?— сердито спро•илл она. Громкий голос ее расколол тишину ночи. Со света нас Нимаханда, коигчно, не разглядела и продолжала с ехидчгй спрашивать:
— Ты опять на операции задержался?
- Нет, сегодня неоперационный день.
Ты ведь знаешь.
— Я-то знаю, а вот ты...
- Нимаханда, погоди, я все объясню...
— Что ты объяснишь? Является в полночь и объяснять еще будет.
- Ну постой, пойдем, я все тебе рас< кяжу,— и они оба скрылись за дверью, ос|.|инп нас орних. По тону Намжила видно бычо, что ему очень неловко. Дверь закрылягь, послышался приглушенный говор
|Ц|ни-! •> друга.
11|К1||| по несколько минут, прежде чем он
< нот
появился на веранде.
НУ чего же вы стоите?— спросил он
ш к и м тоном, будто нас давно ждут в донг — Заходите, друзья, заходите!
V моих ног потерлось что-то мягкое, раз-

дался сиплый лай Боба, удивительно напоминавший звук кашляющего старика.
— Кыш на место!— прикрикнул на него
Намжил, и пес тут же исчез в темноте.
Мы по-прежнему стояли у ступенек веранды, не решаясь подняться наверх. Недоброжелательный тон Нимаханды так подействовал на нас, что мы уже готовы были уйти, потому что, конечно, ничего доброго от хозяйки не жди, если она с такой
злостью встречает мужа. Но, видимо, Намжил за те несколько минут объяснения сумел внушить ей, что нужно нас пригласить
или, может, она сама поняла это, но во
всяком случае Нимаханда уже совсем другим тоном сказала:
— Почему же ты гостей на улице оставил? Ну и гостеприимный хозяин!— И обращаясь к нам,
добавила:— Проходите,
проходите!
Мы поднялись по ступенькам, миновали
веранду и о'^ти^ись в большой, ярко освещенной комнате.
'.'
— Да, неплохо, совсем неплохо,— шепнул
мне Жамбал, оглядывая белые стены и
крытый маслом потолок.— Такую дачку
отгрохал! Не то, что я, брожу по степи
один, как отбившаяся от стада овца. Ни
кола у меня, ни двора. Нет жены, нет детей...
— Присаживайтесь, сейчас только приведу себя немного в порядок,—послышался голос Нимаханды из соседней комнаты. Впрочем, она тут же вышла и, посмотрев на нас оценивающим взглядом, едва
заметно улыбнулась. Видимо, мы не произвели на нее особого впечатления, и не таких друзей своего мужа — солидного хирурга — ожидала она встретить.
— Только вы. пожалуйста, уж извините
нас, дети спят,— не гася той же улыбки,
напомнила она.
Лишь теперь я полностью разглядел
комнату, Чего здесь только не было — и
зеркальный шифоньер, и красивый полированный сервант, и кякие-то тумбочки, столики с точеными ножками. И все это так
блестело, словно поедупреждало нас: не
прикасайтесь к нам, не дотрагивайтесь
руками, вы можете нас поломать, испортить...
— Пошли лучш» на веранду,— предложил Намжил, заметив наше замешательство.
Мы с радостью поиняли его предложение. Выходя с нами, он повернул к жене
толстую покрасневшую шею и сказал:

Л гы, пожалуй, кое-что приготовь
ням. И не забудь, пожалуйста, грибки, те,
ч го сама собирала.
Ни ш-ранде стояли стол и стулья. Намжил первым сел и, тяжело дыша, начал
обмахиваться руками. Мы тоже присели.
Разговор по-прежнему не клеился. Да,
оказывается, время берет свое. Были когда-то три неразлучных друга, все делили
между собой — и радости, и горести, последний грош и то никто бы из нас не потратил только на себя. И вот...
Нимаханда быстро накрыла на стол. Хозяйка принарядилась — надела
красивое,
облегающее фигуру платье, которое очень
шло ей. Пока она накрывала на стол, Намжил все вертелся на стуле, будто никак не
мог пристроиться на цель. Потом разлил
водку в хрустальные рюмки, очень маленькие и очень изящные и, поставив их
перед каждым из нас, обратился к жене:
— Ну, хватит возиться. Садись и познакомься с друзьями детства. — Он поднял
свою рюмку: — За встречу!
Мы выпили. И тут Намжил обнаружил.
что чего-то не хватает на столе.
— А где же грибхи? — спросил он, вертя в толстых пальцах вилку.
На Намжила. словно молния, сверкнул
осуждающий взгляд жены — мол,
чего
суешься не в свое дело. Но тут же, улыбнувшись нам, она извинилась:
— Ох, простите, совсем забыла.
Нимаханда поднялась, проплыла по веранде в комнату, и спустя несколько минут на столе появилась небольшая деревянная чаша с рыжими солеными груздями. Как ни старалась Нимаханда, ей
не удалось скрыть свое недовольство. Это
недовольство сквозило во всем — и в том,
как ока поставила чашу, и в том, как бросила после этого короткий, но выразительный взгляд на мужа. Все это, конечно,
не могло ускользнуть от нашего внимания,
но мы с Жамбалом сделали вид, что ничего не заметили. Впрочем, может, он действительно ничего не заметил, но я-то все
это отлично понял и невольно подумал:
зачем, зачем нужно было мне ехать сюда?
Я посмотрел на Жамбала. Он положил себе на тарелку грибы и начал с завидным
аппетитом уплетать их.
Жамбал так был увлечен этим занятием,
что ни на кого не смотрел. Для него в эту
минуту, казалось, существуют только эти
скользкие рыжие грузди, покрытые чуть
солоноватой слизью.

10

Я очень люблю грибы — соленые, маринованные, готов, как говорится, язык с ними проглотить, но эти грибы, принесенные
Нимахандой с таким неудовольствием, не
лезли мне в рот. И когда Намжил разлил
по второй рюмке и обратился ко мне:— Почему не ешь? Ведь это такие
чудесные
грибки,— я лишь поблагодарил:
— Спасибо, но я соленые грибы не ем.
Мне даже показалось, что у Нимаханды
радостно блеснули глаза. Впрочем, может
мне это только показалось и я слишком
плохо думаю о ней.
— Друзья, у меня завтра операционный
день, так что я больше пить не могу,—
сказал Намжил.— А вы пейте, пейте...
— Да-да, ему нельзя,— подтвердила Нимаханда.— Ведь сами понимаете, он будет
оперировать людей...
— Ну вот, я с вами чокнусь,— снова заговорил Намжил и поднял свою рюмку.—
Как же можно при такой закуске
не
пить? Хозяйка на вас обидится. Ведь эти
грибы она сама собирала.— И он длинно
начал рассказывать о том, как его жена
ходила за ними, как потом солила их, и
какая она отменная мастерица находить
грибные места.
— У нее даже есть свой метод соления,— с гордостью заключил Намжил.—
Этот метод, кроме нее, никто не знает.
Мы выпили, а Намжил опустил полную
рюмку на стол. Разговор как-то сам по
себе снова иссяк. Нимаханда, даже не стараясь скрыть от нас, зевнула. Насытившись, наконец, грибами, Жамбал отставил
тарелку.
И тут, вспомнив незатончгнный
Намжилом рассказ, он хлопнул его по коленке.
— А звезда... Ты ведь должен закончить
о той девушке, помнишь?
— О какой такой девушке?— насторожилась Нимаханда.
— Да так...— махнул рукой На^жчл.—
Поступила к нам девушка одна, из Еравны, кажется...
— Вот-вот... Ты ведь так и не сказал,
почему сравнил ее со звездой, — не унимался Жамбал.
— А-а... Ну что ж...— Он бросил опасливый взгляд на жену.— Что, собственно,
тебя интересует? Завтра ее буду оперировать.
— Нет, почему ты все-таки сравнил ее
со звездой? Объясни, я что-то ни-,ак не
пойму,— настаивал Жамбал, а я ч 1 ' 1енно выругал его: «Вот же настырный. Разве

и» 1ИДИТ он, что Намжил при жене говорив ив хочет?» И сказал:
Ну чего ты к нему пристал? Просто
м*1й у нес, наверное, как звезды блестят.
Вот-вот,— обрадовался Намжил.— Слмя она бледная, худая, и только одни гла«« гпгркают. Сегодня во время обхода
I просила меня: «Доктор, я буду жить?»
Конечно, будешь, ответил я ей. Ты ведь
шк еще молода. Завтра, говорю ей, будем
мигрировать, и все отлично кончится...
— И это все?— разочарованно спросил
Жямбал.
— А что еще?—сказал Намжил и, помолчав несколько секунд, добавил:— Когда
• выходил из палаты, она попросила положить ее возле окна. Нельзя, возразил я,
ил окна будет дуть. Но она взмолилась:
«Я очень прошу вас, очень прошу. Умоляю,
положите у окна. Оттуда звезды мне будут
казаться близкими... Иногда, когда я так
лежу и смотрю на звезды, они мне кажутся словно люди. В них, как и в человеческом сердце, тепло. Мне очень хочется
смотреть на звезды. Не откажите в моей
просьбе, умоляю вас». Но, несмотря на все
ее мольбы, разрешить этого я не мог. Ведь
она может простудиться, а в ее состоянии
это опасно.— Намжил снова умолк.
— И это все?—спросила теперь Нимлханда, не понимая, зачем, собственно, он
рассказал обо всем этом.
— Все,— кивну. г . Намжил и вновь потянулся к бутылке с водкой.
— Нет-нет, мне больше не наливай,—
запротестовал я.
— А я, пожалуй, еще выпью,— протянул
свою рюмку Жамбчл.
— Вот это молодец,— похвалил его Намжил и налил волку.
Разговор по-прежнему не клеился. Все
мы чувствовали <-ебя неловко, словно
каждый из нас был в чем-то виноват.
Чтобы как-то прервать молчание, я спросил:
— Когда в город идет последний автобус?
— Последний автобус уже ушел,— взглянув на маленькие золотые часики, сказала
Нимаханда.— Уже втооой час ночи.
Что же теперь делать? Пешчом идти
далеко, а оставаться здесь так не хочется.
И вообще, зачем я согласился ехать на дачу, ведь уже в городе понятно было, что
прежних отношений с Намжилом не вернешь? Нужно было еще сюда забираться,
чтобы лишний раз убедиться в э^ом! Ну
что ж, придется переспать где-нибудь
в

лесу. Впрочем, в такую летнюю ночь это
не так уж плохо. Вот только подложить
нечего, даже пиджака нет с собой. Да
ладно, и так не пропадем.
Видимо, поняв мои мысли, Нимаханда
сказала:
— Придется вам уж здесь, на веранде,
переспать. Сейчас сооружу вам постель.
— Нет-нет, не беспокойтесь,— успокоил
я ее.— Нам бы только что-нибудь на пол
бросить.
— Сейчас все сделаю,— повторила она
и начала убирать со стола,
/^ ОСНЫ, кругом сосны... Они шумят во
мраке, переплетаясь где-то высоко разлапистыми ветвями. 4 И кажется, что они
шепчутся о чем-то, может быть, о нас ведут свой непонятный разговор. Весь лес
наполнен таинственными шорохами. Вот
послышалось журчанье ручья, но прошел
миг — и какой-то новый шорох заглушил
его, и теперь нам чудится, что кто-то крадется, мягко, почти бесшумно ступая по
росистой траве.
Я долго лежал, прислушиваясь к этим
таинственным шорохам. А мысли, одна
опережая другую, теснились в голоч». Не
спал и Жамбал, он ворочался с боку на
бок, и тогда под ним поскрипывала раскладушка. Я догадывался, что и он никак
не может уснуть, но заговаривать с ним
не хотел.
«Почему так? —думал я. — Вот встретились мы, три друга, после стольких лет —
и говорить нам не о чем. Разве не могли бы
многое порассказать друг другу? Столько,
наверно, интересных событий произошло за
эти годы у каждого из нас. Но беда, видно, не в том, что нам нечего рассказать, а
в каком-то отчуждении, которое произошло между нами Нет уже той ниточки,
что когда-то связывала нас, она лопнула,
порвалась, и все потому, что люли мы
слишком разные и на жизнь смотрим каждый по-своему. А, честно говоря, как бы
хотелось открыть душу другу, все выложить без остатка. Но интересно ли будет
ему слушать твою исповедь, поймет ли
он ее так, как должен понять друг? А
вдруг прослушает с вежливым безразличием, думая о чем-то своем?»
Раскладушка под Жамбалом продолжала скрипеть. Потом он вдруг поднялся,
нашел папиросу, чиркнул спичкой. Огонек
на несколько секунд осветил окно, прибившиеся к стеклу мотыльки, комары, мел-

II

к.И1 мошка зашевелились, ища выхода к
свету. И снова все погрузилось во мрак.
Только бегающий огонек папиросы, точно
яркий светлячок, то вскакивал вверх, то
снова падал вниз.
Мне почему-то казалось, что у Жамбала
неспокойно на сердце, что-то тревожит
его. Может быть, из-за этого я не узнал
прежнего Жамбала.
Огонек папиросы по-прежнему бегает
вверх-вниз, вверх-вниз, скрипит
раскладушка, и, глядя в ночное небо, молча лежит Жамбал. А может и ему хочется поделиться со мной, поговорить по душам,
но он, как и я, не решается, думая, что я
не смогу понять его?
Жамбал докурил папиросу, бросил окурок и неожиданно позвал:
— Жалсан, ты спишь?
— Нет, никак не могу уснуть.
— Я тоже...— А спустя несколько секунд:— Жалсан, как думаешь, она не умрет?
— Кто она?
— Ну, эта... Звезда... Ну та, о которой
Намжил рассказал.
— Ах, эта женщина, что напомнила ему
звезду?— спросил я и подумал: «Чего это
так взволновало Жамбала? Или, может,
он знал ее?»
— Вот-вот,— ответил он и снова споосил:— Она не умрет? Она выживет?
Я не знал, что ответить. Пророчеств,>вать я не умею, гадать в таких случаях
трудно, но, как бы то ни было, я видел,
что Жалсан, словно приговора, ждет моих
слов. И, да простится мне, что я, не имея
понятия, чем больна эта женщина и насколько серьезна ее болезнь, твердо сказал:
— Конечно, выживет!
— Я тоже думаю,— едва слышно прошептал он.— Она должна выжить,— и снова умолк. Но теперь уже молчать не мог.
Спустя несколько минут я услышал его
шепот:
— Рассказать?
— Говори,— ответил я так же тихо.
— У тебя нет папиросы?— попросил он.
- Нет.
— Жаль... И у меня кончились... Так
слушай...
I? АЛЬЖИД! В эту летнюю теплую ночь
о тебе рассказал мне друг юности.
И сейчас я думаю о тебе, и еще о горящей звезде...
12

О. Жамбал, а Жамбал! Ты ведь хот«м
* * что-то рассказать. Почему же ты мол
чишь?
Жамбал: Да-да, сейчас...
Я: Ты не знаешь с чего нэчать? Ты
любишь ее?
Жамбал: Кого люблю? Да, люблю. Тс
перь я это хорошо понимаю. Закурить >
тебя не найдется?
Я: Уже спрашивал. Нет, папиросы кон
чились.
Жамбал: Жаль, ох, как курить хочется
Может, у Намжила есть?
Я: Он спит уже, не станешь ведь будип.
его.
Жамбал: Да-да, конечно. Ну, ладно, слушай, только не перебивай.
Я: Не буду.
Жамбал: Прошлой зимой, кажется, в январе, точно не помню — да это и не так
важно,— я ездил по делам совхоза в Читу
Вернувшись, в совхозном центре я повстречал невестку. Она с силой натянула поводья рыжего мерина, покрытого инеем, и,
осадив его, выглянула из огромного ворота пушистой собачьей дохи.
— О, Жамбал, когда приехал?— радостно прокричала она.
По правде говоря, невестку я не очен>,
уважаю. Ты хочешь знать, почему? Нет, я
тебе пока ничего об этом не скажу, потом
сам догадаешься. Но терпеть ее мне приходилось: все-таки единственного да еше
старшего брата жена. Вот и пришлось сделать вид, что я тоже доволен встречей.
— Только что с автобуса,— ответил я.
— А мой заказ
выполнил?— спросила
она.
— Заказ? Какой заказ?— Я никак
не
мог вспомнить, что же она просила меня
привезти из Читы. Невестка скинула на
сани доху, подошла ко мне.
— Значит, забыл? Лекарство, вот что
должен был привезти.— Она так
сузила
свои бегающие глаза, что они превратились в две маленькие щелки.
— Черт возьми,— выругался я про себя,— ведь она действительно просила, а я
совсем позабыл. Что же сказать ей?
— Значит, не привез?—снова повторил.!
она и стала растирать маленькими пальцами вдруг потемневшее лицо. Совесть начала меня мучить. Но сознаться в том. что
я забыл ее просьбу, мне не хотелось, и я
решил солгать.

М> «я» (ы можешь подумать! Я на«•• »|'«чн пин т, I к нему, но дома никак
•«ч ми иг мо| Не было его, пони-

ким платьем, легко вздымалась при каждом вздохе. Я все это очень хорошо запомнил, потому что самым бесцеремонным
образом долго рассматривал ее.
М» *|<и Никто нам помочь не хочет, —
Когда заиграл оркестр, я пригласил ее
•м*м*му4я пни и, бороздя снег большими
танцевать. Она окинула меня с ног до го«•«•«••ми, мяирипилась к саням. Взяв вожловы откровенно насмешливым взглядом,
• • • • ч г м у т перебирая их, задумчиво кивнула на мои тяжелые сапоги и, презри•ммиум пуло-то вдаль. Так стояла она
тельно скривив губы, отвернулась. Лучше
• •МНМЯуш, потом вдруг повернулась ко
бы она меня ударила, чем так унизить.
Краска прилила к лицу, мне казалось, что
1м и* снмом деле заходил к врачу
все на меня смотрят, не помню, как я вы•М| и и ш п , не заходил? — Глаза ее теперь
шел из зала и, лишь почувствовав свежий
И* АММЯ, они словно ввинчивала их в мевоздух, немного успокоился. И странное
• . 1»|1«м(|. прочитать в моем взгляде
дело, эта девушка, так откровенно оскорбившая меня, почему-то весь месяц, что я
пробыл в Чите, не выходила из головы. Я
Ну ««ходил, сказал ведь, что захочасто ходил туда, где встретил ее, в ная» «ягтать не мог, а задерживаться
дежде еще раз увидеть, искал ее по ули• •» и» Лило времени,— ответил я, и мне
цам, всматриваясь в лица прохожих. Но
• <||»» 11.1.1Н1 жаль ее. С братом живут они
она мне больше ни разу не попалась. И
••-.«миг ип м |ц лет, а детей нет. К кому
только в сознании, словно живой, жил ее
• •ч|.щ ми обращалась она, каких лекарств
образ — черноволосой, коротко постриженни ирииимплп... И вот кто-то сказал ей. что
• Чип- пи. врач, он может дать лекарст- ной, с небольшим, чуть вздернутым носом
и черными, блестящими, как хрусталь, гла•н «отрог обязательно поможет. Как прозами. Этот образ не покидал меня и по
•"•« "ни меня зайти к нему. А я за девозвращении из Читы, и, очутившись в
ки* «яПмл об этом.
гостинице один, я вновь увидел ее перед
11т 1 1«п молча достала из кармана тесобой. Я не знал, какой у нее голос, ведь
. 1-»я«н имеет с махоркой, привычными
она тогда не сказала ни слова, но слышал. . . н и м и ловко свернула цигарку, л и з н у ся он мне грудным, задушевным, и даже
«• м т и к о м и сунула в рот. Она больше
обидные слова, которые, казалось, говорит
н* м. пи не смотрела. Постояв еще с мину• », • ншфпиилси к гостинице. Конечно, это она мне, были не столько обидными.
— Неужели ты думаешь,— словно твер•ч «ц лишь 1|м>мкое название. Никакой годил мне ее образ,— что я, городская де' «ининм и совхозном центре не было. Но
вушка, могу обратить внимание на тебя,
«*я н|.нг|*нх отделили в одном доме непропахшего овцами и навозом?
*гиынут часть деревянной перегородкой,
. .„«и,1н там несколько железных кроваМои мысли оборвал резкий телефонный
• " ш ш п и л и на двери вывеску. Как бы то
звонок Хоть это и было лишь подобие
и» Пили, приезжему не нужно было прогостиницы, телефон там все-таки был. Я
" ц . • им ночлег в частный дом. Я жил в
соскочил с кровати, снял трубку. Звонил
••••и 1.н шиит-, там у меня была постояндиректор совхоза Жапов.
ней «ними
что мне еще, холостому, нуж— Амар сайн, Жамбал! Хорошо,
что
ни»
приехал. Нужно помочь брату, поезжай к
• "•• ПЙЛ1.Ю, я кинул его на спинку сту- нему в бригаду, побудь там, пока идет
«я, 41 1 ия кровать и долго лежал так, гляягнение. А здесь мы уж без тебя как-ни4* • П1Н11Л11К. Мне почему-то вспомнились будь перебьемся.
. «I т к и • коротких — выше колен — юб— Ладно, понял,— коротко ответил я и
•**, минующие чарльстон. Это было в Чиспросил:— Когда ехать?
к и мил Н 1 них во время перерыва между
— Да хоть сейчас.
•винями очутилась рядом со мной. Она быЯ не успел положить трубку, как вошла
4| и '11-М1. нрпсива. У нее было удивительно
невестка.
• » I -те лицо с едва заметным румянцем,
— Ну и мороз, однако, в такую стужу
• «••«мним прямой нос и густые длинные
лишь
волков морозить,— сказала она, по. • • ними Иг .маю, может, они были подтирая руки.
|.«и..нм и мо| ому так выделялись. Но это
— Что. невестушка, поедем?— спросил я,
• и «ш. | г яысокая грудь, обтянутая тон-

13

)мн ,1 Т.1ШШ1. >., что указанием ехать к ним
• 1>|>1ч.|.|у я обязан ей.
- Так, однако, надо ехать,— все еще
продолжая растирать руки, проговорила
«111.1 — Приехала просить в помощь человека, а Жанов посылает тебя,— как бы извиняясь, добавила она.
— Знаю, что посылает,— буркнул я.
Невестка опустилась на первую попавшую кровать и, вздохнув, покачала головой.
— И охота тебе так жить, Жамбал? Ни
дома своего, ни угла. Ох-хо-хо...
— А что мне нужно?— пожал я плечами.— Подушка под головой есть — и ладно. Чего еще холостяку надо?
— Вот про-то и говорю,— продолжая
вздыхать, сказала она.— Когда женишься,
наконец? Однако, и тебе уж такая жизнь
надоела.
Ничего не ответив, я поднялся, надел
пальто и, уже направляясь к выходу, спросил:
— А на ком же мне жениться?
— Как эго на ком? Однако, все говорят,
что ты ветеринаршу Дагдаму берешь. Или
неправду люди толкуют?
— Кто же это толкует?— спросил
я,
немало удивленный, потому что я никогда
об этом не думал, не думала, наверно, и
Дагдама.
— Так, однако, все говорят,— ответила
невестка, стараясь не глядеть на меня.
Она достала кисет, скрутила цигарку.
— Ну что, поехали?—спросил я
— Подожди, покурю.
Я отошел и остановился у замерзшего,
покрытого затейливыми узорами окна. В
мыслях снова возникла она — девушка из
Читы, с которой так и не суждено мне
было даже потанцевать.
— Жамбал, а Жамбал!— окликнула меня невестка, выпустив густое облако едкого дыма.— Как это понимать? Тебя, однако, понизили: зоотехник — и вдруг
в
бригаду... Или никого другого найти не
могли?
— Кто его знает,— неопределенно ответил я.
— Однако, все-таки понизили. И как ты
сам молчишь только?
Пятнадцать лет
учиться — и чтобы наравне с братом, который даже имя свое написать не умеет, работать! Не пойму я, как ты можешь на такое согласиться. Все твои товарищи, смотри, какие начальники уже стали. А ты...
— Что поделаешь, не всем же быть начальством.

14

— Однако, трактористом, и то иамнш«
больше зарабатывал бы, и специальность у
тебя была бы подходящая, а так — зоотек
ник — и вдруг в бригаду,— не отставала
она от меня.
И когда мы уже выехали в степь, невестка продолжала:
— Смотри, как все твои ровесники
Цыден Чимитдоржиев уже давно женилок
и теперь растит пятерых детей, сам ш<>
фер, а дом какой начал строить. Дождем
ся ли мы, однако, чтобы у тебя такой был/
А Цыдып Лодонов?..— И она начала перс
числять всех моих ровесников, нахвалив,!»
каждого из них. Я сидел молча, на ее упреки никак не реагировал, словно все то,
что говорила она, меня ни в коей мере н<касалось. Единственное желание у
иен и
было, чтобы она скорее умолкла. И я дождался этого. Видимо, невестка
прост
махнула на меня рукой: к чему тратитI.
слова на человека, который ничего не по
нимает?
Ветер по-прежнему шумел вокруг на<.
надсадно завывая и метя поземку. Заиндо
вевшая лошадка бежала рысцой, выбрагы
вая копытами комья снега. Я глядел на
зад, на убегающую дорогу, на белую пг
лену, в которой потонули горы, лрислушн
вался к злобному завыванию метели.
Мне вспомнились слова директора еовхо
за Жапова: «Нужно помочь брату, поезжай
к нему в бригаду, побудь там, пока идет
ягнение..» И вот как это расценила неве
стка: понижение... А так ведь подумают и
другие. Да ладно, пусть думают, как хотят,
мне-то что до того?
До стоянки бригады мы добрались уж г
в сумерках. С этого памятного вечера вои началось. Тогда я впервые встретился <
Бальжид. Нет, встретился—не то слово. В
тот вечер у меня родилось то непонятное
чувство к ней, которое наполнило меня н
радостью, и тоской, и какой-то легкостью,
и силой—в общем, я не знаю, как тебг
объяснить, что я почувствовал в тот вечер,
но мне казалось, что снег засверкал инл
че, и ветер уже не злобно завывал, а напевал что-то ласковое...
Дом брата и его напарника Ринчина вы
нырнул сразу, точно внезапно вырос из су|
робов. Заслышав топот лошади, к нам выскочил огромный пес-волкодав, но, узнан
нас, завилял хвостом.
Никого, кроме пса, возле дома не было,
и это встревожило невестку.
— А где народ, однако?— спросила она
будто я мог ответить ей,

п.. |ц*»нуля писрь, и мы вошли в по(••нчимя Посреди комнаты сидела
чв •*»» " «моим была острижена, слов• МММНМИ. Старуха медленно раскачи• I чч Ш1г|нм, кажется, шептала мо• ••I • м ну>юй взгляд сразу выдавал
•'•
4)я |м, «инок?—простуженным голо• ицшимй она.
Ни «|и и -Мэдэгма,— ответила не• >•
\ лг н.пни вес? Однако, их нигм мяин.
М-ЧШ »иаи1? Говорили — надо идти к
*»•«•)• *1М1Ь овец.
• »«••». (иг |м потерялись овцы, решил
• ••*••*« из дому, быстро оседлал ко* I мм онIIмл сквозь метель к сопкам,
•«)*••• ш|1м»ал теперь
непроницаемый
•»•• Ни *и|1О1у я знал отлично и потому
•4 •м*>« сбиться с пути.
I •» «пмс самых сопок я начал кричать:
• •«I Э-»й!
Ич «рн» мой долго тонул в вое ветра. Я
•*•• пришпоривал коня, снова гнал его. И
*ИНМ мшимая, что кто-то попал в бо*нм придал ушами, не сбавляя шага,
I «ММ» прошло времени, пока, наконец,
М •*• айн* |дс-то позади откликнулись. Я
§•11111 на юлос и вскоре наткнулся на
1)1

М41ШГК

4|м 1М, Жамбал?—прокричал Ринчин,
«»«*• мгни,
И, я, Много овец отстало?
'1мм|1г матки, едрена качалка, но всех
ним
Ну и как они?
Ничпо, живы.
Ич((ц«н» овец на сани, Ринчин повез их
•I мшму, а мы с братом остались возле
• *рМ Мпгль стала немного утихать,
иПрывки туч начали пробиваться
I ляи прикурили на ветру. Дым
'.«•и •ырывало изо рта, чтобы тут
же
«•миилыш развеять его.
Мм NN о чем не говорили
Брат мой
•м«||М неразговорчивый. На удивление
чнйный он человек. С таким можно сут• • нрмПии. вместе, не вымолвив ни слова.
Им4*н ». шидно, с ним до утра здесь про(Н11ТС111, подумал я. Но что поделаешь, ра•• •>• чяПшюн такая. Хочешь не хочешь, а
»' бросишь. И мы начали ходить
> игг, чтобы ни одна овца не отбилась,
ни чей-то окрик: «Эй, где
I* ршдился из темноты,

вы

(шли! Давай сюда!—крикнул я, сло«идпии трубкой.

Вскоре послышались скрип полозьев и
пофыркивание коня. Это вернулся Ринчин.
— Доо-доо, Жамбал! Ты, едрена качалка, лучше садись на коня и езжай на стоянку. Я ему доху привез. Мы уж тут лучше
с ним будем ночь встречать.
— И девку забери,—добавил брат.
— Какую девку?—удивился я.
— Доо, есть у нас здесь еще одна живая душа,— пояснил Ринчин и направился
в сторону Нарана.
Я сел на сани и, перебирая вожжи, стал
ждать. Минут через десять к саням подошла закутанная в платок, повязанный поверх полушубка, небольшого роста девушка в больших подшитых валенках. Она молча села позади меня так, что лица ее я не
сумел рассмотреть.
— Завтра утром пусть кто-нибудь из вас
приедет сюда,— наказал на прощанье брат,
и я дернул вожжи. Почуяв дорогу к дому,
конь весело побежал. Снегопад совсем прекратился, тучи разбежались, и на землю
глянула луна. Она осветила переметанную
метелью степь, горы, ощетинившиеся редким мелколесьем.
— Не замерзла?—повернулся я к девушке. Но она ничего не ответила, продолжая
сидеть не шевелясь. Не поймешь, жива или
мертва.
Так мы и проехали молча почти весь
путь. Уже появились огоньки бригадных
строений, когда я снова повернулся к ней.
— Жива еще?—спросил я, но и на этот
раз она не ответила мне, лишь слегка дернув плечами.
Подъехав к дому, в котором жили чабаны, я соскочил с саней, распряг лошадь и
отвел ее к сеновалу. Вернувшись, я увидел,
что девушка по-прежнему сидит на санях.
«Не замерзла ли? — мелькнула тревожная
мысль. — Или, может, уснула?»
— Почему не идешь в дом?—громко
спросил я.
Она посмотрела на меня так, будто только сейчас увидела, и мне показалось, что
вопрос мой девушка не поняла.
— Иди в дом,—сказал я,—а то замерзнешь.
— Не замерзну,—ответила она мягким
голосом и, помолчав, добавила: — Я жду
вас.
— В таком случае пошли.
—

А

куда?

— Как это куда? В дом, здесь брат мой
живет, идемте.
Невестка моя в это время была в коша-

15

рг, и мне пришлось самому хозяйничать.
VI ни шел на полке стаканы, налил чай. Деп у ш к а сбросила платок, сняла полушубок
и, потерев ладошками зарумянившиеся на
морозе щеки, села к столу. Выпив чаю, она
пересела к печке, веки ее смежились, она
силилась раскрыть их, но сон все-таки
вскоре одолел ее и, оперевшись плечом об
угол печи, она заснула.
— Вот так я встретился с ней,—сказал,
с минуту помолчав, Жамбал и о чем-то задумался.
О» МОЖНО задать тебе вопрос, Жамбал?
* Жамбал: Конечно, можно. Спрашивай.
Я: Почему всегда, если пишут или рассказывают о чабанах, обязательно должна
быть метель? Разве мало интересного в их
работе при хорошей погоде?
Жамбал: Я понял тебя. Но, поверь, когда я познакомился с Бальжид, действительно была пурга, да еще какая. Я ничего не
придумываю, обо всем рассказываю, как
было. Или, может, ты мне не веришь?
Я: Да что ты! Какие у меня основания
тебе не верить? Рассказывай, что было
дальше.
Жамбал: Пожалуй, такого бурана больше не было. И вообще, этот день стал для
меня особенным...
Чабаны встают рано, иначе никак нельзя. Утром, едва ополоснув лицо, я надел
шубу брата и собрался с молодым трактористом Жамсараном за сеном.
Девушка, что приехала накануне со мной,
еще спала или, может, просто лежала с
закрытыми глазами. Только тут я рассмотрел ее, и мне очень знакомым показался ее
высокий белый лоб, короткий, чуть вздернутый нос, и как-то по-особому, не так, как
у других, подведенные глаза. Так ведь это,
веришь ли, была та самая девушка, которую я встретил
в Чите и которая так
обидно отказала мне, когда я пригласил ее
танцевать! Конечно, это она, как же я сразу не узнал ее?!
Мы с Жамсараном сели на «Беларусь»,
затарахтел мотор, и мы двинулись по стели.
— Ну как Бальжид?—спросил
Жамсаран.—Хороша?
— Какая Бальжид?—не понял я.

вдруг

— Чего притворяешься, будто не знаешь?
Читинская деваха—сакманщица.
Бальжид... Вот, оказывается,
подумал я и ответил:
16

кто ты, -

— Ничего, девушка как девушка.
— Ой, хитришь!—усмехнулся Жамс;ции
Уже на обратном пути, когда мы н;и|к
зили сено и везли его в кошару, Жамс;ф.>«
снова заговорил.
— Ну, как, Жамбал, собираешься I*
жениться на Дагдаме или уже бросил с •
—спросил он. Не знаю почему, но вопри
его взорвал меня.
— А тебе какое до всего этого дело?
— Нет, я просто так,—пожал он плеч.)
ми.—Мне что...—Жамсаран прибавил I а и
и уставился на дорогу.
Я давно знал Жамсарана, знал, какой он
болтливый, и потому никогда бы не С1.к
делиться с ним. Тем более, что любил пи
выпить, а когда напивался, язык его уж я
вовсе развязывался.
Вечером нам с Бальжид поручили прг
сматривать за суягными матками. С фон.1
рями в руках мы зашли в пропахшую он
цами и сухим сеном кошару, провери ш
животных, которые должны скоро я г к и п ,
— Вы можете пойти отдохнуть,—сказ,11
я.
Бальжид молча тряхнула головой, и тш
да я еще больше уверился, что это та ел
мая читинская девушка, которая отк.чы
лась танцевать со мной. Ну, конечно, и<н
даже губы скривила так же. Слегка над
менная улыбка. Но как она попала ею > >
зачем приехала из Читы в чабанскую бри
гаду Сосновского совхоза?
Или, можп
быть, это ее сестра?
«А может спросить ее?»—подумал я. Ми
тут же решил пока не спрашивать.
Лежавшая в углу белая овца вдруг тя
жело задышала и начала хрипеть. Мы
Бальжид подошли к ней, сделали мягкую
подстилку.
— Как она, бедняжка, мучается,— пр>>
говорила Бальжид и отвернулась.
— Что ж поделаешь,—развел я рук.1
ми,—ей ведь нужно ягниться. Закон при
роды.
Бальжид промолчала, а я подумал, как
глупо ответил ей. А белая овца еще бол:,
ше захрипела, вся вытянулась, словно г»
сдавили горло, и жалобно заблеяла.
— Я лучше пойду в другую кошару, и.1
пою ягнят стрептомицином,—сказала Баль
жид. Но уйти не успела—на подстилку
упал беленький ягненок, от которого за
струился пар. Бальжид остановилась, н.1
верно, она впервые видела, как на свсг
появляется живое существо, и потому с ни
ким-то нескрываемым удивлением смотр<

м

•»!• Н«и"м, ш и л и первое впечатле«*«4>< 1*»1Ч1Н1., наклонилась и, неж| Мфмма ми, лягкопо проговорила:
•§ »»»н» мн чу липп.кии!
Я «М ••«»11»миг, оща, видимо, испуМ >»м»'1 мгггимша, подскочила к
• I • ммнлйиуи се, начала облизы• •••*• Пн чу1ь-чуть пошевелил го* •••» «яАлгил.
• <• ю я человек рождается,— сам не
•М ММ» »•*««* м Ьильжид.
«•••{•ммии. но мне, брови ее соI яц»ян1 ици, нчгляд потух, и в нем
"1»|>1>пгш1ой печали, что мне
М Что послужило причиной
'««• • ни ни, конечно, не знал. Она
- ' •»|»и «жиля. Я поспешил было за
>|

М»4М«НЯ41И

ХрИП ДРУГОЙ

ОВЦЫ, И

• фф***>ь »»(»иу1ьгя. Лишь когда и эта
««»• I • •мшгл из кошары и позвал:
I М Пил» Я еще раз позвал ее,
> >"М1Щ но Ьлльжид не нашел. Я
, «I • йртгл у входа.
4Я|»1яяя1|, к вершинам сопок, се• ••••«••л • окнах, на заснежен.и««» щи 1|1пгк. Л эвезды, как будто
I «|* 1»м« скоро скроется за горной
* » и и м мипии, точно радовались

еще велел
передать, что завтра сюда
сакманщиц пришлют, из города много девушек понаехало.
—А я тебе говорю: меня это все не касается. Никуда я отсюда не поеду. Так и
передай своему директору,—ответил я.
— Ну Жамбала теперь отсюда хоть
трактором тяни, не вытянешь,—ехидно улыбаясь,
съязвил Жамсаран, слышавший
весь наш разговор.
— Чего так?—удивился шофер.
— У него спроси, с кем ночевал в кошаре... Ягнят принимал...—хихикнул Жамсаран.
— Ты чего слушаешь его? — оборвал я
Жамсарана. — Не знаешь его, болтуна?
— Ладно уж,— махнул рукой шофер, —
Садись, ехать будем.
— А ехать я и не собираюсь. Передай
своему директору, что не батрак я ему, чтобы гонять меня туда-сюда. Вот так,— и,
повернувшись, я направился в кошару.

1ЛЗ КОМНАТЫ, где спали Намжил с женой, донесся приглушенный говор. Значит, они тоже не спят, может, слушают то,
что рассказывает мне Жамбал, а ему это
меньше всего хотелось, и потому он тут же
умолк. И тогда мы услышали:
Нимаханда: Так ты все-таки видел ко"П»ММ •и мною, поглядел на звезды
вер или нет?
!'••!•• «икургнную папиросу, снова
Намжил: Не видел, говорю тебе, не ви• »мшяру Нелегко мне пришлось
дел.
I ••••*) (Ильжид так и не появилась
Нимаханда: Почему же ты не зашел? Я
ч * Н4МИ «ШИЛСЯ С ЯГНИВШИМИСЯ ОВ^
ведь
тебе говорила.
• •«I * м р у , когда меня сменила
Намжил: У меня времени не было.
> | шннгл немного поспать.
Нимаханда: У тебя никогда не хватает
• мммунг, Бальжид еще спала на
времени, когда дело касается дома.
• 1«м»и* Я посмотрел на нее. Теперь
Намжил: Ладно, хватит, давай
спать,
• И ИИМя Амло спокойно, легкий румязавтра у меня тяжелый день.
• М* М ммкпх и во сне она даже, каНимаханда: Ну, конечно, весь день тебя
I ИШШ1Н1 улыбалась.
нет, а ночью стоит мне заговорить, ты сраФ-1М I • *тпт день поздно и только
зу—давай спать, завтра тяжелый день...
• к-ии • кошару, как услышал шум
И времени у тебя только для меня не хваимМ мшпины Выйдя на крыльцо,
тает. А водку хлестать с дружками, на это
• •к 1Н|1гню|н кий «газик». Отворив
у тебя время есть. Еще сюда их тащишь...
• шнф*)* иопгрнулся ко мне.
Намжил: Так вместе ведь учились... Прии г л г л привезти тебя. Отчет
ехали...
Столько лет не виделись... Как не
• и 1пч11;г)| составить,—прокричал
пригласить?
Нимаханда: У тебя каждый день какой« 1м и.||*ч| директору, что не видел
нибудь друг находится.
< •инил к
Намжил (уже засыпая): Ну хватит, пе• - *• нг пидел, когда вот ты.
рестань, в конце концов. Ты ребят разбуИ| км ни с к а ж и , что ехать никуда не
дишь. Спи, а то завтра у меня такая опера» м>1 II. кою-нибудь другого ищет.
ция...
И» мя их» мл, чтобы без тебя не воэНимаханда: Девушку-звезду резать будешь?
• нити взмолился шофер.— И
(...ПК» I-

№

17

Намжил: Да-да, ее. А тебе что? Или, может, ревнуешь?
Нимаханда: Нужно мне тебя ревновать!
Я хочу, чтобы ты о доме думал, не взваливал все на меня одну.
Намжил: Хорошо, буду думать, только
дай поспать, прошу тебя...
Мне стало неудобно от того, что мы с
Жамбалом стали невольными свидетелями
этой семейной сцены и, поднявшись, я подошел к Жамбалу.
— Пойдем.
- Куда?
— В лес.

и

А ВОСТОКЕ небо уже начало немного
светлеть, но в лесу было еще совсем
темно. По-прежнему о чем-то шептались,
лениво покачивая кронами, высокие сосны.
Казалось, они за ночь устали, и теперь шепот их становился все тише. Предрассветные звезды будто приближались к земле.
— Эх, покурить бы,—вздыхает Жамбал.
— Да, покурить бы недурно, да ничего
нет.
— Нет,— со вздохом подтверждает Жамбал.
Мы шагаем по сырой, росистой траве,
среди шепчущихся деревьев, и Жамбал
продолжает прерванный рассказ...
1^ АК-ТО я сидел в кошаре и чинил вилы. Ко мне подошла Бальжид и молча
остановилась рядом. Я сделал вид, что не
замечаю ее и продолжал стругать черень.
Но она не отошла, а, внимательно следя
за моими движениями, казалось, пытается
что-то сказать. С той ночи, когда она убежала от меня из кошары, мы с ней, пожалуй, и двумя-тремя словами не перемолвились. Она попросту сторонилась меня. И
вот сейчас, в первый раз после той ночи,
она подошла ко мне. Что же она хочет сказать?
Чтобы как-то облегчить ее положение я,
наконец, поднял глаза и, словно только что
увидел ее, спросил:
— Хорош черень будет, а?
— Наверно, хороший,—неопределенно ответила она.
Я забил его в вилы и стал ошкуривать
кожаными рукавицами. Она по-прежнему
внимательно следила за моими движениями.
— Вы не сердитесь на меня,—сказал я,
18

не поднимая на нее глаз. — Тогда ночью
вел себя очень глупо, Простите...
— Я не сержусь... — Она махнула
кой. — Я даже забыла, что вы говорили
И немного помолчав, вдруг предложим
Хотите, я вам кое-что покажу. Пойдем и
Я последовал за ней. Она обошла кепи.
ру, подошла к кустам и остановилась, пн<
жидая меня. В это время над кустами <
громким карканьем взвилась стая вор»»
Бальжид раздвинула кусты, сделали гни
несколько шагов.
— Смотри,— неожиданно переходя •
«ты», кивнула она.
В затоптанном ногами снегу лежали ..
дохлых ягненка.
— Вчера я гнала здесь овец и, у н и и »
ворон, захотела посмотреть, что привлек*»
их сюда. И вот, пожалуйста. Не эил.к
кому сказать, а потом решила показать и
бе.
Я начал раскапывать валенками сип
чем черт не шутит, может, кроме этих д н у !
здесь закопано еще. Но больше ничего н»
обнаружил.
— Кто же это мог сделать?—Я задум.и
ся.
— Кто? Нас здесь не так много. Тит
брат, жена его или Ринчин. Больше некмм»
Мы пошли к дому. Всю дорогу я д у м а »
о том, кому понадобилось скрыть пале*
Ведь только накануне мы отправили н ми
рекцию совхоза отчет, в котором пока «.ми
что падежа нет.
Из совхозного центра слегка наве( г »
вернулся брат с Жамсараном. Они езди»»
за стрептомицином. Невестка, разогрев ч.ш
разлила его по стаканам. Бальжид выпи-*
и вскоре возвратилась с большой охапки»
дров.
— Сколько ягнят у нас пало?—спроси I «
неожиданно, пристально взглянув на пси.
стку. Не выдержав моего взгляда, шм
опустила глаза и, склонившись над с 1.1*1
ном, начала, обжигаясь, быстро хлей.ш
горячий чай. Брат сидел молча, глядя м
да-то в сторону. Я знал, что этот мол ч \ и
ничего не скажет. А Жамсаран, усмехн\»
шись, заметил:
— Ты что, на луне живешь, или к .ж •
Сам сведения посылал, что падежа ш •
а тут какие-то вопросы непонятные зл ы
ешь.
Бальжид стояла за печкой, п р и с л у ж и .
ясь к нашему разговору.
— Что случилось?—наконец, спрочо..
невестка.—Цыбик,—повернулась она к бря

|«| 1м тиши, хорошо знаешь, что
Ни Ли* я не было.
им и м г ц н и л он, даже не
И I нпнл все замолкли. В
|. • «Пиям пп I. шкая тишина, что
•як 1|1омчг эатикали стенные
М м < •НГ1ЙП1Ю заговорила Баль• ••«ч • (моля с пастбища овец и на• •»•!«• «• ношпрой двух дохлых яг» '- <и ««««мш ч их в снег, а вороны
>*« ММ** N раскопали трупы.
Щ| I "••»! шн забегали, словно у
• те* •»!'«, нмл резко повернулась к
*••« N ми» срляу стало ясно, чьих
м» **«м
4« ••«м н и м шум поднимать, поду«н •»•••« яяжиооть— два ягненка,—
»»***• им«л
Жамсаран.— Лучше,
•••« ««••* ломым то, что осталось.
«ч м*ин
н и* о
отпил, а я резко возра•
•
» •?•*»>
• М1М
1М «иной
«иной От ,|ч на чужой счег
"Ш Ятем иг/11,
иг не твои, а совхозные,
• 4|М инииу нам всем отвечать принити не знает, откуда эти
». !•• ПОМНИЛИСЬ? Ну ЧТО Ж, ТОГи«я1|Н|||, сделал это. Спрошу у

К

ним ||д< считал: невестка не по• • Иимчину, чтобы сор из из• «и. Мм все-таки свои люди,
•••• •»«»*» они, я не стану разобла1 ^-«*«1м Прящ, Жамсаран — тоже про
шипим »!<• скажет — ведь не раз
ВИИ •ипмн,| I

Л РИНЧИН— ТОТ, ЧТО-

;*•»•«! 1»'и> чгспюе имя, ни перед чем
• «••••11-я Н'и юлько одна Бальжид
н ш и | и \ , но ее она, наверно,
• •» и и А у п ь уговорить.
И потому
• «а -нити, каким-то очень ласко•
!•
•
• ишйлн:
М* *МН, Н-1П11Ы1, ходить к Ринчину.
• 4«н мм и* туда закопали...
Н| >«••« ищу, истина восторжествоI .-.»). им тому поводу выпьем,
•п§« и ц и л с т и л Жамсаран. — Сколь• н» • типе концов, ждать, елки* »••
»-• . < * ш < к 'по <•<•(., чай остыл,— по* | § • «т» I ' п ы ш н у ю у печки БальN •!••••> I колько вас, однако, мож• » ••>н.| почти не скрывая раз• .•».м|. <\'(>и проговорила не• •< м и н т иг ответила, так же
« •••• мини, у печки. Брат поднял-

ся, подошел к вешалке, достал из кармана шубы бутылку водки и поставил на
стол. Жамсаран подхватил бутылку, стукнул ладонью по донышку, выбил пробку и
сказал:
— Ну вот, наконец-то! И так, за исчерпанный инцидент, елки-моталки. — Он налил водку себе в стакан, ожидая, когда
остальные последуют его примеру. Но никто этого не сделал, даже брат с какимто безразличным видом курил трубку.
— Неужели нет желающих выпить? —
спросил Жамсаран и посмотрел на Бальжид. — У вас чудесные глаза, красавица
моя. Вы уже столько дней с нами, а мы
еще ни разу это событие не отметили. Выпьем!
— Я не пью!— резко бросила ему
Бальжид.
—Ну а ты, Мэдэгма,—повернулся Жамсаран к моей невестке,— ты, я надеюсь, не
так горда. А то, что заставила Цыбика закопать подохших ягнят, подумаешь, беда
какая!
— Чего болтаешь С пьяных глаз?—окрысилась на него невестка. — Шел бы,
однако, спать, а то всякую чепуху несешь.
— Придет время — уйду, чего меня гонишь? — И повернулся ко мне, — Ну а
ты, Жамбал, ты у нас, можно сказать,
один образованный, чего с ними, с темнотой,
разговаривать? Давай, выпьем, елкимоталки.
— Чего пристаешь со своей выпивкой?
Не терпится тебе, пей себе на здоровье,—
ответил я ему и, отойдя от стола, взял с
этажерки первую попавшуюся книгу.
Но Жамсаран никак не мог угомониться.
— Просто не понимаю, что здесь происходит. Ну подохли два ягненка, ну отнесли их в кусты, закопали... Так что, ел-,
ки-моталки,
из-за этого вешаться всем,
что ли? Сидят все, как на панихиде, будто этих ягнят можно
вернуть к жизни*
Никто на вас жаловаться не станет, никто,
начальству не сообщит, не бойтесь, тут
все свои, и обо мне нечего худо думать,.
не такой я, сами знаете. И хватит носы>
вешать,
хватит,
елки-моталки.— стукнул
он по столу.
— Разве дело только в том, узнает дирекция или нет?— спросил я.
— А в чем же? Конечно, в этом. Не
узнает директор, никто и ругать ие станет. А директору кто говорить будет?—
продолжал Жамсаран.
— Конечно, кто станет сплетничать про

19

нас,— поддержала его Мэдэгма, подходя к
печке. Она нервно подбросила несколько
поленьев.
— Во-первых, это не значит сплетничать,— вдруг заговорила
Бальжид. — А
во-вторых, каждый честный человек обязан о таком директору сообщить. И ему
сообщу я!— твердо закончила она.
Невестка как стояла у топчана, так и села. Брат широко раскрытыми глазами уставился на Бальжид, даже забыв про погасшую трубку, которую собирался зажечь. А Жамсаран медленно поднялся изза стола и нарочито размеренным шагом
приблизился к Бальжид.
— Если ты такая, елки-моталки,— проговорил он сиплым голосом,— могу предложить тебе еще одного дохлого ягненка.
Испугавшись, что пьяный Жамсаран может обидеть девушку, я оттолкнул его.
— Уйди сейчас же отсюда!— крикнул я
ему.
— А ты что, хозяин здесь, что гонишь
меня? Сам в гостях, молчал бы лучше.
— Уйди, говорю, а то выносить придется!— я сжал кулаки, Жамсаран попятился
к двери, но тут за него вступилась невестка.
— Ну чего ты, Жамбал? Разве можно
так с человеком?— миролюбиво пролепетала она. — Пусть, однако, сидит, если хочет, нельзя гостя гнать.
— Вот-вот, а то разошелся, елки-моталки. Она хозяйка здесь, а не ты,— осмелел
было Жамсаран, и тогда брат мой подошел к нему и тихо сказал:
— Ты, Жамсаран, поди, много выпил,
шел бы и вправду домой.
— А тебя, однако, какая муха укусила,
что Жамсарана спровадить домой захотел?— спросила невестка. — Что плохого
он сделал тебе? Не то, что эта горожанка.
Слыхал, однако, донести на нас хочет,
что ягнят тут мы гробим. Приютили змею
«а шее..
Я понял, что Бальжид оставаться здесь
больше не следует, и сказал:
— Не пойти ли вам сегодня к Ринчину?
Пожалуй, л у ч ш е ночевать там.
Невестка сразу умолкла. А Жамсаран
явно обрадовался моему предложению. Он
подскочил к Бальжид.
— Где ваша постель, я помогу ее перенести. Там, у Ринчина, вам будет, конечно, лучше. Эх, елки-моталки...— Он уже
наклонился, чтобы взять постель, но Бальжид оттолкнула его.

— Разрешите, я вам помогу,— ирг им
жил и я в свою очередь.
~ Нет, спасибо, Жамбал, я самл >•
су,—сказала она и, быстро собрав . •• I
небольшие пожитки, тут же ушла
Как только за ней захлопнулась и»
мне вдруг стало так неприятно, так и,..
тивно, что я, не колеблясь, подоим 1
столу и, наполнив стакан водкой, с н я т ,
— Ну что ж, Жамсаран, давай тт»^
выпьем.
Он даже не сдвинулся с места, с .те»
я не к нему обратился. Не знаю, чти 1М
подействовало на него, но он будто < \<ч
отрезвел. Никто не составил мне ы>«ш»
нии, и я один, заломив голову, большим
глотками выпил до дна. Водка обили»
все внутри и, отбросив стакан, я < | ы ц
как был в одежде, повалился на к р и п » .
Жамсаран потоптался на месте и, м
слова не сказав, вышел из комнаты
1Ъ
знаю почему, но как только его ими
утихли, у меня сжалось сердце, точки
потерял что-то очень дорогое. Впрпчг*
нет, я знаю почему: ведь теперь Бал1.*ш
будет находиться в одной комнате V «н«
Жамсараном, а он перед девушками м
робел и пользовался у них успехом.
Нет, Бальжид не такая,— успокаии.м I
себя. — Тут у него ничего не выи иг I
Но тревога не покидала меня. Как он.1 ш
несется к его ухаживаниям? А то, чш и*
сделает попытку ухаживать за ней, я ч»
сколько не сомневался.
Я долго не мог уснуть. Разные ми< ч
лезли в голову, и все они кружилии. *••
круг Бальжид. Зачем я предложил си и»
рейти к Ринчину?—терзал я себя.
Брат и невестка уже давно легли, пин
сили лампу, не доносилось никаких п.»
ков и из соседнего помещения — вин»,
и там уже спали. А я все лежал бс > > м«
Впрочем, вскоре я обнаружил, что и Пцш
с невесткой тоже не спят, Я услыша.п ш*
пот:
— Цыбик! А что, если она и вп|>.им|
расскажет? Что делать будем тогд.1.' А
Цыбик?
Ответа не было.
Несколько мин11 •
комнате стояла тишина, лишь в углу шг»»
лились больные ягнята да тикали ч.н м
Луна заглянула в замерзшее окно, ошп»
ла дальний угол комнаты, печь, сплоим, I
белой изморози, дверь.
— Цыбик!—повторился шепот невсс •»•
теперь уже немного громче, требов.игл*
нее,—Цыбик! Ты спишь?

• ••и *«4н. чпп юрочаешься,—про-

••*••
М»»»»»

»м> питы и еще.—снова за»•*». |>ч
Ты лучше скажи, что
•• •м*«»
М »*»" ч » " ' О»ги пасти, шерсть
•••и «• г ш г игл.т. нам?
••• «1ИШ», МАК про них дознают!•*< *»*»!/ Скажут — скрыли
* I »М «нити", передадут.
шмиинмь/ Или ответить трудно?
и1М1И1ь? Кто заставлял тебя
м*м> < ими решала.
А ото отнес их, однако,
• к тг миг шелела, вот и зако-

• • н и г л и й вздох невестки, она
»м». I принт пружины матраца.
•тгя собачий лай; хруст
М «ммм-ш шагами, скрип полош и р м и л п г н и тут же захлонп| «мрь 1'имчина. Я догадываюсь
И* М иряшгл домой погреться, поI. Сегодня он караулит
I | |и«||1»
• И и п и к Г * вновь доносится
• • М«««ми
А если за нас серьезно
• !>•• 1(11 пи л и ? Что делать будем?
М| М >як тг( И что за человек, слоМ (I •»•« к» •мжмешь!
И| «Кн пристлла? Уплатим совхозу
•( • м я ними,— уже с явным раз' > •1М*4 Н1»»ч»л брат.
4 I *1*м м я к теперь быть?—вдруг
• •»<••« ««мпшншимся тоном спраши• I I ..•..*»«
I
ИМ С »тим?— переспрашивает
1цм*|г»11 и, пак надоели ему при((«••I М*я*1мы, но он все-таки терМм *' шноиорились взять в дом
>* Нщимшщти Нужны будут подарки,
»• |М1«11/1Ы большие потребуются.
• « 1тцн., Г| ли платить придется?
(•••и я 1*||дию заскрипели пружины
I ««« *«н им шил» н брат, достал свою
«<••» »•(•(>•*»'>« < пичкон. На миг комнату
М1В* «««Лий о!онек, и тут же стало

• т •••»**

4 «йен нилпждем, может, не нуж••>• Цшь) спросил брат, выпуская
I •*• муй яимй. Он поднимается от
<• «» ШШ1 их кровать, попадает в
м§1 *>ИИ1'Н1 1В1-1И, расплывается по

— Зачем ждать? Однако, ждать больше
нечего,— отвечает Мэдэгма.
— Почему нечего? У нас с тобой еще и
свои могут быть. Не так уж долго живем
с тобой, если разобраться.— Говорит он
это очень ласковым голосом, какого я,
пожалуй, никогда не слышал от него. Он
снова затягивается дымом, медленно выдыхает его.— И потом ты ведь хотела испробовать это новое лекарство. Поди, поможет еще.
— Так ведь Жамбал ездил в Читу, ничего, однако, не привез. Даже, наверно, не
заходил к тому доктору, только так говорит, что был у него.
— Еще кто-нибудь
поедет, попросим
зайти,— успокоил ее брат. Он отложил
трубку, снова забрался в постель.
Мэдэгма тяжело завздыхала, зашмыгала носом.
Послышались
всхлипывания.
Как в эту минуту я казнил себя за то, что
забыл зайти в Чите к врачу! Разве я понимал тогда, какая трагедия в семье родного брата?
— Ну не надо, зачем плакать?—успокаивал жену Цыбик.
— Ох, когда же, когда же, наконец?—
сквозь всхлипывания шептала она — Когда
же, наконец, и я смогу приласкать ребенка?
— Ладно, ладно, возьмем у твоих девочку. Деньги что, деньги найдем,— сказал брат, и невестка перестала всхлипывать.
С!

ТАК увлекся рассказом Жачбала,
что даже не заметил, как мы вышли
из леса и очутились в небольшой лощине.
С одной стороны полого вздымался зеленый склон, а с другой — переходящий в
голец довольно крутой обрыв. Светало. На
гольце курились обрывки белесого тумана,
медленно уползавшего вверх. Веяло предутренней прохладой. Наша обувь намокла
от обильной росы. Но мы с Жамбалом
продолжали шагать по лощине.
— Да, так на чем я остановился?—спросил Жамбал после довольно длительной
паузы.
Я напомнил ему, и он продолжал:
— Бальжид так и осталась жить в комнате Ринчина. Отношения с братом и невесткой у нее были такие, словно ничего
не произошло. А брат мой, когда я составил новый отчет о ходе ягнения, помусолив во рту карандаш, в графе «падеж»
жирно вывел двойку.
21

|. || м, одиино, делаешь это? Ведь паи г * м «я по время не было,—пыталась
гму тифлит, Мэдэгма, но он даже ухом
нг

мшим

Дгнь сменялся другим, и потекли они,
похожие друг на друга, словно близнецыи|).|ц,н. Это однообразие — сегодня то же,
что вчера, и завтра то же, что сегодня,—
угнетало меня. Или, может быть, всему
причиной была Бальжид, которую теперь
я видел не очень часто — ведь у каждою из нас была своя работа. Я — в кошаре, она—пасет овец где-то в степи. Придет усталая и сразу к себе — туда, к Ринчину, отдыхать. Не станешь ведь ходить
к ней, когда знаешь, что она устала. И
вот получалось так, что по нескольку дней
мы с ней не виделись.
Как-то, уже перед закатом солнца, я
пошел к реке очистить намерзший на проруби лед. Кайло у меня было тупое, промучился я основательно и возвращался в
бригаду уже потемну.
Подходя к дому, я заметил, что возле
сугробов, нанесенных у кустов, росших неподалеку от построек бригады, что-то копошится. В темноте я не сразу понял, что
это собака Ринчина. Почуяв меня, она
подбежала и, завиляв хвостом, начала ластиться.
«Что она здесь делает? — подумал я и
осмотрелся. Но никого поблизости не увидел. Что могло сюда привести этого пса?»
— удивился я и пошел своей дорогой. И
тут до меня донеслись чьи-то шаги. Я
оглянулся и увидел Бальжид.
— Бальжид,— тихо позвал я, догнав ее,
и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, повернулась ко мне и, вдруг уткнувшись лицом в мою телогрейку, заплакала.
Это было так неожиданно, что я растерялся. Не зная, как успокоить, я обнял ее.
Пусть выплачется,— подумал я.—Говорят,
слезы облегчают страдания. А она плакала все сильнее, громкие всхлипывания передергивали все ее тело.
— Не нужно, Бальжид... Не надо плакать,— выдавил я из себя. Собственный юлос придал мне смелости, и я спросил:—
Что случилось? Кто тебя обидел? Ну, скажи, кто обидел тебя?
Бальжид долго не переставала плакать.
А когда немного успокоилась, посмотрела
на меня черными, словно спелые ягоды черемухи, глазами и, еще продолжая всхлипывать, прошептала:
— Вы, наверно... умный, образованный...

22

Так объясните... почему такие... на свек
живут?.. Почему?..
Я никак не мог понять, о ком она м>
ворит, и потому спросил;
— Какие такие люди?
— Плохие... Очень плохие люди...
— Милая Бальжид,— начал мягко я,
конечно, люди разные есть. Но для того
чтобы ответить тебе, скажи, кто тебя оби
дел?
Она снова посмотрела на меня и, слов
но испугавшись моих объятий, быстро от
странилась, потом достала платок, утерла
глаза, лицо и, поправив сбившийся платок
тихо сказала:
— Пойдем.
Присмиревший пес, который все это время тихо сидел, словно понимая, что Бальжид чем-то расстроена, увидев, что мы
пошли, весело сорвался с места и понесся
впереди нас.
Мы шли молча, каждый думал о своем,
но, видимо, мысли у нас были очень схожи, Я отлично понимал, что у Бальжил
какая-то серьезная душевная рана. Но кто
нанес ей обиду? Я перебрал всех: и невестку свою Мэдэгму, и Жамсарана... Оба
они могли обидеть Бальжид. Мэдэгма —
из мести за тех двух ягнят. Жамсаран мог
приставать к Бальжид — ведь он ни одну девушку не пропускал без того, чтобы
не поухаживать. Кто из них?
Утром следующего дня я встретил Жамсарана. Бальжид только что погнала овей
на пастбище в сторону Залаты — там
меньше нанесло снегу, и овцы лучше паслись. Жамсаран возился возле трактора.
Увидев меня, он поднял голову.
— Еду на отару в Сонгу, сено возить
буду, так что мешать больше не стану,—
сказал он и осклабился.
— Чем же ты мне мешаешь?— не понял
я его.
— Не притворяйся. Если бы не я, ты.
елки-моталки, давно спутался бы с ней,—
и он кивнул в сторону недавно ушедшей
Бальжид.
— Какой же ты негодяй,— едва сдерживая себя, сказал я.— Не ты ли вчера довел-ее до слез?—и, не вынимая рук из
карманов, я угрожающе двинулся к нему.
Нет, у меня не было охоты вступать с
ним в драку, просто хотелось немного попугать его. И тут, вижу, Жамсаран хватает гаечный ключ, сжимает его замасленными пальцами и говорит:
— Подумаешь, недотрога.
Она таких.

• • 1Ы, мим-моталки, знаешь, сколько
•ММ
Нмимм Жамсарана взорвал меня, и я
•• •« ) мл ударил ребром ладони по его
««•мин Ключ выпал у него из рук. Гла• 'II мПпл.'ш, он хотел было что-то ска" ни м предупредил:
Нпмни, если еще хоть пальцем ког• •••• Ймьжид...—остальное он понял по
• ») ни ляду и в испуге стал пятиться.
1
>• .«пушнин, через минуту, я увидел, что
• .«. «|1пн поднял ключ и крадется, что*<м мямгти мне удар в затылок.
Что
•<и«« <1гл1ш,? Пришлось проучить его еще
г<*4
Нпшром в институте нас обучили
, и.мям

самбо.

М* «нею, чем бы закончилась драка, ес«и Лм не Ринчин, который в это время
имился • загородке с сеном. Схватив ви•м. он прибежал разнимать нас.
•• Доо... доо, что делаете? Отпусти его,
ДимЛпл. Слышишь?—заорал он над сачим ухом. Не послушать Ринчина нельзя
у него такая сила, что ему ничего не
• шит поднять нас обоих, как маленьких
шгиит. Я тут же выпустил Жамсарана и
<ншпгл в сторону.
Жимсаран поднялся, отряхнул снег с
|гл<>| рейки и, подобрав ключ, направился
» фактору.
К и! да Бальжид вечером гнала овец с
«истбища, она увидела мою залепленную
пластырем щеку.
Где это ты так поранился?— с трети <»й спросила она.
Да было тут дело,— как можно неЛргжиее ответил я.— Скоро пройдет.
С этого дня мы стали видеться с ней

I) АСПАДОК привел нас к подножию
высокой сопки. Мы остановились —
мл гору взбираться не хотелось. Выбрав
««(удобнее камень, мы решили немного отпихнуть. Солнце уже выглянуло из-за вершины и брызнуло лучами по зеленым
| клонам. Налетевший ветерок всколыхнул
||>'1ну, пошевелил кроны деревьев, взряПмл воду в небольшом озерце.
I лаза Жамбала были воспаленными. То
1и от бесонной ночи, то ли от нахлынувших воспоминаний, они поблескивали не«поровым огоньком. Глядел
он вдаль,
• ловко не было рядом меня, и, наверно,
ничего не видел перед собой, так поглотили его нахлынувшие воспоминания. Он покусывал пересохшие губы, и пальцы его,

длинные, подрагивающие пальцы, нервно
теребили поднятый с земли камешек, подбрасывали его, снова ловили, и мяли, судорожно сжимая. Он ничуть не тревожился, что я замечаю его состояние.
— Вот с той скалы, наверное, все окрест видно, как на ладони,— проговорил я,
чтобы нарушить становившееся тягостным молчание.
Жамбал непонимающим взглядом уставился на меня.
— Я говорю, с той скалы видно все окрест,— повторил я.
— Да, конечно,—безразлично согласился он и вновь задумался.
Воздух искрился в лучах утреннего
солнца, вновь налетел ветерок, поиграл в
листве, она защебетала, но тут же утихла — ветерок унесся вдаль.
— Вот ты говоришь: высота, — вдруг
нарушил молчание Жамбал. —Где же она,
та высота, с которой видно все, с которой можно решить, куда идти, как поступить? И есть ли такая высота, может ли
человек достигнуть ее?
— Философствуешь?— усмехнулся я. —
Ну что ж, давай пофилософствуем. Такая
высота, конечно, есть, но достигнуть ее
мы не всегда умеем.
— В том-то и вся беда!—вздохнул он.—
Если бы я мог достигнуть этой высоты!—
Помолчав немного, Жамбал тряхнул головой, будто отбрасывая мысли, и сказал:
— Да, так на чем я остановился? Ага,
вспомнил...

1>

СВОБОДНОЕ
время я частенько
ходил за реку, ставил там петли на
зайцев. Петли эти я делал из тонкой медной проволоки. Сам не знаю, чем увлекала
меня охота на зайцев. Мясо их я не очень
люблю, да и шкурки мне абсолютно не
нужны были. Видно, занимался я этим,
чтобы чем-то отвлечься. Ходил я туда,
когда через день, а когда и каждый день,
как только выдастся свободный час.
Об этом дозналась Бальжид. Может, видела, как возвращаюсь с добычей, а может,
заметила, как плету петли, не знаю, но
однажды, встретив меня, спросила:
— Ты где петли ставишь?
Я кивнул туда, где белела закованная в
лед река.
— Не знала, что ты такой охотник,—
улыбнулась она
Мне послышалась в ее словах шутка, и
я шуткой же ответил:

23

— Хочешь, сошью тебе заячью шапку—
красивую-красивую, белую, как снег.
Надо сказать, что в Чите я видел немало девушек в таких заячьих шапках. И
если бы Бальжид пожелала,
я, конечно,
добыл бы ей самые лучшие шкурки на
шапку. Но она промолчала и внезапно загрустила. С чего бы это, подумал я, но
спрашивать не стал.
Как-то я шел за реку, чтобы проверить
поставленные накануне петли. Бальжид
присоединилась ко мне. Она почти всю дорогу молчала, и я тоже никак не мог найти тему для разговора. Ну что ж, идя
по степи, можно и помолчать...
Был конец февраля, снег плотно спрессовался, образовав во многих местах твердый наст. Степной ветерок уже нес едва
уловимое дуновение весны, ее первые, еще
почти неприметные запахи.
Мы дошли до расставленных петель, но
ни в одной не было добычи. Вот же неудачный день!
Совершенно неожиданно, как, пожалуй,
бывает только в наших степях, повалил
густой, крупными хлопьями, мокрый снег.
Правда, пасмурно было весь день, но всетаки снег пошел как-то сразу и притом
такой обильный, что вскоре облепил наши
лица, забрался за воротники, неприятно
холодя шею. Мы с Бальжид спрятались
за густой, разлапистой сосной. Бальжид
улыбалась, и улыбка ее напомнила мне гу
читинскую девушку, которая отказалась со
мной танцевать. Я давно собирался спросить Бальжид, не она ли была тогда, но
каждый раз, не знаю почему, не задавал
этого вопроса. А выяснить это мне всетаки хотелось, и я спросил:
— Я где-то уже видел тебя раньше, не
помнишь, где мы встречались?
— Нет, не помню,— быстро, даже мне
показалось, слишком быстро ответила она,
— А в Чите мы с тобой не могли встретиться?— спросил я как можно беспечнее,
давая Бальжид понять, что это меня, собственно, не очень интересует.
— Встретиться, конечно, могли,— ответила она.— Но я не помню, чтобы когданибудь видела тебя до приезда сюда. —
Бальжид собрала горсть снега и смяла ее
в руках, потом подбросила вверх и поймала, как мяч.
— А может
стаивал я.

все-таки

вспомнишь?— на-

— Ты странный человек, Жамбал,— усмехнулась Бальжид. — Как же я могу

24

вспомнить, если никогда не видела !<••
раньше!
—- Ну, тогда я напомню тебе,—с».Iи
я. — Это было незадолго до твоей. чр«
езда сюда. Я был в Чите, случайно пни» ;
на танцы в мединститут и там п р и г л . м »
одну девушку на танец. Она не пош*
Презрительный, осуждающий взглял Ли
ее ответом. Тебе не помнится такой фд««
— Нет... Не помнится... И вообще г. I
немало похожих девушек... Впрочем жет это была моя сестра,—она бол ми»
любительница танцев,—опять с к.-мнН
странной поспешностью сказала Бглын«
и я понял, что ничего больше от нсг >
добьюсь.
— Давай посидим здесь,—неожи т.ш*
предложила Бальжид, кивнув на обрыпы
тый берег. Она первая подбежала к ипи
и опустилась прямо на снег, потянуи •.
собою меня,
Снег валил по-прежнему — крупны».
хлопьями. Они оседали на разрумянившися щеках Бальжид, застревали в во.ки
облепили ее длинные ресницы. Украшопм»
снегом, она была до того хороша, чт I
не удержался и, обняв ее, притянул к .«
бе. Бальжид не сопротивлялась, мне л.1*«
показалось, что она слегка прижалап. »«
мне. Но когда я повернул ее к себе
попытался поцеловать, она уперлась |ч
нами в мою грудь и, оттолкнув меня, 1 пи
койно сказала:
— Не надо, Жамбал... Не надо...
Я ждал, что она меня обругает, ск.|*г'
мол, все вы такие, и Жамсаран, и ты Мш
стало очень стыдно.
— Пойдем, Жамбал,— сказала Бальмш
через некоторое время и, поднявшись, пи
шла к дому. Я молча поплелся за иги
У меня было такое чувство, будто я ."
вершил что-то страшно постыдное. М.»
даже неловко было встречаться < и.»
взглядом, и я был очень доволен. >н •
Бальжид шла, не оглядываясь.
Ей трудно было шагать по заснежен
дороге, и вообше ей нелегко было у п.м
бригаде. Это я замечал не раз. Неприны-,
на ей, горожанке, чабанская жизнь Вг „
она даже >гла своего не имела.
1>.,,«
удобно молодой девушке быть в оГипг!
комнате с Ринчином. с его слепой м.и.
рью, с Жамсараном, в комнате, где. кр"
ме того, постоянно находятся больны,
ослабевшие овцы? Мы люди привычны,
нам что, мы этих неудобств не замечет
А она горожанка. Да и не все в брт.,,.

•»..*»«.|»1ын> относились к ней. Мэдэг| ч (М *И*г1ТКй — явно невзлюбила ее,
• •••МММ ш н р о и г н н о показывала это.
<•••»» <н" и и п у л ь у Бальжид, Мэдэгма
я|м«| «М « Н П О Да и от Жамсарана
•»• М ИМИ Не любит он, когда девушI 1»»|1юч по. А брат мой Цыбик и
. - »м 1НЧ11И шгжные кряжи, могут сут'М (вин, и* •ымолвив и десяти слов.
• ••» М ниму они в тех же дэгэлах, в
-*м« шиш н с овцами, и не выпускают
• г«« ••»«» 1рубок, постоянно дымя та>• |»»и»им щмосадом, что не только не»••»*». яимг человеку привычному —
)• »••«"* • ними трудно дышать.
• «|.мн «н* ни щи отношения с Бальжид
• • ••«••и и* изменились. Все оставалось
•4И*м*му, гловно не было попытки с
• • > «крики поцеловать ее, и такого мя)• • ян рнишглмюго отпора — с ее. И
И* • *«Л *А очень благодарен, хотя,
••••»* ншровгнно, искал иных отноше• I .»»
9 ни •«»*• произошло печальное собы• I те»» яи*к> брата. Как-то, я не пом. 1яи «шла, Мэдэгма достала из сун< • мрийвфшлиш-нные дэгэлы, которые
• «• им I Цыбиком раз-два в году,
• »мш мя тип о серко расшитую уздеч• ММ I ЦмЛиком поехали к своим в
'•и Н«-« мин мл и, что отправились ЦыI • М«<*1м* 1.1 девочкой, о которой дав•*•

»

ИИ*

речь.

'

«I »г» они возвратились одни, совер1*.я|иг Уже потом я узнал, что на
• I ц г н ш как раз в это время на-• « «ем* Н1 Иволгинского дацана. Мэ•• ..*»<п11Ч111 1. к нему, прося благословеI «II «мнчии, а он сказал: «Она у вас
| и» 4»! 1.г|ште ребенка у родствен•|*о Ми зловещее пророчество
МЖИ411 Н1Г.
«и и гни- передовым человеком
М1|1М( 1>п«, у т л в об этом, сказал я
• I»»
1»н«ч)1. сколько тебе ждать при!•• н*м • единственный брат твоего
учшие, чем через десять лет, жеИ* I "Пирайи |.У
н«||» нише, горе,— запричитала
«• «г мы с Цыбиком будем жить

Е

Л

я*нь ник она спросила:
Ч|н «м шЛирлпнься делать с ДагдаИ 4' •»•" ж и т ь тебя десять лет не
«*• Циминииг гг уже давно к свадь•» ждать десять лет? — ска(

»..!.. ни и и, иг ПОНЯЛ.

— Как, ты разве не думаешь на ней жениться? Она давно ждет тебя.
— Это кто тебе сказал?
— Все говорят.
Я рассмеялся. Мэдэгма удивленно посмотрела на меня, но так и не поняла —
шучу я или говорю серьезно.
В середине марта ягнение пошло на
убыль, молодняк подрос, и необходимость в
сакманщице отпала. Но Бальжид и не собиралась уезжать. Никто, конечно, не спрашивал у нее, почему она не уезжает—лишние руки в бригаде всегда пригодятся —
пусть живет!
Солнце припекало все больше, снег с полей сходил, и Жамсаран укатил на своей
«Беларуси» на центральную усадьбу совхоза, готовиться к посевной. За мной тоже
несколько раз присылал директор. Я каждый раз отвечал, что сейчас же, следом, поеду, но так и не уезжал. Не мог я уехать,
пока в бригаде была Бальжид. Не мог...
Мэдэгма постепенно перестала дуться на
Бальжид. Ведь больше в бригаде молодых
женщин не было, и это постепенно как-то
сблизило их. Я все чаще замечал их, сидящих вдвоем, разговаривающих о чем-то
своем, женском, во что нам — мужчинам—
вмешиваться не полагается.
Заметно изменила свое отношение Мэдэгма и ко мне. Я долго не мог понять, что
послужило тому причиной. Однажды, когда я пришел домой раньше обычного и застал Мэдэгму за приготовлением обеда,
она засуетилась.
— Ой, Жамбал, ты уж прости, не успела обед сготовить,— начала извиняться
она.— Но я мигом. Вот увидишь, через полчаса обед будет готов.
«Что с ней произошло? — подумал я.—
Раньше, бывало, швырнет мне тарелку так,
что едва не расплескает все, или бросит:
«с Есть хочешь, бери себе там». А тут извиняется...»
Но разве у такой, как Мэдэгма, долю
удержится тайна? И она, конечно, очень
скоро проговорилась. Это было спустя несколько дней. Улучив момент, когда мы с
ней были вдвоем, Мэдэгма подошла ко мне
и, с нескрываемой радостью, таинственно
сказала:
— Ну, теперь уж мы с Цыбиком не останемся одни.
— Решила плюнуть на глупме ламские
бредни?— спросил я.
— Ладно тебе шутить. Не притворяйся,
я рее знаю. А говорил: раньше, чем через

25

десять лет, не женюсь. Хитер ты...— и она
заговорщически усмехнулась.
Я недоуменно пожал плечами.
А она продолжала:
— Ты все-таки молодец, так всегда поступать надо: прежде хорошо подумать, а
уж затем решить. Десять раз подумай —
одно слово скажи. Это ты очень правильно
делаешь, не так, как другие.
И я опять ничего не понял. Почему я
должен десять раз подумать, если им с
Цыбиком кто-то обещал отдать на воспитание ребенка? И вообще причем здесь
я?
Мэдэгма заметила
мой
недоуменный
взгляд и рассмеялась.
— Ладно уж, хватит тебе пялить на меня глаза. Говорю тебе, что все знаю, можешь не прикидываться.
— Да что ты знаешь? Расскажи и мне
тогда,— сказал я.
— Ну почему ты скрытничаешь так? —
мягко заговорила Мэдэгма,
прикуривая
угольком из печки и выпуская сизое облачко дыма.— Ведь мы свои. Значит, недаром длинные зимние ночи
принимали
вдвоем ягнят. Или ты хочешь сказать, что
ты, как Цыбик, тихоня, к девушке подойти
боишься?
Только теперь я понял, в чем подозревает меня Мэдэгма. Как же она посмела?
Такое думать про Бальжид! Мне что, я
парень, но Бальжид...
— Это ложь, это твои сплетни!— крикнул я. Невестка в испуге отпрянула.
~- Ты что? Какие сплетни?— едва пролепетала она.
— Это ложь!— снова повторил я,
сбавляя тона.

не

— Почему так говоришь, когда мне Дагдама сама все сказала. Она с фельдшера
женой, Дулмой, знаешь, как дружит. Беременна твоя Бальжид. На днях в центр к
фельдшеру ездила. И сегодня, однако, тоже, сама утром просила пустить ее в центр
сходить,— сказала Мэдэгма. Ее слова точно обухом по голове стукнули меня. Бальжид беременна...
— А она, выходит, тебе ничего не сказала. Ну что ж, смущается еще, однако,
это, когда первый раз, всегда так бывает.
Я внезапно почувствовал такую слабость,
что вынужден был опуститься на стул и
так сидел, не в состоянии вымолвить слова. Кто? Неужели Жамсаран? Да, он мог.
Перед ним редкая девушка устоит. Умеет

26

он как-то к ним подходить Значит, и Бя.т
жид не устояла. А может это все сплетш
Мэдэгмы? Она способна еще и не такт
придумать. Или Дагдама, из ревности ми
жет... На что не решится отвергнутая дг
вушка! А с Дагдамой у нас ведь дружЛ.
была. Была, а теперь нет...
Поднявшись, я вышел из дому.
Вс.к
мне невестка прокричала:
— Суп ешь, а то ведь голодный ходиип
Я медленно побрел к реке, туда, где гн
дели мы с Бальжид в тот снежный день
когда впервые я обнял ее, хотел поце.п>
вать и получил мягкий, но решительны.
отпор.
Лед на реке еще стоял, но во мне» •
местах уже чернели полыньи. В них, п
блескивая на солнце, рябила от ветра во,и
Я опустился на почерневший снег. Пер>
до мной была тропа, по которой мы \дили на другой берег. И на ней во мши и
местах уже блестела выступившая на ль I
вода.
Я сидел и думал. Вспоминал последи»
встречи с Бальжид. Они с каждым дш->
становились все реже и короче. Она и
больше замыкалась в себе, лицо ее как -г
странно менялось. Стала она раздра/м
тельной, чего прежде за ней не замечали, I
Раньше я не придавал этому значения,
теперь вспомнил, как хлестнула она опт
отставшую от отары. И все же не хотело,
верить, что Мэдэгма сказала правду, »
мне все протестовало против этого, и
старался убедить себя, что это сплетни
Как только Бальжид вернется из цет;>
я сам спрошу у нее,— решил я, но тут »
возразил себе: а какое у меня право и
это? Кто я ей? Совершенно чужой, по( ч
ронний человек, которому никакого .кнет до ее личной жизни.
Бальжид не возвращалась в бригаду »>
сколько дней, и все это время я места I п
не находил. Ну, конечно, она там, в цеш|
совхоза, вместе с Жамсараном, думал и.
ревность приводила меня исступление,
ни за что взяться не мог, не ел, почти »
спал ночами, все думая о ней. Даже Сц»
мой,

молчаливый Цыбик, и тот стал з.и»'

чать что-то неладное. И однажды спрош
— Не заболел ли ты?
— Что-то худо себя чувствую,— отвп»
я,— Мне, пожалуй, в центр съездить нл ш
— Да-да,

конечно, езжай,—подхвати'

!•• 1'яЛоты становится все мень• «ПнИпемся,— добавила она.
**» м шфпиду надо было ехать. Дирекшр 1ФМ4Я1 ил работу зоотехника в другом
•• оиии, он уже
не раз присылал за
•••<* И 1»мгрь, после того, что я узнал о
• •«, оставаться здесь мне было не•«
• МИМ н.1 дому, Мэдэгма тут же до< ««и».
» ««<1«л, а, Жамбал!— позвала она.
1мм 1гДг?—обернулся я, продолжая

ее увидеть, поговорить с ней, выяснить все.
Должен! Но ведь она может отказаться
говорить со мной. Кто я ей?
Так я пролежал до самого рассвета. И
единственное, что я твердо решил — это
ехать в тот же день на центральную усадьбу. Как бы там ни было, а здесь, в бригаде, мне делать больше нечего.
Но и это решение пришлось изменить.
До обеда мы с Ринчином разбирали старую кошару. Об этом попросил меня брат,
и отказать ему я не сумел.
— Поедешь после обеда,— сказал он. Я
И» «Ливан, что нужно к свадьбе госогласился.
•••*»*, поравнявшись со мной, сказала
Мы уже почти кончали работу, когда по«•«мне
И ие вздумай ее домой отпусдошла Мэдэгма и, отозвав меня в сторо• (и, шягшь, как некоторые родите- ну, обдавая горячим дыханием, прошепта>• «"•!» • »юму отнестись. Еще не отпус- ла на ухо:
• ) Семи» ведь люди есть.
— Приехала твоя, приехала.
4 «НИМ» не ответил. Мне вообще ни о
Казалось, камень свалился с
сердца,
• • мински, ие хотелось. Пусть мелет се- солнце засверкало ярче, дышать стало легни 1ИЧР1, решил я, продолжая идти.
ко, хотелось обнять, расцеловать Мэдэгму,
Н шпОшг, лучше со свадьбой поспепринесшую мне эту радость.
• •» • Ч»му тебе всякие разговоры? А Когда я вернулся на место, Ринчин, не
| ••»» • гяма скажу, уж ты не тревожь- поднимая головы, сказал:
• *• • ••лягм, как полагается.
— Доо... доо... Ты поезжай, я один упА «!••• чип. N не уехал. Ночь провел почравлюсь.
••• . и« Г,шило мне закрыть глаза, как
— Да что вы, Ринчин-ахай, я сегодня
• ч «ичй появлялась Бальжид.
Она уже не поеду,— ответил я весело. Внутри
м»н > лини» привидение, плыла по
все пело, наверное, глаза у меня в эту
.•I и|нни1ивая ко мне руки. Ее воломинуту излучали такой блеск, какого ниИ •
•
•
• РЖ пущены, одета она была во
когда в них не было раньше,— Дайте мне
«• »* •ниш легкое. Я не хотел рассталом, а вы идите отдохните немного.
. . шмгнигм и долго лежал с закры— Доо... Какой там отдых! Закончим,
•«М |«14«ми. Потом задремал, и мне снотогда отдыхать можно,— и он снова на. яр!» имя! ь она. Но теперь у нее были
лег на лом.
>м* 14я«я, она подняла руку и к р и к н у Я тоже принялся за работу, а сам нет• н|

|||||

4 им «и «шгл ответить, но не мог, мне
>
пиит, н напряг силы, крикнул и
,• •
* •• мнш стояла Мэдэгма.
Чш и шЛиА? Страшное что-то присни• И» ' " I 1ы кричал сильно.
Н»» н м ч п и , ложись,— ответил я и
• • I шшншй Больше уснуть я не

ч

1чм, к комоде, кальцекс, легче
.н|11и щи,н посоветовал брат.

»*»*•* пик, чю сплю, и скоро брат с
(иншонлигь. А я лежал с от»М1««м мшими и думал. Как же я все• •• «И милым* лиги ждать возвращения
• и* пигхать в центр совхоза?
им* »*г дипно в Чите, где ее там
••ш И*1*ш/ К чему? Нет, я должен

нет да и погляжу в сторону дома. Но
Бальжид нигде видно не было. Наверное,
устала и прилегла отдохнуть,— подумал я.
Но эта мысль успокоила ненадолго. А
вдруг она собирает вещи, чтобы навсегда
уехать?
До позднего вечера Бальжид не выходила из дому. Зайти же к Ринчину мне было неловко, хотя не будь ее там, я бы МУГ
это сделать, не опасаясь, что кто-то сочтет
это предосудительным. Мне казалось, что
переступи я порог половины Ринчина — и
каждый поймет, что сделал я это только
для того, чтобы увидеть Бальжид. Мне не
терпелось выяснить все, поговорить по душам с Бальжид. В то же время я старался как можно больше отдалить разговор,
потому что даже не представлял себе, как
буду говорить с ней.
Под вечер, когда солнце село на верши-

27

ну сопки и потянуло резкой прохладой надвигающейся ночи, я вышел из душной,
прокуренной избы и уселся на крыльце с
тайной надеждой, что Бальжид выйдет, наконец, на воздух.
Не знаю, сколько я просидел.
Сильно
продрог. Внезапно открылась дверь. Я едва
не подскочил. Но каково было мое разочарование — на пороге появился Ринчин. Он
рукавом дэгэла утер вспотевшее лицо.
— Доо... Жамбал, не найдется ли у тебя закурить?— спросил он, увидев меня.
Я поднялся, достал из кармана смятую
пачку папирос и подал ему. В пачке была
всего одна, последняя папироса.
Ринчин
огорченно отказался, но я сказал, что у
меня есть еще. Он закурил, молча постоял
возле меня и медленно направился к кошаре.
«Неужели она не выйдет сегодня совсем?» — с глухой тревогой думал я. Но
уходить со своего поста и не помышлял.
Уже было совсем темно, когда, наконец,
вышла Бальжид.
— Жамбал, как хорошо, что ты здесь,—
сказала она задушевно, мне даже показалось, ласково. Я ждал, что она будет очень
взволнована, что обратится ко мне дрожащим, плачущим голосом, и очень удивился
веселости, с какой она встретила меня. И
вместе с тем это меня огорчило. Если бы
она вышла в слезах, если бы я видел ее
страдания, мне было бы легче, я стал бы
ее успокаивать, приласкал бы даже. Но
она весела, значит, довольна, счастлива, чего же мне ждать от нее? Не знаю, почему,
но я твердо считал, что Бальжид изменила мне. И эта веселость ее еще больше
оскорбляла.
Я уже чуть было не высказал все это
Бальжид, но тут снова появился Ринчин.
Конечно, при нем говорить я ничего не мог.
И за те несколько минут, что он стоял возле нас, вся злость, накипевшая было к
Бальжид, перекинулась на него, мешавшему мне говорить откровенно. Единственным желанием было скорее избавиться от
Ринчина.
И тут меня осенила мысль: Ринчин очень
любит бурятские песни. Чтобы слушать их,
он недавно купил приемник и теперь нередко просиживал возле него долгие часы,
ожидая, когда, наконец, запоют. Надо сказать ему, что сегодня вечером из Улан-Удэ
будут передавать песни. Тогда уж его до
самой ночи от приемника не оторвешь. И я
сказал:

28

— Ринчин-ахай, а нынче песни, мажется,
передавать будут.
— Доо .. А как знаешь?
— В программе передавали.
— Чего ж раньше не сказал? Доо.. Так
пропустить бы м о г , - и он тут же скрылся
за дверью.
«Ну, слава бо[у»,—подумал я, взглянув
на улыбающуюся Бальжид, и почувствовал,
что вся злость у меня прошла, и только
одного мне хочется, чтобы она никуда не
ушла.
А Бальжид, пидимо, поняла, что я специально услал Ринчина домой, н с напускным укором 111>ь.|'|.|.|,| ГОЛОВОЙ
— Ай-ай-лй, !.1к обманывать
старика,
разве это хорошо, Жлмбал? Теперь всю
ночь у п р и е м н и к а гилгть будет, спать никому не даст. Ты чыппь. как старуха ругает его. А ему ч го? Словно большое дитя, крутит рпуляюр, треск стоит—хоть
уши з а т ы к а й .
— И тебе сп;т. иг дает?—с тревогой
спросил я.
— Я что, у к р о к х ь I юловой. и хоть из
пушки пали. А иш мать его... Жаль
старушку.
— Ничем», она л н г м выспится,— успокоил я Бальжин и предложил:— Пойдем, немного Ш>(>р(1ДНМ 1111 I 1Г11И
— Идем, I о| м > 1.П ь .им
Мы сошли с и | и . п.11.1, миновали кошару,
направились к ргнг Шли молча Я, конечно, первым 1.чм1||11|)И||, иг мог. А Бальжид,
видимо, тожг N1 шили с МГЦ! начать, но я
чувствовал, чю подс-лии.си со мной ей хочется. Мы укт ПрнблиаИЛНСЬ к кустам, которые СЛОВНО \ | , ; м . | | | . 1 . 1 И ОТ ЛЮДСКИХ ВЗОрОВ
оживающую иш г (имнгй
спячки реку,
когда Б а л ь ж и д спросила:
— Ты

уже

И1.Н ми. ••

Я кивнул.
— Тебе .\\ I I н м.| т
она мне говорил»,
сказала В л л ь ж и и
тише добавили <им,
дать ее

г рассказала, я знаю,
< л я д я в землю, тихо
И не сердись.— еще
н не стала разубеж-

Между ч у б ь н м и юр появился молодой
месяц. С реки молул снсжий ветер. Бальжид поежилась,
ынсрнулась поплотнее
платком
Нас ,101м.|.| и г . . 1 - 1 И . 1 не свалив меня с
ног, он к и н у л с я вперед, отбежал несколько метров и, м е т к и м ! морду к передним
лапам, 11|чпо1 шт. к и к новому набегу.
— Марш домой!— прикрикнул я и а него. Пес, видимо, очень удивился, шарах-

• , • • • I трону, но, еще не уверенный в
• им, <»ч «1(1 был серьезный приказ, снова
.......... I, к к прыжку.
Мм м* *г медленно продолжали идти.
I . .. . (.и и.жид ничего не говорила, молчм и • Пройдя кусты, вышли к берегу. И
>11 •••'•,! иге налетел на нас.
М.1ШГ.1 домой, чертов
выродок! —
• , и..., . • и пнул его ногой. Это дало ему
• » ••!•• ч мнить, что приказ мой — не шут• « и .1«.ш хвост, он с обидой поплелся
"Аршин
Ни >1г|1пу Бальжид остановилась. Куце » « п у ч и л и с ь все те слова, которые я
........ |1.и мысленно повторял? Они рас• •«» и < чили словно дым, и от всей моей
, ...... .,.,, (и не осталось ничего.
II», Жамбал, если бы ты знал, как
• 1>» 1» • порой бывает жить, — вздохнув,
• •«|1»шм1.| молчание Бальжид.
Мш м мог ответить? Сказать, что это
..>м|ми и.' Обвинить ее в том, что эти
• !•• -ни!. |м ина сама себе создала, так лег• .щи* «гимн отдавшись Жамсарану? Я об• «Р» *ил, что никакой злости не испытываю
• I. . и.*и)1. Нет, я ничего не мог сказать
• и нянчит. Я видел, что она раскаялась
*» ». гм, видел это в ее взгляде, слышал
• прерывающемся голосе. Я понял, что ве' мь*м, с которым она встретила меня,
|*М, ил крыльце, ей хотелось скрыть боль,
> »им.|пшув1 сердце. Неожиданно для себя
• 1ФИПЛИШЛСЯ к ней и осторожно взял ее

давать ей повод посмеяться в душе надо
мной? К я сказал:
— Я думал, что ты уехала в Читу. Совсем уехала...
— В Читу?— переспросила Бальжид.-Нет, дорогой, в Читу я не поеду. Сейчас не
поеду,— повторила она решительно, голос
ее зазвенел, словно натянутая струна.
— Почему?— удивился я.— Ведь ты живешь в Чите?
— Жила,— уточнила она и, помолчав,
добавила:— Я никому не говорила об этом.
А тебе скажу. Я хочу, чтобы ты все знал...
Все знал...
ла

Она с минуту молчала, потом
очень тихо:

заювори-

— Я почему-то верю тебе, Жамбал, верю твоему чистому сердцу. Помнишь ту
первую ночь, когда мы с тобой приняли
первого ягненка? Нет, не мы с тобой, а
ты. И по тому, с какой нежностью ты взял
это маленькое, беспомощное существо, я
поняла, какое у тебя мягкое сердце. Такой человек не способен на подлость.
Не знаю, кто как, но когда меня начинают хвалить, я готов провалиться сквозь
землю. И эти слова Бальжид, сам понимаешь, Жалсан, немало смутили меня. Она
еще что-то говорила о моем честном сердце, но я так смутился, что уже ничего не
слышал. Я с облегчением вздохнул, когда
она, наконец, сказала:

— Поэтому я не боюсь быть с тобой
• Н* нужно, Жамбал, — взмолилась она
откровенной. Не то, что с Жамсараном.
м 1^1 же, будто чего-то испугавшись, ска
Этому я никогда бы ничего не рассказала.
и
Сегодня не нужно.— На слове «сеОх, как он мне противен, если бы ты
она сделала ударение.
знал...— глаза Бальжид сверкнули недоб• опустил руки. Что мне еще остава- рым огоньком, и я еще больше уверился
в своей мысли, что виновник ее положе|н, и делать? Тогда зимой, на этом же мения, конечно, не кто иной, как Жамсаран.
I «г. |>.|льжид остановила мою попытку понгшш.иь ее, а сейчас не разрешила даже
Луна, застрявшая было между зубьев
.1НИМИ. И то, что она сказала «сегодня», и
гор, медленно поползла вверх. Ее хою, чго сделала на этом ударение, нискольлодный желтовато-голубой свет разлился
• •• иг меняло положения. Мне было ясно:. по степи, резко очертив каждый бугорок,
нежность моя, мои ласки ей не только не
каждую лощинку.
нужны, но даже неприятны. Сознание этого
— Так вот,— начала снова Бальжид посI повяло меня настолько, что я не мог выле небольшой паузы,— ты м я г к и й человек,
1.1ИНИ. из себя ни единого слова. Бальжид
оттого и не настойчив. Раньше я сказала
1.1МПИ.1.1 это и, видимо, чтобы хоть небы, что это недостаток, так считают и больммон) сгладить данный мне отпор, взяла
шинство девушек. Вот так думала и
я
мпт под руку.
раньше, а теперь вижу, что настойчивость
•- Ты скучал по мне? — спросила она, за• т и у н мне в глаза.

Я «шел ответить: — Нет, не скучал, — но
• ц « ц|. не мог. Признаться же, что места
. ««г иг находил — считал глупым — к чему

мужчин часто приводит к беде. Ты понимаешь, Жамбал, такой настойчивости мы
ничего противопоставить не можем, мы теряемся и, в конце концов, уступаем. И вот
он как раз такой...

29

— Кто
он? Жамсаран?— выпалил я,
уже больше не в силах сдерживать себя.
Бальжид так посмотрела на меня, что я
сразу понял: глупее я не мог сказать.
Бальжид никогда не была близка с Жамсараном. Это было ясно, как день.
— Прости,— выдавилось у меня.
— Ладно, не будем
вспоминать.— Она
снова помолчала.— А вообще, извиниться
должна перед тобой я. Ты не сердись, мне
очень трудно было первое время, когда я
приехала сюда, и потому я тебе солгала.
Прости меня, Жамбал. Та девушка, которая не захотела с тобой танцевать, которая ответила тебе на приглашение презрительной усмешкой, была не сестра моя.
Это была я. Сколько раз потом раскаивалась я, узнав тебя поближе, а когда ты
спросил об этом, у меня не хватило духу
сознаться в этом. Я боялась потерять тебя,
Жамбал,— еле слышно прошептала она.—
Очень боялась. Уже тогда я чувствовала,
что потеряв тебя, я останусь совсем одна,
вот почему тогда солгала тебе. Не сердись
на меня.
Бальжид вдруг сама прижалась ко мне,
и это ее прикосновение сразу же изгнало
те остатки озлобления, которые еще сохранялись от обуявшей меня ревности. Я посмотрел на Бальжид. Платок свалился с ее
головы, и темные волосы, освещенные луной, показалось мне, излучали свет.
— Когда я ехала
сюда,— продолжала
Бальжид,— в такую даль, разве могла я
думать, что встречу тебя? Да я и забыла о
том эпизоде. Я не могла бы узнать тебя,
если бы ты сам не напомнил о вечере в
мединституте Удивительные превращения
происходят в жиши. - 1>альжид 1рустно
усмехнулась.— Раже думала я, что с человеком, на которого д а ж е не обратила км
да внимания, меня т а к кт.т снмжп судьба? Разве могла я д у м а т ь об лом,
едва
слышно повторила она — В т о г дгн
Какой это был страшный день дли мен»,
Жамбал — Бальжид глубоко вздохнула
Если бы ты знал...— Она сделал;! мау IV,
поежилась. Я обнял ее, стараясь согреть.
— Ты замерзла?— спросил я.
— Нет, просто морозит немного.
Бальжид снова прижалась ко мне.
— В тот день, когда я узнала, что буду
матерью, я позвонила ему...
— Кому?
— Ты его не знаешь, и зачем тебе он
нужен? Разве не все равно, кто он?
Я ждал, что она будет продолжать, но,
30

видимо, своим глупым, неуместным вопросом порвал ту нить, которая связывала нас
минуту назад. Бальжид умолкла, отодвинулась от меня. Я понял это, взял в свои ладони ее маленькую руку.
— Говори, я больше не буду перебивать.
Бальжид подняла на меня глаза. В ее
взгляде было страдание, которое она, как
ни старалась, не могла подавить. Ей было
очень трудно — это ясно увидел я в тог
короткий миг, что она смотрела на меня.
Но Бальжид тут же смежила веки, очевидно, поняв, что обнажила свою душу,
и
медленно заговорила:
— До того мы с ним поругались, но я
была уверена, что он придет... Он не пришел. Я позвонила ему — мне нужно было
сказать, что он будет отцом. Мне ответили,
что его нет дома. Я не поверила и решила
пойти к нему. Дверь открыла его
мать.
Она ходила по комнате с палкой, обтянутой тряпкой, и сметала со стен пыль. Она
знала меня и, увидев, нисколько не удивилась моему приходу. Но даже не взглянув
на меня, она продолжала сметать пыль.
Я спросила, где ее сын. Она ответила: «Его
нет», и повернулась ко мне спиной.
Бальжид снова умолкла. Чувствовалось,
какое усилие делает она над собой, рассказывая об этом. И вместе с тем я понимал, что ей нужно говорить, нужно высказать все, чтобы облегчить свою душу, снять
тяжесть, которую носит она вот уже несколько месяцев кряду.
— Не помню, как выбежала я из дома,
мне казалось, что все должны были видеть
и слышать, к а к и м тоном говорила со мной
ею мать Все должны были знать, что она
издевалась надо мной, потому что сын ее
был дома. Да, да, дома, я видела его
палы о, я с л ы ш а л а даже его дыхание. Я
чувг! повала себя оплеванной, опозоренной,
И мне д а ж е пришла в голову мысль —
Просии.си под машину, чтобы разом поконч и м , со своим позором. Но тут я вспомнила про |1Г1>гнна, своего ребенка, который
ног и о н е I, нс родившись. Это остановило
меня. Я прибежала домой и в слезах провалялась И С К ) НОЧЬ.
Н а у т р о он пришел ко мне. Пришел, как
мне и о н а или! ь, очень расстроенный, встревоженный. Я сказала ему все. Он испугался. «Нет-нет, меня не было дома... А ребенок тебе не нужен»,— вырвалось у него.
«Как это не нужен?»—удивилась я. «Он
будет тебе мешать, ты не сможешь учиться,— решительно заявил он.— И притом ты

-• •• и» м.>, ,. т 1011,1,1.111. со мной». Не посо••• 1 . . Ц . 1 Ч Н 1 1. . Эю звучало кощунством. ПоМ1М, ш м ш и н успокоившись, он сказал, что
н и ., ,и, просит меня зайти к ней. Я вспомни*», пин она приняла меня накануне.
•Мм, я иг пойду к ней, никогда не пойду!»
•••••им прокричала я и выгнала его из
ММ
Н «ни -юн, у нас была анатомия. Не
.«, ..поп. то ли от тяжелого запаха,
• - и м и ш ц анатомке, то ли отчего друго, и « почувствовала себя очень плохо и,
»» «НАЧАВШИСЬ конца лекции, вышла в ко, .. .-.|| Кружилась голова, тошнило. Я вы.. , ,,1 ни улицу. Глотнув чистого возду• «, • ••••< \ т шонила себя немного лучше. Но
... ..,,!,. ш г - т и к и не проходила, и я поняш «ми причина ее, конечно, не в анатомке.
п. ,1(1, .ч мм снова пришел. И опять начал
"• «• «и., 'по мне надо учиться, что ребеим« . и м л п меня, что нельзя так опромет»•-. (чтим, подобные вопросы, уговаривал
•«•«и « ги> матери. Я отвечала, что пусть
и» . 1..И.1ШИН я, я его покой не нарушу, и
,,.,!"• ложе не будет знать, кто его
"»»м Ом пытался доказать, что не о себе
м о ш н и ц , а обо мне, но я отлично
..имичй, чего он боится, и опять выгнала
мн
Он • 'иг несколько раз пытался повидать
• ни приходил, но я его не пускала, ловил
«• > <имг, я убегала от него. Тогда он
икни* НА мне длинное письмо, в котором
..,,,« то любит меня, но тут же убеж1** ч»» от ребенка я должна избавиться
*н ч |ц йы то ни стало. Письмо я изорваМ
И им лгнь, когда мы так неудачно встре• • ... • с тобой, Жамбал, он пришел ко
мн» И мг хотела пускать его, но он все14ИИ шмигл Тогда я сказала ему, что с ре... ..ч П1 г это придумала, что я просто
•• <•" но проверить. Если бы ты видел,
ш» |. 1ю, то засияло его лицо! И тогда я
., . 1 1 1 тми) поняла, кто он. Я сказала,
•ми , 1 1 , м н . | вечером пойти к его матери,
ни ни «яииил: «Нет-нет, сегодня не нужно,
и | у | ж г поправился: — ее не будет до*<«• Мм 'ни иморились встретиться в инстим ! > ии 1.Н1ИЛХ. Я сначала не хотела идти,
н нити решила — нужно пойти, чтобы
... |, ..и. придет он или нет. Он не приI»»*
I- . (I *н I гнова поежилась.
1г«г холодно? — спросил я. — Может,
Ни, посидим еще немного,— ответи• ним
Мне так хорошо, так легко ста-

ло оттого, что я все рассказала тебе... И
ночь чудесная, посмотри, как светит луна.— Бальжид приподняла лицо, его озарил серебристый лунный свет, и от этого
оно стало призрачным, неживым, будто все
это не наяву происходило, а во сне. Я притянул к себе Бальжид, слегка прижал ее,
почувствовал тепло ее дыхания.
— А после ты видела его?— спросил я.
— Нет, не видела.
Я промолчал.
Бальжид подняла на меня глаза. Нет, теперь в ее взгляде не было страдания, в
нем был вызов.
— Не веришь?— спросила она.
— Почему не верю? Я верю тебе. Но
ведь ты любила его.
Она вздохнула.
— Любила?.. Конечно, любила. Он нравился мне. А когда я поняла, что он собой
представляет, он стал мне противен. Я не
могла видеть его. И тогда я взяла академический отпуск на год и приехала сюда,
в совхоз. Здесь работал мой дядя. Но, как
говорится, беда в одиночку не приходит.
Дядю я не застала — за растрату его посадили в тюрьму, а жена его уехала к себе на родину. Куда мне было деваться?—
она развела руками.— Куда? Возвратиться
в Читу я не могла, здесь я никого не знала. Тогда я решила идти в дирекцию совхоза и попроситься на работу. И тут я
увидела знакомых девчат — они, оказывается, приехали в совхоз сакманщицами. Я
пошла к ним в общежитие, переночевала
у них, а на другой день направили сюда, в
бригаду, Вот и все...
— И ты решила навсегда расстаться с
Читой?— спросил я.
— Кто его знает?— пожала она плечами.— Во всяком случае скоро я туда не
вернусь. Я видеть его не могу.
— Но ведь он отец твоего ребенка.
— Отец?.. Нет, Жамбал, он никогда не
узнает этого. Я сама сумею вырастить и
воспитать ребенка, и никого мне не нужно.
Никого,— повторила она решительно
и,
словно испугавшись своего решительного
тона, добавила:— Во всяком случае, его я
знать больше не хочу.
Она вдруг вскочила и, ни слова больше
не сказав, пошла по направлению к бригаде. Я догнал ее, взял под руку. Я чувствовал, что снова сказал что-то не то. Вот так
всегда, скажешь что-нибудь, не подумав,
невпопад, и казнишься потом.
Мы шли с Бальжид, и я
чувствовал,
что рядом со мной идет такая далекая,
31

недоступная женщина,
которая, как ни
старается убедить и себя и меня, все-таки по-прежнему принадлежит тому, ненавистному мне человеку. Если бы она сказала: «Он для меня пустой звук, хочешь,
едем вместе в Читу, и ты сам убедишься
в этом». Если бы она так сказала, может
быть, я поверил бы ей. Но она этого не
сказала...
А ведь несколько часов назад я собирался чуть ли не потребовать отчета в
случившемся. По какому праву?
Разке
Бальжид хоть одним словом намекнула
мне, что относится ко мне не так, как к
другим? А я ей, оказывается, нужен был
лишь для того, чтобы, выслушав ее исповедь, облегчить ей душу. Только для этого..
Мы долго шли молча. Потом она сказала:
— Через несколько дней я отсюда уеду.
Здесь я больше не нужна, а на центральной усадьбе открывается детский сад. Буду там воспитательницей.
— Мне тоже пора уезжать,— сказал и
— Надо заняться своим делом.
Дороги... Они сходятся и расходятся.
Так и наши пути на какой-то миг сошлись, чтобы тут же снова разбежаться
в разные стороны. Но теперь мне не забыть ее. А встретимся ли мы снова? Увижу ли я когда-нибудь эти глаза, глубокие, чистые, как родниковая вода, прикоснусь ли еще раз к ее мягким, теплым
рукам, почувствую ли теплоту ее тела?
Сердце больно сжалось, я ощутил, что
теряю Бальжид, теряю навсегда. Какая
безумная тоска охватила меня! Нет, я не
хочу ее потерять, не хочу! — едва не
крикнул я и, повернувшись к Бальжид,
взял ее за плечи, решительным движением притянул к себе. Ее горячее дыхание
слилось с моим, мягкие, чуть влажные губы стали податливыми. Бальжид обхватила мою шею, я почувствовал, как прижимается она ко мне. И сразу забылось
все, ее рассказ, сомнения, лишь несколько минут назад одолевавшие меня. Все
исчезло, растворилось, и только Бальжид,
одна Бальжид заполнила весь мир. Бальжид... Моя Бальжид...
|^1 Ы В Е Р Н У Л И С Ь в бригаду под утро.
Бальжид шла медленно, слегка прижавшись ко мне. Она изредка поднимала
глаза, и тогда меня согревал ее нежный,
ласковый взгляд. Нет, она ни в чем не
32

раскаивалась и казалась такой счастливой, что я невольно поверил словам, вырвавшимся у нее в порыве нахлынувших
чувств.
Мы расстались на крыльце. Я обнял ее.
— Пойди, поспи немного,— сказала она
и, повернув к себе мою голову, пристально посмотрела мне в глаза. Она долго
смотрела на меня, я выдержал ее внимательный, испытующий взгляд, и, видимо,
получив ответ на свой немой вопрос, она
опустила руки и повторила: — Иди, поспи. И я немною отдохну.
Услышав мои шаги, Мэдэгма приподнялась на постели, взглянула на часы.
— Ничего себе... Людям вставать уже
пора,— незлобно проворчала она.
Я разулся и, как был в одежде, лег на
кровать. Но уснуть, конечно, не мог. Какой сон будет после такой ночи! Я лежал
и думал о Бальжид. Через несколько дней
мы уедем с ней отсюда, она поработает
немною в дсн'аду, а затем переедет туда, куда дирекции направит меня. Так мы
с ней д01 опори.ни г Какое чудесное время наступи!, кш м Бальжид уже будет
со мной! 'I смерь я не сомневался в том,
что это и р с м ч очень близко.
Уже совсем рассвело, Мэдэгма встала,
повозилась у печки, потом, заметив, что
я не сплю, 1 к.| 1л,м:
— Цыбик ч-. , | п ч и центр едет. Надо
до!опори11.1 и о п у п к и - для стрижки овей.
Поезжай с н и м . Или, может, ее подождешь?
— Не знаю, — от во! ил я.
— Почему не 1и.ичиг.:•" Или вы не договорились еще?
Я промолчал. Мне казалось кощунством
посвящать М ( . ч н м у в то святое, что связывало теперь нас с Бальжид. Но ты уже
сам понимаешь, чю Мэдэгма не из тех,
кто оставит спой вопрос без ответа. И
она, конечно, спросила:
— Ч г ю инк к ' Ей рожать скоро, а вы
никак д о к т о р ш 1.1 и не можете.
Чтобы п р г к р . | щи. этот
мучительный
для меня р;||1(>но|>, я сказал:
— Договорились, обо всем договорились, только ты помалкивай пока.
— Я что? Я буду, как рыба, молчать,—
ответила М о и м и , и лицо ее озарилось
радостной улыбкой.
Она

вскоре собралась уходить.

— Пойду, приготовлю ягнятам
сказала Мэдэгма, выходя.

пойло, —

А спустя несколько минут, выглянув в

мини, • увидел у задней кошары мирно
• •• • >п1П1111П1их Бальжид и Мэдэгму,
«1.1'ю было посоветоваться с Бальжид,
-.111. ли с братом или подождать ее, и
• неправилен к ней. Заметив меня, Мэдэг•>« «ралу отошла.
1ы хочешь ехать сегодня? — спросиш ч « и и Бальжид.
Иг знаю, как скажешь ты.
< мтри, как тебе удобнее,— неопрс• • 1 Ч Н Ш пожала она плечами, и я никак
• мо| разобрать, хочет ли она, чтобы я
т к и или уехал с Цыбиком. И вообще,
'••((ело мной была не та Бальжид, с ко"|ч!й мы расстались на рассвете. — Как
»• ясс-таки быстро меняется,— подумал
я,
Ну так что, ехать мне или тебя по«имдать? — спросил я.
Почему ты меня об этом спрашива• шы> Сам решай,— с каким-то раздражемигм ответила она. И я понял, что обольШЯ1Ы.Я тем, что она говорила, рано. То
<ыл порыв, быть может, вызванный одии4икч"1пом. А теперь, когда взволновавш йш я было кровь снова потекла в ее
милях спокойнее, она уже
по-другому
пнгиила все то, что было прошедшей
ничью. И сейчас дает понять, что слово
•• иырвалось в порыве страсти, и верить
«•и у особенно не следует.
Как после этого я мог поступить? Я
(•«шил ехать и сказал об этом Бальжил.
-- Дело твое,— ответила она.
- Я буду ждать тебя,— сказал я ей и
шил за руку. — Я буду очень ждать.
Она усмехнулась.
— А нужно ли? Смотри, Жамбал. поюм не пожалей.
— Бальжид! Что с тобой,
Бальжид?
Ничему ты так говоришь? — Хотя я от'1Г1ливо понимал причину ее тона, голос
мой, видимо, прозвучал очень взволнои.мшп. Это подействовало на Бальжид и,
• •и н и ш » взглянув на меня, она уже сов(• м иначе сказала:
Нет, Жамбал, я пошутила. Жди,
»(|«гчно. — Ее доверчивый взгляд
снова
" ( н р г л меня, и я опять поверил во все
.протес.
— Я очень буду ждать тебя,—прошепол я. — Очень...
Жди,— повторила она и почему-то
шяррнулясь.
Ч ю с тобой, Бальжид?—спросил я.
• ш й м т ь заглянуть ей в глаза.
Мг надо,— остановила она меня. —
И «и. •• и пора собираться.
I «||пйкал» № 1.

Я сделал несколько шагов и оглянулся. Бальжид стояла, втянув голову в плечи. Мне показалось, что она плачет. Я
подбежал к ней.
— Бальжид, что с тобой? Ты не хочешь,
чтобы я уезжал?
— Нет-нет, что ты... Просто стало грустно. Это пройдет. Это сейчас пройдет.
Я заглянул ей в глаза. Они были влажны.
— Ты плачешь?
Она улыбнулась.
— Слезы бывают разные... Иди, Жамбал. Мы скоро встретимся...

Т1 ОРОГА вилась нескончаемой лентой,
"^теряясь далеко в сопках. Небольшая монгольская
лошаденка
трусила
мелкой рысцой. Цыбик молча сидел, уставившись куда-то вдаль, и я был благодарен ему за его молчаливость. Он хоть не
мешал мне думать о Бальжид, которая с
полчаса назад с такой лаской помахала
на прощание рукой. Лицо ее было попрежнему грустно, словно предчувствовала что-то дурное. И как ни пыталась она
скрасить улыбкой эту налетевшую грусть,
чтобы я уехал с легким сердцем, сделать
ей это не удалось. Я уже жалел, что поехал с братом. Ведь мог я подождать
два-три дня, чтобы не оставлять ее одну.
Может соскочить с тележки и вернуться?
— подумал я. Если бы я знал тогда, что
больше не увижу Бальжид...
л ж г А М Ж А л умолк. Он ощупал карманы, ища папиросы, и, не найдя их,
безнадежно махнул рукой. Я тоже молчал.
Увлеченный рассказом, я не заметил, как
скрылось солнце, и тучи, черные, свинцовые, придавили вершины гор. Неожиданно сверкнула молния, загрохотал гром.
С гор подул резкий сырой ветер, взбудоражив только что спокойно стоявшие деревья.
— Пошли, Жамбал, — сказал я.
— Пошли... — Он
тяжело поднялся,
несколько раз дернул в стороны согнутые
в локтях руки. — Пошли, — повторил он.
— Да, стоит даже поспешить, а то, видишь, какая гроза собирается.
Словно в подтверждение моих слов,
снова сверкнула молния и пуще прежнего, еще раскатистей заухал гром.
Мы быстро спустились в лес и вскоре
очутились в дачном поселке. Вот калитка
33

дачи Намжилг. Он, видимо, еще спокойно почивает в об'ятиях красивой Нимаханды. К чему тревожить их? И мы прошли мимо. Мне очень хотелось услышать
продолжение рассказа Жамбала, узнать,
почему они с Бальжид больше не встретились. Но попросить Жамбала продолжать было неудобно. И я ждал, пока он
сам заговорит.
Вдруг сзади кто-то громко сказал:
— Амар сайн, молодые люди! Не рановато ли на прогулку
вышли? — И нас
догнал небольшого роста, очень подвижный старичок с белой козлиной бородкой
и редкими седыми усами.
Мы ответили на приветствие. Старичок
замедлил шаг, приноровился к нам и пошел рядом.
— Ходили к той сопке? — Он кивнул в
сторону, откуда мы шли. — Звезды считали? — И он, хитровато подмигнув, усмехнулся. Я ответил в тон ему:
— Какие звезды? Комаров кормили.
— То-то,— назидательно проговорил он
и, внимательно взглянув на меня, спросил: — Ты это откуда будешь?
Я в недоумении пожал плечами,
— Откуда? Из Улан-Удэ.
— Родом откуда, спрашиваю?
— И родом из Улан-Удэ.
— Ну и непонятливый какой,— нетерпеливо дернул головой. — Я спрашиваю —
восточный ты или западный?
— Ах, вон вы о чем,— усмехнулся я.—
Хоринский.
— Так и говорить должен.
А то из
Улан-Удэ, из Улан-Удэ,— проворчал он.—
Скоро совсем забудете, из какого рода
происходите. — И он что-то забормотал
себе под нос.
— А почему вы, дедушка, решили, что
мы звезды считать
ходили? — спросил
я его, чтобы чем-то отвлечь его от ворчанья.
— Э, хубун, думаешь, я не был молодым? Или не ходил я девок высматривать? Все было, все было. А теперь что?
Вот семьдесят скоро, не спится мне, тоже хожу звезды считать. Но разве такмолодые считают? — вздохнул он.
— Значит, и молодые и старые ночами спать не могут?
— Э, какой-то ты все непонятливый,
хубун, разве сравнишь бессонные ночи
в молодости с бессонницей на старости
лет? Загорелось электричество в доме
Намжила,— доктор тут у нас живет,—я
34

как проснулся, так больше уснуть уже
не смог. Вот и пошел бродить. — Он сделал паузу. — Богато живет Намжил, очень
богато живет. И человек он авторитетный. А вот люди к нему не ходят. Пошто не ходят? — Старик развел руками.
—Сам не пойму. И он очень обходительный, и Нимаханда — жена его — женщина неплохая. А гости к ним не
ходят.
Увидел я, что электричество среди ночи
загорелось, ну, думаю, кто-то наверно,
из города к ним приехал. Но разглядеть
не мог, был ли, не был ли кто у Намжила.
Жамбал все это время молчал. Казалось, он даже не слышит не в меру словоохотливою старика. А старик, помолчав, вновь заговорил:
— А дом какой у Намжила! Другого
такого ни у кою здесь не найдешь. А
усадьба — цветов сколько! И для чего
он только ти-1м сажает, никакой пользы
от них, место лишь занимают. Тут бы лучше трава росла, се бы на корм скосить—
и то польза. А то цветы...
Мне начинало все это надоедать. После
бессонной ночи меня нисколько не интересовало, боппо или бедно живет Намжил, сажает он цш-ты или растет у него
на усадьбе трнвп. Видимо, заметив, что я
невнимательно слушаю его, старик вдруг
оборвал свою | I ч|. и спросил:
— Закурить имеешь? Угостил бы папиросой.
— Нет у меня папирос, дедушка,— желая с м я г ч и т ь ( ш и п непочтительность, как
можно м и 1 ч с ответил я.
— Так ты что, не куришь? — удивился
он.
— Нет, не курю,— солгал я, чтобы, наконец, т ни ним и от него.
— Э, какой-ю ты не такой, как все,—
качнул он юлоной и, пошарив в кармана.ч,
вытащил кисет и трубку.
Жамбал будто проснулся.
— Дали б михорки закурить, дедушка,
—попросил он.
— Бери, конечно, бери. Как не дать
человеку закурить? Бумажку имеешь,, газетку или чю другое, найдется?
Жамбал нашел клочок бумаги, скрутил
самокрутку, дед набил трубку, и оба смачно задымили махоркой. Мне тоже захотелось курить, но попросить старика, конечно, я не мог. Однако старик сам пошел мне навс!речу.
— Ох и табачок — лучше не надо! — со

I маком сказал он. — Хочешь попробуй,
может, поймешь толк.
— Ладно уж,
давайте
попробую,—
будто нехотя согласился я и тоже скруI ил самокрутку.
— Э, хорошо быть молодым,— вновь
«•говорил старик. — Вот смотрю я на вас
И завидую. А как бывало: целый день от
'•ри до зари машешь косой или скот па• гшь — овец,
баран, — а ночь придет,
1гбе бы на сон идти, а ты бежишь к
«гикам, ёхор до самого утра водишь. Э,
что говорить, было время,— и он опять
тяжело вздохнул.
Мы вышли на шоссе. Старик изрядно
надоел мне, и я непрочь был бы отвязатьп от него. Но как скажешь человеку, да
пце преклонного возраста, чтобы он шел
| гбе восвояси? Пришлось терпеть. Я надеялся, что он не увяжется за нами, когда мы сядем в автобус, и спросил:
— А где остановка?
— Вон там, — указал он вперед, — за
•тим поворотом и есть остановка. Пойдем,
провожу.
Опять блеснула молния, загромыхал
• ром, еще и еще раз.
— Однако, дождь будет, — взглянув на
нгГю, сказал старик. — Переждали бы, а то
•ымокнуть недолго.
— Ничего, не вымокнем, — ответил Жамоал, И словно вспомнив, сказал мне: —
Неудобно как-то получилось:
сбежали,
даже не простившись. Может, вернемся?
— Ладно, встречу Намжила, извинюсь,
пустил я. — А сейчас они еще спят.
М«чо будить станем?
— И то верно, согласился Жамбал и,
шипим приближающийся к
остановке
.инпОуг, крикнул: — Бежим, успеем!
Мы помахали старику и побежали к

жит свой рассказ. Но он упорно молчал.
Тогда я спросил:
— Что же было дальше? Ты, по-моему,
не закончил.
— Ничего не было На этом все кончилось,— ответил Жамбнл, и мне показалось, что он недоволен моим любопытством. Во всяком случае, он тут же отвернулся к окну, хотя за струями, стекавшими по стеклу, ничего рассмотреть было
нельзя.
— Значит, этим все закончилось?— снова спросил я, будто не заметив его недовольства.
— Да, этим закончилось. С тех пор
мы с Бальжид не виделись,— не поворачивая головы, ответил он.
Больше я ничего не спрашивал. К чему?
Если бы Жамбал хотел рассказать, почему они больше не виделись, он и сам бы
сделал это. Он глядел на слезящееся окно, но я готов побиться об заклад, что ничего не видел, хотя дождь немного поутих, и в умытых стеклах замелькали
проносившиеся мимо березки, кусты, дома. Жамбал был далеко отсюда, может
быть, там, где в это время находилась
Бальжид, с которой он, по непонятным
мне причинам, так сразу и нелепо расстался. А может быть и не сразу, может,
и не так уж нелепо? Кто его знает! Ведь
конца-то он не рассказал.
Уже у самого города в автобус вошел
пожилой лысый бурят с продолговатым
лицом. Усевшись против нас, он некоторое время внимательно изучал меня и
Жамбала. Потом вдруг спросил точно
так же, как тот словоохотливый старик,
что догнал нас возле дачи Намжила:
— Откуда будете?
Никто из нас не ответил. Что это за
|Н I и м и н к г .
дурная привычка у людей задавать подобные вопросы? Ведь мы его ни о чем
И стекла автобуса ударили первые кап• " япждя, а через минуту-другую они уже не спрашиваем.
• «•кпилн все окна, стучали по крыше,
Он не стал повторять свой вопрос, но
• ни шли по асфальту.
взгляд, которым обвел нас, говорил не в
Ни ко.'н.ко пролетов мы проехали в
нашу пользу. Что подумал он, не берусь
Ч Н Ч 1 М пустом автобусе. Лишь на третьей
судить, но, во всяком случае, что-то недоброе.
и 1н чмкгртой остановке в машину вва•
— Жалсан,— прервал вдруг молчание
чн 1,111. шумная ватага людей.
Жамбал.—Ты не знаешь, когда уходит
Ну и ливень, откуда его только
автобус в Еравну?
Я посмотрел на часы: двадцать минут
Да, льет правильно...
восьмого.
Иряымьно, да не ко времени,— слы— Пожалуй, успеешь к отходу, если
•••-... и ь | разных сторон.
сразу на автостанцию пойдешь,— сказа л
• •• • надеялся, что Жамбал продол- я. И снова спросил: — Она там, да?
35

Он ответил немного погодя. Быть может, не хотел отвлекаться от дум или
вопрос мой не сразу дошел до его сознания. А возможно, он вообще ответил
не мне, а своим мыслям.
— Да, она, пожалуй, там. Больше негде ей быть. Надо ехать, ехать сейчас же.
Услышав нашу беседу, лысый сосед
снова посмотрел на нас. Но ни я, ни Жамбал не обратили на него внимания. Чего
ему надо, чего он с таким любопытством
смотрит? Или может знает кого-то из нас?
Уже на конечной остановке автобуса,
когда мы с Жамбалом сходили, наш сосед вдруг остановился и, обратившись к
Жамбалу, сказал:
— Я все смотрю, однако, вы зоотехник
из Еравны. Так ли, нет, не знаю.
— Верно. А вы меня откуда знаете, я
вас что-то не припоминаю.
— Слыхал про вас, в лицо раз-другой
видел, а так, чтобы очень, конечно, не
знаю. Потому и спрашивал.
— А вы сами откуда будете? — поинтересовался в свою очередь Жамбал.
— Да я из А|ИНСКОГО. Дочка у меня
здесь, в больнице. Операцию делать будут, вот еду. Ну, ладно, пойду на трамвай, Баяртэ!— И больше ними о не сказав, ушел. И тут я заметил, как Аамиал
рванулся было за ним, но т у т же О О Т а ИОВИЛСЯ.
— Мне надо спешить,— сказал он.
Иначе на автобус опоздаю. Нроший! Я
напишу.
Мы простились. Я крепко сжал сю
руку.
— Желаю всего самою лучшею.
— И тебе,—уже на ходу ответил А а м бал. Потом обернулся и крикнул: — Я напишу обо всем или лучше позвоню. Да,
забеги на Селенгинскую, там у Цырена
мой чемоданчик. Перешли как-нибудь. Ну,
прощай,— и он помахал мне рукой.

|^ АЛЬЖИД, не пришлось мне кружиться с тобой в быстром танце, не
со мной ты встретилась в актовом зале
Читинского мединститута и не со мной
провела ту ночь, когда почувствовала, что
полюбила, в первый раз в жизни полюбила. Почувствовала, чтобы потерять покой
и познать горечь одиночества.
Нет, не со мной тебе идти по жизни.
Вот почему я пишу о тебе — чужой и
близкой, знакомой и незнакомой, кото-

рую никогда не видел я, но знаю, словно
вместе росли мы, учились и жили.
ПОВЕСТЬ
близится к концу. Все,
что узнал я от Жамбала, добросовестно пересказал тебе, мой читатель. И
все-таки конца я не знаю. Придумывать
его — не хочу. Уж коль скоро без вымысла, значит, без вымысла до
последней
точки.
Стук в дверь заставил отложить перо.
— Вам телеграмма.
Я беру запечатанный бланк, разворачиваю. Из Кравны. Ну, конечно, от Жамбала. Читаю: «Бальжид больнице отделении Н а м ж и л а с ней отец тчк прошу узнать немедленно
телеграфировать здоровье тчк сын растет тчк жду телеграмму подробно письмом Жамбал».
Вот это ы' Значит, тогда Намжил о
ней нитрил Чею же Жамбал, не узнав
все толком, тик стремительно уехал? Ведь
МОГ

1.'Ич |.

I" г

|Ы IV И1.Г11,.

Я отложил телсчрамму, набрал номер
П-.НФ1Ш.1 пи н.шжи, попросил Намжила.
I и) ми мп и- не окшалось. Как же
узка м» про больную, фамилии которой даже
не .м.м п и . 1 П р и д е т с я поехать, найти Намжил».
У 1 . 1 М П П больницы ч неожиданно столкнулся I мм .'И..1 мм человеком, который
ехал с ними кик-ю и автобусе. Он меня
иг у.жал, и я прошел бы мимо, если бы
не 1н п . - м и н . I дне фря.ш: одну, сказанную
им 1<)1 да — «Дочка у меня здесь в больнице», и и трут -из телеграммы Жамбала — «с ней отец». Не этот ли человек
и есть отец Ьильжид? — мелькнула у мечи мысль, и, пи и.и! его, я спросил:
И.и».I дочка, кажется, здесь в больннцг/
- Да, и больнице, ей
операцию на
сердце (.делили,— ответил он.
Л юиу| ее Ьальжид?
- 1>ал1.жид, - подтвердил он. — А вы
се знаек-.'1
И пи да I
ка >ал ему
телеграмму
Жамбала Он улыбнулся, и лицо его из
сухою, женкою сразу превратилось в
приистлинт-, растыкающее к себе лицо
очень доброю человека. Или, может, это
мне покаялось, не буду спорить. Во всяком случае, от тою неприязненного чувства, которое когда-то

охватило

меня,

сейчас, конечно, не осталось и следа.
— Теперь скоро наша Бальжид будет

яомя,— сказал он. — И очень хорошо, что
|*м дома ее ждет Жамбал. Без него ей
«уд» было. Шибко худо,—повторил он,
Я тут же побежал на телеграф и обо
«том сообщил Жамбалу.
I) ОТ И КОНЕЦ повести. И главное,
ничего не пришлось выдумывать. Ос• •II-II и только добавить то, что я узнал
• « письма Жамбала. Оказывается, рас-

ставшись тогда с Бальжид, он был назначен в другое отделение. И тут начал думать: как будет, если узнают, что ребенок
не его? Не вернется ли у Бальжид чувство к тому, первому? Достаточно любит
ли она его, Жамбала? Он даже не написал ей. А она его ждала, очень сильно
ждала и верила, что все равно наступит
момент, когда он придет к ней. И была
права. Ибо любовь всегда победит, если
это настоящая любовь.
Перевел с бурятского
Вен. ШТЕРЕНБЕРГ,

ХРОНИКА КУЛЬТУРНОЙ ЖИЗНИ
1936 год
ИЮЛЬ. Вышел второй номер журнала
• Пита Зам». В номере — обращение буряттих писателей по поводу смерти М. Горь• ••II), статья Ц. Дона, продолжение повести
X. Намсараева «Цыремпил», главы из понести Д. Дашинимаева «Цэрмаа», сказки
| олГюнэ Туя и Ж. Балданжабона, главы
ш повести Д. Фурманова «Мятеж» в переиидг Солбонэ Туя, пьеса Н. Балдано, расти I Ж. Батоцыренова, стихи Солбонэ Туя,
X^ Намсараева* Б. Абидуева, Б. База1Ш1111. Д. Мадасона, Ц. Галсанова, Ш. НимЛугпа и др.
АВГУСТ. Делегация писателей республики • составе Б. Базарона, Д. Дашинимае141, X. Намсараева и Солбонэ Туя выехала
и Москву. Цель поездки — посетить круп1Н-Й1НИС города Советского Союза, часть
| им шых и автономных республик, устаноии11. творческие связи с писателями различных национальностей, ознакомиться с
(шГнной писательских организаций. Делегации я Москве была в правлении Союза
•ни инмк-й СССР, ЦК ВКП(б) и в редакции «Литературной газеты».
II Ленинграде делегаты были приняты
^мгггм Толстым и Вячеславом Шишко*мм. Они очень интересовались работой пипи г лей Бурятии.
< ГНТЯБРЬ. Делегация побывала на Бе|цмм|111-1>алтийском канале, в Киеве, в
Дмгнршн-тровске, на Днепрогэсе, в Запо||ц»|.г, Симферополе, Севастополе, Алуш»*, М и н - , Бахчисарае, в Абхазии, Аджарии,
• ('мин. Армении, Азербайджане, Дагестана, ш фгчалась с местными писателями,
..... •шили предприятия и колхозы .
ОМЙКРЬ. В конце своего путешествия

делегация была тепло принята в Москве
секретарями
Союза писателей СССР
В. Ставским, Г. Ляхути, и А. Серафимовичем.
В течение двух с половиной месяцев
«Бурят-Монгольская правда» и «БурятМонголой унэн» подробно освещали эту
поездку.
В «Записках Бурят-Монгольского ГИЯЛИ»
помещен
сокращенный
доклад
А. Хамгашалова о Бурятской поэзии на
объединенном пленуме писателей Восточной
Сибири и Бурят-Монголии.
Вышла книга рассказов X. Намсараева
«Тиимэ байгаа» («Так было»).
НОЯБРЬ. В «Бурят-Монгольской правде» напечатана статья Солбонэ Туя «Великая дружба народов».
Издан эпос «Аламжи Мэргэн» в обработке X. Намсараева.
ДЕКАБРЬ. Вышел третий номер журнала «Бата Зам». Опубликованы новые главы повести X. Намсараева «Цыремпил».
Две главы из романа Н. Островского «Как
закалялась сталь» в переводе Б. Абидуева,
рассказ Ц. Дона «Сон лодыря», одноактные
пьесы Солбонэ Туя, Д. Чернинова, стихи
Д. Дашинимаева, Б. Абидуева, Ц. Галсанова, Ц. Номтоева, А. Шадаева, Ч-Н. Генинова и др.
В этом же году вышла книга стихов
С. Метелицы «Смелость», второе издание
пьесы А. Шадаева «Лимбэ».
Ц. Галсанов. закончил свою первую поэму «Великая радость» о знатной доярке
из Чесаны Долгоры Осоровой.
Хронику ведет И. Мадасон.

Евгений

**
*
«Кто самый острый, современный
писатель?» —
спорит целый мир.
Знаток я, может, не отменный,
ну, а по-моему,— Шекспир.
И вечность гамлетовской темы
прибоем бьется о виски
сейчас, когда в одном смятеньи
и гении, и дураки.
И, руки мысленно ломая,
под реактивный свист и гуд,
спеша к метро или трамваям,
толпою гамлеты бегут.
Артисты просто жалко мямлят
в сравненьи с басом бурь и битв,
когда и шар земной, как Гамлет,
решает: «Быть или не быть?».

Второе рождение
Д. ШОСТАКОВИЧУ.
Нет, музыка была не виновата,
ютясь, как в ссылке, в дебрях партитур,
из-за того, что про нее когда-то
надменно было буркнуто: «Сумбур...»
• И тридцать лет почти пылились ноты,
и музыка средь мертвой полутьмы,
распятая на них, металась ночью,
желая быть услышанной людьми.
Но автор ее знал, наверно, все же,
что музыку запретом не запрешь,
что правда верх возьмет еще над ложью,
взиравшей подозрительно из лож,
что, понимая музыки всю муку,
ей, осужденной на небытие,
народ еще протянет свою руку
и вновь на сцену выведет ее.
Но обратимся к опере. На сцене
худой очкастый человек — не бог.
Неловкость в пальцев судорожной сцепке
и в галстуке, торчащем как-то вбок.
Неловко он стоит, дыша неровно.
Как мальчик, взгляд смущенно опустил
и кланяется тоже так неловко...
Не научился. Этим победил.
На подвиги нас время побуждает,
и суетную ловкость всех вралей,
в конце концов, искусство побеждает
застенчивой неловкостью своей.
38

ЕВТУШЕНКО

Баллада о штрафном батальоне
И донесла разведка немцам так:
«Захвачен укрепленный пункт у склона
солдатами штрафного батальона,
а драться с ними — это не пустяк!»
Но обер-лейтенант был новичок.
Уж слишком был напыщен и научен,
уж слишком пропагандою накручен,
и он последней фразы не учел.
Закон формальной логики ему
внушил, что там, в сердцах на
правосудье,—
отверженные Родиною люди
и вряд ли патриоты потому.
Распорядился рупор приволочь,
а к рупору — пьянчугу полицая,
и тот, согретый шнапсом, восклицая,
ораторствовал пламенно всю ночь.
Он возвещал солдатам, как набат,
все то, что обер тщательно преподал,
о тех несправедливостях преподлых,
которые загнали их в штрафбат.
Мол, глупо, парни, воевать за то,
что вас же унижает и позорит,
а здесь вам снова стать людьми позволят.
да и дадут в награду кое-что.
Сам полицай, по правде говоря,
в успех не верил. Жалок и надрывен,
он думал: «Обер, обер, ты наивен.
Не знаешь русских ты. Все это зря...»
А как воспринимали штрафники
тот глас? Как отдых после перестрелки.
Махрой дымили, штопали шинелки
и чистили затворы и штыки.
Они попали кто за что в штрафбат:
кто за проступок тяжкий, кто за мелочь,
и, как везде, с достатком тут имелось
таких, кто был ни в чем не виноват.
Был обер прав: у них, у штрафников,
у стреляных парней, видавших виды,
конечно, были разные обиды...
А у кого их нет? У чурбаков.
Он думал, обер: это солдатье,
сражаться приневоленное силой,
считает, что обижено Россией,
и, стало быть, в обиде на нее.
Но русские среди трудов и битв,
хотя порой в отчаяньи немеют,
обиды на Россию не имеют —
она для них превыше всех обид.
Нам на нее обидеться грешно,
как будто бы обидеться на Волгу,

мя белые березоньки, на водку,
• торой утешаться суждено,
т» черный хлеб, который вечно свят,
мя •Догорай, гори моя лучина...»,
м* Ленина, что спит неизлечимо,
«« матерей, которые не спят.
Ошибся обер... И, пойдя в штыки,
мяя рассвет забрезжил бледновато,
«• Родину, как гвардии солдаты,
л*1молвно умирали штрафники.

Паноптикум в Гамбурге
Пилим величья грузного,
«•«шины и кургузы,
мя коммуниста русского
иммурились курфюрсты.
И« » президенты,
канцлеры
• NN многоликой пошлости
• «дат угрюмо,
кастово,
М

»•( ТОВОСТЬ

ИХ —

в подлости.
<« то, что жизнь увечили,
• •(•«ЖИЛИ,

давили,
•I 1МСЬ увековечили —
и»Я, увосковили.
||"ДУ заплывших,
жирных
• шщих злобных монстров
••• 1Ы попали,
Шиллер,
••• вы попали,
Моцарт?
••и быя луга светающие,
••м Ли —
я цветы лесные...
Им игсь —
мои товарищи.

Г

ясе остальные.
1лядят убийственно.
4 яля меня не гибельно,
«и» N ие нравлюсь Бисмарку
• у*, конечно, Гитлеру.
Ми вижу среди них,
»•• 1гни роковые, —
•ими*,
•шг живых,
4*1 уры восковые.
Ини 1ям один премьер,
•ни 1ям другой премьер.
Н «пи ~
и» пример,
•

«мм г-

м пример.

Верней, примеры,
да,
но подлого,
фальшивого...
Самих бы их сюда
в паноптикум,
за шиворот!
Расставить по местам —
пускай их обвоскуют.
По стольким подлецам
паноптикум тоскует!
Обрыдла их игра.
Довольно врать прохвостам.
Давно пришла пора —
живых,
залить их воском!
Пусть он им склеит рты,
пусть он скует им руки,
и пусть замрут, мертвы,
как паиньки,
по струнке.
Я объявляю бунт.
Я призываю всех
их стаскивать с трибун
под общий свист и смех.
Побольше,
люди,
злости!
Пора всю сволочь смаху
из кресел,
словно гвозди,
выдергивать со смаком,
Коллекцию их рож
пора под резкий луч
выуживать из лож,
что карасей из луж.
Пора, в конце концов,
избавиться от хлама.
В паноптикум —
лжецов —
жрецов их храма срама.
Подайте,
люди,
глас,
не будьте же безгласны!
В паноптикум —
всех глав,
которые безглавы!
И, если кто-то врет,
пусть даже и по-новому,
вы —
воском ему в рот:
«В паноптикум!
В паноптикум!»
Еще полно дерьма.
Лжецов на свете —
войско.
Эй, пчелы,
за дела!
Нам столько надо воска!

Иван

ЛАЗУТИН

Часть пятая '
I

издали, подходя к дому, Ольга заметила, что из почтового ящиЕ ЩЕ
ка торчит голубой уголок.

Плотный узорчатый конверт, бухарестская печать... «От Лили»,—
подумала Ольга и, поудобнее ирпмогтишиись на диване, разорвала конверт. От листов, и с п и с а н н ы х мелким почерком, пахнуло незнакомыми
духами.
«Здравствуй, дорогая Оля!
Прошел год с тех пор, как мы расстались в тот дождливый вечер.
Один лишь год... А пережито столько, что, кажется, другому человеку
не удастся пережить за целую ж и з н ь .
Твои январские письма я получила, но с ответом задержалась. И не
потому, что забыла тебя или заколготнлась. Просто тяжело писать. Кроме жалоб и слез, в письмах моих ты ничего не нашла бы. А сейчас я
как-то смирилась с тем, что случилось в моей жизни. И вот теперь безропотно несу этот крест. Давно я хотела написать тебе об этом, да как-то
все не поднималась рука.
Начну с того, что хочу разуверить тебя относительно Григория
Александровича. Ты утверждаешь, что он любит меня. Нет, Олечка, он
ке любит. Он не любит меня. Он любит собственную мечту. Он любил
тот невидимый, воображаемый образ идеальной женщины, которую оч
искал и... все-таки не нашел. Самовлюбленность, эгоизм, тщеславие...—
все эти слова бледнеют перед душевными «добродетелями» Григория
Александровича. Он и женился-то на мне л и ш ь потому, что его последняя длительная командировка за границу могла бы сорваться по той
простой причине, что он холост. Об этом ему сказали в министерстве, и
он пожарным образом изменил свой «семейный статус». Это выражение из его лексиона.
Я проклинаю тот день и час, когда переступила порог в доме Светланы, о которой я тебе говорила еще в Москве. У нее на квартире я
познакомилась с Растиславским. В те дни он играл великосветского
льва с утонченными, изысканными манерами. Он блистал передо мной
Продолжение. Начало см. в №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6 за 1964 г.
40

Гн- (укоризненным знанием языков, сорил направо и налево деньгами...
г щ р а л с я удивить, влюбить, покорить... В мою жизнь он вошел, вернее
• с пошел, а ворвался на крыльях любимой им латинской мудрости:
,\У11П, \У1сП, шел" 1 .
И я поверила ему. А как только подумаю — от
| "к, я ушла, кому искалечила жизнь — мне становится страшно. Я имею
I. ниду Струмилина. Если поставить этих двух людей рядом, то
мттцаст душ, характеров и привычек будет гораздо резче, чем между
.'мп-лом и дьяволом. Самовлюбленный Нарцисс, как об, этом говорит
• • и'ида, погиб от того, что день и ночь любовался своим отражением в
.«•(жильном пруду. Подобно Нарциссу, он смотрит на свое отражение,
нобуется им и рукоплещет ему. И не сохнет, а только расцветает.
Однажды я попробовала обратить его внимание на эту не совсем
«ужокую черту характера, и что же ты думаешь, Олечка? Он устроил
мне такую сцену, так унижал, называл такими обидными словами, что
мне даже трудно сказать об этом. А главное, он на каждом шагу, кажидм своим жестом старается дать мне понять, что осчастливил меня.
Иг раз в глаза говорил, что среди его поклонниц были молодые красимые девушки из хороших семей, которые сочли бы за великое счастье
• ип'ь его женой. Это я слушаю всякий раз, когда у него бывает плохое
ц«строение, или что-нибудь не ладится по работе.
Мы живем в отличном особняке. У нас великолепная квартира из
ррх комнат. Прекрасный стол, очень порядочная и добросовестная случника... Казалось бы — живи да радуйся. Но не получилось жизни,
м н л » я Оля. Однажды от няни Марфуши я слышала такую пословицу:
• I м хлеб ешь, а он тебя ест». Вот так 'и у меня. Я ужасно подурнела и
похудела. Все чаще и чаще нахожу у себя седые волосы. Если б не
мшги, да редкие выезды в театр или кино, то можно умереть от скуки.
Пгрочитала почти всего Достоевского, Куприна, Чехова. Здесь очень
побит Достоевского. И еще раз перечитала «Тихий Дон». Когда читала
ту чудесную книгу, то уносилась душой домой, на Родину, в наши тиЧ1с вечерние зори и высокие подмосковные сосны...
Как ты счастлива, Оля, что живешь на Родине, слышишь родной
«пик, дышишь нашим российским воздухом... Моя жизнь на чужбине
походит на жизнь разряженной куклы в руках Сергея Образцова. Иногк1 хочется плакать, а приходится улыбаться. Но не эта, не внешняя
• )нропп убивает меня и подрезает крылья. О главном я скажу тебе
же.
М Москве я была однажды свидетелем того, как на одном приеме
м у ж моей школьной подруги, Светланы, переводил с французского ка• "Му '<> видному работнику. Меня отталкивали лакейские ужимки Игоря
М н х л Л л о н и ч а . Он был подобострастней, чем официант старого закала.
М о|.мичпе от него Григорий Александрович, мой будущий муж, тогда
"пыгшлгя мне непреклонным утесом, который не гнет головы даже пе• ( с и л ь н ы м и мира сего. И это, признаюсь тебе, была первая порция
«МП, которую он бросил в мою душу.
Ко что было давно. Здесь х<е, на чужбине, я убедилась в обратном.
( мг могу себе представить натуру более лакейскую, чем мой муж.
П. и |1Я ишца в том, что Игорь Михайлович жалок с внешней стороны,
• мой м у ж , Растиславский, внешне — горд, благороден, мужествен, а в
• уже тоги — трусливый лакей, который, чтобы не получить малейшего
•нмсчипня у своего хозяина, готов растоптать такие святые понятия,
ми сгмьи, жена, долг, порядочность.
Н»дглю назад я лежала с высокой температурой. Были минуты,
•"Ми м п ч и н а л а терять сознание. Он молча привез необходимые лекар• (И* и сгл и своем кабинете работать. Я его просила посидеть рядом со
упилсл,

победил.
41

мной хоть несколько минут, он это сделал, но с болью в душе, я это
видела по его лицу... В это время позвонили. Жена начальника жаловалась на избалованного сына, который никак не может заснуть и просит,
чтобы пришел дядя Гриша. Он у меня 'из тех приспособленных к жизни
людей, которые, чтобы понравиться хозяину, начинают влюблять в себя
хозяйскую собачонку. Растиславский так расположил к себе четырехлетнего сына своего шефа, что тот с утра до вечера только и говорит
о дяде Грише. И что же: ты думаешь, он сказал, что я больна?
Ничего подобного. Он тут же ушел и возвратился в полночь. Если б я
начала приводить тебе примеры этого же порядка, то можно исписать
целую тетрадь. В отличие от непосредственного и неуклюжего Игоря
Михайловича, свою холопскую миссию он всегда выполняет с достоиьством, красиво.
А самое обидное... Самое обидное, что я пережила в эту зиму, это
было то, что он уговорил меня избавиться от ребенка. А как я хотела
иметь ребенка! Что ни говори, а природа в каждой из нас поселила
мать. Он настоял на том, чтобы еще годочка два пожить «для себя»,
что нам может предстоять еще более ответственная командировка в
другую страну. «Более ответственная»... Так говорит он, когда боится
произнести слово Америка.
Сейчас я в таком состоянии, что врачи не могут сказать ничего определенного — смогу ли я когда-нибудь быть матерью. Когда я поделилась этой нависшей надо мной бедой с Григорием Александровичем.
он только пожал плечами и сказал, что ничего страшного в этом не
находит. Потом долго объяснял, что на пути к большой цели, которал
требует серьезных жертв, дети иногда бывают даже помехой.
Я долго плакала после такого «утешения», но это его нисколько
не тронуло. Временами мне кажется: если бы какие-нибудь черные силы шепнули ему, что дорога к звездам, о которых он мечтает, лежит
через мой труп — он не заколебался бы.
А сейчас к его начальнику приехала с т а р ш а я дочь. Она заканчивает
в Москве институт иностранных языков. И нот Григорий Александрович
знакомит ее с Бухарестом. Отдается своему очередному поручению так.
что можно подумать: решает вопрос войны и мира. С утра до позднем
ночи его не бывает дома. Уж где они бывают и что делают — для меня
это тайна. Только приходит он во втором часу ночи и спит до десяти
Догадываюсь, что много пьет.
Однажды я напомнила ему наказ матери. О» достал из библиотеки
томик Пушкина и прочитал мне басню «Художник и сапожник». Н<
подумай, что у меня ревность к этой московской гостье, нет, она слиш
ком безобразна. Просто обидно, Оля. Уж я ли не была внимательной л
заботливой женой? Родину покинула с единственной мыслью: быть ем\
твердой опорой всегда и всюду. А он устал от моей любви, она стал,1
тяготить его, и он часто просит оставить его и покое.
Никогда еще в жизни я не была так одинока, как сейчас. Только
тебе одной, моя милая Оля, я могу поведать боль души. Дедушке ч
пишу бодрые письма и весело хохочу в них сквозь слезы. А на дня\
получила письмо от няни Марфуши. Она его продиктовала кому-то
Пишет, что дедушка стал совсем плохой, все больше болеет. На работ\
выезжает все реже и реже. И часто подолгу молча рассматривает мои
фотографии.
Временами мне кажется, что я стала Григорию Александрович
обузой, и он создает (медленно, но верно) такую обстановку, чтобы он,!
была для меня невыносимой. Зачем он это делает — пока еще не пойм\
Вижу только одно, что он мне совсем чужой. Бывают дни, когда мы
обмениваемся не больше чем двумя-тремя словами.
Вчера во время прогулки я встретила дочь нашего начальника
42

I слн б ты видела, какими злыми глазами она посмотрела на меня!
Кик женщина я многое прочитала в этом взгляде. Она даже не отве•н. 1.1 на мое приветствие. Боюсь, чтобы Григорий Александрович в своих обязанностях гида не зашел очень далеко. Влюбить в себя четырех•1РТИРГО малыша — это дело не опасное, но обольстить... (вот именно
• •Польстить. Эта потребность у него уже в крови) взрослую девушку,
мошрая, как говорят, очень избалована—это может повлечь за собой
(урные последствия.
Ну, ладно, хватит жалоб. Я уже надоела тебе своим нытьем.
Милая Оля, как тянет на Родину! На заливных лугах Оки скоро
начнутся покосы. Родину по-настоящему начинаешь ценить, когда очуним.ся на чужбине. Все, что когда-то было самым будничным и обычным, здесь, далеко от родного края, приобретает особый отсвет и значение. Вот даже сейчас, сидя в фешенебельной комнате особняка, я чув• тую запах соснового бора после дождя. Вижу широколистные лопухи
и* деревенских огородах, где я однажды зашла босиком в крапиву (ис• * л и мячик) и так нажгла ноги, что целый час ревела.
Сейчас уже за полночь. Григория Александровича все еще нет. Он
псе еще на «работе».
Однажды мимоходом он сказал во время обеда (у него было отличти- настроение), что шеф его, по некоторым неофициальным слухам,
идет на солидное повышение. Вот и усердствует.
И еще у меня к тебе маленькая просьба. Если будет удобно —узнай
пик нибудь через соседей, как живет Струмилин. Как его здоровье?
1'дг сейчас Танечка? Его препарат здесь нашумел. Мне было очень
приятно видеть на страницах газет портрет моего соотечественника, с
•.отормм у меня связаны самые дорогие и светлые воспоминания. Только сделай это так, чтобы до него не дошло, что это интересует меня.
Я так устала, милая Оля! Вначале плакала, а сейчас даже слезы
игрссохли. Передай привет Дмитрию Георгиевичу и маме.
Жду твоего ответа. Целую Лиля».
Письмо на этом заканчивалось. Но в конверте лежало еще два ли• н»чкя. Ольга посмотрела на даты и поняла, что они были написаны
• му« т и две недели после первого неотправленного письма.
Ольга начала читать остальные листы.
«Дорогая Оля!
Прости, что так задержала письмо. Но это не из-за неаккуратности.
Ни и юрой день после того, как я исписала тебе несколько листов, в
мни» жизнь ворвалась новая неутешная тревога. А потом все так закру• и чип., что я не стала различать где день, где ночь. Я уже писала теле, что Григорий Александрович свою основную работу успешно сочешл г трогательной дружбой с семьей своего шефа. Писала и о том, что
•••и ЛРДННО три недели он почти не разлучался с дочкой своего на'•1М1НКП. И как видно, он в этом переборщил. Девица оказалась
ми н меру впечатлительной и экспансивной. У них завязался роман. Как
••• |ч иппостно даже мне, начало этого романа относится к третьему
• ил» их поездок по окрестностям Бухареста. Какой будет развязка —
• уйми, не могу. Но ясно только одно, что Раст'иславский был неосмотри• ••ЯРН и. перешагнув барьер гида, чувствовал себя вполне великолепно
• |и1/(и мопассановского милого друга.
Ни »го продолжалось недолго. Девица оказалась при всей ее ка• » н и П» и м.'пшности с мертвой хваткой. Устроила такой шум, что Расти.•.1..1.ИИ ходит мрачнее тучи. Она потребовала, чтобы он развелся со
«••••и
н женился на ней. Узнал обо всем этом и сам шеф. Узнала мать.
1
'• • ш н м п с я . девица забеременела. Вчера вечером шеф вызвал к себе
''•и МИЛАНСКОГО. У них была продолжительная беседа. О чем они говошлют только они двое.
43

Со мною Григорий Александрович стал предельно корректен и вежлив. Чувствую, что он сделал перегруппировку сил. Что-то задумал. Я
решила проверить свои предположения. Сказала ему, что мне все из
вестно, что положение опозоренной и обманутой жены меня не устраи
Бает. Я говорила долго. Он все молчал и слушал, опустив низко голов\.
с сокрушенным лицом кающегося грешника. Потом я заговорила о том
что больше мне рядом с ним нечего делать. Он настороженно подня,]
голову. Я поняла, что он в растерянности. Потом я сказала ему то, чегч
он так напряженно ждал. Я заявила, что уезжаю в Россию и не позже
как в этом месяце. Если бы ты видела в эту минуту его лицо! На не-'
было два выражения: фальшивое страдание отвергнутого мужа и сияющее ликование трусливого человека, выкарабкавшегося из беды. Жа*1
кий и омерзительный человек, для которого нет ничего святого! На крыш
ке костяного портсигара (с внутренней стороны) у него выгравированы
слова, которые объясняют всю его сущность: «Обер дав'ит унтера».
Вот он какой этот человек, ради которого я ушла от благородного
Струмилина. Наверное, есть все-таки бог, и он за мое предательство
наказал меня.
Растиславский стоял на коленях и просил меня, чтоб своим отъел
дом я не зачеркнула все то, чего он достиг в жизни. Боится официально!!
огласки своей мерзости. Когда я спросила, что от меня для этого требуется, он ответил: «Выезд твой на Родину должен быть мотивирован
тяжелой болезнью дедушки».
Видишь, как он все заранее продумал. С какой удивительной точ
ностью расписана вся партитура подлости! Но я не хочу портить ем\
карьеру. Мне жалко его мать, Наталью Александровну. Она не перенесе
его неудач по службе. И потом я знаю: если его прогонят с работа
(«отзовут» как нашкодившего кота), он упадет ко мне в ноги, буде'
обливаться слезами и просить прощения. И я могу простить. А я т
могу... Я не хочу ему прощать. Он слишком методично и планомерно
калечил мою жизнь, чтобы мне быть великодушной.
Вот такие у меня дела, моя дорогая Оля. Передай привет все 1 ;
нашим. Думаю, что я еще к вам вернусь, если примете. Сейчас жив;одной мыслью: скорей бы на Родину! Бухарест красив, Бухарест бур
лит, как черноморская волна на сочинской Ривьере. Но он не для нас
северян. Вот потому-то всем сердцем лечу к н а м , дорогие подмосковные
сосны, в золотой, липовый настой вечерней прохлады.
Думаю, что это письмо — последнее и.ч-ла кордона. Если дам те
леграмму — выходи встречать. Дедушка совсем плох, а няня старень
кая.
Итак, до встречи, дорогая Оля. Целую тебя столько раз, скольк I
лепестков в самой красивой розе в букете, который стоит сейчас перед''
мной в хрустальной вазе. Мой муж внимателен. В этих вещах он даха
щепетилен. Перед тем, как к а з н и т ь меня (к п р и м е р у ) , он непременк"
подарит мне лучшие духи П а р и ж а .
Итак, дорогая Оля, до скорой в с т р е ч и !
Остаюсь — твоя Лиля».
Ольга положила письмо на в а л и к д и н а и а и задумалась. Она отче,
л'иво представляла себе лицо Лили в те м и н у т ы , когда та писала пис:
мо. И особенно горько стало на душе, когда вспомнила Струмилик;:
его дочурку Таню. Она представляла его т а к и м , каким видела в после,!
ний раз на перроне, под проливным дождем. Но поздороваться с нп^ 1
Ольга не решилась. Сделала вид, что не з а м е т и л а . Не хотела, чтоб
его приходе знала мать Растиславского, добрая и болезненная же;
щина.
В этот же вечер Ольга написала Лиле письмо, в котором настаип
ла, чтоб та немедленно выезжала из своего «дипломатического ада». I I
44

устала от письма, что уснула сразу же, как только накормила доКогда пришел из читальни Дмитрий, как он разделся, поужинал —
•на не слышала. Так крепко спят только молодые матери, измученные
• л день домашней колготой и грудным ребенком.
Поужинав, Дмитрий увидел на маленьком столике исписанные ли14 Письмо, как обычно, начиналось с извечно русского «Здравствуй,
н||1огля...> Потом Ольга гневно возмущалась поведением Растиславскоч и умоляла Лилю скорее возвращаться на Родину, где ее ждут де. ПП..1, друзья и близкие. Дмитрий перевернул страницу. На обороте он
прочитал: «...Ты спрашиваешь о Дмитрии? О нем я могу написать толь• и иорошее. Скоро будет год, как он работает в школе, преподает логи• у и психологию. В работу свою влюблен, как ребенок. Если в следо'чнгльской работе его вело вдохновение, то здесь им обуяла страсть.
'1й уроки готовится так, как будто идет читать открытую лекцию в инииуте. А на прошлом педсовете на него жаловал'ись директору другие
•онгля. Говорят, что ученики так увлеклись логикой и психологией, что
• или хуже учить предметы, которые в школе являются основными. В
«И1 десятых классах и в пяти девятых у него за весь год не было ни
• нюй тройки. А последний месяц на его уроки стали часто ходить учи1.И1 и;» других школ. Мне, конечно, от этого приятно. Ученики его очень
ооОит. В эту зиму он раза три выходил, с классом в туристические по•идм. Я иногда его даже ревную к школе,Машутка наша растет. Вчера ей исполнилось два месяца. Вся в
• нцй, лобастенькая, упрямая. Даже родинки на плече, и те отцовские.
К мк только проснется, еще путем не откроет глазенки, а уже открывает
рот и ищет губами грудь.
Последний месяц все вечера Митя пропадает в Ленинской библио|*<м*. Его сейчас мучает вопрос о том, как можно сохранить мир на
•гмле, как предотвратить атомную войну. Несколько раз я с ним уже
и у ш л н с ь и доказывала, что это не его ума дело, но он только посмеч1. А однажды даже прочитал мне знаменитые горьковские стихи,
начинаются, кажется, так:
«Господа! Если к правде святой
Мир дорогу найти не сумеет —
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой...»

Гы только подумай, Лиля! Над этим вопросом ломают головы госуц|р« Iпенные деятели, и никак не могут решить его! А он, всего-навсего
> "'Ним учитель, или, как они в шутку зовут друг друга — «шкрао>
( ш к о л ь н ы й работник), вдруг решил, что великие государственные мужи
•ц \ ч л и одного очень важного и существенного фактора в предотвращении нойны. А на днях даже испугал меня тем, что заявил: как только
"•кончит свой проект (он назвал его «Великой Присягой Мира»), так
1»*»у же пошлет в Центральный Комитет партии. Боюсь, как бы его
• по не взгрели. А то скажут, что яйца вздумали кур учить.
Мои занятия в институте в этом году идут вяло. Много сил и вре'< ни ш н и м а е т Машутка. Но думаю, что через месяца два свалю полит• нмномию. В гуманитарных дисциплинах мне помогает Митя. Если б
••||||||ичч'о|>а так понятно 'и доступно читали курс политэкономии и диа• • шнчгского материализма, как это объясняет мне мой суженый-ряжений, ю и чти предметы можно даже влюбиться. Вот видишь, как нач и н ю я своего муженька. Но это за глаза, а в глаза я его частенько ни но и поругиваю.
М и м л сейчас отдыхает в подмосковном доме отдыха. Путевку дали
• р»Ло(Ы Кй, бедняге, достается больше всех. На плечах ее трое: зять,
• " и н у ч к л . Пусть хоть недельку-другую отдохнет от суеты.
45

Погода в Москве стоит самая лирическая. Тает снег, на крышах висят сосульки. На центральных улицах снега уже давно нет. Появились
крымские мимозы. И в нашу низенькую хижину стало заглядывать солнышко. Наш домик обещают снести, а нам дать отдельную квартиру в
ломе со всеми удобствами. Боже мой, как я жду этого счастливого дня,
когда распрощаюсь с «удобствами на улице»! Думаю, что это будет
скоро. А сейчас, в конце письма, еще и еще раз прошу об одном: скорее
возвращайся на Родину.
Целую тебя — твоя Ольга».
Но письмо на этом не заканчивалось. Чуть ниже, другим, более
размашистым и нервным почерком, стояла приписка:
«Дорогая Лиля! Только что закончила писать тебе и хотела было
запечатать в конверт, как по радио передали ужасное. Даже не хочется
верить. Жизнь Сталина в опасности. Он потерял сознание. Москву лихорадит. А музыка!.. Какая музыка плывет над столицей!.. Я совершенно разбита. Не хочется верить в плохое. Даже крохотная Машутка, и та
расплакалась, когда передавали. Еще раз целую тебя, моя милая «иностранка»...»
Дмитрий положил письмо на стол и подошел к детской кроватке, в
которой равномерно посапывала Машутка. Склонившись над кроваткой,
он долго вглядывался в младенческое личико, стараясь найти в нем
хоть маленькое сходство с собой.
Под окном сорвалась с крыши огромная сосулька и, упав на скамейку, раскололась вдребезги. Дмитрий вздрогнул и, стараясь не дышать, чтоб не разбудить дочь, которая старчески поморщила личико,
отошел от кроватки. Еще раз перечитал конец письма Ольги: «Даж».
не хочется верить. Жизнь Сталина в опасности. Он потерял сознание
Москву лихорадит... Я совершенно разбита...»
Дмитрий закурил и еще долго-долго молча сидел в темной комнат^
с собственными думами наедине. Он знал, что думы его были нехорошими, недобрыми, но почему они были именно такими, ясно еще не отдавал себе отчета. Он только спрашивал себя: «Почему?.. Почему я не испытываю той тревоги, которая захлестнула всех, кто вокруг меня? По
чему Ольга «совершенно разбита»? Почему в моей душе нет той великой скорби, которая черной тучей нависла над страной? Почему заплг
кала старенькая гардеробщица библиотеки, когда узнала, что жизнь
Сталина в опасности. И этот переполох в читальне... Недобрая весть
пробежала по столам черным ветром и сорвала всех со своих рабочих
мест... А почему, почему я спокоен? Может быть мое спокойствие и
даже ожидание чего-то нового, утренне-свежего, можно объяснить одними личными неудачами и той несправедливостью, которую мне совершенно случайно пришлось испытывать в годы правления Сталина? Ведь
случается же, когда на великий подвиг и на гнусное преступление человека толкает не система жизненного уклада всего народа, а его личные
обиды? Случается... Вот Ольга скорбит искренне... И если завтра случится беда, она будет рыдать так, как может плакать человек только
над гробом матери. А я?.. Смогу ли я заплакать? Нет, не смогу... И не
чего кривить перед самим собой. Я чувствую всем своим существом
единственное: тревогу накануне больших перемен и обновлений.
Десять лет назад, когда с его именем на устах мы бросались на
смерть, я, пожалуй, заплакал бы, если б узнал, что жизнь его в опасности. А сейчас в сердце моем что-то вытравили. Меня уже не лихорадит, как других... И я спокойно усну, з н а я : когда от старости падает и
дремучей тайге могучая ель, то молодые елки, потомки рухнувшего гиганта, еще быстрее потянутся к солнцу.
Страшное не в том, что я это чувствую, а в том, что я не могу ска
зать об, этом чувстве. А впрочем, я сегодня просто устал. Нужно хоро
шенько выспаться и завтра снова за проект «Великой Присяги». Олы>
46

легче. Она все в жизни принимает таким, каким ей это все преикдносится. Последние годы все сильнее и ощутимее гложет мой мозг
•< иной-то червь нигилизма. Он подтачивает старые понятия и представи-нии о вещах, он день ото дня все упорнее 'истребляет узорные круже*| II моего былого несокрушимого оптимизма... Пока не могу понять одном1 «по »то за червь?—вредная ползучая гадина или полезное насекомое,
Н1 фебляющее то, что мешает развитию здорового организма?..— ШадI им потушил папиросу и, шлепая босыми ногами по полу, прошел к
• юлу, где стояла пепельница.— Больная философия!.. Так можно дойти
ю Геростратовых столбов... Лучше спать... Утро вечера мудренее...»
Мспомнив, что две недели назад он отправил письмо на имя Стаи|ни, Дмитр'ий достал из потайного местечка в столе копию письма, за•*РГ настольную лампу и принялся читать его. Ольга об этом письме
ничего не знала.
«Товарищ Сталин!
К Вам обращаюсь в этом письме с чувством искренней тревоги за мир, которому грозит ядерная война. Разум человеческий
проник в микромир. В неблагоприятной политической ситуации,
сложившейся между государствами, расщепление атома грозит
миру катастрофой. Это понимают не только президенты и главы
правительств, это видят и те, кто своими руками строит дворцы и
хижины, кто пишет поэмы и пашет землю. Все знают и видят, что
мир в опасности. И все, почти все хотят его спасти. Но как? Как
спасти его — это, пожалуй, боль и загадка нашего трудного времени.
Как рядовой, маленький винтик громадной национальной машины, я мучительно долго думал над тем первым шагом, который
необходимо сделать по пути к миру. И этот шаг мне представляется очень простым. Перевернем назад несколько страниц истории
и мы увидим, что никогда пушки не стреляли сами. Из них стреляют люди. Значит — все зависит от людей.
Но люди — не скопище баранов, а общество, разделенное на
тсударства и говорящее на многих языках. В каждом государстйс - как в могущественном, так и в самом маленьком — есть своя
конституция, своя власть, свой свод законов, которые регламентируют общественное поведение людей и определяют права и обяшнности каждого гражданина. В каждом государстве есть свои
Вооруженные силы. Во главе этих вооруженных сил стоит военный
министр и подчиненный ему штаб. Военный министр имеет власть
ипд вооруженными силами в государстве. Без его приказа ни малин, ни большая война начаться не может —• такова сущность военной дисциплины: солдат действует так, как повелевает командир.
Но власть военного министра ограничена властью главы прашпгльства. Как и солдат, он не волен решать единолично вопро11ПМИ1.1 и мира. Над главой армии стоит глава правительства. Но и
• лини правительства не концентрирует своей персоной всю полноту
государственной власти. Над ним, согласно конституции, стоит законодательная власть. Парламент, король... Президент...
Гели бросить искру в порох, то любая первая воспламенившимся порошинка подожжет соседнюю, соседняя порошинка перепей пламя следующей... И так через секунду вместо кучи пороха
и» ипп'тгя гарь и дым.
Пойны в человеческом обществе отличаются от пороховой
»| нитки. Здесь не каждая личность, пожелавшая развязать войн>, может начать ее. В каждом государстве есть свои единственмм* опк-ные, пороховые человеческие крупинки, с которых начи1МПСН нойна. Вопрос войны и мира не решает солдат. Его не ре47

шает командир роты, полка, бригады, армии... Этот вопрос не подвластен самым высоким военным начальникам, которые без приказа военного министра не заставят заговорить ни одну пушку
Без приказа военного министра не вскинет винтовку ни один солдат. Война между государствами никогда не начнется стихийно.
Поэтому, в сложившейся в современном мире обстановке нужно видеть те главные и единственные пороховые зерна, которые могут
поджечь мир и привести его к катастрофе. В каждом государстве
есть три таких диктующих личности, три высших персоны, в руках
которых в определенные моменты может находиться судьба планеты:
1) Президент — король. (Глава государства)
2) Премьер. (Глава правительства)
3) Военный министр. (Глава а р м и и )
Три этих высоких персоны по одному своему положению узаконение держат в своих руках мощные рычаги новейших ядерных
средств уничтожения человечества. До тех пор, пока они свободны,
в решении вопроса быть или не быть войне, начинать ее или не
начинать — до тех пор человечество не сможет избавиться от хронической лихорадки «холодной войны».
Где же тогда выход? Выход, на мой взгляд, единственный
власть этих трех великих персон в каждом государстве нужно ограничить. Необходимо отнять у лих право объявления или развязывания войны и оставить .чн н и м и л и ш ь обязанность не начинать
войну.
Практически это может выглядеть так:
1) Президент, премьер п военный министр каждого государства должны п р и н я т ь «ВЕЛИКУЮ ПРИСЯГУ МИРА». В этой
присяге они клянутся перед г р а ж д а н а м и своего государства и перед народами всего мира, что, не взирая на любые давления все
возможных деловых и политических кругов, они никогда, ни при
каких обстоятельствах не отдадут приказа, который практическ"
будет являть собой начало новой мировой войны.
2) «ВЕЛИКАЯ ПРИСЯГА МИРА^> должна даваться на са
мом высоком уровне: в Организации Объединенных Наций, а к
перерыве между заседаниями — в особом, постоянно-действующем
комитете.
3) В случае смены президентов (королей), премьеров и военных министров, новый кандидат на пост президента (короля), премьера и военного министра до тех пор не получает всей полноты
власти, пока он не присягнет миру в своей отрешенности от войнп
4) «ВЕЛИКАЯ ПРИСЯГА МИРА» должна походить на со.!
датскую присягу, которая заканчивается: «...И если я нарушу ЭТУ
свою святую клятву, то пусть меня постигнет суровая кара...» II
этой карой должна быть высшая мера наказания.
5) Подробный текст «Великой П р и с я г и Мира» должен былразработан особой редакционной комиссией при Организации
Объединенных Наций. Текст «Великой Присяги Мира» должен прс
дусмотреть конкретные обязанности в деле сохранения мира, н I
лагаемые на президента (короля), премьера и военного министр;)
6) Одним из пунктов «Великой Присяг'и Мира» должно бы п.
условие, диктующее, что все виды вооружения, имеющиеся и
распоряжении государства, должны быть подчинены только воем
ному министру и ни под каким предлогом, ни в какой мере не м<>
гут быть распылены (в целях конспирации) по другим ведомствам
и министерствам, которые согласно своему назначению, не призв )
ны решать вопросы военного характера.
48

7) Строгое исполнение «Великой Присяги Мира» президентом,
королем, премьером и военным министром сможет предотвратить
Те нежелательные последствия, которые рано или поздно могут
иы:шать военную катастрофу.
Идея «Великой Присяги Мира», которую дают народам президенты (короли), премьеры и военные министры всех великих и малых государств, станет тем первым сдерживающим началом, которое снимет дежурную руку с рубильника ядерного оружия.
Солдат, призванный защищать Отечество, перед тем, как получить оружие, клянется в верности Родине и Оружию. Президент
(король), премьер и военный министр — те же солдаты нации. Заступая на свои высокие посты, они тоже, как и солдаты армий,
должны давать Великую Клятву своему Отечеству и Миру, что
цель их жизни — служение миру.
Товарищ Сталин!
Я — рядовой член партии. В прошлом — фронтовик. Я знаю,
что такое война. Видел, как от ран умирают люди.
В беседе с Джавахарлалом Неру вы сказали, что «Мир может
быть сохранен и упрочен, если народы мира возьмут в свои руки
дело сохранения мира...» Я верю в силу народа. Но силу эту иногда бросают, как пушечное мясо, на убой. Ждать, пока этот народ
организуется и не будет выполнять волю правительства — это нереально. Война может начаться по воле отдельных личностей, стоящих у власти. Так не лучше ли вначале лишить права развязывания войны тех, кому подчиняется народ. Сам народ войну никогда
не развяжет.
Как рядовой гражданин страны Советов, как коммунист, я
предлагаю идею «Великой Присяги Мира» в качестве реального
средства предотвращения войны.
Шадрин».
Дмитрий запечатал письмо в конверт и спрятал его в ящик. Потом
•1 и . I у ш и л свет. «Это послание до него уже, пожалуй, никогда не дойдет...
|щ> опоздало. Его прочитают в отделе писем девчонки, автора назовут
• |ин|шманом, алхимиком. Может быть даже посмеются».
От этой мысли на душе у Шадрина стало горько. Он подошел к ок-

В. ЛАРИЧЕВ

„Хоть человек не вечен.,,"
НЕ Д У М А Л , когда четыре года наЯ
зад вперчые оказался в
Монголии,
что так полюблю эту страну безбрежного

голубого неба, высоких гор и выжженных
солнцем пустынь. Это — край, где нет экзотики тропического юга, а жизнь сурова
и временами необыкновенно тяжела. Природа здесь поскупилась на все,
кроме
жестоких холодных ветров на севере, песка и покрытых пустынным загаром каменистых россыпей — на юге. Но может
именно эта скупость придает невыразимое
очарование всему, что природа, неожиданно расщедрившись, отпускает здесь людям. Нигде не доставляли мне столько
удовольствия цветы, как в Монголии, хо49

ну. Над черными рогатульками голых тополей, освещенных фонарем,
искристо белели заиндевелые электрические провода. Ночь была тихая,
лунная.
«Спать!.. Спать... Утро вечера мудреней...»—убеждал себя Шадрин,
ложась в постель. Но сон не приходил. «Раз, два, три, четыре...»— считал он про себя, стараясь прогнать невеселые, навязчивые думы. А ич
головы не выходило письмо Ольги. «Жизнь Сталина в опасности... Москву лихорадит... Я совершенно разбита...»

II

У

МЕР Сталин...
Черной молнией пронеслась эта весть по всем меридианам и параллелям земного шара. Равнодушных не было. Одни искренне скорбели»
другие втайне или открыто ликовали. Росли тиражи газет. Все рации
мира, пожалуй, никогда не работали на такой мощности, как в этот
день. Иностранные журналисты, аккредитованные в Москве, сбивались
с ног, выискивая малейшие факты, которые можно было бы истолковать как выражение русского оптимизма в минуты великого траура
Столица утонула в черно-красных полотнищах и траурных флагах. А и-,
репродукторов неслись душераздирающие мелодии Шопена. Их сменяли наплывы «Грез» Шумана.
Смахивая ладонью слезу, плакала старая дворничиха, размета-л
напавший за ночь снежок. Шмыгала носом молоденькая почтальонша,
опуская в почтовый ящик «Правду» с черной каймой вокруг портрета
Сталина.
Шадрин посмотрел в припухшие от слез глаза почтальонши и подумал: «Какая она хорошая в своей непорочной скорби... Плачет... Почем\
я не могу плакать? Почему?.. Разве я меньше этой почтальонши или
дворничихи люблю Родину? Разве, если нужно, завтра я не упаду лицом вперед, защищая Родину, ее честь, ее святую историю?..»
Дмитрий развернул газету. С первой страницы на него все тем же
властным и чуть-чуть прищуренным взглядом смотрел Сталин. В какоето мгновение по спине Шадрина пробежали мурашки. «Такие и в гроб\
тя они едва поднимаются над землей на
тонюсеньких ножках, прячась за глыбами
камней и пучками травы. Нигде так не
ценишь зеленый ковер редкой
травы и
глоток холодной воды, как в печальной
Гоби.
Но больше всего меня
привлекает в
Монголии романтика поисков памятников
древней культуры. Я знаю, что каждый
раз они приносят что-то новое и неожиданное.
В засыпанной песками и камнем Южной
Гоби советские и монгольские археологи
идут по следам обезьяно-людей, живших
здесь десятки тысяч лет назад. Они ищут
ответ на одну из величайших загадок истории—не была ли Центральная Азия колыбелью человечества?
Но что можно сказать о наших предках каменного или бронзового века, если
они не имели письменности, чтобы донести до нас повесть о первоначальном покорении человеком Земли?
Однажды, где-то в Центральной Гоби,
50

за Арвайхэром, мы потеряли дорогу и
долю блуждали по степи и горным доли
нам. Наконец, под вечер шофер напал н.1
едва заметный след автомашины. К нем\
затем подключилась дорога, которая за
вела нас в глухое ущелье. У входа в т
го, как часовой, стояла неприветливая
скала с вертикальными обрывами. Еще и >
дали мы смотрели на нее с надеждой,
Человека всегда влекли к себе горы
Здесь он находил убежище от свирепых
хищников и холода, а со временем роч
ные плоскости выделяющихся необычаи
ностью очертаний скал стали для
нет
листами первой летописи, на которой пи
попытался увековечить свои мысли, меч
ты и тревоги,
Мы не ошиблись в предчувствиях. Ч<
ловек нанес на нашей скале красной о\
рой таинственные знаки. Он прочертил ч*
тридцать или сорок столетий назад. Охр.1
стерлась, заплыла известковыми натек.1
ми и едва просвечивала на черном фот
камня.

игтяются вождями... Такие не умирают. Они просто уходят на покой.
Уходят физически. Мысли их и дела их не подвластны смерти. Случишгь то, что рано или поздно должно случиться. У других это бывает
1чи||.ше... А он из тех, кого в жизни не обходило ни счастье, ни удача..,
| »н славно пожил...»
До школы Шадрин добрался с трудом. Улица Горького была запрудив людьми, милицейскими машинами, цепями солдатских кордонов.
Ми ничто: ни солдатские цепи, ни плотные коридоры милицейских ма|иин, поставленных в притирку друг к другу, не в силах был'и сдержииди, лавину человеческой скорби и желания в последний раз посмог(ЧЧ11 лицо человека, которого десятилетия видели только на портретах,
ш ш праздничные дни на трибунах мавзолея.
Чанятий в этот день в школе не было. Из тридцати-сорока человек
» каждом классе к началу уроков явилось человек по восемь-десять, да
и к, узнав, что классы пустые, незаметно улизнули.
Директор поручил Шадрину дежурить у телефона в учительской,
•-»г молча, с потускневшими, заплаканными лицами сидели учителя, не
'••ни, за что приняться. Дмитрий видел, что строгий размеренный ригм
••«•мин испытывает перебои во всем: в привычках людей, в дисциплине
Ч'УЛй. в режиме дня.
Олимпиада Диамидовна, старенькая учительница русского языки, поправляя
на висках седые прядки, сквозь слезы проговорила, что
• учнн 1 бы ей умереть, чем такому человеку. Грузный учитель по физике,
• мнфого ученики прозвали Казбек Эльбрусовичем, никогда никого
но жплевший и не признающий ни любимчиков, ни отстающих, понуро
• мл»1;! на старом клеенчатом диване и рассеянно смотрел в пол, о чем-то
1УМЙИ. Шадрин видел, что думы его были невеселые. Может быть, в
• мои шестьдесят с лишним лет старый учитель впервые подумал о том,
•им смерть косит всех без разбора: и сильных, и слабых, и старых и мо1ПЛМХ... Даже Сталин не устоял перед нею. Сталин!.. Не умещались в
•"«Минин эти два слова: Сталин и Смерть.
Директор был хмур. Он несколько раз заходил в учительскую, но,
" » и» не сказав, снова выходил, точно что-то где-то забыв. А в двенад• ч м щ часу позвонили из отделения милиции. Сообщили, что ученика
• •• (.мок» класса Игоря Иванова без сознания увезли на «Скорой по"|м« и больницу. На вопрос Шадрина: «В чем дело, что случилось?»—
• •и Н1ИМЧЯЛИ загадочные фигуры? Вот
"••••, напоминающие букву X, разде» нрямой полосой, а здесь полоса и
•• "«ми так справа. В другом месте
•» инящ ц. а знак слева. На сосед• ««.«•«( 1н ярко-красная линия разде<*•• и кружок, причем знак слева,
• .•ми < прима. В рисунке рядом места
• Ц»мн нртиноположны!
»«и. ||н>н><|. через несколько минут,
"• "Ц»»м1< задумались над смыслом
• ••« «инки» На одном из камней понч«м. .при оказалась полустертая
«,,,,,,,,., в,,н надпись тушью: «Хоть
и* и. ч. и . Бальгур». 700 лет па*• «•»• >нмй мошол Бальгур заметил
• "»"•(!иннно века и размышлял
А •»••
ВфИМ И» шшынило главного в надпи• ••• можно продолжить мысль
п М«, чг.'шнгк не вечен, но он
• •««•«ял шиле себя на земле еле•*•»• р*П<ны и борьбы с природой.
..«.••к. у > и л м н застыли в грубых

каменных орудиях, а пытливая мысль —
в рисунках на скалах. За ними стоит удивительный мир живой истории, труда, легенд и мифов древнего человека. Раскрыть
его — задача археолога. Надо заставить
мертвые вещи и непонятные рисунки заговорить, и тогда далекая от нас по времени
и таинственная древняя Центральная Азия
предстанет перед нами во всем величии
подвигов, совершенных ее первыми обитателями.

л

п

I. Ь В Я Щ В И Н З Я ПТИ ЦЗ
"""Ё™~*""1^"—— •••»"™—'*~
и АЧИНАЛАСЬ
обычная
вечерняя
'' жизнь Улан-Батора, и если
бы не
видневшиеся вдали своеобразные восточного типа крыши храмов и строений зимней резиденции Богдо-гегена, можно было
подумать, что проезжаешь по улицам европейского города. Мимо промелькнули
уже знакомые нам здание бывшего Коми51

ответили: задавили в толпе. И тут же предупредили, чтобы учителя
следили за своими учениками и ни в коем случае не пускали их на центральные улицы, где за последние два часа было несколько жертв.,
Во второй половине дня к улице Горького и прилегающим к неп
переулкам и скверам подтянули новые солдатские цепи на бронетранспортерах, откуда-то прибыла конная милиция. Бульварное кольцо столицы было перекрыто наглухо. Все стремились туда, к Колонному залу,
где стоял гроб с телом Сталина. Ничто не сдерживало живую человеческую лавину.
Кое-кто из стариков вспоминал в эти дни Ходынку.
Сложные и противоречивые чувства теснились в душе Шадрина в
день похорон. Закрыв глаза, он сидел неподвижно, и в памяти его одна
за другой проплывали картины погруженной в траур Москвы. Он видел
процессию, двигавшуюся от Колонного зала до Красной площади. Одни
плачут, другие отрешенно смотрят куда-то вперед, медленно передвигая
ноги. Все идут с непокрытыми головами. И лишь вездесущие мальчишки, которых не пускали на главные улицы, глазели на траурную процессию из переулков. Лишь они одни подавали признаки жизни. Дети н^
осознавали еще, что им довелось быть свидетелями крутого поворота
судьбы в большом государстве. Чаще всего перед глазами Шадрина
вставал краснощекий, лет шести, м а л ь ч у г а н , который стоял на балконе
третьего этажа и, широко расставив ноги, м а х а л рукой, приветствуя
плывущую внизу колонну. Малыш улыбался. В его щербатой улыбке
было столько жизненного торжества, что на какие-то доли секунды
Шадрин забыл, где он и куда движется с толпой.
«Странное чувство... Умом постигаю, что случилось великое горе,
из жизни ушел большой силы чслопек, но почему так равномерно, так
уверенно и твердо стучит сердце? Л ведь дне педели назад, когда хоро
нили соседа-шофера, попавшего в автомобильную катастрофу, я н>'
сдержал слез при виде его семилетнего с ы н а , стоявшего у гроба».
Особенно тяжело было Шадрину, когда з а и г р а л оркестр, нанятыи
автобазой. Чувствуя, как к горлу подкатывает! я удушливый комок, он
отвернулся и отошел от гроба. Изо всех сил Ш а д р и н крепился, чтоб ш1
разрыдаться. Соседу было двадцать девять лет. У него было добро»
славянское лицо и тихая грустинка в г л а з а х . Он никогда никому н<'
сказал обидного слова, он был тихим соседом. При встрече с Шадрп
тета наук и Дворец молодежи. Слева и
справа мелькают тонкие и гибкие деревья,
очевидно недавно посаженные,
большей
частью тополя и лиственницы,
реже —
ели.
Наш шофер быстро вывел машину к
мосту, огромной дугой перекинутому через широкую низину старого русла. Мост
новый, недавно построен с помощью советских строителей. Он довольно круто
поднимается вверх, так что многочисленные велосипедисты, прижатые
потоком
автомобилей к пешеходным
дорожкам,
отчаянно крутят педалями и привстают с
седел, нажимая на них всей тяжестью
тела. В середине моста — надстройки с
коническими крышами и портики с легкой
колоннадой. Здесь можно отдохнуть поеле подъема и полюбоваться горой Богдо,
голубой лентой Толы и городом. Над карнизом портиков слева и справа промелькнули буквы «Энх тайван!» («Мир!») между
фигурками летящих голубей.
Внизу—уходящие под мост дороги и
52

линия какого-то трубопровода с перекиш
тыми через него мостками для пешехода
Через ровные промежутки трубопровод и >
гибался в виде гигантской буквы П. Ри
дом с этими огромными трубами в при
токе ныряли и плавали мальчишки, а н>
сколько поодаль на галечных полуостроп
ках пристроились молчаливые и, как всш
ду в мире, поразительно терпеливые ры
боловы.
Машина проскочила деревянный
м<><
через Толу и остановилась. Перед н а м >
возвышался 'красавец (Зайсан-Тологой
островерхий пик с крутыми обрывистым'
склонами. Как каменный часовой, о х р !
няет он вход в широкую и глубокую паль
Миновать его, если захочешь проехать •
домикам, белеющим в низине и оым
кромки спускающегося сверху леса, н<
возможно. Н а ч и н а я от каменных ворт
пробитых рекой около Сангино на севс|и
и до сплошной цепи гор Баинузурхэ и>
юге, откуда вырывалась река, долина 1"
лы прослеживается, как на ладони. Л и >

имм он всегда застенчиво здоровался, однажды даже заходил к ним
мшиниться за то, что его щенок забрался в их цветник и сломал не«ьолько астр.
Это было прошлым летом. А две недели назад похоронили этого
• тот, неприметного маленького труженика. На похороны пришли кое» г о из соседей, два человека из автобазы, да трое родственников. По раню в этот день распевали веселые песни, Штепсель и Тарапунька ве•п'ром по телевидению развлекали зр'ителей... Жизнь в Москве шла своим чередом.
В раздумья Шадрин чуть не проехал свою остановку. Он спрыгнул
^ ж с на ходу, когда трамвай, сворачивая на Майскую улицу, чугуннэ
шгрохотал, раскачиваясь в обе стороны.
Весна в этом году обещала быть бурной и ранней. На стекляннои«дистых заборах поблескивали блики уличных фонарей. Набрякшие
"Лледенелые ветви берез раскачивались на легком ветерке и, касаясь
•1|>уг друга, тихо перешептывались о чем-то своем, затаенном. Пахло та1ЫМ снегом и щемящим дымком, плывущим откуда-то слева. Шаги по
уплианной золой дорожке печатались твердо и уверенно. Над Сокольмикпми повисла пропитанная весенней свежестью тишина, которая и*-»
(•едка нарушалась звонками трамваев, 'идущих по Большой Оленьей. В
ш'йо перемигивались холодные голубые звезды.
Перед тем как свернуть в тихий переулок, Шадрин остановился и
облегченно вздохнул полной грудью. «Почему? Почему мне легко?.. Чем
и хуже других? Тех, кому эти дни причинили столько горя? А может
Гн.т> я не один такой? Интересно, что сейчас чувствовал бы Василий
1шгров?»
Шадрин поднял голову и загляделся на Большую Медведицу. «Почгму я раньше так редко замечал ее? Она такая же, какой была в дет' 1Н1'. Висит ковшом... Только там, в Сибири, она была с другой стороны. Л может мне только кажется, что с другой?..»
И вдруг перед глазами Шадрина снова всплыла картина, которая
\ жг не раз вставала в его воображении. На балконе третьего этажа
| шит розовощекий малыш. Улыбаясь, он весело машет ручонкой плынупц'й внизу толпе. В улыбке мальчугана было что-то общее с улыбкой
но двухмесячной Машутки.
«Машутка... Машутка! За весь день я только сейчас вспомнил о

«и ммгнного века первыми оценили это.
йуряушка конуса, насколько видно сни«>, шлпшь камениста и как бы сложена
••« тройных валунов и плит. Архитектор
•• •«улмпор, которые соорудили на вер•»Н" юры белоснежный, видный отовсю«» и ) города памятник, великолепно ис.1 щ и п л и возможности горы. Острый пик
чЯмигкя естественно и
легко
венчает
м \ > н м и л н у ю гору и делает ее менее су• •••..« и тяжеловесной. Памятник постав<»« и честь русских солдат, погибших в
"н«« 1,1 независимость Монголии.
Ммммлгя еще один мост через Толу.
''•!«•• игю идет дорога в очередную падь.
'••• у ж г , чем Дзайсан-ам,
Царственная
<••<*, которую мы только что миновали.
ч, .«»»и.киул
деревянный
столбик со
с» <«»й, она показывает вверх, на верши• «нут* лесистых гор, рассеченных в
,"«„, у . к и м ущельем пади. «Их-тэн•»•»•* ям», едва
успел
прочитать я.
И** »пу1мик, монгольский археолог Пэр-

лээ сказал, что эта долина
называется
«Падью Великого неба».
Алексей Павлович кладет руку на плечо шоферу и показывает ему на вынырнувшие из-за поворота обрывистые скалы.
Вблизи они, на фоне округлых, покрытых
землей и заросших травой склонов отрогов Богдо-ул, живописны и привлекательны той первобытной, суровой и дикой
красотой, которая всегда поражает человека, в особенности городского.
Машина подруливает к самому краю дороги, чтобы не мешать движению. Мы вылезаем, разминаемся и
осматриваемся.
Тола отступила далеко в сторону и еле
видна голубовато-серой дугой за кромкой
не очень высокого берега. Между рекой и
дорогой разбросаны старые,
высокие и
развесистые деревья с непривычно толстыми
стволами с черно-коричневой
корой.
Извилистые, пересекающие кору трещины
глубоко врезаются в глубь
дерева, как
морщины на лице очень пожилого, много
повидавшего в жизни человека. Лет им,

53

тебе. Но это не потому, что я плохой отец. Просто пока еще не привык
к мысли, что у меня потомство. Я бегу к тебе, мой звонкий колокольчик, моя голубоглазая светлая сурепка...»
Словно опомнившись, Шадрин поспешно зашагал навстречу огонь
кам, где за бревенчатой стеной старого дома билось маленькое сердце,
которое ему было дорого и близко.
А Большая Медведица, как и тысячу лет назад, висела над Сокольниками. Вокруг нее беспорядочным стадом разбрелись голубоватые звезды. Они о чем-то затаенно перемигивались между собой.
«А может они, эти звезды, подсмеиваются над Землей, которая
сегодня повита черно-красными полотнищами? Может быть далеким
звездам смешно мирское горе маленьких, доверчивых людей?
Звезды, звезды!.. Кто разгадает ваш вещий язык, в котором скрыты
т а й н ы мироздания?..»
III

(~* ОЛНЦЕ еще не успело слизать холодную росу с подстриженной
^> ярко-зеленой травки, когда Растиславский и Лиля вышли из машины у аэровокзала. Серебряный воздушный лайнер с красными звездами на крыльях и корпусе стоял в начале взлетной дорожки. Около
него сновали бензозаправщики в комбинезонах. Тут же давал послед
ние указания перед вылетом командир экипажа — пожилой пилот с чистыми, по-детски голубыми глазами.
Утро стояло солнечное, тихое. Вдали, в сизоватой дымке просыпал
ся Бухарест.
Растиславск1Ш закурил сигарету и тихо спросил:
— Когда думаешь вернуться?
Лиля долго молчала, потом ответила:
— А нужно ли возвращаться? Ведь мы, кажется, об этом уже го
корили. Теперь все устраивается само собой.
Растиславский сделал несколько шагов по бетонной дорожке, по
смотрел на часы и повернулся к Лиле.
— Я понимаю тебя, сейчас этот разговор будет кощунством. Ты
напиши мне обо всем из Москвы. Как решишь, так и будет. Сам я во
очевидно, двести, а может быть больше,
и они «помнят», конечно, старую Ургу и
ее обитателей.
Много, много воды утекло с тех пор,
как более трехсот лет назад властелин
Северной Монголии Гомбодорж впервые
поставил на берегу стремительной Толы,
может быть здесь, недалеко от
места,
где мы остановились, большую, покрытую
золотистой материей юрту, в которой должен был жить его любимый пятилетний
сын Дзанбазар. Его юрта недаром отливала золотом, а почести, которые оказывались малышу, также были не случайиыми. Дзанбазар был
необыкновенным
мальчиком — Гомбодорж объявил его —
благо, этому никто не мог
перечить! —
гегеном, то есть святым. Несмотря на
свою юность, Дзанбазар стал главой ламства Северной Монголии, а
вокруг его
ставки сначала забелели
белые холмики
юрт приближенных и
родственников, а
затем и рядовых кочевников — кому-то
следовало кормить «святое»
семейство!
54

Позже здесь появились улочки ремеслом
никое. Отсюда берет начало будущая сш
лица кочевой Монголии. И столица-и>
эта, или ставка, которую назвали Ургой
как и вся страна, была кочевой. Неско.'п.
ко раз перекочевывала она на новые м(
ста и вновь возвращалась на берег Толи
пока в 1778 году окончательно не зак|><
пилась на этом месте. Многое изменило! >
с тех пор, и от старой Урги почти ничем
не осталось. Удивленно шумят листья и.
вековых деревьях
около
Толы — таки>
стремительных изменений, как в социали
стическом Улан-Баторе, не знала пол\
сонная и медлительная Урга!
Мы перепрыгнули через кювет и сп\
стились в небольшую котловину, покры
тую ядовито-зеленой,
жесткой травой
Здесь была старица Толы. Блестели б. мца прозрачной воды, которая, очевидно
выходила на поверхность из
родники»
Пэрлээ разувается, закатывает брюки
бредет по воде, а мы прыгаем с кочки ш
кочку, стараясь обойти опасные
мечи

псем запутался и очень... Устал. Я знаю, что виноват перед тобой, винопат на всю жизнь, но... ничего не поделаешь, события сильнее нас.—
После некоторой паузы он спросил:— Как быть с твоими вещами? Выслать следом за тобой шги ждать письма?
— Высылай сразу. Письмо придет не скоро.
Молоденькая стюардесса в форменной пилотке вышла на трап и
позвала Лилю. До вылета остались считанные минуты.
— Прощай.— Лиля сделала шаг навстречу Растиславскому и ждала, что тот поцелует ее. В эту горестную минуту она хотела видеть маленькую поддержку хотя бы в нем. Совсем немного тепла было нужно
ЧЛЯ Лили теперь, когда кругом чужие люди, когда под ногами чужая
ч-мля, а там, в далекой России, может быть уже смежил свои очи самый дорогой, самый родной человек, который заменял ей отца и мать.
Увидев, что в шелковистых ресницах Лили дрожат слезы, Расти«лавский отвернулся. Но это была минутная слабость. Невеселым было
и|ющанье. Только теперь он понял, что, теряя Лилю, он теряет гораздо
Польше, чем предполагал. Разве могла сравниться с ней своенравная дочь шефа, которая и любит-то эгоистически, как волчица...
Иеснушчатая, рыжеволосая толстуха, с крутыми мощными плечами и
Лрсцветно-водянистыми глазами, в которых на первый план выступают
та чувства: одно стоит на грани необузданного инстинкта, другое кричмт. «Все подвластно мне'...»
— Лиля, я знаю, что когда-нибудь я пожалею об этом. Но сейчас,
прощай...--Растиславский обнял ее плечи и поцеловал в щеку.
Понуро опустив голову, Лиля медленно поднялась по трапу и в
последний раз посмотрела в сторону Бухареста. Так и остался он для
ИГР неразгаданным, чужим. Его бурный, напряженный ритм, легкий искрометный юмор, непринужденная развязность вечерних бульваров, гул
ночных ресторанов и пестрота туалетов...— все это проплыло мимо, миМи ,. Не задело ни души ее, не потревожило воображения. Ей казалось,
пудто весь этот год она пробыла в театре и смотрела спектакль, у которою нет ни конца, ни начала. Герои спектакля неожиданно появляются
н и!к же неожиданно бесследно исчезают. Из всей этой маленькой
мочильной комедии, над которой Лиле не раз хотелось расплакаться.
•'И1.КО один человек остался в ее памяти. Это был Растиславский. Да
и ют не главный герой, а всего-навсего — ведущий.
• • нчгиь близко от дороги скала, а нег«»ии* скорее осмотреть заманчиво по• ••••мющие на солнце ее
плоскости
• ««. «елико, что не хочется искать об• 4ИМГ «ропинки. Юра, наш
художник,
•нямиулся на одной из коварных ко• ннлпгли брызги воды и грязи, и,
ярммио махнув рукой, он побрел, не
• «««(к* дороги. У меня тоже не выдер• и 1н рпи—устроившись на одном из
•ММ широких и удобных пучков травы,
IIIя П и I н н к и и тоже побрел. И только
• »и^> Павлович выбрал более длинный
•Нм»? Огшиасныи для его больной но• "иь Опираясь на палку, он успешно
• (. «(.,.•• I преграду и теперь, посмеива*мм мимо, наблюдая, как мы выли> >• *т\ И1 ботинок и отжимали мокрые
*МЧ)<|
•м и»х« ланы самой судьбой — не
• ••» «игр! л старших. Приведите себя
«•«и*, « мы с Пэрлээ поднимемся
• •••*•» мог к той, средней части.
1м*>Н1 Нянлович показывает на широ-

V

кие плоскости, вертикально падающие от
края обрыва вверху до удобной террасовидной площадки в средней части скалы.
Около нее огромные валуны, чудом держащиеся на краю уступа. К площадке по
узкой, беспорядочно заваленной обломками темно-синих камней расщелине с
почти отвесно падающими стенками вела
тропинка, по которой можно было довольно легко подняться. Мы быстро обулись
и, наверстывая упущенное время, бросились бегом к левому краю скалы.
Сначала быстро, а затем все медленнее поднимаемся по свежим осыпям, пообираемся меж кустов и неожиданно высокой травы. Камни становятся все больше. Иногда с трудом
протискиваешься
между ними, карабкаясь на четвереньках
на крутые уступы. Хорошо, что есть кусты — хватаешься за них руками и подтягиваешься. Цепляюсь за высокие толстые стебли какой-то травы в расщелине
меж камней — совсем близко уступ с хорошими плоскостями выше его. Я облю55

Взревели моторы, и самолет плавно покатился по дорожке. Лил-,
еще раз посмотрела в боковое окошко. Сверху Растиславский казался
маленьким, некрасивым. Он стоял в стороне и, защищая 4 лицо от песка,
который гнало взвихренным воздухом с цементной дорожки, махал ру
кой. Лиля закрыла глаза и откинулась на спинку мягкого кресла. Сраз\
же вместо Растиславского перед глазами ее встала другая картина.
...Телеграмма пришла ночью, когда Лиля только что заснула. Б
первую минусу она смотрела на текст, напечатанный на узкой желтой
ленточке, и не могла до конца понять, что надвигается большое горе
Беззвучно шевеля губами, она читала: «Дедушка очень тяжело болен
Прилетай немедленно. Няня Марфуша».
«Готовят...»— страшная мысль сковала Лилю. Она, не шелохнув
шись, долго глядела в одну точку на стене, потом тихо встала и с теле
граммой в руках, босиком, в одной ночной рубашке, вошла в кабине!
мужа. Долго она не могла разбудить Растиславского. Наконец он проснулся и не сразу понял, что пришло печальное известие из России.
Остаток ночи прошел в сборах. Григорий Александрович заказал п<.<
телефону билет на самолет. Шефа тревожить до утра не решился. Ког
да Лиля начинала плакать, Григорий Александрович подходил к ней
обнимал ее, утешая:
— Успокойся... Может быть, обойдется все хорошо. Он сильный.
— А если... Если я опоздаю?
— Ну, что ж,— Растиславский вздохнул,— судьба сильнее нас
Остается одно — мужественно принимать ее удары. А потом... все-такч
старина славно пожил. Он храбро дрался, он видел небо. И оставит <
себе хорошую память.
Стоя на голом полу, Лиля, босая, ознобно дрожала.
— Нет нет!.. Это жестоко!.. Это несправедливо. Он должен жит
еще... Хотя бы ради меня.— И рыданья, сдавленные рыданья стонов
вырвались из груди Лили.
Плечи ее мелко вздрагивали, а рассыпавшиеся волосы светлыми р}
ч е й к а м и стекали на грудь.
...Собрав самые необходимые вещи, она с трудом дождалась рас
света. Наконец Растиславский решился потревожить шефа. Он сообщи,!
ему, что тяжело болен дед Лили профессор Батурлинов и что Лил;"
бовал их еще внизу как первую
цель.
Чертыхаясь, отдергиваю как бы внезапно ошпаренную кипятком руку и
едва
удерживаюсь, чтобы не загреметь вниз.
Крапива! Юра Кузнецов едва
успевает
увернуться от покатившихся из-под моей
ноги камней. А со свалившимися сверху
камнями шутки плохи! Некоторые из них
еще катятся, пружинисто и легко подскакивая и увлекая за собой другие. Из соседней расщелины, по которой поднимаются наши «старшие», глухо
доносится
голос Алексея Павловича:
— Эй! Что там с вами? Осторожнее!
Но цель уже близка. Я взбираюсь, нлконец, на площадку, где удобно стоять и
рассматоивать убегающие вверх плоскости. Покрытые золотисто-зелеными пягнами лишайников, розные, как бы ерезанные ножом, а затем отполированные
до блеска, они
рассечены
глубокими,
иногда довольно широкими
трещинами.
Постоянный ветер, который и сейчас свистит и стонет в расщелинах скал и в кус-

56

тарниках, снег и солнце отполировали и
много тысячелетий плоскости,
внезапнк
расколотые когда-то ударом чудовишнми
силы. Скала отсвечивает благородным пар
хатистым темно-коричневым цветом пусты"
ного загара. Тонкая пленка такого загархорошо предохраняет древние
рисуньн
Пробивая слой загара, люди поздней пори
бронзового века и в железном веке им
делили таким образом контуры своих ри
сунков. Но со временем и новые р и с у н к »
«загорали», и только по
выколоченным
камнем или металлическим инструмент"
желобкам можно различить их. Такой м
гар часто помогает археологам отличии
поздние рисунки от ранних — если очи»
рисунки покрыты им, а другие нет, то п"
следние, естественно, выбиты позже,
Быстро пробегаю глазами по ближ.Ш
шим плоскостям, сначала ничего не р-м
личая среди беспорядочно разбросаншл
цветных пятен лишайников, известняк"
вых подтеков и ржавых железистых ч»
лос. Взгляд почти не останавливается. •

сплывают телеграммой на Родину. Шеф участливо выразил свое сочувствие и, дав сопасие на выезд Лили, повесил трубку. Растиславскии
штсл сказать что-то еще, но из трубки неслись короткие гудки.
...Когда ехали на аэродром, Лиля всю дорогу молчала. После вче1'ншмего тяжелого разговора, в котором Растиславскии настоятельно
предлагал ей временно выехать в Россию, многое теперь с приходом
и-деграммы упростилось. Сквозь печаль на лице мужа она читала и друюс чувство: неожиданное облегчение после нервозного напряжения посн-днсго месяца.
Самолет сделал глубокий крен вправо, и Лиля почувствовала, как
• грдце ее опустилось и захолонуло. Она снова закрыла глаза и погрушлась в полудремотное состояние, близившееся к той грани, за которой
кончается явь. Снова нахлынули воспоминания. Но теперь уже не РасШславский, не сборы в Россию, не Бухарест своими разноцветными пе• трыми картинами плыл перед глазами. Она вспоминала себя десятим'шей девочкой в тот теплый майский день, когда ее принимали в пиопрры. Ради этого торжественного события пришел в школу и дедушка.
1
1н уже тогда был знаменитым профессором, и о нем писали в газетах и
и иностранных журналах. Лиля была отличницей. В списке она стояла
и числе первых. Ровными рядами, по два, взявшись за руки, шли они на
К р л г н у ю площадь, к Мавзолею Ленина. Краем глаза Лиля видела, как,
несколько отстав, шел за строем и ее дед: высокий, важный и гордый.
Он старался не попадаться на глаза Лиле, чтобы не смутить ее. Девочм1 были одеты в белые кофточки и синие юбки. Мальчики — в белых ру'•лшках и темных коротких штанах. Потом вожатая выстроила их на
• ( у п г н ь к а х рядом с Мавзолеем. Развернули пионерское знамя. Замолк• Н горнист и барабанщ'ик, идущие впереди. Началась торжественная це(Ч'мония приема. Вряд ли когда-нибудь Лиля волновалась так, как в эти
минуты. Наконец, очередь дошла до нее. Она вышла из строя и почув• - т и т л а , как дрожат ее колени. Из памяти выскочил'и все слова тор- •' I ионного обещания. А слева, шагах в двадцати, у гранитного входа
»» М.нполей, замерли часовые с винтовками. Лиля встретилась с одним
•м них взглядом, и он, часовой, точно поняв ее волнение, одобрительно,
ни еле заметно, подмигнул одним глазом: мол, спокойнее, начинай снаПрокашлявшись, Л и л я начала почти нараспев:
«Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей
• <*•« отмечает крупные, тщательно вы«• «иные тушью тибетские буквы тради• •••11110 буддийского «Ом-мани пад-мэ• «•• («Да будет благословен рожденный
• ••нн г » ) . Но что это? Рядом с буквами
•мм* их ряды почти п р а в и л ь н ы х круж• ••игчтнных светло-красной и желто•приписной, в ы ц в е т а е м от времени
•ни Квадратное т и б е т с к о е письмо пе.ч»«| I нижние ряд II кружков, но и
• м»н ясно, что они не имеют отноше• '1им1 ному заклинанию. Мне знако• ••не к р а с н ы е к р у ж к и по Бурятии и
.•кчью. а также верхнему Амуру.
1мц есть р и с у н к и ! — кричу я вне
н( РАДОСТИ и, забыв осторожность,
от по узкой каменистой т р о п и н к е .
•к нйнсрху, ветер беснуется особен• «.ни и, несмотря на разгар лета, про••«И по костей. Крики относит дале• мп|и1иу, и, привлеченный нашей пе••ч»ий, н ! а в т о м а ш и н ы выходит шоНи ип колько
минут
внимательно
> •*««•( III нами, а затем идет к скале.

Мы кричим ему, чтобы он захватил мел
и кальку. Пэрлээ присоединяется к натему хору, и шофер, поняв, наконец, чего от него требуют, возвращается и усердно роется в багажнике.
Удивительно, но ошибки не было—за тысячу километров от Бурятии,
почти в
центральной части Монголии, встретились
рисунки, поразительно напоминающие нзображения на скалах в степных долинах
Забайкалья. Да, это «оградки»! Группы
пятен обычно оконтуриваются с четырех
сторон полосой. Эта м а г и ч е с к а я полоса,
как бы сковывающая
разбегающиеся в
разные стороны к р у ж к и , — к а к раз та самая оградка, которая объединяет их в
единое целое. Но к а к о е
здесь
обилие
к р у ж к о в ! Они р а с с ы п а л и с ь п о ч т и во всю
д л и н у и ш и р и н у центральной плоскости
с к а л ы Такого обилия мне еще не приходилось видеть. Н а ч и н а ю считать их, сбиваюсь, н а ч и н а ю снова. Но это, кажется,
бесполезное дело — рябит в глазах, почти
одинаковые к р у ж к и
мельтешат
передо

57

торжественно обещаю, что буду...»
Дальше все получилось как-то само собой. Слова утрачивали свои
смысл, хотя в целом Лиля понимала, что она дает Родине клятву верно
сти перед гробницей Ильича.
А вечером по этому торжественному поводу были приглашены го
сти, и дедушка долго рассказывал своим друзьям о том, как принимаю!
нынче в пионеры. Рассказывал подробно, не опуская самых незначи
тельных мелочей. Даже салют отдавал так, как полагается по пионе;>
скому уставу. Кончил свой рассказ тем, что встал из-за стола, распр>1
милея и, сделав строгое лицо, обратился к внучке:
— Юный пионер! К борьбе за рабочее дело, будь готов!
Ли-шо как вихрем подняло со стула. Отдав салют, она громко о;
нетила:
— Всегда готова!
А сейчас... Может быть его уже нет в живых. Может быть он у ж ^
лежит в венках и цветах, сложив на груд'и свои большие восковые р\
ки. Конечно, в последние часы он тосковал и звал ее. Говорят, старики
всегда безошибочно чувствуют приближение смерти. А он сам врач
Он думал о ней в последнюю минуту.
К горлу подступили спазмы рыдан'ий. Лиле не хватало воздуха
Подоспевшая стюардесса поднесла стакан холодного лимонада. Лил,!
отпила несколько глотков и поблагодарила стюардессу. Посмотрела н I
часы: прошло всего два часа, как они взлетели с аэродрома, а сколько
городов и селений осталось позади... Земли не было видно, ее заволок
ло непроницаемой темной пеленой.
Когда самолет врезался в косматую тучу, Лиля замет'ила, как пи
лицу стюардессы пробежало беспокойство. Кто-то впереди сказал, чт >
погода портится и, чего доброго, их могут задержать где-нибудь у гр,1
ницы.
В самолете находилось всего семь пассажиров. Кроме Лили, жен
шин не было. Молчаливые, важные, сосредоточенные лица. С такими
можно облететь земной шар и не обменяешься ни словом.
И лишь один пассажир, усатый, тот самый, который высказал пред
положение об ухудшении погоды, всем своим простоватым видом выр;|
жал нетерпение с кем-нибудь заговорить. Но охотников не находилось
Оглядываясь назад, он несколько раз пробовал переброситься шутко.1
мною, замещая друг друга и путая счет.
...Когда-то здесь на плоском камне
стояла деревянная или металлическая чаша с краской из тонко растертого порошка окисла железа, гематита, смешанного
с бараньим жиром. Художник — возможно, шаман, прикинул, где рисовать, обмакнул в чашу палочку, обмотанную на
конце тканью, присел на корточки и провел горизонтальную
линию. Не отрывая
«кисти» от поверхности скалы, плавно завернул ее вверх. Еще такие же две линии — и
«рамка-оградка»
готова.
Теперь осталось
заполнить
внутреннюю
часть. Палочка быстро и легко стукала о
камень, оставляя на нем
неправильные
кружки. Краска была густой, поэтому ни
подтеков, ни брызг не оставляла. Яркие
и свежие, как алые саранки или жарки,
пятна пламенели на
светло-коричневом
фоне скалы, образуя большой цветастый
букет. Художник несколько раз прерывал работу, отходил по уступу насколько
возможно дальше и внимательно всмат58

ривался в рисунок. Он был
доволен
такой большой и яркий квадрат уви >>•
от подножия скалы, а может
быть и
более далекого расстояния. Нигде в окр\
ге нет такого большого рисунка!
Чуть выше квадрата, но так, что
остается сомнения в связи новой фиг>|
с предшествующей, шаман с особым б.г
гоговением нанес контуры птицы с ш ш
ко заостренными раскинутыми крыльям
Художник не ограничился тем, что I
нес контур рисунка. Не жалея краски,
начал замазывать внутреннее простран.
во, ограниченное пробными тонкими .
ниями. Краска тщательно втиралась в *
мень и снова намазывалась. Наконец,
этот рисунок закончен. Красная птица I
рила, прикрывая
широкими
крылыл
большое квадратное поле с кружками,
1
Композиция, однако, не была закон на на этом. Художник перешел к ни»
ней границе квадрата. Чтобы рисон.п
здесь, нужно присесть на корточки — и
удобнее
Чуть выше трещины, ограним

• 1'\ ншм седым соседом, но, не найдя поддержки, отворачивался с
• -'Мушим лицом, на котором маской застывала неловкая улыбка.
ЛИЛя отлично понимала этого уже немолодого человека с хорошим
I неким лицом. Она даже подумала: «Когда-то, в молодости, он, навер•*, Пыл заводилой среди своих ровесников. У Василия Теркина должно
• л ь (иже такое лицо. А здесь, среди этих важных официальных персон,
•• выглядит как неуклюжий медвежонок, попавший в питомник мудрых
'»• ни и бобров. Наверное, какой-нибудь рационализатор с завода или
•мммный бригадир»,— решила Лиля, обратив внимание на большие
• груженные руки пассажира, на которых в глубоких порах мелкими
• иными точками въелось машинное масло или угольная пыль.
Началась болтанка. Где-то внизу шел дождь. Впереди и чуть
»м«т сквозь темные тучи огненными стрелами прочертила небо мол'•» Прошло еще несколько м'инут, и самолет пошел на посадку. По
иным стеклам круглых иллюминаторов косыми рябоватыми струйка•м стекали капли дождя. Во время приземления Лиля почувствовала,
• » у нее закружилась голова.
Н1Д аэродромом шел проливной дождь. Пограничный городок про•ШйЛ сквозь завесу дождя серыми стертыми силуэтами старинных
• иЛняков и коттеджей. Никто не выходил из самолета. Так прошло око> получаса. Когда дождь стал стихать, стюардесса подошла к Лиле и
подложила ей голубой прозрачный плащ. Улыбка у нее была светлая,
I» солнечный зайчик, пущенный шаловливым сорванцом, спрятавшим•« где-то с осколком зеркала.
— Вы такая бледная... Вам непременно нужно выйти на воздух и
• • троишься. На аэровокзале есть хороший буфет. И обязательно
• •чньте чего-нибудь горячего.
Лиля поблагодарила стюардессу и, накинув на плечи плащ, вышла
• лгд ла усатым пассажиром, который все больше и больше чем-то на"'Ммнал ей Василия Теркина. Он был невысокого роста и крепко сбит.
1
1 и ниду ему нельзя было дать больше пятидесяти. Под его упругими
"йгнми мерно поскрипывал трап. Перед тем, как ступить на землю,
•и иГиернулсч и подал Лиле руку.
— Смотрите, не упадите, а то вот эта доска шибко склизкая..—
«жил он, и больше всего, как это показалось Лиле, в эту минуту боял•» одного: вдруг Лиля не захочет воспользоваться его любезностью и
внизу удобную для
рисования
значат изображения? Юра смотрит на ри«нмюсть скалы, он, насколько возможно
сунок, над которым я колдую, и говорит:
• ними» необходимый для рисунка уча— А ты заметил кружочки над голова••«, прочертил две слегка изгибающиеся
ми людей?
'«ЯШ. Ниже верхней из полос, в про— Где? Да, здесь также кружки, как
мим иг между ней и оградкой, размеи в середине оградки.
• "«•с)» очередные персонажи непонятно— Смотри — такие же
кружки и над
•• ном рассказа древнего
художника.
моими «братьями».
• ними стороны, напротив птицы, побе— Подожди, не торопись! Тебе это не
• 4-III, широко расставив ноги, два челокажется? На камне иногда
проступают
м Они крепко схватили друг друга за
ржавые пятна, они
очень
напоминают
• |М Фигурки слегка наклонены вперед в
красноватую охру.
Р> «и и-льном беге Третий человек, наМы вместе
придирчиво осматриваем
(•«•и», передвигается спокойно, шагом, и
участок выше пяти схватившихся за руки
• ,чЛ иг касается убегающих. Он держит
людей. Фигуры выполнены в том же пре|« > «ним животное. Это, судя по длиндельно схематическом и примитивном сти• К, I ииглющему почти до земли хвос!у,
ле, что и рисунки ниже оградки. Над голо•мшш Сзади еще одна
лошадь, она
вой первого человека темно-красное пятно,
••и* шлопом.
— Обводи! А где еще? Над головами
1щ»> раз внимательно осматриваю всю
остальных фигурок их, по-моему, нет.
,.
— Они не над головами, а выше пер, .рунпу людей и животных. Нет ли ^ кружка Д
.»* ииЛуль, пусть мелкой детали, котооградки. Смотри!
г*! ммогла бы понять, что же все-таки
Поднимаюсь чуть выше.
Внимательно

59

не подаст руки. Но Лиля с какой-то детской доверчивостью вложила ь
его грубую широкую ладонь свою маленькую тонкую руку и спрыгнул,:
с последней ступеньки трапа на землю.
Так как посадка самолета была непредвиденной, то выбор в буфе
те аэровокзала оказался очень скудным: не ждали. Пришлось сидет,,
за столиками и томиться, пока повар выполнит заказ. Есть Лиля ш
хотела, за что ее отечески поругивал собеседник, который, как оказа
лось, летал за границу по обмену опытом с французскими и румынски
ми горняками. В советском посольстве ему предлагали возвращаться
поездом, но он попросил, чтобы его отправили самолетом. Неделю назад у него родился первый внук. Там, в далекой Сибири, многочислен
ная родня ждет деда на крестины самого младшего представителя ди
настии потомственных шахтеров.
— А я подумала, что вы или металлист, или... имеете дело с машинным маслом,— сказала Лиля, глядя на руки кузбасовца.
Шахтер посмотрел на свои ладони, как будто он увидел их впервые. Вздохнул и проговорил:
— Уголек... Все уголек... Тридцать лет рубаю, набивается, язви его
в душу, в каждую щелочку, вот и не отмывается. Нашего брата можно
по рукам в потемках отличить, не потеряемся.
По отрывистому энергичному говору соотечественника Лиля поня
ла, что это был потомственный сибиряк.
— Как вас зовут?
— Звали Николаем Ивановичем, в с п и с к а х числюсь Кондратьевым
А вас как?
— Меня зовут Лилей.
За какой-то час неторопливой беседы вся трудовая и бесхитростна
жизнь забойщика л е ж а л а перед Лилей, как на чистом блюдце.
— А вы?.. Как будто тоже торопитесь, раз летите?—осторожн<
спросил Николай Иванович, п о г л а ж п н а я свои прокуренные усы.
Л и л я ответила но сразу.
— Да, у меня несчастье.
— Что-нибудь но работе случилось?
— Дедушка тяжело болен.
Лицо Николая Ивановича вдруг стало озабоченным.
— Да-а-а,— протянул он неопределенно.— Это плохо. И ведь нуж

всматриваюсь в плоскость шершавого, покрытого загаром и лишайниками пласта
скалы между двумя трещинами. И верно,
здесь тоже слегка заметны пятна сильно
выцветшей и поблекшей краски красноилто-желтого цвета Они нарисованы близко
друг к другу, тесной группой, примыкающей к оградке. Всего здесь четыре кружка, а вместе с пятном над головой первой
фигуры в цепочке бегущих они составляют пять отдельных кружков. Но ведь это
ровно столько, сколько человек в цепомке!
Первая же мысль: художник связывал
кружки с изображениями человека. Пятна
внутри оградки — это условные изображения людей. Их оказалось так много, что
невозможно выписать каждого, даже еели изображать человека схематически. Рсли кружки — это рядовые охотники или
скотоводы, то есть же среди них и те, кто
наделен особой силой и
влиянием! И*
нельзя изобразить просто пятном, их надо нарисовать по возможности полнее и
60

хотя бы с основными деталями
фигуры
Кю же Э1И люди? Вожди племени и р<>
да, члены родового совета? Может, зн.1
менитые боимырм или воины?
— Нет, это уж слишком! Я согласен I
гобой, ч т о к р у ж к и над головами люди
помогают понять, что значат пятна в <и
раде. Но дальше уж начинается фанм
,шя! Как можно разгадать этот реб'ч
Сколько ему хотя бы лет?
Юра перешел к
очередной
огради
меньше!о размера и не с таким обил-чпятен. Он обвел мелом новую цепочку лш
лей, с х в а т и в ш и х с я за руки. Их тоже п я м
но они н и ж е оградки, а не сбоку. Пони
1
же их бем-т еще трое, причем один, ко.;
н и й , о т о р в а л с я от соседей,
— Ч т о же ты молчишь?
Он с л с ч к а поворачивает ко мне ев»*
большую с д л и н н ы м и , давно не стриж< <
н ы м и волосами голову, и продолжает р.|
ботать. Я вижу сбоку его широкий бо.н.
шой лоб с большими залысинами и при
дольными глубокими морщинами, которп

ми Лгде случиться, когда не все дома. — И, подняв на Лилю глаза, спро• ил:—Сколько ему?
— Семьдесят восемь.
— Да... Года уже немолодые. Пожил, попил винца с хлебцем. Чем
яолен-то?
— Сердце...
— Давно заболел?
— Около года. А так все работал. Даже в отпуск не каждый год
М1ДИЛ.

Николай Иванович потихонечку выспросил у Лили о дедушке. А
•ч'гдв узнал, что это — знаменитый профессор, то покачал головой и с
пфгчью произнес:
— Да!.. Болезнь она не разбирается: ученый или неученый. Стар
иль млад!.. И все чаще бьет из-за угла, когда ее совсем не ждешь, проклятущую... Даже Сталина и то не пощадила.
Подошла официантка. Николай Иванович заказал два обеда, попро• ил себе водки, а Лиле — красного вина.
— Нет, нет, я пить не буду... — запротестовала Лиля.
— Выпейте рюмочку, легче на душе будет. Это всегда помогает.
Лиля вздохнула и ничего не ответила. Рядом с этим чужим и про• тодушным человеком, у которого не было от нее никаких тайн и секреММ1, она чувствовала себя легче. Когда он улыбался и обнажал щербинку
•убов, Лиле казалось, что она не однажды уже встречала в жизни это
тип.
После обеда гроза усилилась. Пассажиров предупредили, чтобы они
ряшещались на отдых. Дежурный по аэровокзалу к услугам ожидающих предложил раскладушки и постели.
— Теперь закиснем здесь до завтра. У меня уже это бывало, когда
и прошлом году летал в Донбасс. Тоже вот в такую, ни зги не видать,
попали, язви ее в душу. Двое суток мокли под Воронежем,— проворчал
Николай Иванович и пошел получать постель.
Лиля направилась в почтовое отделение, откуда хотела позвонить
мммой. Целый час она просидела у телефонных будок, пока ее, накош'Ц. соединили с Москвой. Звонила и боялась, что к телефону подойдет
мини Марфуша и с горя ничего не поймет. Но голос в трубке послы'Ийлея мужской, незнакомый.
• «МП еще отчетливее от напряжения и
•ияияиия.
Что поздняя пора бронзового века.
1ммит, тысячи две с половиной, а может
• нплных три тысячи лет. Но почему же
Цинния?—обиделся я.
Кяк ты докажешь, что все это имен1
»и «як)
Рисунки сделаны давно... Мне
что такой ребус разгадать нео. Мы совсем не знаем духовный
»и|| 1гх людей. Можно восстановить в
<»п| и, мере их материальную культуру,
"» > « » узнать, что они думали? Можно
м - 1 и н 1 , 1 1 ль все, что угодно! Это, по-мо«•• «я» раз та область, где археология
• **шугг уже не как точная наука, а . .
1м ошибаешься! Конечно, об аб»~о- чш* точности здесь вряд ли стоит го•»"••*. но это не значит, что мы бессильч* рмшлять такой, как ты говоришь, ре( • л и я скажу, что с помощью той
чжий композиции можно в
какой-то
• и шич-тановить целую систему взглч•«• ** икие сложные
представления

древних, как природа, вселенная, жизнь,
смерть, рождение, ты тем более воскликнешь: фантазия! Но это не так. В рисунках человек выразил настоящую философскую концепцию, свое мироощущение
и мировоззрение. Хотел бы я, чтобы некоторые из твоих коллег сделали для меня ясным их духовный мир одной картиной так же полно и глубоко, как это удалось выразить людям бронзового века!
— Да ты не сердись! Я же не отрицаю...
— Что же касается черты, до которой
доходит археология, то ты прав — она сушествует. Но это не грань, где археология перестает быть наукой. Здесь она смыкается с этнографией и с ее помощью
может восстановить не только назначение
отдельных предметов, но даже го, что ты
считаешь
безвозвратно
утерянным —
мысль древних. Вот, кстати, иди-ка сюда...
Пряча улыбку, Юра двинулся за мной
вверх по каменистой тропинке к густому
кусту, напротив которого тоже сохрани-

61

— Как дедушка?— кричала она в трубку, из которой неслись какие-то хрипы.
•— В Склифасовской...
— Как его самочувствие?
— В Склифасовской...
Вдруг неожиданно пропала слышимость, и телефонистка сообщила, что по техническим причинам связь с Москвой прервана.
В комнату отдыха Лиля вернулась, когда на улице уже совсем
стемнело. Дождь по-прежнему не утихал. Он мерно и заунывно барабанил о стекла, пригибал к земле белые астры и розовые гладиолусы,
растущие под окнами в круглой клумбе, и, казалось, не было ему конца.
Пожарная бочка под водосточной трубой уже давно наполнилась, и и з
нее через край хлестала вода, стекая по маленькой ложбинке в густую
траву палисадника.
Сибиряк сидел на жестком дубовом диване и, низко склонив коротко остриженную голову, дремал. Перед ним стояла раскладушка, заст
ланная чистой постелью. Четыре таких же раскладушки были расставлены по углам просторной комнаты. Лиля подошла к Николаю Ивановичу и тронула его за плечо. Он вздрогнул.
— Вам нужно отдохнуть, Л и л и а н а Петровна. Ложитесь, я постелил
вам,— сказал Николай Иванович и п о п р а в и л на раскладушке одеяло.—
Снимите туфли и ложитесь.
— А вы? Где же ваша постель?
— Моя?.. — Сибиряк грустно у л ы б н у л с я . — Скоро принесут. Пошли на склад.
Лиля сняла туфли и залезла под одеяло. С потолка сочился не
приятный резкий свет лампы. Лиля з а к р ы л а глаза и натянула на голову одеяло. О стекла окон все так же монотонно барабанил дождь.
Время от времени с лязгом стучала дверь на сильной пружине. Во сколько уснула и долго ли проспала, Лиля но знала. Ночью ей снились цветы, голуби, потом она слушала симфонический концерт в зале Чайковского, и кто-то в соседних рядах то и дело бил большой палкой об пол
и не давал слушать музыку. Потом снова какие-то цветы и сизые голуби...
Разбудил Лилю сибиряк. За окном стояло яркое солнечное утро
Пассажиры были уже на ногах.
лись широкие плоскости. Я указываю на
грани камней, где видны четкие, заметные без обводки мелом рисунки.
Здесь
сохранилась еще одна оградка с пятнами
внутри. Над верхней полосой, около правого угла, изображены два стоящих рядом человека. Левые руки у них короткие, а правые, напротив, длинные, крючковатые, спускающиеся вни», как коримысло.
— Видишь, что нарисовано выше людей? — спрашиваю я.
— Снова птицы? На этот раз две, одна
над другой!
— Что ты можешь сказать о них?
— Вряд ли больше того, что это, вероятно, тоже орлы.
— Ну а дальше?
Юра молчит. Наверно на языке у него
снова вертятся все те же слова: «Дальше?
Дальше начнутся фантазии... Но стоит ли
связываться с этими археологами!»
— Птица здесь,— говорю я,— явно играет главную роль. Художник вознес их

62

над всеми другими деталями композиции
Могущественные птицы парят в воздух!.
широко расставив крылья и как бы при
крывая ими оградку, кружки, бегущих ч<
ловечков. Что мог значить орел?
Мы продолжаем внимательно рассма>
ривлть новый рисунок, стараясь разгн
дать тлйну. Орлы отличаются здесь осп
бой пыра »ительностью и экспрессией ни
с р а в н е н и ю с птицами на других участк.п
с к а л ы . Орлы полны силы и энергии; к;:
ж ею я, чк> они только что взлетели и стр(
миюльно набирают высоту.
Р и с у н к и — не
забытая
письменное! I.
Тут бесполезны приемы, выработанные д.ш
расшифровки мертвого
языка.
Ключ и
тайне — не в параллельном тексте — би
л и н г в е , а в древних преданиях, сказк.м
и заклинаниях, которые через века и ты
сячелетия донесла до нас народная п.1
мять.
У древних народов Центральной Азии и
Сибири важное место занимают легенды
связанные с орлом. Человека всегда пора

Л кик же вы?.. Где спали вы, Николай Иванович?—был первый
|мм Лили, когда она открыла глаза и увидела воспаленные веки сво|ц доЛрого спутника.
(.иЛиряк улыбчиво расправил усы и ответил:
Нам, шахтерам, не привыкать одну-две ночи обмануть кое-как.
(нЛрруп. до дома, там и отосплюсь.
Коли б я знала, что так получится — я ни за что бы не легла
•Ч иу раскладушку.
Николай Иванович пригласил Лилю завтракать. В тоне его звучала
• ••мчкнн доброта и забота.
Умывайтесь и в буфет. Завтрак я уже заказал, через час вы> ' И М

.Миля чувствовала над собой невидимую власть этого рабочего че•нирнв, и от этого ей становилось легче.
(шпракать она наотрез отказалась. Несмотря ни на какие уговоры
• •••«•им Ивановича, она выпила только стакан кофе и съела яблоко.
II десятом часу объявили посадку. Лиля села рядом с Николаем
• 'нйНпиичсм. Когда моторы взревели, и воздушный лайнер пошел на
• '•1Ы'М, она крикнула ему на ухо:
(д-йчас полетим над родной землей. Год ее не видела.
Николай Иванович закивал головой и сказал, что в этих местах в
• •(•он «к'твертом году ему приходилось воевать.
Пнконец, самолет набрал высоту и пошел ровным твердым курсом.
1м «и смотрела в окно, разглядывая крошечные домик'и деревень, около
• « н и р ы х и зеленых пятнах лугов и перелесков серебристо извивались
• чип, к'ркальными овальцами поблескивали озера. Потом и это на••нмо утомлять. Глядя на разноцветные квадраты и пятна земли, она
л мяля о дедушке, об, одинокой няне Марфуше. Иногда на ум приходи•• I ( р у м и л и н и Таня. Чаще всего он вспоминался таким, каким она
•« II чп «то в последний раз, под дождем, на пустынном перроне. Высо"Л, пулой, в сером поношенном пальто, до нитки промокший. Рядом с
••им, прижавшись к его бедру, стояла Таня.
Лили откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Равномерный
• ммифп убаюкивал, а неприятное ощущение в ушах казалось таким,
I ни н них налилась вода. И снова перед глазами всплыл образ деда.
^1о Лило в войну, в дождливый сентябрьский вечер, когда они жи»ео огромных крыльев, котоего так далеко вверх, что,
• <«•>«.. пи рягтворялся в небе. А может,
1 Н Ш И самого солнца
и далеких
НримпЛмтный человек с тоской еле• »», ршпластав
широкие
стрелы
«»••, АРИЮ и непринужденно парили
> •«• (мин*. Не было в степи зверя, а
•• . м и н и , которых боялся орел. Как
«»н им трдо и неторопливо делал
«« инушм,
высматривая зоркими
ами янАмчу.
п
Н»| ( н и м и шица не могла быть обык»«4' Минером ее взгляд мечет зло•ччмм,!. ннпоминающие блеск огня.
тин* I им 1,1 ни;к1 с самим великим
« * *ишпхорным
солнцем.
После
• ... »м.|(|
1имы с омертвляющими
1 » « 1 4 м * м и и морозами
наступала
• пи ни* приходила тогда, когда пп• * • I |гни орел. Человек думал, что
I ,.«*... ч-п.чо и свет. Осенью орел
•
" «Инин смена времени
года.
«I •••*ый день из-за горизонта под-

.У-

нимается солнце? Это орел, его повелитель, обернулся к востоку и прокричал.
И вот рассеивается туман, уходит мгла.
голубеет небо, и огромное солнце, повинуясь его клекоту, всплывает над горизонтом. Почему весной тают снега, в степи появляется зеленая трава, расцветают
цветы и все оживает? Холод не может устоять перед блеском огромных глаз орла,
и вот «рог свирепого мороза обламывается, иней ссыпается, иглистый лед раскалывается...»
Более того, орел — творец
мира, бог
плодородия. Бурятские и якутские женщины в недалеком прошлом обращались
к орлу с молитвами, если хотели иметь
ребенка. Если после просьбы у женщины действительно рождался ребенок, его
называли «рожденным от орла». Существовали целые роды, которые вели свое
происхождение от священной птицы.
Наместники орла на земле — шаманы.
Они призваны покровительствовать от его
имени людям, способствовать благополу-

63

ли на даче. Дня три дедушка не появлялся дома, все время пропадал
в клинике. Палаты были забиты ранеными фронтовиками. По несколько часов подряд профессор Батурлинов не выходил из операционной...
Не выходил до тех пор, пока ему не приказывал отдохнуть главный врач
госпиталя. Спал часто в ординаторской.
В этот вечер дедушка вернулся домой смертельно усталый и голодный. Няня Марфуша долго кормила его, потом грела для ванны воду и, наконец, уложила в постель. Он заснул сразу же, как только Лиля
легонько закрыла в его спальне фрамугу 'и на цыпочках вышла.
А через час, как назло, зазвонил телефон, который няня Марфуша
укутала в свою старую поддевку и прикрыла большой пуховой подушкой. Треск звонка был слабый, приглушенный, точно доносился откудато из-под земли. Дедушка спал и не слышал звонка, а няня Марфуша,
набросив на телефон еще и старое ватное одеяло, не переставала ворчать:
— Им только и есть что названивать! —Она сердито погрозила рукой в сторону заваленного тряпьем и подушкой телефона.
В одиннадцатом часу дедушка проснулся и сладко потянулся в постели. Посмотрел на часы и удивился.
— Вот это здорово! Пять часов на одном боку!.. Неужели никто не
звонил?— спросил он Лилю, сидевшую за письменным столом, на котором горела зеленая настольная лампа. Она читала Джека Лондона.
Осенними вечерами, когда свистит в трубе ветер, Лиля боялась оставаться одна в своей комнатке и, прокравшись в спальню деда, калачиком сворачивалась у него под боком, или садилась за книгу, накрывшись теплым дедушкиным халатом.
Лиля посмотрела на забаррикадированный телефон и ничего не
ответила. Дедушка перехватил ее взгляд и все понял. Он собрался только что поругать няню и Лилю за их затею, как в дверь громко постучали.

чию рода, охранять скот, делать удачной
охоту, отпугивать злых духов, помогать
рождению людей, а после их смерти сопровождать их в потусторонний мир. Характерно, что сами ш а м а н ы — дети орла.
Это он, выбрав ребенка, которого хочет
сделать шаманом, съедает и уносит его
душу, чтобы, высидев яйцо на особом
священном дереве, с п у с т и т ь вылупившееся
из яйца дитя в особой железной колыбельке к основанию дерева.
Встреча с орлом на дороге означала
удачу в начатом деле Как бы ни был бсден хозяин, но если к нему во двор прилетел орел, он, не задумываясь, убивал
лошадь или корову, чтобы накормить покровителя.
Изображение орла пользовалось почетом и в более поздние времена Чешские
и монгольские археологи несколько лет
назад вели раскопки памятника, поставленного в честь знаменитого тюркского
полководца Кюль-Тегина. Враги разрушили его храм, испортили надгробную стену
64

с описанием его подвигов и отбили головы у статуй, изображающих
самого
Кюль-Тегина, его жену и приближенных,
Как заманчиво было найти каменную голову Кюль-Тегина, несомненно сохранив
шую портретные черты
воина!
ГОЛОЕ\
действительно
посчастливилось найти «
одной из ям около храма. Самым
поразительным
и
неожиданным
оказался
головной убог» или корона Кюль-Тегинл
В передней части ее распластал широки"
крылья огромный, вытесанный из камня
орел. Поза его была такая же, как у ор
лов Их-тепгсрийн-ам!
1
Когда в 1221 году полчища монгол" !
втор[лись в страну царицы Русудан, ш
на знамени неведомо откуда взявших^ I
з а г а д о ч н ы х врагов грузины увидели т,'
инственный косой «белый крест». Руо
дан приняла монголов за своих единовер
цев, «замаскированных христиан». Однако
как потом выяснилось, крест
оказался
птицей,
Что касается еще более позднего врс

Накинув на плечи халат, дедушка пошел открывать дверь. Пришел
някой-то незнакомый военный, который с дедом говорил строго и резI и Он почти до нитки промок, на сапогах ошметками прилипла черная
1|)и:»ь. На улице лил сильный дождь. С шинели военного на чистый пол
н коридоре стекали мутноватые струйки воды.
В памяти Лили отчетливо запечатлелось, как военный несколько
риз упомянул фамилию Берия. Он сказал, что профессору звонили уже
несколько раз из министерства, но к телефону никто не подошел. Дедушка завел военного в свою спальню и показал ему заваленный телефон. Увидев это, военный начал сердиться еще больше 'и пригрозил, что
об этом безобразии он доложит лично Берию, и за последствия не отмечает.
Дедушка внимательно выслушал угрозы военного и спросил — что
случилось? Оказалось, в госпиталь привезли какого-то раненого командира, которому необходима срочная операция. Фамилию раненого ЛиЛЯ сейчас забыла, но она отлично помнит, что это была замысловатая фамилия. Военный присел, а дедушка тут же связался по телефону с госпиталем. Он говорил с дежурным хирургом, потом с главным врачом.
Закончив телефонный разговор, он положил трубку и сказал военному, что у доставленного в госпиталь командира ранение не опасное и
что операцию ему сможет сделать самый рядовой врач. Он даже както раздраженно отчитал военного:
— И стоило из-за этого поднимать тревогу! Ведь операция эта гораздо проще чем вырезать аппендикс. Ее делают мои студенты-практиканты!...
Военный не стал до конца выслушивать деда, он только встал и,
вытянувшись по стойке «смирно», отчеканил:
— Я выполняю личное приказание Лаврентия Павловича Берия!
Вам приказано срочно явиться в госпиталь и сделать операцию... —
И тут он снова назвал фамилию раненого.
пени, то интересно, что на спине старинНОЙ верхней одежды якутов имеется обычN0 изображение орла.
Скала у подножия Богдо-ул с шаманСКими рисунками издревле пользовалась
иочетом у обитателей степной долины. С
мступлением весны, когда бурные потоки
•ырывались по падям с Богдо-ул и вливались в вышедшую из берегов Толу, у подножия горы совершались обряды благодарения небу, солнцу и их хозяину — орНу. Скотоводы бронзового века справляли
|десь праздник возрождения природы и
плодородия. Они просили у своего прародителя хорошей погоды, увеличения поголовья стада, благополучия членам рода,
Мщиты от врагов, изобилия мяса, молока, кумыса.
Непременными участниками и одной из
главных фигур празднеств были шаманы.
Одетые в костюмы, напоминавшие паряЩего в небе орла, с причудливой короной
иа голове, между ветвями которой закреЯлялись вырезанные из металла изобра5. «Байкал» № 1.

жения священной птицы, они исполняли
перед рисунками на скале фантастический
танец. Гулко гремел усиленный горным
эхом бубен с изображениями орла на туго натянутой сверху коже, все более стрсмительным становился вихрь танца шамана, выкрикивающего заклинания...
2, М О Д Н Н Ц В 700 Л6Т
—^-^^
II ТО ЭТО вы затихли?
• Алексей Павлович взобрался на уступ
с другой стороны. Увидев, что вся скала
испещрена линиями и кружками, фигурами людей и животных, он оживился, исчез на несколько М1 новений, а затем появился вновь, осторожно обогнув камень
и боком, прижавшись к скале, прошел по
уступу.
— Да, здесь такие же оградки, как у
нас с Пэрлээ. Орлы-то
какие, орлы! А
что еще интересного?
65

Дедушка распрямился во весь свой большой рост, грозно посмог
рол на военного и резко ответил:
— Знаете что, молодой человек! Через два часа я буду делать сложную операцию солдату, которого сегодня днем с тяжелым ранением доставили с передовой. — Он посмотрел на часы. — Его сейчас готовят к
операции. Жизнь солдата в большой опасности. А вытащить осколки
из ягодицы может даже хирургическая сестра. Вот так. Вы свободны
товарищ майор.
Майор зло нахмурился и подчеркнуто небрежно проговорил:
— Не забывайте, профессор, что приказание исход'ит от самого Бе
рия. Будьте благоразумны. Это мои последние слова.
Профессор прошелся по комнате и резко повернулся к майору.
— Кто вы такой, позвольте вас спросить?
—• В данном случае это не имеет значения. А если вас интересует—
могу представиться: майор Министерства государственной безопасности. — Он предъявил профессору книжечку с толстыми красными корками.
Профессор заложил руки за спину и снова, на этот раз тревожно,
зашагал по кабинету. Угловатая тень от его фигуры, падая на неоштукатуренные бревенчатые стены, плавала, как черная туча, меняя с каждой секундой свои формы и размеры. Майор следил за ним взглядом и
ждал. А профессор о чем-то думал и был суров лицом. Потом он резко
остановился 'и поднял голову.
— Так вот, товарищ майор, я напомню вам одну историческую деталь, и вы все поймете. Только заранее замечу, что я ничего не хочу
сказать дурного о том раненом, к которому вы меня вызываете. Я
вспомнил одну деталь. Одну маленькую, но глубокую деталь... Великий
Наполеон, тот самый Наполеон, который показал миру образцы гениальной стратегии и полководческой храбрости, был настолько скромным
солдатом, что о многих его ранениях никто из окружающих не знал
Не знал даже его личный врач. И только на острове Святой Елены,
когда прежде, чем похоронить императора, стали обмывать его тело, люди узнали еще об одном величии Наполеона. На теле его обнаружили
более десятка доселе никому не известных боевых рубцов и шрамов
— Вот еще какие-то рисунки тушью.
— Это очень интересно! Может самое
главное из всего, что у вас здесь есть.
Юра, идите-ка сюда быстрее!
На фоне темного камня едва прослеживались тонкие линии, нанесенные черной
тушью. В некоторых местах линии исчезали совсем, уничтоженные дождем и веграми. Но они легко сопоставлялись с сохранившимися участками рисунка, и его
можно было без труда восстановить полностью.
— Это женщина, монгольская женщина!
Посмотрите—она одета в длинный 'халат, а на ногах гутулы. Нет, мел здесь в
ход пускать нельзя, линии выйдут слишком грубые. Приложите-ка кальку.
Юра оторвал от рулона небольшой кусок кальки, приложил его к рисунку и
сокрушенно покачал головой:
— Ничего не выйдет! Линии почти не
видны.
— Надо попробовать (смочить кальку
бензином.

66

— Тогда на ней трудно будет рисовать
Да если это поздний рисунок, стоит ли
так стараться? Может, просто сделан
наглазок?
— Юра, ты верен себе, как всякий х\
дожник. Откуда ты взял, что это поз I
ним рисунок? Надо осмотреть его внимл
тельнее. А для этого нужна точная копия
За возражения я накажу тебя еще одним
поручением — попроси у шофера ведро "
тряпок, принеси воды. Придется промып
камни.
Юра отправился к автомашине, а мы
вместе с перекочевавшим к нам Пэрлэ;
стали внимательно разбирать линии пот\
скневшего рисунка. Человек изображен
скупыми контурными линиями. И все ж<
рисунок отличается большой
экспрессией
живостью и выразительностью. Чувств},
ется, что выполнен он стремительно, ув(
ренной и точной рукой опытного мастер,!
Жирная, с легким нажимом
линия — и
одна пола халата готова. Чуть-чуть волни
стая линия
передает складки
халат.1

1и4 меня поняли, майор?— Профессор умолк и снова продолжал ходить
ии комнате с сомкнутыми за спиной руками. Теперь он говорил на ход у ; — Я распоряжусь, чтобы эту пустячную операцию сделал мой ас• нггс'нт Иванов. Сегодня ночью он дежурит. Можете это же самое пергдить главному врачу.
В глазах майора сверкнули недобрые огоньки. Проглотив сухой комок, застрявший в горле, он резко сказал:
— Профессор, вы отказываетесь выполнять приказание министра
(осударственной безопасности. Так и будет доложено по инстанции.
Профессор широко шагнул к гардеробу, достал с вешалки форменный китель с золотыми погонами генерала и повесил его на спинку
стула. Хотя он был и в домашнем халате, однако и в таком виде он
выглядел гораздо внушительнее и осанистее, чем туго перетянутый ремнями майор в мокрой шинел'и.
Профессор шагнул ему навстречу и остановился. Теперь голос его
звучал как приказание:
— Сейчас я вам не профессор. Я генерал. Выполняйте последнее
приказание. Езжайте немедленно в госпиталь и передайте, чтоб мой
ассистент Иванов сделал раненому операцию. Главному врачу генералу Суетияу передайте, что я буду в клинике через два часа. Пусть к
моему приезду хорошенько подготовят тяжело раненого солдата Митрошкина!...
Майор хотел что-то возразить, но его оборвал профессор-генерал.
— Немедленно выполняйте!
Майор откозырнул и, круто повернувшись, скрылся в сенях. А через минуту Лиля услышала, как за калиткой взревел мотор автомобиля и непроглядную темноту осенней ночи разрезали два ярких пучка
света, падающего из фар «Доджа». Машина с военным ушла. А профессор Батурлинов еще долго ходил по кабинету и что-то про себя шептал.
Потом за ним пришла машина и в двенадцатом часу ночи он уехал в
Москву.
После этого случая долго таскали деда по разным высоким учреждениям. Несколько раз он хмуро и сосредоточенно писал какие-то объяснения и строго-настрого приказал Лиле и Марфуше, чтобы они никогда не делали подобных вещей с телефоном. Тогда Лиля еще не пониСМорщившегося от выдвинутой вперед ногн. Нижний конец полосы имеет легкое
расширение и выступ внутри в виде крючка. Это место, где художник оторвал от
Скалы кисть и направил ее вверх, чтобы
•ровести вторую линию. Она почти ели•ается с контуром ноги, обутой в гутулы.
Внизу этой линии мастер вновь оторвал
кисть от камня, чтобы соединить оба нижНИХ конца волнистой полосой, изображающсй край халата. Тремя изящными мазими художник выписал всю
нижнюю
Мсть халата, перетянутого поясом около
твлии и расширенного внизу, ниже колен. После этого осталось нарисовать ноГН, и на скале появился рисунок, самый
Мастерский из всех, сделанных тут за
нногие века. Человек повернут лицом к
фителю. Оно круглое с едва намеченными
Мгментами глаз и линией рта. Несмотря
М все ту же скупость и кажущуюся небрежность, в нем без труда узнается характернал особенность монгольского тиМ лица — глаза узкие, чуть скошенные,

нос едва намечен тоненькой черточкой от
одного из глаз, контуры лица почти правильно округлые. С правой стороны головы вниз спускается линия, изображающая
косу. Она толстая сверху и
тоненькая
внизу, с легким расширением, очевидно,
узелком на конце.
Значит это
действительно
женщина,
одевая в < национальную
Монгольскую
одежду — в широкий халат и гутулы со
слегка загнутыми вверх носками. Рукава
халата настолько длинные, что руки полностью скрыты в нем. Поэтому, очевидно, художник не изобразил пальцы рук,
а ограничился волнистой полосой внизу
каждого из рукавов.
Сложнее разобраться с линиями и черточками в области груди. Они причудливо переплетаются друг с другом, сливаются и вновь расходятся. С трудом
можно выделить широкий пояс, туго перетягивающий халат в талии, шнур или конец пояса с двумя кисточками на конце,
два, очевидно, бронзовых круглых зерка67

кала, что случилось. Но няня Марфуша, сокрушенно вздыхая, однажды
сказала ей под большим секретом:
— Насилу вывернулся...
— Откуда вывернулся?
— Чуть под суд не угодил. Затаскали в отделку. Спасибо, что сам
Михаил Иванович Калинин заступился. Да Жданов, пошли ему господь здоровья, слово доброе за дедушку замолвил, а то быть бы нам
с тобой круглыми сиротинками.
— Откуда ты знаешь об этом, няня?
— Слыхала, когда дедушка с академиком В'идениным в кабинете
разговаривал. Стирала пыль с подоконника и ухо себе навострила
Правда, остальное поняла плохо, а вот то, что чуть в тюрьму не поса
дили, я это слышала своими ушами. И все из-за чего ты думаешь?
Из-за телефона, из-за нашей дурьей выходки...
...Все это было давным-давно, в войну, когда Лиля была маленькая, когда дедушка был в добром здоровье и во славе. А теперь...
Из задумчивости Лилю вывел звонкий голос стюардессы— Граждане пассажиры! Мы приближаемся к столице нашей Родине — Москве. Посадку делаем на Внуковском аэродроме!
Лиля открыла глаза и повернула голову влево. Николай Иванович
спал крепким сном утомленного человека, который даже в таком неудобном положении испытывал от сна наслаждение. Она пожалела будить его, решив — пусть еще немного поспит. И только, когда самолет
заметно пошел на снижение и пассажиры зашевелились, Лиля положила руку на крепкое плечо своего спутника.
— Вставайте!.. Уже Москва...
Спросонок сибиряк долго тер кулаками глаза, потом, стараясь прогнать дремоту, резко тряхнул головой и сказал:
— Вот это махнул! Пол-Европы проспал. Не разбуди — проспал
бы и Азию.
Было уже два часа дня, когда Лиля спустилась по трапу на землю. От Внуковского аэродрома, если даже ехать на такси с предельной
скоростью до Склифасовской больницы, потребовалось бы не меньше
часа. Лиля не знала, куда ей ехать: сразу же в больницу или вначале домой. Она растерялась. Николай Иванович посоветовал ехать в
больницу.
ла или бляшки, нашитые на халат или
специальную куртку выше пояса, и другие подвески и украшения, располагающиеся полосами друг над другом.
Смачивая рисунок водой и осторожно
протирая его тряпочкой, Алексей Павлович
внимательно всматривался в участок камня над головой женщины.
— Здесь самое главное! Смотрите, какой головной убор надел на нее художяик!
На смоченной водой поверхности камня
отчетливее выделились некоторые новые
детали, и среди них — необычный головной убор, возвышающийся над лицом в
виде высокого со слегка вогнутыми сторонами цилиндра.
— Знаете, что это такое? Бокка! Первый
рисунок бокки в Монголии! Видите — у
нее даже веточка наверху! Знаете, кто последний видел и описал такой головной
убор? Плано Карпини и Гольом Рубрук
во время
путешествия в
Монголию в
X I I I веке! Теперь это видим мы, правда,

68

уже только на рисунке. И это тоже событие исключительное, потому что до нгн
дошел только один портрет юаньской им
ператрицы в древнем головном уборе мои
гольской женщины.
Карпини действительно больше
всего
поразил в одежде монгольских женщин ;;>
головной убор. Ни одна из особенностсп
одежды не описывается им так подробно,
как «боктак» или «бокка». По его словам
убор изготовлялся из прутьев или корм
обтянутых пурпуром. Нижняя часть, по
крывающая голову, более узкая чем верх
няя, где цилиндр расширяется и заканчм
вается четырехугольной площадкой. «Л
наверху имеет один длинный и тонким
прутик из золота и серебра или дерем
или даже пера». Бокка нашивалась в свою
очередь на специальную шапочку из того
же пурпура, которым обтягивался карк.
Это был головной убор замужней жен
щины.
Описание Карпини подтверждается РуГ>руком. Он также упоминает, что вверх\

в Вы автобусом или на такси? — спросила Лиля.
*» йслн разрешите — я поеду с вами на такси, Лилиана Петровна.
-• Пожалуйста, — тихо и покорно ответила Лиля и улыбнулась той
• ••••лирной улыбкой, которая расположила к себе сибиряка еще в са*-|*«ЧР, когда они только отлетели от Бухареста.
Инн соли в такси, и машина, взяв с места почти полную скорость,
•ми титла на пыльную шоссейную дорогу. Мелькали по бокам кусты,
"(микк'илнсь мимо зеленые островки рощиц, позади оставались подмо• ытиыс деревушки. Лишь одна мысль, как чугунный язык колокола, би••III. и голове у Лили: «Не опоздать бы... Успеть бы... Захватить бы
живого...»
Понимая, что Лиле сейчас не до разговоров, Николай Иванович
1И1Ч1И всю дорогу молчал, сурово оглядывая придорожную окрестность.
Дм» тяжелое, немое молчание нарушила Лиля:
— Вам на какой вокзал, Николай Иванович? — И тут же, не дожI шиша, ответа, переспросила: — Или вы в гостиницу?
— Ни туда, ни сюда,— ответил сибиряк и с разрешения Лили за- Родные или знакомые есть в Москве? — не глядя на него, спро. м.1.1 Лиля.
— Родных нет, а дружки и знакомые меня встречают в Москве в
. моих рабочих кабинетах.
— Так куда же вы сейчас?
— С вами, Лилиана Петровна.
— Как со мной? — Лиля повернулась лицом к сибиряку и посмотрели на него: не шутит ли.
— Очень просто. Поеду вместе с вами проведать вашего деда. Хоть
лично мы с ним не знакомы, но видеть я его видел.
— Где и когда?
— Два года назад, в Большом Кремлевском дворце. Помню, он с
иоклидом выступал. И сейчас стоит перед глазами — такой седой, пред1 МЮТельный. Тогда мне показалось, что он чем-то походит на Александра Невского. Здорово его слушал зал.
— Что же вы не сказали мне вчера об этом?
— Расстраивать не хотел, вам и так трудно было. Когда жалеют —•
нф<! труднее переносится. По себе знаю.

—--,• Н У Л И Н бокка
имеет
четырехугольную
илшцадку, на которой закреплялись пру• «• или перья. В некоторых случаях пру• н» наверху украшался пучком павлиньих
ч. |1|,гн, а его ствол — мелкими цветными
м.|. тиками от селезня и даже драгоценнымм камнями. По сведениям китайских по• ли» • Монголии первой
половины X I I I
•«•я, такие головные уборы, которые они
и*4мнают гу-гу, женщины носили только
«»мш. Для них сначала изготовлялся кар••I из раскрашенного дерева или бамбу• шшх щепочек. Затем каркас обертывал• « красным шелком или золоченой шелкоши материей. Сверху гу-гу украшалась
»'1м»й ивы или железным прутиком, на
«нморме в свою
очередь
накручивался
•УМНО-СИНИЙ войлок. Простые кочевники
прикрепляли к ветке перья
фазанов, а
•РИШННЫ из знатных семей навешивали на
йм' полоски ткани из шелка или цветы из
•и пьем зимородка.
мокни была для монгольских модниц
р г и н н х веков одним из главных предме-

тов их туалета. По ее украшениям судили
о знатности женщины. На фоне простого
покроя халата и неуклюжих гутул отливающая шелковистым пурпурным цветом
бокка с развевающимися перьями и сверкающими на солнце каменьями была действительно эффектна.
— Но тогда и рисунки тушью вот этих
животных и надписи такие же древние,
как монгольская красавица?
Юра указывает на
изящный рисунок
стройного пятнистого оленя с длинными
настороженными ушами. Олень повернул
назад голову и как бы присел на все четыре ноги, готовый к прыжку или стремительному галопу.
Ниже распластались
два схематических человечка, а рядом с
ними — змейки старомонгольского письма
и несколько китайских иероглифов.
— Конечно! Знаете, кто считается прародительницей
монголов?
«Прекрасная
маралуха» — вот кто по легенде начал
«золотой род» борджигинан, предков самого Чингиса. В легендах сохранилось да-

69

Наконец, машина вырвалась на Калужское шоссе. Два раза шофер
успел сделать небольшие нарушения правил уличного движения, но оба
раза эти провинности ускользали от внимания регулировщиков. Его по
ка нигде не остановили. У Калужской заставы долго стояли под красным светофором. Не меньше Лили волновался и нервничал и Николаи
Иванович. А когда пересекли Калужскую площадь и выехали на Боль
тую Якиманку, сибиряк стал выходить из себя, видя, как впереди, прямо под самым носом, еле-еле тащился старенький автобус.
— Обойди, дружок, эту колымагу! — попросил он шофера, наклонившись к нему всем корпусом.
— Нельзя,— ответил шофер. — Обгон здесь запрещен, на углу
каждого переулка стоит орудовец.
•— А если обогнать?
— Хорошо, если оштрафуют, а то и права отнимут. Правительственная трасса.
Николай Иванович наклонился почти к самому уху шофера.
— Говоришь, правительственная? А что это обозначает?
— А то, что посреди улицы, вот между этими двумя белыми линиями, имеют право ездить только члены правительства.
— Тогда давай, выходи на правительственную! Только жми на всю
железку. Слышишь?!
Шофер усмехнулся и покачал головой.
— Шутник ты, дядя.
— Я не шучу,— строго сказал Николай Иванович и вытащил из
кармана алую книжку, на кожаной корке которой было вытеснено
золотом: «Депутат Верховного Совета СССР». — В случае чего — ответственность беру на себя. До вашего министра дойду, а права не дам
отобрать.
— А если штраф?— спросил шофер и, взяв чуть левее, за какието несколько секунд обогнал автобус.
— Это проще. Не так уж бедны горняки Кузбасса. Давай, браток,
выжимай из техники все, на что она способна.
Стрелка спидометра дошла до предела и заколебалась. Мелькали
дома, мелькали прохожие, деревья, мил'ицейские посты...
Но вот, наконец, и Склифасовская больница. Не раз здесь бывала Лиля раньше, здесь работал ее дедушка. В справочном бюро сказаже имя этого божественного
оленя. Его
звали Олун-гоа. Как видишь, Юра, мы
можем не только растолковать значение
старых рисунков, но даже определить,
как называли их!
— Но ведь таких же оленей мы ветречали и раньше. Помните, в Забайкалье?
А вы относили их к более раннему времени.
— Да, те рисунки гораздо древнее. И,
как помнишь, сделаны они не тушью, а
красной охрой или просто выбиты на камне. Какова же сила культурной традиции,
чтобы один стиль рисунков мог с эпохи
бронзы и железа сохраниться вплоть до
современности!
— Жаль, что мы не знаем легенд этого времени!
— Почему же не знаем? Прежде все*
сама монгольская легенда — отзвук старых преданий. К тому же
от времени
поздней поры железного века, когда происходило великое переселение
народов,
тоже сохранились легенды. Кто вел, на70

пример, гуннов на их новую родину в Енропу из степей Азии? Все та же «чудесная
лань», покровительница их племен!
— Я вижу теперь, что для археологоп
нет преград и загадок! Что ж, расшиф
руйте последнее: как понять человечксж,
нарисованных тушью?
— Это как раз самое простое! Человеч
ки — все те зхе шаманские духи, онгоны
Они хорошо изучены этнографами у бу
рят и якутов, но как выглядели духи
покровители средневековых монголов, мы
до сих пор знали только по описание .ч
путешественников. Гордитесь, Юра, вм
первый вместе с нами видите «божествен
ных защитников» древних монголов и б>
дете первым художником, кто скопирую г
их! Я вдохновил вас на ударную работу.'
Юра молча водил тряпочкой по прижа
той к камню кальке. Вода с рисункои
вскоре испарилась, и он принялся усерд
но копировать «божественную
даму»,
«священную» маралуху и онгонов.
Эти схематичные фигурки
человечкоп

и* инком этаже и в какой палате лежит профессор Батурлинов.
• и получила пропуск, халат и подошла к Николаю Ивановичу, кото« М11 хотел покидать ее.
Чю вы мучаетесь из-за меня? Ведь у вас, наверное, свои де'* • Москве?
Ничего, Лилиана Петровна, не беспокойтесь за меня. Все свои
| и переделал. Вот дождусь вас, отвезу домой, тогда поеду на
||<|ДрОМ

Спасибо... Спасибо, Николай Иванович.
Длинные коридоры, белые халаты, запах хлороформа. Чистота,
. «и «ни, тишина... Прижав ладонь к груди, Лиля ощущала, как будто
. м и се сердце. Изо всех сил она крепилась, чтобы быть мужествен. п мри встрече с дедом, чтобы не расплакаться. Но вот, наконец, и
• мни/шатая палата. Лиля тихонько открыла дверь и бесшумно вошла.
икни на белой высокой кровати, полусмежив веки, лежал професчр Ншурлинов. Большая волосатая рука старика покоилась на широи |руди.
Л и л я видела крупный четкий профиль деда 'д его взлохмаченные
• •«•и инк-кие брови. Затаив дыхание, она подошла к кровати. Скрип пар• ц| иывсл профессора из полудремотного состояния. Он слегка поверну голову, и взгляд его встретился со взглядом Лили. И в ту же сеьуиду дрогнуло что-то в лице старика. В его широко открытых глазах
•и пыхнула радость. Он улыбнулся.
• Лиля... дочка... — Глухо, всей грудью выдохнул Батурлинов.
рука его скользнула с груди и потянулась к Лиле. — При• «ИЛИ,,.

Лиля встала на колени у изголовья деда и, сжав в ладонях его ис1 шитую руку, поднесла к лицу и принялась целовать ее. И слезы...
Неудержимые слезы катил'ись из глаз ее.
Дедушка... родной... — с трудом, сквозь рыданья, произносила
пни, обливая слезами большую руку Батурлинова.
Не плачь... Все будет... хорошо...
Пнтурлинов нажал кнопку вызова, и в следующую минуту в пани V пошла дежурная сестра. Увидев Лилю, она сразу же узнала ее.
— Лилиана Петровна? С приездом, с приездом.
Спасибо... — поблагодарила Лиля и встала с коленей.
в памяти описания «богов тани», вторые
сделал
наблюдательный
»«нмими. Он был несказанно удивлен, ко) *• увидел, что монголы
поклоняются
• 4и4*м, сделанным из войлока или шел• •••м* 1 миней «по образу человеческому».
1«»и» идолы ставились у входа в ставку
• ютились покровителями скота. Их де«««и «пожилые хозяйки» с соблюдением
• •1<*ц шпишго ритуала и жертвоприно. . . и м м и . Самый главный идол посвящал« мну. Именно такому идолу заставля«и мши мл м поклониться русского вели>«|ц киши Михаила Черниговского и бо«рми* Федора. Они
отказались
пройти
•»»(* л в у х огней «и поклониться «изображении мгриюго человека», за что, как сооб•ини русткая летопись, «ножом закланы
*м«1М
Мярмп Поло также описывает изобра**ни«> (рсдневековых монгольских богов.
М»1мм||)и на краткость его описания, оно
М.1М1Н , п 1 понять всю композицию изобраи . скале. Кроме
основного бога

монголов, которого Поло называет Начигай (бурятское слово нугайт или ноготонгон), он упоминает
изображения его
жены и сыновей, которые также были из
«войлока или сукна».
Не является ли
женщина в бокке и халате женой Начигая, а схематические рисунки человечков
—его ссыновьями?
Поло
рассказывает,
что жена Начигая ставилась по левую
сторону пантеона богов. На рисунке женщина действительно занимает левую сторону композиции!
Пэрлээ принялся тем временем разбирагь надписи. Никто из нас не знал старомонгольского языка, и мы с нетерпением ловили каждое его слово. Содержание надписей, бесспорно связанных с рисунками тушью, могло стать окончательным подтверждением правильности расшифровки изображений. Но надписи сохранились плохо, они были сделаны несколько небрежной скорописью и требовали кропотливой
работы.
Начинало
смеркаться, и разбирать письмена вскоре

71

- - Я слушаю вас, Гордей Никанорович,— сказала сестра, подходя
к кровати больного.
— Передайте профессору Крылову, что к операции я готов. Попросите его, чтоб он зашел ко мне.
— Хорошо, передам немедленно. Я свободна?
- Да.
Батурлинов лежал на спине и смотрел на Лилю так, словно он хотел запомнить ее такой, какой она была сейчас: заплаканная, одновременно счастливая и несчастная. Она верит деду, вернее, хочет верить, что все будет хорошо. Иначе это будет несправедливо, жестоко..
И тут же где-то рядом с надеждой стыла в душе ее тревога: вынесет ли
он такую тяжелую операцию?..
Лиля села на стул, стоявший рядом с кроватью.
— Ты прямо с самолета?
- Да.
— Устала?
— Нет.
— Ты должна хорошенько отдохнуть...
Говорить Батурлинову было трудно. И это видела Лиля.
— Тебе что-нибудь принести?— спросила Лиля и тут же понял?,
всю нелепость своего вопроса.
Батурлинов улыбнулся.
— Пока ничего не нужно. Настаиваю только на одном...
— На чем?
— Чтоб ты верила. Мне от этого будет легче. Будет все хорошо —
Профессор, полусмежив веки, некоторое время молчал, потом тихо проговорил: — Я еще нужен. Нужен тебе... И России.
IV

/^ ТРУМИЛИНСКИЙ метод лечения широко обсуждался в странах
^> народной демократии, его начинали внедрять в клиниках Германии и Англии, заговорил о нем и медицинский мир Америки. Об это\1
методе шумели зарубежные газеты, о нем писали в журналах... И только в своей стране, на родине, метод Струмилина был встречен некотостало невозможно. Все же Пэрлээ удалось
прочесть, что речь шла о жертвоприношениях, о великой горе, о поклонении и
великой «благодати» для тех, кто совершит обряды. Две из надписей читались
почти одинаково: «Силою вечного синего
иеба...» Так всегда начинались молитвы
древних монголов, их заклятья и благопожелания при выполнении ритуальных обрядов. Значит недаром падь, около которой возвышаются каменные
плоскости
священной горы,
называется
Их-Тэнгэрийн-ам, Падью Великого неба!
Мы осторожно спустились со скалы,
перебрались через ручей и вскоре мчались
к Улан-Батору, который уже сверкал тысячами огней. Они незаметно сливались

на горизонте с крупными
мерцающим»
звездами вечного черно-голубого Тэнгэри
*
Назавтра началась подготовка к дли
тельному путешествию на запад. В городе
стояла жара и духота, поэтому мы
старались как можно быстрее выехать и
степи
- Машину поведет наш старый дрм
Содов
- На гРУД»х спальных мешков, п..
латок
и
раскладушек
разместились три
школьника, которые решили провести к.,
никулы с археологами, поработать и по
смотреть родную страну, археолог из Мо
сквы
Виталий Волков и художник Слан..
Жалковский.
(Окончание следует).

72

»

1ШМИ крупнейшими специалистами медицины с явным недоверием. Осойыимо нс по нутру он пришелся старой профессуре, работавшей десятки
• I и этой области. Препарат Струмилина подтачивали доселе казавшиеся незыблемыми основы школы академика Вернадского.
Л когда Струмилин узнал, что в одном из управлений Министер• (М мдравоохранения нашли в этом методе опасные просчеты, препа!'•! но был официально рекомендован для широкой практики советских
•шпик. Струмилин решил, что за внедрение препарата еще предстоит
Л|ф1.Ля. Дождливым сентябрьским утром он явился в министерство.
Перед тем, как идти, он созвонился с начальником главка Холодиюиым, и они условились о встрече.
Поднимаясь по узкой лестнице министерства, Струмилин мысленно
имдонрал убедительные доводы, которые он выскажет начальнику. Сош|» м'м непременно на свою клиническую практику, на письма ранее об1»"|г|шы\ на смерть пациентов, которым он облегчил страдания, пока<(>Т выдержки из газет и журналов других стран, где его препарат нашел подтверждение в лечебной практике многих клиник.
В кабинете начальника главка, как сообщила секретарша, был
• 1ЯИНЫЙ специалист одного из управлений министерства.
— Вам, собственно, по какому вопросу?— спросила она, вскинув
ни Струмилина усталый взгляд, который как бы изучал: кто перед ней.
— По очень важному вопросу.
— Ваша фамилия?
— Струм!илин.
— А-а-а, да, да... Мне о вас Андрей Емельянович говорил. ПройЯН1Р, пожалуйста, к его помощнику, он просил вас предварительно зайп1 к нему. Вот в эту дверь, напротив.
Помощником начальника главка был юркий, уже немолодой лысеюшиА человек, который, не глядя на вошедшего Струмилина, продолжал
рассматривать какие-то документы в серых прошнурованных папках.
Перекладывая бумажки, он успел раза два коротко ответить на телефонные звонки...
— Простите, ваша фамилия?— спросил он, не глядя на Струми"1НП

— Струмилин.
— О, великолепно! Так бы сразу и сказали. Холодилов и Лощилин
мг уже ждут. Одну минуточку. — Лицо помощника сразу же оживились, и он бесшумно вышел из своей комнатки. Вернулся он тут же.
— Андрей Емельянович просил вас немного подождать. Прошу,
присядьте.
Струмилин присел на длинный жесткий диван. Рядом с ним сидел
ч ИРИГК с болезненным нервным лицом. Одет он был в выцветшую г'имннетерку и залатанные на коленях галифе. На сгибах старых кирзои<и гнпог зияли дыры. Дрожащими пальцами он перебирал в рукэх
мине-то мятые справки и раздраженно качал головой. Не в силах сдер• 1111,111. своего возмущения, он повернулся к Струмилину и потряс пач•ий документов.
Скоро на телеге буду возить! А им все мало! Каждый раз то одишо не хватает, то другого. То за новым направлением пошлют, то кам«и» нибудь анализа на руках нет. Пока берешь один анализ, другой
•Нйрел. — Говоривший безнадежно махнул рукой и снова покачал го<МИМ)А — Два месяца мытарят и никакого толку.
Насчет чего хлопочете?—спросил Струмилин, профессионально
вмидынлясь в худощавое бледное лицо соседа.
Никак не могу в больницу лечь. В нашем городе такую операчиш местные врачи делать не берутся, дали направление в Москву. При• мл йот в Москву, а тут от одной бумажной канители умереть можно.
||Щ||рИ1, не москвич, приезжий...
73

— Какая у вас операция?
— Ранение в голову. С сорок четвертого мучаюсь, а тут последний
год так прижало, что места не нахожу.
— Работаете?
— Куда там!.. — Сосед махнул рукой — Вторая группа.
— Инвалид войны?
— Вот и обидно-то...
— Странно!.. — Струмилин удивился. — Инвалидов Отечественной
р.ойны кладут в больницу в первую очередь.
— Это, голубчик, на бумаге. А на деле вперед кладут по знакомству, да кто поглавнее, а уж потом нашего брата, инвалида войны. Я
по этим госпиталям и больницам, слава богу, потаскался. Они у меня
в печенках сидят, порядки знаю. Но ничего не попишешь, приходится
жить. Раньше смерти не умрешь.
Думая над тем, что ответить соседу, Струмилин вдруг услышал:
кто-то" назвал его фамилию. Он поднял глаза. Помощник начальника
главка приглашал его в кабинет Холодилова.
Струмилин поправил галстук и вошел в кабинет, отделенный от
приемной двумя дверями, обитыми пухлой клеенкой. «Зачем такая изоляция?»— успел он подумать, открывая вторую дверь.
За длинным столом сидел начальник главка. Таким его и представлял себе Струмилин. Гладко выбритый, лоснящийся, важный.
Слева, перед ним, на мягком бархатном кресле в позе усталого человека, положив ногу на ногу, сидел доцент Лощилин. Его Струмилик
как-то встречал года два назад, когда в их клинике была комиссия от
министерства. Да, теперь Струмилин отлично припоминал, что комиссию
эту возглавлял Лощилин. Больше он о нем ничего не знал.
Сдержанно улыбаясь, Холодилов встал, через стол протянул Струмилину руку и, на секунду закрыв глаза, сказал:
- - Приветствую вас, Николай Сергеевич. Знакомьтесь, это главный специалист управления, доцент Лощилин.
Лощилин встал 'и с достоинством пожал Струмилину руку.
— Рад познакомиться.
Холодилов, не садясь, :н1(м\о потирал ладонями и с наигранной укоризной, п о к а ч а в голоиой, прошелся к окну.
— Вот так, всегда так... Провожает мать на войну сына, наказывает ему храбро сражаться. Сын становится героем, получает ордена,
от славы кружится голова... Поздравляют героя однополчане, о нем пишут в газетах, а мать в сторонке где-то стоит, пригорюнившись. И ждет
когда же придет черед и ей, сердечной, поздравить доблестного сына с
победой... — Холодилов смолк и, грустно улыбаясь, смотрел на Стру
чилина. — Разве не так?
— Что-то не понимаю вас... — Струмилин смутился.
— Вот, вот... Конечно, где теперь понимать простых смертных, ког
да вам курят фимиам. Даже не зашли в министерство, когда на плечи
свалилась такая глыба славы.
—• В этом раньше не было необходимости. А теперь... Мы, кажется,
условились встретиться, чтобы поговорить о деле. И, если я правильн"
проинформирован, то жду этого разговора.
— О, да... Конечно, конечно! У вас сейчас каждая секунда на сче
ту. Тем более... — Холодилов дрогнул, как-то неестественно захохотал,
ко смех неожиданно оборвался, как будто сзади кто-то больно кольну.!
иглой в спину. Он даже поморщился, обнажив в болезненном оска'икрасивые белые зубы.— Проклятая печень? То ничего-ничего, а то
так заноет. — Он осторожно сел в кресло и положил на стол большие
белые руки. — Итак, товарищ Струмилин, мы условились встретить'^!
и поговорить о деле. Начнем с элементарного. Сколько лет вы работали
над препаратом?
74

Четыре года.
Не мало? — И, несколько помолчав, тут же добавил: — А, впро, РСЛИ учесть сложность проблемы 1и трудность ее решения, то слеэймитить: только один стоический фанатизм ученого мог поддерьииять ваши силы и вашу энергию.
— А если конкретнее?.. — Струмилин замялся, пытаясь вспомнить
(•имилню начальника главка.
Па выручку Струмилину поспешил Лощилин.
— Холодилов Андрей Ёмельянович.
• - Спасибо, — тихо ответил Струмилин, кивнув головой в сторону
(нщилина.
— Я выражаюсь ясно, товарищ Струмилин. Меня поистине приво• н1 к восторг.. Да что там в восторг... Я просто преклоняюсь перед та• им исключительным прямо-таки гладиаторским •упорством, с каким
им илс'те к поставленной дели. Более того, я даже уверен, что треть пу• н, которую вы уже прошли, чтобы, наконец, придти к решению постав(ишой вами задачи, эта треть пути проделана с большими достижениями, хотя и не без некоторых крупных и принципиальных просчетов...
Струмилин неопределенно улыбнулся.
— Пожалуйста, говорите яснее... Андрей Ёмельянович.
Холодилов зябко поежился плечами и посмотрел в сторону Лощи— Вениамин Борисович, пожалуйста, переведите мои слова на
понятный Николаю Сергеевичу.
Лощилин снял очки, подул на них и принялся молча и нетороплиип протирать платком стекла. Он делал это с явной затяжкой. Загонирил лишь тогда, когда надел очки и улыбчиво посмотрел на Струмилина.
-- Дорогой Николай Сергеевич! Прежде чем встретиться с вами и
ить этот разговор, мы с Андреем Емельяновичем имели не одну бе• еду, В конце концов пришли к единственному решению... — Он замолк
• протянул руку к лежавшему на столе портсигару.
- К какому? — спросил Струмилин.
— Помочь вам! — твердо ответил Лощилин.
— В чем?
— В том, чтобы успешно пройти те оставшиеся две трети пути,
ч* которые у одного вас с вашим коллегой Ледневым не хватит ни
• ил, пи знаний. — Лощилин пружинисто встал с кресла и, стряхнув с
«иджлка табак, неторопливо прошелся по кабинету. После некоторого
чплчниия он повернулся и долго, в упор, рассматривал Струмилина.—
(н.чгго вы добились и о чем шумит буржуазная пресса — это еще тольпи иячало. Только доброе начало тех трудностей, которые нужно преокмгть, чтобы твердо сказать: «Проблема решена»!
Струмилин перевел взгляд на Холодилова. Тот утвердительно по• «чнл головой. Только теперь он смутно начинал понимать, зачем его
ШЛЯ пригласили и чего от него хотят.
— Так что же, вы считаете, что открытие препарата это еще не
инг-лие преблемы? А клиническая практика? А результаты химикоцччпгических исследований, полученных в лабораториях?.. — Струми»нм (лкашлялся, не договорив до конца фразы. Последние дни он на
••нгих переносил грипп.
Когда он прокашлялся, в разговор включился Холодилов.
Вы забыли опереться еще на одного кита, — с какой-то завуа• иропшиюи иронией сказал Холодилов.
-- Что вы имеете в виду? —спросил Струмилин.
Вы забыли сослаться на сенсацию в буржуазной прессе.
Да!.. — твердо ответил Струмилин. —Для меня и это является
75

одним из подтверждения нашей удачи. Более того: в сообщениях западных газет, где речь идет о нашем препарате, нет ни слова о политике. Я встречал в них сугубо профессиональные медицинские оценки. А главное... Главное, что еще более меня утверждает в силе препарата—это то, что он широко внедряется в лечебную практику...
Ему не дал договорить Холодилов.
— Практику буржуазных клиник, где иногда на мыльно-пузырных
сенсациях делают деньги. Не забывайте, что это Америка! Там каждый день в газетах кричат о чудесах.—Лицо Холодилова приняло озабоченный вид, голос его обмяк, подобрел. Он даже сочуственно вздохнул.— Товарищ Струмилин, не забывайте, что в наше время все классово,
все партийно. Даже в медицине. В самой резкой форме эта партийность
и классовость проступает в печати. Читайте Ленина.
— Простите, куда я пришел? На семинар по основам марксизмаленинизма или в медицинское учреждение?—подавленно спросил
Струмилин.
Холодилов был каменно спокоен. И улыбка его была также невозмутимо-спокойной.
— Вы пришли в государственное учреждение, которое отвечает
за работу всех лечебных учреждений в стране. Это, во-первых. Вовторых, вы пришли для серьезного разговора о деле. О том деле, в
которое вы уже вложили много сил, но в котором одни запутаетесь,
надорветесь. Еще раз напоминаю вам, хотя может быть вам это не
понравится, что индивидуальная тактика отдельных героев для советской медицинской науки неприемлема. Только сильный научный
коллектив сможет поднять и решить проблему, на которую вы уже нацелились!
— Только нацелился?
— А вы думаете, что решили?—таинственно проговорил
Холодилов.
— Да! До сих пор я считал и считаю, что поставленная нами
проблема решена. Препарат себя оправдал. Ваша же задача, задача
государственного ведомства,— внедрить препарат в лечебную практик}
страны и поставить его на службу человеку.
— Вы даже умеете выражаться в патетических тонах!—мягко
сказал Холодилов и улыбнулся. Посматривая в сторону Лощилина, он
искал у него поддержки.
Лощилин курил, глядя под ноги. Казалось, что он был занят чемто своим, совершенно не относящимся к тому, о чем говорили начальник главка и Струмилин. Стряхивая с папиросы пепел, он наконеь
проговорил:
— Как главный специалист управления, я не могу рекомендовать
ваш препарат для клиник и лечебных учреждений страны. Более того
официальным документом от имени министра я накладываю запрет н;
ваш препарат. Его эффективность не доказана.
Струмилин почувствовал, как начала подрагивать его нижняя губа
— А статистика?.. Разве статистика не доказательство? Сколько
больных избавились от недуга, пользуясь препаратом? Разве это и
доказательство?! Ведь это не единицы, а десятки, сотни живых люде;;
которых препарат поставил на ноги! Я познакомлю вас с письмам'
врачей из других городов, от больных, на которых...
И снова Струмилина оборвали. На этот раз Лощилин.
— Простая индукция! Грош ей цена!.. Вы когда-нибудь, товарш.'
Струмилин, изучали логику? Самую простую формальную логих\
Аристотеля?
— Допустим,—глухо ответил Струмилин.—Если это имеет како
нибудь отношение к делу.

•- Так вот, придете домой, загляните еще раз в школьный учебник но логике. Посмотрите, что такое индукция через простое
— Может быть мне напомните вы об этой индукции? — Голос
Отрумилина дрогнул.
— Все народы на всех континентах во все века наблюдали, что леЛгди имеют белое оперение. Ссылаясь на эту индукцию через простое
перечисление, люди сделали твердый вывод: все лебеди белы. Но они
ишнГюлись. В Австралии, в единственной Австралии, оказывается, водились черные лебеди. И люди увидели этих черных лебедей. Теперь
им «идите, на каких куриных ножках ходит ваша слепая статистика.
(латистика без окон, без дверей.
Струмилин выпрямился в кресле, оглядел испытующе Холодилова
N Лощилина.
— Я соглашусь с вами, что мной пройдена только треть пути, если иы покажете черных лебедей в моей статистике.
Лощилин прищурился и посмотрел на Струмилина так, словно в
мгдующую секунду собирался сказать ему самое главное, во имя че»и состоялась эта встреча.
— Я покажу вам ваших черных лебедей. И хочу просить только
ни одном, чтобы как можно меньше было черных лебедей, выведенных
л и ш и м нашумевшим методом. — Он посмотрел на Холодилова и прогнул в его сторону руку. — Андрей Емельянович, не откажите в люЛРЯКОСТИ.
Холодилов раскрыл лежавшую перед ним папку.
— Вот они черные лебеди, которых не так давно снесли на кладИИ 1ЦС.

Струмилин хотел встать, но Холодилов жестом просил его сидеть.
— Выслушайте, пожалуйста, до конца. И спокойнее. Вот вам один история болезни. Новониколаевская больница. Лечащий врач Аниулинов. Больной Павлов, тридцати шести лет, со стороны сердца,
чткич и органов пищеварения никаких отклонений от нормы нет. Поиупил в больницу в удовлетворительном состоянии. После инъекций
иянк'го препарата скончался через два часа. Все предпринятые тониофующие средства не компенсировали резкую сердечную недостаточписть- Больной умирал в полном сознании.
Холодилов отложил историю болезни в сторону и принялся за

С

— Вот вам другой случай. Богучаровская районная больница.
ьная Сикорская, сорока восьми лет. Со стороны сердца, легких и
нмщонарительных органов отклонений от нормы нет. Скончалась че|»Р1 полтора часа после инъекций препарата. И здесь смерть наступили от резкой сердечной недостаточности.
Холодилов отложил в сторону и эту историю болезни и принялся
третью.
Вот вам третий роковой случай. Данные почти те же. Смерть наиунида через три часа после препарата.
Холодилов положил свою белую руку на серую папку и постуМЛ по ней указательным пальцем.
В этой папке лежат восемь черных лебедей. Восемь безвременные I робов. Восемь оборванных человеческих жизней. А все почему? —
\ | | | ( ' П 1 л о в почти до шепота снизил голос. — Все потому, что много
ш у м и наделала буржуазная пресса. Потому что вы поторопились. По«нму ч го венок славы вы не захотели разделить с коллективом.
Он встал, прошелся к окну, открыл пошире форточку и вернулся
ч столу.
Я понимаю вас прекрасно, товарищ Струмилин. Какую-то де-

Г

77

таль, какую-то мелочь в своих расчетах вы не учли. Может быть это
всего-навсего—маленькая, безобидная деталь, но она зачеркивает все
ваши многолетние поиски. Чтобы нам не толочь воду в ступе, вы возьмите-ка вот эти истории болезни, да повнимательнее изучите их. Может быть найдете то общее, ч го привело вас к досадным результатам.
Только дня через три-четыре вы придете сюда с этой папкой, и мы
продолжим наш разговор.
Струмилин был бледен. Он чувствовал себя обезоруженным.
— Хорошо... Спасибо, я познакомлюсь с историями болезней. И
думаю, что нам будет о чем говорить через несколько дней...
— Еще подумайте над одним, не менее важным вопросом, который мы сегодня подняли. Как вы хотите: идти остальные две трети пути—по-прежнему один, со своим коллегой-невеждой или плечом к
плечу с коллективом? Я имею в виду совместную работу над таким
гарантийным препаратом, который...—Холодилов показал пальцем на
папку, лежавшую на коленях у Струмилина,—который не давал бы в
клинической практике вот этих черных лебедей.
— Ваше конкретное предложение?—спросил Струмилин.
Холодилов покачал головой и вздохнул.
— Проблема эта, товарищ Струмилин, как вы знаете, давно интересовала и Вениамина Борисовича. Кое-что им в этом направлении
уже сделано, и я думаю, что его опыт, его обширная эрудиция, плюс
широкие возможности лабораторных экспериментов только ускорят
путь к заветному финишу.
В кабинете повисло тяжелое молчание. Никто не смотрел в глаза
друг другу. Первым заговорил Лощилин.
— Вы излишне скромны, Андрей Емельянович,—сказал он, обращаясь к Холодилову.— Уж если говорить о том, кого больше — меня
или вас - волновала проблема борьбы с этим страшным недугом, так
я не гожусь к вам даже в ординаторы. Только, ради бога...—Лощилин п р и л о ж и л к груди руку и, взглянув на Струмилина, склонил голову.— Ради бога, не подумайте, уважаемый Николай Сергеевич, что
л вам в нашу телегу подпрягаются в качестве пристяжных две лошади
Мы можем пойти к одной цели каждый своей дорогой. Кто-то из наг
придет первым. По если эту телегу мы повезем в гору втроем и забудем о том, что существует в натуре человека такая мерзкая черта, как
тщеславие, то до вершины доберемся и быстрее, и с меньшей потере ч
сил. Вот так-то, дорогом Николай Сергеевич. Продумайте все хоро
шенько. Взвесьте, х в а т г ли у нас сил на оставшиеся две трети путл,
если вы будете один?
— Не предполагаю д.чже, и чем кроется ошибка?—удрученк >
сказал Струмилин, потупив гл;ма в пол.
— Я бегло знакомился е этими историями болезни и со свидс
гельствами о смерти. И мне кажется... Правда, это еще пока очен;
неопределенная и шаткая гипотеза, по мне почему-то кажется, ч'п
препарат может иметь свое обратное действие на организм при темпе
ратуре выше 38°.
— Вы думаете?
— У меня есть на этот счет конкретное предположение.
— Какое?
— Ваш препарат эффективен при гипотермии и может быть
смертелен при высоких температурах человеческого организма.
— Но опыты на животных этого не подтвердили... Эта зависи
мость выверена мной экспериментально. Даже при температуре сорок
и выше препарат не снижал своих свойств и не влиял отрицательно
на организм.
— Это в лаборатории... На кроликах и собаках. А в клинич*
78

1'кой практике получилось по-иному.—Лощилин умолк и принялся чтото искать в записной книжке.—Термической зависимостью я занимпюсь давно. Есть даже кое-какие определенные и конкретные выводы.
М.кмп ошибки меня еще сильнее укрепили в моих предположениях. Одним словом, когда будете знакомиться с этими историями болезней, то
прошу обратить внимание на температурную реакцию и влияние преннрата на температурящий организм. Это печальное взаимодействие
ионодит меня на грустные размышления.
— Хорошо... Я займусь этим,—сдержанно ответил Струмилин и
слегка поклонился Холодилову и Лощилину, которые проводили его
до самых дверей и по-дружески пожали руку.—До свидания. Думаю,
что через несколько дней мы можем продолжить наш разговор.
— Всегда к вашим услугам...—Широкий жест Холодилова выражал почтение и готовность быть полезным.
Струмилин вышел из кабинета. Инвалид с нервным и болезненным лицом все еще сидел в приемной.
— Ну, как, добился?—спросил он у Струмилина, когда тот встретился с ним взглядом.
— Не совсем,—неопределенно ответил Струмилин и, попрощавиигсь, вышел из приемной.
«Черные лебеди... Черные лебеди...—«е выходило у него из голомы.—В чем-то есть просчет. Где-то что-то не учтено, не додумано... А
что, если и в самом деле температурное влияние на препарат дает
ибратную реакцию и заставляет вести организм по-другому? Но это
нетрудно проверить. Об этом скажут химические анализы... Наконец,
попробую на себе...»
Не заезжая домой, Струмилин направился в лабораторию. То, в
чем предостерегали его Холодилов и Лощилин, можно было проверить
1кспер ] иментально. И снова из головы не выходило: «Черные лебеди...
Черные лебеди... Неужели они и в самом деле есть?»
V

облетали пожелтевшие листья яблонь, багряно-червонными
В саду
кострами горели под окнами клены, посаженные еще дедом.

Пожелтела и пожухла трава у забора, скрючилась старая акация
По бокам большой аллеи, по-осеннему сиротливо пригорюнилась в
углу сада белесая ива... На всем лежала зябкая подпалинка осени. И
лишь рябина... Одна она полыхала знойным пожаром сентябрьских
шрь. «Есть в ней своя, печальная прелесть»,— подумала Лиля, глядя
через окно на сочные оранжевые гроздья рябины. Когда-то дед прийгл маленький кустик с Оки и посадил прямо перед окнами. Это было
давно, лет десять назад, когда Лиля носила длинные светлые косы,
я которые по утрам няня Марфуша вплетала белые ленты.
Ра«ыие Лиля даже не подозревала, что каждое деревце, каждый
кустик сирени или акации имели свою родословную, свою биографию,
снизанную с хозяином дома. А вот теперь, когда жизнь хозяина висит на волоске, когда тоскующий Палах с утра до вечера лежит у конуры и грустно смотрит на проходящих своими слезливыми глазами.
Когда няня Марфуша стала еще хуже слышать...—все перед Лилей
предстало в новом, опечаленном свете. Сиротел сад, сиротел Палах,
постепенно утрачивала смысл жизни няня Марфуша. Она еще больше
•'тпла~ молиться и чаще ходила в церковь.
Пришли вещи из Бухареста. В коротком письме Растиславский
выражал сочувствие по поводу тяжелой болезни деда, советовал Лиле
крепиться и, если она может, простить его, то пусть приезжает, когда
79

е-й захочется. Ехать осенью не советовал. Предлагал дождаться зимы.
Но Лиля знала: если бы он на коленях умолял ее приехать и
стал заверять, что больше никогда не повторится то, что случилось в
Бухаресте, то и в этом случае вряд ли она подумала бы вернуться к
Растиславскому. Временами ей казалось, что она никогда не любила
Григория Александровича, что ее просто ослепил непонятный блеск,
исходивший от него, его талант обвораживать и подчинять себе.
Лиля закрыла окно, прилегла на диван, на котором любил после
обеда отдыхать дед. Укутала ноги в одеяло и еще раз перечитала
письмо Растиславского. «Подлец!.. Какой хладнокровный подлец! —
подумала она, отложив письмо в сторону. — Что, если завтра его шеф
пойдет на понижение или в отставку? На второй же день он создаст
такие невыносимые условия для этой рыжей дурехи, что от одной его
вежливости она сойдет с ума».
Достав из столика бумагу и ручку, Лиля принялась за письмо.
«Здравствуй, Григорий Александрович!
Письмо твое получила. Спасибо за приглашение. В Бухаресте
мне делать нечего. Да и вообще, считай себя свободным от брачных
уз. Если тебе будет нужен развод—ты его получишь, как только
сообщишь мне, где и когда тебе будет удобней его оформить. Прошу только об одном: избавь меня, пожалуйста, от всех хождений по
бракоразводным инстанциям.
Ты спрашиваешь, как я живу? Спасибо за участие. Вчера была
у врача. Сказали твердо, что матерью никогда не буду. Иногда задумываюсь над смыслом жизни, и мне становится страшно. Много,в моей печальной участи совершилось с твоей легкой руки. Но я н^
сержусь на тебя. Это не то слово. Я просто наказана судьбой. I I
вот в наказание она свела меня с тобой.
Вещи все получила. Спасибо за аккуратность. Приветы от мент
никому не передавай. Так быстрее забудут. Кажется, все. Прощай
Желаю удачи в твоей карьере.
Лиля».
Она запечатала письмо в конверт и подписала адрес. Из кухни
доносилось ворчанье няни. Последнее время она стала разговаривать
сама с собой.
Накрывшись с головой одеялом, Лиля пыталась заснуть. Уж очен:,
тяжело и пусто было у нее на душе. А во сне все забывается. Долги
лежала она, перебирая в памяти события прошедшего лета. С тс\
пор, как она рассталась с Григорием Александровичем и самол'Л
приземлился на Внуковском аэродроме, прошло более трех месяцен
Все это время ее словно несло каким-то неудержимым течением н.1
лодке, в которую забыли положить весла.
Несколько раз ее навещала Ольга, а дня три назад, как снег ш
голову, явилась Светлана. Она пришла без звонка, без придупреждс1
ния... И опять слегка пьяненькая. И опять: «О Париж!.. О Бордо
О милая Франция!..»
Пожалуй, самым светлым в этой веренице дней и лиц, проплы
вающих в памяти Лили, был Николаи Иванович, шахтер из Кузбасс.!
Его доброе лицо с прокуренными усами она видела, как живое. С н ч ч
о н а рассталась через ч а с после посещения деда. О н проводил е е , < >
дома, написал свой адрес и пригласил Лилю в гости к себе, в Кузбао
— Приезжайте, Лилиана Петровна! Примем, как родную.
Расстались они, как и познакомились: тихо, просто, как дорожим'
спутники. Только в душе каждый унес невидимую веточку грусти и
80

• нжпления: «Как обидно встретить на пути хорошего человека, пове|ииь в него и расстаться на всю жизнь».
Сквозь дрему Лиля слышала, как хлопнула в саду калитка,
ми угрюмо зарычал у конуры Палах, как тихо заскрипели в сенцах
(шлоницы. Слово «письмо», донесшееся до слуха Лили, подняло ее с
мпииа.
— От кого, няня?—крикнула она на кухню, поспешно надевая

• уфли.

— Сроду-то я не знала, от кого вам они приходили,— буркнула
и-пг под нос няня и, шлепая теплыми домашними башмаками, принесли Лиле письмо.
Один взгляд на коиверт—и защемило сердце. «Он... Почерк его.
Нружели он может простить?»
Лиля не решалась разорвать конверт, точно желая продлить треножную минуту ожидания. «Зовет или жалеет?..»
Три дня назад Лиля не выдержала и позвонила домой Струми-1ииу. Она хотела хотя бы по телефону услышать его голос, узнать,
«•к он живет, как его здоровье... Но оказалось, что Струмилин в старой
ьинртире уже не живет. По голосу Лиля узнала, что с ней говорит тетя
Пиит, которая тоже догадалась, что разговаривает с бывшей женой
Николая Сергеевича. Не то с гордостью, не то с сожалением, тетя Паша
•ншчтила Лилю, что Струмилину дали отдельную двухкомнатную квар»иру п новом доме на Песчаной улице. Лиля хотела спросить адрес, но
иг решилась. Поблагодарив старушку, она повесила трубку. Это было
»|'И лня назад. И вдруг письмо...
Лиля закрыла дверь дедовой горенки, села в кресло и ножницами
1"| ||кмала конверт. Пальцы ее дрожали. Струмилин писал:
«Здравствуй, Лиля!
О том, что ты в Москве я узнал от тети Паши. Вчера звонил
Мим на московскую квартиру, няня Марфуша сказала, что в Бухарест возвращаться ты не думаешь. Что случилось? Неужели?.. Не
могу даже допустить недобрых предположений... Я хочу помочь теЛр, если мое участие для тебя еще не безразлично. Я по-прежнему
ш'гнлся все тем же преданным и верным другом твоим, который
придет к тебе, как только ты позовешь. Мы с Таней сейчас живем в
ноной квартире. У нас удобно и светло, на днях обещают поставить
трлгфон. Вожу ее на неделю в детский сад, в субботу и воскресенье ни
ни минуту не разлучаемся. Она часто вспоминает тебя. До сих пор
• ы для нее находишься в длительной командировке.
По-прежнему много работаю. Все над тем же. А в последнее
Н|1РМЯ встретился с трудностями, о которых расскажу тебе, если ты
«и хочешь повидаться.
Приходи. Я часто вспоминаю тебя. Я жду тебя!»
И горенку с пылесосом в руках вошла Марфуша. Обняв ее, Лиля
мринмлась целовать старческие щеки няни, приговаривая сквозь слезы:
— Марфуша!.. Если бы ты знала, от кого это письмо! А все, на•. рнис, потому что ты молишься за меня, нянечка!..
— Господь с тобой! Да в своем ли ты уме? Что это за письмо?
(и слонно рехнулась? Уже не надумала ли опять ехать к своему
«•яшму нехристю? У тебя на неделе семь пятниц.
- Какой усатый нехристь, няня! Ни в какие Бухаресты я больше
и* Штду! Мой Бухарест на Песчаной улице, в Москве!..
Подбежав к окну, Лиля распахнула его настежь и, повернувшись
» иянг, взволнованно проговорила:
— Слушай, няня! Если и вправду есть бог и он помогает лю• •ч
помолись, когда будешь в церкви, за мое последнее желание.
• .(.«Акал» № 1.

81

— Знаешь, что девка, дурачиться-то ты дурачься, да только не богохульничай! Я в твой комсомол не лезу, и ты не лезь в мою веру..
Не успела няня договорить фразы, как в саду зарычал Палач
Лиля выглянула в окно и увидела у калитки Ольгу. Она махала р%
кой и кричала:
— Неужели не слышите?!.
Лиля выбежала во двор, загнала Палаха в конуру и побежал ,
к калитке. Обняв Ольгу, она закружила ее на бетонной дорожке сада
•' — Какая-нибудь весточка?—спросила Ольга.
— Письмо!..
— От кого?
— Чудачка! От кого же я могу еще ждать? Пойдем скорее! ,ч
меня столько хороших новостей, что у тебя закружится голова.
С этими словами Лиля увлекла Ольгу в дом. Из-за серых кара
кулевых облаков выглянуло солнце, щедро разбросав по саду золо
тые червонные слитки тепла и света. Огненно-рыжий клен вспыл
нул ярким костром на поблекшей траве сада. А рядом, под распахн\
тым окном, картинно опираясь тонким станом на изгородь, горделив
блистала своей осенней красотой зеленокудрая рябина, увешанна :
тугими бусами и сережками. Одна красота посылала вызов красот
другой: на небе — прорвавшись сквозь сугробы облаков, сияло солнц»
на земле—алыми отблесками закатных зорь пылала рябина.
VI

Г1АВОРАТОРНЫИ анализ препарата, подвергшегося всем превр,'
* *щениям, которые он должен испытывать в организме человек!
показал, что свойства его не теряются от температурных колебании
Л а ж е самая высокая температура, при которой функции организм:
още сохраняются, не влияет на действие препарата. Три дня, с утр •
до позднего вечера, Струмилин провел в лаборатории, и все попытк.1
повлиять на препарат температурными воздействиями оказались бе•
успешными. Это еще сильнее утвердило его в мысли, что Холодило
и Лощилин ошиблись.
Но тут же мучил вопрос: «А истории болезней, что лежат на пись4
менмом столе?.. Почему безвременно оборвались восемь человечески
жизней? Неужели мы с Ледневым годами просиживали в клиника *
я лабораториях затем, чтобы убить чьи-то жизни?.. Восемь черных л<
бедеЛ... Черных... Чертих...»—не пыходило из головы Струмилина. Вти
рой час он ходил из комнаты в комнату, н а п р я ж е н н о думая о причи
нах резкого падения сердечной деятельности больных, истории которы
лежат на его столе.
Зайдя в ванную, он посмотрел на свое отражение в зеркале. «Дл
но чего тогда хотят от меня Холодилов и Лощилин? Войти в соавтор
ство? Это, пожалуй, уже поздно».
Струмилин вышел из ванной и продолжал ходить по коридор\
Случайно вспомнил, что к вечеру должна придти тетя Паша. У ни
есть ключи от квартиры. Она приезжает к нему раза два в неделп
помогает по хозяйству, 'убирает квартиру. Несколько раз он уже под\
мывал—не взять ли к себе безродную старушку, но, зная ее щеп*
тильность, боялся пока заговаривать об этом. Не было подходящей
случая. Но сегодня он скажет ей об этом.
Струмилин еще не совсем привык к удобствам в новой квартир'
и к новой мебели. За письменным столом, составляющим часть кабп
нетного гарнитура, мысль работала вяло Он то и дело отвлекало-'
любуясь книжными шкафами с резными дверками. А вчера на у \
82

пришла даже такая мысль: поистине талантливые вещи могут рождаться только в бедной обстановке. Там, где блеск, где уют, комфорт
мысль порабощена обстановкой, сытостью, соблазнами украсить
жизнь все новыми удобствами и развлечениями... «Недаром все гениальные люди начинали свой путь на чердаках, в тюрьмах, в сырых
полуподвалах,—подумал Струмилин, но тут же поймал себя на другой
Мысли:—А Пушкин? А граф Толстой? А Суворов?.. Нет!.. Нужно не
растекаться сентиментальной слюной по желобкам мещанского уюта,
нужно работать! Работать, как двужильная лошадь!.. Как раб на
плантации!.. Только не температура!.. Это можно доказать не только
и лаборатории, на собаках и кроликах, это, в конце концов, можно протфить на себе. Так будет гораздо убедительнее. Риску здесь никакого.
А сильнее доказательства не найдешь...»
Струмилин остановился и задумался. «А что, если в самом деле
попробовать на себе? Сердце пока не подводит, температура как раз
поиышенная — 38,2°, чувствую себя хорошо...»—Он стряхнул термометр,
положил его на тумбочку, прошел в кабинет и из нижнего ящика шкафя достал несколько ампул и шприц.
Продезинфицировав шприц, он набрал в ъего из а м п у л ы раствори №-ина и спокойно ввел иглу в мышцы левого бедра. По ноге рас«склась тупая холодящая боль. Струмилин положил шприц на тумбочку, стоявшую у кровати, пустую ампулу бросил в мусоропровод
Укол дал о себе знать сразу же. Учащеннее начало биться сердце.
К голове прилила кровь. Струмилин лег в постель, не снимая с себя
иорхней одежды... Так он лежал около часа, время от времени про»«'ряя показания термометра. Температура росла. Вот уже ртутный
гтолбик замер на делении 38,7°. Струмилин чувствовал себя превосходно.
В блокноте, который он положил на тумбучку рядом с кроватью,
|ут же записал: «Темп. 38,7°. Самочувствие великолепное, тонус уди||только бодрый».
Не стряхивая термометра, засунул его под мышку и закрыл глаш, прислушиваясь к ритмичным ударам сердца. И подумал: «Пок?
|»й Дотает, как хорошие часы».
Вспомнилась Лиля.
Это, пожалуй, был один из самых памятных дней, проведенных на
кит. Быстроходный катер стремительно несся по переливчатой, как
1>1уть, солнечной дороге. Тугие накатистые волны бились о вздыбленннг лнище и разлетались радужными брызгами по сторонам.
Лиля крепко сжимала локоть Струмилина и, глядя на солнечный
•йкят, золотым клинком разрубивший на две половины море, восторжнию читала стихи Лермонтова. А потом повернулась к нему и, видя,
•ми ее волнение перед величием и красотой моря передалось Струмияину, спросила:
• Николай Сергеевич!.. Вам не кажется, что под нами не море,
ч рптлавившаяся лава?!. Она хлынула вон из того вулкана на горим1нтИ Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?..
Л упругие волны все сильнее и сильнее бились о кованое днище
мггра...
(Продолжение следует).

молодых
Цырен-Дулма

О жижи

ДОНДОГОЙ

О любви

Ни на деньги, ни на тряпки я не падка.
Я живу и небогато, и беспечно.
Но одно желанье, каюсь, не пропало:
жить хочу я долго-долго. Бесконечно.
Только знай: не нужно долгого мне века, —
если жить придется тихо, а не яро,
лучше мне тогда сухою вспыхнуть веткой
и сгореть в одно мгновенье, ярко-ярко.

В юности ли, полной ожиданий,
в зрелости ли, замыслами полной,
ты любовь не обойди задами,
встреть ее под утро или в полдень.
И тогда захочешь в пору летнюю,
в пору льдов, в багуловые весны
засадить цветами всю вселенную —
там, где ходят травы, люди, звезды!

Счастье

Сердце матери

О счастье — синей птице — говорим,
а где она, над кем она летает?
Над сундуком окованным твоим,
>де есть приманка — крупка золотая,
и ты живешь, плевать на всех готов,
такой счастливый ловкий птицелов?
А может, счастье, кривды не терпя,
бросаться в бой с неправдою любою,
чтоб сотни молний обожгли тебя,
чтоб со |ц и гроз повисли над тобою,
и ты, упав, сказал:
«Я мерз и мок,

но счастлив был: я сделал то, что мог»,

Жизнь станет радовать, уматывать
и снаряжать тебя в бои.
А рядсм будет сердце матери,
приговоренное к любви,
И потому спеши оплачивать
свой неоплатный долг ему.
Когда ж придет пора оплакивать,
та плата будет ни к чему...
Перевод с бурятского А. РУМЯНЦЕВА

Мэлс

САМБУЕП

Из цикла „Горы"
Когда я на чужбине окажусь,
или когда начнут меня охаивать,
иль ложные друзья начнут охаживать
едва от настоящих откажусь —
я напряженно выхода ища,
лишь матери беду свою открою,
и лишь во сне забуду я печаль —
перед Уран-Душой, моей горою.
В многоголосых шумных городах
ты не привыкнешь к гомону немолчному,
ты к гулу табунов привыкший мощному
и водопада грохоту в горах,
84

Ты не заменишь горные цветы
цветами, что стоят на подоконнике,
и вечно землю не забудешь ты,
[дс твой очаг,
где гулко скачут конники.
**
*

Уран-Душа, гора крутая,
ты помнишь сына своего,
что вырос вместе со цветами
у основанья твоего.
Он убежать к тебе готов
из города
от звуков мерных,

•Г духоты, от томных слов
•кслых девушек неверных,
**
*

1ы о себе опять напомнила,
Уран-Душа, Уран-Душа.
пусть будет в черный день наполнена
(дгпым отчаяньем душа.
К тебе приду тогда непрошенно
* через горы и года:
ш никогда в беде не бросишь,
мм не исчезнешь никогда!
**
Ф
1<чя в Ар-Хангае так высоки
« там неслышны ветра...
Примчатся они от реки Сакир
••• росным лугам с утра,
«•то и бесшумно подкравшись ко мне,
ч»». волосы тронут они,
н думаю я, сторожа коней.
•ему вы, ветры, сродни?
I

**
*

1«ждь идет,
» С типе моей дождь!
Шумный дождь,
•рпливиой, бесшабашный.
* ч^рту тесный костюм и рубашку —
* «теть куролесить не прочь!
Ни», как в детстве, скорее раздеться —
н ма лужам до вымокших рощ!
I <» когда-то прошло мое детство,
* «• шумливый, резвящийся дождь,
**

юлку, молодые степняки,
синем мы в краю своем забывчивы,

н от забот отцовских далеки,
начнем хулить отцовские обычаи,
огонь потушим в очаге родном,
у матери себе «свободу» выпросим,
и новых песен в дом ие принесем,
и старые, уйдя, на ветер выбросим?..
Ухожу от друзей, случается,
от бокалов, зыбких и матовых,
и земля под ногами качается,
и кончается сон у матери.
Мать-чабанка! Она меня
о степном рассказала счастье,
как дороги отыскивать —
Что

ж

ее огорчаю

часто?

вынянчила.
выучила

**
*

Меж землей и небом ты посредник,
белый снег. В лесах Алтан-Туя
падаешь ты, мартовский, последний,—
белый снег иль звезды вижу я?
В эти звезды запускаю руку,
там подснежник — сын весны —стоит.
Где-то лось зовет свою подругу,
долгий век кукушка мне сулит..
**

Я хочу быть хозяином истинным,
на земле моей отчей, исхоженной,
верить в счастье глубоко, истово,
петь о нем, как певцу положено.
Я хочу, чтоб от гула табунного
в Ар-Хангае землю качало!
Я хочу, чтоб в народной мудрости
было песен моих начало.

Перевод с бурятского А. РУМЯНЦЕВА.

Цырендоржи

ДАМДИНЖАПОВ

Эрдыни и Дугормо
Р ОДНАЯ моя долина Хори! С тобой
• связаны теплые, вечно живые воспоминания звонкого детства, с тобой связана
светлая память о близких и дорогих людях... Что может быть лучше и краше
этой памяти?..
Широко распахнулась привольная Хори — от далекого Ара Баргажана 1 , через
северные
просторы Аны, до щедрой Хэжэнги2... Он нагретых солнцем каменных
стен Улан-Удэ, до самого3 горизонта—до
плодородной степи Яруун , до -скалистых
хребтов Яаблон*. Долина Хори, в которой
по преданию давным-давно поселились и
жили одиннадцать наших предков, одиннадцать отцов Хоринского рода...
В Хоринской долине не перечтешь улусов и местностей с одинаковым названием—Бэлшэр. В одном таком улусе жида бедная семья кузнеца Жабхандая.
Жабхандай... Он был когда-то молод и
силен, красив и строен. А к 1924 году,
когда происходят события нашего рассказа, он состарился: желтоватое лицо покрыли глубокие морщины, раскрывая нелегкую жизнь бедного степняка, плечи
опустились, он с трудом передвигал ноги.
И то сказать—шестьдесят лет прожито,
шестьдесят трудных лет...
Его жене Мару тоже немало годов. В
молодости она, понятно, не вздыхала, а
теперь только и слышно:
«аха-ехо...»,
«кости болят...», «ноги не слушаются...?.
Пятьдесят семь лет для женщины —большой груз, годы давят к земле. От своей
молодости Мару сохранила только одно—
чистый, светлый ум...
Жабхандай и Мару
прожили вместе
долгую, дружную жизнь. Горе и бедность
делили пополам, редкие радости делили
пополам, уважали и любили друг друга.
Это видели все соседи, знали все улусники. Но была у них печаль, которую они
никогда не открывали: оба хотели иметь
ребенка... «Неужели боги так и не порадуют нас?»—с тоской думала Мару. «Без
1
2

Баргузин
Кижинга

86

детей прожить, счастья не знать»,—ча1
тенько вздыхал про себя Жабхандай.
Но вот, когда жене исполнилось уж<
тридцать четыре года, он с тревогой з.1
метил, что с ней происходит что-то не
ладное: Мару отворачивалась от еды, с™
ла раздражительной... «А может злые д>
хи вселились?..»—подумал он.
Жабхандай долго не догадался бы, г
чем дело, но Мару сама ночью стыдлшн
сказала, что с ней... Не помня себя от рп
дости, Жабхандай
вскочил с постели
трясущимися руками распалил очаг... 3
жег перед глиняным бурханом свети.!
ник, грохнулся на колени, зашептал
литву. «Всех добрых богов надо вспом
нуть...—суетливо соображал он.—Ни ели
го нельзя пропустить... Дитя мне под;>;>
ли... Милостивые, всемогущие боги!» I
имена богов сразу забылись, улетучил''
из головы. У Жабхандая пот выступил
лбу... Тут на помощь пришла богиня ,
машнего очага Саган Дара Эхэ, свем
мать богиня... «Ей надо молиться,— !'
шептал Жабхандай.—Это по ее част 1
И закричал во всю избу: «Милая ты м"
Мару, белая моя богиня, будь счастлимч
матерью!»
Жена испуганно села в постели.
— Что ты, что ты!—крикнула она.—1'.1
ве можно так? Не мне молись, бурхам.>
молись!
Жабхандай едва опомнился...
Жабхандай и Мару дали сыну кр.и
вое имя Эрдыни. С тех пор прошло д»
цать три года.
ГОДЫ мчатся по степи то как реиш
• скакун, то плетутся точно лени»'.
вол в упряжке... Теплая весна смиш
суровую зиму, высоко в небе поют ж.н.
ронки... Потом приходит жаркое лет
освежающими грозами, с пряными ми
хами спелого разнотравья, с сытым м
чанием степенных, важных коров...
летом следует обильная осень, тя<и
скрипят по дорогам груженые хлебом
3
4

Еравна
Яблоновый

щи. Над юртами поднимается сизоватый
— Мне пора обзаводиться семьей. Пора
«ымок, где-то в сарае погрохатывают жерразводить свой очаг.
нова, у кого-то варится пахучий зеленый
Жабхандай и Мару радостно переглячай... Месяц идет за месяцем, один год
нулись.
• меняет другой. Людям кажется, что се— Сынок...—с большим чувством проМ1ЯНЯШНИЙ день похож на вчерашний. Но
говорила мать.—Какие хорошие слова ты
• Хоринской долине произошли великие сказал!
перемены.
— Сынок...—повторил за женой
ЖабНе будем спешить, расскажем обо всем
хандай.— Мне уже за шестьдесят. Теперь внука подержать бы на коленях...
по порядку.
Скажи скорей, в какую юрту, 1в какой
Когда Эрдэни исполнилось десять лет,
дом пойти, кому поднести хадак» .
4(*бхандай с большим трудом
устроил
Эрдэни ответил не сразу. «Как им скапо в Кульское приходское училище: тогзать? Перепугаются, не захотят...»
•я, • старое время, бедняку не просто быРодители терпеливо ждали.
ш определить сына в учение. Да и како— Я люблю...—он прервал дыхание.—
ио отцу—отправить единственного сына из
Я и Дугарма
любим друг друга. Дугарма,
родного дома? Жабхандай поехал вместе
дочь гулбы 2 Мунко...
| ним, определился в училище истопником
В доме стало тихо-тихо... В окошке
и сторожем. Запасал в тайге дрова для
чуть шелестела от ветра промасленная буучилища, для учителей—вывозил на ломага, заменявшая стекло. Больше не было
шадях, пилил, колол... Топил печи, по нони одного звука...
•ищ не спал—сторожил...
Но вот Мару глубоко вздохнула. ЖабЭрдыни успешно закончил
училище.
хандай потер рукой лоб.
« шмп.ко было об этом разговоров в Хо— Как же ты...—чуть слышно заговоририиской долине! Одни со злой насмешкой
ла Мару,—как же ты... осмелился... посповторяли — сын этого нищего Жабхандая
ватать дочь такого богатого нойона? Бо«кончил приходское училище...
ги, ведь он нас раздавит!
А другие с добрым чувством радова— Мать,— смело возразил Эрдэни,— телись:
перь новое время! Мы с Дугармой любим
— Знание—самое большое богатство чедруг друга.
ловека!
— КО|Да ты сказал, что хочешь развести
Скоро пришла революция, в улусах насвой очаг, мы обрадовались,—тяжело про•1ЯЛИП, новая, невиданная жизнь. Вот каговорил Жабхандай. — А теперь... сердце
пни великая перемена произошла! Когда
сжимается. Мы ведь всю жизнь кланянЛряювалась Бурятская автономная реслись богатым, сгибались перед нойонами...
нуЛлика, грамотный бедняк Эрдэни сразу
— Мы с Дугармой любим друг друга,—
шмнгл себе место—его назначили делоупорно повторил Зрдэни.
• ||Ч1|Щ1оди.елем аймачного Совета в ДоIII Анинске, где раньше находилась ХоринЖабхандай думал: «Вообще-то хорошо,
что у меня такой смелый сын. Мы бедные,
• «им степная дума.
но сын мой знает хорошо грамоту... Что
О|сц и мать очень любили своего единиз того, что гулба богат? Мой сын никому
> 1МГННОГО сына, гордились тем, что Эрдэне уступит свою Дугарму!»
ии оказался нужным и полезным красной
— Погоди маленько,— сказал, наконец,
ир.ик-дливсй власти.
Жабхандай. — После сагалгана
схожу к
Кик-то сын приехал к родителям
попн1И1Ь. Жабхандай и Мару сердцем чувним.
ОТ уже месяц,
как отпраздновали
•(«опили, что он собирается сказать чтосагалган, скоро начнется весеннее рас• п пажное. «Не случилось ли у него капутье. На солнцепеках снег стаял, а в тени
пни беды?..»—обеспокоенно думала мать:
еще лежат сумрачные, нахохлившиеся суг•Ну, говори же,—мысленно торопил отец
робы Но кто же станет относиться к ним
• имя —Не к чужим приехал».
серьезно, когда весна уже на дворе!
(плько за вечерним чаем Эрдэни заго•нрил, наконец, с родителями. Он смуУлусники дают по утрам скоту немного
тился, краснел.
сена, с полудня выгоняют на пастбище.
• Такое дело...—Эрдэни не мог подоб-Коровы и овцы весело бегут в степь...
|1411> слов.— В общем мне уже двадцать
Мару накормила двух своих коров,
овец и принялась за уборку. Только-только
•си юда... Я работаю в исполкоме аймвсходило утреннее неяркое солнце... Ма• ияпй трудящихся—в
«Думе». Время
пш ф» идет, все так здорово меняется,
ру заме.ила возле него два светлых пят• як тег тает по весне. Перед народом на... «Видно, мороз или ветер будет,—поширились широкие ясные дороги.
думала она. —И на душе как-то не хороО(гц н мать во все глаза смотрели на
шо. Сегодня ее муж, Жабхандай, пойдет
мня, не проронили ни одного -слова, но
к гулбе... Не оставьте нас, боги... тревож• яя и не поняли, что же он хочет сказа!Ь. но мне».
<|Ц| щи еще больше смутился и сказал,
Жабхандай крикнул, чтобы жена привеч ни прыгнул с высокой горы:
ла коня: он собирался к гулбе. Когда он

Ь

1

*

Голубой шелк, который преподносится родителям девушки.
Голова рода.
87

поехал, Мару долго
смотрела
вслед.
Серый конь Жабхандая тихо шел по
лесной -тропе, звонко стучал подковами по
мерзлой земле—в лесу было еще холодно.
Старик принарядился: на нем халат из
синей далембы, почти новый шелковый кушак, на голове черная шапка из шкурки
ягненка. Седло тоже красивое, отделанное
желтой начищенной бронзой. Только позвякивает уздечка.
,
Жабхандай оглядывал знакомые места—
сколько раз ездил здесь, ходил пешком, а
теперь все кажется краше, чем обычно.
Это оттого, наверное, что у него праздничное, приподнятое настроение. «Не простое дело,—рассуждал про себя Жабхандай,—еду сватом к самому гулбе. Вот на
какую высоту поднялся!» Тут ему вдруг
стало страшно, представилось свирепое
лицо гулбы, послышался его разъяренный
голос. «Обругает
по всякому и прогонит...» — в страхе подумал Жабхандай и
поежился.
Вот и голая, неприветливая местность
Хабсагай-толгой, скоро будет усадьба гулбы. Жабхандай придержал коня—уверенность совсем оставила его... «Почему этот
Мунко живет так близко?—он огорченно
вздохнул.—Уже и приехал... Сейчас все
начнется...»
Чем ближе дом гулбы, тем медленнее
шел конь Жабхандая, старик туго натянул поводья. «Привяжу коня к коновязи
перед домом гулбы,—решил Жабхандай.—
А может лучше привязать его где-нибудь
в стороне?»
Он слышал, как сильно стучит его сердце... «Объеду дом справа и заявлюсь с
южной стороны... Нет, лучше подъеду с
севера...»
Жабхандай привязал коня к изгороди,
пошел к дому гулбы.
Навстречу внезапно выбежала Дугарма,
приветливо поздоровалась, спросила:
—• Отец Эрдэни, почему вы коня поставили не у коновязи?
И ушла так же быстро, как появилась.
«Ишь, какая славная,— подумал о ней
старик.— Ласковая...»
И она о нем хорошо подумала: «Какой скромный старик. Не решился даже
коня привязать к коновязи, все еще считает моего отца нойоном, побаивается. Сама сейчас отведу его коня». Тут ее мысли
перескочили на другое: «Милый, родной
Эрдэни. Когда вижу тебя, на душе становится светлее... Какие нежные слова мне
говорил. Как тихий легкий дождик твои
слова. Хороший мой, дорогой. »
Жабхандай тем временем медленно подходил к высокому крыльцу гулбы. Ноги у
него отказывались, хоть поворачивай обратно. Сгорбившись, поднялся по ступенькам, постоял немного, снял шапку, отворил
дверь, Гулба сидел за столом. При новой
«ласти он уже не был, конечно, гулбой —
гак его величали только по привычке. Держался же по-прежнему надменно, вызывающе.
Гулба Мунко был здоровяком. Глаза острые, пронизывающие, под носом щетинились колючие усы... В своей синей рубахе

88

он чем-то напоминал разжиревшего русскс
го купца.
Жабхандай сложил перед грудью ладо
ни, повернулся к божнице, зашептал мс
литву. Наконец, преодолевая робость, почтительно спросил, как в старину:
— Как вы здравствуете, отец нойон?
А у самого в голове торчала тревож
ная мысль: «Куда он меня посадит? Хоро
шо бы усадил на почетное место...»
Гулба неприветливо посмотрел на не
званного гостя, грубо ответил:
— Ничего живем. Садись, вон, на чурку
возле дровяного ящика.
Жабхандай понуро пошел садиться. И
тут увидел за печкой жену гулбы.
— Здравствуйте, высокоуважаемая сестра Салбу...— робко произнес Жабхандай
На широком, жирном лице Салбу расплы
лась довольная улыбка. Она принесла ем !
чашку зеленого чая, два ломтя хлеба,
— Снег нынче рано тает.
— Да, скоро трава появится.
— Весенние ветры начнутся.
— Как ты, Жабхандай, перезимовал?
Больше говорить было не о чем, пор.
приступать к главному... Какие найти слова? У Жабхандая будто комок шерсти застрял в горле.
— Мой сын,— заговорил он, отчаявшись,
и закашлялся.— Мой сын, ваша дочь...
«Как я осмелюсь сказать, зачем приехал?... Вон, к а к и м звепсм г л я п и т п'чбя.—
Торопливо соображал Жабхандай.— Лучше
свалю все на сына».
— Дорогой нойон,—собрался, наконец, с
духом Жабханлай.— в общем... мой сын
просит у вас вашу дочь. Я ему говорю,
как мы посмеем Дочь такого богатого,
уважаемого человека, нойона... А сын говорит: ничего, теперь новое ВПРМЯ, мы. говорит, любим друг друга... Как мне его
переспорить, разубедить? Не знаю, что делать, что делать... Он же у меня единственный. Грамотный, образованный... Что
ответите, гулба нойон, уважаемая сестра
Салбу? Такое трудное положение.
Салбу от негодования побелела, губы у
нее затряслись.
— Это как же так?— проговорила она.
заикаясь от ярости.— Это что же такое?
Какой дьявол выдумал?..
Гулба вскочил с места, заорал так, что
у него сорвался голос:
— Собаки! Говоришь,
пришло новое
время? Врешь, старое вечно! Я думал, ты
пришел ч а ш к у арсы выпросить в долг, а
ты, свинья, на что замахнулся?
Отдать
единственную дочь? Сволочь ты и сын твой
сволочь Породниться со мной задумал?.
Убирайся отсюда, собака, пока кости целы!
Салбу тоже опомнилась, замахала руками, завизжала.
— Сват л заявился, голодранец паршивый!— кричала она.— В родню к нам метит! Нищий! За тобой гроб уже тащится, а
башка все пустая! Люди узнают, с хохота сдохнут! Вам теперь хоть никому в улусе на глаза не показывайся! Чего стоишь,
старая скотина, пошел вон!
— Пожалейте меня...— со слезами про-

бормотал Жабхандай. Он так растерялся,
что не мог найти дверную ручку. Гулба
сорвался с места, пнул старика ногой в
спину, тот кубарем выкатился на улицу.
С трудом поднялся, утер шапкой разбитое
лицо. Из носа хлестала кровь.
Г — Еще коня привязал к коновязи, соба«а!—крикнул с крыльца взъяренный гулба.— Будто дорогой гость приехал.
1
«Я же к изгороди привязывал коня...—
мк-то вяло подумал Жабхандай.— Видно,
Дугарма перевела...»
I Дома старик умылся, жена перевязала
•му раны и ссадины. Он сбивчиво расскаил все, что с ним случилось в доме гулоы.
— Так обругали — не сказать.— Голос
Жабхандая дрожал от обиды.— Пинком
•мгнал из дома...— И такого зверя ты зачотел иметь тестем!
— Я знала,
что будет
беда.— Мару
всхлипывала.— Утром светлые пятна видела возле солнышка. Всегда к горю...
КОГДА Жабхандай уехал домой. Мунко и Салбу крикнули Дугарму. Девушка побежала, она верила, что родители согласятся выдать ее за
любимого.
Сердце громко стучало в груди. «Мы с
•|>яэни не оставим вас,— с нежностью думала она.— Будем приходить, помогать.
( гйчас отец Эрдэни подносит моим роди|глям хадак. Боги, какое счастье жить с
иобимым!»
Мунко и Салбу накинулись на дочь,
«два она переступила порог. Мунко хлег»«л ее ременным кнутом, Салбу била желпными щипцами, которыми достают из
нгчи уголь.
Г — Будь ты проклята вместе со своим
|||лодранцем!—хрипел озверевший Мунко.—
Я тебе такое замужество покажу — взвоешь!
Г — Ты у меня узнаешь любовь!— визжллл Салбу, колотя дочь тяжелыми щипцами.
Дугарма кричала, закрывала лицо руками, плакала. Но вог силы оставили ее, она
рухнула на пол. Отец стал пинать ее ногами.
Мунко упрел, точно после тяжелой ра•огы, сел перевести дух, утер вспотевшее
(«но рукавом. Салбу тожг умаялась.
Истерзанная, окровавленная
Дугарма
медленно приходила в себя. Мунко бросил
'в огрызок карандаша, клочок бумаги.
I — Пиши,— приказал он.— Пиши своему
•модранцу: «Я тебя не люблю, замуж за
'гпя не пойду». Пиши, подлая.
— Не буду,— чуть слышно ответила Ду)«рма. — Хоть убейте, не буду.
— И убью,— прохрипел Мунко.
Снова засвистел кнут, снова пошли в де«| железные щипцы.
— Пиши, гадина!
Дугарма не помнила, как дрожащими
супами взяла карандаш и бумагу. Она ни1»1О не соображала.
РДЭНИ долго сидел, обхватив голову руками. Мысли у него путались. Он
гочмо наяву слышал все оскорбления, ко•ирые бывший гулба и его жена нанесли
«•рому отцу. «Никого нет бессердечнее бо>«чгй. Бедняки правильно ненавидят их...
• иму плохо от нашей любви с Дугармой?

Э

Никому. Дугарма честная, умная, краен
вая, она совсем не похожа на своих родителей. Наша любовь дороже богатства
гулбы. Нас никто не разлучит...»
Дверь в избу распахнулась, кто-то швырнул с порога на пол скомканную бумаж*У.
— Тебе письмо от Дугармы.
Эрдэни не успел опомниться, как на улице застучали копыта: посыльный поехал
обратно в степь.
На грязном, измятом клочке бумаги было написано рукой Дугармы: «Я тебя не
люблю, замуж за тебя не пойду. Не стану
срамить свое имя. Не смей подходить ко
мне».
У Эрдэни все поплыло перед глазами, он
схватился за стену, будто под ногами перевернулась земля. «Не верю! — хотелось
г.рикнуть ему.— Дугарма не могла так!
Мы же поклялись друг другу всегда быть
вместе...»
Эрдэни в эту ночь не спал. Утром оседлал коня, с трудом взобрался в седло —
тело было слабое, будто чужое, сердце
давил камень. «Так жить нельзя... Нет
смысла жить,— ворочались в голове тяжелые мысли.— Без Дугармы нет счастья
на земле...»
Подъезжая к улусу гулбы, он услышал
тихую, грустную песню, узнал голос любимой. Подъехал ближе, увидел: она давала
сено коровам. С головы на лицо у нее
свешивался черный платок, поверх платка
(5ыла надета шапка из черного ягненка. Лицо бледное, бескровное, глаза припухли.
Она узнала Эрдэни, слабо вскрикнула.
— Боги... Эрдэни... Милый, наше, счастье
кончилось.— Она сама не понимала, что
говорила.
— Жизнь наша кончилась!— крикнул в
ответ Эрдэни.
Девушку
что-то
больно ударило в
грудь, она упала. Вторым выстрелом из
нагана Эрдэни прострелил свое сердце.
Страшная весть о том, что сын Жабхандая Эрдэни тяжело ранил дочь гулбы
Мунно и застрелился сам, покатилась по
степи, облетела всю Хори.
Дугарму привезли в Кульскую больницу, Эрдэни похоронили в Додо-Анинске
Старый
Жабхандай
совсем
побелел,
соигулся еще больше. На похоронах Мару
не могла стоять на ногах, ее поддерживали под руки.
Дугарма через месяц поправилась, врачи
вернули ей здоровье. Можно вылечить тело, но как излечить оскорбленную, израненную душу! «Для моих родителей нет
ничего дороже богатства —'- табунов, отар,
стад... Куда я теперь пойду, где моя дорога? Вернуться домой? Меня насильно
выдадут замуж, продадут за большой калым. У отца с матерью нет совести, они не
погумают о моем счастье..»—Дугарма закрыла руками лицо. И вдруг будто услышала рядом чьи-то горестные слова:—
Вдовья участь...
И, странно, эти печальные слова неожиданно вернули ей силы. Дугарме почудилось, что большой, сильный человек с
добрыми глазами взял се за руку и сме-

89

лг> повел за собой. Она повторила про себя:— Вдовья участь...— В голове, на сердце стало легче и светлее.
— Да,— громко сказала девушка,— я —
вдова. Я никогда не была женой Эрдэнн,
но он все же мой муж. Я потеряла мужа,
дорогого, любимого человека. Теперь я
таю, куда мне идти, как жить.
Из больницы Дугарма поехала не домой, а к родителям Эрдэни.
— Я буду жить с вами,— сказала она
старикам. И добавила:— Отец мой, мать
моя...

Все лето на могиле Эрдэни
лежали
охапки свежих пахучих степных цветов
И еще одно надо сказать в завершение
этой поучительной истории: все люди старые и малые, из ближних юрт, из даль
них улусов — всегда первыми низко кла
нялись Дугарме при встрече, первыми гс
ворили ей сердечное приветственное «Мэн
дэ».
Перевод с бурятского
Мих СТЕПАНОВА

Чимит

ЦЫДЕНДАМБАЕВ

Подаренная овца
А ДАЛЬНЕМ конце улусных домов
Н слышался
сухой жалобный скрип ко-

лес. Будто после долгой, безрадостной
жизни каждое колесо разбитой телеги с
тоской плакалось миру: «Погибло, погибло,
погибло». Противно, когда иной мрачный
человек вечно ноет о своей мнимой погибели, а когда колеса простуженными голосами хрипло скрипят о том, что пропали,
это вовсе несносно.
Лошаденка, везущая телегу, приближалась, скрип усиливался, казалось, что колеса вобрали в себя всю тоску, жалобные
с юны всех несмазанных колес мира.
Точно кошки скребут на душе, будто
острым железом царапают по стеклу... Не
меда же слезно просят колеса, а немного
черного дегтя. Не ахти какая ценность —
деготь, его даже голодная собака не станет нюхать...
Мы любим порой прокатиться на резвой
лошадке, в удобной телеге, на подстилке из мягкого сена, а смазывать колеса
«бываем. Я сначала пожалел коня, который бог знает откуда тащит эту старую
телегу. Ему тяжело со скрипучей колымагой, куда легче бежать с новой повозкой, у которой колеса легки, как трепыхание молодых весенних бабочек.
А потом я проникся сочувствием к се:;оку, который вместе с дорожной пылью
глотает и этот надоедливый визгливый
скрип. Я утешал себя надеждою, что на
телеге сидел глухой старик, в его душу не
проникнет ни шорох, ни крик, будто он
едет по совершенно немой планете. Едет,
и всех извещает скрипом о своем приближении. А сам ничегошеньки не слышит...
Оказалось, это был Цыпилжап бабай...
Гот самый старик, над которым долгие
годы все подсмеивались, что он остался последним единоличником в Хоринском аймаке. Вот кто тащился на скрипучей телеге!
На этой «музыкальной» развалине, которую колхозные шутники давно прозвали
^деревянным оркестром», лежало душистое
леленое сено, целая охапка, а на сено была

90

положена связанная овца, такая белая, т
прямо облачной чистоты. Видно, частьн
сильные ливни последних дней здорово вы
купали ее, а ветер и солнце высушили и
выбелили. Овца лежала смирно, не стар.1
лась освободиться от пут, вырваться, уб!
жать в степь к осиротевшей без нее отаре
покорилась своей горькой судьбе.
Доисторическая телега остановилась вен
ле дома Бадмы Очирова. На улице ера >
стало непривычно тихо. Цыпилжап баСы
медленно слез с телеги, на которой ;п
эгого восседал с надменной важность»
потоптался на затекших ногах и, ч\ I
прихрамывая, повел к ограде привязывая
своего унылого коня.
Привязал, подошел к нам и сел.
Начался тот будничный, скучный рази
вор, никому будто бы не нужный, но пи
ный незаметной простой деловитости, си»
зывающей воедино членов каждой семи
соседа с другими соседями, улус с улус
ми. Ну и города тоже. Государство с р
сударствами ведет, конечно, более тонки
переговоры, у них беседы дальновидна
похитрее, они не скажут лишнего, поп
раются заранее предугадать ответ на гг."
ноты или ультиматумы... А тут ничем
такого не было
— Бадма, ваш сын в котором классе.
— В седьмом уже!
— Сейчас я его и не узнаю... Растут
ти. Нам, старикам, трудно их узнават:
— Он у меня большой. Ростом мать I
гоняет.
— Сколько ему?
— Двадцать пятого сентября уже ••
тырнадцать.
— Вот как... А давно ли, Бадма, ты <
был сопливым? Мы с твоим отцом ч
зья были. Вместе росли. Ровесники почп1
Вот я и подумал: съезжу к Бадме, I
дарю его сыну овцу. Вот, овца на те.и
лежит. Пускай потом парнишка вспомни I
какой чудной старикашка жил на пи
овцу подарил...
— Большое спасибо... Спасибо вам

сказал добродушный Бадма Очиров. Он
нисколько не удивился: что тут особенного,
что Цыпилжап бабай надумал подарить
О(цу внуку своего доброго друга?
А вот Соёлма, жена Бадмы, учуяла чтото неладное, насторожилась: что за подарок, прямо загадка какая-то... Ее подозрилыюсть усиливалась и оттого, что она
однажды слышала, будто Цыпилжап не
ти какой щедрый, с чего же надумал
арить чужому мальчишке овцу?
Она проницательно вглядывалась в при|жего старика. «Хитрый старик,— решила
и— Правой рукой подарит, а левой отбесвой подарок».
— Как зовут вашего
сына?— спросил
ежду тем щедрый гость.
— Баир,— с гордостью ответил довольлй отец.
«Вот
как...— еще больше
изумилась
Соёлма.— Даже имени нашего сына не
мает»...
— Да...— вздохнул старик.— Теперь мноше дают своим детям не наши имена.
•се Даши да Маши, Коли да Толи... Хорошо, что вы назвали Баиром. Красивое
имя. Вырастет, станет Баиром Бадмаевичш...
— Ага, правильно,— кивнул
Бадма.—
Много теперь русских имен. Ребятишки нашего редко Баиркой зовут, чаще всего
йалеркой...
— В*т я и дотащился до вас,— снова
«•говорил гость.—Давно собирался,
да
мждый раз что-нибудь мешало, всякие мелочи. Теперь, что хотите, то и делайте с
«той овцой — хотите подарите кому, хоти1г зарежьте, хотите пусть в отаре гуляет.
Бадма с женой решили, что овца бу*т гулять в отаре.
Соёлма усадила гостя за с гол. Когда
теть был уже во хмелю, он сказал Бадме,
чуть заплетаясь языком:
— Пойдем, Бадма, погуляем. Вон к тем
1угам пойдем, за изгородью... Будто с
с и н и м отцом пойду. В тебе много отцовскою, в молодости он такой же был, точно...
На тебя похож.
— Не он на меня, а я на него похож,—
шгмеялся тоже охмелевший Бадма.
— И твой сын будет на тебя похож.
— Будет,— согласился Бадма. — Даже
••метельно.
Они вышли на скошенный луг, миновали
редкие кусты черемухи, оказались на бе|»ггу Бага-гол. Старик опять заговорил,
• як-то слишком уж тихо и неохотно. Буд«о слова у него сидели где-то глубоко, не
«тали вылезать наружу, и он насильно,
и» одному, вытаскивал их на белый свет.
— Я вообще-то не злой,— говорил Цыпилжап бабай,— не злой, но замкнутый...
Ьывает же так... Всегда только для себя
• тарался, с молодости так. Думал, все ломили приручены, это чтобы мне легче землю пахать... Все травы, всякая зелень для
ммо растет, чтобы моих коров кормить.
• старое время, когда ты не родился еще,
• гогтоятельным человеком был. Богачом
назовешь, но для семьи всего вот так
«пятило... И всегда при деньгах... Легкую
с«Лоту любил. Жена моя в летнее время

доила не меньше двадцати добрых коров...
Овец было больше сорока... Да... В тот
год, о котором рассказываю, стало у меня
пятьдесят голов. Я так мечтал: вот будет
у меня пятьдесят овец, не меньше, а я еще
стану разводить, до ста. Чтобы сотня овец
была, понимаешь? А у твоего отца было
всего шесть или семь овец... И доила твоя
мать двух коров. И вот, понимаешь, какое дело случилось...
Лоб Цыпилжап бабая почему-то покрылся испариной, он вытер его рукавом.
— Такое, понимаешь, дело...— старик остановился, задержал за рукав Бадму.—Я
тебе все честно скажу... Не могу больше,
совесть какая-то замучила. В общем, отбилась от вашей отарки одна овца и забрела в мой сарай. То ли я в тот миг болен
был, то ли черный дьявол меня попутал,
не знаю... Схватил я овцу, да и заколол.
Даже каплю крови на землю не пролил,
так ловко заколол. Чуть не с живой шкуру
содрал... Жена моя в гостях была, верст за
сорок, у своих родителей, ничего не знала...
Твоя мать ходила по улусу, искала овцу,
не приблудилась ли к чужой отаре... А к
нам даже не зашла, не стала спрашивать...
За грех посчитала. В те дни в наших местах цыгане шумной стаей перекочевывали.
Ну все решили, что овца у цыган в животах уже. Отец твой махнул рукой, стал
зорко следить, чтобы другие овцы не пропали. Вот, какое дело было. Ты, Бадма, не
поверишь... Тебе трудно поверить, как тогда бывало. Время было другое.
Совсем
другое время... Каждый только свое оберегал, о себе думал... О своей отаре, о своих
коровенках... У кого ни овец, ни коров не
было, мечтали, как бы завести... Вот, какое
было время... Ты сам, наверно, знаешь.
Нынче и пионеры знают про старое время...
Да... Неловко было встречаться с твоим отцом, с матерью. Стыдно. Вроде, они что-то
знают, подозревают...
Старик тяжело вздохнул.
— А теперь вовсе невмоготу стало. Эта
овца прямо из ума у меня не вылезает...
Дома сижу, говорю внуку или внучке:
«Будьте честными, чужого не трогайте», а
у самого на душе это дело неладное, которое
давно натворил... Что отвечу, ежели внуки
спросят: «Ты, деда, нас вот учишь доброму... Неужели тебя самого никто не учил
в детстве, что нельзя у бедного соседа
красть овцу?» Что отвечу? И эта проклятая овца снова начинает беспокоить, будто
бодает в самое сердце... Ты меня понимаешь?
— Понимаю, Цыпилжап бабай.
— Это все давно было. Ты тогда и на
свет еще не родился, а теперь, говоришь,
сыну твоему четырнадцать лет. Другой мог
и позабыть, а я помню... Очень уж дико
по-нынешнему такое дело, верно? Вот я
решил избавиться от той овцы, чтобы совесть больше не мучила. Заплатить должок... Хотя и поздно, а не могу иначе. Ты
только никому не рассказывай, ладно? Ради всех богов, молчи.
— Никому не скажу, Цыпилжап бабай.
— Даже жене не говори. Бабы все одинаковы — шепнет подружке, ну и пошло...

91

Они не умеют тайну прятать. У них все с
языка соскакивает.
— Не скажу. Слово даю.
— Я тебе верю. Если не хочешь, чтобы
над седым стариком смеялись, молчи. А
то пойдут толки, скажут, что я в молодости был вором, у всех соседей овец таскал... На старости лет езжу на скрипучей
телеге, каюсь в давних грехах, расплачиваюсь за древние долги... И в нашем колхозе
услышат... И председатель Маханаев узнает, до парторга дойдет... У меня старуха
живая, со стыда сгорит. Дети у меня, внуки .. Ты, Бадма, ради бога... Пускай никто
не знает. Ведь может же человек просто
так сделать подарок внуку своего друга?
Другие же дарят...
— Ей-богу.
— Ну, ладно. Тогда пошли. Мне пора
ехать. Обратно скрипеть.
— Не станете больше скрипеть,—улыбнулся Бадма.— Я смажу телегу.
— Она лет пять стояла без дела, говорили поломаная... А я ось наладил, и ничего... Когда выезжал, меньше скрипела,
можно было терпеть, а стал к вашему
>лусу подъезжать, будто нарочно, хоть
бросай и беги прочь. Скрипит и скрипит.
Чтобы перед вашими опозорить, что ли?..
Он подошли к крыльцу. Цыпилжап бабай снова тихо заговорил.
— Ты умный, должен понять... Ведь
время какое было... Не один я, и другие
так делали тогда... Сейчас такого давно нету, время совсем другое. Внуки у меня...
Ты уж молчи.
— Молчу.
Бадма с трудом стащил с осей колеса,
густо смазал тягучим, иссиня-черным дегтем.

Когда Цыпилжап бабай приехал в у л \ на него глазели из всех окон. А когда уез
жал, никто не видел, не провожал насмеш
ливым взглядом. И лошади стало легче
колеса вертелись бойко... Может оттого
что Цыпилжап бабай освободился от дав
нишнего тяжкого греха, от греха тех дав
них лет, когда люди были темные и жал
ные, думали только о себе, о своей коры
сти.
Жена дома спросила Бадму:
— Ну, о чем вы толковали? Какое ре
шение вынесли?
— Да ни о чем, так...— ответил Бадм.,
— Ну, привез подарок добрый человек
Разве не может он подарить нашему сы
ну овцу? Запретное дело, что ли? Овц,1
не боевая винтовка, не пушка.,, И чего ты
ко мне пристала?
— Тут что-то не так,— не унималао
Соёлма.— Что-то таится. Подарил нашем\
сыну овцу, а сам даже не знает, как зов\т
мальчишку. Поглядеть на него не захотел
Пожалел бы, что дома нет, в лагере от
дыхает... Сказал бы хоть: «Пусть хороши
учится...»
— Замолчи, наконец!— рассердился Бал
ма.— Не в карты же я овцу выиграл.
— Кто тебя знает. Вы, мужики, никог
всего не скажете...
— Ну, привез овцу и привез. Что т> I
такого? Понимать надо: не старое время
Раньше воровали друг у друга, а теперь
люди другие. Ясно?
Соёлма ничего не ответила, взяла н,1
кухне пустое ведро и ушла, сердито хлоп
нув дверью.
Авторизованный перевод с бурятского
Мих. СТЕПАНОВА

Константин

ЭРЕНДЖЕНОВ

Мой старый тополь
Поэма
3

Мой старый тополь под окном!
Мой старый тополь под окном!
II далекой юности к тебе
мм приходили с ней

•Моем,

мни старый тополь под окном!
И на груди твоей тогда
(Мюе имя написал.
А сок, обжегший мой к и н ж а л ,
«уши достиг
ч*рм Года.
Прости!
1<мяа не понимал
(•них зеленых тихих слез,
И иегки нежные срывал,
чтоб угодить одной из звезд,
мой старый тополь под окном!
1»мли прохладные соски
|»Ан поили в летний зной,
• врос ты в желтые пески,
«мытый ветром и росой,
• не заметил, как ты стал
• (шиш и строен и высок,
думы звенящей пьедестал,
1И|Л«н торжественный венок—
мп| старый тополь под окном!

2.
своих тревожных снах
лавнюю мечту:
•к ну сменявшая весна
нгй раскрывала
мготу.
I думал я, что нету сил,
• одиночестве умру —
исгнь любимой сочинил,
тел,
имиуя, под домбру
4 втв, песнь была такой.
«« навсегда пьянила кровь —
в, потерявшая покой.
внюля в мой дом
«и» любовь,
••• молодой весенний гром
• (воей накидке голубой,
• поклялась
••мим тобой,
•яА старый тополь под окном..,

Но злой язык клеветника
привел одну из страшных бед —
и разделила нас
река,
что шириною
в двадцать лет...
Мой старый тополь под окном!
Мне ль позабыть когда-нибудь
надорванную криком грудь
на дальнем берегу другом?
Степь под закатом —
как костер,
где гибла песня соловья...
Ручонки тонкие простер
сынок,

травиночка моя...

Не понимающий пока,
он в этот мир улыбку нес..,
И вздрогнул я:
— Да сгинь река,
возникшая из наших слез!
Клянусь тобою, человек,
тобой, продолжившим наш род,—
чиста, как тополиный снег,
святая правда не умрет!
Я, отряхнув наветов пыль,
вернусь к порогу своему
и этот плачущий ковыль,
и эту землю
обниму!..

Мой старый тополь под окном!
Ты проводил меня тогда.
А поезд —
длинный, как беда,
умчался
с криком
под уклон...
Давно осталась позади
моя степная сторона —
и кедрам в ребра бьет луна,
и ветер северный гудит.
Несправедливостью сражен,
я задыхался —

N

«и

И1Г

••щи ч,1, |, правда вдруг ко мне,

НИ
Ч " бЫЛ
М П » Л И Ш Ь СОН...

И к и к о м жестоком январе
миг позабыть любимой взгляд.
ник поцелуи.
на коре
слова тоски моей
горят,
мой старый тополь под окном.

5.
Я удивился:
как ты стал
красив и строен и высок!
О, сколько лет меня ты ждал,
а я придти к тебе
не мог!
В каком жестоком январе,
все испытав в своей судьбе,
я возвратился на заре
в фуфайке старенькой
к тебе?
Ч
Земля стонала от войны.
В степи мертвели ковыли.
Как будто бы среди Луны,
стоял средь вымершей Земли...
В каком немыслимом углу
я не искал тебя, жена?
В землянке темной,
на полу,
лежала женщина одна.
— Скажи мне, старая моя,
и все я вынесу в ответ,
скажи мне, где моя семья?
Я дома не был
десять лет...

6.
«...Я говорила:
— Подожди!
Она ж смеялась над тобой:
— Забытый мной,
отбывший срок,

1956

г.

с нуждой познавшись и с тоской,
придет в лохмотьях на порог,
а он не нужен мне
такой!»...
Мой старый тополь под окном!
Мой старый тополь под окном!
В далекой юности к тебе
мы приходили с ней
вдвоем.
Я на груди твоей тогда
святое имя написал,
а сок, обжегший мой кинжал.
души достиг
через года —
и сердце охнуло в груди,
превозмогая эту боль...
7.

Мой старый тополь под окном!
Мой старый тополь под окном!
В далекой юности к тебе
мы приходили с ней
вдвоем...
Я не заметил, как ты стал
красив и строен и высок... .
О, сколько лет меня ты ждал,
а я придти к тебе
не мог!
И вот,
ты встретился с седым:
в глазах моих по вечерам —
воспоминаний горький дым,
когда смотрю
на старый шрам,
где песнь и боль,
цветы и грязь.
Любовь и мужество мое,
где кровь твоя с моей спеклась
в отпетом имени ее.
Ты это, тополь, все видал —
и я тоску
к

тебе

принес..
Прости!
Тогда не понимал
твоих зеленых тихих слез...
Мой старый тополь под окном!
Перевод с калмыцкого А. АКВИЛЕВА

Наталья

КОНЧАЛОВСКАЯ

ОТ РЕДАКЦИИ

П

УБЛИКУЕМЫЕ ниже главы из романтической были Натальи Кончаловской «Дар бесценный» взяты из второй части книги, посвященной жизни
и творчеству великого русского художника В. И. Сурикова.
Внучка Сурикова — Наталья Кончаловская, воспитывавшаяся в среде художников в семьях деда и отца — Петра Кончаловского — решила рассказать
людям о жизни и творчестве великого живописца Сурикова. Первая часть романтической были о Сурикове поведает любознательному читателю о рождении тех полотен Сурикова, что ныне находятся в Третьяковской галерее в
Москве — «Утро стрелецкой казни», «Меншиков в Березове» и «Боярыня Морозова». Эти работы сделаны в первом периоде творчества, когда была
жива жена Сурикова, его верный друг и помощник После смерти жены Суриков не работал два года, создавалось впечатление, что он вообще отошел от
творчества. В состоянии крайней депрессии Суриков уехал на родину, в Красноярск, чтобы исцелиться от своей тоски и удрученности, с ним вместе уехали
его две молоденькие дочки, чтобы возле бабушки Прасковьи Федоровны и дяди
Александра Ивановича провести лето Вот здесь и начинается у х у д о ж н и к !
новый период в творчестве. Здесь он пишет самую жизнерадостную картину
«Взятие снежного городка». Вслед за «Городком» приходит и ,«Ермак»
Вторая часть книги и посвящена полотнам, находящимся ныне в Русском
музее Ленинграда.
Произведения эти созданы на сибирские темы, которые
всегда были самыми излюбленными темами сдоиковской живописи. Здесь же
были задуманы «Переход Суворова через Альпы» и «Степан Разин».
Книга «Дар бесценный» издается в Детском издательстве, с большим копичеством репродукций, семейных фотографий.
Автор надеется, что книга сослужит добрую службу в эстетическом воспитании молодого поколения.

95

Третий холст
|^ АК-ТО РАЗ в воскресный день, протал•* киваясь на Хитровом рынке сквозь
толпу оборванцев, сбывавших всякий краденый хлам, проходя мимо рядов торговок,
важно восседающих на котлах с похлебкой из требухи, Суриков заметил какогото странного типа в отрепьях, топтавшегося
возле бочки с солеными огурцами. Корча
уморительные рожи, с прибаутками и чудаковатыми прыжками, он продавал огурцы, выбирая грязными, посиневшими пальцами товар из хрустящего льдинками рассола
— Череп-то, череп какой!' Вот такой
мне и нужен,— восхитился Василий Иванович, впиваясь глазами в продолговатую
голову юродивого, перевязанную через уши
закаленным платком, Сквозь рваную рубаху
на его груди виднелся огромный медный
крест.
Суриков подошёл и стал уговаривать его
попозировать. Тот, не понимая в чем дело,
отшучивался, хихикал, паясничал, потом
узнав, что надо сидеть на снегу, отказался
наотрез. Наконец, Сурикову удалось соблазнить его трешкой. Оставив бочку с
огурцами на попечение какой-то старушонки, торговавшей квасом, они отправились на Солянку в поисках извозчика. Юродивый шел впереди, болтал что-то несуразное, перескакивал через тумбы у каждой
подворотни. Извозчик нашёлся, н Василий
Иванович привез оборванца на Долгоруковскую. Постелив на снег сложенное
вчетверо одеяло, он усадил на него чудного мужика и с трудом уговорил его разуться. Пришлось вынести ему водки, ею
растереть ему ноги, а когда юродивый еще
выпил для бодрости, окончательно развеселился и принялся позировать, беспрестанно приговаривая и напевая псалмы вперемежку с озорными частушками.
Через час этюд был готов. Закоченевший
юродивый вскочил на ноги,
поскорей,
обулся в свои опорки, накинул рваный зипун, дотянул оставшуюся водку и, получив
трешку, вышел за ворота. Остановив роскошного лихача, он тут же отдал ему трешку и, усевшись в сани под медвежью полость, заорал на всю улицу.
— На Хитровку-у-у-у!
И-н-и-и-их!.. —
Рысак, рванув с места, понес его, лихо развернувшись...
Суриков поднялся к себе и. не отвлекаясь, не задерживаясь, прошел прямо п
зал, служивший ему мастерской. Картина
занимала шесть метров в длину и три —в
ширину. Она стояла на двух мольбертах,

вдоль стены, у завешенных темными ш?
рамп окон. Свет на нее падал из тр»
окон на противоположной стороне.
Это был уже третий холст и на нем 6
ла скомпонована вся сцена отъезда бояр;
ни Морозовой на допрос. Первый хол.
оказался совсем маленьким. Ко втором\
пришлось пришивать большой кусок в ш
рину, и все-таки сани не устремляли
вглубь, «не ехали», хоть слева бежал па'
нишка в валенках. Парнишка бежал, а I
ни стояли—не было им разгона. Пришло
выписать трёхметровый холст из Парп>:9
а первые два разрезать для подготовите. :
ных этюдов.
Бережно сложенные в заветный ков;!
ный сундук, они хранились в мастерски
Художник часто вынимал их и провер?
по ним композицию. Этюдов было болы;
тридцати подготовлено, продумано, най.т
но. Почти все фигуры были врисованы угле .
в квадраты на громадном холсте. Сап
накренясь, уходили вглубь улицы, а сабоярыня сидела в них прямая, судорож
прижав одну к другой вытянутые ноги.
В отчаянии сплетя руки бежала р я - <
г санями за сестрой княгиня Урусова. Т<
па разделилась на две группы. Мелька.
лица, и это море голов расступалось пер.1
бердышами стрельцов, прокладывают:
путь саням боярыни. Подняв тонкокостни»
руку свою в железном наручнике с тяжел*•
цепью, боярыня застыла в исступлении
В глубине были уже прочерчены купо,
церкви Николы на Долгоруковской, спраг..
обозначена роспись на церковной стеь<
заимствованная в росписи храма Васнл;
Блаженного. Была написана и решётка •
окне и мальчик, ухватившийся за ставен.
Суриков скинул ш>бу, уставил на ст\.
новый этюд и стал угольком врисовыва
на переднем плане справа лицо и фигу: .
юродивого, протягивающего
сложенн;.
двухперстием руку вслед Морозовой.
Он долго и тщательно искал положен
для фигуры, стирая тряпкой неудачные .нии и набрасывая новые, наконец, юрог
вый был найден и усажен в снег.
Суриков отошел, и вдруг ясно увнд(
фигуру странника, твердо опершегося
посох. Этот посох и палка в руке нище
ки рядом с юродивым подчеркнули непс
ви'жность сидящих на снегу и рывок огы.
жающих, кренящихся на бок саней.
— А странника, пожалуй, надо мне с с.
мого себя написать.—подумал Суриков и >
изнеможении опустился на стул, посг>с
мастерской.

Удар
Г| РОФЕССОР Черинов долго держал в
** руке иссохшее до прозрачности запястье Елизаветы Августовны. Лицо его было

96

так обеспокоено, что у Василия Ивапог '
ча сердце захолонуло.
Жена лежала с открытыми глазами, •

Тремленными в одну точку. Глаза эти, отчужденные, равнодушные, смотрели кудаТо дальше и выше окружающей повсе~невности. Два месяца, как она не встала с постели. Боли в сердце и тошнота
урили и высушили ее.
Василий Иванович и по ночам дежурил,
В аптеку бегал, и чай с лимоном пода
я—единственное, что она еще могла терь принимать, словом, не отходил от жемы. никому ее не доверяя.
Еще недавно Елизавета Августовна смеялась и даже позволяла себя навещать.
Тогда-то и бывал часто у Суриковых Лев
Толстой. Он приносил каждый раз в корМШочке свежие яйца из Хамовников. Л е ?
Николаевич усаживался в кресло
возле
вольной и занимал ее беседой, смеша рассказами о забавных встречах с людьми, передавая всякие интересные новости и события. Но иногда он вдруг начинал внимательно и пытливо вглядываться в ее лицо,
словно изучая его, или же пристально рассматривал исхудавшие руки больной. И
Тогда Елизавете Августовне становилось не
По себе.
— Знаешь, Вася, пожалуй, не надо нам
Принимать Толстого у меня в комнате... Он
(•к иногда глядит... Даже страшно становится... Мне не хочется его видеть...—робко
сказала Елизавета Августовна.
Василий Иванович ничем не выдал своего
волнения. Но гнев и обида вскипели в нем
1«к, что черной волной глаза захлестнуло.
Он понял тогда, что Толстой, как художник, не может отказать себе в возможности
наблюдать угасание.
Правда, он сам однажды с такой же без! Целостной целеустремленностью зарисовач
питала лицо, потерявшего сознание от усилости натурщика, а потом уже привел с.-п
И чувство и напоил горячим чаем... Но
•дось, у постели умирающей жены, он не
мог вынести этой жестокости гения. И ког/1й Толстой зашел в следующий раз, СуриЬоп встретил его на пороге, в бешенство
гжав кулаки.
— Убирайся вон, злой старик!.. — Так
(
гкязал Суриков Толстому...
Только через много лет восстановилась
Порушенная дружба.
Василий Иванович собрался было з а в а рить свежего чая, как из спальни выбежала
С.пфья Августовна. Она теперь, по настоянию больной сестры, поселилась у Суриконых. Вид у Софьи был отчаянный.
— Вася,— сдерживая слёзы,
сдавленно
прошептала она,— Васенька, плохи наши
чгла. Черинов опять немедленно требует
консилиума
Василий Иванович метнулся в переднюю.
чгрп минуту за ним хлопнула п а р а д н а я
иисрь.
Прошло полчаса. Зазвонил звонок, д р у шй, третий. Передняя наполнилась ш а р к а ньем галош, покашливанием, тихими голо
| 1 м и Это приехали врачи. Один за другим
проходили они в спальню, где, утонув в подушках, в глубоком забытье лежала хозяйки лома. Профессора склонялись над ней.
• читали пульс, тихо переговаривались, лро7. «Байкал» № 1.

износили латинские слова. Но были они
уже лишними
А Василий Иванович без устали ходил
по длинному коридору от громадного окна
передней до двери в гостиную. Ходил,
стиснув кулаки в карманах
пиджака,
ходил мимо галош, галош, галош, мимо
шубы
на кенгуровом меху, диковинным
серым зверем зацепившейся за крючок вешалки.
От окна до двери и снова до окна. За
стеклом, непротертом от зимней накипи,
чужое солнце после короткого
весеннего
дождя щурилось на чужую улицу, в чужие
окна, промытые перед пасхой... «Держись,
держись, держись!»—говорил себе Суриков
и снова шагал от двери, в створке которой
тоненько сквозила щель, до окна, где на
подоконнике просыпались из пакета гречневые крупинки...
Потом он услышал движение в гостипой и, помертвев, открыл дверь. На него
двигались один за другим мастистые, угрюмые, массивные.
— Василий Иванович, дорогой!..
Суриков в з м а х н у л р у к а м и и кинулся в
спальню...
Он сам не мог понять, какой силой потом держался. Нужно было еще выстоять в м а г а з и н е среди гробовых крышек,
сверкавших сусальным золотом и серебром
глазета. Нужно было лиличкин вид на жительство, эту маленькую книжечку, пахнувшую ее духами, сунуть в полукруглую,
стеклянную пасть окошка, чтобы она, заглотнув ее, выбросила взамен страшную
хрустящую бумагу, в широком траурном
окаймлении...
Сколько еще нужно было выстрадать,
выслушать, вынести. Выстоять панихиду,
упираясь одерсвяневшими ногами в пол
плитками -- две черных, две серых, две
черных, две серых. А над ними кадило пружинисто раскачивается, и синий дымок ладана душит, и свеча в руке тает, и плавится восковыми слезами... Нужно было подставить сердце и мозг свой под каждый
удар молотка, вгоняющего гвоздь в крышку гроба. Нужно было взять в руку горсть
земли,—живой, но такой холодной,—и услышать, как грохнула она по этой крышке, ушедшей куда-то вниз, далеко. Грохнула, как удар в сердце. Как нож из-за
угла в спину!
Всё пришлось выстрадать, вынести, выдержать. Мелькали, кружились, суетились
чужие, соболезнующие маски и все ушли,
исчезли куда-то. И вот м о г и л ь н ы й холмик,
заваленный венками н охапками живых
цветов ..
Василий Иванович писал брату:

„20 апреля 1888
Прочти один!
Милый
Ты. я
писал. С
Лизы, и
бы тебе

Саша!

д у м а ю , ушвился. что я долго не
п е р в о г о февраля н а ч а л а с ь болезнь
я не и м е л м и н у т ы спокойной, чтослов" черкнуть. Ну, друг Саша,

97

отказывался от некоторых из них, без а
болезнь все усиливалась, все лучшие доктожаления уничтожал их, и некому было тера Москвы лечили, да богу нужно было
перь остановить его. Девочки иногда пугп
исполнить волю свою... Чего тебе больше
писать? Я, брат, с ума схожу. Восьмого лись его стихийного отчаяния, уходили к себе в комнатку и, разговаривая шепотом, за
апреля в 2.30, в пятницу на пятой неделе
нимались своими делами: Оля готовила уро
поста, её, голубки, не стало. Страдания её
ки, Лена шила куклам платья и рисовал;;
были невыносимы, и скончалась, как праНо все трое были страстно привязаны дру
ведница, с улыбкой на устах. Она еще во
к другу. Отец заменял девочкам и мать, г,
время болезни всех простила, благословила
гувернантку, и няньку. Он сам занимало),
детей. Маме скажи, чтоб не горевала, что
их воспитанием и даже к портнихе води,,
было между ней и Лизой, она все простиих на примерку сам, и всегда просил пр!
ла, еще давно.
этом: «Только, пожалуйста, не делайте у>ь
Как бы я рад хоть тебя, Саша, увидать.
так, чтобы подолы отвисали, а то ера.
А что нельзя тебе отпуска взять?.. Я тевидно сироток!»
бе, Саша, и маме говорил, что у нее поЧуть не каждый день ездили они и,
рок сердца и, что, по прибытии в Москву,
кладбище, где за решеткой, заказанной В-1
он все ухудшался. А тут еще дорогой из
силием Ивановичем по его рисунку, бы.-*
Сибири простудилась Лиза и делу нельзя
могила жены. И каждый раз он не м.->
было помочь. Ох и страшная, беспощадная
удержаться от рыданий. Работать он бол!
эта болезнь — порок сердца!
ше не мог. На целых два года творче
Дети здоровы. Хотя, особенно Лена, поекая жизнь его заглохла, оскудела, ка 1
трясены и все плакали... Покуда она была
потрескавшаяся земля, выжженая засубольна, все два месяца я сам за ней хохой.
дил, за голубушкой, ночи не спал, да не
привел бог мне выходить ее, как она меня
Брат Александр приехал к осени и быт.
восемь лет назад выходила от воспаления
удивительно странно и радостно для ни'
обоих чувствовать, как нерешительный
легких. Вот, Саша, жизнь моя надломлена,
что будет дальше и представить себе не
всегда во всем уступающий, младший бра
могу...
принял на себя всю тяжесть моральное
Брат твой В. Суриков».
опустошения старшего. Он стал для Васи
лия Ивановича поддержкой, утешением. А
Камня из камне не оставил Суриков от
девочки были просто счастливы.
своем прежней жизни. Он тосковал и буНо Александр Иванович чуял, что. ка ,
шевал ьместе. Выбросил псю мебель из
только он уедет домой, брат снова впаде!
комнат и они стояли пустые и холодные.
в свое тягостное оцепенение.
Как островок среди бурного весеннего разлива, осталась нетронутой детская—в ней
— А что бы тебе. Васенька, перееха-ц
все было по-прежнему. А в мастерской Вана год или два домой, в Красноярск? Олеь
силий Иванович поставил широкую скамью,
ку и Леночку отдали бы в нашу ГИМНУ
крытую тюменским ковром, чтобы спать на
зию...— говорил он брвту, с надеждой по
ней, стол со стулом, знаменитый сундук
глядывая в его измученное, ссунувшее'лицо. — Подумай, то-то хорошо будет! Н
с этюдами и повесит небольшое зеркало на
стене.
что тебе сейчас Москва? Выставлять теб<.
все равно нечего. То ли дело дома! Пи
Он пристрастился к библии и вечерами
сать, может быть, начнешь... Поедем с то
читал се, подчеркивая изречения из книг
Юдифи, казавшиеся ему истиной: «Если б
бой по Енисею—хочешь вниз, хочешья и ожидать стал, то преисподня дом мой,
вверх, к минусинцам. Право, осчастливво тьче постелю я постель мою». «Гробу
ты
нас с мамой, Васенька! Займете вер^
скажу—ты отец мой, червю—ты мать моя,
дома... То-то радость нам будет!..
сестра моя». А под верхней крышкой библии подробно написал свою родословную,
И Василий Иванович согласился. Это бы.
начиная ее от есаула Сурикова, пришедшев самом деле единственный выход. Домой
го с Дона с Ермаком, кончая Ольгой и
в Сибирь! Она породила его, она воспитала
Олёной. Он знал, что у щто не будет ни
она же и обездолила его жестоко, она
другой жены, ни других детой.
Перебирая рисунки н чтюды, он вдруг
возродит!

С утра закат
1^РЕПКО сбитая скамейка по-прежнему
"• стояла под черемухами за красноярским домом. Василий Иванович сел на нее,
и показалось ему, что она стала ниже,
словно в землю вросла. В огороде, как и
раньше, была посажена картошка, ее розово-серые цветы словно кланялись ему, пригибаясь стеблями на ветру.

98

Василий Иванович стал искать глазамг
ямку для костра, над которым в быльи
времена в таганке варили картошку, празднуя урожай. Ямки не было: она сравнялась
с землей. «Видно Саше-то одному неохотг.
было праздновать,—думал Суриков.—Придется наново ямку-то рыть, картошка доспевает». И он представил себе радость I.

^ удивление своих дочерей,
хлопочущих у
I» Костра. Как весело будет им здесь, на ска•умейке, дуя на картошку и присаливая
^крупной солью, есть ее вместе со свежими
«'Огурцами.
( С верхнего балкона доносились голоса.
< Там дядя Саша затеял для племянниц что|то интересное—обе покатывались со смеху,
Кто выбегая на балкон, то скрываясь в комнатах. А потом по крутой лесенке, ведущей
во двор, замелькали Олины ноги в белых
чулках и туфлях, и плотная фигурка в ро|!зовом платье и полосатом переднике юркнула В кухонную дверь под балконом:
1иошла помогать по хозяйству бабке. После
•смерти матери, хозяйкой в семье Василия
/Ивановича стала одиннадцатилетняя Оля.
; Характер у нее был властный, предприимчи] вый. Умная, сообразительная, смелая, она
быстро подчинила своей воле отца и сестру.
• «Олечка-душа» называл ее Василий Иванович, и она действительно стала душой
его существования...
Василий Иванович сидел на скамье, не
хотелось уходить отсюда. Вдали белела
часовенк? на Часовенной горе, что когдато прозывалась Караульным бугром. В углу
огорода стояла их старая семейная банька,
сильно осевшая, но еще крепкая, как белый гриб. Между ней и конюшней чернело
страшного вида пепелище—здесь был дровяной сарай. Три месяца назад в него попала молния, сухие дрова и бачок с керосином вспыхнули факелом. «Хорошо ветра не
было: конюшня и банька уцелели, а могло
и на дом перекинуться,—думал Василий
Иванович, оглядывая обуглившиеся бревна.
—Ничего бы от усадьбы не осталось, вот
уж бог миловал... Надо будет Саше денег
дать на новый сарай».
Перед раскрытой дверью конюшни стояла
• тачка. Время от времени, комья прелой соломы вылетали оттуда и шлепались прямо в тачку, над которой в солнечном сверкании метался рой зеленых мух. Александр
Иванович, пользуясь воскресным утром, чистил стойло. Недавно купленный Василием
Ивановичем конь Саврасый стоял в тени за
конюшней, лениво пощипывая гусиную
Травку, густыми зелеными кудрями полаущей из-под обгорелых бревен.
— Ах ты боже мой!—Василий Иванович
щруг почувствовал где-то под сердцем
Щемящую боль, вспомнив, как позапрошлым
летом жена Лиля давала сахар гнедой кобыле Ласке. Лиля стояла вот тут же за конюшней в тени. Серое в полоску платье
ее отливало синим, каштановые волосы кааались почти черными, а лицо, оживленное,
улыбчивое, выглядело бледным до про|рачности. Она держала в пальцах кусок
сахара. Ласка тянулась к нему губами.
— Да ты положи сахар-то на ладонь.
НС бойся, она нг укусит,—кричал он тогда
Жене, сидя вот тут же на скамейке. Елиза§ета Августовна робко протянула Ласке ладонь с сахаром и неудержимо засмеялась,
Когда кобыла защекотала ей ладонь теплыми, сухими губами...
Боль утраты, постоянная, неотъемлемая
И непрнмиряющая с жизнью, заставила Ва7*

силия Ивановича так порьшнсш шт.очмп.
со скамьи, что Саврасый п угли по о т р и н у л
в сторону, а потом, словно изшшнтъ, замотал головой, косясь на Василия Пилю
вича добрым, темным глазом. Сурнкои но
стоял, стиснув зубы, словно хотел т а к же
крепко стиснуть сердце и мысли, и медленно пошел через двор к воротам, засунув
руки в карманы чесучового пиджака.
На Благовещенской улице
полыхач
июльский полдень, безлюдный и лени вып.
Напротив, у ворот соседнего дома, на скамье, сидел дед, девяностолетний казак в
черных очках. Сидел прямо, и седая борода
сто была чуть желтее белой, холщовой рубахи. Василий Иванович перешел улицу и
поздоровался с соседом.
— Как, дедушка, живете-можете?—Суриков присел рядом со стариком. Сколько
он помнил деда, тот всегда ходил в черных
очках. В одном из последних набегов киргизы выбили ему глаз стрелой, и единственный левый он прикрывал очками. Два солнца отражались в черных стеклах.
— А вы что-нибудь видите сквозь ваши
очки?
— Ну как же, все вижу, что могу. Хочешь, погляди.— Он снял очки в тоненькой
металлической оправе и протянул их художнику. Суриков осторожно зацепил дужки на уши и посмотрел вокруг. Странное
дело: все вдруг мгновенно переменилось,
погасло, помрачнело, оглохло...
Короткие
полуденные тени от деревьев стали неестественно густыми, как пролитые чернила.
Светлые пятна погасли. И невыразимо печальной стала Благовещенская. Три маленьких мальчика выскочили из ворот и
остановились, с любопытством глядя на
приезжего дядьку, что отнял очки у их прадеда. Детские лица виделись Василию Ивановичу бледными, встревоженными.
«Какой тоскливый, неестественный свет.»,
—думал художник, глядя через улицу и
черные окна своего дома. Дед поднял на
него единственный глаз.
— Погляди-ка на солнышко-то! Вот вы
все без очков только на закате можете п
лицо солнышку смотреть, а я всегда могу,—засмеялся он, обнажая свои желтые,
как у старого коня, но еще крепкие зубы.
Суриков поднял глаза к солнцу. Оно бы.-ш
тусклым шаром, каким-то совсем ч у ж и м .
— Стало быть, у вас с утра закаг!—пошутил он, снимая очки. Солнце вновь бри <нуло Василию Ивановичу в глаза, а реОн
тишки стали загорелыми, веснушчатым.!,
здоровыми.
— Здрасте, дяденька!—сказал один ш
них и снял с головы рваный отцовским
картуз. Василий Иванович расхохотался,
вернул очки старику и, попрощавшись, д н и нулся дальше по Благовещенской.
Дойдя до угла, он свернул мл Кячинскую*
Что-то непреодолимо тянуло его по чтому,
с детства исхоженному пути. Он шел глубоко задумавшись, не оглядываясь и нв'
видя окружающего. И только дойдя до>
речки Качи, он вдруг заметил, что идет по.
свежему, ладному, вновь отстроенному мосту. Старый снесло год назад наводнением.

99

Василий Иванович посмотрел
вниз, к
глазам его представилось мрачное зрелище:
целый квартал по берегу был снесен потоком, кое-где еще торчали остатки печей,
громоздились размытые бревна срубов, валялись куски тесовых крыш.
— Вот что здесь было!—в смятении думал Суриков, стоя посреди мостков над
плавно катящейся под ним Качей.—Ужагто какой!..—Он постоял с минуту, обозревая следы катастрофы, и побежал дальше.
Перебравшись на другой берег, снова зашагал, погруженный в свои тяжкие, трудные
думы о последнем годе жизни, изломанно^,
исковерканной несчастьем. Если б он только мог примириться с ним и уйти от него,
он, может быть, уже давно бы работал. Как
часто он искал прибежища у бога, ходил
в церковь, читал библию и часами просижчьал возле могилы своей дорогой жены. И
все-таки не было покоя, не было примирения с постигшим его ударом. Сюда, в
Красноярск, он привез новую свою картину
«Христос
исцеляет
слепорожденного».
На большом холсте изобразил он Христа,
у ног его сидит человек, впервые раскрывший глаза на мир. Восторг и изумление на
лице слепорожденного были написаны порембрандтовски великолепно. Христос, положивший руку на голову слепого, неподвижен, как изваяние. Лицо его строгое,
отвлеченное, с твердо очерченным ртом, суровым взглядом, ничем ке напоминает с н я того, даже нлмба вокруг головы нет. Это
человек... А за ним толпятся удивленные
свидетели чуда.
Василий Иванович знал, ч ю написал
картину
мастерски
и
убедительно,
но где-то в глубине чувствовал, что это не
то, что он может и должен делать. Он
вдруг вспомнил, как вчера старинный его
приятель—учитель Михаил Александрович
Рутченко,—рассматривая эту картину, сказал:
— А ведь в слепом-то, Василий Иванович,
вы видно себя самого видите?—Суриков
не стал спорить, хотя для слепого он делал
этют. с одного старика, но внутренне он
давно ищет прозрения, исцеления и примирения с несчастьем. И писал-то он эту картину для «одного себя», уйдя от действительности. И вот, работая для самого себя,
он отрекся и потерял самого себя. Где ж
теперь и как себя найти?..
Василий Иванович давно уже шагал по
Енисейскому тракту, не замечая тарантасов и телег, что обгоняли его или ехали
навстречу, поднимая облака пыли. Ветер не
давал ей стоять над дорогой и сметал в
сторону, покрывая серой пеленой придорожные тргвы. Справа тянулось поле выз-

ревающей ржи, над ним с клекотом плавными кругами парили коршуны, зорко выглядывая добычу.
Слева земля стояла под паром и сплошь
пестрела желтыми и красными маками, огтуда тянуло пряным медовым ветерком и
слышалось гудение пчел. А впереди высились зеленые холмы, меж которыми пролегал тракт.
Вот она—девятая верста! Любимое, памятное с младенчества, крылышко с цифрой
9 на верстовом полосатом столбике. Василий Иванович остановился, расстегнул пуговки косоворотки. Пыль, зной и усталость
томили его. Он свернул с тракта и пошел в
степь. Она принимала его широко распростертым горизонтом. Травы шуршали у его
колен, тысячи кузнечиков празднично стрекотали, торжественно гудели шмели, тонко
стонала мошка, и весь этот звон и гомон
захлестнул его мозг и сердце. Он вдруг почувствовал себя счастливым наедине с родной сибирской землей. Он бросился ничком п травы, приник горячим лицом к целебной прохладе почвы, вдыхая несравненный л а п а х корней и пряных трав, и заплакал беззвучно, неудержимо, слезами
облегчая душу и поручая
земле свою
скорбь. А она. необъятная и щедрая, наполняла своего сына исцелением и вливала п него твердость духа и новую радость бьпня.
Домой он возвращался уже под вечер
Солнце закатилось, когда он вошел в город, и для пего вдруг возникло неожид а н н о все то, чем он пренебрег, занимаясь
только собой и ища себя—потерянного. Он
шел и видел, как зажигались на улицах фонари, которых не было раньше, как поскрипывали под подошвами дощатые, недавно
настеленные, тротуары. Проходя мимо Старобазарнон площади, он заметил большую
вывеску на доме Крутовских: «Здесь
в
скором времени откроется музей и библиотека»,— гласила она.
«Батюшки вы мои! Где ж я был?—думал
Василии Иванович.—Город-то как меняется! Вот уж действительно, целый год в черных очках проходил»...
Дома его ждали с волнением и нетерпением. Мать Прасковья Федоровна места в
доме не находила и сидела на улице \
ворот. Дочери сто раз выбегали на улицу
Только один Саша был спокоен и, увидев брата запыленного, похудевшего, голодного и веселого, спросил:
— Поди на девятой был?
Василий Иванович кивнул с торжествующей и таинственной улыбкой, и они обнялись коротко и крепко.

Исцеление
ОЛЬКУ, играйте польку,
П Четыре
девочки, взявшись

папочка!—
за руки, приготовились плясать польку в верхнем зальце дома Суриковых. Василий Иванович сидел с гитарой на диванчике, рядом—со вто-

100

рой гитарой — красноярский архитектор
Леонид Чернышев, человек веселый, приветливый и страстный гитарист.
Весь этот вечер они посвятили музыке
разыгрывая по нотам в две партии Баха.

Глинку, народные песни. Оба наслаждались, если удавалось добиться чистоты и
слитности в исполнении. А потом прибежали Оля и Лена, с ними сестры Глаша и Нюра
Жилины, подружки по гимназии, куда с осени отдал дочерей Василий Иванович. Нюра—маленькая, белокурая, веселого, беззаботного нрава. Глаша—серьезная, в очках,
р длинной русой косой. С детства угадывалась в ней необычная судьба, которая
приведет ее к революционной деятельности, к аресту и к «поднадзорное™».
Гитаристы изящно и весело грянули старинную польку. Две пары запрыгали по
залу—девочки Суриковы в темных платьях,
Жилины—в светлых. Плясали с воодушевлением фигурную польку, вертясь то вправо, то влево. Дядя Саша, стоя в двсря-:,
хлопал в такт ладонями и командовал фигурами. Темп ускорялся, девочки, раскрасневшись, едва успевали за музыкой и под
конец, выбившись из сил, с хохотом повалились на пол.
— Вот уж действительно—до упаду!-смеялся дядя Саша, помогая им подняться
: полу и отряхивая на них платьица.
В дверях показалась бабка, принаряженная в черное канифасовое платье, сшитое
эуками покойной невестки, и пригласила
всех на ужин и вечерний чай вшп, в столовую. Там, на столе кипел самовар, в вазочках было варенье из черной смородины, н.э
блюде шанежки с черемухой. Отдельно на
подносе стоял запотевший графинчик с водкой, тонко наструганная вяленая оленина—
«пропастинка», копченая о м у л я т и н а и квашеная капуста, если кто из м у ж ч и н захочет выпить и закусить.
Прасковья Федоровна, сильно состарившаяся зз последний год, с головой, туго
утянутой черным, в мелкий ро^ан, платком, села за самовар разливать ч а й , особенно душистый и крепкий в доме Суриковых
Она не могла нарадоваться на старшего
сына, видя, как сходит с него т я ж к и й недуг
угнетения. Последнее время, что ни вечер
—в доме музыка. В зимние вечера стали
заходить знакомые, соседи, дом ожил.
К внучкам старая казачка была равнодушна, словно не хватило ее сердца на
них. до такой степени была она переполнена чувством к Васеньке. Все казалось ей,
что он мало ест да мало спит. Иногда бра* тья, балагуря после обеда, начинали возиться, смеясь и шутя. Прасковья Федоров|> на с беспокойством следила, чтоб Саша не
зашиб Васеньку.
— Да не мни ты его, Сашка!—ворчала
она на младшего.—Пусть лучше полежит
после обеда-то.—II она разнимала их и отправляла старшего наверх отдыхать...
Вот и сейчас Прасковья Федоровна вдруг
• вскочила с места.
•— Васенька, а хочешь пельмешков горя:
чих, от обеда остались?—с надеждой спросила она у старшего.
— Ну, что ты, мамочка, на ночь-то!—отмахнулся он и принялся угощать друзей.
Они пили водку и закусывали, говоря между собой о чем-то своем, охотничьем, деловом, мужском. Девочки уминали шанежки, поглядывая друг на друга и смеясь че-

му-то своему девчачьему, почти всегда бегпричинному.
— Мамочка, а старину покажешь нам?—
вдруг обратился Суриков к матери и, не
ожидая ответа, выскочил из-за стола в
спальню, подбежал к сундуку и вытащил
из него старинные шугаи, платки, косынки,
повойники, шали и телогрейки. Во все это
тут же обрядил девочек. Василий Иванович
заставил мать рассказать, когда и в каких
случаях наряжались ее прародительницы
во все эти великолепные ткани.
— Нужно сохранять, пока мы живы, всю
эту старину,—говорил он, любуясь расцветками и шитьем,—мы ее любим и ценим, а
вот новое поколение ничуть не дорожит
стариной, не понимает ее... Да ведь для
них—хоть трава не расти!—сокрушайся он,
кивая' на девочек, молча выглядывавших
из-под шитых золотом повойников и косинок...
За распорядком в доме следил Александр
Иванович, хоть он и уставал, проведя день
на службе, да еще множество хлопот было
у него по хозяйству, он даже сбрую для
коня сам шил дома.
— Ну, пошли спать, девочки,—сказал он
племянницам.—Погуляли, покушали л хватит!—И он сам пошел провожать по соседству живших сестер Жилиных.
Удивительно сердечным и заботливым
был этот человек, так и не устроивший
своей собственной жизни. Все для матери
и для брата, все его желания и заботы сосредоточивались возле двоих этих людей. А
сейчас мысли его были заняты новой работой брата. Он сам толкнул его на мысль
написать картину сибирской народной игры—взятие городка. Василий Иванович както вдр^г зажегся и сразу начал собирать
материал. Каждый базарный день он с
утра толкался в народе, зарисовывая роспись на дугах и на старинных кошевах.
Однажды он увидел искуснейшим образом
выгнутые скрепы на полозьях розвальней и
немедленно зарисовал их. Богатые узопь'
тюменских ковров он рисовал акварелью.
Лица для толпы привлекали его, да их и
искать-то было нечего, стоило только выйти за ворота, они были все тут же. Василий
Иванович вглядывался в эти лица, освещенные солнцем или в пасмурный день воздушными рефлексами, и казалось ему.
чт >
каждое из них может органически вкомпоноваться в картину. Как все они были см\'
близки и понятны в своей сибирской суровой красоте!
Игру, взятие снежного городка, он знал
еще с малого детства. Однажды дед Александр Степанович повез его в Торгошин 1
на эту игру посмотреть. На всю жизнь запомнил тогда Вася взмыленного гнедого
коня, который, проломив снежную стену,
проскочил совсем рядом с их кошевой и
комьями снега закидал и его и деда. Игра
эта осталась от глубокой старины в память
завоевания Сибири Ермаком. Многие сел ч
строили на масленицу снежные городки, но
торгошинцы заранее лепили целые крепости
с пушками, бойницами, башнями, фигурами
зверей или конскими головами. Потом кре-

101

пость заливалась водой, и она, как хрустальная, блестела под солнцем. Красом
была необычайная! А какие лихие всадники-казаки с разбегу налетали на городок!
Не всякий конь шел на крепость. Иные
шарахались в сторону, вставали на дыбы,
упирались, а порой и сбрасывали всадника, ну тогда совсем позор — в снегу вываляют, тумаков надают. Кругом
народ
озорной, веселый, с хворостинами, с плетками, машут, кричат, хохочут, не подпускают коня к крепости, а другие наоборот
—подстегивают, дразнят коней, гонят коней на штурм. Такое веселье, шум, крик,
свист, улюлюканье.
Все это всплывало сейчас в памяти Сурикова, и он увлеченно делал наброски, писач
отдельные этюды и эскизы для задуманного
полотна. Александр Иванович безотказно
возил брата по деревням на этюды. Однажды подговорил он парней из села Ладейки
построить настоящую крепость, нашелся и
казак, согласившийся штурмовать ее. Сурикову удалось сделать несколько этюдов.
Проводив девочек Жилиных, Александр
Иванович вернулся домой и поднялся к
брату наверх. Он застал его склонившимся
над рабочим столом, под лампой с зеленым колпаком были разложены карандашные эскизы композиции. Александр Иванович приоткрыл дверь в соседнюю комнату.
Там, при свете ночника, мирно посапывая,
уже спали на своих деревянных кроватях
племянницы. Возле каждой стоял стул с
развешенным на спинке форменным платьем и возле каждого стула— гимназическая сумка с книжками и тетрадями. Дядя Саша улыбнулся, закрыл дверь и подошел к брату.
— Ты, Васенька, ложился бы спать.
Завтра ведь чуть свет печник Дмитрий придет и приведет соседей. Сговорились за три
ведра водки у нас во дворе крепость вылепить. Мне в присутствие к девяти, так я им
помогу, часа два у меня до ухода будет.
И ты встань пораньше да посмотри, может,
что-нибудь подскажешь им...
Василии Иванович оторвался от рисунков обрадованный:
— Какой же ты, Сашка, молодец! Как
это у тебя на все время находится, горячая ты душа!—Он смотрел улыбаясь брату в лицо, тонкое, красивое, худощавое с
густыми усами, опущенными по-казачьи
книзу, и, казалось, не было в эту минуту
ему никого ближе и дороже, чем этот спокойный и добрый человек...
Этюдов и набросков было уже множество. Недавно Суриков отыскал на базаре
мужика в нагольном тулупе с вышитой
цветными нитками полой. Василий Иванович, привел его к себе во двор, дал ему
хворостину в руку и написал с него этюд
маслом. Но в картину он впишет не его лицо. «Молодое лицо здесь должно быть»,—
думал художник и приглядывался к прохожим, бродя по городу.
Чудную девушку нашел он по соседству.
102

Хотелось написать ее смеющейся, и- Василий Иванович старался рассмешить ее разными шутками, она улыбалась, обнажая два
ряда изумительных зубов, но глаза ее на
этюде так и остались серьезными, видно
слишком необычным делом было для нее
позирование.
Еще одна красивейшая женщина в Красноярске позировала Василию Ивановичу
для горожанки в голубой шубке, это была
жена врача Петра Ивановича Рачковского.
и ее Василий Иванович писал потом много
раз.
Все эти этюды висели сейчас в рабочей
комнате Сурикова, и с каждым днем их все
прибавлялось и все это готовилось к объединению в веселом буйстве жизни, ярой сибирской игры, где опасность, веселье, ловкость и удаль воплощало дорогие для Сурикова воспоминания детства и вдохновляло на творческую неукротимость, утерянную им за последние годы.
Сегодня он встал в шесть часов утра. Едва начинало светать. Был небольшой мороз.
Василий Иванович вышел во двор. Несколико человек в полумраке уже скатывали огромные комья снега и об'тесывали их, заготавливая для возведения стены. Александр
Иванович вытащил для них из дома ска.«ейки и стремянку.
Василий Иванович пояснял, что ему хотелось бы воспроизвести из ранее
виденного. Стал класть стену с аркой
посредине. Дмитрий—печник, молодой казак с рыжеватыми усами на кирпичнокрасном от возбуждения и морозца лице,
командовал постройкой. Установили по
краям стены
столбы,
с лихо вылепленными, снежными конскими головами, с угольками вместо глаз. На печнике был рыжий полушубок, синие плисовые штаны и светлые валенки, в приближающемся рассвете Василий Иванович уже
различал эти цвета. «Надо бы на него надеть Сашину шапку бобровую»,— думал он,
вглядываясь в тонкий прямоносый профиль
печника.
Мужики закончили стену и теперь обрызгивали ее водой из лейки. В утренней тишине голоса их звучали чисто и звонко.
Стало почти совсем светло.
— Ох, как все это хорошо!—живое, горячее ликование поднялось в сердце художника, и, как бывало раньше, вызвало совсем
неожиданные желания и действия. Смеясь,
он начал быстро лепить большие снежки и
один за другим швырять их в снежную
стену. Снежки крепко приставали к обрызганной стене, и она становилась похожей
на неровно выдолбленный камень какого-то
древнего итальянского дворца...
На крыльцо вышли дочери в шубках ч
меховых капорах. Они уже собрались в
гимназию и с веселым удивлением остановились, наблюдая за точными и быстрыми
движениями отца,— давно они не видели
его таким радостным и бодрым.
— Ага, мое время истекло!—сказал дядя

аша, увидев племянниц,—Ну, братцы, мно
эра в присутствие. В сарае для вас лежит
рехведерный бочонок с водкой. Как будет
се закончено—заберете. А ты, Митя, стуай за своим конем,—обратился он печняу . — Т ы ведь налетать будешь. — И он
крылся за кухонной дверью: надо было п:>автракать и переодеться.
— Девочки, в гимназию не опоздайте. -оворил дочерям Василий Иванович, вытная мокрые руки носовым платком и вео-о поглядывая на завороженных дочерен,
олнце выглянуло из-за холмов и бросило
ервые косые лучи на снежный городок
>н заиграл розовым сверканьем, о т л и в а я
иневой на теневой стороне и под широой аркой. Оля и Лена сбежали со ступеек крыльца и, прежде чем выйти за вороа, решили пройти по очереди под снежило
рку, пригибая головы в меховых капорах.
Перед началом игры Суриков позвал соедей позавтракать. Озаренные пламенем
усской печки, они сидели
на
кухе у Прасковьи Федоровны, уплетали пельени и пили чай с бубликами, смеясь и
Ьподтрунивая друг над другом-—«мастерами
'.«нежных дел».
Когда все вышли из дому во двор, солнше спряталось за облако. Городок стоял в
голубом мерцании. Дмитрий — печник—побежал за конем, а Василий Иванович, захватив из мастерской альбом и акварельный
•ящичек, устроился на скамье, чтобы порисовать еще нетронутую крепость в цвете.
Дмитрий уже ездил по Благовещенской
взад и вперед на своем красивом гнедом
коне, разогревая его и подзадоривая для
валета на крепость. Казаки шумно обсуждали, с какой стороны лучше будет брать
крепость. Как воробьи налетели на глухой
забор соседские мальчишки, а иные, прослышав о предстоящем, устроились
на
крышах соседних сараев.
И вот началось. Отложив в сторону не1
сколько набросков акварелью,
Василий
Иванович вооружился карандашами и попросил Дмитрия несколько раз проскакать
•галопом и поднять коня на дыбы перед
крепостью—хотелось уловить движение коня на скаку. Все было подготовлено, ребят
^пригласили во двор занять место возле гофодка. Казаки, вооружившись хворостина,ми, палками и кнутами, стояли в дальнем
углу огорода. Дмитрий начал далеко с Бла|Говещенской, проскакав ее, он завернул в
ворота дома, обошел крепость, доскакал до
труппы казаков, они с гиканьем и свистом

стали махать хворостинами, посылая коня
на штурм снежной стены, вокруг которой
горланили и метались мальчишки, отпугивая коня.
— Давай, гей! Давай-налетай!—кричали
казаки. Дмитрий развернул коня и во весь
опор пустил его на городок. Сидя на крыльце, Василий Иванович караулил и набрасывал каждое движение коня на бумагу.
Конь взвился на дыбы и начал плясать.
В страшном напряжении Дмитрий пригнулся и, сильно хлестнув коня плеткой, заставил его рывком, всей грудью налететь на
крепость. Словно богатырь, с разбегу раскрыл плечом закрытые ворота, мальчишки,
к р и ч а , шарахнулись в стороны.
Суриков был в упоении—он уловил движение коня, сильные, выпуклые плечевые
мышцы под лоснящейся шерстью, и разламывающуюся на куски под напором снежную стену.
Четкими ш т р и х а м и карандаша он изобразил на бумаге л о движение и теперь повторял его в деталях по памяти, прикладывая все свое мастерство и знание рисунка. Взмыленный конь стоял среди комьев
разрешенного сооружения, два конских чучела лежали под сто ногами.
— Ну как, Василий Иванович, получилось'—спросил Дмитрий, тяжело дыша.
•— Великолепно! Просто
удивительно
удачно! Все было видно, как на ладони.
Спасибо тебе, Дмитрий. Спасибо вам, ребята. Великолепно помогли.—Он все еще
продолжал рисовать, быстро
поглядывая
на всадника, щурясь н улыбаясь.
Через несколько минут из ворот суриковского дома, шутя и балагуря, казаки вывозили на салазках бочонок водки. Мальчишки сопровождали их, свистя и хохоча
на всю Благовещенскую. А во дворе на
крыльце остался Суриков с альбомом перед
разрушенной стеной городка. И на листах
вновь и вновь появлялся уловленный верным суриковски.м глазом мощный рывок
коня, в котором решалась вся сцена старинной народной игры. Теперь Василии
Иванович был полон новых сил и новых
впечатлений. Здесь, далеко от всего художнического мира, жизнь его как бы началась
наново.
А в это время Стасов писал Третьякову«...Не имеете ли вы сведений о Сурикове
из Сибири? Какая это потеря для русского
искусства—его отъезд и нежелание больше
писать!!!»

«Взятие снежного городка»
ЫТЬ может впервые за всю свою
жизнь Василий Иванович творил легко
быстро—без трудных спадов и неудач,
вез мучительных сомнений.
Картина—четыре аршина в длину и два
в высоту стояла—на мольберте в верхнем
'Ьальце дома. Композиция была решена как-

то сразу, и Василий Иванович писал теперь
с удовольствием. Все было
подвластно
ему, этюды, собранные за последние полгода, были под рукой, а мастерство и рабочий экстаз, так долго не находивший
применения, развернулись сейчас во всю
силу.
^
Братья все еще продолжали ездить по
103

красноярским селам. Василию Ивановичу
всегда хотелось «не упустить чего-нибудь
или подглядеть новое. Однажды заехали в
Торгошино, попытались уговорить молодежь построить городок. Да куда там! —
отказались парни, они уже не умели ладить
снежную крепость, не то, что их деды.
— Уходят традиции с годами,—сокр\ ш а л ея Василий Иванович.
В Дрокино однажды написал с натуры
одного мужичка, со смешной фамилией—
Нашивочников. Он был в собачьей дохе и в
шапке с синим верхом. Таким и занял он
место в картине, сидя слепа в с а н я х с искусно выгнутыми полозьями и замахнувшись кнутовищем...
В Ладейках строили для Василия Ивановича настоящую крепость и штурмовали
се потом на гульбище. Суриков выбрал
место и для и г р и щ а — Л а д е й к и . Справа—
избы, слева, за толпой, где-то угадывается
Енисей, за ним красноярские холмы с пашнями-заплатами в голубой, влажной весенней мглистости.
Женские типы сибирячек, с которых Василий Иванович написал множество этюдов, воплотились в картине в каких-то скэзочных русских красавиц. Милитрисы Кирибитьевны! Румяные, в ярких шубках, стоят
они на дальнем плане и среди общего веселого буйства что-то в них удивительно
серьезное, застенчивое...
Центральная фигура—казак, разбивающий городок. Василий Иванович так
и
вписал в картину Дмитрия—печника. Конь
его вломился в снежную стену, комья снега летят из-под его копыт и глаз дико косится. А за всадником сомкнулся стоявший
в два ряда молодой народ. Смеются, кричат, машут хворостинами. Только на воздухе написанные могут быть так отчетливы,
так свежи лица, так убедительны движения.
С отпрянувшего мальчишки свалилась шапка—и, еще теплая, лежит на снегу... А снег,
так же как и в «Боярыне Морозовой», обладает множеством оттенков: где-то справа—желтоватый, слева—сероватый, переходящий в голубизну. И, как всегда бывает, в п а с м у р н ы й день—невидимое за обла-

к а м и солнце чувствуется в слепящей цвет,
вой игре снсча.
А как насыщен колорит на открытом во,духе и до чего ярок! Кошева крыта мохна
тым тюменским ковром, и цветы на нем
голубые, розовые, синие, большие зелены,
перистые листья... Мохнатость ковра, фа
тура его особенно заметна в , глубоки
складках по углам кошевы, а яркость цв(
тов веселит, радует глаз. В кошеве сиди
Таня с приветливой улыбкой своей. На не I
скунсовая н а к и д к а великолепно отлива,
синевой мех ее муфты на фоне цветастой
1
ковра... Рядом с Таней—молодая, пышна:
попадья в горностаевом воротнике, а н а против—брат Саша. Он настолько вырази
телен в характере своем, что, пожалуй, эт
уже портрет, среди общей массы лкц...
К весне картина была закончена, и Вас.:
лий Иванович уже показывал ее знакомы :
красноярцам. Однажды пришел к Сурике
вым четырнадцатилетний Дмитрий Карата
нов (будущий известный художник-сиби
ряк). Он уже не раз заходил показыват;
свои работы. Василий Иванович люби
беседовать с талантливым юношей, всегд,
находя достоинства в его еще неумелых рисунках.
— Ты работаешь с натуры. Это хорошо
Продолжай. Но надо учиться рисовать пря
вильно. — Василии Иванович достал и .
папки гравюру с изображением женско»
головы.—Вот, смотри, как правильно по
ставлены в лице нос, глаза. Научись пра
вильно строить лица...
Они беседовали три часа. Василий Ива
нович показывал мальчику свои итальян
ские этюды, которые всюду возил с собой
А под конец подвел Дмитрия к новой кар
тине. Мальчик был ошеломлен. Он долго
молчании рассматривал громадное поло
но, едва умещавшееся в мастерской. Вас •
лий Иванович тоже молчал, задумавшись )
приглядываясь к своей работе, он смотр!,
на нее каждый раз по-новому. А потом ск 1
зал словно самому себе:
— Народное искусство—хрустально чи*
тый родник. К нему и надо обращаться.

Опять Москва
«(Осень

1890)

Здравствуйте, милые м а м а и Саша! Мы
приехали в Москву. Покуда н а н я л и небольшую квартиру в три комнаты и четвертая кухня. Плачу 30 рублен в месяц.
Воздух в Москве ужасный после Сибири.
Оля приготовляется в пятый класс. В доме
живет учительница из ихней же гимназии.
Она и подготовляет по-французски и немецки. Лена здорова. Мебели купил и всей
обстановки по кухне рублей на 45. Ни дивана, ни зеркала покупать не буду...
Мы только и мечтаем на лето к вам приехать. Скверно тут жить. Тесно и людно—
па одном дворе три флигеля и в каждом
104

по четыре квартиры... «четырехместная к
рета и в ней 12 седоков...». Скверно...
учиться лучше здесь. А как только май, т"
мы к вам до сентября. Мама, берегите зд
ровье и ты, Саша.
Я вспомнил, что Савраске год был
июля, как мы его купили. Что-то он? Ка 1
тину еще не развертывал. В следуюшх
письче я напишу побольше.
Любящий вас В. Суриков»
Они жили теперь в Палашевском перулке, недалеко от Страстной площади. Эт,)
площадь была центральным местом в Мо
скве, она пересекала Тверскую. С одно,-

[стороны площади н а ч и н а л с я Тверской буль|вар с памятником Пушкину, с другой Широко расположился женский Страстной
монастырь. За монастырем, в проезде, словно под эгидой монахинь, в громадном че•ырехэтажном здании расположилась ПерГвая казенная женская гимназия.
Вот в эту гимназию и поступили девочки
•Суриковы по приезде из Красноярска.
Каждый день к девяти \ т р а п р и х о д и л и
'Они в гимназию. Высокий, мерный звон коГлокола оповещал о начале поздней обедни.
В ворота монастыря входили старые дамы.
'живущие по соседству, няньки с детьми.
Кюсковские мещанки, что поприлежнее, толпы нищих с двух сторон топтались у ворот
! Первое время Василий Иванович сам
[провожал девочек в гимназию. На СтрастГиой скрещивались пути конок и всегда была суета движения, он боялся этих пере• Ходов. Но двенадцатилетняя Оля
скоро
Взяла на себя все трудности путешествия,
и они стали ходить одни.
Василий Иванович будто «заново обживал Москву». После ьибнри все казалось
ему суетным и бестолковым. В нем непрестанно жила суровая нежность к простом 1 ,
спокойному сибирскому укладу, все время
хотелось общаться со своими, оставшимися
там, где-то за реками, степями и лесами.
И он писал:
«10 сент. 1890
Здравствуйте, милые мама и Саша!
Письмо от вас я получил. Ты пишешь, что
мама готовит ягоды. Только не расходуйтесь много—малость пошлите.
Представь
себе: чай, который я взял с собой, фунг,
до сих пор еще не вышел, а вышло полкоробки.
Остальные полкоробки, я думаю, еще МРсяца на два хватит, а потом уж ты нас не
оставь, пришли фунтик. Я другого, здешнего, после этого не могу пить. Просто веник'
)ля и Лена ходят в гимназию. Оля а 6-й

класс, а Лена в приготовительный. Учиться теперь им легко. Начальница хотела
Олю в 5-й класс перевести, но Олечка-душа воспротивилась! Мне, говорит, там будет трудно, да и шабаш!..
Внизу живет их подруга, вместе возвращаются из гимназии. Картину покуда не
разворачивал — мух много: боюсь не испачкали бы снег. Но хоть через неделю-другую натяну на подрамок, который у меня
есть. Смерь-ка, Саша, точным, складным
аршином, какая мера федоровского подрамника. Ширину, высоту. Я сделал 4 аршина 3 вершка, а по картине кажется мал.
Неужели здесь аршин меньше? Может быть,
он плотницким мерил, который может быть
не так точен, не знаю...
Лилина могилка до того без нас заросла
травой, что не узнать. Теперь мы ее поправили. Бываем на могилке...
Напиши, Саша, о наших знакомых чтонибудь. Передай поклон твоим сослуживцам—Сергею Матвеевичу Лопатину, Пестрюкову, Иноземцеву и другим. Тане посылаем поклон. Мы были проездом в Ачинске
у ее сестры Анюты и Кати. Славные такие.
Радушно нас п р и н я л и . Пока прощайте. Целуем вас, м а м а и Саша.
Твой брат В. Суриков».
Посылки и письма шли теперь из Красноярска одно за другим: Василий Иванович старался не отрываться от красноярской жизни, он опасался, что по приезде
впадет в прежнее состояние тоски и безнадежности. Еще во время возвращения казалось ему, что чем ближе он с девочками
подъезжает к Москве, тем реальнее становилась опасность потерять себя снова.
Но ничего этого не случилось, он был
полон сил
и надежд.
А
они сосредоточивались на новом замысле, пожалуй, еще более крупном и широком, чем
все, что он делал до сих пор.
Суриков задумал «Ермака».

Бытовая?
ИБИРСКАЯ картина была представлена публике в марте 1891 года, в Петербурге. В этот год почему-то были выставлены всеми передвижниками небольшие вещи и почти все какого-то унылого духа.
Умирающая от чахотки барыня печально
сидела в кресле на картине «В теплых
краях» Ярошенко. Картина Пастернака «К
родным» изображала двух женщин—одна
молодая вдова с грудным ребенком, вторая-—его кормилица, безотрадная перспектива. Шишкин выставил на «Севере диком»: одиночество, грусть навевает она.
Не мог привести в радостное возбуждение
И Ге своим «Иудой». Настроение в залах
иыставки полностью совпадало с настроением буржуазной публики. Это было видно по газетным статьям, в которых критики обстоятельно смаковали каждую сценКу, отвечавшую меланхолическому настрое-

нию «высшего света», от которого зависели судьбы художников.
И в это настроение резким диссонансом
врывалось суриковское буйство
красок и
народное веселье, брызжущее с картины
«Взятие снежного городка». Критикам, привыкшим соответствовать духу буржуазного
общества, была непонятна и неприятна
жизнеутверждающая свежесть Сурикова в
этой картине, и они н а к и н у л и с ь на него,
придумывая веские доводы и не стесняясь в выражениях, и потому сплошь и
рядом противоречили с а м и м себе. Одному не нравился сюжет и он писал: «Нынешняя картина Сурикова не вызывает ничего, кроме недоумения. Понять трудно,
почему и каким обрачом мог художник вложить такой сущий пустяк н колоссальные
рамы, величиною с добрые ворота... Содержание бедное, анекдотичное. Наудачу взята
едва заметная, ч у ж д а я притом нашим нра-

105

вам, житейская мелочь,— вздорная забава.
Как же мыслимо объяснять зарождение и
появление такой картины? Ради чего понадобилась и кому нужна она?..»
Другой борзописец находит, что: «Тот же
недостаток перспективы, глубины и воздуха, который портит все картины Сурикова,
присущ и новому его произведению. Воздуха очень мало и замеченная некоторая
грязноватость тонов, не лишенная однако
яркости...»
Третьему нравится сюжет, но: «В картине режет глаз жестокая пестрота красок.
Вся она точно тот ковер, который навешен
в ней на спинку саней справа, и отдельные
фигуры толпы сливаются в ней во что-го
пестрое, сплошное, многоголовое...»
Еще какой-то раздраженно-недоумевающий господин заявил в Петербургском
листке: «Странное явление на выставке—
эта картина г. Сурикова, трактующего на
огромном холсте старинную казачью игру
на масленице в Сибири. Она, очевидно, рассчитана на большую силу колорита и письма и испещрена яркими красками, однако
г Суриков в погоне за эффектом не достиг
желаемой цели...»
Еще один критик из «-Московских ведомостей» решил, что: «Переход от исторических картин к жанровым составляет бытовая картина г. Сурикова. Сюжет ее не совсем ясен... Картина написана в известном
пошибе г. Сурикова, тяжело, пестро, скученно, на этот раз в ней немного более
воздуха...»
А в «Русских ведомостях» какой-то критик заявил: «От картин исторических легко
перейти к этнографии: таким этнографическим интересом отличается, по нашему
мнению, картина г. Сурикова».
Василий Иванович все эти мнения читчл

со смешанным чувством недоумения, бесп
конства и все же юмора. Но над всеми эп
мп чувствами одерживало верх сознанг
своей правоты. Он сам считал картину «бь
товон», быть может потому именно, что
ней не было твердого исторического сюже
та, в основе которого лежит какое-то собы
тис. А о г Сурикова все привыкли ждат.
именно этого.
А между тем, за веселой, буйной народной сценой опять стояло историческое пр.)
шлое. Потому, что отвс-ка все историчесюн
и политические события находили отраж(_
щие в обрядах, песнях, сказках, традицио!
ных празднествах. II, начиная с глубоко •
древности, история народа утверждала*.'
жизнью и искусством, и всегда две эти л,,
нии тесно переплетались.
Буржуазные писаки мало интересовали^
эпосом и народными традициями. А межд)
тем, картина Сурикова была тоже истор',
ческой живописью, и от нее Суриков поше~
прямо к Е р м а к у . Вес это было тесно связано единым могучим духом, близким и дорогим ему с детства. Через призму мальчишеских воспоминаний, через беззаветнч
любовь к родине, преломлялось художественное видение Сурикова и воплотилось г
яркой, полной молодецкого веселья и здоровой радости, сцене «Взятия снежного городка».
Картину однако не покупали. Она н сколько лет странствовала—Москва, К"';;'
Харьков, Кишинев, Харьков, Одесса, По.,гава. Потом она отправилась за границу, в
Париж, на Всемирную выставку.
Только через восемь лет Суриков писа.:
уже одинокому б р а т у Саше (Прасковьи Ф*. доровны пс Г.ы.-:о г. ж и в ы х ) , что наконеч
продал «Взятие городка» коллекционеру
фон Мекку та десять тысяч рублей.

Падение Сибири
татарский хан Кучум, бывший
С ТАРЫЙ
сибирский царь, скитался по Вагайской

степи. Царство его распалось. Столицу Искер—Сибирь, как называли ее русские люди, отняли у него казаки. Не зря сло^о
«казак» означает по-татарски—вольный человек, бродяга, бездомный, и даже — разбойник. Правда, сам он—сын бухарского
хана Муртазы—отнял Искер у двух братьев—Едигера и Бекбулата, за что всю
жизнь терпел набеги Бекбулатова сына
Сейдяка, но все же этп свои, ведь Искер
строили татары и они должны были вечно
владеть им...
А русские давно начали строить свои крепости за Уралом, а потом перешли через
Урал. Правда, татары частенько беспокоили русских, а все потому, что у вогулов н
остяков, подданных Кучума, русские меня
ли «звериную рухлядь» на всякую утварь,
да сукна, да полотна. Вот и стали вогулы
лучших соболей да бобров тащить русским,
а что похуже Кучуму в ясак нести. Он тогда заслал к Строгановым своего племяша

106

Маметкула, чтоб тот пригрозил хорошенько. Отсюда псе и началось...
Ох, н богаты были эти солеварщики
Строгановы. Все-то им несут: из тайги—меха, с низов Енисея самоеды рыбу везут, из
России любые товары, со всех концов света за этой солью проклятой тянутся к ним.
Со многими племенами воевал Кучум: 1
с к а з а х а м и , и с башкирами, и с ногайцами.
Степные народы отвека набегами кормились, бывало просаливая куски вяленой
конины под седлом: никакой соли не надо
было. А самые опасные—русские. Царь
Иван московский тогда на помощь Строгановым прислал казаков. Вот с этими
трудно сладить: у них есть порох.
Воинов Кучум мог собрать—тучу. Были
ему подвластны остяки, что живут в землянках. Отсталый народ, истуканов из камня долбят и им молятся. Каждые три года новых высекают, а старых топят в Оби.
Кучум много раз пытался их в магометанство обратить. Откажутся от истуканов, а
потом снова украдкой долбят...

вогулы, те по Тоболу живут. Тоже
:ам кланяются, нарядят их в свои шкун молятся им, еду им на ночь оставля'. Сколько раз кучумовские воины ужиэтой едой. А вогулы рады-радехоньбог скушал все.
А далеко по Енисею, внизу, живут еще
юеды, те на оленях и собаках ездят. В
ьи шкуры одеваются, ими и чумы кро'. Идолам они не кланяются, у них бог—
, в небесах живет. Молчаливый народ.
роси самоеда: чей ты сын? Ни за что не
жет. Ни роду, ни племени не назовет и
|е живет, не скажет... Да у них-то и имен
льчишкам не дают сразу. Вот подрас, на охоте или на рыбной ловле отлир
ся или в бою победит, тогда и нарекут,
молятся только в пляске — согреваться
~>ят, у них мороз долго стоит. Всегда
>телось Кучуму подчинить их
своему
адычеству, но не удавалось... А вогулы и
яки, те — его, Кучумовы, рабы!
Богато было державное стойбище Кучуа—столица Искер. Он стоял на отвесной
|уче, над Иртышем, обнесенный тремя вами и рвами. И подступа к этой грозной
:рдыне не было. Какие дома сосновых
лиственничных срубов со слюдяными окми и прекрасными печами понастроили
е татары! Богатый ханский дворец и
ойная мечеть украшали столицу. А кае несметные богатства хранились во
.ворце, какие драгоценности, какие меха!
1се пришлось бросить и нищим бежать ь
тепь, захватив только жен да детей...
Может быть и продержались бы, заперев
ись от врага. Да не было наверху коло ;,ев. А из осажденной крепости, по отвесу
Иртышу, за водой не спустишься. Вот
•оре в чем было! А то бы, может, не пргплось бросать столицу и не было бы кот1а татарскому царству до конца мира, попророк Магомет не призовет правоверных к Аллаху...
Еще задолго прослышал Кучум, что идет
[а него рать Ярмака. Три атамана с ним—
(азбойник Иван Кольцо, царь московский
1риказал его казнить, да он бежал на Дон
: Ярмаку. Еще два атамана—Никита Пан
I Мещеряк. Шли они стругами по рекам,
[учумовы лазутчики доносили, что-де мага рать идет, не больше тысячи, разве это
:илы? Одно только что с ними—пушки. .
"азаков можно было всех ночью придуить.
Как-то прибежали ратники князя Епанчи.
рмак их город пожег, всех перебил, те, что
.елели, рассказывали: «Пришли воины
такими луками, что огонь из них пышет,
как толкнет, словно гром с небеси. Стрел
видно, а ранит и насмерть бьет, и пиками доспехами нельзя защититься! И
:анцири и кольчуги наши навылет проби1ет...» Вот, что они говорили, и выли и
акали от страха.
Маметкул несколько раз окружал Ярмазаставы ставил, дрались шибко. Но
ько когда Кучум сам увидел казаков
кручи над Иртышем, он понял, что это
а враг. Поздно понял!

Дракон лежал на Иртыше! Огромный
дракон, извиваясь, медленно полз по воде
к крутому берегу, под которым несметные
кучумовы полчища—десять тысяч человек
—приготовились оборонять Искер. Но у
дракона было сто голов и каждая изрыгала пламя и дым. С т р а ш н а я это сила—
пушки и пищали русских! Как начали эти
драконовы пасти посылать смерть на его
людей, стало войско гибнуть и разбегаться. Проклятье Аллаха было это. Видно,
Кучум сильно прогневил Аллаха, что напустил всевышний на него такую злую кару. Ну, пусть подъясачные темные люди
не выдержали, а тут его татары—лучшие
воины, которые всегда дрались, как львы.
Их стрелы тучами летели на врага, неба
за ними видать не было. И вдруг: тетивы
натянуть не хватало сил, в такой ужас
повергли людей драконовы
пасти.
Да!
Давно надо было громить, подстерегать,
душить по ночам сонных, пока враг еще
не успел засыпать пороху в свою шайтанову глотку! Нельзя было .их
близко
подпускать. Стрела разлет любит—чем
дальше цель, чем глубже вонзается...
Никогда Кучуму не забыть этого осеннего утра—с высокого берега он увидел на
Иртыше
извивающегося
злого
дракона. И блестящий шлем на голове Ярмака зловеще сверкал, как драконий глаз, а
над ним, словно гребень, отливая золотом,
шевелилось на ветру знамя с русским богом. И сколько ни длилась битва, драконово тело нигде не раскололось, нигде не
распалось на куски, так и прижал дракон
татар к берегу и раздавил могучее, хитрое, степное войско.
Старый хан Кучум скитался по Вагайским степям. Он был болен и слеп. Московский царь Федор, сын Грозного царя,
прислал было ему тюк с лекарствами для
исцеления глаз, но русский воевода крепости Шар завладел посылкой. Кучум писал воеводе: «Бог богат! Отдай снадобье
для глаз!» Пришлось выкупать посылку
последними соболями да бобрами. Сердобольный Федор, мягкий даже к врагам,
звал Кучума побывать в Москву, в гости. Но хан не получил грамоты: он попал
в плен к ногайцам и был убит ими...
Обо всем этом можно было прочесть в
древних сибирских летописях. Подробно
описывал покорение Сибири сын боярский
Семен Ремезов из Тобольска, он по указу
царя Петра, в конце семнадцатого века начал записывать историю Сибири. Были еще
более древние летописи—Кунгурская, Есиповская. Были уже изданы труды ученых—
историков и географов конца X V I I I века о
покорении и заселении Сибири. А совсем
недавно автор «Конька-Горбунка»—Ершов
выпустил в свет з а н я т н у ю поэму «Сузге»
об одной из жен К у ч у м а , не сдавшейся Ермаку и заколовшейся у себя в саду...
Но Суриков ничего этого не читал. Он
просто взял дочерей и снова отправился
на родину искать следы Ермака на местах.
107

Поиски духа времени
Т" РИ ЛЕТА подряд проводил Василий
• Иванович с дочерьми «на колесах». То
под ними вертелись колеса вагона, то парохода, то тарантаса или просто телеги.
Все пути вели к одному—к поискам типов для новой картины. Нужны были татары. Потом нужны будут казаки.
Вогулы, остяки, эвенки. Типов в Сибири
множество, нужно еще найти среди них отчетливое сходство с типами того времени.
Ведь в Кучумовом войске они все разные.
Ермаковцы ближе друг к другу по х а р а к теру—все единой крови, единой веры, единой воли. А кучумовцы—нет.
Первое композиционное решение было
уже найдено. Он набросал его на бумагу
на пароходе, поднимаясь по Каме. Было
ясно одно—зритель должен был видеть татарскую рать и вместе с Ермаком смотпеть врагу в лицо. Дружина Ермака притиснет врага к берегу. Эти люди на стругах, приплывшие на Иртыш бог знает нч
какой дали, преодолевшие тысячу препятствий, надвигаются с середины реки и только через побоище причалят к берегу, чтобы овладеть столицей Искером—Сибирью,
которая тем правдоподобней и реальнеи.
чем призрачнее и фантастичнее будут ее
очертания в осеннем мглистом мареве
Суриков старался «угадать». Он считал,
что это самое важное. Можно досконально
знать исторические подробности и все же
не «угадать» и ничего не «увидеть».
И потом надо было все это любить так,
как он любил—с пеленок. Еще качаясь на
неверных ножках, он тянулся к дядькиному
казачьему мундиру, или пятилетним мальчишкой при свете свечи з подвале жадно
разглядывал старинную пищаль,
тускло
поблескивавшую потемневшим стволом, и
перебирал шершавые звенья заржавленной
кольчуги.
И Сибирь надо любить с ее суровым простором, нелюдимостью, надо захлебываться
дикой свежей радостью степей и с восторгом слушать беспокойный рокот кедровых
вершин над головой, ощущать прилив сердечного ликования, подъезжая в зимних
сумерках к селу и видя под снежными
шапками на крышах мерцание р ы ж и х
огоньков в окошках и прямые столбики
дымков в морозном багрянце заката...
Он все это любил больше жизни, и своей
любви отдавался
весь целиком. Опять
Красноярск, мама, Саша! Оставив детей на
их попечение и стоя на палубе утлого пароходишка. который
несся енисейской
стремниной вниз, наслаждался властью
вод, извечными и в то же время всегда
новыми, неповторимыми всплесками, звуками легкого шороха волн или угрожающего ворчания их в ненастье. Остановившись в каком-нибудь степном поселке.
Суриков нанимал коня, брал этюдник и
ехал верхом дальше, вглубь, встречая людей, знакомясь, делая этюды и зарисовки
Однажды, запоздав на пароход, он посту-

108

чался к местной ссыльной учительнице,
крохотной деревеньке. Она побоялась о;
крыть на стук, но, когда он назвался
дверь распахнулась.
— Боярыня Морозова?—спросила хозя I
ка. — Казнь стрельцов?
— Да, я казнил стрельцов!—пошутил Су
риков. Не было конца удивлению, радоа
и гостеприимству. Учительница затопил
печку для дорогого гостя, поставила само
вар и все спрашивала, как он тут очутил
ся? Отдохнуть и выспаться Василию Ива
новичу не удалось—всю ночь они прого
ворили.
Ссыльная, жившая за тысяч
верст от Москвы,
так
интересовала^
всем, что происходит там, в центре, !'•
имея ни газет, ни писем, ничего не слып,
и никого не видя, она была счастлив
случайности, приведшей к ней уже знало
питого в ту пору художника.
Пришел пароход, и Василий Иванович •
его борта долго еще видел на пустыннс
сибирской пристани одинокую фигурку, з !
кутанную в шаль. Он смотрел на нее, пи
ка берег не скрылся с глаз.
Каждый раз Василий Иванович возвр^
щался в Красноярск на два-три дня—пов :
дать детей, отдохнуть, попариться в бак
ке, провести вечер за гитарой, а потом сн
ва брал этюдник и ехал вверх по Енисе
в Минусинск
или садился в телегу
трясся по дороге в дальние села, где жн
ли татары. Иногда непогода заставала ч
где-нибудь в пути. По размытой дождях.
дороге колеса накатывались грязью г
самые ступицы. Глина налипала на спин, >
и колеса походили на огромные ржаны
хлебы. Лошади с трудом дотаскивали та
рантас до постоялого двора, где ямщ"
начинал снимать с колес пуды налипшч
грязи...
А этюдов все прибавлялось. На страниц
альбома появлялись все новые типы тат^
башкир и остяков. Художник любовно рь •
глядывал людей и зарисовывал их.
— Знаете, что значит симпатичное лиц<
—говорил он.—Это—когда черты сгармоь'.
рованы. Пусть нос курносый, пусть скул •
а вес сгармонировано. Это вот и есть Т"
что греки звали—сущность красоты. Гре'>
скую красоту можно и в остяке найти!
И он искал и находил эту красоту ж;
вой натуры, и наслаждался ею. Она всег_:
была связана с народным искусством, с б >
гатыми интонациями, будь то вышивка ;
оленьей одежде эвенка или печальная VI
лодия остяцкой таежной песни, пластм
движений молодого татарина, объезж,;
щего дикого коня.
Полтора месяца кочевал Василий Ива 1
вич по отдаленным углам Сибири. Он по\
дел. На степном солнце и ветру кожа «.
потемнела, зрачки посветлели, двнжсн
стали легче и порывистей. Он был углуб, 1
в работу, и живая сила творческого ноль
га не покидала его ни на минуту.

Здравствуйте, милые мамочка и Саша!
живу теперь в Тобольске. Пишу этюды
музее, и татар здешних и еще виды Ира. Губернатор здесь очень любезен—
.зал мне содействие по музею. Время у
:ня здесь проходит с пользою... Дня через
а уезжаем в Самарово или Сургут, ос:ов в картину писать. Если бог велит,
ее трех или четырех дней там жить не
•маю. А потом скорее к вам, мои дорогие.
ужасно соскучились по вас! Что делать!
юды нужны. Целуем вас.
В. Суриков.
маю быть в Красноярске числу к 15 или
июня».
Василий Иванович торопливо запечатал
«верт, надел свою коричневую фетровую
;япу и по широкой, деревянной лестниспустился в первый этаж гостиницы—
,ать письмо в экспедицию. Через час отравлялся чиновник с почтой пароходом
Томск. Девочек Суриков отправил с согдкои в городские оани, а сам, з а х в а т и , ,
яьбомы, пошел в музей.
Тобольский музей помещался в страном аляповатом здании, недавно отстроеном в городском саду, рядом с памятниом Ермаку. Здание это можно было бы
риня!ь за церковь, если бы над куполом
го возвышалась главка с крестом. Но паятник Ермаку и по соседству два обелиса, каждый—из четырех пушек, уставлен1ЫХ жезлами к небу, создавали далеко не
1ерковное настроение.
Плотный, краснолицый смотритель музея,
окладистой бородой, расчесанной надвое,
ринял Сурикова и повел его по залам,
де в витринах помещались экспонаты таарского и остяцкого древнего быта.
— Вот, взгляните-с, господин Суриков,
нтереснейшая деталь—костяной ножичек,
оторым снимается кострика с крапивы,
режде чем обрабатывать ее под пряжу.
аметьте, ведь остяки и поныне предпочиают рубахи из крапивной нити... А это,—
н указал своей розовой ладошкой на каой-то крючок из пожелтевшей кости,—изюльте заметить, остяцкий медицинский
гаструмент—челюсть щуки, которой и поыне остяки пускают кровь больному!
Василий Иванович рассматривал витрисо смешанным чувством—не упустить
основного и не запутаться в лишних
юдробностях. Все, что попадалось в поле
вния, было заманчиво и важно. Татарские
.елезные наконечники для стрел, хорошо
'хранившиеся смертоносные жала .. А вот
стяцкие, костяные, искусно выточенные..
.айдены в раскопках на Искере.
Поражали Сурикова громадные, изящвыгнутые луки и колчаны для стрел,
асиво украшенные цветными полосками
жи. Радовало глаз богатство узоров би>ных вышивок на меховой одежде. Плело воображение темное дерево древних,
бленых татарских челнов. Он делал заовки, писал акварелью, старался ничене упустить. Иногда в музей заглядыали его девочки и долго смотрели на ос,тки браслетов с бирюзой, на бусины ич

сердолика и малахита, на крохотные щипчики для выдергивания волос. А чаще вс_го они сидели в музейной библиотеке.
На третий день пребывания в Тобольске,
Василий Иванович простился с дочерьми
поручив их знакомой даме, и с утра отправился на пристань, откуда шел пароход до Самарово. Оно лежало в двух днях
пути по Иртышу, при впадении его в Обь.
Художник не отрывался от бортов парокода. Перед глазами его — отлогие берега,
сплошь покрытые копрами цветов невиданной яркости, сменялись крутыми отрогами,
на которых раскинулись селенья. Над одними возвышались колокольни, над дру: 11м и — деревянные мечети.
— Вот такие же, видно, мечети украшали столицу Искер,— думал Суриков, быстро
зарисовывая в дорожный альбом легкую,
многогранную башенку в несколько я р > соп.
Распаханной земли было мало. Мало было и пасущегося скота. Не очень-то людны
были эти места! Попадались возле сел остяцкие погосты с надгробиями вроде деревянных шкапиков, торчащих среди пустого
поля. Попадались и русские монастыри, где
возле оград в кудрявой тени кладбищенских садов прихожане находили последнее
убежище...
От большого села Самарово предстояло
ехать ^вглубь, через тайгу к остяцким юртам. Суриков ехал с провожатым — старым
остяцким звероловом, бывшим в Самарово
за покупками.
Сибирские низкорослые иноходцы несли на своих спинах путников, пробираясь
тропами, известными лишь местным жителям, сквозь непролазную тайгу. Сверх шляпы Суриков накинул сетку от гнуса, стонущего, жалящего, лезущего в нос, уши, глаза. И сквозь сетку зоркий глаз художника
различал множество капканов на зверье,
которого здесь была уйма. К полудню добрались до остяцкого села. Нашли приют
у старого провожатого
Когда Василий Иванович вошел в юрту,
ему показалось, что ни одной минуты оч
не сможет оставаться .в ней — до того
тошнотворен был там запах. Юрта о четырех углах была крыта берестой, крыша
конусом сходилась к отверстию над очагом, слюдяные окошечки -никогда не открывались, а перед дверью потрескивал
костер от гнуса. По стенам стояли широкие лавки, на которых сидели, спали, ели
хозяева. Жили большой семьей: сам с т а рик с женами, два его женатых сына с
ребятишками—они вертелись тут же совершенно голые.
Тонкий струнный звук, повторяющий монотонную мелодию, доносился из угла
юрты... Суриков пригляделся: на низкой
скамейке сидел молодой остяк в красной
рубашке и 'меховой безрукавке. Он держал
в руках -инструмент, н а п о м и н а ю щ и й лютню. Инструмент был выточен из дерева
и украшен искусно
в ы р е з а н н о й головой
медведя.
Напротив игравшего сидели,
поджав под себя ноги, три маленьких голых мальчика. Они н а п р я ж е н н о слушал 1 !

109

музыку, не мигая блестящими, раскосыми
глазками.
Молодая женщина с черными косам.1,
спадающими вдоль спины, одетая в длинную рубаху, расшитую бисером по плечам, стояла возле пылающей печи, помешивая и подвешенном таганке какое-то
варево. Лицо ее было закрыто платком
до глаз, наподобие чадры. На конпе каи.дой «осы висели ленты, бусы, даже солдатские пуговицы.
Музыка неожиданно оборвалась: старик
что-то крикнул сыну. Но Суриков остановил ело:
— Ничего, пусть играет, это хорошо!
Молодой улыбнулся гостю добродушно
и весело, обнажая
сверкающие синевой
зубы.
— Сиди, сиди! Играй, а я тебя порисую.
Ребятишки продолжали молча сидеть,
не оборачиваясь. Снова зазвенели струны,
печально и однообразно выводя мелодчю,
потрескивал очаг, в дыру на потолке тянулся столб дыма.
Василий Иванович присел на маленькую
скамеечку, раскрыл альбом, попросил чалить воды в баночку и принялся за акварель. Он рисовал остяка и фасом и в
профиль, сидя под слюдяным окошком,
забыв об удушающем запахе, как сквозь

со;» слушая музыку, наслаждаясь гарм
ничным складом
очень выразительно;'
молодого смуглого лица, с детским рто<и непроницаемых взглядом блестящих •
узких глаз, как у монгольского божк,!
п р я м ы м и , до синевы черными
прядя^• <
волос.
Бутылка водки, которую привез с собс и
Суриков, была распита за обедом. Зак>
сывали вяленой олениной, копченой ры
бой, похлебкой из утятины с просо»
Василий Иванович захватил на всяки>'
случай вареных яиц, сыру и кусок пирог.
с осетриной. Ели и пили водку
тольк
гость да мужчины. Женщины им приел)
живали, изредка пригубляя из мужнинь:
стаканов...
В три часа пополудни Василий Иванови ,
выехал из села в обратный путь к Сам .
рово. Провожал его молодой натурщик старик, захмелев, храпел в юрте. Женщн
ны сидели за пряжей, ребятишки возились в углу со щенком, у входа дымилсч
валежник. А Суриков сидел, покачивая*:в седле, ни о чем не думая, блажен:?,
вдыхая горячие запахи. Над тайгой слч.
яло июньское солнце,
плавя Кедрову.*.смолу, и к его лучам тянулись высокитемно-розовые метелочки иван-чая.

Первая встреча
ми и ногами. Темные волосы его были кс
О ПЕРЕДНЕЙ зазвенел звонок. Сурнротко пострижены. На матовом лице се
*-* ков поспешил открыть дверь. Ворые глаза смотрели серьезно и внимательшли двое: пожилого, плотного мужчину
но. Крупный рот, крупный, прямой над
сопровождал высокий юноша в гимназикрасивый ло-б — все говорило о яезауря^
ческой форме. Василий Иванович, видимо,
ности, но, когда он улыбался с закрытые
ожидал их, потому что провел к себе в
ртом, застенчиво и молчаливо, это липмастерскую, а это бывало редко,— он не
становилось восхитительным, оно слов)
любил показывать незаконченные картиосвещалось изнутри обаянием.
ны. На этот раз гости были необычными.
т
Суриков усадил гостей на стулья и о
Сурикова навестил
издатель
Комчаловтянул занавеску,
скрывающую картчн\
ский, он приехал с сыном Петром, занипотом придвинул стул и сел вместе с гос
мавшимся живописью.
тями. Все трое молча сидели перед гроПетр Петрович старший был одет в
мадным полотном: Кончаловские, пораженбархатный пиджак, низкий воротник его
ные грандиозностью замысла, Суриков —
сверкающей рубашки из голландского пооторвавшись от работы, словно увиде:-лотна был повязан белым шелковым галвпервые «Ермака» со стороны.
стуком. На крупной, квадратной голове
Картина была вся уже в цвете. Осга
слегка курчавились волосы с проседью.
валось несколько фигур, еще незакрашер
Седоватые усы и бородка обрамляли мягных: натягивающий тетиву остяк в лодке
кий, добрый, подвижной рот. Над припухпадающая назад фигура убитого татар»'
лыми веками широко расставленных гла*
на и самоед в лисьем башлыке. Эту групкусгики седых бровей сдвигались, когда
пу Василий Иванович еще не нашел |к
он задумался, и поднимались кверху,
цвету. Двадцатого
мая ему с дочерьм •
когда смеялся. Голос у него был сильный,
снова предстояло ехать в Сибирь, на по
речь чистая и богатая интонациями. Он
иски последней натуры.
был образован, владел многими языками,
любил и понимал живопись и был больКартина ошеломляла
своей динамиче
шим ценителем музыки. Дом его в Мосской силой. Иртыш, будто тут же, в мае
кве считался одним из очагов русской
терской, кипел серо-желтыми всплескамиг
культуры, и потому Василий Иванович не
и зритель сразу, не сходя с места, словл '
решился отказать ему, когда он попросилделается участником дружины Ермака. И
ся с визитом в мастерскую.
так монолитна, так одержима единым д>'
Младший Кончаловский был выше отца
хом была эта кучка казаков, и так пост^
ростом, широкоплечий, с большими рукавил, усадил и уложил в стругах Сурико

110

ригуры своих диковатых,
отчаянных в
чил, подошел к картине, стал рассматсстрашии предков, что каждый, кто подривать лица татарских ратников.
^одил к полотну, невольно оказывался в
— Смотри^ка, Петя, и внизу меж ними
цином стремлении с ермаковцами, и древкрутится шаман, бьет палкой в бубен. —
)1ее знамя, с которым еще Дмитрий ДонПетр Петрович старший тоже встал со
кой ходил на Мамая, полоскалось, хлостула.
ло над его — зрителя— головою.
— Он нм страшно мешает,—улыбнулся
Крутой, рыжий, обрывистый берег ИртыСуриков — Но беч ш а м а н а никак нельВа не давал глазу простора. Все движение
зя!..
пиралось в этот откос, как и все наПетр младший отошел к двери,
чтоб
ежды и все возможности Кучумова войснова посмотреть общее. В эту минуту
ка. Размахнуться негде, натянуть тетивы
дверь приоткрылась, и он увидел в щелк/
места! А вверху, отдельно от своей,
лару блестевших
любопытством темьых
опящей, смятенной, гибнущей рати, возглаз. Мелькнул румянец, розовое ухо под
руки к Аллаху,—на белой лошади —
прядкой черных волос, и дверь снова зарохотная фигурка Кучума, с ним вместе
крылась.
визири. Его шаманы беснуются и круКогда Оля вошла в комнату к Лене, та
катся, ища поддержки у богов. И беспоеще продолжала читать Шиллера.
'ощность этой группы парализует движе— Ну, что там? — с трудом оторвавшись
всей правой стороны картины.
от монолога и щурясь, спросила Лена.—
| Еще дальше — серебрятся очертания Кто там, у папы?
толлцы Искера с мечетями и башнями,
— Да какой-то старик с мальчишкой.
ающими в холодной, осенней мглистости.
Неинтересно. Была бы девочка, мы бы ее
1од стенами крепости, на зелено-бурых
хоть сюда пригласили, поболтали бы...
ткосах, угадываются очертания шатров,
Спустя несколько минут, Суриков прооттуда чуть ли не слышишь вопли и
вожал в передней
гостей.
Разглядывая
визг жен и детей татарских. И все это
красивое, доброе лицо юноши, Василий
Ьрерывается могучими кличами есаулов,
спросил:
Ьтдающих приказы, трубными
звуками,
— А вы, Петя, решили серьезно занятьшюхотом пушек и пищалей казачьего войся живописью?
' Ска.
Петр улыбнулся, замялся с
ответом,
I Левая сторона картины поражала бовместо него ответил отец:
ргатством живописных средств. Овчина гу— Да вот, видите ли, кончил гимназию,
|лупа, свисающего с борта струга, тревохочет стать художником, пишет много, риЫкила глаз грязно-белой шкурой. Густосует. Мне нравится,—прибавил он, одоб1-Синий, темно-красный и золотистый казарительно подмигнул он сыну и хлопнул его
Ьчьи бешметы, алые верха шапок, яебеснопо плечу.—'Вот пошлю его летом в Памазурная полоса на знамени, кирпичриж, надо ему показать все, что есть са
ные лица ермаковцев — все эти
тона
мого ценного в Лувре. Пусть поучится.
[обладали
какой-то магнитной силой:
Петр младший сжал
обеими рукамл
ррудно было оторваться от этих цветов.
протянутую ему небольшую, крепкую руОтец и сын Кончаловские молчали, поку Сурикова.
Грясенные развернувшейся
перед ними
— Спасибо вам, Василий Иванович,—
ценой и мощностью красок, созданных
заговорил он смущенно.—Вы мне так мнопругой и послушной кистью Сурикова.
го сегодня открыли...
— Ну, Василий Иванович,—вдруг тихо
Петр Петрович старший помолчал, потом
(аказал Петр Петрович,—это неслыханно и
обнял на прощание Сурикова.
•евиданно!
— Да, гениальное произведение родилось у вас здесь, Василий Иванович!..
I Суриков, ушедший в глубинные дали
Дверь за ними захлопнулась. Суриков
•обственных мыслей, внезапно очнулся и
еще
постоял с минуту, прислушиваясь с
взъерошил волосы.
улыбкой к твердой поступи Петра младI, — Хоть единожды, да вскачь!
Верно?
шего, сбегавшего по лестнице, видимо спеВто у нас в Сибири есть такая поговоршившего остановить извозчика для отца.
ка. — И он рассмеялся весело и молодо.
И никто из них не знал, что жизнь свела
•Петр младший восхищенно взглянул
на
их на мгновение только для того, чтой
•его, он был (Взволнован чуть ли не до
впоследствии соединить п р о ч н ы м и у з а м и
4лез и, чтобы скрыть это волнение, всконавсегда.

Михаил ДОЛИНСКИЙ,

Семен ЧЕРТОЙ

В ГОСТЯХ У ИВА ЧАМПИ И КЕЙКО КИСИ
(Создатели фильма «Кто вы, доктор Зорге?» в Москве)
!ЛТА неделя—самая важная в моей
^ -творческой биографии. Она явилась
наивысшим вознаграждением за мою двухлетнюю работу над фильмом о Рихарде
Зорге и за все пятнадцать лет моей работы в кино
Это сказал нам перед отъездом из
Москвы постановщик фильма «Кто вы,
доктор Зорге?» — французский режиссер
Ив Чампи. В течение недели он и его
жена — японская киноактриса Кейко Киси,
сыгравшая в фильме роль баронессы Юки
Сакураи, осматривали достопримечательности Москвы, были в театрах, музеях,
кинотеатрах на премьере своей картины,
встречались с кинематографистами и журналистами. Наши гости — в восторге от
увиденного. Но самое большое впечатление произвела на них реакция зрителей.
Рабочие цехов на «Мосфильме», школьницы в Третьяковской галерее, простые
люди на улицах и в фойе кинотеатров
подходили, чтобы пожать руки, поблагодарить за честный кинорассказ о советском разведчике, герое и коммунисте
Кто же они, Ив Чампи и Кейко Киси?
Вот, что они рассказали о себе.
Ив Чампи родился в Париже в 1921 году, его отец Марсель Чампи — пианист,
преподаватель Национальной консерватории в Париже. Мать Ивон Астрюк — скрипачка, преподавательница Высшей музыкальной школы в Париже. Она была первой французской исполнительницей, приехавшей после революции с концертами в
Россию. За пропаганду в нашей стране
французской музыки была награждена орденом Почетного Легиона. Ив Чампи,
окончив медицинский факультет и получив
степень доктора медицины, едва
успел
приступить к врачебной практике, как началась война.
— Война, Сопротивление,— говорит он,
— самая важная часть моей биографии,
эпоха, когда я страдал и боролся. Она дала мне возможность выразить самого себя
и свои убеждения, сформулировать свои
взгляды Тема борьбы с нацизмом и милитаризмом с тех пор самая дорогая для
меня.
Война застала меня в Бретани. Французское общество раскололось
надвое.
Элита Франции пошла за Петеном. Мы —
молодежь — за теми, кто организовал Ре-

112

зистанс — Сопротивление. Я стал развед
чиком. По доносу предателя был аресто
ван и заключен в концлагерь. Бежал и
Испанию. Там меня снова арестовали и
месяц продержали во франкистской тюрь
ме. Оттуда я опять сбежал и поступил на
службу в Вооруженные Силы Свободной
Франции в Африке. В 1944 году в составе частей регулярной армии высадился к
Нормандии и участвовал в освобождении
Парижа и Страсбурга...
За участие в войне Ив Чампи награж
дён «Военным крестом
1939—1945 гг.»,
медалью «Сопротивления», медалью «Узников, бежавших из концлагерей».
Почему он пришел в кино?
— В перемене профессии главную роль
сыграло Сопротивление. Борьба с фашиз
мои и милитаризмом — самая важная за
дача, стоящая перед человечеством и сегодня. Я почувствовал, что в выполнении
атой задачи смогу
принести
большую
пользу, как деятель искусства. Если бы Н'
было Сопротивления, не было бы и моего
фильма о деятельности Зорге. Ваша страна внесла решающий вклад в победу нал
фашизмом. Я был тогда духовно близок
с вами. Работая над картиной, я опять нашел контакт с вашей страной.
Борьба
Зорге против фашизма была и моей борьбой. Кинорассказом о нем я хотел выразить вашему народу мое уважение и восхищение.
Ив Ч а м п и поставил много картин. В и\
числе: «Большой хозяин», признанный лучшим французским
фильмом 1951 года.
«Герои устали», отмеченная на Венецианском фестивале 1955 года, первый совместный франко-сенегальский фильм «Свобода
1», отмеченный на Каннском фестивале
1962 года. В поставленных им картинах
снимались Даниэль Желен, Жан Марс.
Даниэль Делорм, Ив Монтан, Курт Юргенс, Мария Феликс, Жан Сервэ, Даниэль
Дарье и другие выдающиеся актеры. Ив
Чампи — кавалер ордена Литературы и
Искусств, почетный президент профсоюз,!
технических работников французского к.:но, президент Ассоциации врачей — кинематографистов Франции, генеральный директор и президент «Тельсия-Фильм»
Кейко Киси называют в Японии «актрисой № 1». Режиссеры обратили на нее
внимание, когда Кейко исполнилось Ш

Портрет заслуж. врача РСФСР Ф. Н. Дульбеева
Худ. К. А. Дульбеев

Рыбаки Байкала. Худ. А. В. Казанский

В Высокогорной Бурятии—сарлыки. Худ. Т. А. Рудь

„В партизанском краю". Худ. К. А. Дульбеев

г. Родители возражали против ее уча|я в съемках —и режиссеры терпеливо
(али, когда девушке будет
восемнад1ть. Тогда — против желания родителей
она снялась в картине «Беглецы», вы•щенной к фестивалю стран Южной Азии,
тот же год студентка Кейко Киси сы»ала 13 ролей еще в тринадцати филь[ах. Всего она уже снялась в 79 картинах.
1ейко
Киси — обладательница
многих
(изов, дипломов и медалей. В 1957 году
картине «Тайфун над Нагасаки», котопо ставил в Японии Ив Чампи, Кейко
[ней сыграла главную роль. В том же
они поженились.
Теперь о фильме. Слово — Иву Чампи.
— Картина «Кто вы, гоктор Зорге?» бысоздана в 1960 году. Она демонстри1валась в Западной Европе, странах Лашской Америки, Ближнего и Среднего
(остока. Зрители, особенно в больших гощах, хорошо приняли ее. Но власти и
шодельцы, по-видимому, считали картислишком коммунистической. Поэтому
гри дубляже сместили или смягчили негорые смысловые акценты. В Японии и
(ругих странах в картине с той же целью
:делали значительные сокращения, искажавшие образ доктора Зорге. В СССР, где
шльм получил второе рождение, не сдешо ни единой купюры. На студии имени
\>р|.кого коллектив актеров, возглавляе|ых опытным мастером дубляжа А. Анд|евским, работал с величайшей тщательностью и сохранил картину в неприкосновенности. Пожалуйста, добрым
словом
упомяните артиста Николая Александровича. Нам говорили, что ему
приходилось
дублк{>овать Раджа Капура, Марчелле
Мастроянни и других виднейших актеров.
Он великолепно справился и с дублирова1ием Томаса Хольцмана.
Обычно бывает, что новая
картина —
вто новая любовь,
вытесняющая прежнюю. Но с доктором Зорге произошло
обратное. Проходят годы, а мы все больше и больше привязываемся к образу этого человека.
Кейко Киси:
— Я не могу говорить о нем спокойно,
потому что влюблена в него.
Поверьте:
в Японии его считают СВОИМ
героем.
Шпион? Нет. Как это мелко для него! Это
философ Это политик большого масштаба. Это само обаяние и сама смелость.
Мягкий и непреклонный. Жизнелюбивый
И целеустремленный. Верный идее Я молода и сама не видела Зорге, но встречалась и беседовала со многими, кто знал
его лично, кто находился под впечатлением его обаяния и характера. Они до сих
пор не могут говорить о нем без слез.
Один из японских сподвижников Зорге
коммунист Тойкити Каваи
рассказывал
мне, как Ходзуми Одзаки,
работавший
тогда корреспондентом «Асахи» в Шанхае,
познакомил его с Зорге. Одзаки назначил
,их встречу около моста, в районе, опасном
|для европейцев. Каваи боялся, что Зорге
не придет: ведь он рисковал жизнью. И
'вдруг он увидел, как навстречу идет высокий, чуть сутулый, человек. Зорге крепко
. «Б икал» № 1.

пожал ему руку. Это рукопожатие, говорит Каваи, он запомнил навсегда.
Ив Чампи:
— Какая интересная
подробность — я
слышу ее впервые. Да, Рихард Зорге не
похож ни на одного из известных истории разведчиков. Блестящий журналист —
специальный корреспондент
крупнейших
немецких и голландских газет в Японии.
Доктор социологии с дипломом Гамбургскою университета. Солдат первой мировой войны. Аахенский шахтер. Голландский чернорабочий. Блестящий советский
человек. Преподаватель партийных курсов и редактор коммунистической газеты
в Германии. Прекрасный рассказчик. Лингвист — он великолепно знал немецкий, английский, французский, русский, японский
и китайский языки. (Полицейские, арестовавшие Зорге 18 октября 1941 года, увидели на столике у его кровати раскрытый
томик стихов японского поэта XVI век*
Ранрана). Автор книг на политические темы, изданных в Германии и СССР. Революционер. Автогонщик. Знаток экономики
и культуры. Ученый, исследователь, дипломат. И только после этого — разведчик.
— Может быть, необычность личности
Рихарда Зорге подсказала вам и необычное построение картины?
— Разумеется. Когда продюсеры узнали, что я собираюсь ставить фильм о шпионе, они с удовлетворением потирали руки.
Я, конечно, понимал коммерсантов, но мне
меньше всего хотелось делать приключенческий боевик. Я хотел избежать дешевой
романтики. Напряженности ритма старался добиться другим — столкновением двух
мировоззрений, двух идеологий.
— Как бы вы определили жанр своего
фильма?
— Я не смог бы это сделать. Да это и
не важно. В каждой своей картине я ищу
пути и способы показать человека со все
ми его страстями, во всей его сложности.
В этих поисках я не
думаю о жанре.
Фильм о Рихарде Зорге не подгонишь под
имеющиеся жанровые рубрики. Подобных
картин не было, ибо не было человека,
подобного вашему соотечественнику.
— Как возникла мысль сделать этот
фильм?
— Приблизительно через год после женитьбы я искал сюжет для новой постановки. Кейко Киси написала мне в Париж
о советском разведчике, рассказами о котором она в свое время зачитывалась.
Самым трудным был сбор материалов.
Одзаки оставил воспоминания о Зорге, но
его самого уже не было в ж и в ы х : мемуары писались им в тюрьме. Трое суток я
провел в Мюнхене, у автора другой книги
о Зорге,—Мейснере, того самого Ганса
Отто Мейснера, бывшего сотрудника германского посольства в Токио, который
сыграл в картине самого себя. Увиделся
с германским послом в Токио во время
войны Эйгеном Оттом. немцами и японцами, знавшими Зорге.
Есть два типа авторов. Одни сидят дома взаперти, кроме семьи и телевизора
никого не видят Это поэты, творчество

113

которых питают воображение и книги.
Другим необходимо скрупулезно изучить
события, установить историческую, политическую, даже географическую достоверность факта. Такими были Хемингуэй и
Мальро. Я отношу себя к этой второй
категории авторов. Факты же, с которыми
я столкнулся на сей раз, были такими яркими и значительными, что я старался
подавить в себе воображение, выдумку.
Материалы с деятельности группы «Рамзай» на немецком, английском и японском
языках изучали долго и тщательно. Я побывал в Японии, ГДР и ФРГ. Вместе со
сценаристом Р. Арло мы хотели с максимальной документальной точностью воспроизвести главные этапы пребывания
Зорге на Дальнем Востоке.
Кейко Киси:
— Все материалы для фильма собирались мной или с моим участием. Мне удалось, пользуясь своими связями, получить
на два дня из архива контрразведки «Дело Зорге», составленное агентами «Камлетай» — японского гестапо времен войны.
Но, если хотите, главную роль в создании
картины я сыграла не как ее инициатор,
исследователь и актриса, а как переводчик. На студии в Париже снималось лишь
несколько сцен, основные съемки проходили в Японии. В переводчиках недостатка не было, но я буквально все переводила сама. Ведь легко переводить не думая,
но, чтобы перевод был настоящим, надо
хорошо знать и понимать душу и того, и
другого народа. Если этого нет, не поможет никакой словарь.
Было тяжело, я
буквально выматывалась, ни на минуту не
отлучаясь со съемочной площадки, но понимала, что участвую в большом и важном деле.
Почему японцы охотно участвовали в
съемках фильма о советском разведчике?
Потому, что и Зорге, и
его японские
друзья стремились спасти Японию и мир
от войны. Это было не «предательство»,
а вера в свои убеждения, понимание того, что нужно сделать все, чтобы спасти
народы от ужасов войны. Эти люди занимались разведывательной работой по идейным соображениям. Они любили свою родину, но понимали, что война — это гибель и страдания для народа Японии, и
они не жалели себя для грядущей победы
над силами фашизма. Вот почему над
фильмом рука об руку трудились операторы японец Убуката и француз Виллербю, актеры немец Томас Хольцман и японец Акира Ямануци. Ямануци — актер с
двадцатилетним стажем, он снялся более

чем в ста фильмах, и он прекрасно пони
мает, почему и во имя чего его герои
Хадзуми Одзаки, помощник премьер-ми
нистра принца Коноэ, стал сотрудничам
с Зорге. Одзаки говорит в фильме: «Вы
настоящий коммунист, Рихард, а я нет, •
только хочу спасти Японию от позора и
войны».
Ив Чампи:
— Мы получали удовлетворение, ког ы
чувствовали, что правдиво воспроизводим
жизнь Зорге. Быть может, не эти СЛОВ\
говорил Одзаки Зорге, но я уверен, чт
он высказывал эти МЫСЛИ. Мы не цепли
лись за мелочную достоверность, стрг
мясь сохранить главную правду. Поэтом\
я считаю, что в широком смысле фильм
документален Сейчас уже никто не смо
жет установить точное процентное сот
ношение документального и художествен
ного материала в картине. Я подчеркивай!
только, что мы давали предпочтение фак
ту перед выдумкой и провели большое т
следование, чтобы суметь пересказать эш
факты языком кино. Большинство реплик
Зорге — это его подлинные слова, выр,
жения, взятые из воспоминаний его др\
зей и соратников, из его записных книлиь
и записок, обнаруженных мной во врем >
сбора материала.
Последняя перед отъездом беседа. Н,1
ши гости подводят итог.
Ив Чампи:
— Находясь у вас, мы изучали вкусы со
ветских зрителей. Тематика, человечное! I
произведений Эйзенштейна, Довженко, кар
тин Чухрая «Сорок первый» и «Баллада о
солдате» — близки мне. У меня дома есн
своя 16-миллиметровая копия «Броненоси 1
«Потемкина», и я люблю время от времс
ни просматривать ее. Советские друзья д,г
ли мне в Париж много книг, чтобы я мен
найти сюжет будущего совместного филь
ма. Во французском кино для творческих
работников создалось тяжелое положение
засилье крупных трестов, разорение мелких
независимых продюсеров, конкуренция телевидения, отсутствие доброкачественных
сценариев, погоня за количеством фильмом
в ущерб их качеству... Сделать совместны»
советско-французский фильм — моя надеж
да и мечта.
Кейко Киси:
— Меня поразило сочетание лирики и
романтики в картинах «Летят журавли»
«Повесть пламенных лет». Я не знаю жанр
нашего будущего совместного произведс
ния — это зависит от сюжета, но так же
как и Ив Чампи, я мечтаю о том, чтобы
такой фильм был.

В. СКОРОХОДОВ

НУЖНО НАЙТИ РЕЛИКВИЮ!
Ч И Т А Т Е Л Я М - О ПОИСКЕ
1955 году, просматривая иркутскую газету «Власть труда» за 1920 год, я на:нулся на статью — «Белые о 5-й Армии».
[изу стояла подпись — «Я. Гашек». Ка)й Гашек? Неужели гот самый Гашек —
|тор •бессмертных похождений бравого
дата Швейка? Энциклопедии и другие
равочные материалы ответили утверди:ьно — да, тот самый. Через некоторое
>емя удалось найти еще одну, неизвестг
ю до этого статью Я. Гашека, опубливанную в 1920 году в Иркутска,—«Чеший вопрос».
В печати стали появляться сообщения о
Ювых интересных находках о деятельноти Я Гашека в Москве, Киеве, Уфе, ОмКе, Иркутске в 1917—1920 годах. Постекино стала исчезать бытовавшая в буркуазной истории «теория» о Гашеке — засегдатае пражских кабачков, человеке до
срайностл легкомысленном, беззубом юмомсте. и перед советским исследователем
ставал совершенно иной облик — человес большой гражданской совестью, комгумяста, честного и принципиального пилтеля, непримиримого врага ханжества и
Ищем ерш я, замечательного фельетониста,
»едактора. политического работника, отдвшего свой талант борьбе за Советскую
Россию.
Сейчас уже подобрало/сь значительное
зличество литературы
о деятельности
>рослава Гашека в Советской России —
ышла хорошая, основанная на огромном
окумеятальном материале, книга Н. Еланяого—«Ярослав Гашек в Советской Росги», широко известны очерки Мариэтты
1агинян и Д. Заславского, московский ин:енер П. М. Матко создал у себя на кварире настоящий музей Гашека, недавно
ычпел на экраны страны художественный
•жлвм о Гашеке и Швейке, поставленный
К). Озеровым. Поэтому нет необходимости
•оигеобно излагать деятельность Я. Гашека
• Советской России в 1917—1920 годах. Ма•ериалов, показывающих огромную и мноЬогранную деятельность Я. Гашека на блаГо революции, настолько много, что его
•остаточно на солидную монографию, ко•орая, надо полагать, появится в скором
•ремени. В какой-то степени предварительным итогом этой работы можно считать

увлекательную повесть московского писателя А. М. Дунаевского «Иду за Гашеком», вышедшую недавно отдельной книжкой. Автор ее проделал колоссальную работу по сбору материалов о Гашеке — за
сравнительно небольшим рассказом о поиске материалов стоят РОДЫ напряженной,
кропотливой работы автора и сотен добровольных его помощников - - бережно, факт
за фактом, собиравших сведения о пребывании Гашека в Поволжье и Сибири.
Читателям, которых заинтересует чта тема, я настоятельно советую прочесть книгу А. М. Дунаевского — человека, страстно влюбленного в свое дело и отдавшего

115

немало сил и бессонных ночей интересной
и занимательной книге.
Несмотря на обилие печатных материалов о Гашеке, многие периоды его деятельности не только яе изучены должным образом, но о них просто ничего неизвестно.
Мы знаем, например, что Ярослав Гашек
был знаком с Я. М- Свердловым, но где и
когда произошло это знакомство — неизвестно.
Есть сведения, что адмирал Колчак в
ответ на политические фельетоны Гашека
издал приказ о его заочном повешении,
но сам приказ пока еще не найден.
Известно, что Гашек видел и слушал
Владимира Ильича Ленина, .но где и при
каких абсто'ятачьствах — неизвестно.
Можно привести еще много белых «пятен» в биографии этого интересного человека, разгадку которых пока прячет от
нас история.
Время пребывания Я. Гашека в Иркутске, пожалуй, можно отнести к наиболее
интенсивной поре его деятельности в Советской России.
В письме из Иркутска на родину Гашек
в шутку сообщает другу о том. что если
бы он собрался только перечислить круг
своих обязанностей, то для этого не хватило бы того .небольшого запаса бумаги,
который имеется в Иркутске.
В Иркутске Гашек руководил работой
интернационального отделения
политотдела 5-й Армии, издавал и редактировал
несколько газет н журналов, вел апитаиионную работу среди военнопленных, участвовал в работе иркутских газет, был избран "депутатом Иркутсюрро городского
Совета рабочих и солдатских депутатов,
исполнял обязанности председателя Дальневосточного бюро агитации и пропаганды
чехословацкой секции коммунистов при
ЦК РКП (б), посещал курсы при восточном
факультете Иркутского Государственного
университета.
Будучи начальником интернационального отделения Политуправления 5 Армии,
Я. Гашек вел энергичную работу и среди
бурятского населения — ш бывал в аймаках, принимал участие в составлении букваря и грамматики для бурят, участвовал
в первом беспартийном бурятском съезде.
Инструкторы-агитаторы интернационального отделения работали в Ангарском, Селенпинском, Тункиноком и Эхирит-Булагатском аймаках —проводили митинги, доклады и беседы о Красной Армии, о политике Советской Республики, о выборах в
Советы.
Как видно. Я. Гашек был недалек от истины в своей шутке о загруженности работой.
Ярослав Гашек проявлял большой интерес к освободительному движению народов зарубежного востока, в частности Монголии. Известно, что он встречался с монгольскими революционерами во время их
пребывания в Иркутске, был лично знаком
с Сухэ-Батором, Чойбалсаном.
Как опытный политработник, газетчик,
имевший трехлетний опыт работы в период
напряжгнной классовой борьбы, Ярослав

116

РОССИЙСКАЯ
(Болыаевшов),

1НШ11ШГI
а» дав*

Гашек понимал, что трудовое бурятски
население очень нуждается в правдивее
большевистском слове. Целый ряд исто
ников свидетельствует о том, что, несмо
•ря на колоссальные организационно-п
пические трудности - - с бумагой, типогр :
фмей, шрифтами, переводчиками — он и
Давал газету на бурятском языке.
Сам по себе факт заслуживает болышм
внимания — вечь что были первые сове!
ские газеты на бурятском языке!
Но издавал ли? Или, может быть, тольк
собирался издавать? Дело в том, что п <
в одном из архивов и книгохранилищ
СССР и Чехословакии еще не удалось на
ти ни одною экземпляра этой газеты г..
бурятском языке.
В 1961 году в Иркутске побывал мск
ковский писатель Александр Михайлов»
Дунаевский, заканчивавший свою поездка
по пути Гашека. Мы собрали воедино в,
имеющиеся у нас свидетельства, письм I
воспоминания — и получалось, что газет
па бурятском языке, бесспорно, издав'.
лась Это подтверждалось и материалам
иркутского историка, кандидата история
ских наук Буянто Сайнцаковича Са::
жиева.
А. М. Дунаевский искал эту газету
архивах Москвы и Ленинграда, я — в И.)
кутске. Б. С. Санжиев — в архивах Улан
Удэ. Запроси тм чехословацких историка
Ответ тот же — в архивах Чехословак
такой газеты нет! В течение минувших тре
лет мы продолжаем поиски хотя бы един
ственного экземпляра газеты — а их пь
шлю 2 выпуска по 2500 экземпляров
каждом' Вна{:|1р было известно только г

цодие об этом
самого Я. Гашека в
ьме на родину из Иркутска, датировансентябрем 1920 года(«Притом я являюсь редактором и издалем трех газет — немецкой
«Штурм»,
герской «Рогам», где я имею сотруднии бурят-монгольской «Пламя» (прапьнее — «Рассвет» — В. С.)... где я сам
ну все статьи; не пугайся, не по-монгольа по-русски и имею своих переводчиСейчас на меня нажимает еще РВС
еввоенсовет Республики—В. С.), чтобы
[издавал корейско-китайский журнал. Тут
я абсолютно не зяаю, что буду делать.
^тайцев я организовал, но по-китайски
йю очень мало и из 86.000 письменных
аков в китайском языке знаю всего наего 86».
Экземпляры всех печатных изданий, в
торых принимал участие Я. Гашек, сравпьно быстро были найдены, в том
ле и «Штурм», и «Рогам». Но бурятая газета «Рассвет» не давалась в руАкадемик Эрнест Кольман, работавший
Иркутске вместе с Ярославом Гашеком,
сказывал Б. С. Санжиеву, что интео.иомалъное
отделение
просило
ЦК
РШ(6) направить в Иркутск «коммунисв-лингвистов,
знающих
бурятский и
юнгольсиий языки, а также
шрифты».
Црмфты были немедленно высланы, но
Вещиадистов по бурятскому и монгольСому языкам ЦК РКП(б) прислать не
Ог к рекомендовал подобрать их на месВ 1958 году автору этих строк удалось
вйти в Иркутском государственном архиследующие документы. 30 июня 1920
>да Я. Гашек направляет в Губревком отмпение«Политотдел 5-й Армии просит Губреввм дать предписание Ангарскому аймачому ревкому о немедленной отправке в
Элитотдел 5-й Армии гр. Тунуханова ИнЖентия Ивановича для работы на изда»е (так в тексте — В. С.) газеты на бу,«тском языке.
Нач. интернац. отделения Гашек».
В следующем письме в губревком Гашек
Меняет: «Председателю Губревкома. Для
равки сообщаю, что гр. Тунуханов Инкентий не служит в Ангарском аймачном
вкоме и не занимается никакими делаI Он нам нужен как технический сотг
дннк на издавание бурятских газет, так
1К он специалист по бурятско-монголь'им языкам. Его сюда никак не прита:шь, и поэтому мы за ним посылаем,
нужно оформить через Ангарский
мачный оевком.
Начальник отделения Гашек».
Письмо написано рукой Гашека и
в
"бликаши сохранена его стилистика.
Иркутском же архиве удалось найти
сведения об И. И. Тунухаяове: учитель
профессии, делегат национального съезбурят-монголов Забайкальской области
Иркутской губернии в г. Верхнеудинске,
1

8 октября 1917 года был избран председателем национального бурятского комитета
в Чите и.наконец, был делегатом второго
Иркутского чрезвычайного земского собрания в октябре 1918 года.
Так или иначе, И. И. Тунуханов был образованным человеком, хорошо знал языки и. естественно, представлял собою ценного технического сотрудника при издании бурятской газеты.
Чешские историки могли помочь нам в
поиске только вспомогательным материалом. Один из чешских журналистов, занимающихся творчествам Я. Гашека, Зденек
Штястный любезно прислал в Иркутск
копию статьи—воспоминаний друга Я . Г а шека— франты Саура — «Гашек-большевик», изданной в Праге в 1924 году.
«Его деятельность,—пишет Ф. Саур,-— в
этот период была огромной. В 5-й Армии
были люди самых различных национальностей...
А Гашек один редактировал журналы
(слово „Сазор15"—переводится как «печатное издание» вообще, газета или журнал—
В. С.) — русский, немецкий, венгерский и
бурятский одновременно. Последний был
вообще первым журналом у бурят. Выпускался он очень оригинально. Солдаты Гашека взяли в плен белогвардейца, который
в мирное время был учителем в бурятском
деревне. (Ф. Саур—непонятно по каким
причинам — зачислил земского деятеля в
белогвардейцы — В. С.). С ним случайно
разговорился Гашек.
— Ты кто?— спросил его Гашек.
— Учитель.
— Бурятский язык знаешь?
Тот кивнул головой.
— Бурятской письменностью владеешь?
— Владею.
— Хорошо. Ты свободен. Будешь писать для меня.
Гашек поручился за него, и учитель с
того времени переводил статьи, которые
Гашек писал по-русски, переписывал их
по-бурятски на металлические доски, с которых они потом размножались примитивным способом».1
Бесспорно. Ф. Саур весьма вольно о п и сывает саму технологию печатания газеты, но — это еще одио свидетельство того,
что газета на бурятском языке издавалась
Гашеком.
В 1959 году в фондах Научной библиотеки Иркутского Государственного университета мне удалось найти однодневную
газету «Совет», выпущенную интернациональным отделением 5-й Армии. Она представляла собой двухполосный бюллетень,
посвященный выборам в Иркутский Совет рабочих и солдатских депутатов. В бюллетене, кроме других, была статья Я. Гашека на чешском языке и статья А Маркизова на бурятском языке- «Трудящейся
бедноте бурятского народа». Ока была
набрана русским алфавитом.
И последнее. Недавно я получил ещеодно подтверждение: один из казанских

На русском языке публикуется впервые Перевод с чешского А. Дымнча.

117

читателей журнала «Исторический архив»
А. Шамов, прочтя мою публикацию новых
документов о Я. Гашеке, прислал в редакцию журнала письмо.
«Считаю своим долгом сообщить,— пишет тов. Шамов,— одну из этих газет, выпущенных на бурят-монгольском языке, я
видел в 1935 году в библиотеке Центральнаго Дома Советской Армии в Москве.
Она находилась в архиве газет периода
гражданской войны. Была напечатана бурятским шрифтом. Русскими словами были даны лишь необходимые сведения о газете в верхней части первой полосы и в
конце последней полосы подпись редактора:
«Редактор Я. Гашек». Если память мне не
изменяет, газета была двухполоеной, напечатанной на плохой бумаге серого цвета.
Я не знаю, в каком состоянии находится сейчас этот архив, но хорошо помню,
что один экземпляр газеты «Пламя» действительно находился тогда в этом архиве».
К сожалению, оговорка тов. Шамова
насчет состояния архива оказалась своевременной, чтобы предупредить о возможных трудностях в поиске — архив несколько раз перекочевывал с места на место,
и найти эту драгоценную реликвию пока
«е удалось; следы ее потерялись в бесчисленных лабиринтах огромных архивов
Москвы.
Я умышленно привожу много описаний
«примет разыскиваемого», так как для человека, заинтересовавшегося поиском, любая мелкая деталь может дать ключ к
разгадке.
Последнее сообщение очевидца, видевшего готовую газету, вселяет
надежду,
Иркутск, декабрь 1964 года.

что где-то сохранились экземпляры этой
газеты. Ведь не могли же утеряться полни
стью все 5.000 экземпляров газеты, из,и
вавшмеся уже
в советское время!
А что, если она хранится у кого-лш"»'
из жителей Бурятии?
Найти хотя бы один экземпляр этой I >
зегы —• очень важно. Несомненно, ря I
статей в газете был написан Я. Гашеком,
и мы сможем еще раз полюбоваться (л
точенным политическим пером чехословап
кого сатирика, направленным против ври
гов народной власти. Мы сможем узнан
ее политическую направленность, вопро
сы, которые поднимались газетой, круг ее
авторов—все это откроет еще одну ни
тереснейшую страницу истории стаяовл!
ния Советской власти в Прибайкалье!
Пользуясь случаем, я хочу обратиться I.
читателям журнала «Байкал» с просьбой
помюмь в этом важном поиске.
Возможно, где-либо в частном собрании
личных архивах или библиотеках сохрани
лись эти пожелтевшие от времени листки
бумага, запечатлевшие факты, событии
тех лет, когда в отяе гражданской войны
рождалась Республика Советов.
\Воз1мож1но еще живы люди, которые
встречались с Гашеком, читали эти газеты,
работали с »им вместе или были просто
знакомы — каждое их слово позволит ешу
лучше узнать друга Советской страны, для
которого она была второй родиной, яламенного борца за победу революции в Рос
сии — замечательного
чешского писателя
Ярослава Гашека. Хорошо, если бы поиском драгоценных реликвий занялись юные
следопыты — пионеры и комсомольцы Бу
рятии, или студенты — члены историческо
го кружка педагогического института. Он
был нашим другом — и мы обязаны это
сделать!

Г. БАШАРОВ

БУНТ РЫБАКОВ
ОБЫТИЕ,
С рассказать

о котором
мне хочется
и участником которых мне
довелось быть, произошли накануне первой мировой войны.
Стоял жаркий июль. Лов на участке
Поливная — Карга Баргузинского залива
заканчивался. Сезон был неудачным, рыба
ловилась плохо. Взоры всех рыбаков, объединенных в небольшие сетевые
артели,
были обращены на Чивыркуйский залив,
в водах которого скапливалось в это вррмя много омуля. Огромные косяки рыбы
направлялись из этого водоема вдоль юговосточного берега Байкала к месту икрометания — Верхней Ангаре. Трудно было мелким артелям рассчитывать на удачный лов в Баргузинском заливе. Здесь
хозяйничали крупные иркутские рыбопромышленники Красильниковы, Кузьмины и
Кемеровские, а также местные
богатеи

118

Лозовские, Меньшиковы, Новиков и Зуб
ков. Они арендовали все лучшие участки
у иркутского архиерейского дома и Киренского монастыря, которым принадлежали Баргузинский и Чивыркуйский заливы.
Имея крупные неводные артели, богач: 1
полностью занимали прибрежную полосу,
куда в июне-июле подходила вся мае
са омуля. Эта полоса на расстоянии пяти
верст от берега являлась запретной зоной
для всех остальных рыбаков. Она отгора
живалась бакенами и строго охранялась
У пойманных в этой зоне конфисковыв;!
ли снасти и весь улов рыбы, а самих ры
баков привлекали к суду за «воровствоВпрочем, Лозовский иногда разрешал артелям рыбачить на менее добычных участ
ках, но с кабальным условием: полови
ну добычи — ему.

Трудно жилось рыбакам еще и потому,
го всю добытую ими рыбу за полцены
супали хозяйчики. А того, кто не хотел
додавать рыбу по установленной ими цег, они находили способ наказать. Помню
1учай, когда у нашей артели уничтожили
есть бочонков соленого омуля под предюгом, что рыба испортилась. Комиссия, с
частием представителя из уездного цента, приказала распилить бочонки пополам,
алила их керосином, заставила нас выгзти в лес и закопать.
К концу июля в Баргузинский залив
5ычно собирались почти все рыбаки из
ругих районов. Много артелей приходио с Посольского плеса и Малого моря.
В те вечера, когда Байкал бушевал и
ыбачить было нельзя, молодежь обычно
ходила в деревню на вечерки. Лишь поилые рыбаки и мы, подростки, оставаясь на стоянках. У костров тогда часенько появлялся живший в нашем селе,
"сть-Баргузине, политический
ссыльный
етр Федорович Лобанов.
Вот тогда-то и начинались разговоры о
ом, как несправедливо устроена жизнь:
•одни весь свой век работают и живут
•впроголодь, другие же сами не работа}ют, а всего у них вдоволь. Даже Байкал —
1к тот отобрали у бедных людей. Многие,
(особенно пожилые рыбаки, охотно слуша|ли
Лобанова, признавали, что живется им
1
плохо, тяжело вздыхали, но обычно говорили, что так уж, видно, богом на земле
жизнь устроена.
Когда перебрались в Чивыркуйский залив, рыбаков встретила новая беда. Для
борьбы с «хищниками» Лозовский купил
паровой катер. Люди поняли, что теперь
и здесь, в Чивыркуйском заливе, не удастI ся много добыть. А отдавать арендатору
половину улова было жаль, это был настоящий грабеж.
Около ста артелей, насчитывавших свыше шестисот рыбаков, разместилось на
границе запретной зоны — в губе Солененькой, на острове Мохнатый Колтыгей
н на побережье реки Чивыркуй.
Первые выходы в море дали неплохой
\лов. А те, кому удалось прорваться в
зону, пришли и вовсе с богатой добычей —
' по две-три тысячи омулей на лодку. Но
охрана активизировалась. В эту ночь некоторым рыбакам пришлось бросить часть
сетей, спасаясь от охранников, а другие
совсем не приступали к лову и пустыми
ушли обратно.
События этой ночи взбудоражили рыбаков. Был праздник — Ильин день. В бухте Солененькой, где находилась основная
масса рыбаков, возникла своего рода сходка. Главное, что волновало людей, было —
как избавиться от охраны хотя бы на некоторое время. Рыбаки были народом
дружным, смелым и умели хранить тайну.
Один из них, Д. А. Чирков, как бы в
шутку сказал:
— А что, паря, может помолимся Ильепророку и попросим его, чтобы он шарахнул молнию в этот распроклятый катер?
" Послышались смешки. Раздались возгласы:

— Вот, паря Митрий, удумал! Става)!
скорей на колени да молись, может и верно Илья-пророк поможет.
Сидевшии в сторонке пожилой смекалистый рыбак из Горячинска, Кузьма Петрович Шилкин, вышел в круг и спокойно
сказал:
— А что, мужики, ведь Митрий правильно придумал: попросим Илью-пророка, а ему и помочь можно.
Теперь уже никто не смеялся. По табору прошло заметное движение. После минутной тишины раздались голоса:
—• Поможем, поможем!
Особенно поддержали Шилкина мы, молодежь, в том числе и его два с ы н а — Ф е дор и Афанасий, крепкие, отчаянные реоята.
А Кузьма Петрович продолжал:
— Надо нам, мужики, дружнее организоваться и выйти сегодня на лов всем
вместе. Выберем рыбный участок, подождем катер и поглядим, что он и охранники
эти делать станут. Коль разгонять начнут,
а может и кой-кого увезти в Онгокон захотят, — не разбегаться, не трусить! Всех
не переловят, в Онгокон не утащат. А если безобразничать будут, уймем их. Надо
кой-чем запастись, чтобы не пустыми руками махать, ежели охранники нападут.
Проучить их требуется, чтобы боялись
нас.
Так родилась мысль разгромить охранный катер.
Через час об этом решении знали уже
все артели. Люди стали 'готовиться, в
лодки прятали топоры, багры и другие
орудия, которыми можно было отбиваться в случае нападения. В каждую лодку
уложили по несколько сот камней. Только потом, когда уже произошло столкновение и с некоторых лодок загремели ружейные выстрелы, мы узнали, что кое-кто
прихватил с собой и берданки. Часть лодок переоборудовали с шести весел на
двенадцать.
Молодежь проявляла в этой подготовке
особую активность. И каково было огорчение тринадцати-четырнадцатилетних ребят, когда их оставили на берегу!
Едва наступили сумерки, вся армада в
шестьдесят-восемьдесят
лодок плотным
строем двинулась в путь. На некоторых
лодках развевались разноцветные флажки. Для этого использовали платки, которыми рыбаки обвязывали шею от гнуса.
Часть платков была красного цвета, л
вид нашей «флотилии» представлял торжественное зрелище.
Флагмана не избирали. Но когда вышли в море, лодка Шилкина оказалась
впереди, н это как-то само собой сделало
его вожаком.
Войдя в запретную зону в треугольнике Голый Колтыгей — мыс Крестовый —
остров Бакланий, лодки остановились и
образовали кольцо. Чтобы его не разбили
при нападении, лодки крепко связали одну с другой.
Из Онгокон'-кой губы (место резиденции Лозовского) вскоре показался сторожевой катер. Раздались крики:

119

а пошла работать в сельскую библиотеку. И вот уже восемь лет Елена Климептьевна ведет эту большую работу.
Ее избрали членом партбюро, поручали культурно-массовым сектор. И очень
необходимой стала Елена Климентьевна
в Загане за эти двенадцать лет. Поделиться радостью и поведать печаль, за
добрым советом идут к ней колхозницы.
И для каждой у нее найдется свое слово, нужное именно в эту минуту. А как
важно найти такое слово, которое проложило бы дорогу к душе человека. Многие не понимали, почему Елена Климентьевна в разгар
жатвы
настаивала на
том, чтобы провести на отдаленном полевом стане беседу «О семье и школе».
Но ведь комбайнеры, трактористы, водители были не только работниками, но и
отцами. И разве мысли их не возвращались к семье, от которой они были оторваны на это горячее время. И вот на собрании они услышали рассказ учительницы Агнии Васильевны Ивановой о том,
как их дети с первых дней учатся и ведут себя в классе. Надо было видеть с
Село

Заган.

каким вниманием, с какой
жадностью
воспринималось каждое слово.
На следующий день Елена Климентьевна была па ферме, среди доярок. Четверо детей не пошли в школу. Надо поговорить с родителями.
Казалось
бы.
какое до этого дело заведующей библиотекой? А ее это волнует.
Елена Климентьевна Брун — сельский
библиотекарь, коммунист с двадцатилетним стажем. Все, что я увидел хорошего и поучительного в «Заганском» —• дело рук таких как она: щедрых, отдающих
без корысти людям все, что
знают и
умеют сами. Их имен я не нашел в районной газете, когда писали о досрочном
выполнении колхозом «Заганским» плача
сдачи хлеба государству. Но разве был
бы возможен успех без них.
...Она и сейчас в пути, семидесятичетырехлетний сельский библиотекарь. Со
связкой книг. С добрым словом. В пуги
не по инструкции, не по приказу. По велению сердца
коммуниста.
Его жар,
зажженный Волховстроем и Днепрогэсом,
греет людей. Он не остывает.

Мухоршибирь.

Ким

ИЛЬИН

С ВЕРОЙ В ЧЕЛОВЕКА
Г) ЭТИХ двух небольших очерках мне
'-' хочется рассказать о майоре милиции Держи Гылыковиче Раднаеве. Он
пришел в органы милиции по комсомольской путевке еще в 1940 году, был рядовым работником, начальником отдела. В
1962 году после окончания высшей школы
МВД РСФСР назначен начальникам отдела милиции Кяхтинского райисполком?,
где работает и сейчас.

1. В ЛЕДЯНОЙ КУПЕЛИ

Н

ОВЫЙ начальник отдела не особенно нравился шоферу Степанову. Молчалив, требователен чересчур. Все ему надо делать вовремя — минута в минуту. А
машина старая, то мотор забарахлит, то
камера спустит. Надо за ней смотреть да
смотреть. Сотрудники отдела посмеиваются: «Гляди-ка
Александр Николаевич с
машиной, как иная мать с дитем малым
не возится...» Действительно,
Александр
Николаевич все свободное время проводил у автомашины.
Попробуйте-ка держать такую колымагу в готовности номер
один! И все-таки, несмотря на старания
шофера, бывало, машина на неделю выйдет из строя. И хотя в этом винить шофера нельзя было, Раднаев так посмотрит
на него, что хоть сквозь землю провались.
«Что же, новая метла, говорят, чище метет,— думал старшина милиции Степанов,
работающий шофером без малого двадцать лет. — Поживем—увидим»...
122

И «увидеть» пришлось. Правда, случи
лось это в обстоятельствах
весьма
н>
обычных даже для милиции... под водой
Все началось с того, что рано утром
майор приказал подготовить «Волгу» \.
поездке. Машина была исправна. Но пр
каз есть приказ, его надо выполнять. Ст
панов еще раз проверил запас горючег
подлил немного масла, запустил мотор
как музыкант к своему инструменту, пр
слушался к ровному приглушенному ту.
двигателя, провел мохнатой рукавицей I
смотровому стеклу: его уже успел покры
чуть синеватый налет изморози — охл;ы
дался нагретый обогревателем воздух. I
немудрено: дни стояли холодные, ветреные, хотя март был на исходе.
Вскоре машина мчалась по Кяхтинск<>\
тракту в направлении города Улан-У I
Впереди сидел майор Раднаев. «Словно
рот воды набрал», — подумал А л е к с и и ! ,
Николаевич, искоса бросая взгляд на > и
его начальника. На заднем сидении У'-М"
ился заместитель начальника отдела м" ш
ции майор милиции Николай Степаном I
Бирюков.
Рядом
с ним — задержач!,и.»
преступник Д.
Работникам милиции надо было ср •
добраться до Селендумы. Когда шоссе »••
бежало вдоль берега Селенги, Ради.и
предложил:
— Может, поедем напрямик, с.ок|>.п>>
путь почти на семьдесят километров.

— Это через Селенгу, Доржи ГылыкоПеовый осмотр ничего не дал: преступвич? Заманчиво, — ответил Бирюков.
ник не оставил, как говорится, своей «ви— А как ты, Александр Николаевич, ду- зитной карточки». Правда, и ночь оказамаешь? Выдержит лед? — Раднаев посмотлась союзницей преступника: в бледном
рел на шофера.
свете фонарика трудно обнаружить сле— А что с ним сделается? Ездили и ез- ды.
дят. Только бы в стегга с дороги не сбитьОставалось ждать утра. А пока майор
ся,—сказал шофер, с сожалением думая
Раднаев распорядился отправить в город
об асфальте тракта.
усиленные милицейские наряды. ОпераДержи Гылыкович улыбнулся. Он хоро- тивные работники до рассвета прочесывашо знал местность: кругом расстилалась с
ли улицы и переулки .в непосредственной
детства знакомая степь.
близости от места происшествия, но ниче— Дорогу-то я покажу. Значит, лед
го подозрительного не обнаружили.
выдержит. Ну, тогда сворачивай к реке.
Утро началось с совещания у начальниМашина сошла с тракта и пошла по
ка отдела. Слово попросил заместитель
колее к берегу. Отлогий спуск. Все идет
начальника майор Бирюков. Его сообщехорошо. И вдруг, уже у самого противоние ничего нового к тем материалам, коположного берега, раздался треск ломаю- торыми располагали оператив-ные работнищегося льда и, не успев понять, что слуки, не добавило.
чилось, пассажиры вместе с «Волгой» очу— Ладыженский находился в тяжелом
тились под водой. Стало темно, только
состоянии. Однако нам удалось с ним
сверху сквозь толщу воды пробивался
поговорить. Ои утверждает, что стреляли
сумрачный свет.
из будки. Стрелявшего не видел. Таким
Вода стала с шумом наполнять машиобразом, пока .мы не анаем даже мотивов
ну. Нельзя было терять ни одной минуты.
преступления, не говоря о личности преИ вот раздался властный голос Раднаева:
ступника.
— Выходить по одному. Первым идет
— Может быть, Ладыженский что-то
Д., — и он приготовился открыть дверку.
скрывает?—спросил один из присутствуюНо Д., еще недавно нахально ухмылявщих.
шийся молодой и сильный парень, сейчас
— И это не исключено,—ответил Бирюнеподвижно сидел, от страха лязгая зуков и продолжал:—(Повторный осмотр мебами.
ста происшествия помог обнаружить слеПотеря времени означала для всех немиды нор человека. Требуется экспертиза,
нуемую гибель. Раднаев схватил Д. за руведь следы -мог оставить сам потерпевкав пальто и рывком потянул к себе. Биший.
рюков сзади подхватил еще упирающегося
Совещание
длилось недолго. Майор
парня, и они вдвоем перекинули его с задРащнаев приказал проверить все паралнего сиденья на переднее. С огромным усилельно выдвинутые в ходе совещания верлием Раднаев открыл дверку и вытолкнул
сии.
Д. наружу. К счастью, в этом месте былп
— Прежде всего надо поговорить с
неглубоко, и в машину ворвалась не очень
товарищами и знакомыми Ладыженского
сильная струя воды. Затем из машины
и установить, не враждовал ли он с кемвыскочили Александр Николаевич и Бинибудь из них. Если найдутся такие, то
рюков. Раднаев покинул машину уже. полузнать — на какой почве. Здесь не исную воды.
ключена месть, потому что версия убийПоднявшись на лед, Доржи Гыльжович
ства с целью ограбления почти исключаприказал:
ется,—оказал майор Раднаев в заключе— Теперь за мной, пока не замерзли! —
ние.
И побежал в сторону отары, видневшейся
Вечером на стол начальника отдела легкилометрах в трех от места аварии. А чела бумага, содержание которой как-будто
рез несколько часов
у полыньи стояли
не оставляло сомнения в том, что найден
колхозники и механизаторы совхоза «Эрправильный путь в поисках преступника.
дэм». Они удивлялись, как удалось пассаВот что было в этой бумаге: «В ходе пержирам выскочить из «Волги», темневшем
вичных оперативно-следственных мероприна илистом дне Селенпи. Автомашину выятий по делу об убийстве Ладыженского
тащили с помощью трактора.
оперативные работники на основе добытых косвенных доказательств пришли
к
2. ТРУДНЫЙ СЛУЧАИ
выводу, что убийство мог совершить гр.
Ж. Степан Петрович, житель г. Кяхта.
1-1 ОЧЬЮ двенадцатого августа 1964 говременно работающий пастухом в совхозе
* ' да выстрелом из малокалиберной вин«Бурдунский», проживающий в местности
топки был смертельно ранен шофер контоБурдун на расстоянии 25 км от г. Кяхта».
ры коммунальных предприятий КяхтинПодозревать гр. Ж. в убийстве у раСИого горисполкома Ладыженский, когда
ботников милиции имелись серьезные ос•ходил в будку канализационного колоднования. Вечером 12 августа Ж. пьяным
•I, Со сквозной раной Ладыженский суизбил жителя Кяхты Трубачева за то, что
ММЛ добраться до отдела милиции. Ему
тот, якобы, плохо отремонтировал
его
«шали первую помощь, вызвали санитармотоцикл. Уходя, Ж- угрожал Трубачеву.
Вую машину и отправили в больницу.
Это слышали соседи.
Обычно в таких случаях все оператив— Я знаю, где ты работаешь ночью,—
ные работники поднимаются на яоги.
кричал он. — Все равно прикончу тебя'

123

В то время Трубачев был сменным шофером Ладыженского,
и они в ночное
время посменно из города вывозили пичистоты.
Дальнейшая проверка установила,
что
Ж. в ту же ночь пришел домой в три часа пьяный и в крайне возбужденном состоянии. Ладыженский же был ранен между двенадцатью я часам ночи.
В квартире Ж. произвели обыск. Работники милиции изъяли у него патроны к
малокалиберной винтовке и резиновые сапоги.
К этому времени к имеющимся уликам
прибавились еще более веские улики. Так,
гари повторном и более тщательном осмотре, в будке была найдена гильза патрона
малокалиберной винтовки. Подошвы
сапог, изъятых у Ж-, сходились со 'следами,
оставленными «а месте происшествия.
Казалось, круг обличения преступникл
сужался все больше. Косвенные улики были «эстолько вескими, что можно было
ожидать признания Ж. Однако он упорно
отрицал причастность к убийству.
Перед майором Раднаевым сидел сгорбившийся, сразу постаревший на десяток
лет человек, задавленный внезапно назл-1
лившимся «а его плечи несчастьем.
О;
твердил только одно:
— Я не убивал, я «е убийца...
— Арестовать, и делу конец,—предлагал один из молодых работников отдела.
Е.му казалось все ясным, и он удивлялся
медлительности и нерешительности своего
начальника.
Но майор Раднаев и майор Бирюков ,не
спешили. Перед ними была трудная задача: кроме косвенных улик, никаких вещественных доказательств пока не было. Требовалось «айти винтовку, из которой стрелял Ж- И, если она найдется,—доказать,
что глльза, подобранная в будке, действительно была в канале ее ствола. Надо
доказать, что пуля, извлеченная из тела
убитого, выстрелена из той же винтовки...
Майор Раднаев позвонил в Министерство охраны общественного -порядка республики и попросил прислать опытного эксперта.
Глубокое и всестороннее изучение (Материалов все больше показывало, что Ж.
не причастен к убийству, что лишь слу-

чайное стечение обстоятельств навело из
него подозрение. Было совсем (нелегко отказаться от мысли, что так легко раскрывающееся дело, придется приостановить и
все начинать сначала. Но речь шла о
судьбе человека, и здесь ии Раднаев, ни
Бирюков не могли допустить ни малейшей
ошибки. Они не имели права ошибаться,
как не имели права позволить уйти от
ответственности истинному преступнику.
В Кяхту приехал эксперт капитан милиции Л. Л. Хантаев. К этому времени в
отдел милиции были собраны все малокалиберные винтовки, имеющиеся у жителей
города. Хантаев сразу же взялся за работу. Совместно с сотрудниками отдела
он оборудовал из бочки с водой специальный пулеуловитель и начал производить
экспериментальные выстрелы. Гильзы
и
деформированные пули бережню укладывались в специальные «оробочки, иа которых тщательно
записывались номера
винтовок. Самая ответственная часть работы по исследованию гильз и пуль проводилась в научно-техническом отделе министерства.
Эксперты-криминалисты настойчиво исследовали каждую гильзу, каждый патрон. Когда один уставал, его заменял
другой. Все меньше становилось коробок
И вот гильза сорок шестой по счету винтовки. Над «ей капитан Хантаев задержался особенно долго. Следы от бойка
ударника и зацепа выбрасывателя точно
совпадали со следами на гильзе, «айденной на месте происшествия. Совпадение
эти подтвердили фотографии и схемы, сделанные в лабораторных условиях.
Но эксперты решили доказать еще и
совпадения пуль. Опять началось кропотливое исследование. На пулях, полученных при экспериментальных выстрелах,
были обнаружены невидимые простым глазом точно такие же следы, как «а пуле,
изъятой из тела потерпевшего. Теперь
уже никаких сомнений быть не могло: выстрел -в Ладыженского произведен и.*
винтовки № 78.. Найти хозяина ее не
составляло особого труда. Доказательств:!
были настолько очевидными, что убийце
оставалось лишь рассказать все.
Эти два небольших очерка лишь н а ч а ло рассказа о большом и добром человеке.

ОЧЕРКИ И ПУБЛИЦИСТИКА

Семен БАНК\

Рыбацкое счастье
1-рудовые будни латышских
рыбаков в
В 1963 году трудящиеся нашей республики радушно принимали дорогих
гостей, писателей Советской Латвии. С большим успехом прошла неделя латышской литературы. Гости побывали на промышленных предприятиях Улан-Удэ,
в колхозах и совхозах, у рыбаков Байкала,
Байкальские рыбаки живо интересовались, как латыши ведут промысел
сельди в Атлантическом океане. По нашей просьбе об этом рассказывает в своем
очерке рижский литератор Семен Банк, автор повести «Испания, сердце мое!»,
опубликованной в 1962 году в нашем журнале.

Вот письмо, полученное редакцией, от байкальского рыбака:
Мы, байкальские рыбаки, слышали, что в других местах рыбаки
даже, говорят, в океаны плавают, добывают рыбу. Просим обсказать
в журнале, как у них все там организовано, про рыбацкий труд.
И. ШЕРЕМЕТЬЕВ,
колхоз «40 лет Октября», Кабанский район.

Морская
Т~| АТВИЯ — морская республика. Сине" ' белые полосы на государственном флаге символизируют голубые морские просторы. От рыбачьего поселка Айнажи — на
границе с Эстонией и до Папе — на границе
с Литвой, тянется морская граница реепублики.
Морская граница. Романтикой дальних
плаваний, романтикой штормов и поэзией
моря веет от этих слов. Граница проходит
вдоль полукружия Рижского залива, мимо
песчаных дюн, вечнозеленых сосен, граница проходит вдоль больших портовых городов Риги, Вентспилса, Лиепая... и всюду
яо побережью разбросаны рыбачьи поселки
и рыбачьи гавани, большие незамерзающие
порты.
Латыши старые мореходы. Издавна они
промышляли рыбу в Рижском заливе и
Балтийском море — серебристую кильку,
упругую салаку, плоскую камбалу, белесую
треску. Но еще совсем недавно 20—2Ъ лет

граница
назад, до установления в Латвии Советской власти, не было, пожалуй, тяжелей
доли, чем рыбацкая.
На утлых парусно-весельных лодках выходили рыбаки в штормовое море, кедко
у кого были моторные лодки, да и то со
старыми малосильными двигателями, спасти драные и изношенные.
Но даже когда приходило неверное рыбацкое счастье, когда выдавались Сюгатые
уловы — скупщики рыбы снижали цены,
И если вчера ящик свежей спл.чки шел за
3 лата, то сегодня, когда десятки лодок
привезли рыбу, этот же ящик уже стоил
всего пол-лата — 50 сантимом.
Не хочешь, не продавай, выбрасывай
рыбу за борт, или закапывай п песок.
И выбрасывали, п р о к л и н а я жадного и
наглого рыботорговца, и спою тяжелую
рыбачью жизнь.
В широко известном романе народного
писателя Латвии Вилиса Лациса «Сын ры-

125

бака» очень точно и ярко описана эта тяжелая и, казалось,
безысходная судьба
латышских рыбаков.
Но пришла Советская власть и неузнаваемо изменилась жизнь в рыбачьих поселках.
Мощные современные орудия лова—
ставные невода и тралы, сильные промысловые суда, береговые рыбозаводы, принимающие любое количество рыбы,—все это
позволило молодым рыболовецким колхозам быстро встать на ноги.
Латышских рыбаков не надо было особенно уговаривать для вступления в колхозы. Ведь рыбачий труд по своей сути —
артельный, коллективный труд. И раньше,
в старой буржуазной Латвии, рыбаки ходили в море на промысел не в одиночку, а
по 3—4 человека на лодке. Правда, и лодка, и снасть были хозяйские. Хозяину и
шло большинство паев...
Закончилась война. Прошло несколько
лет. И латвийским рыбакам стало уже тесно на родной Балтике. Все 28 рыболовецких колхозов республики стали миллионерами. Но растет ежегодный план дооычи
рыбы, а Рижский залив и Балтийское море
все те же.
Не по-хозяйски, не по-советски промышлять напролом, т. е. брать в невода и молодь, мешать воспроизводству рыбных запасов. Латвийские рыбаки—по примеру своих соседей калининградцев — стали искать
более богатые районы промысла, двинулись за тысячи миль от родных берегов, в
северные районы Атлантического океана,
или, как говорят рыбаки,—в Северную Атлантику.
Нынче в Латвии помимо 40 колхозных
траулеров, промышляющих в Северной Атлантике, создана мощная организация —
Управление экспедиционного лова или сокращенно УЭЛ, которое имеет свыше ста
промысловых судов и десяток большил
транспортных кораблей — плавбаз, которые прямо в океане у Фареских и Шотландских островов или берегов заполярного Ян-Майена принимают от промысловых
судов рыбу — жирную атлантическую
сельдь—и снабжают их продовольствием,
солью, тарой, снастями.
Вместе с колхозными Латвийская североатлантическая
экспедиция насчитывает
около 150 промысловых судов. А всего в
Северной Атлантике круглый год промышляют семь советских экспедиций: Мурманская, Карело-финская, Ленинградская, астонская, Латвийская, Литовская и Калининградская.
Идет семнадцатый послевоенный год. Все
это время я живу в Латвии и по роду своей работы корреспондента газеты «Советская Латвия» да еще из-за любви к морю,
я вот уже семнадцатый год имею дело с
латвийскими
рыбаками.
Мне довелось десятки раз выходить вместе с рыбаками на промысел в Рижский
залив и Балтийское море, два раза я ходил
в дальние и долгие северо-атлантические
рейсы.

126

Город у

моря

ЛИЕПАЮ рижский поезд
приходит
В рано
утром. Особое, непередаваемое

очарование имеет этот старинный морской
город на берегу янтарного моря. Запоздавшее лето словно стремится наверстать упущенное и поэтому так щедро на краски и
солнце. Город в зелени расцветших лип.
Недалеко от городского канала-порта, делящего Лиепаю на две части, разбита огромная клумба. Из ярко-алых, голубых, иссиня-черных цветов высажен громадный
якорь—словно трудовая эмблема города
рыбаков и моряков. Еще не видно канала,
судов, стоящих у причалов, но уже ясно,
что здесь живут и трудятся люди, влюбленные з свою суровую и мужественную
профессию, связавшие жизнь с морем.
Три небольших промысловых судна стоят у причала. Два из них недавно пришли
из Северной Атлантики, а третье собирается в очередной рейс. Это ясно по их внешнему виду. На двух судах отбита краска
на бортах, кое-где погнуты поручни и помят фальшборт — следы штормов и швартовок к плавучим базам в открытом океане. Третье судно (рыбный рефрижератор)
РР-1247 «Стерлядь», на котором я собираюсь идти на промысел, блистает свежей
шаровой краской на бортах, белыми надстройками. По всему видно, что корабль
только вышел из ремонта.
Завтра мы уходим в Атлантику. Как
всегда перед выходом в далекий четырехмесячный рейс, на палубе шумно и весело.
Грузится соль, бочки, промысловое вооружение, мясные туши, сахар, консервы, масло и многое другое.
До прощального отходного гудка осталось еще более суток, и у нас есть время
хотя бегло познакомиться с возникновением и развитием промысла сельди в далекой Северной Атлантике. Вот что нам рассказали об этом.
Имеется несколько стад атлантической
сельди. Самое большое из них — норвежское стадо, которое идет в феврале-марте
на нерест к северо-западным берегам Норвегии и в районы Викинг-банки в северной
части Северного моря. Огнерестовавшись.
сельдь поднимается на северо-запад, выше
Фарерских островов. Там она держится
примерно в течение июня-августа и затем
идет еще выше на север, к Исландии и
Ян-Майену. Уже с октября-ноября сельдь
начинает свой обратный путь на юг, к
Северному морю.
Вплотную советские рыбаки стали осваивать богатейшие районы Северной Атлантики в 1948 году, когда сюда пришло 13 судов объединенной Мурманской и Калининградской экспедиции. До 1951 года рыбаки
промышляли сезонно, с мая по октябрь, и
только с 1952 года промысел сельди в Северной Атлантике стал круглогодовым, нос
промысловый флот, увеличивалось количество плавбаз, а главное, росли люди.
«Стерлядь» — небольшое
промысловое
судно водоизмещением в 230 тонн, с трех-

сотсильным дизелем и осадкой в три с
лишним метра. Несмотря на небольшие
размеры, низкие борта, оно обладает исключительно хорошими мореходными качествами, устойчиво на волне и выдерживает суровые северо-атлантические штормы, когда сила ветра доходит до 11 —12
баллов. В его прекрасных морских качествах мы убедились на промысле.
Судно типа «РР» может быть использовано и как рефрижераторное судно. Холодильная установка в машине в случае необходимости обеспечивает трюмы «холодом».
Но это рентабельно лишь в условиях внутреннего плавания, а в Атлантике «РР» используется только как промысловое судно.
Помимо «РР» в Северной Атлантике промышляют и «СРТ»—средние рыболовные
траулеры, или, как их называют, «логеры». Они немногим больше «РР». Их
водоизмещение около 400 тонн, дизель
мощностью в 300—350 сил.
Капитан «Стерляди» Артур Адамович Эмсиньш идет уже в третью экспедицию, до
этого он многие годы плавал старшим помощником и капитаном на судах торгового флота. Плавать он начал давно, еще в
1928 году, матросом. Ходил из Латвии в
порты Балтийского, Северного и Средиземного морей. В 1939 году Артур Адамович закончил Рижское мореходное училище. Время было тогда тяжелое, приходилось летом плавать, зимой учиться. Но далеко не всегда удавалось за несколько месяцев скопить достаточное количество денег на еду, книги, плату за обучение. Тогда он, как и многие другие слушатели рижских мореходных классов, бросал учебу,
поступал матросом на суда дальнего плавания. Затем возвращался в училище. Четыре класса он прошел за 7 лет.
В 1940 году Артур Адамович, имея уже
двенадцатилетний морской стаж, впервые
поднялся на мостик судна не рулевым, а
третьим штурманом. Было это на пятитысячетонном старом латвийском грузовике
«Консул Даненберг».
Война застала штурмана Эмоиньша уже
в должности второго помощника на пароходе «Эвератс». Началась новая, тревожная и опасная жизнь. В эстонском порту
Пярну он затопил родной пароход, чтобы
преградить гитлеровцам вход в порт. У
острова Сескаре другой его пароход был
потоплен вражескими бомбардировщиками.
Немногим морякам и пассажирам удалось
спастись. Фашистские головорезы на бреющем полете расстреливали из пулеметов
плавающих по штилевому августовскому
морю беззащитных людей.
Капитану Эмсиньшу повезло. Его подс; брал маленький эстонский парусник и доставил в Кронштадт. Снова
море, ьоен! ный транспорт Балтийского флота «Зарни1
на», на котором плавал старшим помощI ником Артур Адамович, пробивался сквозь
\ штормы и туманы, снабжал героические
I островные гарнизоны Сескаре, Лавансере,
) Гогланда боеприпасами и продовольствиI ем... Потом штурман дальнего плавания Артур Эмсиньш прошел в рядах латышской
| гвардейской дивизии страдный путь от

Подмосковья до Лиепаи, города, в котором
военные действия начались 22 июня 1941
года, а закончились 9 мая 1945 года.
Прошла война, А р т у р Адамович вернулся к родному делу — капитаном на суда
торгового флота. Потом был капитаном
флота в рыбном порту, ходил старшим помощником на среднем рыболовном траулере в Северную А т л а н т и к у , а затем и капитаном. Дело в том, что капитан промыслового судна, а особенно идущего в такой далекий и продолжительный рейс, должен
быть не только хорошим судоводителем,
но и опытным рыбаком. Промысловому
опыту, рыбацкому чутью, с л о ж н ы м особенностям дрифтерного лова в Северной Атлантике и учился капитан Эмсиньш у одного из лучших капитанов латвийского отряда Карлиса Харпса.
В этот рейс капитану Эмсиньшу, в свою
очередь, уже предстояло обучать молодых
штурманов
атлантическому
промыслу
сельди.
Наш старший помощник Эгон Микельсон—двадцатисемилетний
светловолосый
парень, всегда подтянутый, в форменном
кители с двумя нашивками старпома—хорошо известен в Латвии. Несмотря на молодость, он один из лучших капитанов промысловиков тралового флота Латвии.
В Атлантику он идет впервые. Уто его и
радует и немного тревожит. Одно дело родная Балтика, где знаком каждый промысловый квадрат, где он завоевал почетное
звание мастера высоких уловов. Другое дело—далекая Северная Атлантика, о которой он знал только пз рассказам.
—• Буду ежедневно вести дневник,— делится своими планами Эгон.— Учиться надо. Дело интересное. Смотреть, записывать,
как промышляет наше судно, как другие.
Второй помощник Леонид Лебедкин еще
до войны закончил Херсонский морской
техникум. Плавал в торговом флоте, воевал. Недавно демобилизовался и тоже решил пойти в Атлантику.
Третий штурман — выпускник Рижской
трехгодичной мореходной школы Министерства рыбной промышленности СССР, молодой, атлетического сложения моряк Хевалд Шмидт.
Бывалый моряк, идущий уже третий раз
в Северную Атлантику, старший механик
Александр Мельников. Ему 26 лет, он закончил судомеханическое отделение РИЖСКОГО рыбопромышленного техникума и с
тех пор плавает механиком-дизелистом. В
нашем отряде он считается одним из лучших механиков. О нем с у в а ж е н и е м отзываются бывалые капиталы.
Наш стармех, или как принято называть
старших механиков на с у д а х «дед», всегда
весел, любит свой дизель и, стихи. К тому
же обладатель приятного тенора — таланта, ценящегося везде, а на флоте особенно...
Вот он ходит по палубе и нагн'нает вполголоса забавную песенку:
...Рыбаки мы, братцы, между прочим.
Мы выходим в море, в шторм и шквал.
Ловим дни и ночи, трудно, но не очень,
И не страшен нам девятый вал...

127

С остальными членами команды мы еще
познакомимся в море, на промысле. А сейчас посмотрим, что делается на судне в горячий день отхода. Уже поднят на штагкарнаке отходной флаг — белый квадрат
на синем поле. Кончается погрузка продовольствия и промыслового снаряжения, неопытному человеку трудно представить,
сколько различных вещей идет на борт даже такого небольшого
судна, как наш
«РР-1247». Пустые бочки и апельсины, соль
л снасти, пеньковые буи и чеснок, сахар и
огромные многопудовые бухты сезальского
каната, лавровый лист и проолифежая
штормовая спецодежда, говяжьи и свиные
туши и высокие, до бедер, рыбачьи сапоги,
сгущенное молоко и олифа, ящики сливочного масла и мореходные карты, мешки с
картофелем и новые рукавицы... И все это
надо проверить, уложить по местам, так,
чтобы апельсины не соседствовали с чесноком, проолифенная спецодежда не лежала
поблизости со сливочным маслом. Тут и
проявляются способности и энергия второго помощника...
...Ночь над Лиепаей, над каналом, над
морем. Дрожат и переливаются
судовые
огоньки в тихой воде канала. Слева видно
багровое зарево. Это на «Красном металлурге» выдается очередная плавка. С берега доносится н е ж н а я мелодия
вальса.
Судно провожают руководители управления, близкие, приятели, недавно пришедшие из Атлантики.
Низкий, басовой отходной гудок. Последние пожелания, напутствия.
— Счастливо промышлять!
— Семь футов под килем!
Медленно отваливает судно от стенки,
идет вниз по к а н а л у . Проходим аванпорт.
Перед нами открывается по-летнему тихая
ночная Балтика.
Пошли первые промысловые сутки.

В районе Фарерских
островов
штилевой
С, ОЛНЕЧНОЙ
жало нас Балтийское

погодой провоморе.
1ихая
бледно-голубая вода так не похожа на
осеннюю свинцовую и штормовую балтику. В течение нескольких часов по выходе
из порта мы шли среди десятков промысловых судов — небольших деревянных траулеров. Большинство судов—КлаГшедской
флотилии. Здесь они промышляют тралами
треску, камбалу. Видно, как рыбаки выбирают на борт сети. Траловый мешок раскачивается нг.д палубой, тралмейстер сильно и резко дергает строп и на палубу
сыплется груда живой трепещущей рыбы.
К промысловым с у д а м подходит плавбаза
за уловом. В Северной Атлантике плазбаза — большое океанское судно водоизмещением в 8—10—15 тысяч тонн. Это маленький город на воде с магазином и кинозалом, больницей и баней. А здесь, на
Балтике, плавбаза это такой же «РР» (рыбный рефрижератор), как наш. Возьмет он

128

на борг 50—60 тонн свежей рыбы и на другой день уже выгружает ее в родном порту. А 60 тонн рыбы это хороший суточный
улов 10—12 малых траулеров.
На лаге уже отсчитана первая сотня
миль, море стало пустынным. Изредка на
горизонте продымит транспорт.
Пока мы грузились в порту, казалось
невозможным принять и разместить такое
большое количество самого разнообразного
груза на нашем маленьком судне. Но вот
вышли в море и все стало на свое место.
Груз размещен по трюмам и кладовым, а
палубный — закреплен по штормовому. И
хотя до места промысла еще несколько
суток хода, на палубе под руководством
дрифмастера 23-летнего
Леши
Костина
уже идет подготовка дрифтерного «порядка». Наконец, все готово к лову.
Половина нашей команды латыши, остальные — русские ребята, приехавшие в
Латвию из разных концов страны. Они полюбили Балтийское море, зеленые города
республики, крепко подружились с латышскими моряками.
Разными путями пришли молодые рыоаки к своей профессии. Третий помощник
Хевалд Шмидт, матрос Вальдемар Мацулевич уже в шестнадцать лет пошли учиться в мореходную
школу. Ныбмастер
Адольф Вартус больше 30 лет плавает по
морям и океанам. А дрифмастер Алексей
Костин родом из Подмосковья и до Латвии
моря в глаза не видел. Семнадцатилетним
пареньком, шесть лет назад, он впервые
вышел на маленьком тралботе в Балтийское море.
36 ходовых часов понадобилось нам, чтобы чересечь Балтийское море. Судно приближается к Зунду, первому из трех проливов, соединяющих Балтийское море с неверным. С утра над морем лег туман —
плотный, почти осязаемый. С мостика с
трудом различаешь смутные очертания полубака. Каждую минуту-две вахтенный
штурман дает длинный гудок. Ручка телеграфа перешла с «полного» на «средний;».
а затем и на «малый». Доносятся ответные, такие же протяжные гудки. Они становятся все слышнее и слышнее, значит
идем на встречных курсах. Затем гудки
раздаются уже на траверзе правого борта,
а потом за кормой. Разошлись, так и не
увидев друг друга. Скачущие искорки эхолота показывают глубины 10—12 метром
Вахтенный штурман сверяется с картой
Все правильно, идем над банкой. Больше
суда обогнули бы ее. а нам нет расчета
Осадка «Стерляди» всего три с л и ш н и м
метра.
Туман рассеялся. Уже по корме остался
входной плавучий маяк «Фальтстернборн •,
белый спасательный бот, пляшущий на вол
не под кормой маяка... Началась больикы
морская дорога. Десятки судов различны •
классов и типов под флагами многих стр;*»
проходят проливами. Желтый английскш.

танкер, старинный четырехмачтовын датми, позеленевшими от старости крышами...
ский парусник, ослепительно белый пассаПутешественникам и морякам, проплыжирский лайнер, грузовой транспорт «Аствающим вблизи таких старинных и причудра», на корме которого ясно видна надпись
л и в ы х з а м к о в Д а н и и кажется, что в одном
«Панама», рыбачьи суда, яхты, черные анн:> них жил несправедливо обиженный Гамлет — п р и н ц д а т с к и й . Гений Шекспира
глийские грузовики с надписью на корме:
«Глазго», «Лондон».
вдохнул в него ж и п и ь и нам до сих пор
Команда рассматривает суда, обменижаль честного и благородного юношу...
вается замечаниями по их адресу.
В Северном море перевели все судовые
Будь здоров, жмет.
ча.-ы по Гринвичу па т р и чл'а назад по
сравнению с московским временем...
— Узлов на 18.
- Смотри, какая марка на трубе.
В середине дня солнце скрывается, поКак известно, пароходные компании иметом показываются черные ш а п к и Шотландют свои отличительные марки, нарисованских островов. Значит входим в норвежные на судовой трубе. На трубах советских
ское море — Северную А т л а н т и к у .
судов красный пояс. Суда Министерства
Наш повар Николай Иванович С п и р и н
рыбной промышленности на красном поясе
или, как он сам величает себя, «морской
носят серп и молот, совторгфлот — пятикок», идет уже в седьмую Северо-Атлантиконечную звезду.
ческую экспедицию. Раньше он плавал на
Бывалые моряки
вспоминают историю
судах Калининградской флотилии. На бесудовых компаний. На кораблях одной из
регу, чуть подвыпив, он любит рассказыанглийских компаний марка — окроваввать различные, не очень достоверные увленная кисть руки. Вот что рассказывает
лекательные истории... А в море это неутоо происхождении этой марки морская лемимый работник. Даже в свирепые зимгенда, а может и быль, известная под всение 11-бальные штормы, он ухитряется при
ми широтами.
готовить вкусный обед.
В прошлом веке умер один английский
...Судно идет в бескрайней Атлантике. Вес
судовладелец. Было у него одно судно и два
ближе к Фарерским островам. А в 1011—150
сына. Прочли они отцовское завещание, а
милях к северу от Фарер уже идут протам написано примерно следующее: «Судомысловые квадраты и капитаны радируют
владелец должен быть человеком упорным
на ежедневных совещаниях о своих уло1
в достижении цели, смелым и сильным,
вах.
а потому последняя воля моя такова, поЧайки сопровождают судно. Значит, Фаставить на рейде мой корабль и пусть ооа
реры близко. У чаек белоснежные шея,
сына на шлюпках гребут к судну, кто раньгрудь и брюшко, ярко-желтый клюв и тольше коснется рукой борта, тому и быть хоко крылья сизые, постепенно переходящие
зяином». Завещание заверено нотариув черный цвет. Они летят, прижав лапки к
сом,— никуда не денешься, надо выполнять
брюшку и лишь перед посадкой выпускают
отцовскую волю. Взяли братья одинаковые
их. Совсем как шасси у самолета.
шлюпки, пригласили нотариуса, свидетеБоцман поставил силки и поймал чайку.
лей и по сигналу стартера стали грести.
Она яростно отбивалась, била крепким
[, Уже совсем близко от судна, младший
клювом по ватнику, рукавицам.
брат, видит, что старший его обгоняет. Тог— Есть предложение,— сказал
матрос
да он схватил топор, одним ударом ооруВальдемар
А1ацулевич,— давайте ее забил левую руку у кисти, а правой бросил
кольцуем.
в борт парохода окровавленный обрубок.
Эта идея понравилась ребятам. На уз([Так он стал хозяином. Старший брат со
кой полоске тонкой цветной жести выгразлости и с горя запил и кончил жизнь от
вировали номер судна—1247. Жесть обмо^белой горячки.
тали вокруг лапки и отпустили чайку. Она
Прошлк годы, и вместо одного судма
летела, стараясь стряхнуть мешавшую тякомпания уже имела десятки кораблей. И
жесть, но безуспешно.
на трубах всех судов до ".их пор нарисова— Поймают нашу чайку и решат, что она
на окровавленная кисть руки.
живет с 1247 года,— заметил самый молодой член экипажа, 18-летний матрос янис
Ременил.
«РР-1247» вошел в Зунд. Дальше пойдут
— Еще какой-нибудь деятель диссерта1проливы Каттегат и Скагерак — широкие
цию сочинит на тему: «Применение цветной
и бурные. А здесь тихо. Видны берега: пражести и кольцевание диких птиц в Х 1 Н вевый — шведский, левый — датский. Мы
ке». Ученую степень получит.
|цдем совсем близко от датского берега, хоК вечеру, на седьмые сутки после выхорошо виден небольшой зеленый городок
да из порта, если не з а ш т о р м и т ( с в е ж и й
Кельсинг°р. Вот от него к шведскому оеветер 5—6 баллов не смущает р ы о а к о п ) ,
регу, городку Хельсинборну отчаливает
мы выберем место и вымечем черный в
|болыиой паром с железнодорожным состаэтом рейсе дрифтерный «порядок». Каждо|вом. У причала состав выкатят прямо на
го волнует,— удачно ли н а ч н е т с я промырельсы и он продолжит свой путь: Копенсел. Но это завтра.
(•аген — Стокгольм.
...Мерно стучит дизель. Кланяется с корСудно проходит м:1мо старинных домимы на нос корабль. Горят в ночи бортовые
Ков с остроконечными к р ы ш а м и и флюгеогоньки: левые — красные, правые — зелерами, мимо небольшой верфи, мимо старинные... Латвийские р ы б а к и подходят к проЮго, окруженного густой зеленью замка с
мысловым к в а д р а т а м Северной Атлантики.
отическими башнями, флюгерами, медны9. «Байкал» № 1.

129

Буй «дышит» тяжело
СНЫЙ холодный день. Небольшая волЯ
на. И вода такого густо-синего цвета,
словно в океан вылили огромное количество

гиней краски. В полдень радист приглашает капитана в тесную радиорубку. Начинается ежедневное радиосовещание, которое проводит капитан-флагман отряда вахтанг Ипатьевич Габискирия. Как не похожи эти радиоразговоры на длительные многочасовые береговые совещания. Здесь псе
ясно и по-морски лаконично. Капитаны судов, строго по очереди, докладывают флагману о состоянии дел на судне. Они начинают свои сообщения с традиционного
приветствия.
— Доорый день, товарищи капитаны,
радиооператоры и все слушающие! Говорит 4240. Вчера обнаружил контакты
в
квадрате «91-й Харнтон». Поводцы 5—7—10
метров. Температура воды 8,4—8,8. Пять
метров пусто. Дальше, 80—100 килограммов
с сетки. Тонн восемь с «порядка» наберем.
Решил вернуться на старое место. У меня
все. Перехожу на прием...
Это означае'т, что РР-4240, благодаря
эхолоту обнаружил косяки рыбы на небольшой глубине. Дрифтерный «порядок»
он поставил уступом, т. е. часть сеток на
глубине 5 метров, затем 7 и 10 метров.
Сетки, поставленные на глубину 5 метров,
улова не дали. А на остальных улов приличный.
Так же коротко и ясно для всех моряков, промышляющих в Атлантике, докладывают и остальные капитаны.
Флагман заключает совещание.
— Ясно вижу, товарищи капитаны, ясно вижу,— доносится знакомый голос.—
Сегодня мы ловим неплохо...
Флагман разбирает работу прошедших
суток, учитывает мнения капитанов, советует каждому судну в отдельности: оставаться на старом месте или переходить в другие и в какие именно квадраты... Все это
совещание, в котором участвует 19—12 капитанов, длится всего '20—30 минут.
Первый улов у нас был вполне приличный—центнеров 70. Сто бочек хорошей
атлантической сельди.
Ребята повеселели. Много значит, когда
промысел начинается удачно. Впереди еще
четыре месяца плавания. Будут и штормы,
и пустые сети, и богатые уловы, но как
приятно, что первый дрейф был хорош!
Легко перескакивая по волнам, плывут
касатки. Выпрыгивают из воды и какое-то
мгновение словно стоят на воде, опираясь
на хвост. Затем снова плывут, показывая
свой гребень-косу, откуда и пошло их название. Касатки—наши враги. Они могут
запросто прорвать десятки сетей или запутать весь «порядок». Несколько касаток
плывут прямо на наш «порядок». Штурман
стреляет в них из ракетного револьвера, по
касатки не обращают внимания на выстре-

130

лы. К счастью, они проплывают над «порядком», не задев его.
На другой день улов превзошел все ожидания. По океану шла тяжелая зыбь — отголосок шторма. Моряки в штормовой,
проолифенной одежде, в широкополых
зюйдвестках, поминутно обдаваемые водой,
напряженно работали на палубе. Тяжелое
это дело—выбирать сети с богатым уловом, когда палуба уходит из-под ног, волна бьет в лицо и надо балансировать, ловить секунды, чтобы сети, отягощенные
трепещущей серебристой рыбой, не ушли
с ролла за борт.
Рыбы много. Капитан и старпом в рубке,
радист принимает сводки, вахтенный и механик в машине, да кок на камбузе. Остальные —• на палубе. Таков неписаный закон промыслового судна. Для каждого хватает работы. Третий штурман, высокий и
плечистый Хевалд Шмидт, большой зюзьгой подает селедку на рыбодел. Второй
штурман Леонид Лебедкин и старший механик Александр Мельников стали заправскими бондарями. Они закупоривают бочки
и откатывают их в сторону. Рыбмастер не
может один справиться с засолкой рыбы и
ему на помощь приходят матросы.
А буи чуть не тонут под тяжестью сетей
И живое серебро нескончаемым потоком
льется на мокрую, раскачивающуюся палубу. Люди, забыв об усталости, час за часом
выбирают тяжелые сети, трясут их, освобождая от сельди, солят и укладывают рыбу в бочки.
— Радист, музыку! — кричат с палубы.
В окне рубки появляется всегда улыбающееся лицо нашего радиста.
— Сейчас, ребята, включаю динамик.
И вот над судном, над холодным необгятным океаном разносится голос Руслановой, жалуется кому-то на неразделенную
любовь Лемешев и бравый гусар из «Холопки» уговаривает поднять чаши с вином... И сразу темп на палубе становится
веселей.
Ровно сутки, с 8 и до 8 утра, с небольшими перерывами на еду, команда выби
рала «порядок». Ровно сутки не сходил.ч
с мостика капитан и старпом. Два раза суд
но становилось на «вожак» как на дрен
фующий якорь, временно прекращая вы
борку сетей, чтобы расчистить завал рыбы
убрать полные бочки в трюмы и вытащит
на палубы пустые бочки и соль. Около 30'
центнеров рыбы взяли мы за этот дрейф
Отличный улов для летнего времени.
Сутки мы выбирали «порядок» и сутки
кружились над судном тысячи глупышей
Они охотились за внутренностями и голо
вами обезглавленной сельди, жадные гл\
пыши никак не могли наесться.
...За время рейса в Северной Атлантикбыли и ураганы и ветры, свирепые мног"
суточные штормы, туманы, когда с мостик,
не видишь полубака. Бывал и штиль,— ни
кое холодное солнце, густо-синяя вода. П>
малейшего ветерка. А чуть зазеваешься,
кружка с ароматным какао летит на п а . I V
бу, ее догоняет тарелка с маслом... Огром
ная акватория Атлантики никогда не Гил
вает спокойной. В наших квадратах шти.п

но за сотни или тысячи миль от нас шторм.
И мощная океанская
зыбь — отголосок
далеких штормов—даже в штилевую погоду кладет маленькое судно с борта на оорч,
швыряет на палубу каскады холодной воды.
Через сутки после богатого улова мы
снова выметали «порядок». С вечера моряки выкатили на палубу пустые бочки, залив их забортной водой, подготовили бочки с солью. Наутро — привычная команда
и сетки идут на палубу. У нас снова хороший улов. К вечс-ру выбрали сети и взяли
160 центнеров. На боргу уже 550 центнеров
сельди. Кончилась соль и почти нет тары.
За пять промысловых суток мы взяли солидный груз, и, получив согласие флагмана, капитан поворачивает на юг, к Фарерским островам, где стоят на рейде плавбазы экспедиции.
Незадолго перед уходом к базам к нам
подошел флагманский траулер 1260. Мы
хотели отшвартоваться к нему, ко мешала большая волна. Капитаны вышли на
крылья ходовых мостиков и мирно через
рупоры беседовали.
— Артур Адамович,— кричит флагман.—
Пойдете к «Тунгусу», там сдадите рыбу.
— Хорошо,— отвечает
капитан.— Для
вас из порта посылки и письма есть. Сейчас передадим.
И вот в пустую бочку закладывают непромокаемый пластиковатый мешок с посылками и письмами. Бочку закупоривают,
перевязывают крест-накрест тонким, но
прочным канатом и бросают за борт. Адресат выловит ее в океане... Такова североатлантическая почта. Суда, уходящие из
порта, берут с собой десятки писем и поллок для других кораблей отряда. По приI ходе в район промысла радист сообщает,
[каким судам есть письма и посылки. При
встрече идет в ход излюбленный и проветренный способ транспортировки. Пластика1ТОВЫЙ мешок с посылками и письмами —
! в бочку и за борт.
Рыба в трюмах, часть бочек установлена
| На палубе. Аккуратно уложены сети, чисто
[скатана палуба. Курс — зюйд. Судно идет
Фарерским островам.
Небо и море одинаково тусклого цвета,
"этом исчезают и эти унылые краски.
('Сплошной туман, плотный и влажный, окулвает судно. Радиорепортаж с Тушинскоаэродрома, который с трудом поймал
йаш радист, рассказывает о том, что в родэй Москве сейчас солнце, тепло и тысячи
одей собрались в этот светлый день на
раздник Советской авиации.
Нам тоже становится теплей и даже какётся, что туман стал реже.

[а флагманской базе
Около суток мы идем на зюйд, к Фаревм. Туман ненадолго исчезает и вновь
утывает корабль. Кажется, впереди тольвот эта мутная, промозглая пелена. Но
нзость островов уже чувствуется по глу«нам. Эхолот показывает 140—150 метров.

а в районах промысла глубины исчисляются тысячами метров.
Недалеко от островов туман рассеивается, и вот уже видны голые скалы, черные
и утюгообразные, отвесно падающие в океан. Узкие фиорды разделяют все 18 островов. Базы стоят у западной оконечности
Фарер, а мы идем с севера и потому должны обогнуть острова.
Принадлежащая Дании группа Фарерских островов лежит в 312 м и л я х к северу
от берегов Норвегии. Самые большие острова Стреме и Эстремё. На острове Стреме
находится главный порт и административный центр Фарерских островов порт Торсхавн. Места эти суровые, тяжелые для колонизации и поэтому первые жители появились здесь только в IX веке, хотя острова
открыты были значительно раньше.
Древние викинги — выходцы из Норвегии — первыми поселились на этих суровых скалах у синих фиордов. Местные жители говорят на древнем скандинавском
диалекте, не имеющем письменности. На
островах живет свыше 30 тысяч человек.
Климат здесь холодный, негостеприимный.
Погода большей частью сырая и пасмурная, не хватает тепла и потому на островах не вызревают зерновые культуры и не
растут деревья. Здесь сравнительно мягкая
для данных широт зима и холодное лето.
Переходы от весны к лету и от лета к осени просто незаметны.
Лоция предупреждает мореплавателей:
На Фарерских островах с их высокими горами, крутыми склонами, узкими фиордами и проливами, похожими на ущелья, наблюдаются местные ветры порывистого характера. При плавании вокруг островов и
между ними следует быть постоянно настороже, тем более, что эти ветры дуют иногда и при хорошей, ясной погоде. Местные
жители называют эти ветры «Фьёлкостен».
Штормы в районе островов возможны во
все времена года. В главном порту Торсхавн число ясных дней в году гораздо
меньше, чем даже в тлких исключительно
пасмурных районах СССР, как восточный
Мурман и горло Белого моря. Снега здесь
не бывает только в июле и августе. Осалк и — к а ж д ы е 8 из 10 дней...
К этому следует добавить, что фарерцы
народ рослый, сильный и смелый. Они занимаются рыболовством, охотой на китов,
ловлей морских птиц и разведением овец.
С континента сюда привозят зерно, муку и
другие товары. Островитяне отправляют п
Данию сухую и соленую рыбу, рыбий и китовый жир, шерсть.
Все было на Фарера.х, так как описано
в лоции. Туман сменился холодным осенним дождем. Казалось невероятным, что
сейчас июль и где-то светит яркое солнце.
Шесть часов мы шли вокруг островоп и к
вечеру подошли к западной оконечное г»
Фарер. И сразу же словно попали » другой
мир, словно очутились за сотни миль к югу
на родном Балтийском рейде. Несколько
больших судов стояли на якорях невдалеке
друг от друга... Вот громада четырнадцатитысячетонного флагмана Калининградской
флотилии «Тунгуса». Примерно в миле от
131

Существует морской анекдот о происхождении науки, предсказывающей погоду.
В ноябре 1853 года русский военно-морской флот под командованием адмирала
П. С. Нахимова одержал у турецких берегов блистательную победу над оолее мощным турецким флотом. Как известно, бой
этот происходил в районе турецкого порта
Си'ноп, откуда и получил свое название —
синопское сражение. И вот говорят, что
спустя некоторое время после боя, командование российскими вооруженными силами решило уточнить: какая погода была во
время сражения. Офицер английского флота с почтительного расстояния наблюдавший за сражением заявил, что была прохладная и ясная погода. Артиллерийский
офицер русского флагманского корабля,
проведший все сражение у раскаленных
орудий, в огне и пламени, ответил по военному кратко: «Стояла адская жара». Что
касается третьего свидетеля — турецкого
адмирала, вытащенного русскими матросами из воды, то последний уверял, что весь
день сражения шел проливной дождь и он
промок до нитки... Вот и говорят, что эти
три разноречивые сообщения о погоде во
время боя под Синопом и определяют сущность синоптики, как науки и прогнозах.
...С утра Фареры снова порадовали хорошей погодой. Но лэция права — полных
солнечных дней здесь не бывает. Днем
солнце спряталось за низкие, рваные облака. Острова покрылись грязными шапками тумана, сразу налетел ветер силой до
7—8 баллов. Обычно при сильных ветрах
базы переходят к другой, подветренной
стороне острова, чтобы промысловые судя
меньше швыряло о кранцы и борта баз. Но
это самый худший, зюйд-пестовый ветер.
Он продувает Фареры со всех сторон и
спрятаться от него некуда.
Зюйд-вест только что налетел, ко уже
пошли к океану белые барашки волн, уже
порывы ветра срывают пену с гребней —
верный предвестник шторма.
Жизнь на флагманской базе идет в обычном размеренном трудовом темпе. Круглые
сутки не смолкал грохот лебедок, гудки
подходящих и прощающихся промысловых
судов. Выглянет на полчаса холодный солнечный диск, и снова туман, ветер, дождь...
Обычное фарерское лето.
Несколько раз во время нашей стоянки
у Фарер, мимо нас проходило английское
военное
судно. Это был сторожевик
«№-449». Как-то он подошел к нам и в
нескольких кабельтовых от «Тунгуса» отдал якорь. Затем сторожевик спустил
шлюпку. Шестеро матросов в синих робах
и пробковых спасательных жилетах налегли на весла. На корме сидели двое офицеров с такими же жилетами поверх с и н и х
форменных плащей. Шлюпка подошла к
логеру, стоявшему у борта «Тунгуса». Офицеры взобрались на палубу, быстро и ловко
лоднялись по шторм-трапу. Оказалось, что
на другой день они уходили домой, в Лондон. И потому командир судна и судовой
врач пришли засвидетельствовать свое уважение отважным советским морякам, с которыми командир хорошо знаком по Мур-

134

манску, где он часто бывал в годы войяы.
Начальник экспедиции и капитан пригласили гостей наверх, в каюту. И пока они
мирно и дружески беседовали с гостями,
ребята с логера и английские моряки в
скачущей у борта шлюпке, тоже налаживали «дипломатические» отношения. Они
как-то быстро поняли друг друга. Вот уже
ребята тащат папиросы, апельсины и радушно угощают англичан. Те в свою очередь дарят сигареты.
Офицеры сторожевика также были довольны радушным приемом и высказали некоторое удивление тем обстоятельством,
что в далекой и холодной Северной Атлантике в рацион советских моряков входят
лимоны и апельсины.
Любезно попрощавшись, гости возвратились на свой корабль. А спустя
полчаса
сторожевик, снявшись с якоря, почти вплотную прошел вдоль левого борта «Тунгуса»,
и командир пожелал нам счастливого плавания и больших уловов. Наш капитан поблагодарил за пожелания и в свою очередь
пожелал англичанам счастливого плавания
и хорошего отдыха на родине.
Это была случайная встреча моряков
двух различных стран. Но над ней стоило
бы задуматься иным дипломатам. Из-за чего ссориться и что делить простым людям? Места в Атлантике хватит и для английских сторожевиков, и для советских
рыбаков....
Кончается срок командировки, а так не
хочется уходить с «Тунгуса», расставаться
с новыми друзьями — бравыми капитанами с логеров, веселыми судовыми радистами, лихими боцманами...
Логер нашего латвийского отряда 4243,
сдав рыбу и получив снабжение, вновь отправлялся на промысел. По пути он доставил меня за пару миль к «Корсакову», собирающемуся домой, в родную Балтику.
Капитан логера Ян Лочмалис после бессонной ночи отдыхал, и на мостике стоял помощник, такой же молодой парень Владимир Савенков. Только что кончился затяжной дождь. Ветер все крепчал. О белый
борт «Корсакова» бились тяжелые волны.
Казалось, трудно подойти к пароходу, но
Владимир Савенков так ловко и точно ошвартовал маленький, вздымающийся
на
волнах логер, что матросы яа палубе «Корсакова» одобрительно закричали:
— Молодцы, латыши!
— Как швартуются!
Рефрижераторный пароход «Корсаков»—
аристократ среди грузового флота Калининградской экспедиции. Белоснежный красавец с каютами такой чистоты и отделки.
что ему позавидовал бы капитан люоого
пассажирского лайнера. «Корсаков» прини
мает на борт малосольную селедку. Рефри
жераторные установки нагоняют в трюмы
необходимое количество холода—и рыба п
отличном состоянии доставляется в Кали
цинград.
Прогудев на прощанье остающимся с\
дам, «Корсаков» взял курс на юг. Фареры
провожали нас девятибальным штормом

Но мореходные качества у судна отличные.
И потому «Корсаков» только плавно покачивался на океанской волне.
Северное море встретило «ас хорошей
погодой, а ближе к проливам показалось
по-летнему жаркое солнце. Снова берега
Дании и Швеции. Вдоль бортов проплывают маленькие, все в зелени, городки. Потом показались портовые краны, огромная
башня крекинг-завода, портовые склады и
дома датской столицы — Копенгагена.
В Зунде -мы встретили маленький советский караван. Сверкая свежевыкрашенными черными бортами и белой палубной надстройкой, мурманский рыболовный траулер
199 тащил «а буксире небольшой танкер.
В кильватер следовал новый «РР-1271» калининградского порта приписки. «Корсаков»
обменялся с судами приветственными гудками, моряки помахали друг другу фуражками, платками....

Лоцман осторожно ведет «Корсаков» по
узкому проливу. Помимо десятков пассажирских, грузовых, рыбачьих судов, пересекающих Зунд во всех направлениях, в
проливе — десятки яхт, весельных и моторных лодок, маленьких катеров с лю&ителями рыбной лонлк. Юноши и солидные
люди, девушки и седовласые дамы сидят
с удочками у бортов. «Корсаков» проходит
совсем близко и рыболовы-любители приветственно машут руками, показывают нам
свой улов.
— Уважают советский флаг,— довольно
констатирует один из членоп команды.
У выходного
маяка лоцман покидает
судно. «Корсаков» идет по тихой и ласковой вечерней Балтике. Еще сутки хода, потом несколько часов по каналу, соединяющему Балтийск с Калининградом, и ш в а р товы поданы на причальную стенку рыОного порта.

Г И Т И К ЛЕЕ
ШПОГРЛШ

Т.

Впервые

об

О ДУХОВНОЙ жизни бурят
важное
О место принадлежит
сказителям-улмгершинам. К сожалению жизнь этих замечательных людей, в
особенности их
мастерство, очень мало отражены в литературе. Удачную попытку в этом отношении предпринял Р. А. Шерхунаез,
написав очерк об известном в Бурятии и
за ее пределами рапсоде Аполлоне Андреевиче Тороеве.
На первый взгляд может показаться,
что написать о Тороеве — дело нетрудное и
не такое уж важное. Между тем Тороев—
личность исключительная и весьма своеобразная,
сочетающая в
себе талант
сказителя-улигершина и дар
создавать
совершенно новые песни и улигеры. Подчеркивая эту особенность, а также важность рассмотрения творчества
улигершина, Шерхунаев делает совершенно правильный вывод: «Подобно тому, как из
ручейков и рек образуется море, из песен и сказаний улнгершинов складывается народная поэзия. А знание ее истории
позволяет определить пути дальнейшего
устное поэтического творчества бурятского народа и его художественной литературы».
Непосредственной биографии поэта, изложенной в очерке, отведено не много
страниц. Но они позволяют читателю понять, какую жизненную школу
Тороез
прошел, как в нем проявился интерес к
народному творчеству и как он овладел
мастерством певца-сказителя.
Сын бедняка, рано познавший трудности и невзгоды жизни, потерявший на
службе у богача зрение, Тороев лишь Б
условиях Советской власти начал слагать
свои произведения и во всем блеске проявил .свой незаурядный талант..
Значительная часть очерка посвящена
анализу творчества Тороева. Автором обстоятельно рассмотрены песни улигсршмна, улигер «Ленин-багша», произведения
о Великой Отечественной войне и. наконец, сказки. Читатель узнает из брошю-

улигершине
ры, что Тороев — подлинный хранитель
огромного богатства
устных народных
произведений — улигеров, сказок,
песен,
благопожеланий, пословиц и поговорок,
создатель песен самого
разнообразного
жанра—бытовых, хороводных, застольных,
свадебных,
исторических.
Подчеркнув
особенности песенного творчества поэта—
глубину,
искренность,
выразительность
исполнения, автор подробно рассматрив::
ет идейно-политическую значимость песен, их правдивость и злободневность.
Особое место в книжке Шерхунаев;.
отведено разбору улигера «Ленин-багша».
Это одно из самых значительных произведений народного поэта, в котором То
роев впервые сумел старую
улигернук
форму подчинить новому содержанию. 1
В годы Великой Отечественной войны
Тороев сложил много песен, поэм и геро
ических сказаний. Наиболее крупные .:
них: «Советский герой», «Защита Москвы», «Тулаев-батор», «Генерал Балдынов-и «Арман и Дурман». Критик справедливо замечает, что они сыграли большук
роль в сплочении народа вокруг партии
в его борьбе с врагами Родины, стал),
частью правдивой художественной летм
писи битвы советских людей с фаши..
мои.
Детально рассмотрено автором и ск
зочное творчество улигершина.
К сожалению, очень мало в очерке <» >
ращено в н и м а н и я улигерам Тороева. Л ь
тор, в основном, только перечислил и Почти ничего не сказано и об паю
ннтельском мастерстве .улигершина,
ведь
именно мастерство
исполнен п
прежде всего привлекает к нему народ.
И, наконец,— о творческом пронес. <
Тороева. Это труд, который под
си IV
лишь человеку с феноменальной памяш
и огромной силой воли. Рассказ о т о - '
как работает улигершин, как творит ч'
ловек, лишенный
возможности
пнс.ч и
и читать, кем, когда и как з а п и с ы п н и ч >
его сочинения, каким образом они д<>

Р. А. Шерхунаев. Аполлон Тороев. Очерк жизни и творчества.
бирское книжное издательство. 1964 год.
136

МИХАЙЛОВ

Восточно-О»

дят до издательств и к н и ж н ы х полок,—
такой рассказ представляет
не только
большой интерес для читателя, но и помогает ему понять насколько труден,
ответственен и в то же время благороден
труд художника-творца.

В целом очерк
Шерхунаева — очень
н у ж н а я и своевременная работа. Напис а п н ы й хорошим литературным языком,
он читается легко, с интересом, дышит
искренней любовью и признательностью
улигершнну, и, думается, доставит чик
тателю немало радости.

М.

ШИХАНОВ

Глубинный пласт
(О стихах А. Бадаева)
БАЙКАЛЕ чаще всего пишут поэты,
О соблазненные
его экзотикой. В сто-

роне остаются
люди — простые, интересные. Но вот мы читаем:
Свистит Баргузин. А баркасы идут,
взлетают на волны косые.
На каждом баркасе цветами цветут
косынки, косынки, косынки.
Они как приветы дальние,
Как будто флажки сигнальные.
И перед глазами встает жизнь — целостно, ёмко.
Это стихи бурятского
поэта
Алексея
Бадаева из его недавно
вышедшей в
(Москве книги стихов «Человек идет».
Как видно из приведенных строк, бросЬсие внешние «находки» для Бадаева не
обязательны. Ему
нужен
жизненный
факт, отталкиваясь от которого он размышляет о «времени и о себе». Сколько
стихотворений уже написано о том, как
I крошечный человек впервые
встает на
ноги?! Казалось, невозможно сказать об
1зтом что-нибудь новое. Но Бадаеву удается по-своему истолковать это событие.
|Малыш у него упал потому, что «впер[вой увидел Землю и пьянел от красоты
.ее...»
Стихи сборника «Человек идет» раду[,Ют своей современностью. Она, конечно,
не в
шутливом
сравнении—«стройные
Ьмули на рожне нацелены, как ракеты».
[Современность не во внешних приметах
ремени, а в самом восприятии жизни,
шенно ощущением сегодняшнего насыострое стихотворение «Ожидание»,
освященное извечной т е м е — Ж и з н ь и
*ерть Поэт стремится
ускорить врс1Я, но
Кой-кто шипит: — Не сметь...
Спешит!.. Протри глаза-то!

Гляди: все ближе смерть
подходит с каждым «завтра».
Но поэт ждет завтрашнего дня, «как
важного открытия», ждет с намерением
«все скрытое — узнать, плохое — переделать».
Говоря об общечеловеческом, поэт не
становится
пресловутым
Иваном,
не
знающим родства. Национальный характер сказывается и в замысле стихотворений и в поэтических образах. Мудростью
и лаконичностью подкупает стихотворение «Не спрашивай женщину, сколько ей
лет...» Интересны строки, открывающие
сборник:
Была пора,
когда по небесам
восход бьет первым солнечным ударом,
и Галуут-нуур клубится паром,
как чашка старой бабушки Лубсан.
Читая книгу, чувствуешь, что она написана именно бурятским поэтом. И основной переводчик сборника, Юрий Рященцев, сумел сохранить в стихах это
свойство.
Новую книгу Алексея Бадаева читаешь с радостью.
Поэт увлекает тебя,
рассказывает о наболевшем и пережитом.
Творчество его обладает великолепным
достоинством — улыбчивостью. Он может
лукаво улыбнуться и громко, открыто
рассмеяться. Без улыбки не прочтешь
таких его стихов как «Девчонка, которая, как говорится...» и «Веселый п а р и к махер».
Хороших, добротно сделанных стихотворений в сборнике Бадаева немало и
за них хочется сказать автору искреннее
читательское спасибо...

Алексей Бадаев. Человек идет. Советский писатель, 1964 г.

Е.

БАРАННИКОВА

Слово о вешнем
(О книге О. Серовой «Вестники вешнего». (Бургиз, 1964 г.)
красоты
Н иЕПОВТОРИМЫЕ
его окрестностей издавна

Байкала
привлекают внимание художников слова. Тема эта
неисчерпаема, как сама сибирская природа, а люди, своим трудом преобразующие
наш край, все чаще становятся героями
современных произведений. Писательница
Ольга Серова, известная нашему читателю своими очерками и этюдами о Сибири и сибиряках, по-настоящему знает
и любит то, о чем она пишет. А пишет
она о том, что непосредственно наблюдала, не раз прочувствовала, обо всем, что,
как говорится, прошло у нее через сердце, увидено собственными глазами. Скажем сразу, видит она зорко, чувствует
тонко.
Новая книга лирических миниатюр и
очерков заинтересовывает с первых же
страниц своей правдивостью, задушевной
интонацией и мягкостью.
О чем бы ни рассказывала нам писательница — о
замечательных современниках, красивых своими мыслями и делами, мужественных и жизнелюбивых, или
о Байкале — то ласковом и мягком, то
хмуром и гневном — мы чувствуем живое дыхание человека.
Правдивость и искренность, отсутствие
надуманности (простота и красота — говорят в народе — суть родные сестры) —
секрет творческой удачи автора.
Природа в лирических миниатюрах О.
Серовой живет своей удивительно разносторонней и романтической жизнью, по своим неуклонным законам. Для правдивого воспроизведения этой сложной картины посредством художественного слова
нужно обладать поэтическим восприятием
окружающего мира, образным и точным
языком. Язык—палитра писателя. И можно смело сказать, что у О. Серовой палитра богатая и яркая, благодаря чему ей удалось создать живые и запоминающиеся
картины нашей природы. Читатель найдет
здесь удачные сравнения, свежие и поэтичные краски в передаче различных пейзажных оттенков. Особенно примечательны в этом отношении циклы «Времена
года» и «Душа деревьев». Вот некоторые
из них: «Где-то на горе нас
настигла
взбалмошная тучка, пролилась радостным дождем и умчалась». А тихий дождь
здесь приятный, как «ласка детских рук».
Читатель зримо представит себе «бордовый ковер брусники» и сибирскую саранку — «цветок будто весь
точеный», со

138

стремительно выброшенными тычинками,
подчеркивающими строгость таежной красоты.
Весенние деревья у писательницы надевают «ледяные ожерелья», и «первой
певуньей и озорницей прибегает верба
на весенний праздник и колышет на ветру своими ветвями, точно танцует...»,
в эту же пору выбиваются на свет крохотные цветы «смелые воины жизни». Или: «В
чистом, солнцелюбивом сосняке где-нибудь
на пригорке бойко выглянули синеокие и
фиолетовые пострелы-подснежники, сонтрава, или по-бурятски ургуй. Нет цветка
простодушнее, теплее и ласковей нашего
ургуя». Не оставит читателя равнодушным и образное описание величественной
красоты сибирской осени.
Трепетное волнение лирического героя
от близости к природе, его бережное отношение к торжественной тишине и гармонии непосредственно передаются читателю.
Природа в этих картинках освещена
светлыми
человеческими
чувствами н
глубокими мыслями. Так, маленькая сосенка, выросшая одиноко на скале, предстает со страниц книги как «непреклонный и верный образ духовной силы». А
маленький этюд о пихте действительно
напомнит вам о скромном и застенчивом
человеке, красота и богатство
которого
раскрываются не сразу. Так автор умело
и образно вкладывает человеческие понятия в живую природу. В свою очередь,
рассказы о человеке часто пронизаны
пейзажными параллелями. В этом случае
человек и окружающая его природа находятся в постоянном соприкосновении.
«Высокая, худенькая, с острыми локтями
и огромными глазами на бледном лице >
девушка .'напоминает «одинокий цветок
на хлипком стебельке». Но вот перед нами та же девушка, совершенно преобр:!
женная большим человеческим счастьем
любовью: «некогда
поблекший цветок
смело поднял голову, расправил лепест
ки, выпрямил стебель и так крепко укро
пился в земле, что его уже не страша:
ни ветры, ни холодные дожди».
Страницы
книги представляют
ним
наших современников — это рыбак и учо
ный, охотник и садовод, шахтер и нл
родный умелец. Все о н и — л ю д и щедро"
сибирской души и большого мужества
Писательница умеет с большой тепли
той и любовью рассказать «невыдумин
ные» истории о своих героях.
Чит.ш

-очерк об искусном рыбаке, прозванном
«сорожьим королем», живо представляешь себе этого бывалого мастера своего
дела, человека душевно богатого и мужественного. А знакомя читателя с ольхонскнм охотником Алганаем, безошибочно предсказывающим
погоду
(«Трубка
мало, мало сопит, видно ненастье
будет»,— говорит он) и неторопливо, обстоятельно рассказывающим поэтичные легенды о Байкале, Ольхоне, Шаманской
пещере, автор воссоздает образ старого и
мудрого, как сама природа, бурята. И его
уже не перепутаешь с другим, во многом
схожим охотником Улуктиканом (таким
же мудрым и обаятельным)
тоже из
невыдуманной повести Федосеева «Смерть
меня подождет». Там бурят, а тут эвенк.
О. Серова тонко уловила то, что называется национальным своеобразием, которое кроется отнюдь не в своеобразном
покрое одежды и других этнографических
деталях (кстати, в обоих
произведениях
нет этих подробностей), а прежде всего, в
•образе мышления, манере поведения, в
установившихся традициях, в
характере
изображаемых героев. Эти очерки с интересом прочтут и те, кто знаком с краем и
«го людьми, не останутся равнодушными к
ним и те, кто не видел Байкала. Они узнают много интересного о чарующей природе
Прибайкалья и его богатствах, о его пуровом и печальном прошлом, о величественном настоящем.

Правда, не все этюды и очерки, объединенные в этой книге, равноценны. Дум.1ется, такие очерки как «Участие», «Фужеры и две крохи»
выпадают из общего
приподнятого строя книги.
Вызывает сомнение и категорическое
утверждение автора, что не было и пег
такого художника, «который мог бы аысказать себя только в одном чередовании
красок и оттенков, в гармонии сяета и
тени. Где картина заката, что купается
в прозрачных водах озера, взгляд на который заставил бы признать настоящу]')
красоту? Нет такой картины!»
А что касается особенностей стиля писательницы, употребления ею сложных определений, сочлененных прилагательных,
то можно привести известное изречение
«Человек — это стиль». О. Серова художник со сложившимся
хорошим стилем. Через всю книгу проходит романтическая приподнятость и глубокий лиризм.
В свое время М. Пришвин, ощутивший
радость при знакомстве с байкальскими
этюдами О. Серовой, сказал: «...помогая
один другому, мы со временем воспроизведем в искусстве слова весь совокупный
ландшафт нашей страны».
Хорошая, поэтичная книга О. Серовой
безусловно служит этой благородной задаче, завещанной замечательным певцом нашей природы.

Г.

РУМЯНЦЕВ

Новый труд о фольклоре
семейских
Г| ЕРЕД нами объемистая книга о на*• родной поэзии семейских Забайкалья,
^ выпущенная Отделом литературы и фольк|лора Бурятского комплексного научно-ис) следовательского института Сибирского от} деления Академии наук СССР под общей
I редакцией неутомимого исследователя и со' бирателя русского фольклора Восточной
| Сибири доктора
филологических
наук
[Л. Е. Элиасова. В ней около 600 песен,
I устных рассказов и преданий, не считая
[большого числа частушек, пословиц и по1 говорок.
Уже одно это свидетельствует о том, на!сколько богато устное народное творчест|во старообрядческого населения Забайка[лья, насколько разнообразны жанры и моI типы его поэзии.
Сборник Л. Е. Элиасова и И. 3. Ярнев[ского является первой и. надо
сказать,
Фольклор семейских. Составили Л. Е.
1963 г.

Забайкалья
весьма
удачной попыткой представит!,
фольклор семейских во всем его многообразии.
В предисловии к книге Л. Е. Элиасо»
отмечает, что «в дореволюционной литературе о забайкальских старообрядцах гонорится, что духовные интересы семейских не
выходят за пределы религиозною сектантства. Эти же идеи находили свое подтверждение в литературе 20-30 годон нашего
века». Эти выводы «основывались на том,
что собиратели и исследователи народной
поэзии не могли найти у старообрядцев
многие жанры фольклора, п частности, былины и сказки. Безрезультатные
поиски
больших форм русской традиционной народной поэзии среди старообрядческого населения привели исследователей к ошибочным выводам о составе фольклорного репертуара у семейских п целом. Старые учеЭлиасов

И

3

Ярнепский,

Улан-Удч.

139

ные в своих выводах шли еще дальше: они
отрицали бытование у семейских лирической народной поэзии и совершенно у м а л чивали о локальном фольклоре, который
отражал историю переселения старообрядцев в Сибирь».
Систематические исследования фольклора
семейских, начатые с 30-х годов, позволили
дать более полные и более точные характеристики репертуара семейских, раскрыть их
богатую духовную культуру.
Материал,
опубликованный в сборнике Л. Е. Элиасова
и И. 3. Ярневского, очень ярко и убедительно опровергает господствовавшие в старой литературе мнения об исключительно
религиозно-сектантском содержании устных
произведений старообрядцев Забайкалья.
В самом деле, 450 старых дореволюционных песен — любовных, бытовых, свадебных, солдатских, шуточных и плясовых, в
которых совершенно отсутствуют религиозно-сектантские мотивы,— неопровержимо
доказывают господство именно светской, а
не духовной поэзии у семейских.
В сборнике два больших, но неравных
раздела: «Песни отживающей старины» и
«Советский фольклор». Первый представлен 480 произведениями, второй — только
120.
Подбор песен в общем удачен. Много интересных, по своей напевности и лиричности
старинных песен, отличающихся высокими
художественными достоинствами: «Сад, ты
мой сад», «Сады мои, садочки», «Не тебе,
моя полынь», «Ивушка» и целый ряд других. Есть в сборнике и часто исполняемые
Куналейским хором, ролучившие
сейчас
широкую известность песни «Жил я у пана по первому лету» и «В островах охотник».
Очень привлекательна по своим старинным приемам песнь «Что не пыль в поле»,
кстати, почему-то отнесенная составителями к «бытовой»:
«Что не пыль в поле,
не пыль во полюшке запылила,
не туман ли с моря,
с морюшка поднимается.
Поднялись с моря гуси серые,
гуси серые.
Высоко гуси летят,
летят, жалобнешенько кричат.
Как один-то гусенок выше всех,
выше всех гусей летел,
жалобней всех кричал,
жалобу свою он направлял
на ясного сокола:
— Разорил сокол мое тепло гнездышко,
мое теплое гнездышко,

победил-то сокол моих малых деток,
малых деточек.
В раздел «Песни отжившей
старины»
включено 47 «песен тюремной неволи». В
некоторых из них речь идет об обычных
уголовниках, и, мне кажется, что часть таких песен, например, «Вспомню я», «Как
но ветру погодка», «Дует, дует ветерочек»,
«По старой, Калужской дороге», «У Полтаве я родился» ни по идейному содержанию, ни по художественному уровню не
заслуживают публикации, и вряд ли их
следовало включать в сборник.
Особого внимания заслуживают устные
рассказы и предания о переселении староверов Забайкалья, о их жизни, их родословные, раскрывающие прошлое края
таким, каким оно рисуется народу.
В разделе,
посвященном
советскому
фольклору, собраны песни
гражданской
пойны, песни о Родине и партии, песни о
Великой Отечественной войне, лирические
песни, песни о новой деревне, устные рассказы о гражданской воине, бытовые рассказы из жизни семейских, рассказы об
Отечественной войне, частушки и новые
пословицы и поговорки.
В репертуаре советских песен, устных
рассказов, пословицах и поговорках и,
наконец, частушках отражена богатая событиями жизнь советских людей: героическая борьба против иностранных интервентов и белогвардейцев, полная напряженного труда жизнь семейских и всего советского народа, созидающего новое социалистическое общество.
В заключении книги приведены обширные примечания, в которых дана паспортизация каждого произведения, литературная справка о первоисточнике и другие
сведения.
К книге приложены нотные записи десяти песен. Это один из плюсов настоящего издания, выгодно отличающего его от
других изданий по фольклору Сибири.
И, наконец, в книге есть краткий «Словарь местных слов». Впрочем, его следовало озаглавить иначе, потому что в нем приведены слопа не только местные, а и общеупотребительные, например: «анафема»,
«заартачилась», «ложамент». А такие слова к а к : «далече», «дюжий», «брадяжка»
отличаются от слов, бытующих повсеместно, только орфографически.
В целом сборник Л. Е. Элиасова и
И. 3. Ярневского отрадное явление в на
шей фольклористике. Составители положи
ли немало труда на собирание материалов
и отлично справились со своей задачей

Василий

ТРУШКИН

«Сибирское повествование»
Франца Таурина
ТУ1 РУГ творческих интересов Ф. Н. Тау**• рина определился сразу, с первого же
романа. В самом деле, о чем бы и о ком
бы ни писал писатель в своих книгах,
будь то далекое прошлое, как в «-Каторжном заводе» или события гражданской войны, как в «Партизанской богородице», войны Отечественной, изображенной в романе «На Лене-реке», или же, наконец, нашей современности, послужившей основой
«Гремящего порога» и «Ангары», он всегда остается вдохновенным певцом, в сущности, одной по-настоящему большой темы,
ставшей центральной в его творчестве,—
темы рабочего класса. Именно эта тема,
взятая в ее исторической перспективе, на
специфическом сибирском материале, определила идейно-художественное своеобразие
и последних трех произведений писателя,
«оставивших его «Сибирское
повествование», трилогию «Далеко в стране иркутской».
Трилогия Таурина — это широкое эпическое полотно, насыщенное раздумьями о
судьбах народных, взволнованное повествование о духовной одаренности и щедрости народа, силе и разуме его. В драматических судьбах своих героев, прослеженных
на протяжении целого века, писатель стремится запечатлеть, говоря словами Пушкина, «судьбу человеческую, судьбу народную», рассказать о том нелегком и большом пути, которым шел народ к обретению своего счастья. Вместе с тем, его трилогия — новый и в а ж н ы й этап в творческом росте писателя, в художественном освоении и разработке дорогих и близких писательскому сердцу мотивов и героев. Экономней и строже становится
авторский
почерк, четче и живописнее рисунок, продуманнее и
стройнее композиционная
архитектоника произведения. По сравне•нию, скажем, с «Ангарой», в к а ж д о м из

романов трилогии стало меньше действующих лиц, но зато многие из них обрели
свое лицо, свой голос. Они стали именно
лицами «действующими», всякий раз проя в л я я свое «я» с возможной
полнотой
свойственного каждому из них характера
и нравственного облика.
Интересна творческая история «Сибирского повествования» Таурина. Первоначально
автором была написана заключительная, я
бы сказал, у д а р н а я часть трилогии —роман
«Гремящий порог», впервые опубликованный в 1901 году журналом «Знамя». Роман вызвал живой интерес читателей и
литературной общественности. Особенно заинтересованно отнесся к нему старейший
советский писатель Ф. И. Панферов. В своих беседах с автором «Гремящего порога»
Ф. И. Панферов горячо убеждал его развернуть повествование об ангарских гидростроителях в трилогию о сибирском рабочем классе. Этот совет опытного литератора пришелся как нельзя кстати. Он отвечал зревшим замыслам писателя. Поддержка Панферова лишь ускорила этот процесс, помогла автору принять окончательное решение. Начинается «вживание» в материал: интенсивные разыскивания и работа в а р х и в а х , штудирование мемуаров и
исторических исследований, поездки в мс"та действия будущих своих героев. Над
новыми произведениями писатель работает
с увлечением. Уже в 1963 году один -л-л
другим выходят из печати « К а т о р ж н ы м завод» и «Партизанская богородица» -- ромлны, составившие первые две масти трилогии.
Создавая свое «Сибирское повествование», Таурин стремился покапать способразную эстафету поколений, прггме гнснность революционных традиций, ел;)иных
традиций рабочего класс;! ни п р о т я ж е н и и
целого столетия.
Действие « К а т о р ж н о г о
завода» развертывается
в пкчтидесятих
годах прошлого века на к.псшюм Николаевском чугунолитейном
м железоделательном заводе бывшей И р к у т с к о й губернии. Перед читателем п р о х о д я т красочные
картины ж и з н и и быта рабочей слободки,
затерянной в г л у х и х т а е ж н ы х д е б р я х . Суровая простота и грубость нравон, д и к и й

111

произвол и беззаконие, безудержная эксплуатация темных, бесправных людей и
первые проблески протеста и возмущения
трудовой массы — все это выписано в живых, запоминающихся сценах и эпизодах.
В романе изображены две полярные, постоянно противостоящие друг другу сил ы — с одной стороны, управляющий заводом Тирст и его окружение, вплоть до
мастерски написанной фигуры какого-нибудь вахмистра Запрягаева, с другой,— тс.
кто своим трудом и потом помогает обогащаться всем этим новоиспеченным баронам Тирстам, доморощенным купцам Лазебниковым и иже с ними.
В романе с большой
силой показано
«несокрушимое» всемогущество
Тирстов,
этих некоронованных владык и распорядителей судьбами сотен людей. Своим хищническим хозяйничаньем Тирст приводит
завод па край гибели. Малейшее недовольство с чьей бы то ни было стороны пресекается им сурово и немедля. Доведенный
до отчаяния кончает самоубийством горновой мастер, бесследно исчезает урядник
Яков Могуткин, написавший жалобу на
немца управляющего иркутскому генералгубернатору. Специально присланного из
Иркутска ревизора Тирст запутывает так
ловко, что ему же, опытному и знающему
дело горному инженеру, приходится оправдываться перед начальством, как нашкодившему мальчишке, за якобы «предосудительное» свое поведение на заводе.
Все в руках Тирста — и жизнь и судьба
человека. Беглому каторжнику Ивану Соловьеву, скрывающемуся под чужим именем, он однажды заявил:
— Пустишь печь в неделю, Еремей Кузькин станешь. Не пустишь, с Ивана Соловьева спрошу. Понял?
— Чего уж не понять, ваше благородие,— отвечает Иван, хорошо понимая, что
грозит ему в случае разоблачения.
Рассказ об интригах и хитросплетениях
Тирста позволяет автору широко показать
закулисную борьбу, разгоревшуюся вокруг
казенного завода. На сцену появляются не
только слабохарактерный и
безвольный
горный инженер подпоручик Дубравин, но
и прожженный плут и пройдоха стряпчий
Ярыгин — доверенное лицо иркутского купца Лазебникова, отдельные колоритные фигуры именитого иркутского купечества. В
художественном отношении особенно хороша здесь сцена купеческого банкета, на котором окончательно решается судьба завода, эпизод этот один из самых сильных и
ярких в романс.
Миру наживы и стяжательства с его
волчьими законами противостоит в произведении Таурина другой мир, мир рабочего
человека. Жаль только, что показан он с
несравненно меньшим разнообразием красок и картин. Правда, и здесь есть хорошие жанровые и массовые сцены в роде
заключительной сцены романа, или эпизода
с выплатой жалованья «натурой» — топорами, сковородами и пр., но в целом изображение рабочего коллектива выглядит,
я бы сказал, излишне суммарным. Тут .нет
того разнообразия характеров, с каким

142

выписаны представители господствующ.-и.
лагеря, там каждый персонаж живой, .и
тивно проявляющийся характер, будь т
Тирст, Лазебников, Ярыгин, Запрнг.-н и
наконец.
Судьба рабочего класса в условиях . .
модержавной России на далеком сибирсь» •
каторжном заводе преломилась в ромлн
Таурина главным образом в
жизнсмн.."
драме Насти-охотницы и беглого катори.
нина Ивана Соловьева, человека из бспш
койного, бродяжьего племени тех с а м и Ванек, не помнящих родства, на котори.
так щедра была прежняя каторжная м <
тушка Сибирь. В отличие от отсталой, и
сущности, безликой трудовой массы х а р л >
теры эти написаны выпукло и зримо.
Многое волнует и радует нас в н р а ш
венном облике таежной охотницы Наст
Писатель создает интересный, привлп.
тельный образ простой русской женщины
из народа. Сирота, выросшая в ч у ж и х лх
дях, Настя очень рано узнала, как тр. р
хлеб рабочего человека. Она не раз ни I.
ла, как на площади, около заводской ы м
торы, секли беглых каторжников и за пи
ских рабочих, бежавших с завода от
носильного труда и издевательств. Вер»" >
но, жившая с ней с детства память об чти
суровом наказании, живое чувство а к ч | м
дания и участия к чужому горю и з а о м м
ляет ее позднее прятать в лесной зем.пп
ке и заботливо выхаживать после тя/1
лого ранения приблудного бродягу.
Гордая и независимая, рано познании I
горе и нужду, Настя не согнулась шп <»
жестью выпавших ей на долю испытл
не растеряла в этих испытаниях и и н ы м .
дах своего человеческого достоинства. < и
ротство и вся окружающая ее с дги ш '
суровая и грубая среда не ожесточили 1 1 •
стиного сердца. Она легко отзывается и •
чужое горе, а когда надо, может и сш >
постоять за себя, за свою девичью "д. и
С каким неподдельным чувством с о б п т п
ного достоинства держится она с влюб.-и и
ным в нее инженером Дубравиным, «Сыри
ном», чужим человеком, по ее предсын и
пиям. И, она же, не задумываясь, мп/м >
потянуться всем сердцем к человеку Г>.т •
кой ей судьбы, к какому-нибудь Ии.пи
Соловьеву, отверженному, безвестному <>рдяге, готовая ради него пойти на лю'л...
жертву. Но посмотрите, каким п р м 1 | М '
ным, каким непрочным оказалось сч.-нш
ЭТИХ Двух

ПРОСТЫХ

руССКИХ

ЛЮДеЙ

И

МН|"

насилия и бесправия.
Рассказывая о жизненной драме I
•
героев, показывая полное крушешн- ы.скупо отпущенного на их долю с ч . - м п ч
Таурин заставляет своего читателя л и п *
ний раз задуматься над трагическими с \ и
бами всего русского народа в ус.чониицаризма. Фигура Ивана Соловьева и ' н и м
отношении приобретает особое :ш;
'•
в романе. Иван — горемыка, беглым и «
торжник, бежавший с чужим паспортч
Петровского Завода. Умелые руки гири.
го мастера пригодились ему в нпноЛ "'•
становке. Много повидавший на своем ш м
человек, он знает себе цену. В нем к»
же, как и в Насте, живо чувство соГ., гит

•ино достоинства. Любовь Насти преобра*»|'| его. Пиан тянется к рабочим, мечтает
• . покойной семейной жизни. Обстоятель• ш* складываются, однако, таким обра|нм что он, защищая честь своей семьи,
• "И1-|Н||яст убийство. Окружающие его жа" » . | . сочувствуют ему, но попытка Ивана
|1||1ИТ(. и набат, чтобы увлечь за собой
•м|">Я на расправу с Тнрстом и его при• м| ш и н к а м и , кончается неизбежным про1МОМ,
I ..(.ноио|"| мастер Иван Соловьев бессилен Перед Тирстами и Запрягаевыми. Под• •НИЛ1 им над спящей слободкой ночной
Т, п который он вложил «всю ярость,
н муку вырванного из жизни челове• II», взбудоражил людей, но он не мог
• ' . . ! . 1и ни короткого, скупого счастья Ив-эII* и Насти, ни изменить существующего
положения вещей. Писатель в полном соот«| и Р И М М с исторической правдой нарисовал
•ту драматическую сцену, в которой вынужденное бунтарство Соловьева заканчиполным крушением всех его нан * I и помыслов. Вот как рисует автор
• полную глубокого идейного
смысла
•иу: «Иван сорвал шапку, замахал ею

бири, прошедшей путь от кандального звона и каторжных заводов до современных
новостроек — новых городов, гигантских
гидротехнических сооружений, университетов и библиотек. Портит местами роман
только излишняя стилизация, чрезмерная
архаичность в речи персонажей.
История потомков набатовского рода —•
беглого Ивана Соловьева и Насти-охотниц ы — прослеживается в следующих романах эпопеи. В «Партизанской богородице»
действует слесарь с Николаевского завода
Сергей Набатов. Одним из
центральных
персонажей «Гремящего порога» выступает
Кузьма Сергеевич Набатов, тот самый семилетний Кузька из «Партизанской богородицы», что зачарованно, как сказками,
заслушивался рассказами старого ученогоинженера о величии и великолепии будущих гигантских гидростанций на Ангаре.
В том же «Гремящем пороге»
дважды
вспоминается и предание об отважной таежной охотнице Насте. Но дело, разумеется,
не только в этих чисто формальных перекличках между героями трилогии, хотя они
и играют в произведениях Таурина далеко
не последнюю роль. Писатель вообще лю.11
ГОЛОВОЙ.
бит прослеживать судьбы своих героев на
т За мной, братцы!
протяжении нескольких романов. Важнее
другое. Через индивидуальные судьбы геНо кто-то положил ему на плечо тяжероев прослеживаются здесь в конечном сче• V».
РУКУ.
- Дурак! А дале что?
те судьбы поколений, преемственность традиций. Ведь не случайно далекие потомНими узнал вальцовщика Никона Му»1Н 1ТНИ.
ки бунтаря Соловьева пойдут в годы гражданской войны в партизаны, станут в на•- А ты что, заступник!— Иван захлеймимлся в ярости.
ши дни обуздывать неукротимые сибирские
Герасим!—обрадовался он, увидев
реки и строить гидростанции. Вот это не'•,— Герасим! Ты чего молчишь! Наша
посредственное чувство движущейся истории, непрерывающейся эстафеты поколений,
о Зуев смолчал.
которое выносишь из знакомства с трилогией Таурина, и придает, на наш взгляд,
Ты не наш!—сурово сказал вальцов•ИНР 1 - Ты перелетная птаха. А нам жить
особую цельность и завершенность его «Си• цч !., Дети у нас! Их тоже порешат!—По бирскому повествованию». От старого каюлне пробежал ропот. Иван понял, что осторжного завода через горнило гражданти ч один».
ской войны к величественному преображе.1д ось верно схвачены и настороженная
нию современной Сибири — таковы те ру('»> м'рянность поднятых по тревоге рабобежи, которыми отмечен путь героев «Дачн I, и бесперспективность стихийного бунлеко в стране иркутской».
I» штравленного горнового. Для организоПуть этот кажется особенно наглядным
Ммного выступления трудящихся еще не
и красноречивым еще и потому, что писаиш шло время. Однако звуки
набата,
тель намеренно сконцентрировал действие
ш полошившего темной ночью мирно древсех трех частей трилогии в одних и тех
мшмную рабочую слободу, не затерялись
же местах — районах Нижнеангарья. Такой метод изображения действительности
Ям I ледно. Где-то в Акатуйских р у д н и к а х
позволяет ему резче обозначить подчеркну•шмипш'т свой век отважный и беспокойимЯ человек, ударивший в набат, но на
тую контрастность красок, показать кон«•ноне осталась и живет память о его сметрастность тех поистине разительных перс*пч поступке, остался, наконец, наследник,
мен во всем строе и укладе жизни, которые претерпевают от романа к роману на
второго мирская молва, п а м я т у я об отце,
иничг п не называет, как Прошкой Набатопротяжении одного столетия герои «Сибирского повествования». И что особенно при• К а т о р ж н ы й завод», пожалуй, наиболее мечательно здесь, так это, п о ж а л у й , строгая документальность всего повествования.
мшиееся автору произведение из всех
В основу всех трех произведений, составивчастой трилогии. Старая каторжная
ших цикл «Далеко в стране иркутской»,
ь, темный и забитый рабочий люд,
положены реальные исторические факты.
«. С«(л- искры протеста, зреющего в его
Темой для «Каторжного завода» послужи•»ч|шх, — псе это передано в романе с
ла подлинная история бывшего Николаев|*яли||||ой художественной
экспрессией:
ского железоделательного завода, располоМУКИ ночного набата, поднятого беглым
женного в низовьях А н г а р ы Иркутской гуМтир*пиком, не затеряются во времени.
бернии. Там же совершаются и действия
йо еще, что время, н а с т у п и т — т а к о в фи«Партизанской богородицы» и «Гремящего
И4 I (тмина, открывающего трилогию о Си-

чЕ

143

порога», в основании которых лежат опятьтаки вполне конкретные, имевшие место в
действительности события и факты.
Так, в частности, сравнительно
легко
прослеживается реальная основа романа
«Партизанская богородица». В процессе работы над книгой перед автором стояла
нелегкая задача — написать произведение
на тему, которая, казалось бы, уже полностью исчерпана в нашей литературе. В самом деле, о партизанском движении в Сибири написано много и уже все как будто
бы сказано. Тут трудно найти свое и тем
более новое слово. Однако партизанское
движение—важное звено в задуманной эпопее, без него не обойтись; и автор, «не
мудрствуя лукаво», решил пойти по пути
подлинных исторических событий в Приангарье, рассказать историю такой, какой
она была именно в тех местах, где развертывалось действие «Каторжного завода» и
где предстояло действовать героям «Гремящего порога».
И действие в «Партизанской богородице»
развивается в районе Николаевского завода, в окрестностях Братска, в Нижне-Илимске, в Александровском централе. Как известно, в этих местах действовали партизанские отряды Бурлова и Зверева. Они-то
и послужили писателю прототипами дли
многих его героев, дали материал для многих сцен и эпизодов романа 1 . Прообразом
вожака партизан Бугрова стал прославленный командир нижпеапгарских п а р т и зан Николай Ананьевич Бурлов. В романе довольно точно воспроизведены отдельные эпизоды из деятельности руководимого им
партизанского
отряда — з а х в а т
Братска, встреча в селе Паново с отрядом
Зверева и др.
Имеют своих реальных прототипов и образы Вепрева и Брумиса. В лице Брумиса
писателем выведен под слегка измененной
фамилией известный революционер-большевик, председатель Временного краевого
военно-революционного Совета Северо-Восточного фронта Владимир Карлович Бру.м.
Сподвижник Бурлова, позднее командующий Восточно-Сибирской Советской армией
Даниил Евдокимович Зверев послужил
прототипом образа Вепрева. В «Партизанской богородице» весьма близко к историческим фактам воспроизведена биография
Зверева, эпизоды из его боевой деятельности. Исторический Зверев так же, как и
Вепрев в романе, прошел через «эшелоны
смерти», попал в карательный отряд поручика Мамаева (в романе он фигурирует
под фамилией Малаева). поднял там восстание и п р и м к н у л к отряду Бурлова 2 .
Под своими и м е н а м и выступают в романе колчаковскне к а р а т е л и Белоголовый и
капитан Рубцов. Особенными зверствами

прославился последний. Писатель описывая илимский поход капитана Рубцова,
точно следует исторической правде, когда
рисует «художества» этого кровавых дел
мастера. Вот как о нем рассказывают современники и очевидцы. «По всем селам и
деревням реки Илима и низовьев Ангары,—
вспоминает один из них. солдаты отряда
Рубцова прославились как самые отъявлен3
ные палачи» . Другие мемуаристы утверждают то же самое: «Особую жестокость,—
пишут они,— проявлял отряд Рубцова»...
И далее авторы воспоминаний перечисляют многочисленные «подвиги» колчаковско.
го карателя. Среди них упоминается и о
том, как «Рубцов расстрелял в поле у сохи
Трофима Перетолчина,4 крестьянина-бедняка
деревни Макаровой» .
Это беглое у п о м и н а н и е мемуаристов послужило Т а у р и н у отправной точкой при
н а п и с а н и и сцены дикой расправы к а п и т а н а
Рубцова с батраком Трофимом Совельевым.
Массовыми расстрелами и порками, Рубцов, отъявленный садист и палач, вызвал
такую лютую ненависть среди нижнеангарского населения, что крестьяне, узнав о
том. что Рубцов пойман, требовали посадить его, как дикого хищника, в клетку.
В. К. Брум вспоминает: «Спустя несколько
месяцев Рубцов был взят в плен и доставлен в Краевой Совет. Когда об этом узнали крестьяне, они предложили посадить его
в клетку и возить по селениям, чтобы люди
посмотрели, кто над ними издевался. На
это мы, конечно, пойти не могли. Рубцов
был расстрелян» 5 .
Довольно близко к историческим фактам
описываются в р о м а н е и боевые действия
партизанских отрядов. Так, о молниеносном
захвате Братска отрядом Бурлова в исторических и с т о ч н и к а х сообщается: «В конце
сентября 1919 года отряд Бурлова подошел
к селу Братску, где расположился белогвардейский отряд особого назначения в 65
человек, вооруженный пулеметами и винтовками.
В ночь на 21 сентября партизаны решили напасть на братский гарнизон. Выполнение этой операции было поручено группе
в 10 человек, вооруженной дробовиками,
трехлинейной винтовкой и двумя г р а н а т а ми»".
Этот эпизод из боевой жизни бурловского партизанского отряда развернут в романе Т а у р и н а в целый ряд выразительных
сцен, главными действующими героями которых выступают отважный разведчик «веселый парень» Санька Перевалов и его возлюбленная
«партизанская
богородица»
Палашка. Лаконичное свидетельство документа обрастает здесь множеством быто
вых подробностей и деталей. Для усиление

1
О действиях п а р т и з а н с к и х отрядов Бурлова и Зверева. См. Н. Дворянов.
В. Дворянов. В тылу Колчака. М., 1963.
2
См. биографию Д. Е. Зверева в сб. • ;Годы огневые, годы боевые». Иркутск.
1961, стр. 253—258.
3
Т а м ж е , стр. 140.
4
Т а м ж е , стр. 124.
5
Годы огневые, стр. 132.
6
Там же, стр. 117.

144

интриги автор отправляет Палашку с опасным заданием в самое логово карателен,
заставляет ее пережить там немало острейших минут.
Нередко колоритные сами по себе исторические эпизоды и сценки включаются автором в текст повествования без существенных изменений. Так поступает он, в частности, при описании парламентерства
Брумиса к восставшим карателям из отряда Вепрева. Хорошим комментарием к
главе «Брумис отдает часы», где описано
-это опасное парламентерство, служат воспоминания участника изображаемых в романе событий В. К. Брума. «Часовые задержали,— рассказывает Брум,— на Ангаре в лодке незнакомого человека и немедленно доставили его в штаб для допроса.
Крестьянин передал пакет на имя командира отряда и рассказал, что солдаты отряда особого назначения произвели переворот, убив своих офицеров. Он рассказал,
что т. Зверев, руководитель
переворота,
убивший начальника отряда, сам вручил
ему этот пакет и просил во что бы то ни
стало передать его начальнику партизанского отряда»1. Далее Брум сообщает о
том, как партизаны решили послать к Звереву своих двух представителен с крестьянином, привезшим письмо. Выбор пал
на Брума и еще одного партизана. «Свое
оружие,— вспоминает он,— я оставил в отряде, так как мы ехали на мирные переговоры и иметь при себе оружие нам было
нельзя. Когда мы садились в лодку, один
товарищ, увидев у меня часы, сказал: «Ты
I друг, уезжаешь, может быть, и не вернешься, часы оставь нам. Помню Редовский (напарник Брума — В. Т.) дорогой
сказал, что это ловушка, что мы одна из
многих жертв. Я не мог ничего возразить.
ибо сам сомневался в возможности переворота» 2 .
В приведенном рассказе писатель сохранил многое, вплоть до деталей. В «Парти| занской богородице» фигурируют и крестья: нин с пакетом, и часы, отданные Брумом
одному из партизан, и состояние тревоги и
.неуверенности, которое переживают парла| ментеры, едущие к Вепреву.
Исторически достоверны и побег полит[заключенных из Александровского центра|ла, и вся история с карательным отрядом
(поручика Мамаева. Действительно, с акти[визацией партизанского движения весной и
[летом 1919 г. колчаковцы, теснимые к тому
ке на западе Красной Армией, начинают
[лихорадочно изыскивать новые
резервы,
(чтобы бросить их на борьбу с партизанами.
(Именно в это время тогдашнего управляго[щего Иркутской губернией эсера П. Яковлева и осенила «блестящая» идея сформировать так называемый отряд особого
[назначения из бывших узников «эшелонов
[ смерти» — пленных красноармейцев, бывцих советских работников и других заклюнных колчаковских тюрем. Один из таких

яковлевскнх отрядов под командой поручика Мамаева и был отправлен летом 1919
года и низовья П р и а н г а р ь я на подавление
партизанского движения. В отряде Мамаева в чине фельдфебеля находился и бывший красный к о м а н д и р коммунист Зверев.
В деревне Панове Ксжемской волости Канского уезда Зверев вместе со своими товарищами, услышав о приближении отряда
Бурлова, поднимает восстание. Вот как об
этом рассказывает
один и.ч ближайших
сподвижников Зверева: «В день отъезда
поручика Мамаева Зверев предупредил меня, что следует начать восстание. В присутствии Вимбы, Новака, Ресниса, Днорянова
и других товарищей Зверев при встрече на
улице застрелил из пистолета прапорщика
Загуменного. Партизан Шмелев, по поручению Зверева, поймал в деревне Ката поручика Мамаева и расстрелял его. Сразу же
Зверев послал навстречу Бурлову в низовья Ангары своих представителей с извещением, что путь для партизан открыт.
Этот важный факт из реальной биографии Зверева позволил писателю создать несколько превосходных сцен, в которых действуют подпоручик Вепрев и учительница
села Перфильево Катя Смородинова. Правда, весь эпизод с поручиком Мамаевым и
последовавшим восстанием солдат отряда
особого назначения дан в художественно
преображенном виде.
В полном соответствии с исторической
правдой нарисована в романе и картина
праздничной манифестации в старинном
приангарском селе Перфильево, организованной по случаю встречи партизан Бугрова с бывшими солдатами из карательного
отряда Мамаева. Писатель здесь запечатлел то, что сохранила память мемуаристов
о встрече в селе Панове 24 августа 1919
года партизанского отряда Бурлова с отрядом Зверева. Даже текст донесения Звере,ва о произведенном им перевороте перенесен на страницы романа без каких-либо изменений. Вот как звучит это донесение в
документах: «Товарищу военному комиссару и начальнику отряда Красной А р м и и
Приангарского края. Сообщаю, что село
Панове взято мною и моими товарищами,
восставшими против сибирского контрреволюционного правительства и перешедшими
на сторону Советской власти. Сообщаю, что
я выслал к вам двух своих красноармейцев
в село Кежму, которые будут ожидать пас
там с пакетом от меня. Прошу немедленно
прибыть в село Панове. Со миом 41 человек. Жду вас. Привет пссм товарищам.
Временно исполняющий должность н а ч а л ь ника отряда Красной А р м и и и мостил"!
комиссар Зверев. 20 августа 1919 года» 3 .
В тексте донесения Зперена писатель И1менил только село Папино на село Перфильево, да снял фрапу о л н у х красноармейцах, так как она протниоречнла эпизоду
с крестьянином, лостаниншем пакет от

* Годы огневые..., стр. 132.
3
Т а м ж е , стр. 133.
8
Г. К и л е с с о. Николай Ананьевич Бурлов. В сб. Годы 01 пение, стр. 259.
10. «Байкал» № 1.

145

Зверева, эпизоду, который изображен был
в романе по воспоминаниям Брума.
В книгу вошло немало и других фактов
из истории партизанского движения в Приангарье. Большое место занимают здесь
сцены, изображающие краевой съезд
и
избрание главнокомандующего фронтом. В
основу
их положены события краевого
съезда, проходившего с 3 по 8 ноября
1919 г. в Нижне-Илимске. Съезд избрал
Краевой Совет под председательством Брума. Совет координировал всю гражданскую
и военную жизнь Нижнего Приангарья, а
несколько позднее и всего огромного северного края. Брум рассказывает: «Со взятием
Усть-Кута, этого ключа к северному краю,
мы распространили свое влияние на север
до Ледовитого океана, далеко на восток и
овладели всем краем. Через радиостанции
Охотска мы посылали телеграммы во все
концы мира. Из Америки мы получали
расписки о принятии телеграмм» 1 .
Деятельности съезда и Краевого Совета
писатель отводит значительное место в романе. Он стремится ввести читателя в противоречивую обстановку эпохи, показать в
живых образах и картинах, с каким трудом
шло становление новой жизни на только
что освобожденной от колчаковской нечисти многострадальной русской земле, рассказать, в каких сложных условиях приходилось завоевывать на свою сторону население, бороться с проявлениями анархизма
и своеволия в самой же партизанской среде.
Добросовестное следование историческим
фактам, по которым художник выверяет
свое повествование, сказывается не только при освещении значительных в идейнохудожественном отношении сцен и эпизодов, но и, казалось бы, частные и мелких
деталей. Так, рассказ о пушке, отлитой товарищами Сергея Набатова для партизан
Бугрова, оказывается отражением подлинного исторического события.
Биографы
Бурлова сообщают: «Рабочие Николаевского завода организовали мастерскую по ремонту оружия, изготовляли 2 патроны, гранаты и даже отлили пушку» . Сохранились
свидетельства о том, что партизаны применяли самодельную пушку
при сражении,
например, на Заярск 3 .
На точных свидетельствах очевидца и
участника событий построена и заключительная сцена, изображающая арест Колчака. При создании ее автор довольно широко пользовался воспоминаниями председателя чрезвычайной следственной комиссии по расследованию злодеяний
Колчака и
его сатрапов С. Чудновского 4 .
Богатый жизненный материал, переплавленный в творческом воображении художника, делает «Партизанскую богородицу»
Ф. Таурина правдивым художественным
повествованием о делах и людях нижнего
1

Годы огневые, стр. 136.
Годы огневые, стр. 262.
Т а м ж е , стр. 127.
См. С. Ч у д н о в е к и и.

Приангарья в годы гражданской войны. В
художественном отношении здесь есть прекрасно написанные сцены и выразительные
фигуры капитана Рубцова, поручика Мамаева, Саньки Перевалова, Палашки, да и
других персонажей.
Писатель мастерски передает особенности сибирского говора в речах своих героев. Портит роман излишняя порою описателыюсть. Автор иногда вместо прямого
действия дает хроникальный пересказ событий. Естественно, что это ослабляет художественное Е.печатление.
Уже в «Партизанской богородице» контурно были намечены те проблемы, которые
войдут в плоть и кровь героев «Гремящего
порога». В самом деле, кругом
льется
кровь, идет братоубийственная гражданская война, а старый инженер Мякишев,
энтузиаст и мечтатель, уже набрасывает
перед изумленными партизанами одну картину привлекательнее другой, рисуя будущее Сибири, будущее преображенной волей людей- Ангары. «А вот здесь.— увлеченно мечтает он,— где мы „ находимся.
именно в этом ущелье будет... я не знаю,
когда, но будет... будет построена электростанция, сейчас даже немыслимая. Мощностью в два, а может оыть, в три миллиона лошадиных сил. Я скорее всего и кгувижу этого... А вы, все вы, обязательно
увидите! Увидите новую жизнь на этих берегах, новые города с широкими просторными улицами и красивыми домами, с красивыми и счастливыми людьми».
В «Гремящем пороге», завершающем звене повествования «Далеко в стране иркутской», как раз и рассказывяется о том, как
потомки некогда бесправных Иванов Соловьевых, решительно и смело претворяют
в действительность давнюю мечту лучших
людей России. Материалом для романа
послужили некоторые подлинные обстоятельства, связанные с историей строитель
ства Братской ГЭС. В основе его лежи;
глубокий, общественно значимый конфликт,
подсказанный писателю самой жизнью с с(
невыдуманными сложностями и противоречиями. Именно через него раскрываете-,
характер Кузьмы Набатова, подлинного п
роя нашего времени, убежденного и страстного в достижении поставленной цели,
ради которой он готов идти на риск, готон
преодолевая все и всяческие препятствия.
не боясь личной ответственности, отстап
вать до конца свою правоту перед кем <">; I
то ни было.
В своем «Гремящем пороге» Таурин т
казал
напряженную борьбу директор •
большой сибирской стройки и коллектш
строителей за развертывание начатых раОш
в таких условиях, когда, казалось бы, т '
было направлено на то, чтобы законсерш 1
ровать на неопределенное время строите.п

2
3

4

146

Конец Колчака. В сб. Годы огневые, стр. 207—210

ство, заморозить вбитые в него миллионы
народных средств, распустить сложившийся и сработавшийся многотысячный коллектив строителей. Только что появилось решение правительства о строительстве тепловых электростанций, более дешевых и
экономичных, нежели требующие больших
затрат средств и времени огромные гидротехнические сооружения.
Кажется чего
проще: законсервируй стройку, выполняй,
не рассуждая, прямые и недвумысленные
директивы главка, свертывай работы и
жди дальнейших указаний свыше. Все как
•будто бы просто — и ответственности никакой да и хлопот поменьше. Так, собственно, и поступают некоторые из героев
романа, но такой роскоши не может себе
позволить Набатов.
Достоинство нового произведения писателя в том и состоит, что он сумел в нем
нарисовать в лице Набатова
образ подлинного коммуниста-ленинца,
который
принципиально, по-партийному, а следовательно и по долгу собственной, человеческой и гражданской совести, опираясь на
поддержку созданного им же коллектива
строителей, решает серьезнейшие вопросы,
исходя из конкретно сложившейся обстановки. Набатову органически чужд внешне
как будто правильный и единственный, а в
•сущности глубоко формальный, казенный
подход к делу, за которым нередко скрываются эгоизм и равнодушие, а то и просто
трусость, нежелание брать на себя лишнюю
ответственность.
«Это, брат, страшная
штука,— говорит один из героев романа,—
«ели инструкцией вооружить дурака или,
того хуже, равнодушного человека».
Герою Таурина приходится бороться не
только с людьми типа своего заместителя
Калиновского, чье мнение всегда «совпадает с директивными установками», но и
с главком, с техническим советом министерства, на чьей стороне «общая линия», чуть
ли не государственная установка. И всетаки Набатов идет на этот, по словам одного из героев романа,
«сумасшедший
риск».
Писатель шаг за шагом фиксирует все
перипетии в этом неравном, рискованном
поединке своего героя с косностью и равнодушием, прикрываемыми громкими словами об общегосударственных интересах и
целях. Перед мысленным взором Набатова
рисуются перспективы преображения родной ему Сибири — большая сибирская химия, электрификация транссибирской магистрали, разработка вновь открытых богатых рудных месторождений,
множество
поставленных на дешевую электроэнергию
лесообрабатывающих комбинатов. «Сколько
надо,— размышляет
он,— тепловых
станций, чтобы заменить Устьинскую ГЭС?
И все они будут сжигать уголь, сибирский
уголь, которому цены нет, который так нужен для металлургических заводов, для
той же большой химии. А сказочная энергия Ангары, даровая энергия будет бесполезно уноситься в океан, как сто, тысячу,
миллион лет назад!»
Лучшие страницы романа отводит автор
изображению
самоотверженного
труда

строителен по перекрытию Ангары в зимних условиях— небывалого явления в практике мирового гидростроительства. С волнением читаются сцены, рисующие установку ряжей, вывод на лед, под которым
бешено проносится м о г у ч а я и стремительная А н г а р а , всей многотонной армады современной строительной т е х н и к и — шагающих эскаваторов, тяжелых бульдозеров и
самосвалов. Здесь все необычно, все связано со смертельным риском, людскими жертвами. Масса неожиданностей подстерегает
строителей — выдержит ли лед т а к у ю перегрузку, как поведет себя река, как, наконец, будут работать механизмы на пятидесячйградусном морозе? И, действительно,
эксперимент не обходится без «сюрпризов» — не выдерживает и рушится на лютом сибирском морозе стрела экскаватора,
очередной ряж примерзает к кромка льда,
то и дело ломаются сконструированные самими строителями приспособления для рс-.чки полутораметровой
ледяной
толщи.
Сколько находчивости, самообладания и
выдержки надо было иметь, чтобы устоять
и выдержать в этом неравном поединке
со стихией, при ожесточенном сопротивлении со стороны главка и технического совета министерства.
Великолепно написанные сцены на льду,
красота и одухотворенность человеческого
труда в необычных условиях при суровом
сибирском морозе,— одна из примечательных особенностей этого замечательного
произведения.
Интересно намечена в романе и сюжетная линия Наташи Дубенко и Черепных.
Сцена встречи в больнице отца с дочерью волнует своей простотой, немудрящей
человеческой правдой, верно найденным
психологическим подтекстом.
В большом двенадцатитысячном коллективе строителей были разные люди, порой
с не совсем обычной биографией. Сюда ехали со всех уголков страны. Молодежь, подобно Наташе Дубенко, по комсомольским
путевкам, но нередко можно было здесь
встретить людей и с иной жизненной судьбой. Тут были:
И те, кого сюда чин чином
Везли с путевкой поезда,
И те, что по иным причинам
Однажды прибыли сюда.
В труде отбыв глухие сроки.
Перемогли урок жестокий,—
Всего видали до поры,
Бывали дальше Ангары...
Черемных, точнее Максим Дубенко, как
раз и был одним из тех, кто бмиал «дальше Ангары». На его долю дсйстнитч-льно
выпал «урок жестокий». Фронтовик, чг.ю
век, прошедший через гитлеровские концентрационные лагеря, он, п е р п у м п и н ъ ни
Родину, испил еще одну г о р ь к у ю ч а ш у
попал на Колыму, л и ш и л с я собсттчпюго
имени. О том, как шел прощгс постепенного в ы п р я м л е н и я человека, сломленного тяжелыми ж и т е й с к и м и и с п ы т а н и я м и , как обретал он былое человеческое достоинство в
трудовом рабочем коллективе, и рассказывает писатель в своем произведении. Оста-

147

стоя только пожалеть, что автор глухо и
нечетко говорит о «вине» Черемных. Читатель до конца так и остаётся в недоумении, был ли Черемных-Дубенко действительно виновным и заслуженно понес наказание, или же он одна из жертв произвола
культа личности. Эта неясность очень мешает при восприятии глубоко
задуманного
и хорошо написанного образа человека
сложной драматической судьбы.
Нечетко и сбивчиво рассказано и о переживаниях и чувствах Наташи и ее отношениях с бригадиром Федором Васильевичем,
Вадимом, Николаем Звягиным. Образу ее,
в целом интересному и яркому, в данном
случае не достает должной психологической глубины и убедительности.
Несравненно лучше удались автору эпи-

зодические фигуры распутной и разбит т .и
бабенки Нели, проходимца Ляпина ;ы "
других персонажей романа. Со страниц пи
перед читателем встает правдивая мн
гранная картина напряженного труда и .
большой сибирской стройке в один и 1 |"
шаюших моментов строительства. Глубин.!
и жизненная правдивость конфликта, *м
вые человеческие характеры, многообрл пи
И СЛОЖНОСТЬ ЛЮДСКИХ Судеб—ВОТ ЭТО М|И1

влекает нас в этом произведении писатели
Сибирское повествование «Далеко в С 1 | м
не иркутской» воссоздающее широкую п.'
нораму жизни рабочего класса Сибири и •
протяжении столетия, позволяет говори ь
о трилогии Ф. Таурина, как о заметном ни
лении в большой нашей современной лип
ратуре.

Театр
„Черт в сундуке"
и А ПЕРВЫЙ взгляд может показаться
" странным, что иностранец высказывает
свое мнение о спектакле, который играется
на языке, ему не понятном. Но это не совсем так. Искусство, как известно, имеет
один язык, и он доступен всякому, кто понимает этот язык.
На сцене бурятского театра идет новая
комедия известного драматурга
Цырена
Шагжина «Черт в сундуке» в постановке
заслуженного деятеля искусств Бурятской
АССР Б. Аюшина.
Нужно сказать сразу же, что новая комедия Цырена Шагжина—успех автора и
всей бурятской драматургии. В ней большой заряд комизма и жизненной правды.
Написанная сочным языком, с хорошим
знанием сценических законов, комедия волнует человеческие сердца, волнует их
своим оптимизмом и жизненностью. Комедия—яркое произведение, которое запоминается зрителями. В спектакле «Черт в
сундуке» встретились интересные художники—с одной стороны драматург с его
жизненным материалом, с другой—постановщик Б. Аюшин, который сумел прочесть драматическое произведение и дать
ему правильное толкование. Б. Аюшин
подошел к сценическому решению не односторонне, а постарался предложить зрителю завершенное сценическое произведение, со своим определенным театральным языком.
Впечатляющий образ простой женщины
создала народная артистка РСФСР Н. Гендунова. В этот образ автор вложил главную свою мысль. Н. Гендунова восприняла
авторский тезис и с помощью своего яркого дарования заботливо, не впадая в ненужное преувеличенное комикование, строит образ. Бума народной артистки Н. Ген-

148

дуновон—успех и актрисы, и коллектин.1
Мы уже подчеркивали успех постанокпп
ка, но следует отдать должное и а ы ч 1 .
Б. Аюшину, который создал на сцене пр.м>
дивый и интересный образ бывшего м . >
лиционера Хасара. Хасар у Б. Аюшин.1
лирический образ,
человек с
хороши >
юмором. Достаточно ему показаться и •
сцене, и публика уже готова смеяться \
в сущности, актер ничего не делает, ч и п * "
ее рассмешить.
Много приносит в спектакль интереет.ш
актер Д . Жалсараев—Тартау, хотя инш I I
актер теряет меру и играет в стиле, не > .1
рактерном для образа. Но это редко. И "
да это нужно, в его игре начинает щ и ш .
ладать гротеск. И это правильно.
Н. Шагдарова и С. Аранжуров—чу 1п
ная пара. Мы видим молодых людей, и л и . ' '
ленных в жизнь, любящих друг другл и
кренно и чисто. Для них устарел м и р I •
тери Бумы, потому что они стремятея >
другим, далеким горизонтам. Хотелось | •
только, чтобы молодой актер С. Ар;нм
ров освободился от излишней (в отделим.'
моментах) скованности и поискал болып. и
пластичности.
Художественное оформление н а р о ш . "
художника Бурятской АССР Б. Ч е р н у п ч . .
звучит вполне в унисон с комедией. ! • • •
факт, что он решил декорации пласпгнп
не перегружая их, но словно п о к а и . ш ' "
все через увеличительное стекло, п и ч ' | М 1
о том, что к сценическому о ф о р м л е н н .
спектакля он подходил заботливо и ш т .
Желаю авторам и талантливому кп.-т.п I
тиву новых творческих успехов.
Слав М А К Е Д О Н С К И
болгарский писатг.н.

шма
Недостойное антраша
Критика Мих, Андраша
ДНШДЦАТОМ
номере
жу.рнала
•Вопросы литературы» за 1964 год
•муМмкована так называемая литературив! шутка Них. Андраша на роман И. Ла«ним «Черные лебеди», который печатаи нашей журнале.
И* шутку не принято обижаться, на
«дни обычно не отвечают. Умная пароI, пышная улыбку читателя, очень часммодит пародируемого писателя на
серьезные, а потому полезные раз«мнын'пия. Как и всякое только рождаюмти произведение, роман И. Лазутина,
•«упрется, не свободен от недостатков.
бы Мих. Андраша указал на них в
угодно форме с доброй целью помочь
•тру, мы бы приветствовали такое выиишмшс. Если бы он высмеял недостатки романа пусть даже самым злым обра•и»м, ми доказательно, добропорядочно и умин, иы бы присоединились к намерению
опрадить интересы читателя и даже
и шили бы, что поступили опрометчиво,
•иуОликовав произведение со столь очеммными недостатками.
Но дело обстоит не так. В редакцию наши» «урнала поступают письма читате**4, «оимущенных странным характером
Мих. Андраша в «Вопросах литераГ|1Ы». Мы думаем, в редакции этого журсогласятся с тем, что в Сибири проне королевские пингвины, коI, но свидетельству некоторых натураI, вечная стужа лишила способности
то есть с чувством юмора относить|* к рааным выходкам себе подобных. На•мигя, что даже Мих. Андраша не отканашии читателям-сибирякам в спо«заливисто» смеяться над шуткой
•«тнипй, брезгливо морщиться от липкого
ия шутки плоской и глупой,
«но гневаться,
встретив
грубость,
гкированную под шутку.
II 1РМ соль «шуток» Мих. Андраша, ня•ИШпных
в «Вопросах литературы»,
•миутниших наших читателей?
Кик. Андраша пишет:
• Примерно около года
тому назад в

кругах столичной (подчеркнуто нами) читательской общественности стало известно, что И. Лазутин... намерен вывезти из
Москвы свое новое сочинение «Черные лебеди» и втайне от своих верных читателей
напечатать его в журнале «Байкал».
За сим следует зубоскальство и хихикание по поводу более или менее ловко надерганных мест из романа. Особенное удовольствие испытывает Мих. Андраша, высмеивая письмо И. Лазутина к читателямзабайкальцам: автору «шутки» смешно,
что И. Лазутин обратился к читателям
«Байкала», ему смешно, что мать писателя
родилась в Забайкалье, его душит смех при
мысли о том, что автор был на фронте,
что там, на фронте, он встретился с бурятскими артистами и подружился с ними.
Странно, что в теоретическом органе
Союза Писателей «Вопросы литературы»,
призванном быть центром литературной
критики, появляется так называемая шутка, в которой наш журнал третируется не
только за то, что публикует не понравившийся Мих. Андраша роман, но и за то,
что он выходит где-то... на Востоке. В
«Вопросах литературы»
пишется черным
по белому:
«Естественно, что у читателей возникли
вопросы.
— Скажите, пожалуйста, почему вы
решили напечатать свое новое произведение на Востоке, причем вдали от своего
читателя?»
Этот необыкновенный вопрос задается
«и в шутку и всерьез» советскому писателю, печатающему свое произведение не
в Японии, не на Филиппинах и на Тайване, а в советском городе, столице советской
автономной республики.
Журнал «Байкал» первым напечатал
романы Всеволода Иванова, Константин.!
Седых, вызвавшие большой интерес читателей воспоминания маршала В. И. Чуйкова, повести Бориса Костюкпвского, стихи Евгения Евтушенко.
Похохочем, Мих. Андраша?
149

Хроника литературной жизни
1938

годТ

В этом году была издана повесть Хода
Намсараева «Однажды ночью», ознаменовавшая новый шаг в художественном осмыслении жизни. Появилось в свет народное повествование «Харалтуур хаан» в
обработке Хода Намсараева.
Увидели свет вторые книжки стихов
Бавасана Абидуева «Баяр» («Радость»),
Цэдэна Галсанова «Залуу наЬан» («Молодость»). Кроме того, были изданы сказки
в обработке Бавасана Абидуева «Шаалай
Шаанай хоёр» («Шаалай и Шаанай»),
«Тэхэ бабанын туухэ» («Похождение козленка Бабаны»), «Эреэн гурееЬэ эмэзллэгшэ» («Оседлавший тигра»), которые вызвали большой интерес у детей. Появилась
вторая книжка Данри Хилтухина «Солнечные россыпи». Издана комедия Аполлона
Шадаева • «Мэргэн».
Союз писателей республики начал проводить большую работу среди начинающих.
Воспитанием молодых поэтов и прозаиков
усердно занимались Б. Абидуев, С. Дунаев,
А. Шадаев, С. Метелица.
Союз писателей республики издал «Литературный сборник». В нем были напечатаны произведения более двадцати авторов.
Среди них рассказы Д. Чернинова «Колхозой найр» («Колхозный праздник»), «Дугар», И. Болдогоева «Доржи», очерки
Д. Дамдинова, Б. Базарова, стихи X. Намсараева, А. Бардамова, Д. Мадасона и
других.
В течение года газета «Буряад-Монголой
унэн» напечатала около десяти литературных страниц.
1939 год.

ОКТЯБРЬ. Широко отмечалось 125-летие со дня рождения великого русского
поэта М. Ю. Лермонтова. Стихи и поэмы
Лермонтова были переведены Д. Черниновым, Д. Хилтухиным, Ш. Нимбуевым, Ц.
Галсановым, Ж. Тумуновым, А. Шадаевым
и другими, и они были изданы отдельным
сборником.
Состоялся творческий отчет поэта Ц.
Галсанова перед общественностью. ОбсужХроника

за

январь—сентябрь

дались произведения начинающих пис.пг
лей А. Толстихина, А. Бальбурова.
Состоялось общее собрание писателен.
на котором было избрано новое правлснш 1
Председателем был избран Г. Креславскин.
ответственным секретарем А. Шадаев.
НОЯБРЬ. В газете «Буряад-Монт.шп
унэн» была опубликована рецензия Ж. 14
мунова на повесть Хода Намсараева « ( 1 1
нажды ночью».
ДЕКАБРЬ. Вышли из печати 2 и 3 ним.
ра «Литературного сборника». В нем бы.т
напечатаны новые стихи, рассказы, оче|.
ки, пьесы Ц. Галсанова, X. Намсараеи.1.
Б. Абидуева, Д. Дамдинова, Ш. Нимбупм,
Ч. Цыдендамбаева,
Г. Цыдышкашни,
А. Шадаева, Б. Базарова, Ц. Очирова, II
Зарбуева, Ж. Тумунова и других.
В этом году Бурятское книжное и.1.1.1
тельство выпустило большую поэму Ц. 1 . 1 1
санова «Дурбэн удэр, гурбан пуни» (• 'Ь
тыре дня, три ночи»), книжку стихов ,1 и
детей «Елка», а также сказки Б. Абидуни
«Урэмшээ», «Котии-Баатар» («Летучий
мышь», «Кот-богатырь»).
1940 год.

ЯНВАРЬ. Бурная подготовка к дн.л с
бурятского искусства в Москве. Многие ми
сатели работают над пьесами. Так, драм.*
тург Шадаев в соавторстве с Цыцып,1..1
повым заново переработал пьесу «Бани
декадная комиссия утвердила ее к щн-м
иовке в Москве.
Вышла поэма «Айдархан» X. Намгар.к
ва по сюжету сказки А. Тороева.
ФЕВРАЛЬ. Состоялось обсуждение Ш"
Ж. Тумунова «Дээдэ габьяа» («Выпи..»!
честь»), Ц. Галсанова и Д. Чернивши
«Счастливый холтосон», С. Метелицы
«Перевал».
X. Намсараев и Д. Хилтухин закончи ш
музыкальную пьесу «Алтай Гургал.ыи
Г. Креславский и Ц. Галсанов мм-м
«Шампи». Н. Балдано и М. Эдель :1;ним
чивают пьесу «Эржэн».
ВЫШЛИ сборНИК

СТИХОВ

С.

Мете.пшч

«Дороги» и Б. Абидуева «Эреэн г \ |
эмээллэгшэ» («Оседлавший тигра»).
1939 г. напечатана ранее.

1м

МА1Т. 7-го числа после продолжительнн| тяжклой болезни в возрасте 31 года
щ|'р талантливый поэт Бавасан Доржиемч А&идуев, один из первых певцов утра
(•«•публики. Он автор двух сборников сти• |>н и многих сказок. Перевел много с русинпи, среди его переводов—«Как закаля1«11. гталь» и «Рождение бурей» Н. Оет(•«ягкого.
Кишел первый сборник стихов Чимита
Нмдгидамбаева «Эхэ ороной удэрнууд»
| |ни моей Родины»).
АИГКЛЬ. К десятилетию со дня смерти
ч-мПунч революции Маяковского «БурятИпяголой унэн» опубликовала его стихи в
мгрсиодр Ц. Галсанова и Ч. Цыдендамбаева.
II иркутском альманахе «Новая Сибирь»
пнуАликована пьеса С. Метелицы «Межи»,
"иншременно она издана отдельной книгой
I * Удш-Удэ. Вышла поэма Ц. Номтоева
П у г и н » («Сила»).
МАЙ. Декадной комиссией приняты тёк• ш несен, в том числе «Жаргал тухай
ммтита» («Кантата о счастье») Ц. Галсаннпп и «Саяан уула» («Саянские вершимм») Ц. Зарбуева.
Пышли книги стихов Д. Дамдинова—
• Ни» манай» («Это наше») и Ц. Галсанова
• Иайгалай долгинууд» («Байкальские

де» помещена статья П. Малакшинова
«Стиль и образы поэмы X. Намсараева
«Айдархан».
Ьышли сборник пьес Ж. Тумунова и
«Опыт исследования бурят-монгольского
стихотворения» А. Хамгашалова.
На торжества в Элисту по случаю 500летия калмыцкого эпоса «Джангар» выехали X. Намсараев и Д. Хилтухин.
ОКТЯБРЬ. В Москве началась декада
бурят-монгольского искусства, зрителям
показали оперы «Энхэ Булат Батор» и
«Баир» и музыкальную пьесу «Эржэн». В
издательстве «Искусство»
напечатаны
либретто всех этих вещей.
НОЯБРЬ. Драматургу-режиссеру Ц. Цыдынжапову присвоено звание народного
артиста СССР, писателю-актеру Н. Балдано—звание заслуженного деятеля искусств
РСФСР. Цыдынжапов награжден орденом
Ленина, Балдано—орденом Трудового Красного Знамени.
Вышла пьеса А. Шадаева и Цыренжапова «Блир».
ДЕКАБРЬ. В ноябре-декабре перед общественностью республики
отчитывались
участники декады, в числе их были Н. Балдано, А. Шадаев, Ц. Галсанов, Г. Цыдынжапов, Ц. Зарбуев, А. Бардамов и другие.
•МЛНЫ»).
Изданы сборник стихов С. Дунаева «ВесИНШЬ. Общественность республики от- на моей Родины», «Сагаадай Мэргэн» X.
интила четырехлетие со дня смерти Алек- Намсараева и «Шоно Батор» А. Хамгадса
• м Максимовича Горького. В «Бурят-Мон- _прва (обработанные легенды), книжка
млнй унэн» напечатано стихотворение "стихов для дошкольников «Манай парад»
I Цыдсидамбаева «Бишиихан Алексей» («Наш парад») Ц. Галсанова и «Сказки
(• МАЛЕНЬКИЙ Алексей»).
Магая» Е. Сороковикова.
Отмочено столетие со дня рождения груВышел «Литературный сборник» № 3-4
•ингког» писателя Акакия Церетели. Его на бурятском языке. Помещены отрывки
• имя перевели Д. Чернинов, А. Шадаев и из романов «НойрЬоо ЬэриЬэн тала»
(«Степь проснулась») Ж. Тумунова и
Д1*
Спгтоялся вечер творчества писателя- «Холын городто» («В далеком городе»)
•рдрнпносца Хоца Намсараева.
П. Малакшинова, пьеса Н. Балдано и М.
НМШРЛ «Литературный сборник» Л» 1-2. Эделя «Эржэн», очерки С. Метелицы,
Нмксщспы пьесы Н. Балдано «Энхэ Бу- Ц. Галсанова и Ц. Номтоева, стихи Ч. Цы«т Питор», отрывки из романа П. Малак- дендамбаева, Ц. Галсанова, Д. Мадасона и
ншмпна «Холын городто» («В далеком го- Ш. Нимбуева, бурятские народные сказки
|м|Д|<»), стихи X. Намсараева, Ц. Галсанова, в обработке А. Шадаева, X. Намсараева и
Д Хилтухина, Ч. Цыдендамбаева, Д. Дам- Ц. Дашапылона. Опубликованы новые гланяннип, Ц. Зарбуева и Ш. Нимбуева, очерк вы из четвертой книги «Тихого Дона»
II Нпмтшм>а. Из переводов помещены сти- Шолохова в переводе Ц. Очирова.
1й II, Маяковского и Е. Долматовского,
•»|1мики из поэмы Н. Асеева («Маяковский
1941
1И1НМТСЯ»), рассказ Чехова «Хамелеон».
ЯНВАРЬ. Состоялось обсуждение подгоАНГУСТ. Изданы «Отелло» Шекспира в
товленного
к печати сборника стихов Д.
я*р|*япд|> Д. Чернинова и пьеса Н. БалдаМадасона.
пи «Хпср хани» («Два друга»).
(ЖНТЛБРЬ. В Бурят-Монгольской правФЕВРАЛЬ. Вышли «Избранные стихи

X. Намсараева и сборник стихов А. Уланова «Есть сила—шагай».
МАРТ. Состоялось обсуждение произведений начинающих писателей Шавера,
И. Кима и В. Воронцова.
В иркутском издательстве вышли «Улигеры, сказки и песни» А. Тороева в записи А. Гуревича.
АПРЕЛЬ. Издана «Лирика» Д. Мадасона.
В институте языка, литературы и истории
была завершена работа по собиранию народного 'эпоса «Гэсэр». В основу для обработки был взят аларский вариант П. Петрова. К работе по обработке привлекались
писатели и поэты С. Балдаев, X. Намсараев, Ц. Галсанов, А. Бальбуров, Д. Хилтухин, А. Шадаев и X. Мадасон.
МАЙ. В книжном издательстве издан
сборник стихов Дарижаоа Дамдинова «Золто удэрнууд» («Счастливые дни»), сказки
А. Тороева, «Конек-гарбунок» П. Ершова
в переводе Ж. Тумунова.
ИЮНЬ. Вышел в свет «Сборник сказок»,

собранный и обработанный А. И. Шад.нвым. Издательство также выпустило «и»
веллы» А. Бальбурова.
Вышел еще один «Литературный гЬпр
ник». В нем были напечатаны расгкл:и,1
X. Намсараева, Н. Балдано, Ц. Галсашшп
и В. Цыденова «Тула», стихи Ц. Зарбуенл.
X. Намсараева, Н. Балдано, Ц. Галсашит
Ч. Цыдендамбаева, Ш. Нимбуева, Д. Хил
тухина, стихи начинающих поэтов Д. Дл
шиева, Д. Цыренова и других, а та к ялстихи М. Ю. Лермонтова в переводах \
Бальбурова.
Фашистская Германия вероломно п.иы
ла на нашу Родину. Много произведений
бурятских писателей и поэтов остались шзаконченными. Много писателей ушло и
ряды защитников Отечества. Среди и н \
Ж. Тумунов, Ц. Номтоев, А. Бальбуроп, ,1
Хилтухин, К. Брянский, А. Бардампп.
Б. Базарон, С. Метелица, А. Уланов, II
Зарбуев, Г.-Д. Нацов, И. Мадасон и другие
Хронику ведет И. МАДАСОН.

Цырен-Дулма

ДОНДОКОВА

На пригорке голубом
1

С

ОЛНЦЕ на ночь спать уходит
за пригорок голубой.
Месяц на небо выводит
звезд отары за собой...
Галя села на кровать,
хочет звезды сосчитать,
до пригорка голубого
хочет Галя добежать.
Он сверкает в поздний час,
как на солнышке алмаз!
Ночь заглядывает тихо
в окна дома сквозь кусты...
Только Галя не трусиха,
не боится темноты!
Хочет Галя непременно
по лесным пройти тропам:
ведь от дядюшки Сэдэна
Галя слышала,
что там,
на пригорке голубом,
пляшут мишки по ночам
и пируют за столом,
сладкий мед едят, урча...
Что резвятся весело
там волчата серые,
по ветвям развесили
баночки консервные...
Повернулась на бочок
маленькая Галя.
Спит овечка и бычок,
спят степные дали...
Рядом с Галею лежит
медвежонок плюшевый,
Гале на ухо урчит

и конфетку кушает,
сладкий красный леденец
шалунишка — сорванец.

В

ОЗЛЕ Гали я сижу,
говорю сама с собой:
«Хочешь, Галя, провожу
на пригорок голубой?/
Где пушистый Колонок
на ветвистый на дубок,
как солдат дозорный влез,
сторожит зеленый лес».
Галя спит, ее ресницы
чуть дрожат,
как крылья птицы...
Видит девочка во сне,
как березы по весне
наряжаются в сережки...
По извилистой дорожке
вместе с Галей мы идем,
взявшись за руки, вдвоем.
Видим розовый шалаш
с маленьким окошком.
На веселый домик наш
он похож немножко.
—Загляни в окошко, Галя!
Кто живет в том шалаше?
Мы с тобой его встречали
в роще пихтовой уже.
Это добрый Бурундук,
с шерсткой мягкой длинною...
Отопрет он свой сундук;
угостит малиною.
На зеленом на подносе
земляники поднесет.
Скушать вежливо попросит,
в чащу леса поведет...
Так открой ты эту книжку,
Галя, поскорей:
может, в ней прочтешь про М и ш к у .
, про других зверей;
встретишь хитрую Лисицу,
поиграешь с нею...
Ну-ка, первую страницу
распахни смелее!
Вот Лягушка, вот Квакушка—
в роговых очках глаза;
154

•«и Комар, вот Стрекоза —
1олоюе брюшко;
•ни штмь чащу камыша
ям Ужа ползут, шурша...
1Ь г они живут давно
• шалаше родном лесном,
||1гп Солнце их одно
N1 пригорке голубом.
< 1гмы в дивном шалаше
•• ветвей душистых,—
•ч»иь это по душе
шмцам голосистым,
Пглкам, бабочкам, жукам,
и волкам и лисам...
Мякнет хвоей свежей там
N корой смолистой.
II ясных звездах потолок
• шалаше чудесном;
ммько вступишь на порог
И услышишь песню:
«Игтср, Ветер, Ветер, вой,
••метай тропинки,
пусть кружат над головой
•мыс снежинки...»
Это Вьюга, Вьюга, Вьюга
•дкь всю Зиму провела,
й<м натерла добела
«иежных гор подруга!
А сейчас она в санях
ирочь из леса мчится,—
»очгт Вьюга в облаках
•и погони скрыться.
Смд свой снегом заметает
»ут и там, тут и там...
А Весна за ней шагает
И* пятам, по пятам...
йглсд за Вьюгою Мороз
• страхе прыгнул в сани!
Iройка в гору тяжкий воз
Что есть духу тянет...
А Лима на облучок
примостилась и — молчок.
Мну силушки! Стара!
И* покой Зиме пора!
Машет веткою зеленой
•мед умчавшимся Тайга:
••шут сосны, машут клены,

машет Синяя река...
Растрепали гривы кони,
белый снег взметнув, как дым...
Скрылись кони от погони
за пригорком голубым!
Снег все таял и растаял —
снегу грустно без Зимы...
В небе птиц кружится стая,
с Галей в лес шагаем мы.
3
КАЧЕТ Зайчик бодр и весел:
хорошо в лесном краю...
шубку белую свою
он под елочкой повесил.
Утром встал,
проголодался...
Глядь под ёлку—шубки нет!
Удивился,
>
засмеялся,
посмотрел на белый свет:
«Может, хитрая Лисица
утащила шубку в нору?
Ах, Лисица, ах, сестрица,
ведь тебе ж она не в пору!
Может, бабушка Зима
увезла ее с собой,
спит под ней теперь сама,
вся укрывшись с головой?»
Зайка думает: «Без шубы
легче прыгать и скакать,
легче веточки глодать,
о сучки точить мне зубы!»
И не только у зайчишек
шубки Зимушка взяла,
у девчонок и мальчишек
все весной отобрала
шубы, шапки, рукавицы,—
только солнышко пригрело,
чтоб могли они резвиться,
догонять друг друга смело...
— Ну-ка, Галя, надевай
легкое пальтишко,
в степь да в рощу убегай,
прыгай, как Зайчишка!
Ветру щеки подставляй,
смейся звонкой кутерьме...
Шубу зимнюю отдай
на хранение Зиме.

С

155

м

Ы ПОЙДЕМ с тобою, Галя,
на пригорок голубой,
где Весну вчера встречали
Кедр и Ясень молодой.
4
Галя рада, рада, рада—
впереди меня бежит
в лес просторный...
С нею рядом
лист на веточке дрожит,
улыбается девчонке,
лист кленовый, лист резной...
Вон шалаш стоит в сторонке,
светлой выстроен Весной.
Тот же розовый, чудесный,
стены—хвойные иголки;
в шалаше живут не тесно
Мишки, Лисы, Зайцы, Волки...
Крыша—небо голубое,
в небе лебеди плывут,—
к нам они тепло живое
из далеких стран несут.
— Мама!—крикнула Галина,—
ты беги скорей ко мне!..
В небе—клекот журавлиный,
в речке—гуси на волне...
И запела песню Галя,
тонкой дудочкой звеня,—
так что губы у меня
подпевать ей сами стали:
«Ты, Весна, к нам приходи,
подружись со мною!
Ждет нас много впереди
радости весною...
Но и Зиму я люблю,
белые дорожки;
жарко печку натоплю,
затворю окошки.
Кружева плетет Зима
на стекле упрямо,
так умеет лишь сама
ласковая мама!
Сколько шалей пуховых
Зимушка вязала,
у березок молодых
ветви укрывала:

156

чтоб Мороз сибирский злой
не морозил их зимой!
Но Весна еще милей
для детей и взрослых:
с каждым часом все пышней
на березах косы.
Громче птицы с каждым днем
в рощах распевают...
Мы в тайгу весной пойдем,
где сугробы тают».
Галя входит в темный лес,
смотрит, озирается.
Солнце ясное с небес
Гале улыбается.
А навстречу ей—Весна,
с кистью, с краскою чуть свет:
красит весело она
лес в зеленый яркий цвет.
Н кучу желтую листву
малую собрала,
Из ведерка на траву
краску расплескала,

|,

приказала Кисти: «Крась
без меня, смелее;
под кусты, в овраги влазь,
красок не жалея...
На лесных полянках ты,
на лугах безбрежных
нарисуй сперва цветы,
Ландыш и Подснежник.
А потом сама реши,
где да что нарисовать.
Ну, за дело! Поспеши!
Мне пора вперед шагать!»
Рада Кисточка приказу,
надоело зиму спать,
принялась она скакать
по полянке сразу;
по тропинке, по дорожке
на одной на длинной ножке,
вправо, влево, прыг да скок:
здесь цветок да там цветок
мигом вырастают,
Одуванчик, Василек,
Ландыш расцветают...
В речку горную макала
Кисточка головку,
157

колокольчик рисовала
и ромашку ловко...
Так спешила, так устала,—
принялась Иголку звать!
(Шапка на землю упала,
шапку некогда поднять...)
«Эй, Иголка-тонконожка,
Ты ль не мастерица?!
Помоги, поди, немножко,
Нечего лениться!»
Из лесу Иголка
по тропинке скачет:
растрепалась челка,—
торопилась, значит!
В ушко вдела нитку,
нитку золотую,
ландыш, маргаритку,
розу дорогую
и фиалку вышивала
солнечным лучом,
вся округа засияла
сказочным огнем...

За работою следит
Галя и дивится!
Видит, Бабочка летит,
на цветы садится;
а за нею—Пчелка
в полосатом платьеОстрая Иголка
вышивает гладью
Маки алые, как флаги,
и Багульник трех сортов —
все полянки, все овраги
запестрели от цветов...
Из тайги охотник вышел,
песню звонкую услышал,
загляделся на работу,
позабыл он про охоту!
158

И

У А КИСТОЧКА тем часом
рисовала Мотыльков...
МР ммтило Кисти красок,
• 1*мй1-т не готов!
I ммьио надобно весною
•И мучков нарисовать,
• шмм и бархат обряжать
м ш г л г м и с лесное,—
им (.но краску где же взять?!
Мринилась из мокрой глины
*йОу Кисточка лепить:
«пи. весенний—теплый, длинный,
можно Жабу просушить!
• йигрнула в лист дубовый,
положила у ракит;
(•йшгрмула, смотрит, снова
Жива мокрою лежит!
По| досада! Вот беда!
( Жйбы капает вода...
ЖйЛя злится: «Ква-ква-ква!»
( мйчгт и ругается:
• Пусть мокра я, но жива,—
мм мне полагается!
!•« I моды я не могу,
• и. имждый знает!»
Ни Полотном берегу
ч аи. отдыхает
и ни Кисточку ворчит:
• Ншйлсчила меня...
Просто срам и просто стыд
•ни улить при свете дня!
••рюхе жирное,
очки,
и Оуюрнах вся кожица...
Прочь, негодница! Ап-чхи!
1ожг мне «художница»!
Нмшлн на небо Луна,
• я» мшлась во весь

рот:

• Пижу, Ведьма здесь одна
щи пели болот живет!
Пот тик чудище лесное...
Иг ш м а н и ш ь калачом!
Дйй хоть я тебя помою
нмуЛмм своим лучом.
Может, краше станешь, Жаба?
МР пугай ты птиц хотя бы!»
Но Лолоту Куличок

длинноносый скачет.
Сел на кочку, на пенек,
горько-горько плачет:
«Ой, от страха я умру!
Из болота улечу...
В рот воды я наберу,
Жабу душем окачу!»
Тень ползет по потолку...
Галя спит, во сне вздыхает:
Жабу вымыть помогает
то Луне, то Кулику.

СТАЛО солнышко над степью,
В
разметало сорок кос...
Нежно золото волос
Ветерок весенний треплет...
Галя тоже подняла
голову с подушки.
Галя в лес со мной пошла,
где кричат Кукушки,
как ночные сторожа,
от зари до зорьки...
Мы уселись не спеша
на родном пригорке.
Он светился весь насквозь
белыми березами...
Заглянуть нам довелось
и в шалашик розовый,
где Кузнечики трещат
на траве росистой,
в небо прыгают,
летят,
как парашютисты...
Там трудились Муравьи
целый день с охотою...
Даже в праздники свои
Муравьи работают!
Там мохнатая Пчела
над цветком гудела...
Галя ближе подошла»
Пчелка улетела!
Там синицы и скворцы
пели, заливались,—
чтобы в гнездышках птенцы
спали, не боялись!
1.00

Г

АЛЯ, маленький поход
мы с тобою совершили!
В шалаше чудесном были,
где таежный зверь живет.
Меж березок тонких белых
с длинными сережками
пробежала, Галя, смело
ты своими ножками...
Ты слыхала, как листва
с ветерком шепталась,
соком наливалась...
Книжку всю с тобой прочли
до последней мы страницы:
не горюй, что не нашли
в ней ни белки, ни лисицы,
что Медведя в ней живого,
волка жадного и злого
тоже не видали...
Поскорее подрастай,
весь родной таежный край
ты увидишь, Галя!
Перевод с бурятского
Вл. МАРТЫНОВА.