Text
                    ИСТОРИЯ
РУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
XIX века
40-60 -е годы
Под редакцией
В.Н. Аношкиной, Л.Д. Громовой
3-е издание, исправленное
Рекомендовано
Министерством образования Российской Федерации
в качестве учебного пособия
для студентов высших учебных заведений
Москва • ОНИКС ♦ 2006


УДК 82 ББК83.3Р И89 Авторы: В.И. Аношкина, доктор филологических наук (гл. о Ф.И. Тютчеве и А.Д. Фете); Г.Н. Антонова, доктор филологических наук (гл. об А.И. Гер¬ цене); А,А. Демченко, доктор филологических наук (гл. о литературе второй половины 50 - 60-х годов и о Н.Г. Чернышевском); А.Ф. Захаркин, доктор филологических наук (гл. о поэтах некрасовской школы); АЛ. Илюшин, доктор филологических наук (гл. о Н.А. Некрасове); JI.M. Крупчанов, доктор филологических наук (гл. о литературе 40-х — первой половины 50-х годов); В.А. Недзвецкий, доктор филологических наук (гл. об И.А. Гончарове); ИЛ. Овчинина, доктор филологических наук (гл. об А.Н. Островском); М/Г. Пинаев, доктор филологических наук (параграф о литературных школах в седьмой главе); П.Г. Пустовойт, доктор филологических наук (гл. об И.С. Тургеневе); ВЛ. Фатеев, кандидат филологических наук (гл. об Аксаковых); И.П. Щеблыкин, доктор филологических наук (гл. об А.К. Толстом); Н.В. Емельянова (Синхронистические таблицы «Обществен¬ ная жизнь, литература и другие искусства»); АЛ. Алпатова (именной указатель). Рецензенты: кафедра русской литературы Московского государственного открытого университета; доктор филологических наук Г.Я. Галаган История русской литературы XIX века. 40 - 60-е годы: Учеб. И89 пособие для вузов / Под ред. В.Н. Аношкиной, Л.Д. Громо¬ вой. — 3-е изд., испр. — М.: Издательство Оникс, 2006. - 512 с. ISBN 5-488-00400-9 В учебном пособии по-новому рассматривается литературный процесс середины XIX века: выделены не только обличительно-реалистические тенденции, но и романтическо-лирические, утверждающие высокие нрав¬ ственные ценности. Изучение творчества корифеев литературы сопровожда¬ ется осмыслением художественного процесса в целом, литературных объ¬ единений и школ, салонов, читательских мнений, своеобразия бытования творчества писателей. Значительно расширены культурологические и этико¬ эстетические аспекты анализа. Для студентов филологических факультетов вузов. УДК 82 ББК 83.3Р ISBN 5-488-00400-9 © ООО «Издательство Оникс», 2006
Глава первая РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА 1840-х — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ 1850-х ГОДОВ Социально-политическая обстановка. В указанный период, с од¬ ной стороны, развиваются и углубляются процессы, получившие на¬ чало в предыдущие годы, а с другой — обозначаются и углубляются новые тенденции, характерные как для творчества отдельных писате¬ лей, так и для русской литературы в целом. Центральным для понима¬ ния своеобразия общественно-литературного движения этой эпохи оставался вопрос о положении крестьян, о крепостном пр^ве. В сущ¬ ности, в России не было противников коренных преобразований. Даже Николай I заметил в 1842 г., что крепостное право есть зло, для всех ощутительное и очевидное, хотя и был противником его немедленной отмены. С целью смягчения остроты положения в конце 30-х — нача¬ ле 40-х годов под руководством П. Д. Киселева были проведены ре¬ формы, не затронувшие основных институтов крепостничества: об¬ рок заменен земельным сбором, введено самоуправление на уровне волости. Насильственное введение правительством посадки картофеля вызвало так называемые «картофельные бунты»: в 1841—1844 гг. бунтовало свыше полумиллиона государственных крестьян Поволжья, Урала, северных губерний. Волнения крестьян продолжались и в на¬ чале 50-х годов. Интеллигенция, особенно творческая, сочувственно относилась к проблемам народа, хотя в ее среде отмечался большой разброс мне¬ ний. Оппозиционные настроения этого периода связаны с именами В. Г. Белинского, А. И. Герцена, М. В. Буташевича-Петрашевского. Официальная политика. Цензура. Правительство пыталось смяг¬ чить влияние революционных идей в России путем приобщения ин¬ теллигенции к нуждам и потребностям самодержавия. С целью объ¬ единения усилий интеллигенции и правительства министр просвеще¬ ния С. С. Уваров выдвинул известную триаду: «самодержавие — пра¬ вославие — народность». Однако эта концепция не покрывала задач и интересов всех слоев русского общества. Напуганное европейской революцией 1848 г. царское правитель¬ ство перешло к политике репрессий и цензурного террора. 2 апреля 1848 г. был учрежден «Негласный комитет для высшего надзора над духом и направлением печатаемых в России произведений» во главе с Д. П. Бутурлиным («Бутурлинский комитет»). Усердие Бутурлина на новом для него поприще доходило до того, что он полагал возможным исправление «опасных мест» в Евангелии. Еще в 1847 г. разгромлено «Кирилло-Мефодиевское общество», а его члены приговорены к различным срокам заключения и ссылки; 3
на 10 лет отдан в солдаты Т. Г. Шевченко. В 1849 г. разгромлен кружок М. В. Петрашевского: из 123 человек, привлеченных к след¬ ствию, 21 приговорен к расстрелу, замененному каторгой и военной службой. Только за чтение письма В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю приговорен к расстрелу Ф. М. Достоевский. Наступила эпоха «мрач¬ ного семилетия» (1848-1855), окончившаяся со смертью Николая I. «Если и прежде образованному меньшинству трудно было дышать под правительственным гнетом, то теперь дышать стало уже совсем невозможно», вспоминает Б. Н. Чичерин, «цензура сделалась непри¬ ступной»1, «университеты были скручены»1 2. В журналах вымарыва¬ лись сотни печатных листов, искажалось содержание произведений. Вышли с купюрами «Мертвые души» Н. В. Гоголя (1842), запрещен «Иллюстрированный альманах» Н. А. Некрасова (1848), запрещена также после первого представления на сцене Малого театра 14 де¬ кабря 1850 г. (в день 25-летия восстания на Сенатской площади) драма К. С. Аксакова «Освобождение Москвы в 1612 г.» в бенефис актера Л. Л. Леонидова. В 1848 г. по докладу Цензурного комитета сослан в Вятку М. Е. Салтыков-Щедрин, в марте 1849 г. за свои «Письма из Риги» аресто¬ ван Ю. Ф. Самарин, а вслед за ним И. С. Аксаков — за «подозритель¬ ную фразу» в частном письме. В том же году славянофилам запретили носить боррды и народную одежду, за ними устанавливается наблюде¬ ние. Сокращено количество студентов в университетах. Их преследу¬ ют за неподобающую длину волос, неношение треуголки и шпаги, неотдавание чести начальству. Инспектор «мог любого из этих взрос¬ лых людей, хотя бы самого даровитого... распечь за малейший пустяк, за расстегнутую пуговицу»3, — вспоминает врач Н. А. Белоголовый. В период Крымской войны (1853-1856) в университетах было введено военное обучение. «Студентов ставили во фронт на университетском дворе и заставляли маршировать, — пишет Б. Н. Чичерин.— Мос¬ ковскому университету, да и всему просвещению в России нанесен был удар, от которого они никогда не оправились»4. В 1852 г. за статью о смерти Н. В. Гоголя выслан в свое имение Спасское И. С. Тургенев, в 1854 г. по нелепому подозрению в под¬ готовке антиправительственного заговора арестован Н. А. Мордви¬ нов, губернский чиновник, которого, даже не будучи знаком с ним, Б. Чичерин попросил передать для печати свою статью о восточном вопросе. В этих условиях широкое распространение получила рукописная нелегальная литература. В Лондоне Герцен в 1853 г. основал «Воль¬ ную русскую типографию», с 1855 г. начал издавать политический 1 Русское общество 40—50-х годов XIX в. Ч. II. Воспоминания Б. Н. Чичерина. М., 1991. С. 59. 2 Там же. С. 112. 3 Московский университет в воспоминаниях современников (1755—1917). М., 1989. С. 307. 4 Там же. С. 414. 4
альманах на русском языке «Полярная звезда», а с 1867 г. — газету «Колокол». Со смертью В. Г. Белинского (1848) начинают постепенно отда¬ ляться от «Современника» писатели натуральной школы: И. С. Турге¬ нев, И. И. Панаев, В. И. Даль, Д. В. Григорович, В. П. Боткин. Нату¬ ральная школа фактически прекращает свое существование. Мрачная обстановка усиливалась Крымской войной и поражени¬ ем в ней России. Только смерть Николая I в 1855 г. и последовавшие за ней приготовления к реформам, а также отмена ряда ограничений на некоторое время смягчили социально-экономический и полити¬ ческий кризис в стране. Кружки. Салоны. Конец 40-х годов знаменуется усилением рево¬ люционного движения в европейских странах и оппозиционных на¬ строений в России. Салонно-кружковые формы общения интеллиген¬ ции, особенно в обеих столицах, практиковались еще со времен Алек¬ сандра I. Связанные обычно с днями семейных приемов, салоны дава¬ ли возможность довольно широкого обмена литературными и внели- тературными мнениями. Большинство салонов по своему характеру были литературными. По свидетельству очевидцев, до 40-х годов в них отмечалось определенное единство литературного Петербурга и Москвы: одни и те же литераторы посещали самые различные сало¬ ны. А. И. Герцен вспоминает: «В понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у Свербеева, в воскресенье у А. П. Елагиной»5. Наиболее известны в 30—50-е годы салоны Свербеевых, Сушковых, Павловых, Майковых, П. А. Плетнева, В. Ф. Одоевского, Е. П. Ростопчиной, А. И. Кошелева и др. На базе салонов возникали и политические кружки-организации. Так, начиная с 1844 г. по пятницам на квартире М. В. Буташевича- Петрашевского собиралась группа молодых людей, придерживавших¬ ся идей утопического социализма. На встречах предлагались различ¬ ные формы государственного устройства и общественных преобразо¬ ваний. Участниками кружка были критики, писатели, поэты: В. Н. Майков, Н. А. Спешнее, Н. А. Момбелли, Н. Я. Данилевский, Н. С. Кашкин, С. Ф. Дуров, А. И. Пальм, Д. Д. Ахшарумов, А. П. Баласогло, А. Н. Плещеев, Ф. М. Достоевский, В. В. Толбин, М. Е. Салтыков- Щедрин. В 1845 - 1847 гг. в Киеве существовала тайная политичес¬ кая организация разночинной интеллигенции - «Кирилло-Мефоди- евское общество». Его члены, в своем большинстве литераторы, ста¬ вили задачей борьбу против крепостничества и за национальную не¬ зависимость Украины. Умеренное крыло организации представляли II. А. Кулиш, Н. И. Костомаров, В. М. Белозерский, радикальное - Г. Г. Шевченко, Н. И. Савич, Н. И. Гулак. В Москве многочисленным и пестрым по составу был салон Ав¬ дотьи Петровны Елапиной (1789—1877), племянницы В. А. Жуков¬ ского, матери братьев И. В. и П. В. Киреевских. Салон функциониро¬ 5 Ге рц ен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954—1966. Т. 9. С. 156. 5
вал с 20-х годов и, будучи литературным, характеризовался свободой мнений, «соревновательностью», за что получил название «республи¬ ки у Красных ворот» (по месту жительства Елагиной). Поначалу его посещали А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, С. П. Шевырев, Д. В. Веневитинов, А. И. Кошелев, В. Ф. Одоевский, К. К. Павлова, П. Я. Чаадаев и мн. др. В 40-е годы — Ф. И. Тютчев, И. С. Тургенев, Н. П. Огарев, М. Ю. Лермонтов, Н. Ф. Павлов, в 50-е — некоторые возвра¬ тившиеся из ссылки декабристы. Сама хозяйка салона, женщина об¬ разованная и набожная, сочувственно относилась к идеям славянофи¬ лов. Московский салон К. и Н. Павловых (конец 30-х — 40-е годы) также не отличался единством и определенной направленностью. Его посещали славянофилы, западники, а также литераторы, не примы¬ кавшие ни к тем ни к другим. Здесь бывали И. С. Тургенев, А. А. Фет, Я. П. Полонский, В. Г. Белинский, Ю. Ф. Самарин, А. И. Герцен, А. С. Хомяков, С. П. Шевырев, братья Киреевские. Для хозяев важно было не направление салона, а возможность привлечь к нему людей извес¬ тных и значительных, приглушить и примирить несогласия среди по¬ сетителей. «Нейтральным» по направлению был и московский салон Д. Н. Свербеева (1799—1874), где встречались разные по своим воз¬ зрениям литераторы. Именно в московских салонах Свербеевых, Павловых, Елагиных начиная с середины 40-х годов происходит постепенное размежева¬ ние и кристаллизация программ славянофилов и западников: А. С. Хомякова, А. И. Кошелева, Ю. Ф. Самарина, братьев Киреевских, с одной стороны, и А. И. Герцена, Н. П. Огарева, Т. Н. Грановского, Е. Ф. Корша, В. П. Боткина, Н. X. Кетчера — с другой. Среди москов¬ ских западников с середины 40-х годов также намечаются расхожде¬ ния: в 1845—1846 гг. встречи и споры литераторов западнического направления на подмосковной даче Герцена Соколове привели в кон¬ це концов к разрыву Герцена и Грановского, не принявшего социа¬ листических идей и насильственных способов изменения действи¬ тельности. В свою очередь, с переездом Белинского в Петербург в начале 40-х годов позиции Герцена и Белинского все более сближаются, и к началу сотрудничества Белинского в «Современнике» (1846) они ста¬ новятся единомышленниками по основным вопросам общественно¬ литературного развития. В петербургском кружке Белинского были А. И. Герцен, И. И. Панаев, П. В. Анненков, К. Д. Кавелин, И. С. Тургенев, Н. П. Огарев, Н. А. Некрасов и др, Общение осуществ¬ лялось «салонным» способом. По субботам встречались у Панаева, по средам — у В. А. Соллогуба, по воскресеньям — у общего знакомого, преподавателя словесности военно-учебных заведений А. А. Кома¬ рова. С переездом из Москвы в Петербург в 30—40-х годах продолжает традиции московского салона салон В. Ф. Одоевского. Его посещали А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, С. П. Шевырев, И. А. Крылов, П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский, А. А. Фет, Ф. И. Тютчев, И. С. Турге- 6
пев, Н. В. Гоголь, И. А. Гончаров, В. Г. Белинский, композиторы А. С. Даргомыжский, М. И. Глинка, ученые — химик Г. И. Гесс, этнограф И. П. Сахаров, востоковед Н. Я. Бичурин — в монашестве Иакинф. Их привлекали творческая атмосфера, высокий интеллектуальный уровень кружка. По свидетельству М. П. Погодина, у Одоевского встре¬ чались люди разных убеждений «на нейтральной почве». При этом господствовал стиль свободного обмена мнениями, простоты в обще¬ нии, в отличие, например, от несколько чопорно-аристократической атмосферы салона Е. А. Карамзиной. В 30—40-х годах получил известность петербургский салон Е. П. Ростопчиной, считавшей себя в какой-то степени продолжательни¬ цей традиций Пушкина в поэзии. Его посещали В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, В. А. Соллогуб, В. Ф. Одоевский, М. И. Глинка, А. С. Даргомыжский. Традиции Пушкина старался сохранить в своем петербургском салоне и П. А. Плетнев. Он публикует рукописи поэта, продолжает издание «Современника». Во встречах у Плетнева при¬ нимали участие В. Ф. Одоевский, П. А. Вяземский, А. А. Краевский, Н. В. Гоголь, Я. К. Грот и другие литераторы, связанные с Пушкиным. С середины 40-х годов существует кружок братьев А. Н. и Н. Н. Бекетовых (первый впоследствии — известный профессор ботаники, второй — химик, член академии). В него входил и отошедший от петрашевцев В. Н. Майков, организовавший в 1846 г. свой кружок, который посещал и М. Е. Салтыков-Щедрин. В этих кружках в ос¬ новном интересовались западноевропейской философией и социоло¬ гией. В 40-х годах существовало много и других кружков и салонов, в том числе студенческих, каким, например, был кружок, собиравший¬ ся у студента юридического факультета, будущего поэта и критика А. А. Григорьева. В него входили С. М. Соловьев, А. А. Фет, Я. П. Полонский, славянофил кн. В. А. Черкасский, западник К. Д. Каве¬ лин. Кружок называли «мыслящим». Здесь читались стихи, велись философские споры. Московский студенческий кружок, собиравший¬ ся на квартире Б. Н. Чичерина на Тверском бульваре (в доме Майко¬ вой), назывался «Майковым». В это время «студенты... делились на кружки, которые обусловливались их общественным положением: кружок аристократов по фамилиям и отчасти по состоянию (здесь преобладал французский язык, разговоры о балах, белые перчатки и треугольные шляпы), кружок семинаристов, кружок поляков и кру¬ жок (самый обширный), состоящий из всех остальных студентов, где по преимуществу коренилась и любовь к русской науке и русской народности»6, — пишет А. А. Афанасьев. Московские и петербург¬ ские салоны того времени были, по словам К. Д. Кавелина, «школой для начинающих молодых людей... служили выражением господство¬ вавших в русской интеллигенции... научных и философских взгля¬ дов»7. * 1'’Московский университете воспоминаниях современников (1755—1917). С.279. 1 Русское общество 30-х годов XIX века: Мемуары современников. М., 1989. Г. 139. 7
Общественно-литературные течения. Славянофильство. Как об¬ щественно-литературное течение славянофильство возникает в 1838—1839 гг. в спорах И. В. Киреевского и А. С. Хомякова по вопросам религии, о,путях развития России. К этому времени в Евро¬ пе происходит усиление славянского национально-освободительного движения, особенно в Чехии и Сербии. В России одной из предпосы¬ лок славянофильства являлась нерешенность крестьянского вопроса: славянофильство здесь выступает как форма оппозиции правительст¬ ву определенной части дворянства. Антикрепостнические идеи и на¬ строения славянофилов ставили их в прямое отношение к идее рус¬ ской народности. Первоначально у старших славянофилов — братьев Киреевских, Хомякова — не было нетерпимости к западникам, с которыми они в молодости были связаны общим интересом к немецкой идеалистичес¬ кой философии. Так, в Москве будущие славянофилы Аксаковы, Ки¬ реевские, Хомяков в 30-х годах мирно встречались с будущими запад¬ никами — Герценом, Грановским, Чаадаевым, Павловым. Начало резкому размежеванию положили выпады Хомякова и сти¬ хотворение Н. М. Языкова «К ненашим» (1844), крайне оскорбитель¬ ное для западников: Чаадаева автор называл «плешивым идолом строптивых баб и модных жен», Грановского— «легкомысленным сподвижником всех западных гнилых надежд». При этом концепции И. В. Киреевского в спорах не укладывались в рамки ортодоксального славянофильства, они были шире, тоньше, сложнее: западная циви¬ лизация не являлась для него лишь предметом вражды, хотя восточ¬ ную культуру как более «нравственную» он противопоставлял запад¬ ной, православие — католичеству. К старшему поколению славяно¬ филов примыкало более молодое: Д. А. Валуев (1820—1845), К. С. Аксаков (1817—1860), И. С. Аксаков (1823—1886), Ю. Ф. Самарин (1819—1876). Тесно связаны со славянофилами А. И. Кошелев (1806—1883) и Ф. В. Чижов (1811—1877). Своего постоянного издания славянофилы не имели и в 1841— 1845 гг. печатались в журнале М. П. Погодина и С. П. Шевырева «Москвитянин» (это обстоятельство, однако, не дает оснований при¬ числять Погодина и Шевырева к славянофилам, как, впрочем, и к представителям официальной идеологии: они являлись, скорее, вы¬ разителями «академического» направления в общественном движе¬ нии 40—50-х годов). Три первых номера «Москвитянина» за 1845 г. вышли под редакцией И. В. Киреевского. Журнал печатался ежеме¬ сячно, а с 1849 г. выходил два раза в месяц, как «учено-литератур¬ ный». На его страницах Шевырев в качестве ведущего критика поле¬ мизировал как с Белинским, так и с «Библиотекой для чтения» О. И. Сенковского. В «Москвитянине» печатались произведения В. А. Жу¬ ковского, Н. В. Гоголя, П. А. Вяземского, М. Н. Загоскина, А. Ф. Вельтмана и литераторов славянофильского лагеря. Славянофильское направление имел опубликованный в 1845 г. под редакцией Д. А. Валуева «Сборник исторических статистических
сведений о России и народах, ей единоверных и единоплеменных». В 1846, 1847 и 1852' гг. выходили славянофильские «Московские уче¬ ные и литературные сборники». На втором этапе развития славянофильства, в 1850—1856 г., в журнале «Москвитянин» выступила группа «неославянских» крити¬ ков — А. А. Григорьев, Т. И. Филиппов, Б. Н. Алмазов, — «антиза¬ падничество» которых не было столь острым. Лишь на третьем этапе (1856—1860) славянофилы получили в свое распоряжение литературный журнал «Русская беседа», издавав¬ шийся А. И. Кошелевым. Среди них были поэты: К. С. Аксаков, А. С. Хомяков, И. С. Аксаков, Н. М. Языков. Они развивали свои идеи в романтической форме, используя в стихах приемы стилизации в духе устного народного творчества, народного патриотизма. Изучая рус¬ ские былины, К. С. Аксаков подчеркивал нравственные аспекты их содержания. Славянофилы противопоставляли Восток Западу, Москву Петер¬ бургу, «петербургскую» литературу «московской», Гоголя натураль¬ ной школе, допетровскую культуру новой. В то же время они справед¬ ливо критиковали фальшиво-идиллическое, «маскарадное» изобра¬ жение народа в литературе, близкой к официальным кругам, или, по их терминологии, в «петербургской» литературе. Из «новых» писате¬ лей наиболее высокую оценку у славянофилов получил Гоголь, за которого К. С. Аксаков вел настоящую борьбу с Белинским. К. С. Аксаков сочувственно относился к ранним произведениям Ф. М. Достоевского, к повестям В. Ф. Одоевского, Д. В. Григоровича, к «Запискам охотника» и стихам И. С. Тургенева, поэзии А. Н. Майко¬ ва, в которых видел неискаженное изображение характера русского народа и его жизни. Славянофилы ошибочно полагали, что проникновение в Россию идей западной образованности лишь способствует угнетению русско¬ го народа, судьба которого была исключительным предметом их инте¬ ресов. Резкие выступления славянофилов против официальной поли¬ тики порой вызывали по отношению к ним репрессивные меры со стороны властей. Славянофилы требовали свободы слова, печати и в этом были солидарны со своими оппонентами из лагеря западников. Идею самобытности, выводившую их на позиции исключитель¬ ности в национальном и религиозном вопросах, они распространяли на экономические проблемы, возлагая особые надежды на русскую сельскую общину. Славянофилы полагали, что возрождение подлин¬ ной народности в России может быть достигнуто лишь в результате «подчинения» европейской цивилизации греко-славянским началам жизни. Западные государства, как они считали, основаны на насилии, завоеваниях, феодализме, борьбе сословий, личной собственности, и потому Запад «гниет»; на Руси же государство началось с доброволь¬ ного призвания князей, без феодализма и борьбы сословий, на основе общинного самоуправления, высшим представителем которого был царь. 9
Так как, по мнению славянофилов, уровень развития образования народа невозможно поднять до современного, необходимо самим «вер¬ нуться» к народу как единственному хранителю старинных преданий, верований и инстинктов. Поэтому славянофилы выступали за опро¬ щение, сами носили бороды, кафтаны, ермолки. 6 своих стремлениях большинство из их теоретиков, особенно старшего поколения, были искренни. Они были уверены в том, что петровская реформа, заим¬ ствовав чуждые формы цивилизации, толкнула Россию на ложный путь развития, отделила народ от «образованных классов». Ликвиди¬ ровать разрыв, по их мнению, можно было, лишь возвратив России допетровские формы жизни. Будучи утопическим, социально-фило¬ софский и литературный романтизм славянофилов противостоял, осо¬ бенно на раннем этапе, сухому формализму официальной народнос¬ ти, бездушию чиновничье-бюрократической государственной систе¬ мы. «В судах черна неправдой черной и игом рабства клеймена». — говорит Хомяков в стихотворении «Россия» (1854). Славянофилы в основной своей массе были сосредоточены в Мос¬ кве. Кроме названных выше к ним в разные годы примкнули А. Н. Попов, П. А. Бессонов, В. А. Елагин, В. А. Панов, Н. И. Трубецкой, В. А. Черкасский, а в 60-е годы — «почвенники» и «панслависты». Славянофильские тенденции отмечаются в поэзии Ф. Н. Глинки и Ф. И, Тютчева. Появились и чисто славянофильские издания: газеты «Москва» («Москвич»), «День», а также «Русь» (80-е годы), издавае¬ мая И. С. Аксаковым, одним из последних славянофилов. Западничество. Если славянофилы были сосредоточены лишь в Москве, то лагерь западников не был столь компактен. В Москве, вокруг Т. Н. Грановского, при Московском университете объедини¬ лись профессора Д. Л. Крюков, П. Г. Редкин, А. И. Чивилев, С. М. Соловьев, П. Н. Кудрявцев, К. Д. Кавелин, редактор газеты «Москов¬ ские ведомости» Е. Ф. Корш. Близки к Грановскому были московс¬ кие писатели и поэты Н. Ф. Павлов, Н. М. Сатин, Н. А. Мельгунов, Н. X. Кетчер, актер М. С. Щепкин. Позднее в московский кру¬ жок западников вошли П. М. Леонтьев, М. Н. Катков, Б. Н. Чичерин и цр. Группировавшиеся в Петербурге вокруг Белинского литераторы западнического направления — в основном молодые люди: И. С. Тур¬ генев, И. И. Панаев, П. В. Анненков, Н. А. Некрасов, А. Я. Кульчиц¬ кий, М. А. Языков, А. Д. Галахов, А. А. Комаров, И. И. Маслов, Я. П. Бутков. «У так называемых западников никакого общего учения не было, — свидетельствует Б. Н. Чичерин, — в этом направлении схо¬ дились люди с весьма разнообразными убеждениями: искренне пра¬ вославные и отвергавшие всякую религию, поклонники метафизики... социал-демократы, либералы... Всех их соединяло одно: уважение к науке и просвещению»8. Западничество, таким образом, не являлось 8 Русское общество 40—50-х годов XIX в. Ч. П. Воспоминания Б. Н. Чичерина. С. 156. 10
идеологически цельным и организационно оформленным, хотя в Пе¬ тербурге в распоряжении Белинского и его единомышленников был журнал «Отечественные записки», а затем «Современник». «Запад¬ ничество» таких писателей, как В. И. Даль, Д. В. Григорович, И. А. Гончаров, скорее, подразумевалось: ведь они заявили о себе как представители натуральной школы, которую славянофилы не прини¬ мали. В 1846—1847 гг. в журналах «Финский вестник», «Отечественные записки» и «Современник» выступил талантливый молодой критик В. Н. Майков (1823—1847). В своих статьях «Краткое начертание истории русской литературы, составленное В. Аскоченским», «Нечто о русской литературе в 1846 году», «Стихотворения Кольцова», «Пе¬ тербургские вершины, описанные Я. Бутковым», «Общественные на¬ уки в России», «Курс эстетики, или Наука изящного», «Курс теории словесности Михаила Чистякова», в рецензиях, посвященных твор¬ честву И. С. Тургенева, М. Н. Загоскина, И. А. Крылова, Н. В. Гоголя, А. Н. Плещеева, Ю. В. Жадовской, он выдвигает концепцию «анали¬ тической» критики, устранявшей гегельянский «дуализм» Белинско¬ го в подходе к литературе и отвергавшей «дидактизм» натуральной школы, вредивший художественности. Предваряя Ф. М. Достоевского и В. С. Соловьева, В. Н. Майков на первый план в искусстве ставит общечеловеческий, гуманистический идеал, достигаемый «богочело¬ веческой» сущностью гения. Именно В. Н. Майкова имел в виду Бе¬ линский, критикуя «гуманистический космополитизм» в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года». Как видно, западничество Белинского и Майкова различалось по целому ряду позиций. В конце 50-х — начале 60-х годов сходят со сцены некоторые из ведущих представителей западничества и славянофильства, острота противоречий между ними сглаживается; идеологические концепции приобретают другие формы. На передний план выходят иные задачи и иные идеи. Деятельность В. Г. Белинского в 40-х годах. Осенью 1839 г. с переездом в Петербург начинается новый период в жизни и творчест¬ ве критика. Приглашенный в качестве ведущего сотрудника в журнал «Отечественные записки» издателем его А. А. Краевским, Белинский впервые получил в свое распоряжение трибуну — отдел критики од¬ ного из авторитетных столичных изданий. Он работает очень много, откликаясь на все явления тогдашней российской литературной и общественной жизни, рецензирует публикации по всем отраслям зна¬ ний. В первые два года пребывания в Петербурге Белинский находится под влиянием так называемых «примирительных» настроений, считая закономерным общественное и государственное устройство России, в том числе и самодержавие. Эти настроения особенно ярко про¬ явились в его статьях «Бородинская годовщина...», «Очерки Боро¬ динского сражения...», «Менцель, критик Гёте». Но уже в статьях 1840 — начала 1841 года — «Горе от ума...», «Герой нашего време¬ 11
ни...», «Стихотворения Лермонтова...»— под влиянием петербург¬ ской действительности, бесед с А. И. Герценом критик постепенно начинает отходить от примирительных идей, принимая пафос «субъ¬ ективности» художественного творчества и как возможность, и как данность. Противоречивость в оценках образов Чацкого (статья «Горе от ума...»), Печорина (статья «Герой нашего времени...») объясняется переходным состоянием мировоззрения Белинского рубежа 30—40-х годов. В 1841—1842 гт. Белинский пишет работы теоретико-литературо¬ ведческого характера: «Разделение поэзии на роды и виды», «Общее значение слова и литература», «Речь о критике». Традиционными для критических жанров Белинского становятся его годовые обзоры литературы. В 1843—1846 гг. он создает моногра¬ фического характера работу о Пушкине, опубликованную в «Отечес¬ твенных записках» как цикл из одиннадцати статей под названием «Сочинения Александра Пушкина». В ней дается развернутый очерк истории русской литературы до Пушкина, уясняется генезис и эволю¬ ция творчества поэта, в качестве основных признаков его таланта утверждаются гуманность и национальное своеобразие. В начале 40-х годов в ряде статей Белинский раскрывает значение творчества Гоголя как художника, реалистически изображающего рос¬ сийскую действительность, как основоположника нового направле¬ ния в литературе. В жесткой полемике с Ф. В. Булгариным, О. И. Сенковским, С. П. Шевыревым, К. С. Аксаковым, опираясь на твор¬ чество Гоголя, критик отстаивает мысль о закономерности возникно¬ вения реализма в русской литературе (статьи «Похождения Чичико¬ ва, или Мертвые души. Поэма Н. Гоголя», «Объяснения на объясне¬ ние по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души»). В 1841—1846 гг. он пишет статьи о поэзии А. И. Полежаева, А. Н. Майкова, Г. Р. Держа¬ вина, А. В. Кольцова, И. А. Крылова, А. А. Григорьева, Я. П. Полон¬ ского. Весной 1846 года Белинский уходит из «Отечественных записок» ввиду резких расхождений с издателем журнала. С начала 1847 г. и до конца жизни он публикуется в качестве ведущего критика в журнале «Современник», приобретенном Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым у П. А. Плетнева. С середины 1840-х годов Белинский ведет система¬ тическую борьбу против славянофилов и журнала «Москвитянин». В статье «Тарантас» (в связи с выходом одноименной повести В. А. Соллогуба) в лице одного из героев повести, Ивана Васильевича, он высмеивает славянофила И. В. Киреевского. В статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» Белинский подвергает критике, с од¬ ной стороны, преувеличение национальной идеи славянофилами, а с другой — крайние формы западничества, в данном случае имея в виду концепцию исторического развития в работах В. Н. Майкова и К. Д. Кавелина. Критик утверждает мысль о необходимости в отношениях между людьми опираться на чувства любви, гуманизма, человечности, но не 12
в отвлеченном их выражении (какое он видел у Майкова и Кавелина), а в конкретно-национальной форме. «Без национальностей челове¬ чество было бы мертвым логическим абстрактом, словом без содержа¬ ния, звуком без значения, — пишет он. — В отношении к этому во¬ просу я скорее готов перейти на сторону славянофилов, нежели оста¬ ваться на стороне гуманистических космополитов, потому что, если первые ошибаются, то как люди, как живые существа, а вторые и истину-то говорят, как такое-то издание такой-то логики... Но, к счастью, я надеюсь остаться на своем месте, не переходя ни к кому»9. Склоняясь в 40-е годы к материализму Фейербаха в философии, Белинский и в эстетике выдвинул материалистическую формулу сущ¬ ности искусства как отражения жизни, положив ее в основу теорети¬ ческой концепции натуральной школы. В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года», анализируя произведения писателей натураль¬ ной школы — А. И. Герцена, И. А. Гончарова, И. С. Тургенева, В. И. Даля, Д. В. Григоровича, критик не только выступает против чистого, «абсолютного» искусства, но и против самой возможности такого искусства. Это, однако, не противоречит его мысли о том, что искус¬ ство должно развиваться по своим законам, отражая действитель¬ ность не в понятиях, а в образах. Широкое распространение в списках получило письмо Белинско¬ го к Гоголю в связи с выходом «Выбранных мест из переписки с друзьями». Оно показало, что взгляды великого русского писателя и великого русского критика на способы и пути развития России разли¬ чались коренным образом. Один проповедовал терпимость, классо¬ вый мир, уважение к религии, другой призывал к активной борьбе. Истории еще не раз предстоит решать этот спор. Натуральная школа, ее почитатели и противники. Дагерротип или тип? В критических статьях Белинского 40-х годов и в трудах примыкающих к нему писателей формировалась эстетика натураль¬ ной школы. «Отцом» ее следует считать Н. В. Гоголя, выступившего с «Петербургскими повестями» еще в середине 30-х годов, а затем, в 1842 г., закрепившего новое литературное направление поэмой «Мер¬ твые души». Реалистические литературные традиции, заложенные Гоголем, подспудно и явно развивались в русской литературе, что особенно заметно в содержании периодических изданий, альманахов и сборников 40-х годов. Реалистическое направление и соответствую¬ щий ему художественный метод утверждаются в европейских литера¬ турах. Во Франции это связано с ранним творчеством Бальзака, ока¬ завшего заметное влияние на русскую литературу. Одной из ранних предпосылок натуральной школы явился альма¬ нах «Наши, списанные с натуры русскими», выходивший в 1841— 1842 гг. под редакцией А. П. Башуцкого (издатель Я. А. Исаков). Альманах создан под влиянием восьмитомного иллюстрированного издания П. Кюрмера «Французы в их собственном изображении» с ’Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М., 1956. Т. 9. С. 29. 13
участием 130 литераторов (в том числе Бальзака и Дюма-отца), вы¬ шедшего во Франции в 1840—1842 гг. В четырнадцать выпусков альманаха «Наши, списанные с натуры русскими» вошли семь очерков и соответствующие листы иллюстра¬ ций. В нем помешены очерки А. П. Башуцкого, В. В. Львова, Г. Ф. Квитки-Основьяненко, В. И. Даля. Сборник иллюстрирован художни¬ ками В. Ф. Тимом, Т. Г. Шевченко, И. С. Щедровским, граверами Г. Ц. Дерикером, К. К. Клодтом, О. П. Неттельгорстом. Одобрительно отзываясь об альманахе, Белинский считал, что его авторам недостает «типизма», характерного для вышедшей спустя три года «Физиологии Петербурга». Альманах предваряет натуральную школу, переходя к изображению «с натуры». Его очерковый характер был поддержан и получил развитие в «Физиологии Петербурга». Демократическое на¬ правление, приданное альманаху «Наши...» в первом же очерке Ба¬ шуцкого «Водовоз» (автор сочувственно изображает тяжелую жизнь бедных слоев русского общества), вызвало ответную реакцию Ф. В. Булгарина. В газете «Северная пчела» (№ 11 от 15 января 1842 г.) Булгарин опубликовал очерк «Водонос», где изобразил благополуч¬ ную жизнь водоноса, скопившего за три года в Петербурге «тысячу рублей капитала». Ф. В. Булгарин, Л. В. Брант выступали против сатирического «пересмешничества» альманаха «Наши...», т. е. против намечающихся в нем принципов натуральной школы. В 1843 г. Н. А. Некрасов издал небольшой сборник «Статейки в стихах без картинок в двух частях», куда включил свой стихотворный фельетон «Говорун», разоблачавший обывательский характер мелко¬ го столичного чиновничества. А уже в 1845 г. в двух частях под редакцией Некрасова вышел альманах «Физиология Петербурга». Если сборник «Наши, списанные с натуры русскими» характери¬ зовался началом концентрации социального содержания, тенденцией к тематическому единству (в нем преобладала тема «маленького чело¬ века»), то в альманахе-сборнике «Физиология Петербурга» указанные тенденции становятся не только ведущими, но и целенаправленными. В нем четко проявляется определенное литературное направление. Стремление писать «с натуры», обозначенное в «Наших...», перерас¬ тает здесь в реалистический («натуральный») метод. Первая часть альманаха открывается «Вступлением» и статьей «Петербург и Москва» В. Г. Белинского. В нее вошли очерки «Петер¬ бургский дворник» В. И. Даля (псевдоним В. Луганский), «Петербург¬ ские шарманщики» Д. В. Григоровича, «Петербургская сторона» Е. П. Гребенки, «Петербургские углы» Н. А. Некрасова; вторая часть вклю¬ чает статьи В. Г. Белинского «Александринский театр» и «Петербург¬ ская литература», а также очерки «Чиновник» Н. А. Некрасова, «Ом¬ нибус» А. Я. Кульчицкого (псевдоним Говорилин), «Лотерейный бал» Д. В. Григоровича, «Петербургский фельетонист» И. И. Панаева. Аль¬ манах иллюстрирован работами известных художников — А. А. Аги- на, Р. К. Жуковского, Е. И. Ковригина, В. Ф. Тима — и граверов — Е. Е. Вернадского, А. Е. Маслова. 14
Специфический жанр альманаха — так называемый «физиологи¬ ческий очерк», прообраз которого заложен в реалистической литера¬ туре Франции («Физиология вкуса» Б. Саварена, «Физиология брака» О. Бальзака). В той же терминологии с определенным вызовом уже в самом названии некрасовского альманаха декларируется и его худо¬ жественный метод — «физиология» — максимальное приближение к действительности, стремление к ее типизации. Петербург представ¬ лен в сборнике рядом тонких и глубоких социально-психологических образов-срезов. Натуральная школа вступила в полосу своего расцвета с выходом в 1846 г. альманаха Н. А. Некрасова «Петербургский сборник». И по содержанию, и по форме — это новое явление в русской литературе. В нем представлены проза, стихи, критика, публицистика, переводы. При таком жанровом многообразии в альманахе обнаруживается, од¬ нако, особая цельность в художественном методе, в постановке и решении вопросов специфики искусства и его функций. Открывается альманах романом Ф. М. Достоевского «Бедные люди». Это уже не очерковый «физиологический» срез, а широкая картина действительности, жизнь в ее «натуральную» величину, реа¬ листическое полотно с системой типов. Кроме романа «Бедные люди» в альманахе собраны произведения всех основных прозаических жан¬ ров: повесть И. С. Тургенева «Три портрета», рассказ В. Ф. Одоевско¬ го «Мартингал», очерк И. И. Панаева «Парижские увеселения». Для прозы, как и для стихотворных произведений, опубликованных в этом сборнике, характерно углубление принципов реалистической типиза¬ ции. В поэме И. С. Тургенева «Параша» правдиво выписаны картины поместных дворянских нравов (здесь заметно влияние «Евгения Оне¬ гина»). Проблема «маленького человека» ставится в поэме А. Н. Май¬ кова «Машенька». В стихотворениях Н. А. Некрасова «В дороге», «Пьяница». «Отрадно видеть» и «Колыбельная песня» на первый план выдвинута проблематика, получившая отражение в картинах жизни и типах «Бедных людей». Опубликованы в альманахе и произведения западноевропейской литературы: «Макбет» В. Шекспира (пер. А. И. Кронеберга), «Римские элегии» И.-В. Гёте (пер. И. С. Тургенева), «Тьма» Д. Г. Байрона (пер. И. С. Тургенева). Определенную методологическую направленность сборнику при¬ дают три критико-публицистические статьи: «О характере народнос¬ ти в древнем и новейшем искусстве» А. В. Никитенко, «Капризы и раздумья» А. И. Герцена (в третьем томе «Былого и дум» статья раз¬ вернута в цикл из трех частей; вторая часть, помешенная в «Петербург¬ ском сборнике», названа «По разным поводам»), «Мысли и заметки о русской литературе» В. Г. Белинского. Герцен в названной статье ратует за необходимость выработки каждым человеком реальной «суммы правил и истин». Он выступает с резкой критикой распространенных в массах людей «типов неле¬ пых выводов» и «искаженного мышления», расхождения между сло¬ вами и поступками, безнравственности, мотовства богачей, в то вре¬ 15
мя, когда бедные умирают с голоду, смешения «теоретической» юнос¬ ти с мещанским совершеннолетием. «Старого юношу <...> — говорит Герцен, — вы <...> узнаете по ненависти к Гёте и по пристрастию к Шиллеру»10 11, по любви к фразе. Он рекомендует погружаться в «мир подробностей», предпочитая жить «прозой в противоположность плак¬ сивой жизни баллад и глупой жизни идиллий». В статье В. Г. Белинского «Мысли и заметки о русской литерату¬ ре» ставится вопрос о необходимости «внутреннего сближения сосло¬ вий» путем подготовки в России «особенного класса в обществе, ко¬ торый от обыкновенного среднего сословия отличается тем, что состоит не из купечества и мещанства только, но из людей всех сословий, сблизившихся между собою через образование, которое у нас исключительно сосредоточено на любви к литературе»11. Это чет¬ ко выраженная просветительская концепция, рассчитанная на воспи¬ тание широкого культурного слоя интеллигенции. Белинский утвер¬ ждает, что русская литература достигла художественного уровня пе¬ редовых европейских литератур, т. е. сравнялась с ними по форме. Что же касается ее «всемирно-исторического» национального содер¬ жания, то оно, по мнению критика, становится делом ближайшего будущего и явится отражением возрастающей «политической» роли России и русского народа. «Мы ни от кого не отстали, а многих и опередили в политическо-историческом значении», — утверждает Белинский. Рассматривая «талант как способность делать, производить»11 (т. е. творить), критик полагает, что наивысшим принципом творчества является принцип «верного» отражения жиз¬ ни. Хотя не все произведения альманаха, в подготовке которого Бе¬ линский принимал деятельное участие, были равноценны в художес¬ твенном отношении, критик не выдвигал на первый план вопроса об уровне художественности: он спешил утвердить сам принцип нату¬ ральной школы — верность действительности. В том же 1846 г. новая литературная школа получает и формаль¬ ное признание как «натуральная». Именно в рецензии на «Петербург¬ ский сборник» употребил термин «натуральная школа» Ф. В. Булга¬ рин (Северная пчела. 1846. 26 янв. № 22), придав ему сугубо отрица¬ тельный смысл. В дальнейшем В. Г. Белинский интерпретировал этот термин как синоним реализма. В 1848 г. Н. А. Некрасов и И. И. Панаев готовят «Иллюстрирован¬ ный альманах», который, однако, был запрещен цензурой. В нем пред¬ полагалось опубликовать повесть А. Я. Панаевой «Семейство Тальни¬ ковых» и другие произведения. В работе над альманахом принимали участие известные художники Н. А. Степанов и П. А. Федотов. Оппонентами Белинского и противниками Гоголя и натуральной школы в 40-х годах были ведущие критики и издатели журналов 10 Г е р ц е н А. И. Собр. соч.: В 30 т. М.. 1954. Т. 2. С. 85. 11 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 9. С. 432. 1! Там же. С. 455. 16
«Сын Отечества» (с газетой «Северная пчела» в качестве приложе¬ ния) и «Библиотека для чтения». «Сын Отечества» (подзаголовок: «Журнал словесности, истории и политики») печатался нерегулярно, а с середины 1844 по 1847 г. не выходил совсем. Редакторами его были Н. И. Греч, а с 1847 по 1852 г. — К. П. Масальский. «Северная пчела» с 1831 по 1859 г. издавалась Н. И. Гречем и Ф. В. Булгариным. «Сын Отечества» и «Северная пчела» придерживались официально¬ охранительных взглядов в общественно-литературных вопросах. Ве¬ дущие критики этих изданий— Ф. В. Булгарин, Н. И. Греч, Л. В. Брант — считали художественный метод Гоголя и его творчество «грязными». Разгромные рецензии в этих журналах посвящены «Фи¬ зиологии Петербурга» и другим сборникам писателей натуральной школы. Булгарин, демонстрируя свое верноподданничество, намекал на социалистическое и коммунистическое направление «Современ¬ ника» и натуральной школы («Социализм, коммунизм и пантеизм в России за последнее 25-летие», записка, поданная начальнику штаба корпуса жандармов Л. В. Дубельту в 1846 г.). Симптоматично, что у самого Булгарина назидательность художественных произведений, ха¬ рактерная для 20—30-х годов, в 40-е годы сменяется определенной формой «натурализма», а жанр романа («Иван Выжигин», 1829; «Петр Выжигин», 1831) уступает место среднему и малому жанру — таковы рассказ «Нищий» (1842), «Очерки русских нравов, или Лицевая сто¬ рона и изнанка рода человеческого» (1843), «Чиновник» (1842), по¬ весть «Мудреные приключения квартального надзирателя» (1845). Как видно уже из названий, ряд произведений Булгарина посвящен теме «маленького человека». Тираж «Сына Отечества» порой достигал трех тысяч экземпляров (большая по тем временам цифра). Это объясняется тем, что в журна¬ ле публиковались произведения известных писателей и поэтов: А. В. Кольцова, В. Ф. Одоевского, А. Ф. Вельтмана, Е. А. Ган, А. А. Мар- линского, Н. А. Некрасова, А. Н. Струговщикова, Н. И. Надеждина. «Библиотека для чтения» выходила с 1834 по 1865 г. под редак¬ цией О. И. Сенковского (псевдоним Барон Брамбеус), известного в то время ученого, писателя и критика. Редактор «Библиотеки для чтения» также не принимал реалистических концепций Гоголя, Бе¬ линского и натуральной школы. Но и он часто попадал под огонь критики «Северной пчелы». Журнал имел рекордное для своего вре¬ мени число подписчиков — свыше пяти тысяч. Объяснялось это тем, что он явился наиболее адекватным откликом на культурные запро¬ сы современников и удовлетворял вкусам самых различных слоев российского общества — это было энциклопедическое издание «сло¬ весности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод». По¬ пулярность журнала порой раздражала не только Булгарина, но и Белинского, который в целом старался дать ему объективную оцен¬ ку. На его страницах уживались А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, В. Г. Бенедиктов, Н. В. Кукольник, А. В. Тимофеев, А. Ф. Вельтман, В. И. Красов, Н. А. Полевой, В. И. Даль, Д, В. Давыдов, С. С. Куторга и др. ;> - зэоз 17
Наряду с «Сыном Отечества» и «Библиотекой для чтения» против «Отечественных записок» и формирующейся натуральной школы выступает журнал «Маяк», издававшийся в 1840—1845 гг. в Петер¬ бурге С. А. Бурачком. В нем резко критиковались Пушкин, Лермон¬ тов, Гоголь, Белинский. Журнал стоял на официально-религиозных назидательных позициях. Его авторами были Н. А. Полевой, П. П. Гулак-Артемовский, Р. М. Зотов, Т. Г. Шевченко, Г. Ф. Квитка-Ос- новьяненко. По типу сборника «Наши, списанные с натуры русскими», но с социально-примирительной направленностью в 1842—1843 гг. Булга¬ рин издает альманах «Картинки русских нравов». В первом и втором его выпусках помешены «Салопница» и «Корней» — очерки самого Булгарина, в третьем — стихотворение в трех частях И. П. Мятлева «Петербургский праздник», в четвертом — рассказ Н. И. Греча «Нев¬ ский пароход», в шестом — очерк В. И. Даля «Находчивое поколе¬ ние» и рассказ Н. В. Кукольника «Проферанс.или + и —». Изображе¬ ние действительности в альманахе часто приобретает идиллический характер. Издания иллюстрированы прекрасными картинами Тима, Клодта и рассчитаны на популярность среди читателей из простого народа. Влияние альманаха «Наши...» чувствуется и в сборнике Ф. В. Бул¬ гарина «Комары. Всякая всячина», изданном в 1842 г. Он составлен из произведений издателя с его же предисловием («Нищий», «Метем¬ психоза», «Беглая мысль», «Путешествия с антиподом на целебный остров»). Издание сопровождалось полемическими, правда, не всегда безобидными, сатирическими «Комарьими ведомостями». Вслед за «Комарами» Булгарина в 1842 г. в Петербурге выходит сборник В. С. Межевича «Колосья». Это небольшое издание включало сорок пуб¬ ликаций, часть из которых была перепечатана из «Комаров», а авто¬ ром остальных был сам издатель. В 1842 г. Н. В. Кукольник выпускает «Дагерротип» из двенадцати «тетрадей». Задуманный в духе сборника «Наши...», «Дагерротип» должен был превзойти издание Башуцкого по степени «натуральнос¬ ти», пародируя в то же время принцип социально-психологического типизма «Наших...», используя принцип «дагерротипизма», близкого к копированию действительности. Именно так характеризовался этот альманах в предуведомлении, где говорилось о задачах реализации «накопленных материалов». Первая «тетрадь» состояла из произведений Э И. Губера, Н. В. Кукольника, А. Ноткина, представлявших собой небольшие статьи типа анекдотов, фельетонов, информаций, драматургических отрыв¬ ков и небольших стихотворений. Во второй «тетради» были представ¬ лены перевод из Гёте Струговщикова, повесть Н. А. Полевого «Семен Семенович Огурчиков», статья о музыке. В «тетрадях» третьей, чет¬ вертой, пятой и шестой — драма И. И. Лажечникова «Христиерн I и Густав Ваза», рассказ «Встреча» Чужбинского (псевдоним А. С. Афа¬ насьева), стихотворения Н. В. Кукольника «Надпись», В. Г. Бенедик¬ 18
това «Московские цыгане» и др. В «тетрадях» седьмой, восьмой, девя¬ той, десятой, одиннадцатой и двенадцатой — повесть Е. А. Ган «Ложа в одесской опере», отрывки из произведений Кукольника (из драма¬ тической фантазии «Пиетро Аретино», из трагедии «Генерал-пору¬ чик Паткуль»), «Комедии о войне Федосьи Сидоровны с китайцами» Н. А. Полевого. В «Дагерротипе» обнаруживается понимание специфики нового направления в русской литературе как «натуральности» (реализма) по сходству, тогда как в «Наших...» отмечаются тенденции к понима¬ нию реализма на уровне типизации характеров и обстоятельств. Но ни в том ни в другом альманахе эти тенденции не проявляются в чистом виде и потому не могут свидетельствовать об уровне художес¬ твенности. Это подтверждает пример В. И. Даля, сотрудничавшего в обоих сборниках. Альманах «Наши, списанные с натуры русскими» способствовал появлению целого ряда и других изданий, в разной степени альтернативных и подражательных. Принципы натуральной школы первоначально были выдвинуты Белинским в его статье 1835 г. «О русской повести и повестях г. Гоголя», в которой он отдает предпочтение «реальной поэзии», воссо¬ здающей действительность «в ее высочайшей истине», в противовес поэзии идеальной, «пересоздающей» действительность в соответст¬ вии с авторскими идеалами. Важнейшим принципом натуральной школы было изображение жизни в индивидуальных и типических характерах, в которых соблюдалась социальная (на уровне среды) и психологическая (на уровне знания «сердца человеческого») досто¬ верность. Глубина верности изображения определяла и степень народ¬ ности писателя и произведения, так как, по словам Белинского, «что верно, то и народно». При этом речь идет не столько об описании внешних атрибутов жизни народа (одежды, жилища, особенностей речи), сколько о соответствующем «угле зрения», иначе писатель рис¬ кует остаться на уровне «простонародности». Эти положения получи¬ ли свое развитие в литературной практике 40-х — начале 50-х годов XIX в. ПРОЗА В 40—50-х годах в русской литературе начинает преобладать про¬ за. Ушли из жизни крупнейшие русские поэты — Пушкин и Лермон¬ тов. Все сильнее сказывается влияние Гоголя. По преимуществу в этот период выходят произведения малого и среднего эпического жан¬ ра: очерки, рассказы, повести; складываются оригинальные и инте¬ ресные творческие индивидуальности. Дмитрий Васильевич Григорович (1822—1899/1900) — один из видных представителей натуральной школы. Начинал как переводчик с французского. Уже в первых оригинальных произведениях Григоро¬ вича — рассказах «Театральная карета» (1844) и «Собачка» (1845) — заметно влияние Гоголя. Но широкая известность пришла к нему в 19
1845 г. с появлением в альманахе «Физиология Петербурга» его очер¬ ка «Петербургские шарманщики», созданного на основе непосред¬ ственных наблюдений над действительностью. В повестях «Деревня» (1846) и «Антон-горемыка» (1847) окончательно утверждаются де¬ мократическая направленность и принцип верности действительнос¬ ти. В этих произведениях изображены две трагические судьбы. Исто¬ рия крепостной девушки Акулины, гибнущей в жестоких условиях крепостного права («Деревня»), и крестьянина Антона, доведенного до нищеты и тюрьмы произволом его властителей и собственным бесправием. При этом и Акулина, и Антон — люди мягкие, совестли¬ вые, они безропотно переносят свои страдания. В произведениях Гри¬ горовича зримо запечатлены типы «маленького человека» из город¬ ских низов и тип крепостного крестьянина. В конце 40-50-х годах Григорович продолжает активно выступать в сфере малого и среднего эпического жанра, разрабатывая социаль¬ ную I роблематику. В эти годы выходят в свет такие повести писателя, как «Капельмейстер Сусликов» (1848), «Четыре времени года» (1849), «Похождения Набатова, или Недолгое богатство» (1849), «Неудавшая- ся жизнь»(1850), «Школа гостеприимства» (1855), «Пахарь» (1856), «Кошка и мышь» (1857); рассказы «Бобыль» (1846), «Мать и дочь» (1851), «Прохожий» (святочный рассказ — 1851), «Смедовская доли¬ на» (1852), «В ожидании парома» (1857), «Свистулькин. Физиологи¬ ческий очерк» (1851). В этих произведениях, сохраняя «физиологи¬ ческую» очерковую манеру, Григорович изображает городскую свет¬ скую жизнь, дает бытовые зарисовки. Социальная острота изображе¬ ния негативных явлений действительности при этом дополняется об¬ разами положительных характеров. В 50-х годах Григорович обращается к жанру романа. Им опубли¬ кованы романы «Проселочные дороги» (1852), «Рыбаки» (1853), «Пе¬ реселенцы» (1855), «Два генерала» (1864 — не окончен). В них писа¬ тель по преимуществу изображает дореформенную и послерефор- менную жизнь крестьян. Однако и в повестях, и в романах конца 50—60-х годов Григорович смягчает остроту социальных противоре¬ чий российской действительности. Он расходится с радикально на¬ строенной редакцией «Современника» — Некрасовым, Чернышевс¬ ким, Добролюбовым. Не случайно его повесть «Школа гостеприимст¬ ва» (1855) — по существу, пасквиль на Чернышевского. В 1858:—1859 гг. писатель совершает путешествие вокруг Европы на корабле, результатом чего явилась серия очерков (1859—1863) «Корабль Ретвизан» («Год войны в Европе и на европейских морях»), сопоставимых с очерками И. А. Гончарова «Фрегат «Паллада». В дальнейшем почти на двадцать лет писатель отходит от беллетристи¬ ки. Он занимается проблемами живописи, создает целый ряд искус¬ ствоведческих работ. Лишь в 80-х годах Григорович возвращается в литературу. Он пишет повести «Гуттаперчевый мальчик» (1883), «Ак¬ робатка благотворительности» (1885), очерк «Скучный город» (1897). Основной труд последнего периода его творчества — «Литературные 20
воспоминания» (1892—1893). В конце жизни Григорович — признан¬ ный мастер, художник, играющий заметную роль как писатель-на¬ ставник. Так, одним из первых он обратил внимание на талант А. П. Чехова и поощрил первые его шаги на литературном поприще. Владимир Иванович Даль (1801—1872). Литературный псевдо¬ ним Казак Луганский. Писатель, фольклорист, языковед, этнограф, врач. В юности писал стихи, комедии. Первая его публикация — по¬ весть «Цыганка» (1830). Известность Далю принесли «Русские сказ¬ ки...» (1832), тираж которых был изъят по причине содержащихся в них «насмешек над правительством». Даль проявляет интерес к жизни людей различных национальнос¬ тей, населявших Россию. Вслед за повестью «Цыганка» выходит его сказка «Жид и цыган» (1835), повесть о любви казахских юноши и девушки «Бикей и Маулина» (1837), рассказы «Болгарка» (1837) и «Два рассказа, или Болгарка и подолянка» (1839), «Майна» (1839). В этих произведениях представлены картины быта и нравов казахов, финнов, цыган, славян. Даль пишет также сказки, притчи и рассказы специально для сельских жителей: «Коровушка-буренушка» (1835), «О некоем православном покойном мужичке и сыне его Емеле-дурач- ке» (1833), «Две притчи о всякой всячине, да еще кой о чем» (1839), «Царевна Милонега» (1835), «Притча о дубовой бочке» (1843), «При¬ тча о дятле» (1843), «Не положив, не ищи» (1844), «Что знаешь, о том не спрашивай, попусту слов не теряй» (1844), «Что легко наживается, то еще легче проживается» (1845). ' К началу 40-х годов в работах Даля оформляется устойчивый ин¬ терес к беллетристике, фольклору и языку. В 1833—1839 гг. он выпус¬ кает в четырех книгах «Были и небылицы Казака Луганского», повесть «Бедовик». С 1829 г. начинает работать над словарем русского языка. В 40-х годах Даль-прозаик выступает в жанре «физиологического очер¬ ка», сближаясь по тематике и принципам изображения с натуральной школой, хотя и не примыкает непосредственно к кружку Белинского, публикуясь в самых различных изданиях («Отечественных записках», «Финском вестнике», «Москвитянине», «Новоселье», «Литературной газете», «Русской беседе», «Библиотеке для чтения»). Он печатает очерки «Уральский казак» (1842), «Петербургский дворник» (1844), «Деншик» (1845), «Русский мужик» (1845), в которых дает верный социально-бытовой срез жизни крестьян, мелких чиновников, слуг. Даль — создатель «промежуточного» жанра — рассказа-миниатю¬ ры, близкого к очерку. Таковы его произведения «Находчивое поко¬ ление» (1843), «Незваный советчик» (1843), «Ось и чека» (1845), «Ворожейка» (1848). Рассказы для народа Даля выходят в виде сбор¬ ников «Солдатские досуги» (1843), «Матросские досуги» (1853), «Два сорока бывалыцинок для крестьян» (1862, в двух частях). Короткие рассказы объединены в циклах «Картины из русского быта», выхо¬ ливших в 1848, 1856 и 1857 гг. в различных журналах. Показывая жизнь «маленького человека», Даль достигает правды в изображении бытового факта, случая, полагая принцип достоверности 21
высшим уровнем художественности. Писатель показывает забитость, бесправие простого народа в рассказах «Двухаршинный нос» (1856), «Мертвое тело» (1857), «Хлебное дельце» (1857). В 40-х годах он создает рад повестей: «Мичман Поцелуев, или Живучи, оглядывайся» (1842) , «Савелий Граб, или Двойник» (1842), «Вакх Сидоров Чайкин» (1843) , «Хмель, сон и явь» (1843), «Похождения Христиана Ивановича Виольдамура и его Аршета» (1844), «Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту» (1843), «Небывалое в былом, или Былое в небыва¬ лом» (1846), «Павел Алексеевич Игривый» (1847). Сочувственно изо¬ бражая жизнь «маленького человека», Даль находил его в самых различ¬ ных слоях российского общества, в том числе и в среде крестьянства. В 1861 г. публикуется первый выпуск «Толкового словаря живого великорусского языка», подготовленного Далем, а в 1862 г. — сбор¬ ник «Пословицы русского народа». Как прозаик Даль занимает свое место на раннем этапе развития гоголевского направления в русской литературе: преодолевая факто- фафизм, он выходит на начальный уровень социально-психологичес¬ кого детерминизма, уровень реалистической типизации. Яков Петрович Бутков (1821—1856). Первое и единственное по¬ этическое произведение, которым открывается творчество Буткова, — отрывок из стихотворной повести «Гайдамак», опубликованный в 1840 г. в журнале «Сын Отечества». Находит себя Бутков в жанрах очерка и рассказа. Его первые прозаические произведения — расска¬ зы «Порядочный человек» и «Ленточка»— были опубликованы в 1845 г. в «Северной пчеле». Известность писателю принес сборник его очерков и рассказов «Петербургские вершины», вышедший в двух частях в 1845—1846 гг. Такие произведения, как «Сто рублей», «Поч¬ тенный человек» и другие, вошедшие в сборник, скорее напоминали очерки или даже анекдоты, так как в них были запечатлены отдель¬ ные житейские случаи. В сборнике четко просматривается влияние гоголевской реалистической прозы, но характеризуется он более уз¬ кой тематической направленностью: Буткова интересует лишь тема «маленького человека». Задавленность, бесправие, нищета, бродячая жизнь в поисках хлеба насущного были известны ему по личному опыту, а потому картины жизни мелких чиновников, конторских слу¬ жащих автор рисует с предельной правдивостью. Он изображает «вер¬ шины» столичного Петербурга, т. е. жизнь обитателей «четвертых, пятых и шестых этажей», самого дешевого жилья чердачного типа. Такой же социальной направленностью характеризуются и повес¬ ти Буткова конца 40-х годов: «Горюн» (1847), «Кредиторы, любовь и заглавия» (1847), «Новый год» (1848), «Невский проспект, или Путе¬ шествия Нестора Залетаева» (1848), «Странная история» (1849). В 1848 г. выходят его рассказы «Тревогин» и «Взаимные сочувствова- ния». В 1847 г. Бутков переходит в журнал «Отечественные записки» Краевского. Во второй половине 40-х годов сходится с Ф. М. Достоев¬ ским, А. Н. Плещеевым и другими литераторами, близкими к Петра- шевскому. Однако участия в заседаниях кружка не принимает. 22
Примыкая по своему художественному методу к гоголевскому на¬ правлению, Бутков среди последователей Гоголя занимал особое мес¬ то. При известной описательности и «странности» его стиля он дает эмоциональные зарисовки действительности, сатирически заостряя в фантастических образах неприглядные картины быта и нравов Петер¬ бурга. «Маленький человек» у Буткова не всегда вызывает сочувст¬ вие: писатель показывает и отрицательные черты своих персонажей — лживость, наглость, жадность, трусость. Творчество Буткова целиком укладывается в рамки 40-х годов. В последние годы жизни, почти совпавшие с «мрачным семилетием» 1848—1855 гг., писатель отходит от литературной деятельности ввиду болезни и тяжелых житейских обстоятельств. В русской литературе 40-х годов он, по словам Белинского, явился создателем «особенного рода дагерротипических (т. е. непосредственно восходящих к фактам жизни) рассказов и очерков»13, в которых «есть свое творчество, своя поэзия», по достоинству оцененная современниками. Александр Васильевич Дружинин (1824—1864). Творчество Дру¬ жинина открывается повестями «Полинька Сакс» (1847), «Лола Мон¬ тес» (1848) и произведением «Рассказ Алексея Дмитрича». Опубли¬ кованные в «Современнике» времен Белинского, они в какой-то сте¬ пени соответствовали принципам натуральной школы: социальная проблематика, изображение сложных условий жизни, судьба «лишне¬ го человека». Однако сфера творческих интересов писателя все же несколько иная: он показывает сложные судьбы женщин, их положе¬ ние в семье и обществе, ставит проблемы женской эмансипации. Раскрывая черты характера русской женщины, автор обнаруживает тонкое понимание женской души, правда, ему не удается избежать сентиментальности и мелодраматизма. Подобно Достоевскому, Дру¬ жинин использует в повестях эпистолярную, монологическую форму повествования, когда чувства и мысли героев проявляются в результа¬ те их самовыражения. Этот прием позволяет автору передавать слож¬ ные душевные переживания героев. В конце 40-х годов Дружинин пробует свои силы и в других жан¬ рах. Он пишет рассказы «Фрейлейн Вильгельмина» (1848), «Худож¬ ник» (1848), роман «Жюли» (1849), комедии «Маленький братец», «Шарлотта Ш-ц», «Истинное происшествие» (1849), «Не всякому слуху верь» (1850). Его по-прежнему интересуют проблемы женских судеб. Но в этих произведениях уже нет социальной остроты, изломов характеров, глубоких коллизий, здесь начинают преобладать мягкие, идиллические, безобидно-шутливые тона. Он пишет фельетоны, юмо¬ ристические очерки развлекательного характера: «Сентиментальное путешествие Ивана Чернокнижникова по петербургским дачам» (1850), «Заметки петербургского туриста» (1855), «Заметки и увесе¬ лительные очерки петербургского туриста» (1856—1857), «Заметки петербургского туриста» (1860), «Новые заметки петербургского ту¬ ” Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 9. С. 356. 23
риста» (1861), «Увеселительно-философские очерки петербургского туриста» (1862—1863). Кроме собственно беллетристического творчества Дружинин за¬ нимается издательской и критико-литературоведческой деятель¬ ностью. Он пишет работы по вопросам европейской и русской лите¬ ратуры, его статьи и обзоры посвящены французским и английским писателям (творчеству Бальзака, Вольтера, В. Скотта, Диккенса, Ку¬ пера, Шеридана, Теккерея и др.). После смерти Белинского в «Современнике» начинается процесс постепенной поляризации взглядов сотрудников: к середине 50-х го¬ дов в их кругах происходит раскол. Именно Дружинин возглавляет «триумвират» (вместе с П. В. Анненковым и В. П. Боткиным) против¬ ников Некрасова и Чернышевского. Перейдя в 1856 г. в журнал «Биб¬ лиотека для чтения» в качестве ведущего критика, он развернул борь¬ бу против «тенденциозного» искусства, выдвинув идею «чистого», бесцельного искусства. При этом в качестве альтернативы Дружинин использует в своих статьях имена Гоголя и Пушкина. Он формулиру¬ ет принципы теории «чистого искусства» на материалах творчества Н. Ф. Щербины. Я. П. Полонского, А. А. Фета. Среди сочувствующих Дружинину и «триумвирату» были Д. В. Григорович, И. С. Тургенев и И. А. Гончаров. Свои литературные взгляды писатель изложил в статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наши с ней отношения» (1856), направленной против «Очерков гоголевского пе¬ риода русской литературы» Н. Г. Чернышевского. Он пишет статьи об А. Н. Островском, А. С. Пушкине, И. С. Тургеневе, И. А. Гончарове. Критическую деятельность Дружинин прекращает в 1861 г. В 50-х годах Дружинин выступает как переводчик Байрона и Шекспира. Продолжает выступать он и как прозаик. Им написаны романы «Обрученные» (1857), «Прошлое лето в деревне» (1862), «Легенда о кислых водах» (1855), цикл очерков «Из дальнего угла Санкт-Петербургской губернии» (1863). Эти произведения не при¬ влекли особого внимания читателей, хотя и в них Дружинин остается талантливым художником. Вклад разносторонне одаренного литера¬ тора в сокровищницу русской литературы, однако, достаточен, что¬ бы имя Дружинина осталось в ее истории как явление вполне само¬ бытное. Иван Иванович Панаев (1812—1862). Впервые выступает как поэт-романтик, публикуя с 1834 г. оригинальные стихи, занимается переводами стихотворений В. Гюго . В 30-е годы Панаев увлечен романтизмом— произведениями Н. В. Кукольника, А, А. Марлин- ского. В. Г. Бенедиктова. В прозе писателя обнаруживается стремле¬ ние к изображению социальных явлений действительности, хотя его рассказы и повести 30-х годов по-прежнему остаются в рамках роман¬ тизма. Первая повесть — «Спальня светской женщины. Эпизод из жизни поэта в обществе» (1835)— написана Панаевым под влиянием ро¬ мантических повестей Марлинского, 30-е годы довольно плодотвор¬ ны для Панаева-прозаика. В этот период им созданы повести «Сегод¬ 24
ня и завтра» (1836), «Она будет счастлива» (1836), «Кошелек» (1838), «Дочь чиновного человека» (1839), «Как добры люди» (1839). В них писатель изображает жизнь высших сословий, людей искусства, рас¬ крывает их взаимоотношения с обществом, с которым они, как прави¬ ло, вступают в конфликт. Эти же тенденции проявляются и в расска¬ зах Панаева конца 30-х годов: «Сумерки у камина» (1838), «Два мгно¬ вения из жизни женщины» (1839). Но в эти же годы в прозе писателя намечается поворот и к реалис¬ тическим формам изображения, чему способствовало знакомство и сближение его с Белинским (с 1838 г.). Уже в повести «Дочь чиновно¬ го человека», а затем и в повестях 1840 г. «Раздел имения», «Прекрас¬ ный человек» и «Белая горячка» Панаев все более отходит от роман¬ тической фразеологии, отказывается от былых литературных куми¬ ров, осваивая принципы верного изображения жизни и сближаясь тем самым с позициями натуральной школы. В 40-х годах Панаев обращается к жанру «физиологического очер¬ ка». Он публикует серию очерков: «Портретная галерея» (1840), «Рус¬ ский фельетонист» (1841), «Петербургский фельетонист» (1845), «Па¬ рижские увеселения» (1845). Изображая продажных журналистов, бродяг, достигших последней степени падения, писатель вскрывает социальные и бытовые причины деградации личности. В очерках «Портретная галерея» он пародирует типы литераторов-приспособ- ленцев— Ф. В. Булгарина, Н. А. Полевого, Н. И. Греча. В рассказе «Барышня» (1844), повестях «Барыня» (1841), «Актеон» (1842), «Онагр» (1841) и особенно «Литературная тля» (1843) сатирически изображает нравы определенных литературных кругов, застойную жизнь провинциальных дворянских усадеб. В своих произведениях Панаев лишь эпизодически показывает людей из народа, крестьян, в центре его внимания — интеллигенция, люди господствующих сословий. В повести «Родственники» (1847), послужившей основой романа И. С. Тургенева «Рудин», намечены черты характера «лишнего человека». Образы дельцов, чиновников, крепостников-помещиков нарисованы в романах «Маменькин сынок» (1845), «Львы в провинции» (1852), в повести «Внук русского милли¬ онера» (1858). В художественном методе Панаева 40—50-х годов отчетливо про¬ сматриваются гоголевские реалистические черты. Верность действи¬ тельности как главный принцип изображения писатель подчеркивал, называя свои произведения «дагерротипами», т. е. копиями действи¬ тельности. Белинский в «дагерротипизме» таланта Панаева видел определенную ограниченность его реализма. В 1843 г. в «Отечественных записках» под псевдонимом Новый поэт Панаев начинает выступать со стихотворными пародиями. Он пародирует Н. В. Кукольника, Н. А. Полевого, В. Г. Бенедиктова, Е. П. Ростопчину, К. К. Павлову, критикуя романтизм их творчества, оторванность от жизни. В 1846 г. Панаев и Некрасов приобретают у П. А. Плетнева пуш¬ кинский «Современник», и с этого времени Панаев становится посто¬ 25
янным сотрудником этого журнала. В 1851—1855 гг. он ведет в «Современнике» ежемесячное обозрение «Заметки Нового поэта о русской журналистике» (позднее-«Заметки и размышления...»). В 1855—1861 it. журнальное обозрение заменяется фельетонным обоз¬ рением «Петербургская жизнь. Заметки Нового поэта». В своих фель¬ етонах, как в очерках, рассказах и повестях, писатель изображает сиены из бытовой жизни различных социальных слоев столицы и провинции, чиновников, выступает против лжи, карьеризма, тунеяд¬ ства, алчности и других социальных пороков, ставит проблемы «ста¬ рых» и «новых» людей. В 1854—1857 гг. писатель создает циклы очерков «Опыт о хлы¬ щах» («Великосветский хлыщ», «Провинциальный хлыщ», «Хлыщ высшей школы») и «Очерки петербургской жизни» («Дама из петер¬ бургского полусвета», «Камелии», «Шарлотта Федоровна. Вовсе не детский рассказ»). Внешний блеск и внутренняя пустота, вульгар¬ ность дам «полусвета», содержанок, ничтожность их кавалеров, от¬ сутствие каких-либо живых интересов, невежество и продажность — черты, характеризующие героев его очерков. Панаев остается в «Современнике» и после его раскола. Он не принимает теории «чистого искусства», хотя и не участвует активно в политической борьбе, возглавляемой Чернышевским и Добролюбо¬ вым. В своих критических статьях Панаев пишет об А. Н. Островском и А. Ф. Писемском, о русском театре, создает представляющие боль¬ шую ценность «Литературные воспоминания». Литературное твор¬ чество писателя многогранно и самобытно. В истории развития гого¬ левского направления русской литературы у Панаева свое место и свой почерк. Владимир Александрович Соллогуб (1813—1882). В юности пи¬ сал стихи, но публиковаться начал как прозаик. Известность при¬ несли ему рассказы, очерки и повести, написанные в конце 30-х и в 40-х годах. Первая публикация —рассказ «Три жениха» (1837), пере¬ изданный в 1841 г. Спустя год в печати появляются рассказы «Два студента» и «Сережа». Соллогуб выступал в прозе малого и среднего жанра, границы здесь не всегда можно обозначить четко: рассказы тяготеют, с одной стороны, к очерку, с другой — к повести. Но в методе изображения картин жизни ощущается явное влияние реалис¬ тических повестей Гоголя: автор дает зарисовки бытовых фактов и нравов как бы «с натуры», подчеркивая достоверность, жизненность передаваемой действительности. Так, подзаголовок рассказа «Сере¬ жа»— «Лоскуток из повседневной жизни». В рассказах не всегда выписываются характеры, необязательны и завершающие сюжетные 1ИНИИ. Это «лоскутки» жизни. Известность пришла к Соллогубу с выходом в свет его повести «История двух калош» (1839). Затем появляются повести «Большой свет» (1840) и «Аптекарша» (1841), В них автор очень тонко и верно рисует картины жизни высшего общества. Под его пером рождается ряд оригинальных образов, подобных «уездному франту в 26
венгерке», ведущему никчемную, бесполезную жизнь. «Большой свет» Соллогуб обозначает как «повесть о двух танцах», иронически под¬ черкивая пустоту жизни изображаемого им общества. В то же время писатель сочувственно относится к несчастной судьбе бед¬ ного музыканта («История двух калош»), униженного и доведенного до преждевременной смерти жестоким равнодушием и пренебрежи¬ тельным отношением к нему аристократов. Здесь Соллогуб, по сло¬ вам Белинского, «изобретает» и «изображает» «новую» «породу» романтических характеров, как «ботанист, открывший новое расте¬ ние»14. В 1840 г. появились семь глав большой повести Соллогуба «Таран¬ тас», оконченной и полностью опубликованной в 1845 г. В образах главных героев писатель показывает, с одной стороны, идеализм и беспочвенную мечтательность (в характере Ивана Васильевича), а с другой — голый практицизм (в образе Василия Ивановича). В худо¬ жественной трактовке писателя односторонность этих двух типов, которые на первый взгляд могут показаться даже антиподами, порож¬ дена обшей средой российского барства и как бы символически объ¬ единена автором в одном тарантасе на российской дороге. Даже раз¬ личие в именах и отчествах у героев формальное: автор просто меняет их местами. Человек «с душою и сердцем», по словам Белинского, обрисован в повести из жизни высшего света «Медведь» (1842). Хорошо знает Соллогуб и студенческую жизнь, изображенную в произведениях «Два студента» (1838) и «Неоконченные повести» (1843). Завершающими в этом жанре являются повести писателя «Метель» и «Старушка», в которых Соллогуб остается верен «светской» тематике. Из рассказов писателя можно отметить:«Приключения на желез¬ ной дороге» (1841), «Лев» (1841), «Нечистая сила» (1845), «Собачка» (1845). Сцены из жизни света перемежаются здесь с картинами чи¬ новничьих нравов: так, в рассказе «Собачка» показано взяточничест¬ во как явление вполне обычное. Почти по Гоголю городничий у Сол¬ логуба в качестве взятки берет собачку. Только за опоздание содержа¬ тель труппы Поченовский «должен был прибавить к собачонке 500 рублей городничему, 300 рублей архитектору, да городничихе купить шаль в 300 рублей»15. Ряд повестей и рассказов Соллогуб объединяет в циклы и сборни¬ ки. В 1841—1845 гг. публикуется сборник рассказов и повестей в двух частях «На сон грядущий. Отрывки из повседневной жизни», куда вошли многие из опубликованных ранее в периодических изданиях произведений. В 1845—1846 гг. писатель издает альманах «Вчера и сегодня», в который включает цикл «Теменевская ярмарка» (расска¬ зы «Собачка», «Воспитанница»). Перу Соллогуба принадлежит довольно много драматических про¬ 14 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М., 1954. Т. 5. С. 154. 15 С о л л о г у б В. А. Избранная проза. М„ 1983. С. 391. 27
изведений, в основном водевилей: «Ямщик, или Шалость жандар¬ мского офицера» (1842), «Букеты, или Петербургское цветобесие» (1845), «Модные петербургские лечения» (1847), «Местничество» (1849), «Беда от нежного сердца» (1850), «Мастерская русского живо¬ писца» (1854), «Горбун, или Выбор невесты» (1855), комедия «Чи¬ новник» (1856), поэма «Нигилист» (1866), сборник «Тридцать четыре альбомных стихотворения» (1855), «Воспоминание» (1866), неокон¬ ченный роман «Через край». Но наиболее значительными все же остаются его прозаические произведения 40-х годов, в которых он изображал представителей высшего света, чиновничества. Колорит его произведениям, по словам Белинского, придают «подробности», «современность» и «сочувствие с читателями». В прозе этого периода начинают выступать также В. П. Боткин, Ф. М. Достоевский, А. И. Герцен, И. А. Гончаров, М. Е. Салтыков- Щедрин, И. С. Тургенев, завершает свой творческий путь Н. В. Го¬ голь. Среди писателей 40—50-х годов следует назвать также Е. П. Гребенку, писавшего на русском и украинском языках в духе нату¬ ральной школы. В России получили известность такие его очерки, рассказы и повести, как «Кулик», «Доктор», «Путевые записки за¬ йца», «Приключения синей ассигнации», «Маскарадный случай», «Иван Иванович» и др. ПОЭЗИЯ Аполлон Александрович Григорьев (1822—1864). Как поэт-ли¬ рик Григорьев очень эмоционален и субъективен. «Певец... собствен¬ ного своего страдания»1Л— так называл его Белинский. Стихи Гри¬ горьева частично остались врукописи. частично утрачены, частично опубли¬ кованы значительно позднее, чем были написаны. Из ранних его сти¬ хов (1842— 1843) следует назвать «Е. С. Р.», «Нет, за тебя молиться я не мог...», «Доброй ночи», «Обаяние», «Комета», «Вы рождены меня терзать...», «О, сжалься надомной...», «Волшебный круг», «Нет, никог¬ да печальной тайны...», «Над тобою мне тайная сила дана...», «К Лави- нии», «Женщина», «Молитва», «Тайна скуки», «Памяти В...», «К...». Григорьев выступает в них как романтик. Преобладающие темы его поэзии —темы любви и космоса. В стихотворениях «Памяти одного из многих», «Две судьбы», «К Лавинии», «Героям нашего времени» появ¬ ляются абстрактные мотивы гордого одиночества, неразделенной люб¬ ви, тоски о свободе. Сами названия стихов («Призрак», «Вопрос», «Ночь», «Когда душе твоей, сомнением больной...»), их лексика, ту¬ манные образы создают ту романтическую обстановку и структуру поэзии Григорьева, которая характерна для романтизма Байрона, Лер¬ монтова, Жорж Санд. И псевдоним автора — Трисмегистов, и имя героини заимствованы поэтом у Жорж Санд («Трисмегист»), Эти поэ¬ тические настроения соответствуют некоторым туманным сторонам биографии Григорьева того времени: в середине 40-х годов он состоял “БелинсхийВ Г. Поли. собр. соч. Т. 9. С. 593. 28
в тайном масонском кружке. В эпическом стихотворном «Отрывке из сказаний об одной тай¬ ной жизни» (1845) проступают черты «лишнего человека» и лермон¬ товского демона. Григорьев противопоставляет художника с его высо¬ кими помыслами обывателям, «чернильных жарких битв копеечным бойцам» («героям нашего времени»). Герой его любовных стихов меч¬ тает о женщине, которая ради любви могла бы пойти «против света и судьбы», «суда... людского», которая ненавидела бы «оковы» и не дорожила бы «мнением... рабов». Поэту необходимо духовное родство в любви. «Мне стыдно женщину любить/И не назвать ее сестрою...» — говорит он («Нет, не тебе идти со мной...»). Много внимания уделяет поэт и проблемам искусства («Артистка», «Искусство и правда»). В стихах Григорьева — острое чувство сопричастности, сочувст¬ вия страдающему человеку. «Гнев породил стихи поэта»17, — сказал о них Белинский словами латинского эпиграфа к одному из стихов Григорьева. Это особенно заметно в стихотворениях городской тема¬ тики («Город», «Прощание с Петербургом»). Поэт проклинает «Вели¬ колепный град рабов, казарм, борделей и дворцов». Здесь проступают вполне реальные мысли и чувства. Жанры лирики Григорьева-поэта многообразны. Это послания, элегии, альбомные стихи, песни, сонеты. Особый («григорьевский») жанр — лирический дневник («Дневник любви и молитвы» — 1853, 1857). К «Искусству правды» автор дает подзаголовок: «Элегия-ода- сатира», тем самым подтверждая смешанность жанра стихотворения. Григорьев сводит свою лирику в циклы. Иногда два-три стихотворе¬ ния объединены у него по жанру: «Два сонета» («Привет тебе, послед¬ ний луч денницы...»; «О, помяни, когда тебя обманет...»);«Элегии» («В час, когда утомлен бездействием душно-тяжелым...»: «Будет миг... Мы встретимся, это я знаю — недаром...»; «Часто мне говоришь ты, склоняясь темно-русой головкой...»); «Подражания» («Песня в пусты¬ не»; «Проклятие»). Иногда обозначение жанра носит условный ха¬ рактер. а стихи циклизуются по их содержательной эмоционально¬ тематической направленности, Таков цикл «Старые песни, старые сказки» (1846), где шесть стихотворений объединены грустно-элеги¬ ческим настроением,поэта, воспоминаниями о прошлом, о снах утра¬ ченной любви. В цикле «Борьба» (1857)— восемнадцать стихотво¬ рений. посвященных теме любви, расставания, проникнуты цыган¬ скими мотивами. Поэзии Григорьева свойственна напевность, «гитар- ность» («Ничем, ничем в душе моей...», «Цыганская венгерка»). Цик¬ лы «Титания» (семь стихотворений, 1857) и «Импровизация стран¬ ствующего романтика» (пять стихотворений, 1858) посвящены темам любви, одиночества, страдания. Они связаны с любовными увлечени¬ ями поэта. Григорьев— автор целого ряда поэм: «Олимпий Радин» (1845), «Предсмертная исповедь» (1846), «Видения» (1846), «Встреча» (1846), 17 См.: Григорьев А. А. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 604—605. 29
«Первая глава из романа «Отпетая» (1847), «Venezia La Bella» («Пре¬ красная Венеция», 1957), «Вверх по Волге» (1862). Бытовые картин¬ ки здесь соединены с высокими помыслами, роковые страсти — с насмешливой фустью. воспоминания — с молитвами. При жизни поэта вышел лишь один сборник его стихов — «Сти¬ хотворения Аполлона Григорьева» (1846). Оценивая талант художни¬ ка, Белинский отметил, что он «глубоко чувствует» и «глубоко пони¬ мает»18. В творчестве Григорьева-поэта намечается стремление к пре¬ образованию характера (поэма «Вверх по Волге», драма в стихах «Два эгоизма», драматическая поэма «Олег Вещий, сказание русского ле¬ тописца», 1847), что особенно характерно для его прозы. Здесь наме¬ чается также тенденция к циклизации. В 1845—1846 гг. была опубли¬ кована трилогия Григорьева, в которую вошли повести «Человек бу¬ дущего», «Мое знакомство с Виталиным» и «Офелия. Одно из воспо¬ минаний Виталина». В те же годы вышли повести «Один из многих» (1846) и «Другой из многих» (1847), в которых показаны люди искус¬ ства, актеры, журналисты. В них нашли отражение также моменты биографии автора. По содержанию к повестям примыкает и рассказ «Великий трагик» (1859). Григорьев довольно много переводит (из Г. Гейне, И.-В. Гёте, А. Мицкевича, В. Гюго). Заметный след оставил он и в критике. Интерес к масонству, религиозно-социалистическим утопиям, характерный для творчества писателя 40-х годов, сменяется в первой половине 50-х годов славянофильскими настроениями. В 1850—1854 гг. Григорьев становится ведущим критиком и членом «Молодой редакции» славя¬ нофильского журнала «Москвитянин». Он сотрудничает также и в славянофильском журнале «Русская беседа». В дальнейшем Григорь¬ ев склоняется к «почвенничеству» и публикуется в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха». Как литературный критик он ифал заметную роль в литературной жизни своего времени. Его обозрения, статьи о Пушкине, Гоголе, Островском, Писемском, Тургеневе, о те¬ атре представляют интерес и в наши дни. Григорьев выдвинул теорию «органической» критики, которая должна была, по его мнению, да¬ вать синтетическое («органическое») представление о художествен¬ ном произведении, основанное на его целостном восприятии. Будучи художником, при оценке произведения он придавал большое значе¬ ние эстетическому чувству. Алексей Николаевич Плещеев (1825—1893). Поэт-петрашевец; был приговорен к рассфелу, замененному солдатской службой. Плещеев начал печататься с 1844 г. Его поэтическое творчество в основном охватывает 40—60-е годы (1845—1863). В это время выш¬ ли четыре сборника стихов поэта: «Стихотворения А. Плеще¬ ева» (1846), «Стихотворения А. Н. Плещеева» (1858), «Стихотворе¬ ния А. Н. Плещеева. Новое издание, значительно дополненное» (1861), «А. Н. Плещеев. Новые стихотворения» (1863). В течение 11 Бел и кс ки й В. Г, Поли. сбор. соч. Т. 9. С. 594. 30
последующих трех десятилетий Плещеев опубликовал лишь один сборник (1887), содержащий очень немного новых стихотворений. Последний прижизненный поэтический сборник (1898) представляет собой переиздание сборника 1887 г. Основное качество поэзии Плещеева, которое характерно уже для самых первых его стихотворений, — ее социальная направленность. Во всех стихах Плещеев в той или иной форме затрагивает вопрос о необходимости активной общественной позиции. В таких стихах, как «Вперед! Без страха и сомненья...», «Была пора...», «Жаль мне тех, чья гибнет сила...», звучат призывы к борьбе: «И встанут спящие народы, / Святое воинство свободы», — убежден поэт. В связи с такими социальными установками формулируются и задачи поэта: служить «высокой цели», «свободе искусства», «истине мшучей». Голос поэта должен быть «глаголом истины» («Поэту...», «Любовь певца»). Он должен быть «правды лучом» («Сон»). Лирика Плещеева насыщена идеями социальной справедливости. Он уверен, что «смертный не рожден для скорби и оков» («Нищие»). В лексике стихотворений Плещеева сказались отзвуки западных социальных учений («права народа»). Но чаще всего социальные идеи автор выражает в абстрактной форме («борьба с судьбою», «любовь к истине святой»). Даже идея странничества поэта, поисков путей к лучшей доле связана с задачей откликаться на «ближних вопль» («Странник»). Для Плещеева понятия Родины и свободы едины: «отчизна и сво¬ бода» неразрывны в его творчестве («Памяти К. С. Аксакова», «От¬ чизна»). Сатирически изображает он карьеризм, бюрократизм чинов¬ ничества («Счастливец», «Блажен, кто мирно, без начальства...»). В стихотворениях социально-философской направленности зву¬ чит осуждение пассивности, безволия («Дума», «Моим знакомым», «Дети века все больные...», «Лжеучителям», «Две дороги», «Советы мудрецов»). Поэт призывает молодое поколение нести «твердою ру¬ кою святое знамя жизни новой» («К юности»). Большое место в лирике Плещеева занимает тема любви («Слу¬ чайно мы сошлися с Вами...», «На память», «Песня», «Элегия», «То¬ бой лишь ясны дни мои...»). И здесь для поэта представляется важным духовное единство: «Расстаться нам должно с тобой... Любви мы друг другу далеки, друг друга мы чужды душой». Природа предстает в лирике Плещеева во всей своей чистой красоте («Цветок», «Летние песни», «Nocturno», «Быстро тают снега...», «Вес¬ на», «Мой садик», «Тучи», «Природа-мать!..», «Осень», «В лесу», «Об¬ лака»), Иногда природа противопоставляется окружающей жизни: Нет вражды под этим солнцем; Нашей лжи вседневной нет; Человека озаряет Там любви и правды свет! («Мой садик»)19 19 П л е щ е е в А. Н. Избранное. М., 1991. С. 75. 31
Часто поэт обращается и к детской тематике. В стихах для детей появляются назидательные мотивы, автор убеждает в преимуществах учения: «Знаю я, что свет— ученье...» («Бабушка и внучек»). Но в основном это мягкие, задушевные картинки жизни, связанные с дет¬ скими интересами («Елка», «Старик», «На даче», «Огни погасли в доме»). Стихи Плещеева музыкальны, да и сам он часто проявляет инте¬ рес к проблемам музыки («Старик за фортепиано», «Звуки», «Певи¬ ца», «Слова для музыки»). Многие его стихотворения исполнялись как песни и романсы: «Вперед! Без страха и сомненья...», «По чув¬ ствам братья мы с тобой...», «Ни слова, друг мой, ни вздоха...», «Нам звезды кроткие сияли...», «О друг мой...», «То было раннею вес¬ ной...», «Средь шумного бала...»; к творчеству поэта обращались П. И. Чайковский, А. С. Аренский, М. П. Мусоргский, А. Е. Варламов, С. В. Рахманинов и другие композиторы. Много и успешно переводит Плещеев из европейских поэтов: с польского (С. Витвицкий), украинского (Т. Г. Шевченко), венгерско¬ го (Ш, Петефи), немецкого (Г. Гейне, И.-В. Гёте, М. Гартман), ан¬ глийского (Д. Г. Байрон), французского (В. Гюго). В прозе он продол¬ жает традиции натуральной школы. В своих повестях «Дружеские советы» (1848) и «Пашинцев» (1859) изображает жизнь столичного и уездного общества, быт и нравы дворянства, чиновничества. В повес¬ ти «Пашинцев» под влиянием романа А. И. Герцена «Кто виноват?» показывает человека, не способного к какому-нибудь полезному делу. Плещеев создает также ряд пьес: «Командирша», «Счастливая чета» (1862), «Братья» (1862), в различных журналах печатает заметки, статьи, рецензии по проблемам театра, русской и зарубежной литера¬ туры. Николай Платонович Огарев (1813—1877). Начал писать стихи с 30-х годов: «Другу Герцену» (1833—1834), «К друзьям» (1837), «Туч¬ кову» (1839) и др. В 1834 г. на десять месяцев был заключен в одиноч¬ ную тюремную камеру как член кружка Герцена. С этого времени его неоднократно арестовывали. С 1856 г. и до конца жизни находился в эмиграции. Наиболее плодотворными для Огарева явились 1840—1850-е годы. Хотя в лирике он выступил как романтик, в лексике его стихов нет ультраромантических штампов. Уже в стихах первой половины 40-х годов появляются общественные мотивы, конкретизируются формы их выражения: «Деревенский сторож» (1841), «Путник» (1841), «Кабак» (1842). Белинский отмечал в стихах Огарева «особенную внутреннюю меланхолическую .музыкальность», «глубокое, хотя и тихое чувство»20. Это видно уже из названий стихов: «Внутренняя музыка» (1841), «Мно¬ го грусти» (1841), «Свеча горит» (1841), «Nocturno» (1841), «Размолвка с миром» (1833), «С моей измученной душою...» (1837), «Моя молитва» (1838), «Желание покоя» (1838), «Разлад» (1840). 20 Б е л и н с к и й В. Г. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 579—580. 32
Большое место в лирике Огарева занимает тема любви, связанная с личными переживаниями поэта: «Тебе я счастья не давал доволь¬ но...» (1841), «Она была больна, а я не знал об этом...» (1867). Многие стихотворения о любви написаны в жанре посланий: «К Н.» (1850), «Наташе» (1867). В жанре посланий созданы и произведения, посвя¬ щенные друзьям Огарева: три стихотворения «Искандеру» (Герце¬ ну) — 1846, 1855—1856, 1856 гг., «Михайлову» (между 1855 и 1857); к ним примыкают стихи-некрологи: «На смерть поэта» (Пушкина) (1837), «На смерть Лермонтова» (1842), «Памяти Рылеева» (1859), «Мертвому другу» (на смерть Т. Н. Грановского, не позже 1867), «Па¬ мяти друга» (в связи со смертью А. И. Герцена, 1870—1871). Огарев тонко чувствовал и любил природу. Пейзажная лирика за¬ нимает большое место в его творчестве: «Осень» (1840—1841), «Вес¬ на» (1842), «Вечер» (1840—1841), «Ночь» (1843—1844), «Летом» (1857—1858), «У моря» (1840), «Зимняя ночь» (1840), «На севере, печальном и туманном...» (1842), «Лес» (1857), «Рассвет» (1854—1855). В ряде стихов звучат патриотические темы: «Кремль» (1839—нач. 1840), «Сторона моя родимая...» (1858) и др. Огарева с полным правом можно считать певцом свободы. Он возлагал большие надежды на европейскую революцию 1848 г. («Упо¬ вание. Год 1848», 1848; «1849 год», 1849), сочувствовал декабристам («И если б мне пришлось прожить еше года...», 1860—1861). Стихот¬ ворение «Арестант» (1850) («Ночь темна, лови минуты! / Но стена тюрьмы крепка») было широко известно и исполнялось как тюремная песня. Стихотворение «Свобода» (1858) распространялось в списках: «Сейчас полечу на защиту народа, / И если паду я средь битвы суро¬ вой, / Скажу, умирая, могучее слово: / Свобода! Свобода!»21. Роль поэта и поэзии воспринималась Огаревым как служение идее свобо¬ ды: «Глагол — орудие свободы», — говорил он («Напутствие», 1858). Музыкальность стихов поэта связана с его постоянным интересом к музыке. Музыке посвящены такие стихи, как «Звуки» (1840—1841), «Моцарт» (вторая половина 60-х годов), «Героическая симфония Бет¬ ховена» (середина 70-х годов). На лирику Огарева оказало влияние устное народное творчество, что особенно заметно в стихах послед¬ него периода. Он заимствовал из фольклора его ритмику, напевность, некоторые жанры («Дедушка» (1859), «Дитятко! милость Господня с тобою...» (1858), «Песня русской няньки у постели барского ребенка. Подражание Лермонтову» (1871). Такие стихотворения стилизова¬ ны под сказ, плач или песню и могли исполняться («Моя песня — надгробное рыдание», «Те ребята, люди русские...»). Хорошо извест¬ на была песня поэта «Из-за матушки за Волги, со широкого раз¬ долья...». Ряд стихов Огарева объединен в циклы. Таковы цикл «Buch der Liebe» («Книга любви», 1840—1841), посвященный Е. В. Сухово- Кобылиной, циклы «Монологи» (1844) — из четырех стихотворений, 11 О г а р е в Н. П. Избранные стихотворения. М., 1988. С. 76. 2 История русской литературы XIX века. 40-60-е юлы 33
«Воспоминания детства» (1854—1859) — из семи стихотворений, и др. Как сатирик Огарев выступал в жанре эпшраммы («Длинный Панин повалился», «Ростовцевская комиссия», «М. И. Каткову»). В 30—40-х годах Огаревым написаны поэмы «Дон» (1838), «Цари¬ ца моря», первые две части поэмы «Юмор» (1840—1841), созданной во многом на основе личных впечатлений. В 50—60-х годах он рабо¬ тает над поэмами «Ночь», «Сны», «С того берега», «Странник», «Мат¬ вей Радаев», «Забытье», «Зимний путь» и др. Огарев был автором многих критических статей, воспоминаний, публицистических ра¬ бот. В 1856 г. вышел единственный сборник стихотворений поэта, дважды переизданный при его жизни. Огарев не был поэтом борьбы «без страха и сомненья» (как Пле¬ щеев). Минорность его лирики объясняется несколько иным видени¬ ем перспектив развития общества и его личной судьбы. Программным в этом смысле могла бы послужить строфа из стихотворения «Юноше (Подражание Полонию)»: Без хвастовства, но гордо и достойно; Будь тверд в борьбе и смерть встречай спокойно, Не злобствуя и зная наперед: Народы все, помимо всех уроков, Сперва казнят, а после чтут пророков* 22. Алексей Степанович Хомяков (1804—1860). Начал печататься в 20-х годах. Первые стихи— «Бессмертие вождя» (1824), «Желание покоя» (1825). Как поэт выступал в течение 20—50-х годов с разной степенью активности. Поэтическое наследие его невелико. Ранняя лирика Хомякова, близкого в те годы к любомудрам, имеет философскую направленность. Поэт хочет раствориться в природе, слиться с мировым духом. Таковы стихотворения «Сон» (1826), «Небо, дай мне длани...» (1827), «К заре» (1827), «Молодость» (1827), «Вдох¬ новение» (1828), «При прощании три импровизированные пьесы» (1828), «Клинок» (1829). В стихотворении «Заря» поэт готов слиться с природой: Заря! Тебе подобны мы — Смешение небес и ада, Смешенье пламени и хлада, Слияние лучей и тьмы”. Идея бессознательной связи природы и человека принадлежит Шеллингу, философию которого воспринял поэт. В духе романтизма трактуется Хомяковым и роль поэта: Он к небу взор возвел спокойный И Богу гимн в душе возник; И дал земле он голос стройный, Творенью мертвому язык. («Поэт», 73) 22 О г ар е в Н. П. Избранные произведения; В 2 т. М., 1956. Т. 1. С. 338. 22 X о м я к о в А. С. Стихотворения и драмы (Б-ка поэта). Л., 1969. С. 68 (далее страницы указаны в тексте). 34
Идея единства человека и природы звучит в стихотворениях 1827 г. «Молодость» (автор хотел бы «природу, как любовник страстный, радостно обнять») и «Желание». Начиная с 30-х годов в стихах Хомякова, затрагивающих самые различные темы, появляется общая, «славянофильская», тенденция — противопоставление России Западу. Так, уже в стихотворении «К иностранке» (1832), посвященном теме женской красоты и любви, восхищаясь женским «очарованием», «прелестью», «блеском очей» иностранки, поэт пишет: «Но ей чужда моя Россия», «При ней скажу я: «Русь святая!» / И сердце в ней не задрожит». В отличие от России, «На дальнем Западе, в стране святых чудес, / Светила прежние бледне¬ ют, догорая, / И звезды лучшие срываются с небес» («Мечта», 1834; 103). Хомяков верит в особое предназначение России. Он уверен, что именно ей, Стране смиренной. Полной веры и чудес. Бог отдаст судьбу вселенной. Гром земли и глас небес. («Остров», 1836; 107) В 1838 г., который славянофилы считали годом зарождения своей теории, поэт пишет стихотворения «Киев», «К моим детям» и «Рос¬ сии» («Гордись! — тебе льстецы сказали...»), в которых предсказыва¬ ет гибель Западу и пророческую роль России. Тема красоты природы также довольно часто возникает в поэзии Хомякова. Лирические мотивы соединяются с гражданско-публицис¬ тическими. Так, в стихах 1841 г. он воскрешает тему врагов России, причиной появления которых было перенесение праха Наполеона («Суетность», «Небо ясно, тихо море...», «Еще об нем»). В лирике Хомякова звучит идея единства славянских народов во главе с Россией: «Прощание с Адрианополем» (1830), «Орел» (1831), «России» (1839). Он создает ряд поэтических произведений, в кото¬ рых ратует за справедливость, выступает против социального гнета (крепостничества, засилия цензуры), за свободу слова («Навуходо¬ носор», 1849), хорошо известно его стихотворение «России» («Тебя призвал на брань святую...», 1854). В 1844 г. был опубликован един¬ ственный прижизненный сборник стихов поэта — «24 стихотворе¬ ния». Хомяков писал и стихотворные трагедии: «Ермак» (1832) и «Ди¬ митрий Самозванец» (1833). Он является также автором многих ли¬ тературоведческих, философских, исторических и богословских тру¬ дов. Евдокия Петровна Ростопчина (урожденная Сушкова; 1811— 1858). Первое стихотворение «Талисман» без ведома автора опубли¬ ковано П. А. Вяземским в 1830 г. В лирике Ростопчина выступает как поэт-романтик. Тема одиночества, изгнанничества является ведущей и стихах «Страдальцу», «Отринутому поэту». «Теплота чувств», ос¬ новное качество, присущее, по мнению Белинского, стихам Ростоп¬ чиной, характеризуется особой женственной «прелестью выраже- 35
ния»24: «Равнодушной» (1830), «Полузнакомой» (1830), «К равнодуш¬ ной» (1838). В лирике поэтессы с «чувством» сопряжена <<дума» о высоком предназначении женщины: Так! Мы посредницы меж божеством и светом. Нам цель — творить добро, нам велено — любить, И женщина, любовь отвергнувши обетом, Не вправе более сестрою нашей быть!25 («Равнодушной») Прекрасные стихи посвящены природе, которую Ростопчина глу¬ боко понимает и чувствует: «Осенние листья» (1834), «Последний цветок» (1835). Из стихов 30-х годов можно выделить следующие: «На Дону» (1831), «Зачем? Ответ на что?» (1831), «Новый год» (1838), «Тайные думы» (1838), «Вы вспомните меня...» (1838). В патриотической лирике Ростопчина избегает крайностей славя¬ нофилов («На памятник Сусанину», 1835), хотя неприемлема для нее и западническая идеология журнала «Современник». Ростопчина была лично знакома с А. С. Пушкиным и М. Ю. Лер¬ монтовым. Встрече с Пушкиным посвящено стихотворение «Две встречи» (1838, 1839). Под его влиянием написаны стихи «К стра- дальцам-изгнанникам», «Ода поэзии», «Поэт к царям», «Моим крити¬ кам». С Лермонтовым связаны стихи Ростопчиной «Не скучно, а грус¬ тно...», «Спор на небе», «Болезни века», «На дорогу! Михаилу Юрь¬ евичу Лермонтову» (1841). Характерно стихотворение «Насильный брак» (1846), в котором ставится политическая проблема, связанная с угнетением Россией Польши. В 40—50-х годах творческая активность Ростопчиной снижается. К этому времени относятся стихи: «Лавровый венец» (1846), «Коло¬ кольчики» (1853), «Боярин» (1855), «Простой обзор» (1857), «В май¬ ское утро» (1858). Ряд стихов, написанных в 30—40-е годы, опубли¬ кован позднее («Безнадежность», «Ссора», «Как должны писать жен¬ щины», «И больно, и сладко...»). При жизни поэтессы вышел в свет ее сборник «Стихотворения» (1841) и первые два тома четырехтомного собрания стихотворений (1857). Некоторые стихи Ростопчиной посвящены членам царской семьи, во многих воспевается жизнь светских салонов: А я. я женщина во всем значеньи слова. Всем женским склонностям покорна я вполне: Я только женщина... Гордиться тем готова... Я бал люблю!.. Отдайте балы мне! («Искушение») — пишет поэтесса. Лирике Ростопчиной соответствуют по тематике и задушевности стихотворные произведения больших жанров: «Баль¬ ная сцена. Отрывок из романа» (1843), поэма-цикл «Неизвестный роман» (40-е годы), сатирическая поэма «Дом сумасшедших в Москве 24 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 457—458. 25 Ростопчина Е. П. Стихотворения. Проза. Письма. М., 1986. С. 35. 36
n 1858 году», комедия в стихах «Возврат Чацкого в Москву после двадцатилетней разлуки» (1856), лирическая драма «Недоимка» (1849). Стиль лирики и стихотворных произведений большого жанра доверительный, дневниковый («Дневник девушки. Роман в стихах», 1848). Ростопчина выступала и с произведениями прозаических жанров. Таковы ее повести «Палаццо Форли» (на итальянские темы): «Поеди¬ нок» (1838), «Чины и деньги» (1838), вошедшие в сборник 1839 г. «Очерки большого света»: автобиографический роман «Счастливая женщина» (1852) и эпистолярный роман «У пристани» (1857). Наи¬ большей известностью Ростопчина пользовалась в 30—40-е годы; именно в это время она была заметным явлением в созвездии русских поэтов. Степан Петрович Шевырев (1806—1864). Как поэт выступал в 20—50-х годах. Примыкал к любомудрам, проявлял интерес к немец¬ кой философии и являлся приверженцем «поэзии мысли». Философ¬ ская проблематика отличает его стихотворения «Стансы» и «Римс¬ кий форум». «Распаялись связи мира, / Вещий форум пал во прах», — замечает поэт, размышляя над судьбой Рима. Из стихов на патрио¬ тические и военные темы можно назвать «Супруги» (1827), «Русская песня в Риме» (1843), «В альбом» (1843), «Соловецкая обитель» (1854). А ныне скиф гордится, созерцая. Как дочери его родной земли, Красою чувств возвышенных сияя. На торжество в Рим древний притекли. («В альбом») Пейзажная лирика поэта также связана с философскими раздумь¬ ями («Сон», «Глагол природы», «Ночь»). Выступал он и как сатирик с пародиями и эпиграммами (такова эпиграмма на Н. А. Полевого, 1842 г.). В стихах о роли поэта и поэзии — «Послание к А. С. Пушкину» (1831), «На смерть поэта» (1841) — Шевырев близок идеям офици¬ альной государственности. Он высоко ценит поэзию Данте, своеоб¬ разно трактуя ее специфику: «Что в море купаться, то Данта читать, / Стихи его тверды и полны, / Как моря упругие волны» («Чтение Данта», 1831). Как поклонник Шеллинга, молодой Шевырев придает и поэзии большое значение вдохновению («На смерть поэта»). К судь¬ бам современного поколения он относится скептически: «О горький век! Мы, видно, заслужили, / И по грехам нам. видно, суждено», — пишет он. Известен Шевырев и как переводчик А. Мицкевича, Т. Тассо, Данте, Иг В. Гёте, Ф. Шиллера: «Елена» (перевод и разбор отрывка из «Фауста», одобренные самим Гёте, с которым Шевырев был знаком лично), переводы драм Ф. Шиллера «Лагерь Валленштейн» и «Виль- гельм Телль», 7-й песни «Освобожденного Иерусалима» Т. Тассо, прозаический перевод поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод». Ранние стихи Шевырева написаны классическим силпабо-тоничес- 37
ким стихом. Позднее он попытается ввести в русский стих тоничес¬ кую итальянскую октаву, которая, однако, не привилась в России, так как по существу представляла собой возврат к доломоносовскому периоду в теории стиха. Как критик он выступал с оценками творчес¬ тва А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, О. И. Сенковского, В. Г. Бенедикто¬ ва, а также со статьями о театре. В литературоведении Шевырев известен как автор двухтомной «Истории поэзии» (1835), «Теории поэзии в историческом развитии» (1836), «Истории русской словес¬ ности, преимущественно древней» (1846, 1860), положившей начало культурно-исторической школе в России. Первые литературоведчес¬ кие выступления Шевырева получили высокую оценку Пушкина. Помимо названных авторов в эти годы в русской поэзии выступали Н. А. Некрасов, А. А. Фет, Ф. Т. Тютчев, Л. А. Мей, Я. П. Полонский, А. К. Толстой. В 1854 г. возникает комическая маска Козьмы Пруткова (братья Жемчужниковы, А. К. Толстой). Продолжали публиковаться стихи К. К. Павловой, Н. Ф. Павлова, В. Г. Бенедиктова. ДРАМАТУРГИЯ. ТЕАТР Дмитрий Тимофеевич Ленский (настоящая фамилия Д. Т. Воро¬ бьев, 1805—1860). Известный в 30—40-х годах актер и водевилист. Начал с переводов Беранже и оперных либретто. Ему принадлежит либретто к опере А. Н. Верстовского «Громовой». Много переводил и переделывал с французских водевилей, снабжая их собственными куплетами обычно на актуальные бытовые темы, часто из театраль¬ ной жизни: «Кеттли» (1832), «Любовное зелье, или Цирюльник-сти¬ хотворец» (1834), «Два отца и два купца» (1837), «Маскарад в ледя¬ ном клубе, или Ни то ни се» (1838), «Жених нарасхват» (1839), «Мальвина, или Урок богатым невестам» (1840, комедия), «Мечты» (1838, комедия-водевиль). Переделки Ленского характеризовались усилением внешнего комизма в результате резких сюжетных поворо¬ тов, актуализации имен и фамилий: «Гамлет Сидорович и Офелия Кузьминична» (1844). Иногда это были переводы, близкие к текстам оригиналов: «Пажи Бассомпьера» (1844), «Чудные приключения и удивительное морское путешествие Пьетро Дандини» (1840). Сцена¬ ми с переодеваниями, внезапными узнаваниями изобилуют переде¬ ланный с французского водевиль-трилогия «Добрый гений» (1843) и водевиль «Свет невпопад» (1829). Переработки часто касаются со¬ держания пьес, приближая их к оригинальным: «Харьковский же¬ них, или Дом на две улицы» (1840). «Первоклассными» переделками называл Белинский водевили «Хороша и дурна, глупа и умна» (1834) и «Стряпчий под столом» (1834). В свое время получили известность водевили Ленского «Барская спесь, или Анютины глазки» (1842) и «Простушка и воспитанница» (1855). Громкая слава пришла к Ленскому с публикацией его водевиля «Лев Г^рыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка» (1839). В 38
этой пьесе намечены характеры актеров театра, особенно колоритен образ Синичкина, главного героя пьесы. В 1835—1836 гг. вышел сбор¬ ник Ленского «Оперы и водевили». Платон Николаевич Ободовский (1803—1864). Известный в 40-х годах драматург. Им переделано, переведено и написано свыше ста драматургических произведений. Белинский, называя Ободовского «Шиллером» Александрийского театра, полушутя утверждал, что без него «русская сцена пала бы совершенно за неимением драматичес¬ кой литературы»24. Оригинальные пьесы Ободовского почти все написаны на истори¬ ческие темы: «Боярское слово, или Ярославская кружевница» (драма, 1841), «Царь Василий Иванович Шуйский, или Семейная ненависть. Драматическое представление в пяти действиях, с прологом, в сти¬ хах» (1842), «Русская боярыня XVII столетия. Драматическое пред¬ ставление в одном действии, свадебными песнями и пляской» (1842). Драматург не связывал себя исторической достоверностью, точным описанием нравов изображаемой эпохи, не стремился к психологи¬ ческой глубине в разработке характеров. Его пьесы — переплетение необыкновенных событий и приключений, острых сюжетных поворо¬ тов. Их отличает мелодраматизм, основанный на ситуациях переоде¬ ваний, пропаж и узнаваний, неожиданных встреч. Здесь налицо все атрибуты поэтики легкого романтического водевиля, который в 40-х годах пользовался огромной популярностью на русской сцене. Разрабатывая тему Смутного времени, Ободовский в 1845 г. пишет большую (в пяти отделениях, с прологом) драматическую поэму «Князья Шуйские». Как в «Борисе Годунове» А. С. Пушкина, здесь ставится проблема отношений народа и царя. Ободовский придержи¬ вается идеи единства государя и народа: «Народное... доверие к царю — / Основа прочная, подпора государству»* 27, — говорит он. Автор хорошо владеет стихом, рифмой, размером, оставаясь на уров¬ не высокой стихотворной техники. Для русского театра Ободовский переделал из европейских пьес несколько десятков произведений. Среди них большое место занима¬ ют переделки с немецкого: драма «Христина, королева шведская» (1842), трагедия «Гризельда» (переделана в 1840 г.; автор — австрий¬ ский драматург Мюнх-Беллингсгайзен, писавший под псевдонимом Гальм), драма «Проклятие матери, или Арфистка» (1845) — передел¬ ка с пьесы Раупаха. Переделывал Ободовский оратории, оперные либретто. Так, в 1842 г. вышла его драма в стихах «Отец и дочь», переделанная с итальянского оперного либретто Паэра. В 1842 г. переделана с немецкого историческая оратория неизвестного автора «Петр Великий», положенная на музыку Л. Фуксом. Переделки не касаются основных сюжетных линий, конфликтов: *БеликскийВ.Н. Поли. собр. соч. М., 19S3. Т. 8. С. 541. 27 Ободовский П. Г. Князья Шуйские, драматическая поэма в 5-ти отделени¬ ях, с прологом // Сто русских литераторов. М., 1845. Т, 3. С. 187. 39
Ободовский дает названия отделениям и пьесам, оснащает их купле¬ тами, танцами. Он был одним из лучших переводчиков своего време¬ ни. Особенно много переводил он с немецкого: здесь следует назвать драму Ф. Шиллера «Дон Карлос» (1841), драму в стихах Э. Шенка «Велизарий» (1843), стихотворную трагедию Аффенберга «Заколдо¬ ванный дом», с куплетами и танцами (1836), драмы госпожи Вейсен- тур «Иоанн, герцог Финляндский» (1840) и Тепфера «Братья-купцы, или Игра счастья» (1843). Ободовский не был разборчив в выборе текстов для переводов — это были и высокохудожественные, и малоз¬ начительные пьесы. Часто они отличались сентиментальностью и предполагали благополучный конец, наказание пороков. Но техника перевода всегда отличалась высоким мастерством. Национальный репертуар русского театра в те годы еще только формировался, и Ободовский делал в этом отношении первые шаги. Его успех у современников объяснялся, по словам Белинского, тем, что он был «соответствен настоящему положению русской литерату¬ ры»28. С рядом водевилей выступил в 40-х годах прекрасный, ориги¬ нальный водевилист, переводчик и актер Петр Андреевич Кара¬ тыгин (1805—1879): «Булочная, или Петербургский немец» (1840), «Ложа 1-го яруса на последний дебют Тальони» (1838), «Ножка» (1840) и др. Оригинальные и переводные водевили представил в 30—40-х го¬ дах Павел Степанович Федоров (1803—1879), служивший начальни¬ ком репертуарной части петербургских театров. Им написаны воде¬ вили «Архивариус» (1837), «Хочу быть актрисой, или Двое за шесте¬ рых» (1840), переведены и переделаны «Задушевные друзья» (1840), «Крестный отец» (1838), «При счастье бранятся» (1844), «Дома ангел с женой, в людях смотрит сатаной» (1844) и др. Заметный след в русской драматургии и театре оставили П. И. Григорьев и П. Г. Григорьев. Петр Иванович Григорьев (1806—1871) (Григорьев 1-й) создал целый ряд водевилей на бытовые, театральные и военные темы: комедия-водевиль «Герои преферанса, или Душа общества» (1844), водевили «Дочь русского актера» (1844) и «Жена или карты» (1846), комедии «Жена кавалериста, или Четверо против одного» (1840) и «Жених, чемодан и невеста» (1845). Это были пьесы среднего, смешанного жанра — «промежуточного» между водевилем, случаем и комедией. Таков водевиль-шутка П. И. Григорьева «Ни статский, ни военный, ни русский, ни француз, или Приезжий из-за границы» (1841). Есть у П. И. Григорьева и водевили, затрагивающие социальную проблематику, это «Филатка с детьми» (1831) и «Сирот¬ ка Сусанна» (1846). Петр Григорьевич Григорьев (1807—1854) (Григорьев 2-й) — так¬ же актер и драматург; писал водевили, интермедии на темы из жизни интеллигенции, купечества, ямщиков, дворовых людей: водевили «Дружеская лотерея с угощением» (1844), «Еще купцы 3-й гильдии» 28 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т.б. С.201 40
(1842), «Филатка и Мирошка— соперники, или Четыре жениха и одна невеста» (1831), «Ямщик, или Как гуляет староста Семен Ивано¬ вич» (1844), интермедия «Еще Филатка и Мирошка, или Праздник в графском селе» (1838). Эти легкие, веселые комедии пользовались большим успехом в Александрийском театре Петербурга, где оба во¬ девилиста выступали и как актеры. В 40—50-е годы в труппу Александрийского театра входили из¬ вестные актеры Я. Т. Брянский, А. М. Брянская, И. И. Сосницкий, Е. А. Сосницкая, Л. Л. Леонидов, А. М. Максимов, А. Е. Мартынов, Н. В. Самойлова, А. А. Волков. Е. И. Гусева и др. В Москве в это время выступали драматические актеры Ф. М. Барсова (урожденная Щепки¬ на), А. А. Вышеславцева, Н. М. Никифоров, П. Н. Орлов, П. М. Са¬ довский, И. В. Самарин, П. Г. Степанов, М. С. Щепкин. Артисты оперы и балета московской и петербургской сцен: А. О. Бантышев, Е. И. Истомина, О. Ф. Петров. По отношению к двум знаменитым балеринам 40-х годов — Е. А. Андрияновой (1819—1857) и Е. А. Сам¬ соновой (1816—1878) — театральная Москва, по воспоминаниям А. Афанасьева, представляла собой два враждующих лагеря (первая была балериной Мариинского театра в Петербурге, вторая — Боль¬ шого в Москве). В этот период продолжал выступать со своими пьесами Н. В. Ку¬ кольник. Во второй половине 40-х годов печатаются первые драма¬ тургические произведения А. Н. Островского. В 40-е годы XIX в. появляются театральные издания. В 1839— 1841 гг. выходит «Репертуар русского театра» (изд. И. П. Песоцкий, ред. В. С. Межевич), в 1840—1841 гг.— «Пантеон русского и всех европейских театров» (изд. В. П. Поляков, ред. Ф. А. Кони). В 1842 г. оба издания сливаются в одно и публикуются под названием «Репер¬ туар русского и Пантеон всех европейских театров» (в 1842 г. —два раза в месяц, с 1843 — ежемесячно). Выходил с 1842 по 1856 г. (изд. И. П. Песоцкий, с 1843 г. — В. С. Межевич; ред.: в 1842 г. — Ф. В. Булгарин, в 1843—1846 гг. — В. С. Межевич, с 1847 по 1856 г. — Ф. А. Кони). По жанру Белинский относил это издание к «драматурги¬ ческим альманахам», так как оно касалось проблем одного литератур¬ ного рода и его объем не был ограничен журнальными рамками. По¬ мимо переводных водевилей в альманахе печатались биографии ар¬ тистов, статьи по вопросам театра, переводы пьес европейских клас¬ сиков, а также оригинальные пьесы — «Елена Глинская», «Параша- сибирячка» и другие Н. А. Полевого, «Лев Гурыч Синичкин» Д. Т. Ленского, «Макбет» В. Шекспира в переводе М. П. Воронченко, «Дочь Иоанна III» — трагедия Е. Розена, «Безыменное письмо» —драма В. Строева, «Петербургские квартиры» — комедия Ф. А. Кони, «При¬ ключение на искусственных водах» П. Каратыгина. Печатались в аль¬ манахе и прозаические произведения Н. А. Некрасова, Е. Гребенки и др. В качестве приложения к «Пантеону...» в 1845 г. выпускалась «Театральная летопись», а в 1842—1843 гг. отдельным изданием вы¬ ходил «Театральный альбом». 41
Задания для самостоятельной работы студентов 1. Составьте конспект глав, посвященных русскому литературному процессу 40-х — первой половины 50-х годов, используя различные труды по истории русской литературы XIX в. 2. Создайте в письменном виде литературные портреты поэтов Н. П. Огарева, А. Н. Плещеева, А. А. Григорьева (по выбору). 3. Напишите аннотацию на переиздание альманаха «Физиология Петербурга». 4. Подготовьте научный доклад или спецвопрос по одной из тем: «Салон А. П. Елагиной в 40-е годы XIX века»; «Основные жанровые особенности русской повести 40-х годов»; «Традиции поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» в повести В. А. Соллогуба «Тарантас»; «Жанрово-стилевые особенности сказки и притчи в творчестве В. И. Даля»; «Пародийное отражение процессов «большой» литературы в «произведениях» К. Пруткова»; «Русский водевиль 40-х годов»; «Жанр лирического дневника в творчестве А. А. Григорьева»; «Художественное восприятие музыки в русской поэзии 40-х годов»; «Дом-Россия в поэзии Н. П. Огарева (особенности пространственно-временной системы в лирике поэта)». Источники и пособия Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1982; Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1884; Григорьев А. А. Соч.: В 2 т. М, 1990; Плещеев А. Н. Избранное. М., 1991; Г ригоровичД. В. Повести и рассказы. М., 1988; БоткинВ.П. Литературная критика. Публицистика. Письма. М., 1984; О г а р е в Н. П. О литературе и искусстве. М., 1988; Ога р е в Н. П. Сти¬ хотворения. М., 1948; Майков В. Н. Литературная критика. Л., 1985; П а н а- е в И. И. Повести. Очерки. М., 1986; Соллогуб В. А. Избранная проза. М., 1983; Д а л ь В. И. Повести и рассказы. М., 1984; ДружининА. В. Дневник. М-, 1986; Ростопчина Е. П. Талисман. Избранная лирика. Нелюдимка. Документы, пись¬ ма, воспоминания. М.. 1987; Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969; Физиология Петербурга. М., 1991; РевякинА. И. История русской литературы XIX века: Первая половина. М., 1981; Кулешов В. И. История русской критики XVIII— начала XX века. М., 1991; Янковский Ю. 3. Из истории русской общественной мысли 40—50-х годов XIX столетия. Киев, 1972; КулешовВ.И. Натуральная школа в русской литературе XIX века. М., 1982; Кулешов В. И. Славянофилы и русская литература. М., 1976; Е г о р о в Б. Ф. В. П. Боткин: Литера¬ тор и критик // Учен. зап. Тартус. ун-та. 1963. Вып. 139; Е г о р о в Б. Ф. Аполлон Григорьев. Русская литература и фольклор: Вторая половина XIX века. Л., 1982; П о р у д о м и н с к и й В. И. В. И. Даль. М., 1971; М а н н Ю. В. Валериан Майков и его отношение к наследству. Русская философская эстетика. М., 1969; Кон¬ кин С. С. Николай Огарев: Жизнь. Идейно-творческие искания. Борьба. 2-е изд. Саранск, 1982; Ямпольский И. Г. Литературная деятельность И. И. Панаева. Из истории литературной борьбы 1840-х годов. «Петербургский фельетон» и «Литера¬ турная тля» Панаева (любое издание). Ямпольский И. Г. Поэты и прозаики. Л., 1986; Пустильник Л. С. Жизнь и творчество А. Н. Плещеева. М., 1988; КиселевВ. Поэтесса и царь: Страницы из истории русской поэзии 40-х годов // Рус. лит. 1965. № 1; ГрехневВ.А. Творчество В. А. Соллогуба в русской прозе конца 30-х годов — 1-й половины XIX века. Горький, 1967; М а й м и н Е. А. Хомя¬ ков как поэт // Пушкинский сборник. Псков, 1968; М а н и Ю. В. Молодой Шевырев // Манн Ю. В. Русская философская эстетика. М., 1969; Записки А. И. Кошелева // Русское общество 40—50-х годов XIX века. М., 1991. Ч. I; Воспоминания Б. Н. Чи¬ черина // Русское общество 40—50-х годов XIX века. М., 1991. Ч. II.
Глава вторая АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ГЕРЦЕН (1812—1870) В русской литературе и общественной мысли 1840—1860-х годов А. И. Герцен оставил заметный и яркий след. Его могучий талант необычайно многогранен: он был философом, писателем, литератур¬ ным критиком, журналистом, публицистом, историком. Вокруг произведений Герцена уже в 1840-х годах возникла острая литературная полемика. Журналисты официозных изданий — «Сына Отечества», «Северной пчелы» — писали о «неполноценности», под¬ ражательности творчества писателя, не принимали критического па¬ фоса его произведений1. Славянофилы, нападавшие на натуральную школу, встретили в штыки художественную прозу Искандера (псевдоним Герцена). С. Шевырев, например, находил, что писатель «портил» русский ли¬ тературный язык обилием «солецизмов, варваризмов, искандериз- мов»1 2. Сложнее была позиция близкого к славянофилам Ап. Григорьева, который истолковывал прозу Герцена как художественно-философс¬ кую, но не разделял просветительской веры писателя в человеческий разум как основной источник прогресса3. Каково же истинное значение произведений Герцена? В чем свое¬ образие его литературного таланта? Какое место занял он среди писа¬ телей натуральной школы? Наиболее проницательные суждения о Герцене-писателе принад¬ лежат Белинскому. Критик верно считал роман «Кто виноват?», по¬ вести «Доктор Крупов» и «Сорока-воровка» выдающимися произве¬ дениями натуральной школы. «Искандер— по преимуществу поэт гуманности», «задушевная мысль» которого — защита «достоинства человеческого», «оскорбляемого с умыслом, а еще чаще без умысла», считал он. Белинский же первым определил произведения Герцена как социально-философскую прозу, истоки которой возво¬ дил к «Герою нашего времени» Лермонтова4. Точку зрения Белинского во многом разделял и В. Н. Майков, кри¬ тик «Отечественных записок», близкий к кружку М. В. Петра- шевского. Он писал, что в своей прозе писатель «более поражает 1 Сын Отечества. 1847. № 4. С. 28—34. 2 Москвитянин. 1848. № 1. С. 56—57, 58—67. 2 См.: Григорьев А. А. Обозрение журнальных явлений за январь и февраль // Московский городской листок. 1847. №51.4 марта. С. 204; Он же. Реализм и идеализм в нашей литературе // Светоч. 1861. № 4; О н же. Стихотворения Н. Некрасова // Время. 1862. № 7. 4БелинскийВ.Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1982. Т. 8. С. 375, 377. 43
умом, чем художественностью, так что на всю его художественную деятельность мы не можем смотреть иначе, как на средство выраже¬ ния его идей в самой популярной форме, возводимой иногда наблюда¬ тельностью до художественности»5. В направлении, близком к размышлениям Белинского, шли Чер¬ нышевский и Добролюбов, истолковывая художественный смысл и жанр романа Герцена «Кто виноват?». В середине 1850-х годов в произведениях Искандера критикам импонировали авторская субъективность (т. е. открытая авторская оценка), философичность, вера в разум, натуру человека. Но уже в конце 1850-х годов и Чернышевский, и Добролюбов спорили с герце- новской трактовкой проблемы взаимодействия свободы и необходи¬ мости, с его оправданием бездействия «лишнего человека», каким был Бельтов (см. «Русский человек на rendez-vous» Чернышевского, «Благонамеренность и деятельность» и «Что такое обломовщина?» Добролюбова). Чернышевский и Добролюбов, признавая необходи¬ мым интеллектуальное искусство, были против того, чтобы «субъек¬ тивная личность автора и его воззрение на жизнь» проступали слиш¬ ком явно, как откровенная тенденциозность (см. черновой вариант предисловия Чернышевского к «Повестям в повести», статью Добро¬ любова «Забитые люди»). Интересна, хотя и противоречива, концепция творчества Герцена, предложенная Н. Н. Страховым в статье «Литературная деятельность А. И. Герцена». Подобно Белинскому, критик отнес произведения писателя к жанру художественно-философской прозы. Но, в отличие от Белинского, Н. Н. Страхов в своем анализе игнорировал социаль¬ ный срез романа «Кто виноват?», считая, что в нем отсутствует гуман¬ ный идеал. Художественный смысл романа Герцена критик свел лишь к идее отрицания, к пессимистическому выводу о «неразрешимости» «трудной ... задачи жизни»6. Мысль о безысходном пессимизме и скептицизме Герцена с легкой руки Страхова надолго укоренилась в дореволюционной критике7. К числу лучших дореволюционных работ относится книга Алек¬ сея Веселовского «Герцен-писатель»*. В ней предпринята попытка дать целостный анализ всех художественных произведений Герцена в их единстве. Исследователь верно намечает эволюцию художествен¬ ного метода писателя: от ранних автобиографических набросков ро¬ мантического характера к реалистическим опытам 1840-х годов. Но, справедливо считая произведения зрелого Герцена «замечательными ’МайковВ. Н. Петербургские вершины, описанные Я. Бутковым. Книга вто¬ рая. 1846 // Отечественные записки. 1846. Т. XLVII. № 7. Отя. 6. Цит. по: М а й к о в В. Н. Литературная критика. Л., 1985. С. 249. ’СтраховН.Н. Литературная деятельность А. И. Герцена // Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе: Исторические и критические очерки. 2-е изд. Спб., 1887. С. 38, 40. 7 См., например: Б у л г а к о в С. Н. Душевная драма Герцена. Киев, 1905. ‘Веселовский А. Герцен-писатель: Очерк. М., 1909. 44
и в художественном и в общественном отношениях», А. Веселовский в то же время преувеличил роль литературных традиций в творчестве писателя (Гоголь, Лермонтов, Гейне, Бальзак), невольно лишив тем самым его произведения самостоятельного художественного значе¬ ния. В науке советской поры обстоятельной монографией, посвящен¬ ной Герцену-художнику, явилась работа В. А. Путинцева «Герцен- писатель», в которой его творчество рассматривается на широком историко-литературном фоне. Но к настоящему времени эта работа во многом устарела: в ней немало неточных суждений; вызывает серь¬ езное сомнение мысль о том, будто Герцен надеялся на «могучую силу крестьянского гнева и протеста»; излишне социологизировано автор¬ ское отношение к «плебею» Круциферскому, в котором-де автор «не видит новой, активной социальной силы», и т. п. Художественный строй и жанровая особенность произведений Герцена определяются В. А. Путинцевым недостаточно сложно — как «сочетание публицис¬ тики с художественным повествованием»* 9. В дальнейшем в работах Ю. В. Манна, Т. И. Усакиной, В. М. Мар¬ ковича, А. Э. Еремеева художественные произведения Герцена 1830— 1840-х годов справедливо отнесены к социально-философской прозе. По верному мнению Л. Я. Гинзбург, Л. К. Чуковской, Г. Г. Елизаве¬ тиной, в русле этого жанра написаны и «Былое и думы», особенно первая—пятая части книги. Биографические сведения. А. И. Герцен —сын богатого, родови¬ того московского барина Ивана Алексеевича Яковлева и Генриетты- Луизы Гааг, дочери мелкого чиновника, привезенной Яковлевым из Германии (из г. Штутгарта). Брак родителей не был официально офор¬ млен, и Герцен жил в доме отца на положении воспитанника. Фами¬ лию Герцен (от немецкого Herz — сердце) носил и его старший брат по отцу Егор Иванович. С детства Герцен глубоко переживал социальную ущемленность своей матери и самого себя. Но суровый, угрюмый отец по-своему любил сына и впоследствии оставил ему по завещанию значительное состояние. Большое влияние на формирование общественных взглядов Гер¬ цена оказало восстание декабристов, чтение запрещенных цензурой стихов Пушкина и Рылеева, а также произведений Шиллера, Байрона и других авторов русской и мировой литературы. Еше мальчиком 14 лет Герцен вместе с Огаревым поклялся на Воробьевых горах в Мос¬ кве (в 1827 г.) посвятить свою жизнь борьбе за освобождение русского народа. Герцен окончил естественно-математическое отделение Москов¬ ского университета (1829—1833). Здесь вокруг него и Огарева сло- ’ПутинцевВ.А. Герцен-писатель. М., 1952. С. 55, 66, 96, 185. Эту же точку зрения разделял иН. И. Пруцков (История русского романа. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 5651. См. также: ЭльсбергЯ.Е. Герцен: Жизнь и творчество. 4-е изд. М., 1963. 45
жился кружок студентов (Н. И. Сазонов, Н. М. Сатин), к которому примкнули Н. X. Кетчер, врач и переводчик Шекспира, литератор В. П. Боткин, а впоследствии, по окончании Герценом университета, молодые преподаватели П. Г. Редкий, Д. Л. Крюков и др. Уже в 1830-е годы участники этого кружка пристально следили за развити¬ ем политического движения в Европе, знакомились с произведениями европейских социалистов-утопистов — А. Сен-Симона, Ш. Фурье, в учении которых Герцена и его друзей привлекали гуманистические идеи зашиты свободы личности, стремление к справедливому гармо¬ ническому устройству общества. Будучи студентом, Герцен начал писать статьи на естественно¬ научные темы, некоторые из них были напечатаны в «Вестнике естес¬ твенных наук и медицины» (1829) и в «Атенее» (1830). В июле 1834 г. Герцен был арестован: он и Огарев подозревались в том, что на дружеской вечеринке пели антиправительственные песни. Подозрение не подтвердилось, но тем не менее Герцен был взят под стражу и помещен в Крутицкие казармы, а затем сослан в Пермь и впоследствии в Вятку (1835—1837) и Владимир (1838—1839) как «смелый вольнодумец, весьма опасный для общества». Таков был вывод следственной комиссии после прочтения переписки Герцена с Огаревым. В мае 1838 г. во Владимире состоялась свадьба Герцена и Натальи Александровны Захарьиной, его двоюродной сестры, тайно увезен¬ ной им из Москвы. В ссылке он пишет ряд литературных произведений («Из римских сцен», «Вильям Пен», «Записки одного молодого человека» и др.). Некоторые из автобиографических набросков до нас не дошли, дру¬ гие не были закончены. Только в начале 1840 г. Герцена перевели из Владимира в Москву, а затем летом этого же года он переехал на службу в Петербург. Но жизнь его на свободе продолжалась недолго. За «распростране¬ ние необоснованных слухов», а именно за рассказ в письме к отцу о полицейском будочнике, ограбившем прохожего, Герцен осенью 1840 г. снова был сослан, на этот раз в Новгород, где пробыл до июля 1842 г. 1830—1840-е годы были временем напряженных идейных иска¬ ний Герцена, пытавшегося понять законы исторического развития, место личности в этом процессе. Знакомство с Белинским в 1839 г., разделявшим в ту пору неверно понятый тезис Гегеля «Все действи¬ тельное разумно и все разумное действительно», явилось толчком для пристального изучения Герценом немецкой философии. «Бе¬ линский — самая деятельная, порывистая, диалектически-страстная натура бойца — проповедовал тоща индийский покой созерцания и теоретическое изучение вместо борьбы»10. Такого «примирения с 10 Г е р ц е в А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т.9. С 22 (далее цитируется это издание с указанием тома и страницы в тексте). 46
действительностью» не мог принять радикально настроенный Гер¬ цен. И только после перехода Белинского на позиции резкой критики общественного строя русской жизни произошло их сближение летом 1840 г. «С этой минуты и до кончины Белинского мы шли с ним рука в руку» (IX, 27—28), — вспоминал Герцен в «Былом и думах» . Их объединяли вера в социальный прогресс, принцип историзма в подхо¬ де к общественным и литературным явлениям, обоснование реалис¬ тической эстетики. Уже в 1842 г. после чтения труда Л. Фейербаха «Сущность христи¬ анства» Герцен отказался от религиозной окраски, которая первона¬ чально была на его социалистических верованиях. На этой почве в конце 1840-х годов произошел его разрыв с тем крылом западников, к которому принадлежали Т. Н. Грановский, Н. X. Кетчер, Д. Л. Крюков и их единомышленники, продолжавшие разделять религиозные воз¬ зрения. Еще раньше, начиная с 1842 г., Герцен вместе с Белинским решительно полемизировали со славянофилами. Правда, Герцен в течение долгого времени сохранял личные дружеские отношения с К. С. Аксаковым и братьями И. В. и П. В. Киреевскими. Многосторонняя деятельность Герцена—писателя, философа, ли¬ тературного критика уже в 1840-х годах получила признание у пере¬ довых русских читателей. Его «Записки одного молодого человека», роман «Кто виноват?», цикл статей «Дилетантизм в науке», «Письма об изучении природы», «Капризы и раздумье» и другие произведения имели большой успех среди студенческой молодежи, в кругах петра¬ шевцев, о них спорили литературные и политические враги писателя. Но Герцен чувствовал себя неудовлетворенным: он искал активной общественной деятельности, считая себя рожденным для «форума». На последней странице его дневника от 29 октября 1845 г. есть такая запись: «Страшная эпоха для России, в которую мы живем, и не видать никакого выхода» (II, 412). После смерти отца в январе 1847 г. Герцен вместе с матерью и своей семьей уезжает за границу, где ему пришлось остаться на по¬ ложении политического эмифанта. В Париже и Италии он с головой окунулся в активную политическую жизнь: участвовал в демонстра¬ циях парижских рабочих— «блузников», в митингах либеральной интеллигенции. В то же время в «Письмах из Avenue Marigny» (1847), которые затем вошли в книгу «Письма из Франции и Италии» (1847—1852)11, он дал весьма критическую оценку буржуазии, или, по его словам, «мещанству», как сословию, не способному осуществить интересы народа. Расстрел восставшего народа в Париже буржуазной Национальной 1вардией в июне 1848 г., неспособность рабочих масс создать со¬ бственное революционное правительство, поражение революций в Италии и Германии Герцен воспринял как величайшую историчес- *" В «Письма из Франции и Италии» Герцен включил и написанные в Италии, но нс публиковавшиеся «Письма с via del Corso». 47
кую трагедию. «Мы обманулись, мы обмануты», — писал он в письме девятом «Писем из Франции и Италии» (авторская дата его 10 июня 1848 г.). Это было крушение утопических надежд русского мыслителя на возможное осуществление социалистического идеала в Западной Европе в 1840-е годы. Духовная драма, которую пережил Герцен, и явилась результатом того, что он не сразу понял буржуазный характер революций в Европе, поверив вначале в их радикальный демократи¬ ческий смысл. Означало ли это, что Герцен отказался и от идей рево¬ люции, и от идеи социализма? Анализу причин торжества буржуазии в Европе, прогнозам на ее будущее посвящены почти все публицистические работы Герцена конца 1840— начала 1850-х годов. Главное место среди них при¬ надлежит книге «С того берега», которую автор в письме к московс¬ ким друзьям назвал «философией революции 1848 г.» (XXIII, 178). В то же время в ней поставлены проблемы, далеко выходящие за пределы характеристики конкретного исторического явления: про¬ блемы соотношения революции и социализма, теории и практики, целесообразности истории и роли человека в ней. «С того берега» состоит из нескольких глав, которые писались в основном в 1848—1849 гг. Первое издание книги на немецком языке (с русского переводил сам Герцен с помощью Г. Гервега и немецкого литерато¬ ра Ф. Каппа) вышло в 1850 г., русское издание — в 1855 г. и, нако¬ нец, дополненный и доработанный вариант ее с включением новых глав — в 1858 г. Почти все главы написаны в форме диалога собеседников, точки зрения которых в той или иной мере содержат зерна истины, что отражало, по словам современного исследователя А. И. Володина, <<циалектичность, антиномичность герценовского идейного творчест¬ ва», «отвагу» его мысли12. «С того берега» — художественно-публи¬ цистическая и философская книга, разные главы которой объедине¬ ны образом автора, раскрывающего свой взгляд на жизнь через теоре¬ тические размышления, ораторскую речь, лирические медитации. «Белым парусом ковчега» назвал Герцен идею социализма, ис¬ пользовав библейский образ Ноева ковчега, спасшегося от всемирно¬ го потопа и положившего начало новой жизни. Социализм он неод¬ нократно сравнивал с христианским учением, или «назорейским уче¬ нием в Римской империи» («назореем» называли Иисуса Христа, так как он жил в Назарете). Он предупреждал о том, что в будущем «отвлеченное учение» — идея социализма — должно согласовывать¬ ся с «существующими фактами» самой изменяющейся действитель¬ ности. И тем не менее Герцен отчетливо понимал, что победа социализма возможна лишь в отдаленном будущем. Поэтому основной эмоцио¬ нальный тон книги «С того берега» — это чувства горечи, скептициз- 12 См.: ВолодинА. И. Герцен и Запад // Литературное наследство: Герцен и Запад. 1985. Т. 96. С. 12. 48
ма, питающихся трезвым осознанием того, что «массы» — народ— идею социализма еще не осознали как единственно необходимую. «Вместо того, чтоб уверять народы, что они страстно хотят того, что мы хотим, лучше было бы подумать, хотят ли они на сию минуту чего- нибудь, и, если хотят совсем другое ... отойти с миром, не насилуя других и не тратя себя» (VI, 132). Применительно к России Герцен выдвинул теорию «русского со¬ циализма», с помощью которой он преодолел свою духовную драму. «Начавши с крика радости при переезде через границу, я окончил моим духовным возвращением на Родину. Вера в Россию — спасла меня на краю нравственной гибели ... За эту веру в нее, за это исцеле¬ ние ею — благодарю я мою родину» (V, 10), — писал он 1 февраля 1838 г. в своем предисловии к «Письмам из Франции и Италии». Вера Герцена в особый путь социального развития России основывалась на убеждении в плодотворности «общинного владения землей» русских крестьян и вытекающем отсюда их «аграрном и инстинктивном ком¬ мунизме» (читай: коллективизме). В то же время Герцен прекрасно понимал, что в крестьянском «миру» нет «свободы лица», без чего немыслим социализм. Поэтому он считал необходимым «сознательно развить элемент нашего об¬ щинного самоуправления до полной свободы лица», используя при этом исторический опыт и социалистическую мысль Запада. Теория «русского социализма» множество раз излагалась в сочинениях Гер¬ цена 1850—1860-х годов, например, в таких трудах, как «О развитии революционных идей в России» (1851), «Россия» (1849), «Письмо русского к Маццини» (1850), «Русский народ и социализм» (1851, 1855). Эта теория носила, конечно, утопический характер, поскольку община разъедалась социальными и экономическими противоречия¬ ми, но она не была лишь сугубо «русофильской». В ней отразились поиски наиболее применимого для России пути общественного раз¬ вития13. В 1851—1852 гг. в семье Герцена происходит целый ряд трагичес¬ ких событий. В ноябре 1851 г. в результате столкновения двух паро¬ ходов в Средиземном море погибли ехавшие на одном из них мать Герцена Л. И. Гааг и его сын Коля. Эта трагедия отразилась на здо¬ ровье Н. А. Герцен, и без того подорванном произошедшей семейной драмой — вследствие ее увлечения немецким поэтом Г. Гервегом, которого Герцен в течение долгого времени считал своим другом и единомышленником. Об этой драме писатель рассказал впоследствии в «Былом и думах» (глава «Кружение сердца»). Преждевременная кончина Н. А. Герцен в мае 1852 г. явилась для Герцена сильнейшим ударом. «Мне в будущем ничего нет, и нет мне будущего», — писал он М. К. Рейхель 2 июня 1852 г. Но Герцен не сломился, выстоял. В 1852 г. вместе с сыном Сашей он переехал в Лондон, центр европейской эмиграции. Впоследствии к 15 См. об этом: ВолодинА. И. Герцен н Запад. С. 33—34. 49
нему присоединились и его дочери, Тата и Ольга, которые после смерти матери некоторое время жили в семье М. К. и А. Рейхелей, близких друзей Герцена. Считался же Герцен гражданином Швейца¬ рии, гае он еще в 1851 г. «натурализовался», т. е. получил право именоваться жителем кантона Фрибург. Еще раньше, мотивируя свое решение остаться за границей и адре¬ суясь к своим московским друзьям, Герцен писал в главе «Прощай¬ те!» книги «С того берега»: «Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая за границу, снова надеть колодки, но для того, чтоб работать. Жить сложа руки можно везде; здесь мне нет другого дела, кроме нашего дела» (VI, 16—17). «Наше дело» — это освободительное движение в России, это практическое осуществле¬ ние той клятвы, которую Герцен вместе с Огаревым дал на Воробь¬ евых горах14. В 1853 г. в Лондоне Герцен основал Вольную русскую типогра¬ фию, в которой печатал свои собственные сочинения, а также за¬ прещенные в России издания: «Путешествие из Петербурга в Моск¬ ву» А. Н. Радищева, «О повреждении нравов в России» князя М. М. Щербатова — образец русской оппозиционной литературы XVIII в., множество материалов, связанных с деятельностью декаб¬ ристов, вольнолюбивые стихотворения 1820—1860-х годов, докумен¬ ты, «рассекречивающие прошлое»: придворные тайны, эпизоды из истории «верхов». В 1855 г. он начал издавать альманах «Полярная звезда». Первые два номера были подготовлены им, а остальные — вместе с Огаревым (всего вышло восемь книг, последняя — в 1869 г.). На каждом титуль¬ ном листе значился эпиграф: «Да здравствует разум!» (из стихотворе¬ ния Пушкина «Вакхическая песня»), на обложке— профили пяти казненных декабристов. Тем самым была подчеркнута преемственная связь «вольного слова» Герцена с альманахом декабристов. Герцен стремился объединить усилия всей передовой общественности в Рос¬ сии в борьбе за освобождение крестьян, за демократические рефор¬ мы. В альманахе печатались ранее неизвестные читателям вольнолю¬ бивые стихотворения Пушкина, Лермонтова, агитационные песни К. Рылеева и А. Бестужева, целый ряд секретных «материалов для истории русской цензуры при Николае», воспоминания декабристов, архивные документы по делу М. В. Петрашевского, главы из «Былого и дум» Герцена и многое др. «Полярная звезда» пользовалась большим влиянием среди самых различных кругов России. Своеобразным приложением к ней стали издаваемые отдельными выпусками «Голоса из России» (всего вышло девять книг с 1856 по 1860 г.), содержавшие письма читателей к Герцену и выражавшие разные точки зрения на публикации альма¬ наха. 14 В ответ на отказ Герцена вернуться в Россию, несмотря на неоднократные требования правительства, Государственный совет принял решение о его «вечном изгнании». «Быть посему»,— подтвердил Николай I 8 октября 1851 г. (Летопись жизни и творчества А. И. Герцена: 1851—1858. М., 1976. С. 48). 50
В 1856 г. в Лондон вместе с Н. А. Тучковой-Огаревой нелегально приехал Огарев, отныне не разлучавшийся с Герценом. В 1857 г. Герцен и Огарев основали бесцензурную газету «Колокол», выходив¬ шую с девизом «Vivos voso!» («Зову живых!» — начальные слова «Песни о колоколе» Ф. Шиллера). Цель «Колокола» — формирова¬ ние передовой общественной мысли в России и за рубежом, обличе¬ ние всех проявлений произвола и деспотизма в России, борьба за освобождение крестьян, суд над всеми реакционными учреждениями и периодическими изданиями. Большое количество обличительных материалов, поступавших в «Колокол», Герцен печатал также в специальном приложении к газе¬ те под названием «Под суд!». Среди тайных корреспондентов газе¬ ты —писатели, литераторы, журналисты (И. С. Тургенев, Н. А. Добро¬ любов, М. А. Бакунин, П. В. Анненков, Н. И. Тургенев и др.). Об ог¬ ромном авторитете «Колокола» в России Н. С. Лесков писал так: «Свободная печать Герцена в то время, когда печатное слово в России было сковано, несомненно, приносила свою долю пользы, и, кто хо¬ тел бы против этого спорить, тому можно напомнить случай, когда по вопиющим делам начинались следствия единственно по трезвону, поднятому о них в "Колоколе"»15. «Колокол» отразил широту позиции Герцена-публициста, печатав¬ шего на его страницах статьи, с которыми он полемизировал в предва¬ ряющих их собственных заметках. Так, например, в «Колоколе» (лист 29 от 1 декабря 1858 г.) было помешено «Письмо г. Ч» (Б. Н. Чичерина) со статьей самого Герцена «Обвинительный акт». Б. Н. Чичерин как сторонник исключительно правительственного, или «административ¬ ного», прогресса поддерживал только реформы «сверху» и на этом основании осуждал Герцена, который еще прежде, в статье «Нас упре¬ кают», писал: «Освобождение крестьян с землею — один из главных и существенных вопросов для России и для нас. Будет ли это освобожде¬ ние «сверху или снизу»— мы будем за него!» (XIII, 363). Герцен, противник всякой «обязательной доктрины», напечатал письмо Чиче¬ рина, чтобы привлечь общественное внимание к готовящейся кресть¬ янской реформе, полагая, что «средства осуществления бесконечно различны». В «Колоколе» же было помещено и «Письмо из провинции»16, автор которого, скрывавшийся за подписью «Русский человек» (лицо, до сих пор не установленное)гпризывал Герцена: «К топору зовите Русь!» Этот призыв не соответствовал позиции самого Герцена, не раз писавшего о своем «отвращении к крови, если она льется без реши¬ тельной крайности» (XIV, 243). В «Колоколе» были помещены и глубоко прочувствованные свое¬ го рода литературные портреты Чернышевского, Писарева, Добро¬ 15 Биржевые ведомости. 1870. №27. Цит. по: Т у н и м а н о в В. А. «Вольное слово» А. И. Герцена и русская литературная мысль XIX века // Русская литература, 1987. № 1. С. 101. 16 Колокол. I860. № 64. 51
любова как горячих защитников интересов русского народа, хотя Гер¬ цен разделял далеко не все взгляды этих деятелей. В эпоху наступившей уже в начале 1860-х годов правительствен¬ ной реакции, особенно после того, как «Колокол» выступил в защиту независимости поляков, восстание которых в 1863 г. было подавлено царскими войсками, авторитет газеты в русском обществе начал быс¬ тро падать. В 1865 г. Герцен навсегда уехал из Англии и поселился сначала в Швейцарии, затем жил в Италии и во Франции. В Швейцарии, куда была перенесена типография Герцена и «Колокол», он пытался нала¬ дить связь со швейцарской «молодой эмиграцией», привлечь ее к сотрудничеству в газете. Но вскоре между Герценом и «молодой эмиг¬ рацией» возникли разногласия. Б. И. Утин, А. А. Серно-Соловьевич и другие революционно настроенные деятели, жившие в Швейцарии, хотели сделать «Колокол» центром общеэмигрантского движения и тем с мым «оживить революционное движение в России». Этот план Герцен отверг. Ему, обладавшему широтой энциклопедических зна¬ ний, врагу всякого догматизма и утопий, чужда была прямолиней¬ ность, непримиримость, а порой и узость взглядов большинства «мо¬ лодой эмиграции». Недовольство было взаимным: молодые эмигран¬ ты несправедливо обвиняли Герцена в «либерализме», «аристокра¬ тизме» и даже «скупости». В этом духе и была написана направлен¬ ная против него брошюра А. А. Серно-Соловьевича «Наши домашние дела» (1867). Публикацию «Колокола» пришлось прекратить не толь¬ ко вследствие разногласий Герцена с «молодой эмиграцией», но и из- за потери издателями газеты широких связей с Россией. Попытка возобновить издание «Колокола» на французском языке (в 1868— 1869 гг. вышло 15 номеров «La cloche» и семь русских прибавлений к нему) потерпела неудачу: газета не встретила поддержки в европейс¬ ких демократических кругах. Но творческая деятельность Герцена продолжается: он работает над последней частью «Былого и дум», создает новые повести: «Aph- orismata» по поводу психиатрической теории д-ра Крупова», «Скуки ради», «Доктор, умирающие и мертвые» и другие, пишет «завеща¬ ние» — цикл статей в форме писем «К старому товарищу» (1869), где выделяет основные принципы своих убеждений — преемственность в историческом и культурном развитии России, неприятие одного толь¬ ко «отрицания» и «бессмысленного боя разрушения». «Новый водво¬ ряющийся порядок должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной. Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все немешающее, разнообразное, своеобычное» (XX, кн. 2, 581). Герцен был блестящим публицистом. Излюбленный жанр его ста¬ тей — памфлет, цикл писем в форме непринужденной беседы с чита¬ телем, диалог с умным собеседником, чье мнение в споре аргументи¬ рованно опровергал автор. Открытая авторская оценка выявлялась и через название статьи или заметки, и через разнообразные художес- 52
твенные средства — иронию, каламбур, остроумные неологизмы, ин¬ теллектуальную метафору, что делало журнальные и газетные творе¬ ния Герцена шедеврами русской художественной публицистики. Во второй половине 1860-х годов Герцен внимательно присматри¬ вался к общественному движению в Европе, в частности к «междуна¬ родным работничьим съездам», и надеялся на подъем, оживление ос¬ вободительной борьбы, особенно во Франции. Личная жизнь Герцена сложилась несчастливо. «Гармонии в се¬ мейной жизни нет», — с горечью записал он в своем дневнике 8 января 1864 г. Еще в 1857 г. Н. А. Тучкова-Огарева стала гражданской женой писателя. Неуравновешенная, раздражительная, она не сумела наладить контакт с его детьми от первого брака. К тому же в 1864 г скончались близнецы Елена и Алексей —дети Герцена и Тучковой- Огаревой. Их дочь Лиза, одаренная девочка, росла вспыльчивой, не¬ уживчивой, чем очень огорчала отца. Герцен скончался неожиданно от воспаления легких в январе 1870 г. в Париже. Он был похоронен там же, на кладбище Пер-Лашез, а затем по завещанию писателя прах его был перенесен в семейную могилу в Ницце, где была похоронена его первая жена Наталья Алек¬ сандровна Герцен. Герцен — писатель. Начало творческого пути Герцена относится к 1830-м годам. В это время им было написано множество разнообраз¬ ных по жанру произведений, большинство из которых, кроме статьи «Гофман» (1836), не публиковалось. Среди них — философские ал¬ легории, автобиографические наброски, повести, драматические про¬ изведения. Произведения писателя этой поры отражают становление художественно-философского жанра в его творчестве. В романтичес¬ кую трактовку личности Герцен включает представление о человеке, свойственное социалистам-утопистам, под влиянием которых он на¬ ходился в 1830-е годы. В учении Сен-Симона его привлекало стрем¬ ление совместить интересы отдельной личности и коллектива. Тогда же писатель осмысливал идеи христианства, находя в них ту же по¬ пытку соединить свободу личности с пониманием ее зависимости от коллектива как социального целого. В письме к Н. Огареву от 7—8 августа 1833 г. Герцен так охарактеризовал главный, по его мнению, принцип христианства: «Все люди равны,— говорит Христос.— Любите друг друга, помогайте друг другу» — вот необъятное основа¬ ние, на котором зиждется христианство» (XXI, 23). «Истинную, чело¬ веческую, фаланстерскую фазу христианства» он и нашел в сенсимо¬ низме. Первоначально в христианстве Герцену импонировала и идея долга, самоотверженного отказа от эгоистических притязаний. На эту тему им были написаны повести «Легенда», в которой он использовал сюжет жития святой Феодоры из «Четьи-Миней». и «Елена». Ана- толь, герой последнего произведения, предал свою возлюбленную Елену ради полноты своего эгоистического счастья — семьи, карь¬ еры. за что и был наказан Провидением: он не вынес мук совести и впал в безумие. 53
Особенно примечательны для творчества Герцена 1830-х годов повести «Первая встреча», «Вторая встреча» и драматические произ¬ ведения «Из римских сцен» и «Вильям Пен». В них еще несомненно противопоставление в духе романтизма идеального героя-гражданина толпе, не знающей «сладости страда¬ ний высоких, страданий за истину» (I, 128—129). Но тем не менее история постепенно все шире входит в кругозор повествователя, оп¬ ределяя его духовный мир и судьбы других героев. Проблема личности, абсолютной ценности каждого человека ста¬ новится главной в творчестве молодого Герцена. Лициний, герой сти¬ хотворной драмы (с условным названием «Из римских сцен»), кото¬ рого автор считал наиболее близким ему по духу, говорит так: «...Я считаю жизнь каждого человека важнее всей природы. Человек — носитель бессмертного духа, к которому природа только рвется. Каж¬ дая слеза, каждое страдание человека отзывается в моем сердце» (I, 188). Лициний — романтик, тщетно ищущий ответ на вопрос о смыс¬ ле жизни. Не найдя его, он впадает в скептицизм. Молодой Герцен считал, что только христианское учение могло разъяснить человеку его предназначение. Об этом свидетельствует и авторское вступление к драме, и ее финал, в котором народ славит христианского проповед¬ ника, гонимого римлянами. Мевий, собеседник Лициния, — «благородная, прекрасная, антич¬ ная натура». Для него в соответствии с воззрением древних греков сама «жизнь — цель жизни», а «человек — не более, как лист на дереве, как песчинка в горе» (I, 188). При известном сочувствии к пантеистическому взгляду на жизнь Мевия, автор все-таки считает этот взгляд порождением конкретной эпохи, когда не отдельная лич¬ ность, а коллектив имел преобладающую ценность. Сюжетное разви¬ тие драмы определяется столкновением разных характеров: Мевий, верящий в силу коллектива, надеется, что заговор против Нерона будет способствовать возрождению Рима. Лициний не верит ни во что. Финал отражает авторскую мысль о «новой веси», распростране¬ нии гуманной по своему содержанию христианской веры: только она спасет мир, «притесненных и бедных». Стихотворная драма «Вильям Пен» (1839) отражает мысль Герце¬ на о христианском социализме как единственном учении, способном осуществить на земле идеал братства и любви. Вильям Пен, сын бога¬ того лорда Пена, прославившегося борьбой с врагами англиканской церкви, под влиянием сапожника Фокса становится квакером, т. е. проповедником Евангелия, и, отказавшись от мирских благ, уезжает в Америку, чтобы распространять там это учение. К драматической и стихотворной форме Герцен больше никогда не возвращался. В «Бы¬ лом и думах» он рассказал, что Белинский в 1839 или в 1840 г, высмеял неудачную стихотворную форму его драматических опытов. С тех пор он создавал только прозу. Среди трудов Герцена 1830-х годов выделяется его литературно-критическая статья «Гофман», пред¬ ставляющая собой синтез критического анализа и художественного 54
повествования. Гофман погружен в сферу иррационального, чудесно- т, фантастического. Но автора не может удовлетворить полная изо¬ ляция искусства от реальной жизни: он с иронией говорит о Гофмане, который так занят концертами, что «не заметил приближения Напо¬ леона». Статья эта, как и многие произведения писателя 1830-х годов, свидетельствует о постепенном переходе Герцена на позиции реалис¬ тического искусства, тесно связанного с насущными потребностями современности. Проза Герцена 1840-х годов. «Записки одного молодого челове¬ ка». Эта повесть— самое значительное произведение Герцена нача¬ ла 1840-х годов; напечатана она была в «Отечественных записках» (1840, № 12; 1841, №8). Начало работы над повестью относится к 1838 г. во Владимире, о чем свидетельствует вступление автора к «Запискам...». Но интенсивная переделка ее происходила в 1839 — 1840-х годах. По своему художественному методу повесть неоднородна. Она не¬ сет на себе следы романтического мироощущения Герцена, свойствен¬ ного его ранним произведениям, и одновременно отражает переход писателя к реализму, в русле которого шло развитие натуральной школы. В повести запечатлены основные вехи духовной эволюции передовой русской интеллигенции 1830—1840-х годов. Эта тема рас¬ крывается образом автора и историей жизни главного героя, от лица которого ведется повествование. Жизненные позиции автора и героев произведения, в том числе такого важного для художественного смыс¬ ла ее, как Трензинский, не совпадают. В «Записках...» содержится и дополнительный полемический смысл: Герцен спорит с русскими правогегельянцами, в том числе с Белинским, который в конце 1830-х годов разделял идею «примире¬ ния с действительностью», подчинял личность всеобщему, абсолют¬ ному духу, отвергая таким образом самостоятельное значение всякой индивидуальности17. Во вступлении к повести автор отстаивает мысль о значимости всякой личности, ссылаясь при этом на слова Гейне: «Каждый чело¬ век есть вселенная, которая с ним родилась и с ним умирает, под каждым надгробным камнем погребена целая всемирная история»; от себя автор добавил: «...и история каждого существования имеет свой интерес; это понимали Шекспир, Вальтер Скотт, Теньер, вся фламан¬ дская школа: интерес этот состоит в зрелище развития духа под вли¬ янием времени, обстоятельств и случайностей» (I, 258). Повесть Герцена состоит из нескольких глав, неоднородных по способу изображения героя. Первая глава «Ребячество» в основе своей автобиографична: факты, о которых повествует герой, — это эпизоды детства самого писателя; изменены лишь некоторые фамилии его воспитателей и учителей. 17 См. об этом подробнее: УсакинаТ. И. Повесть Герцена «Записки одного молодого человека» И Проблемы изучения Герцена. М., 1963. С. 147—171. 55
Увлечение Шиллером составило целую эпоху в развитии героя повести: «...ватага Карла Моора увела меня надолго в богемские леса романтизма» (1,270), — говорит он. Не случайно автор неоднократно цитирует строки из стихотворений Шиллера, а в качестве эпиграфа к главе «Юность» приводит слова поэта: «Уважай мечты своей юности» (1,275). Само повествование в этой главе выдержано в стиле романти¬ ческой патетики. Например: «Шиллер! Благославляю тебя, тебе обя¬ зан я святыми минутами начальной юности! Сколько слез лилось из глаз моих на твои поэмы! Какой алтарь я воздвигнул тебе в душе моей!» (I, 278). Однако уже в этой главе романтические излияния героя прерываются ироническим голосом автора, его реалистическим рассказом о том, как «попалась ему в руки совершенно нечаянно» «тетрадь любезного молодого человека» «в Вятке, засыпанной снегом и всякого рода делами, кроме литературных». Из этой же тетради оказались «выдранными» черной датской собакой почтового чинов¬ ника несколько страниц. «Имя же этой собаки Плутус». Возможно, речь шла о цензуре, что подтверждается позднейшим примечанием Герцена, сделанным в 1862 г.: «Белинский показывал рукопись мою ценсору до посылки в ценсуру. Он отметил несколько мест как совершенно невозможные» (I, 280). В «Записках...» заметно следование Герцена лермонтовской тради¬ ции, что особенно отразилось в композиции произведения. Последняя часть «Записок...» под названием «Годы странствования» начинается своеобразным предисловием, или «междусловием» от автора, в кото¬ ром, как и в «Герое нашего времени», сообщается о дальнейшей судьбе романтически настроенного молодого человека, писавшего свои «За¬ писки». «Молодой человек делается просто «человек». Завиральные идеи начинают облетать .как желтые листья. В третьей тетради — пол¬ ное развитие: там никаких уже нет идей, мыслей, чувств; от этого она дельнее и видно, что молодой человек «в ум вошел»; вся третья тетрадь состоит из расходной книги, формулярного списка и двух довереннос¬ тей, засвидетельствованных в гражданской палате» (I, 284). Эволюция молодого человека отражала по замыслу автора эволюцию определен¬ ной части молодежи 30-х годов, перешедшей от романтизма к «прими¬ рению с жизнью», которое могло обернуться «пошлой мещанской дра¬ мой». Возможный вариант этой драмы и предсказал автор своему ге¬ рою. Однако по мере работы над повестью подобный финал был отбро¬ шен. Описание героем провинциального города Малинова представля¬ ет собою сатиру на пошлое существование обывателей. «Толпа людей, двигающаяся и влекущаяся к одним призракам, по горло в грязи, забыв¬ шая всякое достоинство, всякую доблесть; тесные, узкие понятия, гру¬ бые, животные желания... ужасно и смешно!» (I, 293). Этот горький вывод в равной мере принадлежит и автору, и герою, хотя критерии оценки у них разные: герой судит о Малинове с пози¬ ций романтизма, у автора — трезво реалистический взгляд на жизнь. Разница жизненных позиций автора и героя особенно заметна в их отношении к Трензинскому. История Трензинского, богатого поме- 56
шика, живущего замкнуто, вне всякого общения с обывательским миром малиновцев, имеет в повести Герцена самостоятельное значе¬ ние, она как бы выпадает из событий, связанных с судьбой молодого человека. Образ Трензинского контрастен по отношению к главному юрою-романтику. Трензинский — практик, полагающий, что надо «стараться делать maximum пользы, пользоваться всем настоящим, окружающим, — словом, действовать в той сфере, в которую попал, как бы ни попал» (I, 305). Он стремится улучшить благосостояние своих крестьян хотя бы и на том «клочке земли», который «судьба дала» ему. Мысль о недостаточности такого дела не оставляет Трен¬ зинского, но он неуклонна продолжает свои «положительные заня¬ тия», одновременно иронизируя над ними и ими же утешаясь: «Все же кое-что отвоевано у дьявола». Такая точка зрения, хотя и не лишенная доли скептицизма, ближе автору, чем точка зрения романтика, противопоставившего свой «гор¬ дых дух» пошлому существованию толпы и убежденного в том, что над нею тяготеет «тяжелый фатум», который снимает с нее всякую вину. «Записки одного молодого человека» являются социально-философс¬ кой повестью. Идеолог в ней — Трензинский, молодой человек. С образом Трензинского связано развитие авторской мысли о деятель¬ ности как «участии во всем человеческом», о сложности человеческой натуры, не укладывающейся ни в какие теоретические схемы. Трензинского нельзя считать двойником автора. Этому герою свой¬ ственны в известной мере черты «лишнего человека». Он скептик, полагающий, что человеку приходится иногда подчиняться власти «случайности», вольно или невольно «прилаживаться к обстоятельст¬ вам». Эти мысли героя, по словам автора, «производили тяжкое, грус¬ тное впечатление, тем более что в них была доля истины и что он жизнию дошел до своих результатов» (I, 307). Скептицизм Трензин¬ ского отражал настроения передовых деятелей 1830—1840-х годов, например Огарева, Грановского, Белинского, Н. Сатина, И. Галахова. «Мы развивали в себе элемент Трензинского на разных точках земно- ш шара и при разных обстоятельствах», — писал Огарев Герцену в 1842 г.18 Но к тому времени, когда писалась заключительная часть повести, Герцен и его друзья уже изжили или изживали скептицизм как форму перехода от романтизма к реалистическому воззрению. «Записки од¬ ного молодого человека» знаменовали, таким образом, начало нового этапа в развитии мировоззрения Герцена: утверждение на реалисти¬ ческих позициях в жизни и в литературе. Роман «Кто виноват?» был опубликован в «Отечественных за¬ писках» (1845, № 12; 1846, № 4). Полностью отдельным изданием он вышел в Санкт-Петербурге в 1847 г. Центральная проблема произве¬ дения — проблема взаимодействия личности и общества, личности и истории; действие отнесено к 1840-м годам. '* Русская мысль. 1889. К® 11- С. 6. 57
Как просветитель Герцен был убежден, что от природы человечес¬ кая натура благородна, а «грязь» пристает к ней «от окружающих ее», т. е. от неблагоприятных влияний внешней среды. Чтобы проследить взаимодействие природных качеств своих героев и обстоятельств их жизни, писатель включил в повествование первой части романа под¬ робные биографии всех персонажей, даже тех, кто впоследствии ис¬ чезнет из сюжета, например дядюшки Бельтова. По мнению автора, «бесплодность среды», «пустота всесовершеннейшая» губительно дей¬ ствовали на его героев. О Негрове говорится так: «...Нельзя сказать, чтоб он был злой человек от природы; всматриваясь в резкие черты его лица, не совсем уничтожившиеся в мясных дополнениях, в густые черные брови и блестящие глаза, можно было предполагать, что жизнь задавила в нем не одну возможность» (IV, 15). Почти то же сообщает¬ ся и об отце Бельтова. Рассказав биографию Любоньки, автор заклю¬ чает: «...Пошлые обстоятельства, в которых она находилась, скорее способствовали усилению мощного роста» (IV, 46) ее духовного раз¬ вития. Среда, действительность поняты Герценом широко, как «весь строй» русской жизни, т. е. быт, нравы, сложившиеся издавна нормы поведения, подчинившие себе все общество19. Художественное пространство романа вместило в себя характе¬ ристику образа жизни и нравов разных слоев русского общества: поместного дворянства, петербургского и провинциального чинов¬ ничества, провинциальной интеллигенции. Всюду писатель-просве¬ титель фиксирует грубость нравов, отсутствие духовных интересов, косность. А отсюда вытекало равнодушие к судьбам людей, униже¬ ние достоинства человека. Осип Евсеич, столоначальник петербург¬ ской канцелярии, куда поступил служить Бельтов, «отроду не перехо¬ дил мысленно от делопроизводства на бумаге к действительному существованию обстоятельств и лиц <...> Он имел в виду одну очист¬ ку своего стола и оканчивал дело у себя, как удобнее было: справ¬ кой в Красноярске, которая не могла ближе двух лет возвратиться <...> и вовсе не думал, например, что могут быть лица, которые пойдут по миру прежде, нежели воротится справка из Краснояр¬ ска...» (IV, 100). Об отношении Негрова к Любоньке, дочери его и крестьянки, автор пишет: «...Деликатность была невозможна для такого человека, как Негров; ему и в голову не приходило, что эта девочка могла обидеться его словами; что она такое, чтоб обижаться?» (IV, 43). Софи, мать Бельтова, крестьянка по происхождению, также до заму¬ жества была «оскорбляемой, унижаемой всем и всеми». Дикость господствующих нравов в непросвещенной, необразован¬ ной среде такова, что даже родную дочь Ваву жена дубасовского предводителя Марья Степановна «с невероятной упорностью гнала и 19 Подробнее об этом см.: М а к н Ю. В. Философия и поэтика натуральной шко¬ лы // Проблемы типологии русского реализма. М., 1969. С. 269. 58
теснила... как личного врага» (IV, 137) только потому, что она «была застенчива, уходила в сад с книжкой, не любезничала, не делала I лазки». В изображении образа жизни сословий русского общества Герцен следовал сатирической традиции Гоголя, чаще всего используя иро¬ нию для разоблачения «пошлости пошлого человека» с его претен¬ зией на некую значительность при полном отсутствии всяких основа¬ ний для этого. Иронией проникнут портрет председателя уголовной палаты Антона Антоновича, который не любил «новых книг с Васи¬ лия Андреевича Жуковского начиная», он остановился на «Душень¬ ке» Богдановича и слыл при этом среди жителей города NN, вовсе ничего не читавших, «человеком необыкновенно умным»: «он был не велик ростом, широкоплеч и с огромной головой (ум любит простор)» (IV, 73). Но при этом сатира Герцена отличается от гоголевской: нередко она содержит определенный, хотя и иносказательный политический намек. Герцен, защитник попранной в России свободы человека, с фустной улыбкой писал о том, что в саду города NN «своеволие липовых сучьев» было пресечено губернатором, велевшим «подрезать старые липы»: «Лишенные верхушек своих, липы, с торчащими к небу ветвями, сбивались на колодников, которым обрили полголовы в предупреждение побега» (IV, 170). В центре сюжета романа—трагическая история Бельтова, Любонь¬ ки Круциферской и ее мужа, учителя гимназии г. NN Дмитрия Круциферского. Сюжет второй части романа развивается как диало- шческий конфликт, в котором кроме названных героев участвуют бывший учитель Бельтова швейцарец Жозеф и доктор Крупов20. Главное действующее лицо этой драмы — Владимир Бельтов, но¬ вый вариант типа «лишнего человека» в русской литературе 1840-х п)дов. В отличие от Онегина и Печорина;Бельтов, окончивший Мос¬ ковский университет «по юридической части», знал, во имя какой цели следует жить: ради «фажданской деятельности». «Ничто в мире не заманчиво так для пламенной натуры, как участие в текущих де¬ лах, в этой воочию совершающейся истории» (IV, 106). Ответ на вопрос, почему Бельтову не удалось осуществить свои мечты, автор ищет «в атмосфере, в окружающем, в влияниях и сопри¬ косновениях, нежели в каком-нибудь нелепом психическом устрой¬ стве человека», иначе говоря — в условиях внешней среды. Уже в первой части романа, являющейся своеобразной экспозицией ко вто¬ рой, показано «отшельническое воспитание» Бельтова: мать и осо¬ бенно женевец Жозеф сделали из него «человека вообще, как Руссо из Эмиля», романтического максималиста, «слишком разобщенного с миром, его окружающим». Таким образом, причина того, что Бельтов «не установился», хотя «нажил и прожил бездну», по мысли автора, таится не в его натуре, а вне ее. м См. об этом там же. С. 257—267. 59
Тем не менее некоторая доля авторского осуждения героя заметна и в первой части, в авторском слове о нем: «Бельтов во второй раз встретился с действительностью (в г. NN, куда приехал служить по выборам. — Г. А.) при тех же условиях, как в канцелярии, — и снова струсил перед ней», он сдался «без боя», «он был лишен совершенно¬ летия — несмотря на возмужалость своей мысли» (IV, 120, 122). Од¬ нако вина Бельтова — это вина трагическая, невольная. Сложность герценовского отношения к «лишнему человеку» окон¬ чательно выявляется во второй части романа. Здесь Бельтов становит¬ ся поистине трагической фигурой, ибо, найдя себя в любви к духовно близкой ему Круциферской, он вынужден отказаться и от этого высо¬ кого чувства. Причем его решение уехать снова за границу, как яв¬ ствует из финала романа, уже не сможет восстановить благополучие семьи Круциферских, спасти Любоньку от болезни, а Круциферского от запоя. Трагизм Бельтова подчеркнут не только прямыми высказы¬ ваниями о нем автора, но и дневниковыми записями Любоньки. Она опоэтизировала Бельтова: «Это человек, призванный на великое, не¬ обыкновенный человек; из его глаз светится гений» (IV, 180). Спосо¬ бы выражения авторского сознания в романе разнообразны. События, в которых участвуют герои, их поведение, переживания служат поводом для авторской рефлексии, проявляющейся то в от¬ кровенной иронии, то в прямых сочувственных оценках, то в рассуж¬ дениях или сентенциях. Во второй части романа, по справедливому мнению Белинского, авторская теоретическая мысль определяет раз¬ витие сюжета, психологии героев. Художественное воплощение этой мысли реализуется главным образом через диалогическое соотнесе¬ ние взглядов на жизнь Бельтова, Жозефа, Круциферских, Крупова. Свидание Бельтова в Швейцарии с постаревшим, но юношески восторженным романтиком Жозефом показало, что Бельтов «совер¬ шеннолетнее» своего учителя. Последний «создал себе деятельность» и «был покоен в ней» (он — учитель сельской школы). Бельтов безде¬ ятелен, но беспокоен. Его не может удовлетворить никакая иная дея¬ тельность, кроме общественно-политической, для которой нужны не школа, не узкий круг людей, а широкое гражданское поприще. Не выдерживает сравнения с Бельтовым и романтик Круциферс- кий, который в «атмосфере провинциальной стоячести» остановился в своем развитии: «остался при своих мечтах, при нескольких широ¬ ких мыслях, которым уже прошло несколько лет, при общей любви к науке, при вопросах, давно решенных». Приведенным словам пред¬ шествует сентенция автора, отражающая просветительское мировоз¬ зрение писателя и одновременно его отношение к Круциферскому: «Человеку необходимы внешние раздражения: ему нужна газета, ко¬ торая бы всякий день приводила его в соприкосновение со всем ми¬ ром, ему нужен журнал, который бы передавал каждое движение современной мысли, ему нужна беседа, нужен театр, — разумеется, от всего этого можно отвыкнуть, покажется, будто все это и не нужно, т. е. в то время, как сам этот человек уже сделался совершенно не нужен» (IV, 158). 60
Автор решительно берет сторону Бельтова, именуя его в противо¬ положность Круциферскому «лицом, чрезвычайно деятельным внут¬ ри, раскрытым всем современным вопросам, энциклопедическим, ода¬ ренным смелым и резким мышлением» (IV, 158). К «медицинскому материализму» Крупова автор относится слож¬ но. Когда доктор опровергал Круциферского, не умевшего ценить настоящее и грустившего по поводу неведомого будущего, писатель разделял трезвый реализм Крупова. Но позитивизм доктора Герцен не принимал: писатель показал, что утилитарное воззрение ограничено и не может объяснить причину бездеятельности Бельтова, как нельзя было восстановить мир в семье Круциферских с помощью «горчични¬ ков и конского щавеля». Крупов считал, что Бельтову «жизнь надоела от праздности». «Вы, — говорит он Бельтову, — как все богатые люди, не привыкли к труду. Дай Вам судьба определенное занятие да отни¬ ми она у Вас Белое Поле, Вы бы стали работать, положим, для себя, из хлеба, а польза-то вышла бы для других...» (IV. 155). Эта точка зрения как узкая, недостаточная отвергается и Бельтовым, и Круциферской. Трагедия Бельтовых, по мнению автора, в том, что они не востре¬ бованы своим временем, им нет места в той среде, протестом против которой явился их образ мыслей, вобравший в себя передовые идеи века — просветительство, обогащенное социалистическими верова¬ ниями. Именно этот смысл содержался в словах автора о Бельтове: он «человек XIX века по убеждениям». Во второй части романа окончательно выяснился гуманный идеал писателя. Этот идеал основывался на вере Герцена в натуру человека, се изначальное природное благородство. Любовь Бельтова и Круци¬ ферской он изобразил поэтому как родство духовное, «братственное сочувствие», как «залог новых человеческих отношений, разумных, |уманных и поэтических»21. Не случайно писатель наделил этих героев крестьянской кровью. Любонька считала, что крестьяне по своей натуре добрее, умнее, луч¬ ше «противных» помещиков и чиновников губернского города. Тем, кто близок к народу, тем, кто сочувствовал ему, свойственны, по мысли писателя, врожденная деликатность, человеческое достоинст¬ во. Зло пробуждается в человеке лишь под влиянием обстоятельств, «сгнетающих» его натуру и «разъедающих ее». Эти слова отнесены автором к Бельтову, но в равной мере они могут объяснить и злую ревность Круциферского, готового порою «задушить» жену «не хуже венецианского мавра». Таким образом, становится понятным эпиграф к роману: «А случай сей за неоткрытием виновных предать воле Бо¬ жией, дело же, почислив решенным, сдать в архив (Протокол)». Нет «виновных» — значит, никто из участников драмы не являет¬ ся лично ответственным за происшедшее. Эпиграф соотносится, та¬ ким образом, с основной мыслью автора, «поэта гуманности» (Белин¬ 51 См. об этом: У с а к и н а Т. Петрашевцы и литературно-общественное движе¬ ние 40-х годов XIX века. Саратов, 1965. С. 91. 61
ский). И эта мысль соответствует основному пафосу натуральной школы. Белинский же верно отметил индивидуальную особенность талан¬ та Герцена, коша писал, что у него «мысль всегда впереди», т. е. теоретическая мысль автора, «философа по преимуществу», предоп¬ ределяет и развитие сюжета, и эволюцию характеров героев, и их психологию, и жанр романа «Кто виноват?» как социально-философ¬ ский, в котором «задушевная мысль Искандера» «служит источником его вдохновения, возвышает его иногда, в верном изображении явле¬ ний общественной жизни, почти до художественности»*2. При этом Белинский вовсе не отказывал роману Герцена в худо¬ жественности, но считал, что это художественность «особого рода»; подражать же Герцену опасно писателям неоригинальным, иначе они могут впасть в холодный дидактизм. Правда, критик с некоторым неудовольствием отметил во второй части романа Герцена преоблада¬ ние диктата авторской мысли, мешающей спонтанному развитию ха¬ рактеров. Особенно не соглашался он с авторской трактовкой траге¬ дии Бельтова, полагая, что «автор мог бы еще указать слегка и на натуру своего героя, нисколько не практическую и, кроме воспита¬ ния, порядочно испорченную еще и богатством»23. Спор критика с писателем отражал разное понимание ими расста¬ новки общественных сил в русском обществе. Белинский, «человек экстремы», по словам Герцена, считал исчерпанным литературный тип «лишнего человека» со свойственным ему романтическим макси¬ мализмом. Для Герцена этот тип еще оставался героем времени. Повесть «Доктор Крупов»: «О душевных болезнях вообще и об эпидемическом развитии оных в особенности. Сочинения доктора Крупова». Впервые эта повесть опубликована в «Современнике» (1847, № 9) под названием «Из сочинения доктора Крупова». Главный герой, от лица которого ведется повествование, — про¬ винциальный врач. Введение персонажа-рассказчика позволило авто¬ ру создать произведение большой обличительной силы. Устами свое¬ го героя Герцен критиковал не только нравственные основы частной жизни, но и важнейшие стороны общественного устройства России. В своей сатирической повести автор широко использовал иносказа¬ ния, литературные и исторические ассоциативные образы. Все произведение представляет собою гротеск: «чад безумия» охва¬ тил все сословия в России — от дворянства, чиновничества до крепос¬ тных крестьян. Причины же «психической эпидемии» автор видел не в натуре человека, а в нелепом устройстве общества, в его издавна сложившихся нравах, семейных традициях, гражданских отношениях. Семья как ячейка общества, по наблюдению доктора Крупова, давно утратила в дворянском и крестьянском сословиях свою святость “БеликскийВ.Г. Взгляд на русскую литературу 1847 года // Белинский В. Г Собр. соч.: В 9 т. Т. 8. С. 375. ® Там же. С. 376—377. 62
и крепость; узы, скрепляющие брак, ослабли, а по установившимся с лревнейших времен представлениям этот брак считается вопреки вся¬ кой логике нерушимым. Доктор Крупов фиксирует в этой связи «рез¬ кое безумие» богатых помещиков Анны Федоровны и Никанора Ива¬ новича, которые продолжают сохранять видимость брачного союза ради общественного мнения, узаконившего нерушимость семьи, «хотя у них от розовых цепей брачных осталась одна, которая обыкновенно бывает крепче прочих, — ревность, и ею они неутомимо преследова¬ ли друг друга десятый год» (IV, 258). Полное отсутствие логики и в семейных отношениях кухарки до¬ ктора Матрены Бучкиной и ее мужа-сапожника, который каждое вос¬ кресенье, напиваясь, «больно бил» ее, а она все-таки продолжала покупать ему вина «на последние деньги», мотивируя это тем, что «он Богом данный ей муж». Непрочность семьи доктор прослеживал и на «отношении к детям»; при видимой внешней любви к своему ребенку Матрена вела постоянную «войну» с ним, в результате чего он «не выдержал воспитания и умер». Говоря об «отношениях гражданских и общественных, отношени¬ ях к церкви и государству», Герцен пародировал теорию обществен¬ ного договора, сложившуюся в разных вариантах у английского мате¬ риалиста XVII в. Гоббса или в XVIII в. у Руссо, наконец, у русских сторонников пользы патриархального государства (славянофилов) или защитников буржуазного устройства (западников). Автор прибегает к гротескному сравнению «обыкновенного граж¬ данского устройства» и «большой дружбы» нескольких душевно¬ больных. «Один из них сошел с ума на том, что он сверх своей порции имеет призвание есть по полупорцин у всех товарищей, основывая пресмешно свои права на том, что его отец умер от объ¬ едения, а дед опился <...> глава этой общины до того добродушно верил в свое призвание, что, не имея возможности съедать все на¬ бранное, с величавой важностью награждал избранных их же едою, и награжденный точил слезы умиления, а остальные — слезы завис¬ ти» (IV, 253). Крупов иронизировал над бесполезной жизнью чиновничества, призванного якобы служить оплотом государственного и обществен¬ ного организма: вместо того, чтобы заняться «какими-нибудь ремес¬ лами» и жить честным трудом, огромный слой чиновников предпочи¬ тает «брать двугривенные за справки». Касаясь отношений крестьян и помещиков, доктор фиксирует бес¬ полезность праздной жизни помещиков, проходящей «в большой пус¬ тоте»: «Здешний помещик, Федор Григорьевич, один ничего не дела¬ ет, а пользы получает больше всех, да и то он ее не делает, она как-то сама делается ему» (IV, 245). Ирония, направленная на обличение помещичьего сословия, пере¬ бивается горьким чувством автора, коша речь идет о крестьянах, ко¬ торые «работают без всякой пользы (для себя. — Г. А.), работают целый день, чтобы съесть кусок черствого хлеба, а хлеб едят для того, 63
чтобы завтра работать, в твердой уверенности, что все выработанное не их» (IV, 245). Среди «повально поврежденных» героев повести есть и крестьяне: это не только те, кто работают на помещика Федора Григорьевича, не только Матрена Бучкина, но и юродивый «глупорожденный» Левка, помогавший «пастуху пасти стадо». В изображении Левки ирония сменяется у повествователя чувством сострадания. Левка воплощает в себе прекрасные, естественные качества народа: доброту, врожден¬ ную деликатность, чувство справедливости, тонкое понимание приро¬ ды. Но он «чрезвычайно непонятлив», «туп», «грамота Левке не да¬ лась». Защищая «безвинно гонимого мальчика» от насмешек и униже¬ ний, которым он подвергался со стороны своих сверстников, кресть¬ янских детей, а также деревенских мужиков, автор повести скорбит об отчужденности народа от образования, культуры, просвещения. Как просветитель-демократ Герцен считал, что неразвитость наро¬ да — одна из причин его трагической судьбы. Правда, просветительскую концепцию истории Герцен не разде¬ лял в полной мере. Эта концепция свойственна прежде всего его герою, доктору Крупову, по мнению которого «история — аутобиог¬ рафия сумасшедшего», т. е. неразумен ни русский, ни европейский ход событий. Одновременно Крупов выступил и против исторической концепции Гегеля, когда иронически писал, что «историки стремятся везде выставить после придуманную разумность и необходимость всех народов и событий». Скептик доктор Крупов находит отсутствие разума почти во всех эпохах истории, начиная с античности, включая время гонения хрис¬ тиан, средние века, вплоть до новой истории. Доктор считал человека всего лишь частью природы и потому надеялся на медленное излече¬ ние его. Мысль Крупова о «родовом безумии человечества» Герцен облек в форму гротеска, ассоциативных метафор, рассчитанных на хорошее знание читателем истории и литературы. «Здесь персидский царь гоняет море сквозь строй, так же мало понимая нелепость поступка, как его враги афиняне, которые цикутой хотели лечить от разума и сознания» (IV, 263). Речь идет о рассказе Геродота, посвященном персидскому царю Ксерксу, и об историческом факте отравления Сократа ядом цикуты. Такого рода интеллектуальные метафоры пос¬ тоянны для Герцена как писателя философского склада. Как соотносятся мнения автора и героя, доктора Крупова? Оче¬ видно, что они совпадают там, где Крупов обличает нравственные и общественные основы жизни в России, весьма далекие от подлинно человеческих норм. Но скептический взгляд своего героя на историю Герцен не разделял. В отличие от него автор, как уже говорилось, еще в «Письмах об изучении природы» критиковал уязвимые стороны вульгарного материализма, в частности, взгляд на историю как на цепь случайностей. Писатель пытался понять человека не только как 64
единицу природную, но и как результат социально-исторического раз¬ вития. В философии истории Гегеля Герцен выделил рациональное зерно: исторический процесс включает в себя трагические противо¬ речия, которые стимулируют развитие. Их надо было объективно «ис¬ следовать и объяснять». Отсюда вытекает, что средства «лечения» людей, предложенные Круповым в иносказательной форме, отражали и авторское кредо: «во-первых, истина, во-вторых, точка зрения, в-третьих, я далеко не все сказал, а намекнул, означил, слегка указал только» (IV, 267). «Истина», как следует из контекста всего творчества Герцена, — это трезвое реалистическое знание жизни. «Точка зрения» — верно избранный метод. А последние слова— «намекнул, слегка указал только» — означали, что автор далеко не все свои соображения мог открыто предложить читателю в подцензурной печати. Тем не менее нет никаких оснований считать, что именно в словах Крупова содержался завуалированный призыв к «революционному перевороту» или апелляция к «сознательно-революционным усилиям передовых людей»24. Выход для Герцена-просветителя и социалиста по-прежнему за¬ ключался в вере в человеческую натуру, но, как и в романе «Кто виноват?» эта вера звучала несколько абстрактно и потому сопровож¬ далась чувством трагической безысходности, свойственной передо¬ вой русской интеллигенции. В своем дневнике от 2 марта 1845 г. писатель сделал такую запись: «Будем думать да думать, да почти ничего не делать, а жизнь будет идти да идти» (И, 410). «Сорока-воровка». Повесть Герцена была написана в январе 1846 г. для альманаха Белинского «Левиафан». Но альманах этот не вышел в свет, и «Сорока-воровка» была напечатана в «Современни¬ ке» (1848, № 2). причем с большими цензурными изъятиями. Подлин¬ ный текст ее восстановлен по сохранившемуся черновому автографу лишь в Собрании сочинений Герцена в 30 томах (т. IV. М., 1955). Проблематика повести соотносится с проблемами, волновавшими писателей натуральной школы. Герцен-художник защищает достоин¬ ство человека, его право на протест против угнетения и произвола. Эта мысль раскрывается на судьбе крепостной актрисы Анеты, чья жизнь и талант были погублены владельцем театра князем Скалинс- ким. Сюжету повести, рассказанному «художником», талантливым актером, предшествует авторское вступление, написанное в форме беседы, в которой участвуют три персонажа: «молодой человек, ос¬ триженный под гребенку», «остриженный в кружок», или «славянин» (славянофил), и, наконец, «вовсе не стриженный» — «европеец», или западник. Собеседники ведут спор о том, возможны ли в России талантли¬ вые актрисы, а в сущности это спор о судьбе и назначении русской мЭльсбергЯ. Герцен // История русской литературы XIX в. М., 1960. Т. 1. Г. 493. * История русской литературы г с XIX пека. 40-60-е годы ОЭ
женщины. Славянофил убежден, что в России «оттого нет актрис, что женщина существует не как лицо, а как член семейства», что быть актрисой — «занятие несовместимое с целомудренной скромностью славянской женщины: она любит молчать» (IV, 217). «Европеец» ищет причину отсутствия талантливых актрис в том, что «у нас <...> жен¬ щина не получила <...> права участия во всем, как, например, во Франции», что русской женщине недоступно сочувствие к «выстра¬ данному опыту других». «Человек, остриженный под фебенку», вы¬ соко ценит «женское образование», основанное на чтении, но и он констатирует сам факт, что у нас «нет актрис». Спор разрешил «художник», «артист», который знал «великую русскую актрису», и даже не в столице, а в «маленьком губернском городе». Вступление к «Сороке-воровке» отражает особенность та¬ ланта Герцена, у которого «мысль всегда впереди», предопределяет развитие сюжета и характеров. Введение в повествование рассказчика, с одной стороны, усилива¬ ет достоверность поведанной им истории: ведь он очевидец того, что произошло с Анетой, героиней повести. С другой стороны, он, как и Анета, человек из народа, и тем важнее, что его гневные обличения притеснителей Анеты, его вера в талантливость народа соотносятся с авторским пониманием идеала прекрасного и с авторским понимани¬ ем причин трагической судьбы народа. Героиней для своей повести Герцен избрал крепостную актрису, показав тем самым губительность крепостного права, и вместе с тем он возвеличил «угнетенную женщину», в которой внешние препятст¬ вия лишь усилили «гордость» и «сознание своего достоинства» при «тупой безвыходности положения». В отличие от Д. Григоровича, на¬ пример, который в своих повестях «Деревня» и «Антон-Горемыка» сосредоточил внимание на трагическом бесправии крестьянства, об¬ реченного глухо страдать, Герцен по-своему решил проблему траги¬ ческого, выдвинув на первый план мысль о талантливости русского народа, поставленного в унизительные условия. Как «сознательный талант», т. е. писатель, обладающий передовым мировоззрением, он наделил свою героиню способностью к протесту, пусть бесплодному, но тем не менее означающему пробуждение сознания, чувства лич¬ ности, достойной уважения. Новая героиня побудила писателя и к новым формам ее изображе¬ ния. «Благородная, богатая натура», Анета раскрывается не только через рассказ повествователя, сюжетные ситуации, но и через ее ис¬ поведь, передающую сложный духовный мир героини. «Долг прежде всего». «Поврежденный». После отъезда Герцена за границу им были написаны повести, посвященные трагической судьбе русской передовой интеллигенции. Над повестью «Долг прежде всего», оставшейся незаконченной, писатель работал в 1847—1851 гг. В начале 1848 г. он послал в «Со¬ временник» первые главы, но они не были напечатаны по цензурным соображениям. Вторая редакция повести впервые была напечатана в сборнике «Прерванные рассказы Искандера» (1854). Герцен показал, 66
как под влиянием деспотических крепостнических нравов попира¬ лось человеческое достоинство, ломались человеческие жизни. Про¬ изведение направлено и против «стеснений внутренних», а именно против принципа нравственного долга, если этот принцип противоре¬ чил естественным склонностям человека. Известно, что нравствен¬ ный долг в таком понимании отстаивал Тургенев в своих художес¬ твенных произведениях начиная с 1840-х годов. Герцен так писал о замысле своей повести: «Мне хотелось в Анатоле (герое повести. — /'. А.) представить человека, полного сил, энергии, способностей, жизнь которого тягостна, пуста, ложна и безотрадна от постоянного противоречия между его стремлениями и его долгом <...> Этот харак¬ тер и среда, в которой он развивался,— наша родная почва, или лучше, наше родное болото, утягивающее, морящее исподволь, заво¬ лакивающее непременно всякую личность, как она там себе ни бей¬ ся» (VI, 298). Интересно, что как «философ по преимуществу» Гер¬ цен не видел ничего странного в том, что вместо сюжета, в котором разъяснялся бы характер его героя Анатоля Столыгина, он предложил главу «Вместо продолжения», где авторское слово о герое оказалось доминирующим. В повести «Поврежденный» (1854) Герцен изобразил еще один вариант «лишнего человека» — богатого помещика Евгения Никола¬ евича, «больной ум» которого был «надломлен» неудачной любовью к крепостной горничной его сестры. Повесть построена в традицион¬ ной для Герцена форме развернутых диалогов-споров, в которых при¬ нимают участие Евгений Николаевич, его спутник лекарь и повество¬ ватель (личный рассказчик). Автору чужда концепция «поврежденного» как крайнее выражение пессимизма: Евгений Николаевич считал причиной неизбежно надви- 1'ающейся гибели человечества утонченное развитие человеческого мозга («мозг, нервы развивались, развивались до того, что ум за разум зашел. История (цивилизация. — Г. А.) сгубит человека» (VII, 371). Неприемлема для автора и точка зрения лекаря, ограниченный ум которого — это «ум подкожный», «который дальше рассудочных ка¬ тегорий и общепринятых мнений не идет, но и не может идти» (VII, 373). Авторская позиция ближе всего к воззрению рассказчика. Груст¬ но-меланхолическое настроение последнего, убежденного, что «все делается помимо нас», объясняется трагическими событиями его лич¬ ной жизни, «бурями и утратами», которые рассказчик не склонен абсолютизировать: он убежден в целительном, всемогущем влиянии природы, общение с которой необходимо человеку, «чтобы грусть не превратилась в ожесточение, в отчаяние». Автор остается просвети¬ телем, хотя и не преувеличивает значения разума в жизни человека, в ходе истории. «Былое и думы». «Былое и думы» — самое значительное произве¬ дение Герцена — создавалось в общей сложности шестнадцать лет: с 1852 по 1868 г. За это время менялся замысел произведения, его формы и способы изображения жизни. Поводом к созданию «Былого 67
и дум» явилось стремление Герцена после преждевременной смерти его жены Натальи Александровны написать «исповедь», «мемуар» о семейной драме. Наталья Александровна и Герцен в дни тяжелых для них испытаний проявили истинное благородство, изумительную деликатность по от¬ ношению друг к другу. Гервег же своими преследованиями Натальи Александровны, вызовами Герцена на дуэль, всевозможными инсину¬ ациями скомпрометировал себя в глазах не только семьи Герцена, но и мировой демократической общественности. После смерти Натальи Александровны Герцен настаивал на необходимости общественного суда над Гервегом и изгнании его из лагеря демократов и социалис¬ тов», но, хотя Герцена поддерживали его друзья, суд этот не состоялся. Своей «исповедью» Герцен хотел восстановить в глазах своих де¬ тей, своих московских,друзей благородный облик жены и в то же время осудить Гервега как предателя социалистических идеалов. Но постепенно замысел книги расширялся, превратившись в повествова¬ ние о событиях не только частных, семейных, но и — прежде всего — об истории общественной жизни России и Европы «от войны 1812 г. до кануна Парижской коммуны»25, об идейном развитии и «положе¬ нии русского революционера», каким он назвал автобиографического героя. Теперь писатель так характеризовал замысел своей книги: «Над¬ гробный памятник и исповедь, былое и думы, биография и умозрение, события и мысли, слышанное и виденное <...> воспоминания и ... еще воспоминания!» (XII, 451). Жанр «Былого и дум» не имеет аналога в русской литературе. Герцен часто называл свое произведение «записками», но протесто¬ вал, когда И. Тургенев, например, относил «Былое и думы» к «хрони¬ ке», вроде «Семейной хроники» С. Т. Аксакова. В отличие от «Се¬ мейной хроники», в центре внимания которой история семейной «ди¬ настии», здесь — широчайший охват жизни, огромное количество исторических персонажей, русских и европейских. История — не самоцель для Герцена, его интересует другое: в какой мере те или иные события или исторические лица предопределили процесс фор¬ мирования и эволюцию убеждений, духовного облика, жизненной судьбы автобиографического героя. И другие действующие лица кни¬ ги изображены не только в их индивидуальном своеобразии, но и как типы определенной исторической эпохи, как «волосяные проводники исторических течений». По справедливому мнению Л. Я. Гинзбург, «сознательный историзм» — важнейшее качество произведения Гер¬ цена, «организованного концепцией столкновения и борьбы истори¬ ческих формаций, концепцией, вынесенной Герценом из школы рус¬ ского гегельянства 1840-х годов и переработанной его революцион¬ ной диалектикой»26. Герцен, например, считат себя и Г. Гервега людь¬ ми, принадлежавшими к разным «колеям истории»: Гервега он отно- 25 Елизаветина Г. Г. «Былое и думы» Герцена. М., 1984. С. 22. “Гинзбург Л. О психологической прозе. Л., 1977. С. 251—252. 68
сил к старому миру эгоистической морали, себя — к новому миру разумной и гуманной нравственности. «Былое и думы» отличаются и от «Исповеди» Руссо, в центре внимания которой психология автобиографического героя. Цель пси¬ хологического анализа Руссо — выявление особенностей человечес¬ кой натуры с тем, чтобы читатель получил необходимые моральные уроки. Задачи Герцена были, как уже говорилось, иными. Сам писатель, говоря о «Былом и думах», не раз ссылался на «Поэзию и правду» Гёте как на образец широкого эпического повес¬ твования о моральном и творческом развитии автобиографического 1ероя. Но очевидна разница замыслов и способов изображения чело¬ века у двух писателей. В произведении Гёте на первом плане эволю¬ ция и психология творческой личности под воздействием больших исторических событий и повседневного течения жизни. Для Герцена важно показать движение самой истории через сознание и судьбу человека, «случайно попавшегося» на ее дороге. «Былое и думы» — это художественная мемуарная эпопея (такова точка зрения Л. Гинзбург, Л. Чуковской, Г. Елизаветиной и других исследователей). Вряд ли можно отнести это уникальное в русской и мировой литературе произведение к романному жанру, хотя многие проблемы, поставленные писателем, решались в 1830—1860-е годы русским социально-психологическим, социально-философским рома¬ ном в творчестве Лермонтова, Тургенева, Л. Толстого, Достоевского. «Былое и думы» — художественное произведение уже потому, что оно основано на строгом отборе материала. В нем, к примеру, от¬ сутствует литературный портрет Л. И. Гааг, матери Герцена, но во исей художественной полноте воссоздан образ отца; нет и литератур¬ ного портрета Н. А. Тучковой-Огаревой, но с любовью выписан иде¬ альный образ Натальи Александровны Герцен. Авторская избиратель¬ ность определялась художественным замыслом писателя, воплощав¬ шего в героях своей книги единство индивидуального и конкретно¬ исторического. «Былое», «прошедшее», о котором повествует Герцен, передается в самых разнообразных художественных формах: это и жанровые сцены, и диалоги, и литературные портреты, и глубоко лирические или остро сатирические авторские «отступления», в которых содер¬ жатся оценки изображаемого. Весь этот неоднородный, сложный «ма¬ териал» объединен аналитической мыслью автора, которая также об¬ ладает эстетическим качеством. Это не научный силлогизм, не окон¬ чательный вывод; перед читателем раскрывается самый процесс раз¬ мышлений писателя. Мысль его всегда диалектична, антиномична, эмоциональна, «осердечена», если воспользоваться словами Белин¬ ского из его статьи, посвященной анализу романа «Кто виноват?». Важнейшими вехами для читателя, постигающего движение ав¬ торской мысли, являются и названия глав, и всегда оценочные подза¬ головки к ним, и эпиграфы, и литературные цитаты из произведений русской и мировой литературы, и многочисленные метафоры, сравне¬ 69
ния, каламбуры, сентенции, рассчитанные на ассоциативность чита¬ тельского восприятия. Например, в четвертой части две рядом расположенные главы на¬ званы контрастно: «Наши» и «Не наши». Причем в главе «Не наши» после славянофилов, Хомякова, Киреевских, К. Аксакова, упомянуто имя П. Я. Чаадаева, что вначале не совсем понятно для читателя, при¬ выкшего судить о Чаадаеве по высокой поэзии Пушкина, именовав¬ шего его «товарищем». И только после чтения самих глав становится ясным зыбкость водораздела (хотя он, несомненно, существует) меж¬ ду «нашим кругом», как именовал Герцен своих московских друзей- западников, и «не нашими» — «nos amis les ennemis» («нашими друзь- ями-врагами». — Г. А.), к которым отнесен и Чаадаев. Глава XV второй части («Тюрьма и ссылка») содержит подзаго¬ ловки явно сатирического характера («Хищный полицмейстер», «Руч- ный судья», «Жареный исправник», «Равноапостольный татарин», «Мальчик женского пола» и т. д.), предваряющие повествование о трагикомических событиях и эпизодах «бездарного», хищнического «служения» «чиновничьего сословия». Герценовские эпиграфы взяты из самых разных источников: из стихотворений Н. Огарева («Он духом чист и благороден был...» — эти строки предпосланы главе о Т. Н. Грановском «На могиле друга»), к главе «Роберт Оуэн» — из «Дон Жуана» Байрона («Заприте весь мир, но откройте Бедлам (сумасшедший дом. — Г. А.), и вы, возмож¬ но, удивитесь, найдя, что все идет тем же самым путем, что и при "sol disant" (так называемых «нормальных людях») (XI, 205), из Псалтыри (к главе «Эмиграции в Лондоне») и мн. др. «Былое и думы» насыщены огромным количеством цитат, явных и скрытых. Чаще всего цитируются современные Герцену поэты и пи¬ сатели: Пушкин, Лермонтов, Полежаев, Кольцов, Гоголь, Н. Огарев. Из европейских художников писатель приводит слова Данте, Шек¬ спира, Бомарше, Шиллера, Гёте, Байрона, Леопарди и др. Нередко он прибегает к парафразам из философских и исторических сочинений Шеллинга, Канта, Гегеля, Фейербаха, Прудона, Т. Карлейля, Плутар¬ ха, Тита Ливия, Луи Блана... «Чужое слово» помогает автору лаконич¬ но изложить собственную мысль: ведь он рассчитывает на образован¬ ного читателя. Так, рисуя портрет Чаадаева, Герцен использует слова Пушкина «чело, как череп голый» из стихотворения «Полководец», посвященного Барклаю де Толли, герою войны 1812 г. Тем самым автор давал понять, что Чаадаев, как и все декабристы, — участник войны 1812 г., и в то же время подчеркивал его отчуждение не только от «линючего фонда» московской аристократии, но и от народа: инос¬ транца Барклая де Толли недолюбливали русские солдаты. О разрыве интеллигенции с народом Герцен говорил, приводя стро¬ ки из стихотворения Шиллера «Альпийский стрелок»: «Мать, мать, отпусти меня. / Позволь бродить по диким вершинам!» «Матерью» писатель назвал здесь «загнанную крестьянку», символизирующую народ. Цитата вплетается в авторский контекст, усиливая его значе¬ 70
ние: «...мы сильно полюбили ее, но жизнь ее была слишком тесна. В ее комнате нам было душно» (IX, 170). Страницы «Былого и дум» пестрят каламбурами, наполненными часто едкой иронией. Так, говоря об идеологическом противоборстве славянофилов и круга Герцена, автор мемуаров дает понять, что объ¬ ективно, вольно или невольно славянофилы смыкались со старым, деспотическим миром. «Они обвиняли Грановского в пристрастии к западному развитию, к известному порядку идей, за которые Николай из идеи порядка ковал в цепи да посылал в Нер¬ чинск» (IX, 166). Герценовские образы всегда ассоциативны. Например, мысль об активной роли человека в истории облекается писателем в образ ру¬ левого, или кормчего, который «гордо рассекает волны своей лодкой, заставляя бездонную пропасть служить себе путем сообщения» (глава «Роберт Оуэн»). «Былое и думы» — книга неоднородная по содержанию и способу изложения. Первые пять частей представляют собой единое целое, где главным действующим лицом является автобиографический герой, этапы его жизни, эволюция его мировоззрения в тесной связи с исто¬ рическим временем, с событиями переживаемой им эпохи. Личное и общее неотделимы друг от друга; общее — составная, неотъемлемая грань его внутреннего духовного мира. В VI—VIII частях на первом плане уже не прошлое героя, а его «думы», его взгляд на мир. «Былое» уступает место эпизодам совре¬ менной ему жизни: это рассказ о лондонской эмиграции, о взаимоот¬ ношениях издателя «Колокола» и «Полярной звезды» с новым поко¬ лением России, отдельные картины жизни и быта Италии, Франции, Германии, Швейцарии... Многие главы этих частей не являются мему¬ арными, по своему жанру они ближе к журнальной статье или очерку. Тем не менее «Былое и думы» — книга цельная, внутреннее единство ей придает личность автора, из опыта жизни и раздумий которого читатель должен был извлечь гражданский и нравственный уроки. Тема формирования «гражданской нравственности» объединяет эпизоды детства, юности, университетских лет автобиографического героя. «Политические мечты занимали меня день и ночь», — сообща¬ ет он, повествуя о том, как война 1812 г., восстание декабристов, Великая французская революция входили в душу и сознание мальчи¬ ка через рассказы нянюшки Веры Артамоновны, учителя-француза Бушо, чтение исторических сочинений. Воспитание «временем», или самой жизнью, чувства справедли¬ вости, гуманности, протеста против «всякого произвола» автор «Бы¬ лого и дум» считал одним из важнейших факторов развития своего героя. В этом ряду находятся и наблюдения мальчиком эпизодов в «девичьей и передней». Судьбы крепостных, в том числе самоубийст¬ во повара Толочанова, не вынесшего унизительного рабства, «страш¬ ные сцены», когда отдавали «дворовых в солдаты», «сильно действо¬ вали». 71
Боль за поруганное человеческое достоинство стала важнейшей особенностью натуры героя книги, причиной поиска им «теории», которая помогла бы изменить жизнь. Чтение, постоянный обмен мне¬ ниями и чувствами с другом (Н. Огаревым), затем с университетскими друзьями способствовали быстрому процессу духовного взросления, или «совершеннолетия», воодушевленного «общечеловеческим инте¬ ресом». Поэтизация такой дружбы— одна из особенностей книги Герцена. Патетически звучат слова умудренного опытом автора, когда он вспоминает о клятве на Воробьевых горах, данной им и Ником: «Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, опираясь друг на друга, и, вдруг обнявшись, присягнули в виду всей Москвы пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу. Сцена эта может показаться очень натянутой, очень театральной, а между тем через двадцать шесть лет я тронут до слез, вспоминая ее, она была свято искренна, это доказала вся жизнь наша» (VIII, 81). «Semper in motu» (всегда в движении —лат.) —девиз Герцена, ни¬ когда не устававшего совершенствовать свои «теоретические убежде¬ ния», которые он считал «основой жизни». Уже в 1840-е годы автобио¬ графический герой пришел к выводу, что «истина только дается ме¬ тоде» (IX, 116), т. е. правильному методу, являющемуся важнейшим инструментом познания жизни с целью ее радикального преобразова¬ ния. Основные вехи идейного развития автобиографического героя, совпадающие с этапами идейного развития автора, обозначены во всех частях «Былого и дум», но очень лаконично, и не только потому, что читателю были уже известны основные теоретические труды писате¬ ля. Мысль его, воплощенная в образ, не нуждалась в конкретизации. В поисках «правильной методы» автобиографический герой изу¬ чал историю философии и современных ему мыслителей — социа- листов-утопистов, Фейербаха, но нашел он эту «методу» в диалектике Гегеля, которую назвал «алгеброй революции», что означало способ¬ ность видеть и понимать жизненные противоречия как условие под¬ линного познания жизни, без чего невозможно ее преобразование. Автобиографическому герою пришлось пережить немало траги¬ ческих событий как личного, так и общего характера. Содержательно и композиционно оба плана — частный и общий — всюду сопряже¬ ны. Так, в V части «Париж — Италия — Париж» в главе «Рассказ о семейной драме», в разделе «Приметы», содержатся горькие раздумья о поражении европейских революций 1848—1849 гг. Следующий раз¬ дел — «Тифоидная горячка» — повествует о тяжелой болезни Таты, старшей дочери Герцена, едва не погибшей от тифа зимой 1848 г. И авторский вывод снова возвращает к общему: «Все нервы были от¬ крыты и болели» еще и оттого, что стало известно о падении респуб¬ ликанского строя во Франции после победы на президентских выбо¬ рах Луи Бонапарта, племянника Наполеона I: «с лишком пять милли¬ 72
онов голосов клали связанную Францию к ногам Людовика Наполео¬ на» (X, 236). Автобиографическому герою пришлось пережить и из¬ мену друзей. О французских социалистах, оставшихся во Франции верными своему учению, которое разделял и герой «Былого и дум», писатель говорит как о мечтателях, чья «"весь истины" идет вразрез с "весью действительности"» (XI, 510). Но означает ли все сказанное, что «Былое и думы» — пессимисти¬ ческая книга? Безусловно, нет! О положительном идеале Герцена, о его вере в «грядущее» России свидетельствует сама композиция книги, в которой трагические события соединяются с авторскими выводами, исключающими безнадежный взгляд на жизнь. Среди многих глав осо¬ бенно выделяются «Роберт Оуэн», «Pater V. Petcherine», «Старые пись¬ ма», «Светлые точки». Рассказав о неудачной попытке английского утописта XIX в. Роберта Оуэна воспитывать фабричных детей в шотлан¬ дской деревушке в Нью-Ленарке на основе принципов равенства, спра¬ ведливости, труда, без вмешательства религии и сохраняя при этом «все бесконечное разнообразие личности», автор «Былого и дум» задается вопросом о причинах его неудачи и отвечает на него как просветитель, считая, что все дело в «недостатке понимания со стороны слушавших его» (Роберта Оуэна), в сопротивлении среды, опирающейся на «неразви¬ тость масс, не умеющих понимать». Церковники Шотландии, «квекеры» (у Герцена), добились закрытия школы Р. Оуэна. В этой же главе автор предупреждает об опасности «казарменного» социализма, который Гракх Бабёф в эпоху Великой французской рево¬ люции пытался внедрить насильственным путем, с помощью декретов, указов правительства. Люди в его планах превращались в «крепостных благосостояния», в «приписанных к равенству арестантов». Здесь уже «недомыслие» исходило от реформатора. Вывод автора не дается в готовом виде, но вытекает из диалогичес¬ кого соотнесения двух разных точек зрения: одна представлена «уче¬ ным фатализмом» (Гегеля и его сторонников), признающим первосте¬ пенное значение необходимости и «всемирно-исторических» вели¬ ких личностей как орудий «абсолютной идеи»; другая — апеллирует преимущественно к воле человека. «Тысячелетний» спор о соотношении «воли» и «предопределе¬ ния» Герцену решить не удалось, но его собственное убеждение при¬ влекает верой в активную деятельность всякого человека, которому «есть что сказать» в истории. «Понимание дела», «освобождение от лжи», обретение трезвого, без иллюзий, «реального воззрения» — вот условие «одействорения» этого воззрения, а следовательно, условие изменения жизни. В главе «Pater V. Petcherine» автор «Былого и дум» прибавляет к этому своему тезису мысль о «вере в силу народа» Руси, который «принадлежит к грядущему миру». «Образованное меньшин¬ ство» («Онегины») с помощью «науки» сможет «поправить мозг, ко торый веками сжимали физически и нравственно». «Деяние» во имя социального и нравственного прогресса — глав¬ ный критерий оценок тех исторических персонажей, чьи литератур- 73
ные портреты созданы писателем на страницах его мемуарной эпо¬ пеи. Герои «Былого и дум» — это люди «старого» и «нового мира» (определение Герцена). К «старому миру» автор отнес всех тех, в чьем поведении так или иначе проявлялось неуважение к личности человека. Резко критически, даже сатирически изображены, зачастую лишь отдельными, но выразительными штрихами, русские и европейские императоры, особенно Николай I, олицетворяющий «петербургское самовластие». Его портрет изобилует уничижительными эпитетами и сравнениями: «высочайший фельдфебель», «будочник будочников», «самодержавный экспедитор» с «оловянными глазами», «с головой медузы». Автор не раз приводит эпизоды из жизни царя, почерпнутые из разных источников, чтобы заклеймить этого «душителя свободы». «Каков гусь был этот Николай!» (VIII, 135) — восклицает он, передав рассказ Дениса Давыдова о трусливом поведении самодержца во вре¬ мя восстания декабристов. Посредственность, безликость Наполеона III как символа евро¬ пейского «мещанства» подчеркнуты характеристиками «от против¬ ного», отражающими постоянную мысль Герцена о несовместимости деспотизма и просвещения. «Человек этот не поэт, не пророк, не победитель, не эксцентричность, не гений, не талант, а холодный, молчаливый, угрюмый, некрасивый, расчетливый, настойчивый, про¬ заический господин «средних лет, ни толстый, ни худой», у него «глаза без взгляда, рот без слов» (XI, 490—491). Особое место среди персонажей «старого мира» занимает литера¬ турный портрет отца Герцена И. А. Яковлева. Герцен по-своему лю¬ бил отца, иначе бы он не написал, что «сердце старика было больше открыто любви и нежности», чем казалось: эту скрытую любовь заме¬ тил он по бледности, тревоге и «слезе» на глазах старика во время ареста сына в 1834 г. и по другим деталям. Тем не менее, исходя из принципа личной ответственности человека за свои поступки, автор «Былого и дум» не прощает И. А. Яковлеву презрения, которое питал он ко всем нижестоящим людям, начиная со своих лакеев, дворовых и кончая приживалами, вроде Карла Ивановича или Анны Якимовны. Главы, посвященные людям «лишним, праздным», поколению 1840-х годов, Герцен писал в конце 1850— начале 1860-х годов. Это раздел об И. П. Галахове (гл. «Наши»), главы «Н. X. Кетчер», «Рус¬ ские тени. Н. И. Сазонов». Они носят полемический характер. Защи¬ щая «наших Лазарей» от обвинений в бесплодности существования, в чем упрекали «лишних людей» разночинцы-демократы — Чернышев¬ ский, Добролюбов, Писарев, — Герцен восстанавливал историческую справедливость по отношению к своему поколению, чьи «юность» и «совершеннолетие» пришлись на николаевское время, которое «уби¬ вало не одними рудниками и белыми ремнями, а своей удушающей, понижающей атмосферой, своими, так сказать, отрицательными уда¬ рами». Поэтому основной аргумент автора «Былого и дум» в защиту 74
«лишних» — невостребованность самим временем талантливых «спо¬ собностей», «потому что их не нужно». Нельзя забывать, что для Герцена, начиная с 1840-х годов и впос¬ ледствии, всегда было значимо понятие «совершеннолетие» не как определение возраста, а как способность «быть своевременным, умес¬ тным, взять именно ту сторону среды, в которой возможен труд, и сделать этот труд существенным» (письмо к Н. Огареву от 3 августа 1847 г.). Композиционное расположение литературных портретов в чет¬ вертой части «Былого и дум» и отражает заветную мысль Герцена о важности «деяния», «одействорения» передовых убеждений: сначала дан портрет Белинского, затем Грановского и только потом Чаадаева. Белинский в изображении писателя — «мощная, гладиаторская натура», «сильный боец». Бойцовские качества его натуры подчер¬ кнуты эпитетом «гладиаторская», что вызывало представление о рим¬ ских гладиаторах, людях действия, обладавших железной волей — и увы! — обреченных на гибель. Белинский был не только другом, но и единомышленником Герцена, их объединяли и отрицание всяческого произвола и вера в социалистические идеалы, апология личности и защита ее прав. Литературный портрет Грановского помещен после портрета Белинского не случайно. Автор «Былого и дум» высоко ценит «положительное нравственное влияние» лекций Грановского в Московском университете: «Грановский сумел в мрачную годину го¬ нений от 1848 года до смерти Николая сохранить не только кафедру, но и свой независимый образ мыслей» (IX, 122). Слушатели его лек¬ ций по закону ассоциативного мышления находили «глубокий про¬ тест против существующего порядка в России». Именно этот смысл имеют слова писателя: «Грановский думал историей, учился историей и историей делал пропаганду» (IX, 124). Только после литературного портрета Белинского и Грановского в главе «Не наши» помешена художественная зарисовка Чаадаева. По¬ чему же так? Ведь если следовать принципу историзма, очень важно¬ му для автора «Былого и дум», Чаадаев должен быть охарактеризован раньше Белинского и Грановского. К Чаадаеву Герцен относился сложно: с одной стороны, он видел в нем самобытного мыслителя, «философическое письмо» которого «потрясло всю мыслящую Россию», стало «мрачным обвинительным актом» против «прозаического, бездарного ига» самодержавия. С дру¬ гой стороны, чаадаевскую исключительно скептическую оценку исто¬ рии, настоящего и особенно будущего России Герцен не приемлет. Недаром он писал, что в «словах» Чаадаева была «только боль», «свет¬ лого ничего нет». Эта сложность авторской оценки отразилась и в композиционном расположении портрета Чаадаева: он для автора «не наш» не только по возрасту, но и по миросозерцанию. Да и в самом описании его наружности заметна двойственность авторского взгляда па «печальную и самобытную фигуру» героя. Во внешности Чаадаева, в изображении Герцена, проступало затаенное страдание, обнаружи¬ 75
вал ось трагическое, вынужденное бездействие, на которое обречен скептик, что подчеркнуто его позой: «Двадцать лет стоял он сложа руки где-нибудь у колонны», лицо его было «совершенно неподвижно <...> как будто из воску или из мрамора» (IX, 142). «Деяние» на пользу родной страны является основным критерием авторских оценок и европейских эмигрантов. Таковы выписанные с большой симпатией литературные портреты борцов за независимость Италии, участников освободительного движения в Венгрии и Польше 1840—1860-х годов: Гарибальди, Маццини, Орсини, Саффи, Кошута, Ворцеля и др. В последние годы жизни Герцен писал повести, посвященные издавна волновавшим его проблемам соотношения свободы (роли че¬ ловека в истории) и необходимости (объективного хода ее), вопросу о значении разума в частной жизни человека и в истории, о дальней¬ ших перспективах развития Европы. Повесть «"Aphorismata" по по¬ воду психиатрической теории доктора Крупова. Сочинение Прозек¬ тора и Адъюнкт-профессора Тита Левиафанского» была напечатана в «Полярной звезде» за 1869 г. Очерк «Скуки ради» опубликован в России в газете «Неделя» (1868, №49; 1869, №10) за подписью И. Нионский. Повесть «Доктор, умирающие и мертвые» увидела свет в «Сборнике посмертных статей Александра Ивановича Герцена» (Женева, 1870). Во всех трех произведениях главный герой — доктор, чья скепти¬ ческая оценка «глупости» человека и истории лишь отчасти совпада¬ ет с авторской точкой зрения. Доктор создает сатирические портреты европейских «мешан» (буржуазии), утративших веру в высокий граж¬ данский идеал, деятелей буржуазного правительства во Франции в 1848 г„ например журналиста Марраста и других «новых» представи¬ телей власти страны, самодовольных и сытых («Скуки ради», «До¬ ктор, умирающие и мертвые»). Но автор возвышается над своим героем. Возможность и необхо¬ димость деятельного участия человека в жизни общества остается для Герцена неизменной. Поэтому в изображении скептика Тита Левиа¬ фанского появляются комические нотки. А обличительные речи «фи¬ лософствующего доктора» в повести «Доктор, умирающие и мерт¬ вые» прерываются авторским послесловием, в котором говорится о предвестниках изменений в конце 1869 г. «удушливой тяжести атмос¬ феры Парижа и Франции»: «Равновесие, устроившееся от начала ре¬ акции после 1848 г., нарушилось окончательно. Явились новые силы и люди» (XX, кн. 2, 554). Речь идет о новой грозовой атмосфере перед Парижской коммуной, которую Герцен уже не застал. Во всех трех повестях усложнился способ выражения авторской позиции: она уже не обнаруживается так ясно, как в прежних произ¬ ведениях. В повествовании перекрещиваются голоса героев и повес¬ твователя, диалогичность приобретает доминирующее значение. Ав¬ торская позиция выясняется лишь на композиционном и словесно¬ речевом уровнях. 76
Значение Герцена. В развитие русской социально-философской прозы Герцен внес весомый вклад, проложив дорогу творчеству и Чернышевского, и Достоевского, хотя каждый из них обладал своей неповторимой творческой индивидуальностью. В романе «Кто вино¬ ват?» писатель поставил коренной вопрос, на который по-разному отвечала последующая русская литература. Среди писателей нату¬ ральной школы Герцен выделялся самыми передовыми убеждениями. Его произведения значительны не только своим критическим пафо¬ сом, но и идеалом высокой нравственности, гражданственности, ве¬ рой в благородную натуру человека, в грядущее социальное обновле¬ ние России. Благотворное влияние Герцена-мыслителя, философа ис¬ пытали на себе передовые деятели 1860—1870-х годов — Добролю¬ бов, Чернышевский, Писарев, а из писателей — Лев Толстой, хотя каждый из них нередко спорил с ним по ряду социальных, политичес¬ ких, эстетических проблем. Одновременно с Белинским Герцен был теоретиком натуральной школы, отстаивавшим самоценность личности, чье достоинство ущемлено внутренними и внешними «стеснениями». Как философ и литературный критик, он способствовал развитию русского реализ¬ ма, ратуя за всестороннее, объективное постижение противоречий жизни. Герцен — создатель Вольной русской прессы, альманаха «Поляр¬ ная звезда» и газеты «Колокол» — явился голосом совести русского народа, разоблачая нравственные и общественные пороки царской и помещичьей России. Он неутомимо знакомил Западную Европу с «молодой Россией», находя в ней ростки социального прогресса. Гер¬ цен — творец блестящего художественного стиля; его афоризмы, ка¬ ламбуры, сравнения, метафоры заставляли читателя не только сопе¬ реживать, но и мыслить вместе с писателем. Интеллектуальная про¬ за Герцена оказала несомненное влияние на развитие этого жанра в XX в Задания для самостоятельной работы студентов 1. Составьте конспект статьи В. Г. Белинского о романе Герцена «Кто виноват?» («Взгляд на русскую литературу 1847 года»). Ответьте на вопросы: «В чем видит критик своеобразие таланта Герцена?»; «Всегда £И прав Белинский в своих оценках эволюции Бельтова и Круциферской во второй части романа?». 2. Дайте письменный анализ повести Герцена «Доктор Крупов»: каковы объект сатиры писателя, способы сатирического изображения героев? 3. Дайте письменный анализ повести Герцена «Сорока-воровка» как произведе¬ ния натуральной школы. 4. Подготовьте научный доклад или спецвопрос по одной из следующих тем: «Творчество декабристов (художественные произведения, мемуары) в публика¬ циях «Полярной звезды» Герцена»; «Литературные портреты русских и европейских исторических лиц в «Былом и думах»; «Жанр «Былого и дум» Герцена»; «Функция эпиграфов в «Былом и думах» Герцена». 77
Источники и пособия Г е р ц е н А. И. Поля. собр. соч. н писем: В 22 т. / Под ред. М. К. Лемке. Пг., 1919—1925; Ге р ц е н А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954—1966; Ге рц ен А. И. Письма издалека: Избр. лит.-критич. статьи и заметки. М., 1981; Литературное на¬ следство. М., 1941. Т. 39—40; 1941. Т. 41—42; 1953. Т. 61; 1955. Т. 62; 1956. Т. 63; 1958. Т. 64; 1985. Т. 96; Колокол. Факсимильное изд. 1960—1964. Вып. 1—И; Полярная звезда: Журнал А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Факсимильное изд. 1966—1968. Выл. 1—9; Белинский В. Г. Собр. соч: В 9 т. М., 1982. Т. 8; МайковВ.Н. Нечто о русской литературе в 1846 году // Майков В. Н. Литературная критика /Сост. Ю. С. Сорокин. М., 1985; А. И. Герцен в русской критике. 2-е изд. М., 1953; Герцен в воспоминаниях современников. М., 1956; Гер¬ цен и Россия / Сост. И. А. Желвакова, И. М. Рудой, Е. Г. Нарекая. М., 1986; Веселовский Ал. Герцен-писатель: Очерк. М.» 1909; Плеханов Г. В. (Статьи о Герцене 1909—1912) // Плеханов Г. В. Соч.: В 24 т. М.; Л., 1926. Т. 23; БазилеваЗ. П. «Колокол» Герцена (1857—1867). М., 1949; ПутинцевВ.А. Герцен-писатель. 2-е изд. М., 1963; Гинзбург Л. Я. «Былое и думы» Герцена. Л., 1957; Гай Г.Н. Роман и повести Герцена 1830—1840-х годов. Киев, 1959; ЭльсбергЯ. Е. А. И. Герцен: Жизнь и творчество. 4-е изд. М., 1963; УсакинаТ. И. Петрашевцы и литературно-общественное движение сороковых годов XIX века. Саратов, 1965. Гл. 3; Э й д е л ь м а н Н. Я. Герценовский «Коло¬ кол». М., 1963; ЭйдельманН.Я. Тайные корреспонденты «Полярной звезды». М., 1966; Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. 2-е изд. М., 1984; ВолодинА. И. Герцен. М., 1970; Проблемы изучения А. И. Герцена: Сб. ст. М., 1963; Чуковская Л. К. «Былое и думы» Герцена. М., 1966; ПехтелевИ. Г. Герцен — литературный критик. М., 1967; Лаврецкий А. Герцен и эстетика реализма //Л ав рецкий А. Эстетические взгляды русских писателей. М., 1963; Ж у к А. А. «Герой нашего времени» и проза Герцена 1830—1840-х годов // Филол. науки. 1968. № 6; М а н н Ю. В. Философия и поэтика «натуральной школы» // Проблемы типоло- гии русского реализма. М., 1969. С. 257—270; Перкаль М. Герцен в Петербурге. Л., 1971; ЛибединскаяЛ. Б. Герцен в Москве. М., 1976; Н о в и ч И. Г. Моло¬ дой Герцен: Искания, идеи, образы, личность. М., 1980; Татаринова Л. Е. А. И. Герцен. М., 1980; БабаевЭ.Г. Художественный мир Герцена. М., 1981; Т у н и м а н о в В. А. А. И. Герцен // История русской литературы: В 4 т. Л.( 1982. Т. 3; Желвакова И. А. Дом в Сивцевом Вражке. М., 1982; Елизаветина Г. Г. «Бьшое и думы» А. И. Герцена. М., 1984; Герцен — мыслитель, писатель, борец. М.( 1985; Прокофьев В. Герцен. 2-е изд. ЖЗЛ. М., 1987; Еремеев А. Э. Фило¬ софское начало в образной структуре «Былого идум» А. И. Герцена // Филол. науки. 1987. № 3; Е р е м е е в А. Э. Русская философская проза. Томск, 1989. Гл. И; Лето¬ пись жизни и творчества А. И. Герцена: 1812—1870. М., 1974—1990. Т. 1—5; Антонова Г. Н. Герцен и русская критика 50—60-х годов XIX века: Проблемы художественно-философской прозы. Саратов, 1989; ТунимановВ.А. А. И. Герцен и русская общественно-литературная мысль XIX в. Спб., 1994. *
Глава третья СЕМЕЙСТВО АКСАКОВЫХ Интереснейшим явлением русской культуры XIX в. является се¬ мейство Аксаковых, внесшее значительный вклад в развитие не толь¬ ко отечественной литературы, но и философии, истории, публицис¬ тики. Помимо замечательного писателя, классика русской реалисти¬ ческой прозы С. Т. Аксакова, эта семья дала России еще двух выдаю¬ щихся деятелей литературы и общественной жизни — сыновья писа¬ теля Константин Сергеевич и Иван Сергеевич стали одними из глав¬ ных представителей важнейшего литературного течения, получивше- н) название славянофильства. Ярким дополнением к творческому на¬ следию Аксаковых является «Дневник» дочери писателя Веры Серге¬ евны — ценнейший литературный памятник, в котором богатая ду¬ ховная жизнь семьи изображена на фоне эпохальных социально-по¬ литических событий. Дом Аксаковых широко известен как крупный духовный центр, с которым были связаны многие примечательные страницы в истории русской литературы XIX в. Аксаковым удалось создать в своей очень большой семье гармоничную, доброжелательную атмосферу, способ¬ ствовавшую раскрытию в детях их лучших природных задатков. Сер¬ гей Тимофеевич — человек высокого благородства и редкой отзывчи¬ вости, радушный хозяин и чуткий друг, любящий отец — имел боль¬ шой запас душевного здоровья, сердечной теплоты. Ольга Семеновна при твердом характере и строгих нравственных принципах обладала достаточным умом и тактом, чтобы оказывать постоянное ведущее и ровное влияние на ход семейных дел без всякого давления и подчер¬ кивания собственной роли. Родители во всем составляли единое це¬ лое, и в семье царила атмосфера всеобщего согласия, искренности, простоты отношений. Семейный лад благотворно сказывался на вос¬ питании детей, которые чувствовали себя равноправными членами семьи и росли вместе с родителями в обстановке непринужденности и внутренней свободы, живя общими со всеми интересами. Старших и младших в семье Аксаковых объединяла глубокая нравственная связь, редкое согласие вкусов, сердечная взаимность, и эти отношения со¬ хранились и в дальнейшем, когда дети уже выросли. Сам Сергей Тимофеевич обычно подписывал свои письма к детям: «Твой друг и отец» — он на самом деле был каждому из них не только отцом, но и другом. В семье царила исключительная любящая привязанность друг к другу, но все особенно боготворили отца, ласково называя его «оте- синька». В семейных устоях Аксаковых было что-то от традиций патриархальной помещичьей семьи, перенесенных в городской жиз¬ ненный уклад. 79
Творческая деятельность всех представителей семьи Аксаковых, которая жила общими заботами как единое целое, не только тесно взаимосвязана, но и является одним из важнейших связующих звеньев всей русской культуры XIX в., придающих ей целостный характер и рельефно отражающих ее преемственность, главные духовные кон¬ фликты, творческие процессы и жизненные проблемы. Хлебосольный дом Аксаковых, ставший символом московского гостеприимства, посещала вся просвещенная Москва. Помимо М. А. Дмитриева, Н. И. Надеждина, М. П. Погодина, С. П. Шевырева, М, С. Щепкина и других друзей молодых лет Сергея Тимофеевича в доме часто бывали Н. В. Гоголь, члены славянофильского кружка А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин, братья Киреевские, а также многие другие известные писатели, мыслители, артисты. До знаменитого разрыва славянофилов и западников дом посещали также Н. В. Станкевич, А. И. Герцен, В. Г. Белинский, П. Я. Чаадаев, Т. Н. Грановский. Самым крупным талантом в семье Аксаковых был, конечно, Сер¬ гей Тимофеевич. Он с молодых лет был связан с литературной и театральной средой, но начал писать художественную автобиографи¬ ческую прозу, принесшую ему всеобщее признание, уже в преклон¬ ном возрасте. И поэтому литературная деятельность членов семьи Аксаковых пришлась в основном на одни и те же 1840—1850-е годы, за исключением Ивана Сергеевича, который, начав писать и печатать¬ ся в этот же период, активно участвовал в литературном процессе еще десятилетия. История изучения. Литература, посвященная Аксаковым, естес¬ твенно, очень велика. Многие видные критики и историки русской литературы исследовали произведения С. Т. Аксакова, признанного классика отечественной прозы. Редкая дореволюционная история литературы и философии обходилась и без статьи о славянофильстве, где затрагивались взгляды К. С. и И. С. Аксаковых. Творчеству С. Т. Аксакова уделили внимание такие крупные критики самых раз¬ ных направлений, как П. В. Анненков, Н. П. Гиляров-Платонов, А. А. Григорьев, Н. А. Добролюбов, С. С. Дудышкин, Ю. Ф. Самарин, А. С. Хомяков, С. П. Шевырев. Положительно отзывались об Аксако¬ ве писатели Н. В. Гоголь, М. Е. Салтыков-Щедрин, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, А. М. Горький, А. П. Платонов, М. М. Пришвин. Подробности семейного быта Аксаковых и духовная атмосфера времени ярко отражены в многотомном исследовании Н. Барсукова «Жизнь и труды М. П. Погодина». Несмотря на узость названия, этот уникальный по своему охвату и глубине обзор целой эпохи является настоящей «культурной хроникой русского общества и литературы за XIX век», как назвал свою рецензию на это издание В. В. Розанов. Деятельность семьи Аксаковых занимает в фундаментальном труде Н. Барсукова видное место. Другим важным обзорным источником, особенно для понимания существа спора славянофилов и западников, 80
является книга Герцена «Былое и думы»; очень ценна также его со¬ держательная статья-некролог, посвященная К. С. Аксакову. При тесном дружеском и семейном общении славянофилов между собой и ввиду цензурных ограничений', мешавших публичному выра¬ жению мнений в печати, важную роль играла переписка. Для характе¬ ристики семьи Аксаковых имеют большое значение, в частности, многотомное издание «И. С. Аксаков в его письмах» и «Письма С. Т„ К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу». С момента зарождения славянофильства и до настоящего времени на отзывах об Аксаковых сказывается острая идейно-политическая борьба, ведущаяся вокруг их наследия. Если в статьях и воспоминани¬ ях единомышленников они удостаивались чрезмерных похвал, то в работах западников их нередко подвергали незаслуженно острой кри¬ тике. Более умеренным, взвешенным подходом отличаются исследо¬ вания О. Ф. Миллера, В. П. Острогорского, В. И. Шенрока, А. К. Бо¬ роздина, в которых рассматривается творчество как С. Т. Аксакова, гак и его сыновей. На рубеже веков деятельность семьи Аксаковых изучал известный историк литературы С. А. Венгеров, подробно и достаточно объективно рассмотревший их творчество в своем извест¬ ном «Критико-биографическом словаре». Особую популярность по¬ лучила его большая работа о К. С. Аксакове с характерным названи¬ ем «Передовой боец славянофильства», в которой он всесторонне осветил его личность и эстетические идеи. После Октябрьской революции работ, посвященных Аксаковым- сыновьям, почти не выходило, так как славянофильство было объяв¬ лено реакционно-идеалистическим, «буржуазным» направлением рус¬ ской мысли, зато полное признание получило реалистическое твор¬ чество С. Т. Аксакова. В послевоенные годы вышло несколько собра¬ ний сочинений этого классика русской прозы, первое из которых было подготовлено С. И. Машинским — крупнейшим специалистом по его литературному наследию. Фундаментальное исследование С. И. Машинского «С. Т. Аксаков. Жизнь и творчество» до сих пор представляет собой наиболее полный свод сведений о жизни и твор¬ честве писателя и о его семье, хотя в работе содержится ряд тенденци¬ озных оценок вульгарно-социологического толка, умолчаний и иска¬ жений, связанных прежде всего с толкованием славянофильства. Ху¬ дожественное творчество и мировоззрение С. Т. Аксакова слишком категорично противопоставлялось славянофильству его сыновей. Этот недостаток вполне компенсируется книгой симпатизирующего славя¬ нофильству М. П. Лобанова «С. Т. Аксаков» в популярной серии «ЖЗЛ», причем К. С. и И. С. Аксаковым уделено в ней не меньше внимания, чем прославленному автору «Семейной хроники». В силу идеологических причин долгое время серьезных исследова¬ ний о славянофильстве с анализом его сильных и слабых сторон появлялось мало. Однако в последние десятилетия вышли серьезные исследования В. А. Кошелева, А. С. Курилова, Н. И. Цимбаева, Е. И. Анненковой и других ученых, в которых сделаны попытки бо- 81
лее объективно осветить сущность и историческое значение славяно¬ фильства в связи с Аксаковыми, расширить круг исследуемых произ¬ ведений исследуемого направления. Недостаточно изученное прежде художественное творчество К. С. и И. С. Аксаковых рассматривается в контексте эстетических идей всего славянофильства в сборнике «Литературные взгляды и творчество славянофилов». Подробные со¬ временные справки о жизни и творчестве Аксаковых содержатся в первом томе биографического словаря «Русские писатели. 1800 — 1917». Следует обратить особое внимание на книгу и публикации в периодической печати В. А. Кошелева, разрушающие сложившиеся стереотипы восприятия славянофильского учения. СЕРГЕЙ ТИМОФЕЕВИЧ АКСАКОВ (1791—1859) Благородство чувств и помыслов, участие ко всему бла¬ гому и честному, неподкупная правдивость, сердечное раду¬ шие, готовность ободрить всякий благородный труд, отчуж¬ дение от всякой исключительности и духа партий, жизнь безупречная, всегда согласная в поступках со словами, бес¬ предельная доброта — вот что влекло к нему, может быть, более, чем его авторские дарования... М. И. Лонгинов Выдающийся писатель С. Т. Аксаков — продолжатель традиций русской реалистической прозы, прежде всего Пушкина и Гоголя, вос¬ создавший яркие, правдивые, полные выразительных деталей сцены быта и нравов предшествующего столетия, поэтично описавший мир детской души, оставивший потомкам незабываемые по красочности и одухотворенности картины общения человека с природой. Лучшие произведения Аксакова, тяготевшего к автобиографической описа- тельности и фактической достоверности, являются особым родом или жанром литературы, занимающим промежуточное место между худо¬ жественно-исторической прозой и мемуарами. Ранние годы. С. Т. Аксаков родился в Уфе в семье небогатого помещика. Его отец, Тимофей Степанович, был человеком мягким, сердечным, любящим природу, но не слишком образованным. Мать, Мария Николаевна, умная, красивая, энергичная женщина, которая,в отличие от отца.была разносторонне образованной, явно тяготела к городской культуре. Унаследованный от матери живой ум сочетался у Аксакова с мечтательностью, мягкостью натуры и глубокой любовью к природе, унаследованными от отца. Детство Аксакова прошло в Уфе и в родовом имении в степях Заволжья — в деревне Ново-Аксаково Бугурусланского уезда Орен¬ бургской губернии, где он навсегда полюбил непритязательную сред¬ нерусскую природу и связанные с ней свойственные сельской жизни занятия и развлечения. В 1801 г. вполне подготовленного Аксакова отдали в Казанскую гимназию, однако из-за нестерпимой тоски, одо¬ левшей чувствительного и довольно избалованного материнской лас¬ 82
кой мальчика, родителям вскоре пришлось забрать его домой. Вторая попытка через год была более успешной. В гимназические годы Акса¬ ков активно участвует в деятельности литературно-театрального круж¬ ка, особенно увлекаясь декламацией, проявляет растущий интерес к сочинительству и принимает участие в рукописных журналах. В 1804 г., когда открылся Казанский университет, Аксаков был переве¬ ден в студенты. В годы студенчества он особенно полюбил литерату¬ ру, оказывая предпочтение классицистической традиции и выделяя «словенофильское» направление А. С. Шишкова, которого он тогда воспринимал как «высшее существо». В 1807 г. Аксаков оставил уни¬ верситет, не закончив курса. С 1808 г. он служил переводчиком в Петербурге, где познакомился с Г. Р. Державиным и со своим куми¬ ром Шишковым, а также с известным актером Я. Е. Шушериным. Аксаков получил признание старших друзей как чтец и участник домашних спектаклей. В 1811 г., оставив службу, Аксаков перебрался в Москву, где сбли¬ зился с литературно-театральным кружком также переехавшего из столицы артиста Я. Е. Шушерина. Близкие к Шушерину писатели псевдоклассической традиции — А. А. Шаховской, М. Н. Загоскин, А. И. Писарев, М. А. Дмитриев и другие — составили основной круг общения Аксакова на долгие годы. В 1816 г. Аксаков женился на дочери боевого суворовского коман¬ дира Ольге Семеновне Заплатиной. Мать Ольги Семеновны была кра¬ савица-турчанка Игель-Сюма из рода эмира, взятая в плен при осаде Очакова и окрещенная Марией. Пылкое восточное начало сказыва¬ лось не только в характере самой Ольги Семеновны, но и в ее детях, особенно в Константине Сергеевиче. В 1820—1821 гг. Аксаков жил в Москве, которая все больше при¬ тягивала его к себе. Он по-прежнему много времени отдавал театру, сделал вольный перевод 10-й сатиры Буало, который сам читал со сцены. С конца 1822 по 1826 г. Аксаков жил в деревне, а с 1826 г. — в основном в Москве, ставшей его любимым городом. С середины 1820-х годов Аксаков нередко выступал в роли театрального критика. В 1827 г. Аксаков по рекомендации Шишкова получил должность цензора. Это позволило ему остаться в Москве и обратить свои лите¬ ратурные знакомства в более близкие отношения. При всей осмотри¬ тельности и достаточной компетентности справляться со своими свя¬ занностями ему было трудно — рано или поздно честный, образован¬ ный Аксаков должен был попасть в конфликтную ситуацию из-за крайней строгости николаевского режима. Он вызвал недовольство шефа жандармов Бенкендорфа своим переложением 8-й сатиры Буа¬ ло на русский лад («Рекомендация министра»), хотя это сочинение было не более чем остроумной шуткой. В 1832 г. Аксаков был уволен в отставку указом самого Николая I за пропуск в печать журнала «Европеец» будущего славянофила И. В. Киреевского и одной малоз¬ начительной сатирической баллады. В эти годы творческая деятельность Аксакова была тесно связана 83
с театром. Он сумел по достоинству оценить демократическую манеру исполнения Щепкина и Мочалова, против которой особенно ополча¬ лась «Северная пчела» Ф. Булгарина. Из литературной критики обра¬ щает на себя внимание его «Письмо к издателю «Московского вес¬ тника»» (1830), в котором он выделяет Пушкина как великого поэта, а его лучшие стихи — как народное достояние. Это свидетельствова¬ ло о высоком художественном вкусе Аксакова, однако в целом его литературно-театральная деятельность тех лет проходила под знаком отмиравшего классицизма. Служба в цензуре способствовала тому, что еще более расширился круг его литературного общения, в который попадали и люди более современной литературной ориентации, например, Е. А. Баратынский, Н. Ф. Павлов, Н. М. Языков. В 1827 г. Аксаков сблизился с редакто¬ ром «Московского вестника» М. П. Погодиным и его сотрудником С. П. Шевыревым, принимая участие в журнале. В 1830-е годы он сотрудничает в «Молве» Н. К. Надеждина. В 1834 г. по просьбе этнографа М. А. Максимовича Аксаков напи¬ сал небольшой очерк «Буран» (опубликованный в альманахе «Денни¬ ца»), который стал важной вехой на пути Аксакова к пейзажно-опи¬ сательной и автобиографической реалистической прозе, хотя тогда он посчитал его «сущей безделицей». В 1833 г. Аксаков получил назначение на должность инспектора Константиновского землемерного училища в Москве, а после его ре¬ организации в 1835 г. в Межевой институт стал его директором. Полу¬ чив после смерти отца значительное наследство, в 1838 г. он уходит в отставку. С конца 1820-х годов в доме Аксаковых начинает складываться та гостеприимная атмосфера, которая привлекала не только театраль¬ ных друзей Аксакова по ранним классицистическим увлечениям, но и более современных писателей. В 1832 г. через Погодина Аксаковы знакомятся с Гоголем, который с каждым разом все охотнее навешает их дом. Творческая жизнь в семье при участии взрослеющих детей становилась гораздо интенсивней. Все более важную роль играл стар¬ ший сын Константин — «богатая и сильная натура», по словам В. Г. Белинского, его коллеги по кружку Н. В. Станкевича. Констан¬ тин Сергеевич оказал заметное влияние на развитие творческих за¬ датков отца в реалистическом направлении. Он познакомил его с Белинским, он же был одним из первых, кто оценил новаторскую сущность творчества Гоголя. Именно Константин Сергеевич оконча¬ тельно утвердил Сергея Тимофеевича в литературной значимости са¬ мобытных явлений русской народной жизни, отменным знатоком ко¬ торых был его отец. Гоголь, с которым Аксаков постепенно сдружился, ознакомив¬ шись с блестящими устными рассказами своего старшего друга, часто призывал его писать воспоминания о прожитых годах, о былых семей¬ ных традициях. Гоголь больше, чем кто-либо, содействовал обраще¬ нию Аксакова к творческой деятельности. 84
В 1843 г. Аксаковы приобрели имение в Абрамцеве («Радоне- жье») — красивом месте близ Троице-Сергиевой лавры под Моск¬ вой. В Абрамцеве, ще Аксаков проводил большую часть года в пос¬ тоянном общении с природой, на него с новой силой нахлынули воспоминания о былой жизни, о прежних деревенских увлечениях. Когда же он окончательно потерял возможность вести, как прежде, активную жизнь на лоне природы из-за участившихся болезней и особенно из-за постепенной утраты зрения, все силы его жизнелюби¬ вой натуры были отданы творчеству. Он стал записывать самую скромную часть своих воспоминаний, связанных с рыбной ловлей. Книга «Записки об уженье рыбы», изданная в 1847 г., неожиданно для автора получила признание не только благодаря содержащимся в ней полезным сведениям, но и как произведение, богатое художес¬ твенными описаниями природы, привлекательное своей свежестью и жизнерадостностью. Вдохновленный успехом первой книги, Аксаков принимается за «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» (1852). В этом сочинении ему удалось еще с большей художественной силой и любо¬ вью воссоздать прекрасный мир природы с его целительным влияни¬ ем на душу человека. О достоинствах книги писали не только такие авторитетные охотники, как Тургенев или Некрасов, но и далекий от охоты Н. Г. Чернышевский, назвавший ее классическим сочинением, в котором автор — «и художник, и охотник вместе»1. Тургенев, близ¬ ко познакомившись с Аксаковым, как и Гоголь, постоянно побуждал его записывать воспоминания о прошлом. В 1855 г. Аксаков выпустил еще одно произведение на охотничью тему — «Рассказы и воспо¬ минания охотника о разных охотах». В 1850-е годы он написал воспо¬ минания о Державине, Шушерине, Шишкове и о своих гимназичес¬ ких годах. Все эти воспоминания носят еще чисто мемуарный харак¬ тер, однако к этому времени, когда Аксаков почувствовал вкус худо¬ жественной образности, наметился и его явный поворот от чисто описательных произведений к автобиографической художественной прозе. «Семейная хроника». Первый отрывок автобиографической про¬ зы Аксакова, если не считать его ранний очерк «Буран», был написан им в 1840 г. и опубликован шесть лет спустя, причем действующие лица еще сохраняли подлинные исторические имена, замененные позже. Публикация отрывка в славянофильском «Московском лите¬ ратурном и ученом сборнике» 1846 г. была достаточно благосклонно встречена читателями. Помимо чисто творческих трудностей, связанных прежде всего с компоновкой эпизодов и необходимостью отбора деталей, Аксакова сдерживало в работе и то обстоятельство, что за всеми персонажами его художественных произведений стояли реальные исторические прототипы. Аксакова не случайно смущал описательный характер его *‘Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1953. Т. 16. С. 26. 85
таланта: когда вышла в свет его первая книга, в которой он использо¬ вал автобиографический материал, — «Семейная хроника и Воспо¬ минания» (1856), то критики тотчас уловили, что в «Семейной хрони¬ ке» и «Воспоминаниях» встречаются одни и те же персонажи, хотя хронологически события в двух этих частях очень далеко отстоят друг от друга. Не помогло и специальное «Предуведомление» автора об отсутствии чего-либо общего между вымышленными героями «Се¬ мейной хроники» и историческими лицами «Воспоминаний». Только через много лет после смерти Сергея Тимофеевича, когда актуаль¬ ность описаний отошла в прошлое, И. С. Аксаков признал еще в од¬ ном «Предуведомлении», что в «Семейной хронике» и «Воспомина¬ ниях» действительно выступают те же лица и по этим книгам чита¬ тель может составить себе цельную картину семейного быта несколь¬ ких поколений. «Семейная хроника» состоит из пяти самостоятельных, но связан¬ ных между собой общими действующими лицами отрывков, описыва¬ ющих русский провинциальный и помещичий быт второй половины XVIII в. на примере повседневной жизни одного дворянского семей¬ ства — Багровых. В первом отрывке с эпической обстоятельностью рассказывается о переселении семьи помещика вместе с крепостными из Симбирс¬ кой губернии на неосвоенные земли Уфимского наместничества. Ав¬ тор ярко и поэтично воссоздает типичную историю колонизации края, использует богатый этнографический материал, дает красочные опи¬ сания вольных, бесконечных степных просторов. В центре повество¬ вания — колоритный, запоминающийся образ патриарха семейства Багровых, типичного порождения своего времени, сочетающего ог¬ ромную энергию, благородство естественного человека, живущего на природе, смелость и большую нравственную чуткость с неразвитостью, даже деспотизмом, переходящим в жестокость при вспышках без¬ удержного гнева. Второй отрывок, посвященный неудачному замужеству богатой двоюродной сестры Степана Михайловича Багрова, носит остро дра¬ матический характер. Куролесов, муж юной Прасковьи Ивановны, оказывается жестоким тираном, совершающим множество безобраз¬ ных поступков и преступлений как по отношению к своим крепост¬ ным, так и по отношению к соседям-помещикам. На фоне преступной личности Куролесова еще ярче выделяются благородные черты Сте¬ пана Михайловича и Прасковьи Ивановны. Справедливое возмездие, постигшее изувера (он был убит крепостными), доставило Аксакову много цензурных затруднений. Эпизод убийства Куролесова крепос¬ тными был по требованию цензуры исключен из первого издания, где сообщалось, что «неизвестно, отчего произошла скоропостижная кон¬ чина Куролесова». Сцена смерти была восстановлена в авторском варианте только в 4-м издании в 1870 г. Совершенно иной, лирический характер имеет третий отрывок, рассказывающий о женитьбе младшего Багрова. Аксаков искусно 86
строит повествование на контрасте двух характеров — мягкого, бла¬ годушного, неразвитого жениха и энергичной, образованной, эмоцио¬ нальной и самолюбивой невесты, передавая сложную атмосферу заро¬ ждения новой семьи. Большой интерес представляет описание ста¬ ринных свадебных обрядов и традиций, которым здесь отводится зна¬ чительное место. Четвертый отрывок, повествующий о сложных взаимоотношениях между родственниками в Багрове, куда приезжает молодая чета, поз¬ воляет автору еще глубже раскрыть очерченные прежде характеры в новой ситуации, показать отличие помещичьего уклада того времени от городского быта через столкновение с деревенской жизнью образо¬ ванной горожанки Софьи Николаевны. В заключительном отрывке описаны повседневные дела и заботы молодой семьи в Уфе. Там не очень уверенно чувствует себя уже Алексей Степанович, попавший в дом жены, где совсем иные порядки, чем в деревенском имении отца. С эпической неторопливостью повес¬ твует автор об обыденных событиях семейной жизни — столкновениях Софьи Николаевны со слугой, прибравшим к рукам ее отчий дом, о медленной смерти отца, рождении дочери и безумной любви к ней матери, смерти любимой дочери и связанных с нею горестных пережи¬ ваниях, а завершается книга рождением наследника — Багрова-внука, о котором пойдет речь уже в следующем произведении. «Семейную хронику» отличает широкий, подлинно эпический охват исторических событий, разнообразие полнокровных характе¬ ров, показанных в тесном общении с удивительно богатым, ярко пере¬ данным природным миром. Благодаря стремлению художника воссо¬ здать движение жизни во всей ее полноте, в повествование органично вписались и сцены, отражающие негативные стороны помещичьего быта. При всей занимательности исторических описаний, остроте столкновения контрастных характеров, живописности переживаний человека, соприкоснувшегося с первозданной природой, в «Семейной хронике» отсутствуют мелодраматические эффекты и ложная экзо¬ тическая красивость. Книга проникнута искренним лиризмом, атмос¬ ферой любви к человеку и живой природе. В цельности мировоспри¬ ятия, благородной уравновешенности, душевной теплоте и безыскус- ности стиля «Семейной хроники» воплотились лучшие реалистичес¬ кие черты отечественной литературы и прежде всего традиции пуш¬ кинской прозы. Уже первые отрывки книги, появившиеся в периодической печа¬ ти, привлекли внимание критаков к талантливому писателю. А когда «Семейная хроника» была опубликована целиком, она имела огром¬ ный успех среди читателей и вызвала множество хвалебных отзывов. Тургенев восторженно писал о ее достоинствах и сообщал, что не встречал ни одного человека, на которого «Семейная хроника» не произвела бы приятного впечатления. Наиболее обстоятельные разборы «Семейной хроники» принадле¬ жали Н. П. Гилярову-Платонову и П. В. Анненкову, посвятившим кни¬ 87
ге длинные рецензии. Статья Гилярова-Платонова, напечатанная в первом номере славянофильского журнала «Русская беседа» (1856), выражала типичный для этого направления мысли взгляд на книгу. Гиляров полагал, что прекрасный, уравновешенный тон аксаковских описаний вытекает из достоинств его художественного восприятия, которое заключается в «беспристрастном сочувствии к народной жиз¬ ни в высшем ее смысле, отсутствии отвлеченности и условности в воззрении, стремлении художественно примирить высшие начала жизни с формами народной действительности». Критик ставил Акса¬ кову в особую заслугу то, что он возводит «мелочь жизни до типичес- ки-прекрасного выраженья» — т. е. его реалистическую направлен¬ ность. Гиляров-Платонов особенно подчеркивал свободное нравствен¬ ное согласие книги с высшим, общим для всего человечества духов¬ ным началом, религиозным идеалом. Характеры и события, рассмат¬ риваемые с точки зрения идеала, даже при изображении таких отри¬ цательных типов, как Куролесов, не возмущают нравственного чувст¬ ва читателя. Статья П. Анненкова была напечатана в журнале «Современник» (1856, № 3), отрицательно относившемся к славянофильскому круж¬ ку. Это показывает, что достоинства книги Аксакова оказались выше кружковых и партийных интересов. В своей достаточно хвалебной статье Анненков рассматривает «Семейную хронику» как художес¬ твенное произведение, в котором автор «оказывается по большей час¬ ти совсем не летописцем, а полным и совершенным творцом типов и характеров, как любой повествователь или романист». Он противо¬ поставляет «Семейной хронике» «Воспоминания», где «выступает вперед очевидец». Особенно удались автору, по мнению критика, образы патриарха семейства Степана Михайловича и Софьи Никола¬ евны. Слог Аксакова, признанный, как пишет Анненков, образцовым по правильности, отвечает «чисто русскому складу, народному ритму и музыкальности», а удивительное соответствие языка предмету изло¬ жения проистекает из того, что «правильное состояние души» сочета¬ ется с «чисто национальными качествами». Поток похвал был так велик, что восторженная преувеличенность в некоторых отзывах стала даже раздражать Аксакова. По мере роста числа неумеренных похвал возрастало и недовольство шумихой во¬ круг его имени — известно, в частности, отрицательное отношение к этим похвалам Т. Н. Грановского. Правда, в его насмешке над тем, что Аксакова возвели в «литературные патриархи», явно сквозит непри¬ язнь типичного западника к славянофильскому кружку, к которому примыкал автор «Семейной хроники». Еще более открыто проявилась полемическая струя в рецензиях Н. А. Добролюбова, написанных несколько позже, по поводу следую¬ щих книг Аксакова. Радикал-демократ весьма иронически описывает также шумную, восторженную кампанию вокруг «Семейной хрони¬ ки»: «Издание «Хроники» встречено было с таким восторгом, какого, говорят, не было со времен появления «Мертвых душ» <...> Один из 88
критиков уверял, что С. Т. Аксаков по спокойствию и ясности своего миросозерцания есть не что иное, как новый Гомер; другие утвержда¬ ли, что по удивительному искусству и развитию характеров он, скорее всего, есть русский Шекспир; третьи, гораздо умереннее, говорили, что С. Т. Аксаков есть не более как наш Вальтер Скотт. Ниже Валь¬ тер Скотта, впрочем, ни один из критиков не опускался»2. Этот язвительный отзыв отчасти передает атмосферу всеобщего увлечения своеобразной книгой, но еще более свидетельствует о том, что «Семейная хроника» стала участвовать в литературной борьбе группировок. Цензура снизила ироническое отношение Добролюбова к похвалам, так что многим пассаж показался их одобрением. Статья даже понравилась самому Аксакову, хотя в ней явно отрицалась худо¬ жественная сторона произведения. В то же время Добролюбова кри¬ тиковали за статью его более радикальные единомышленники, рас¬ сматривавшие «Семейную хронику» как апологию барства и крепос¬ тничества. Чернышевский пояснил смысл статьи, искаженной цензу¬ рой. По его мнению, Добролюбов имел в виду, что «единственным достоинством этой книги было историческое значение воспомина¬ ний, переданных в ней, но что воспоминания эти написаны плохо, растянуто, что новую книгу его не стоит и разбирать, умно ли и хорошо ли написана она... Осмеяние похвал уму и таланту Аксакова было самое полное, самое едкое»3. Это запальчивое, резкое заявление явно было вызвано желанием отрицательно высказаться об авторе, «Семейную хронику» которого осыпала похвалами вся пресса, вклю¬ чая и консервативные издания. Сам Чернышевский в большей степени признавал литературный талант Аксакова, но также утверждал, что успех книги объясняется исключительно ее мемуарным содержанием. Тут очевидно стрем¬ ление выделить социальную тему и использовать содержащийся в ней достоверный фактический материал в идейно-политической борьбе. «Детские годы Багрова-внука». Идея создания книги для детей возникла у Аксакова еще в 1854 г., когда он работал над «Семейной хроникой». Шуточное стихотворение «Шестилетней Оле», адресо¬ ванное внучке писателя, содержит обещание написать «небольшую книжку». Оно показывает, что первоначально Аксаков задумывал книгу исключительно для детского восприятия. Вдохновленный успе¬ хом «Семейной хроники», в 1856 г. он приступил к работе над кни¬ гой, посвященной детству. Замысел писателя состоял в том, чтобы эта книга, «какой не бывало в литературе», была написана как будто для взрослых — без нравоучения и «не подделываясь к детскому возрас¬ ту». Очевидно, что это произведение задумывалось Аксаковым не¬ сколько в ином ключе, чем «Семейная хроника». Однако получалась она явно не такой, какой видел ее автор. Талант Аксакова бьш пре¬ :ДобролюбовН. А. Разные сочинения С. Аксакова. М., 1858 // Собр. соч.: В 3 т. М., 1987. Т. 2. С. 145—146. 3 Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861—1862 годах (Н. Г. Чернышевским). М., 1890. Т. 1. С. 439. 89
имущественно описательный, и отход от собственной жизненной кан¬ вы давался ему трудно. Постепенно намерение писать именно книгу для детского восприятия слабело, и замысел стал меняться в сторону автобиографическую, хотя Аксаков все еще писал «для детского чте¬ ния». Но в 1857 г. он заявляет уже, что это сочинение — воспроизве¬ дение истории собственного детства. «Детские годы Багрова-внука» вышли в свет в начале 1858 г. Акса¬ ков вложил в эту книгу свои самые интимные душевные переживания, и она была ему чрезвычайно дорога. В кратком вступлении автор пытался настроить читателя на нужную ему точку зрения — необхо¬ димость учитывать, что в ней передано восприятие мира не взрослым, а остро чувствующим ребенком. Выход книги совпал с важнейшими политическими событиями пореформенного периода, когда после мрачного режима Николая I все жили надеждами на перемены к лучшему. Политические интере¬ сы в обществе явно отодвинули на задний план все прочее, в том числе и литературное творчество. Даже сам Аксаков писал, что чисто литературные интересы «побледнели» для него. В содержании книги «Детские годы Багрова-внука» действитель¬ но не было такого острого, занимательного сюжета, как в «Семейной хронике». Стержнем ее был показ становления характера человека в детстве, познания мира впечатлительным ребенком. Хотя это произ¬ ведение является прямым продолжением «Семейной хроники», его события, с точки зрения взрослого человека, менее значительны. В память ребенка запали многочисленные переезды с сопутствующими им трудностями и новыми дорожными впечатлениями. Главы так и называются: «Дорога до Парашино», «Дорога из Парашино в Багро¬ во», «Зимняя дорога в Багрово». Встреча с дедушкой и бабушкой, разлука с матерью, пребывание в деревне без отца и матери, рыбалка, чтение, игры с младшей сестрой, собственные фантазии — вот тот круг незатейливых занятий и событий, на основе которых развивается действие. Писателя особенно занимает психология людских отноше¬ ний, изображаемая через детское восприятие. Он показывает, как мягкий, робкий, застенчивый ребенок постепенно осваивается в ок¬ ружающем мире. Сережа сердечно привязан к матери, до того, что его называют «матушкиным сынком», и в то же время его очень увлекают все деревенские, мужские занятия отца, к которым мать относится пренебрежительно и с опаской. Мальчик замечает, что мать не любит деревни и что в деревне их тоже воспринимают настороженно за то, что они. городские, смотрят на все свысока и «брезгуют» деревенским бытом. Сережа становится свидетелем смерти дедушки, потом умирает бабушка, но зато происходит такое неожиданное радостное событие, как рождение «братика». Так к нему приходит понимание, что люди рождаются и умирают. Аксаков описывает также психологические и житейские неудобства и затруднения ребенка, не умеющего говорить неправду, при столкновении совзрослым миром. Лишь изредка до 90
детского восприятия доносятся отголоски политических событий — только таких важных, как смерть императрицы Екатерины И и вступ¬ ление на престол Павла. Попадают в поле зрения мальчика и картины социальной неспра¬ ведливости, связанные с крепостным положением крестьян, и гроз¬ ный староста Мироныч, и просители в доме Багровых, и различное поведение родственников при дележе наследства. Но все эти события занимают в описаниях свое подобающее место, они не выпячены на передний план, а показаны именно так, как могли быть восприняты подростком. Особую радость доставляет мальчику общение с природой. Описа¬ ния автора полны точных, узнаваемых деталей, которые позволяют ему убедительно передать детское чуткое и тревожное восприятие природы в ее различных состояниях — весеннюю грозу, снежный буран, ясное, погожее лето. Необычайная отчетливость этих впечат¬ лений, задушевность авторского тона, выразительность красок описа¬ ний — все это служит цели воссоздания свежего аромата счастливого начала жизни, и это детское ощущение радости, душевного здоровья при соприкосновении с природой передается и читателю. Кругозор ребенка расширяется постепенно. Многое дают ему кни¬ га — «Россияда» Хераскова с ее героическим пафосом, а также «Ше- херезада», увлекшая его воображение. Интересно описание поездки в Чурасово к богатой тетушке. Мальчика поразила не только сама те¬ тушка с ее весьма своеобразным характером, но и богатая обстановка дома, которую в своих фантазиях он сопоставляет с дворцом из «Ше- херезады». Радостное, пытливое восприятие жизни, характерное для детского возраста, замечательно воссоздано в книге. Как нет в книге четкой фабулы, так нет в ней и четко обозначен¬ ного сюжетного конца, который обусловлен, собственно, лишь воз¬ растом, — дальнейшие впечатления относились бы уже не к детству, а к отрочеству. Выход книги именно в 1858 г., в «лихорадочный период» страст¬ ной политической борьбы накануне отмены крепостного права, поме¬ шал ее успеху. Даже сам Аксаков из-за увлечения политическими интересами стал к ней более равнодушен. Критика, как он и опасал¬ ся, встретила книгу не лучшим образом, хотя ее достоинствами восхи¬ щался, например, Л. Н. Толстой, присутствовавший на одном из пред¬ варительных чтений. Положительно откликнулась на «Детские годы Багрова-внука» славянофильская критика. Славянофилы подчеркивали целостное отношение Аксакова к жизни, стремление показать ее во всей полно¬ те, в живом, многосложном движении, не делая акцента на отдельных сторонах в ущерб другим для подтверждения той или иной теории. Поэтому не случайно против самой художественной манеры писателя выступил, в частности, Добролюбов, который увидел в ней попытку противопоставить эстетические принципы обличительному направ¬ лению натуральной школы. 91
Добролюбов опубликовал две статьи о творчестве Аксакова, в ко¬ торых показал «недостатки» творческого метода писателя, хотя при¬ знавал большое значение мемуарной правдивости его произведений. Первая статья Добролюбова, «Деревенская жизнь помещика в старые годы» (1858), посвящена преимущественно сценам социальной не¬ справедливости, тщательно выискиваемым критиком в повествова¬ нии о детстве в ущерб анализу собственно художественной стороны творчества писателя. В своей второй статье, посвященной книге «Раз¬ ные сочинения» С. Аксакова (1859), Добролюбов уже открыто высту¬ пил с нападками на творческий метод автора книги «Детские годы Багрова-внука», резко критикуя его за субъективизм, лиричность и наивность — качества, будто бы мешавшие Аксакову раскрывать со¬ циальную сущность явлений. Несправедливы были к Аксакову и многие другие рецензенты, причем критика этой книги была нередко излишне резкой и необъек¬ тивной. Несомненно, что она стала участвовать в обострившейся идей¬ но-эстетической борьбе. Кроме того, от пользовавшегося огромной популярностью автора «Семейной хроники» ожидали произведения, наполненного событиями большей общественной значимости, с ярки¬ ми драматическими коллизиями характеров. Лирические, почти бес¬ сюжетные «Детские годы Багрова-внука» в период обострения инте¬ реса к социальным вопросам могли привлечь, конечно, гораздо мень¬ шую аудиторию. Но со временем подлинные достоинства книги были вполне объ¬ ективно оценены, причем критика выделяла в ней как раз те качества, которыми она была дорога самому писателю. Так, Ю. Ф. Самарин подчеркивал необычайную трудность задачи — «совлечь с себя взрос¬ лого человека, перенестись в душу ребенка и передать, как отражают¬ ся в ней впечатления внешнего мира и постепенно складываются в понятия»4. Ю. Ф. Самарин справедливо отмечал также, что хорошо написать о детстве может только человек по-детски чистой души, приобретший в то же время «трезвую мудрость старости», и редким сочетанием этих свойств он объяснял успех Аксакова в постижении и воспроизведении детского мира. «Детские годы Багрова-внука» по заслугам принадлежат к золото¬ му фонду отечественной литературы и охотно читаются не только детьми, но и взрослыми. Сказка «Аленький цветочек» («Сказка ключницы Пелагеи») была написана Аксаковым в то время, когда и «Детские годы Багрова- внука». Она была, собственно, не «написана», а восстановлена им по памяти: дойдя в своей книге о детстве до рассказа о болезни, он вспомнил, что «для усыпления» детей в дом приглашалась простая женщина, ключница Пелагея, которая умела рассказывать сказки. Воспоминания о неоднократно слышанной им сказке «Аленький цве¬ точек» нахлынули на Сергея Тимофеевича, и он решил сохранить это “Самарин Ю. Ф. Соч. М., 1877. Т. 1. С. 265. 92
воспоминание детства для потомков. Восстанавливая сказку из «гру¬ ды обломков», Аксаков увлекся ею, придавая повествованию яркий характер народной речи, используя типичные образы и приемы рус¬ ских сказительниц и сохраняя в то же время ее восточный колорит. Чтобы не прерывать течение повествования в книге, он вынес сказку в отдельное приложение. По своему содержанию «Аленький цвето¬ чек» восходит к древнему сюжету о борьбе добра и зла, о торжестве добра и любви. Рядом элементов она напоминает знаменитые русские сказки «Перышко Финиста Ясна Сокола» и особенно «Заклятый ца¬ ревич». «Аленький цветочек», воссозданный Аксаковым со всеми «прибаутками» Пелагеи и других народных сказительниц, пользуется у детей неизменным успехом. Сказка часто ставится в театре, она экранизирована. Стихотворения С. Т. Аксакова. Аксаков писал стихи на протя¬ жении всей своей жизни, хотя настоящим поэтом себя не считал. Первое стихотворение было написано им еще в гимназические годы. Позже он переводил в стихотворной форме различные произведе¬ ния — от Софокла до сатир Буало — и нередко сам исполнял их со сцены. Изредка Аксаков печатал свои стихи, не придавая им большо¬ го значения. Хотя критики любят говорить о «бездарности» ранних сочинений Аксакова (Панаев, Венгеров), чтобы эффектнее показать неожиданное появление выдающегося писателя из бывшего средней руки сочинителя псевдоклассического направления, лучшие стихи Аксакова имеют немало достоинств и отличаются живостью чувства, жизненностью сюжета, тонким восприятием природы. Однако этих качеств недостаточно, чтобы признать его настоящим поэтом. Особого внимания заслуживает его полемическое стихотворение «К Казначееву» (1814), в котором он высмеял тех представителей русского светского общества, которые после победы в войне с Напо¬ леоном стали «раболепствовать» умами, слепо подражая в быту по¬ бежденным французам. Обличительный пафос стихотворения непод¬ делен, но временами автор явно впадает в риторику. Стихотворения «Послание князю Вяземскому» и «Элегия в новом вкусе» (оба — 1821 г.) являются отражением литературной борьбы «классицистов» и «романтиков», выступлениями Аксакова против «туманно-мечтательного» романтизма. В стихотворении «Осень» чув¬ ствуется влияние Пушкина, которого Аксаков сумел оценить одним из первых: более современная, реалистическая манера повествова¬ ния, легкость, естественность стиля, задушевная интонация отличают это стихотворение, опубликованное уже в советское время. Стихотворение «Стансы» (1832) показывает, что темпераментный Аксаков не был уединенным созерцателем, тихим любителем приро¬ ды, как его иногда представляют критики и историки литературы. Отставленный в 1832 г. от должности цензора, он в резкой форме выразил несогласие с решением самого царя. Стихотворение «Три вести о грядущем освобождении крестьян» (1858) — одно из наиболее зрелых в поэтическом наследии Аксакова, 93
однако оно было опубликовано лишь после его смерти (в 1860 г); не включалось оно в собрания сочинений и в советский период. В нем Аксаков пророчески высказался о возможности роста в России револю¬ ционного движения. Выступая за мирный путь преобразования общес¬ тва, поэт так выразил свои опасения по поводу народного «пожара»: В церковь ли пойдешь с смиреньем, Иль, начавши кабаком. Все свои недоуменья Порешишь ты топором? В этом не устаревшем по содержанию стихотворении звучат мыс¬ ли, близкие к высказываниям его сыновей-славянофилов. Тревожные размышления Аксакова об опасности насильственного разрешения социальных противоречий в связи с нарастанием недовольства в стра¬ не и приближением антикрепостнических реформ открывают нам подлинное лицо великого писателя, болевшего за судьбы родной стра¬ ны и народа. Художественный метод С. Т. Аксакова. Аксаков не стремился вместить свое творчество в рамки какого-либо определенного худо¬ жественного метода или литературного жанра. Его главной задачей было достоверно и занимательно воссоздать прошлое. Он скромно называл себя «беспристрастным передавателем изустных преданий». Но автобиографическая основа сочинений вовсе не снижает их лите¬ ратурного значения. Аксаков должен был, естественно, при описании конкретных жизненных явлений многократно производить художес¬ твенный отбор впечатлений, а при описании событий далекой дав¬ ности, когда его еще не было в живых, при лепке характеров — прибегать и к вымыслу, чтобы добиться правдоподобности впечатле¬ ния, будто автор был свидетелем этих событий. Вымысел в сочинени¬ ях Аксакова неотделим от исторической правды. В повествовательной манере Аксакова нет места отвлеченной фан¬ тазии — он передает естественный поток бытия в эпических формах, подсказанных самой жизнью. Главное для него — воссоздание цело¬ го, верность общего впечатления, соблюдение жизненных пропорций. Художественно-нравственная мера, так отличающая сочинения Акса¬ кова, проистекает из того, что талант художника неотделим от его цельной благородной личности. Автором «Семейной хроники» мог быть только правдивый, сердечный, жизнелюбивый человек. Объек¬ тивность художественного созерцания Аксакова — не фотографичес¬ кая верность оригиналу: все его впечатления пропущены через щед¬ рую, лишенную эгоизма душу. Благодаря методу сердечного «вчуство- вания» в изображаемое, непредвзятому, доверительному отношению к действительности при неизменном сочувствии всему достойному и нравственному, Аксаков достигает редкой художественной полноты картины, органично вмещающей в себя и отрицательные явления. Его описаниям свойственны ясность и строгость, отсутствие вычурности и экзотики, прямота в отношении к предметам. Он не утаивает плохо¬ го и не идеализирует человека, но так «обволакивает» все описывае- 94
мое своим вниманием, что, несмотря на неизбежное попадание в поле его зрения плохого и злого, все уравновешивается положительным, светлым взглядом на жизнь, воссоздаваемую во всей ее цельности и богатстве красок. Поразительная сочность и красота аксаковских описаний связаны не только с его превосходным знанием предмета изображения, но и с вложенным в это описание поэтическим чувством. У Аксакова нет рассудочного разделения формы и содержания — мысль о художестве была для него всегда как бы вторичной. Содержа¬ ние словно само подсказывало ему органичную словесную форму, но зато он был чрезвычайно чуток и требователен к слову и, чувствуя неточность выражения, успокаивался только тогда, когда находил за¬ мену неточному высказыванию. Из-за потери зрения Аксаков был вынужден диктовать свои сочинения, и отпечаток устного рассказа явно чувствуется в самой манере повествования его произведений — в их плавном течении, некоторой разговорности, «сказовости» ритма, в эпической отстраненности рассказчика. Устное изложение событий прошлого приблизило его произведения к народной языковой тради¬ ции и не позволило ему вернуться к архаическим литературным фор¬ мам, к которым он привык в более молодые годы. Это способствовало усилению реалистических тенденций его творчества. Важной особенностью аксаковской прозы является изображение человека в постоянном общении с природой. Идея неразрывного един¬ ства человека с окружающим естественным миром — одна из главных в творчестве писателя. Произведения Аксакова окрашены сильней¬ шим поэтическим чувством. Однако лирическое созерцание природы, восторженное восприятие ее нерукотворной красоты не переходит у него в сентиментальные излияния — художник пользуется сдержан¬ ными, хотя и теплыми, выразительными красками. Природный мир предстает как естественная среда обитания, где утилитарная деятель¬ ность человека органично сочетается с любовным, бережным отноше¬ нием ко всему вокруг. Благотворное эстетическое и нравственное влияние на человека природной красоты, замечательно воссозданное писателем, передается и читателю. Поразительная точность наблюде¬ ний знатока-натуралиста неразрывно связана у Аксакова с проникно¬ венным лиризмом большого художника. Аксаков не был одинок в постановке темы природы и человека. Так, окрашенность природных описаний субъективным лирическим чувством сближает его прозу с сочинениями Тургенева, признанного мастера пейзажа, и особенно с «Записками охотника», хотя произве¬ дения Тургенева отличаются большей социальной заостренностью. Неторопливый, обстоятельный аксаковский рассказ о размеренном течении помещичьей жизни на лоне природы напоминает «Сон Обло¬ мова», но в нем нет сатирической сгущенности красок романа Гонча¬ рова. По мастерскому воссозданию чувства радости познания ребен¬ ком окружающего мира и проникновению в детскую душу произведе¬ ния Аксакова могут быть сопоставлены с «Детством» Л. Н. Толстого. 95
Таким образом, «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова- внука» вместе с примыкающими к ним отрывками и набросками явля¬ ются истинно художественными произведениями, которые по праву рассматриваются в наши дни как одно из высших достижений рус¬ ской реалистической прозы XIX в., продолжающей традиции «Капи¬ танской дочки» и «Мертвых душ». «История моего знакомства с Гоголем». На протяжении двух десятилетий С. Т. Аксаков был другом Гоголя, одним из людей, на¬ иболее хорошо знавших его. Неудивительно, что после кончины ве¬ ликого писателя Аксаков посчитал своим долгом выпустить книгу воспоминаний о Гоголе. Впервые книга полностью была опубликова¬ на лишь в 1890 г., как по цензурным причинам, так и из-за нежелания автора затронуть кого-либо из еще живых в то время выведенных в книге лиц. Из воспоминаний видно, какую важную роль играла семья Аксако¬ вых в жизни Гоголя. С. Т. Аксаков чрезвычайно высоко ценил талант друга-писателя и готов был все сделать для него. Не будучи особенно богатым, он ссужал Гоголя деньгами, хлопотал по его делам, помогал его семье и всегда был рад встрече с ним. В семье Аксаковых сложил¬ ся буквально культ автора «Мертвых душ». Близкие отношения с Гоголем были у К. С. Аксакова, написавшего по выходе в свет «Мер¬ твых душ» восторженную статью; «свои» отношения с писателем были у Веры Сергеевны и даже у Ольги Семеновны, матери семейства. Аксаковский дом с его уютом и неизменным радушием был для Гого¬ ля почти родным. Доброжелательность и преклонение перед Гоголем со стороны Аксаковых не вызывают сомнений. Сложнее было с самим Гоголем. Аксаков дает портрет писателя, лишенный как идеализации, так и предвзятости. В этом и состоит главная ценность книги. В аксаков- ском описании Гоголя поражает необычная скрытность писателя, его недоверчивость даже к близким друзьям. Аксаков блестяще описыва¬ ет причуды великого художника слова, отмечая их изменения с года¬ ми или в зависимости от перепадов настроения. Хорошо раскрывается в книге и характер самого Аксакова — его открытость, благородство, чувство долга, готовность прийти на по¬ мощь, чрезмерная горячность и восторженность при умении выска¬ зать свое несогласие по принципиальному вопросу, твердая нравствен¬ ная убежденность. Он общителен, но умеет хранить тайну, держать данное слово; никогда не навязывает своих суждений. Помимо лите¬ ратуры Аксакова с Гоголем сближала и любовь к театру. Обладая бесспорным сценическим талантом, он прекрасно читал сочинения любимого писателя. Как и Гоголь, Аксаков был замечательным рас¬ сказчиком. Однако отношения Аксаковых с Гоголем складывались далеко не идиллически. В 1840-е годы в связи с усилением религиозной направ¬ ленности взглядов писателя между ним и семьей Аксаковых произошел драматический конфликт, который и является центральной темой кни- 96
in. Этот конфликт, дающий ключ к пониманию жизненной драмы позднего Гоголя, придает повествованию особо важное значение. Остроте конфликта способствовали как «чересчурность» (выраже¬ ние Н. М. Языкова) Аксаковых в их поклонении автору «Мертвых душ», так и скрытность самого Гоголя, державшего свою духовную жизнь в тайне даже от друзей. Поэтому усиление религиозно-мистичес¬ ких настроений, проявившееся у Гоголя в 1840-е годы в нарастании назидательного тона его писем, было для Аксакова неожиданным и тревожным. Он очень боялся, что в Гоголе погибнет художник. Мора¬ листические поучения вызывали у Аксакова нарастающее чувство про¬ теста. Намерение Гоголя печатать «Выбранные места из переписки с друзьями» вызвало у него буквально ужас. Он не только видел в книге проявление религиозного ханжества и верноподданничества Гоголя. но и пришел к выводу о «нервном расстройстве» писателя. В критике конфликт Гоголя и Аксаковых трактовался обычно упрощенно: осудившие мистические увлечения Гоголя Аксаковы представлялись единомышленниками взглядов, выраженных Белинс¬ ким в его знаменитом письме. С другой стороны, петербургская кри¬ тика утверждала позже, будто именно москвичи-«славянофилы» до¬ вели Гоголя до мистицизма и косвенно виновны в его смерти. Но Аксаков беспокоился прежде всего о том, чтобы Гоголь не утратил своего писательского дара и не впал в позорящее художника льстивое отношение к властям. И когда он убедился, слушая в чтении Гоголя главы из второго тома «Мертвых душ», что талант писателя нимало не пострадал, его восторженное отношение к Гоголю восстановилось. А впоследствии, когда Гоголь «смертью запечатлел искренность своих нравственных и религиозных убеждений», С. Т. Аксаков, как и вся его семья, поверил в серьезность и глубину религиозных исканий писателя, в его христианскую любовь к людям, к России. Кстати, молодой И. С. Аксаков выразил поддержку духовным исканиям Гого¬ ля еще в то время, когда семья корила автора «Мертвых душ» за уклон в мистицизм. Драма последних лет жизни Гоголя требует сегодня нового, непредвзятого толкования. И при ее исследовании немало¬ важную роль будет иметь правдивая книга С. Т. Аксакова «История моего знакомства с Гоголем». Значение творчества С. Т. Аксакова. Сергей Тимофеевич Акса¬ ков скончался 30 апреля 1859 г., немного не дожив до освобождения крестьян. До конца дней он оставался, несмотря на болезни, образцо¬ вым семьянином, прекрасным человеком и замечательным писателем. Аксаков вошел в русскую литературу как один из наиболее ярких представителей реалистического направления, сторонник правдивого изображения жизни в ее цельности, единства человека с окружаю¬ щим миром. Его художественные сочинения, написанные живым, подлинно народным языком, стали классикой отечественной литера¬ туры. Произведения Аксакова при всей их исторической достовер¬ ности отвечают самым высоким требованиям художественности и от¬ носятся к числу сочинений, наиболее пригодных для нравственного, 1 История русской литературы л«, XIX пека. 40-60-с годы 97
патриотического и эстетического воспитания молодежи. Художес¬ твенное творчество Аксакова имело большое влияние на развитие реалистического направления русской литературы, которое отчетли¬ во проявилось в произведениях Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова, И. А. Бунина, М. М. Пришвина и других замечательных писателей. КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ АКСАКОВ (1817—1860) ...Братья Киреевские, Самарин, а в особенности «Белинс¬ кий славянофильства» — Константин Аксаков — всё это были истинные рыцари духа, благороднейшие идеалисты, в уваже¬ нии к которым сходились люди всех направлений. С. А. Венгеров К. С. Аксаков был одним из главных представителей так называе¬ мого раннего славянофильства, которое сыграло важную роль в духов¬ ной жизни России. Аксаков выступал в печати как поэт, драматург, критик, языковед и историк, но прежде всего он во всем был пропо¬ ведником и полемистом. Не случайно историк Венгеров назвал свой большой очерк об Аксакове «Передовой боец славянофильства», а современный американский исследователь Е. Хмелевский моногра¬ фию о нем — «Трибун славянофильства» (1962). Теоретический мак¬ симализм Аксакова не позволил ему стать выдающимся художником слова, однако его горячая убежденность, высокие нравственные ка¬ чества, готовность к самопожертвованию в борьбе за свои убеждения, соответствие слова и дела обеспечили ему видную роль в истории отечественной духовной культуры. Литература, посвященная Аксакову как представителю славяно¬ фильства, довольно велика. Но его собственные сочинения по разным причинам, чаще всего из-за цензурных запретов, как правило, несво¬ евременно доходили до читателя, а некоторые не опубликованы до сих пор. Биография. К. С. Аксаков родился в селе Ново-Аксаково Орен¬ бургской губернии и детство провел в той почти патриархальной ат¬ мосфере помещичьей усадьбы, которая описана его отцом в «Семей¬ ной хронике» и «Детских годах Багрова-внука». Идеализация этих семейных отношений впоследствии стала характерной чертой миро¬ воззрения К. С. Аксакова. Любовь к народу, к России, к родной при¬ роде и языку зародилась у него с детства. Живя с 1826 г. в Москве, в благожелательной обстановке родительского дома, Константин быст¬ ро развивался умственно и духовно. В 1832 г.. пройдя после занятий дома подготовку у слависта Ю. И. Венелина в пансионе историка М. П. Погодина, Константин был принят на словесное отделение Московского университета. 15- летний студент с первого курса стал участником знаменитого кружка Н. В. Станкевича — сторонника немецкой идеалистической филосо¬ фии, особенно Гегеля. В кружок входили также ставшие впоследст- 98
ши известными В. Г. Белинский, М. А. Бакунин, Т. Н. Грановский, М, Н. Катков и др. В университете на развитие личности Аксакова некоторое влияние оказали преподававший эстетику профессор Н. И. Надеждин и профессор русской истории М. Т. Каченовский. Однако гораздо более важным было воздействие стремившегося к выработке независимых суждений кружка мягкого, обаятельного, ум¬ ного идеалиста-романтика Станкевича и порывистого, категоричного Белинского. В середине 1830-х годов Аксаков публикует в «Телескопе», «Мол¬ ве» и «Московском наблюдателе» — изданиях, где принимал участие Белинский, — ряд художественных сочинений, отличающихся ро¬ мантическим духом и свидетельствующих о влиянии Гёте, Шиллера, Шеллинга, Гофмана, но далеких от его будущих славянофильских воззрений. Преданность Аксакова русским началам долгое время ес¬ тественно сочеталась с преклонением его как члена кружка перед «разумной действительностью» в соответствии с философией Гегеля. Однако общее воззрение кружка на Россию, по воспоминанию Акса¬ кова. было, скорее, отрицательным. Поездка в Европу в 1838 г-, только усилила патриотические настроения Аксакова. В 1839 г., когда Белинский переезжает в Петербург и резко пово¬ рачивает «влево», к революционно-демократическим взглядам, а Ак¬ саков знакомится с будущими славянофилами, кружок теряет внут¬ реннюю связь, тем более что в 1840 г. после трехлетнего пребывания за границей умирает Станкевич, умевший уравновешивать крайности юрячих спорщиков. В начале 1840-х годов из общения К. С. Аксакова, А. С. Хомякова, Ю. Ф. Самарина и братьев Киреевских возникает славянофильский кружок. Само название было дано в насмешку над сторонниками русской самобытности их противниками, но, при всем несоответст¬ вии сути объединения этому названию, оно прижилось. «Вечный юно¬ ша» Аксаков сделался ревностным проводником сложившейся к се¬ редине 1840-х годов славянофильской доктрины, отличаясь среди сла¬ вянофилов доходившей до фанатизма увлеченностью, неумеренностью в похвалах и в критике. В 1842 г. он привлек к себе внимание общественности, опублико¬ вав брошюру, в которой восторженно оценивал эпические начала поэмы Гоголя «Мертвые души». С едкой критикой идеи брошюры выступил Белинский, вставший как представитель западничрства на позицию непримиримой борьбы с идеализировавшими прошлое сла¬ вянофилами. В 1844 г., после резкого стихотворения Н. М. Языкова «К ненашим», произошел окончательный разрыв двух направлений. Герцен в книге «Былое и думы» описывает свою случайную встречу с Аксаковым после вынужденного разрыва друзей, восхищаясь благо¬ родством своего идейного противника. Дальнейшая жизнь Аксакова была целиком связана с пропагандой славянофильских идей. Он участвовал во всех изданиях славянофи¬ лов, начиная с «Московского литературного и ученого сборника» 99
1846 г., в котором была напечатана его статья об особенностях рус¬ ского языка — «Несколько слов о нашем правописании». Аксаков занимался исследованием языковедческих проблем до конца дней — в 1860 г., незадолго до его кончины, вышел в свет его главный труд «Опыт русской грамматики» (т. 1). В 1846 г. он опубликовал диссер¬ тацию «Ломоносов в истории русской литературы и русского языка», которую публично защитил в следующем году, получив степень ма¬ гистра. Деятельность славянофилов подвергалась постоянным притесне¬ ниям властей. Даже в диссертации Аксакова были найдены вызвав¬ шие порицание высказывания. Его драма «Освобождение Москвы в 1612 году», пос?авленная в 1850 г., была запрещена после первого представления. Аксаков и другие славянофилы подвергались пресле¬ дованиям даже за ношение бороды — запрет последовал после Фран¬ цузской революции, так как власти посчитали бороду характерным признаком революционеров. Аксаков был непримиримым противником бюрократического ни¬ колаевского деспотизма. После кончины Николая I он проявил неза¬ урядное мужество, обратившись к наследнику престола Александру II с «Запиской о внутреннем состоянии России» (1855), в которой смело обрисовал безрадостное положение дел в стране и предложил свои рекомендации по выходу из кризиса взаимоотношений власти и наро¬ да, выдержанные в славянофильском духе. В 1857 г. Аксаков был неофициальным редактором газеты «Мол¬ ва». Широкий общественный резонанс получил его блестящий фель¬ етон «Опыт синонимов. Публика-народ», в котором он в яркой, афо¬ ристической манере, сопоставляя народ и светскую, аристократичес¬ кую «публику», заклеймил высшие слои дворянства. Газета была вско¬ ре закрыта. В 1860 г. после смерти любимого «отесиньки» от горечи утраты Константин Сергеевич, отличавшийся бодростью духа и богатырским здоровьем, впал в хандру и стал быстро угасать. Он скончался от чахотки на греческом острове Занте, куда был отправлен для лечения. Славянофильские идеи К. С. Аксакова. Основная часть творчес¬ кого наследия Аксакова посвящена разъяснению и пропаганде славя¬ нофильского учения. Если Иван Киреевский занимался преиму¬ щественно философским обоснованием славянофильства, его брат Петр — собиранием народных песен, а Хомяков — главным образом богословием, то Аксакову принадлежит историческое доказательство главной мысли славянофильства — идеи самобытности России и не¬ похожести ее исторического пути на опыт европейских стран. По мнению Аксакова, подробно выраженному в полемических статьях по поводу выходивших тогда томов «Истории России» С. М. Соловьева и в других работах, в основе жизненного уклада русского народа лежит не родовой быт, как утверждает Соловьев и как это было у западных народов, а община. Община, по его мнению, опирается не 100
на внешний, принудительный закон, а на внутреннее согласие, на общие нравственные убеждения. Нравственную опору, на которой строится вся жизнь русского народа, общинный славянский быт полу¬ чил в православии. Название «святая Русь», считает Аксаков, отража¬ ет религиозную сущность уклада русской жизни. Увлекающийся Ак¬ саков доходит иногда и до утверждения «богоизбранности» русского православного народа — единственного из народов, имеющего хрис¬ тианскую историю. Община, или «Земля», согласно Аксакову, добровольно уступает власть «Государству», так как сам народ, обращенный к духовному идеалу, не стремится господствовать. Земля и Государство — народ и власть — сосуществуют как дружественные, союзные силы в их раз¬ дельности и взаимном согласии. Народ добровольно призывает власть ;щя защиты от внешней угрозы и поддержания порядка, но сохраняет свободу жизнеустройства и выражения общественного мнения. Свои доводы Аксаков подкрепляет историческим примером добровольного призыва варягов на княжение. Вече, дума, земский собор являются формами участия Земли в деятельности Государства прежде всего советом. Силу Земли, считает Аксаков, убедительно подтвердили со¬ бытия Смутного времени. Петровские реформы Аксаков рассматривает как ошибочный ре¬ волюционный переворот. Петр в стремлении к полноте власти разру¬ шил единство народной жизни, разорвал союз Государства с Землей, вторгшись в сами основы русского быта — язык, обычаи, одежду. По мнению Аксакова, оснований для революционного введения преобра¬ зований не было — все положительное у Петра было начато до него. Народ, крестьянство, считает Аксаков, сохраняет коренные начала и после петровских реформ, в то время как образованные классы увлек¬ лись губительным для России слепым, внешним подражанием Западу. Олицетворением народной идеи стала для славянофилов Москва. Ее объединяющая роль, по мысли Аксакова, проявилась во время наполеоновского нашествия. Он всячески противопоставляет Москву чиковничье-аристократическому Петербургу как проводнику запад¬ нических, петровских идей. Петербургская литература, выражающая интересы оторванных от народа слоев общества, заслуживает строгой критики. Оздоровление духовного состояния общества Аксаков ви¬ дит в возврате к истинно народным традициям, к православным нача¬ лам жизни и быта, замене ими показавших свою несостоятельность ложных принципов западнического просвещения. Все эти положения славянофильской доктрины Аксаков не только утверждал и отстаивал в своих работах, но и проводил в жизнь. И это единство убеждений, творчества и жизненного поведения придает образу благородного борца за свои взгляды, несмотря на всю их однос¬ торонность и утопичность, особую привлекательность. Славянофильская мысль о необходимости более уважительного отношения к собственному историческому опыту, к народным тради- 101
циям, бесспорно, имела огромное значение для духовного развития русского общества. В то же время максимализм, утопическая отвле¬ ченность от более сложной реальности, тяжеловесный теоретизм пос¬ троений Аксакова и других славянофилов затрудняли распростране¬ ние их идей. Славянофильство представляет собой противоречивое сочетание консервативных и либеральных элементов. Идеализация патриархальной старины, признание монархической формы власти сочетались у них с утверждением необходимости избавления трудово¬ го народа от крепостного гнета, с критикой злоупотреблений чинов¬ ничества и деспотизма властей, с требованием свободы выражения общественного мнения. Славянофильская концепция самобытности таила в себе опасность самообольщения, претензии на национальную исключительность, проявившиеся позже у эпигонов славянофильст¬ ва, хотя проповедь национального эгоизма была совершенно чужда возвышенным устремлениям первых славянофилов. Отказ же от юри¬ дических форм взаимоотношений народа и власти использовался ре¬ акционными силами как теоретическое обоснование ненужности в России какой-либо конституции. Все эти недостатки, а также внешнее сходство их учения с «офи¬ циальной народностью», несмотря на личное благородство намере¬ ний славянофилов и их уважение к общественным свободам, послу¬ жили причиной неприятия или непонимания обществом идей славя¬ нофильского кружка. Но положительное содержание работ Аксакова и других славянофилов постепенно незаметно проникало в умы, играя важную роль в развитии русского национального самосознания. Сла¬ вянофильство стало неотъемлемой частью отечественной духовной культуры. Художественное творчество К. С. Аксакова. На протяжении всей своей жизни Аксаков выступал в различных литературных жанрах, и его художественное наследие весьма обширно. Первое его стихотво¬ рение было опубликовано в журнале Н. И. Надеждина «Телескоп» в 1832 г. Для ранней поэзии Аксакова характерны общеидеалистичес¬ кие мотивы, сближающие его с немецкой романтикой: утверждение самоценности внутреннего мира личности, устремленности к красо¬ те, к единству человека и природы, трагизма столкновения творчес¬ кой личности с грубой прозой жизни. Те же мотивы звучат и в ранних прозаических повестях Аксакова. Повесть «Вальтер Эйзенберг» (1836) с характерным подзаголовком «Жизнь в мечте» интересна воссозданием автобиографического обра¬ за идеалиста-романтика 1830-х годов, но психологический портрет рассыпается, тонет в фантастическом, сюжетно слабо мотивирован¬ ном столкновении романтического мира героя с темным, демоничес¬ ким началом, воплощенным в образах притягательно-отталкивающей девушки Цецилии и ее таинственного приемного отца доктора Эйхен- вальда. Смерть героя символизирует невозможность существования идеального человека среди жестокой действительности. В повести 102
«Облако», не опубликованной при жизни Аксакова, юноша Лотарий влюбляется в мечту — девушку-облако, которая становится челове¬ ком и потом снова уходит из жизни, а герой после смерти навсегда воссоединяется с ней. Автор показывает, как хрупок, призрачен и субъективен мир мечты. В повестях ощущается влияние немецких романтиков — Гофмана, Новалиса, и даже сами нерусские имена действующих лиц показывают, как далеки были тогда источники вдох¬ новения Аксакова от целиком увлекшей его позже отечественной почвы. В 1840-е годы творчество Аксакова приобретает откровенно ди¬ дактический характер. Его поэзия, проза и драматургия служат теперь в основном лишь иллюстрациями славянофильских тезисов, что, ес¬ тественно, заметно снижает их художественное значение. Обширное поэтическое творчество Аксакова посвящено преиму¬ щественно утверждению славянофильских идей. Характерным для его поэзии является, например, стихотворение «Петру» (1845), кото¬ рое начинается такими знаменательными словами: «Великий гений! Муж кровавый!». Интересен акростих «Москва», воспевающий до¬ петровскую столицу, с которой связываются все надежды поэта на будущее России. Те же мотивы роли Москвы как объединителя Рос¬ сии и носителя русского духовного идеала звучат в стихотворениях «Новгород» (1857) и «Олег» (1858). Программное стихотворение Аксакова — «Свободное слово» — является настоящим гимном свободе, подтверждающим, что славяно¬ филы не только в теории были поборниками свободы выражения общественного мнения. Воздействие поэзии Аксакова на читателя происходит не столько в силу ее художественных достоинств, сколько благодаря несомнен¬ ной искренности выражаемых чувств, пафоса служения и самопожер¬ твования, убежденности в правоте выражаемых идей. Прозаическая «Сказка о Вадиме» на сюжет из жизни древнего Новгорода, в которой действуют былинные богатыри и знаменитое вече, призывающее варягов, служит иллюстрацией славянофильского понимания русского древнего быта. Варяжское княжение принимает¬ ся общиной как сознательный отказ от насилия: «Чужое насилье — снаружи, а свое внутри». При всей ходульности сюжета сказка не лишена интереса благодаря добродушному юмору, восходящему к язы¬ ковой атмосфере тех народных произведений, которые использовал автор. Наиболее ярко славянофильские воззрения Аксакова на историю воплощены им в драме «Освобождение Москвы в 1612 году» (1848). Это длинное, с большим количеством действующих лиц и массовыми сценами произведение было не без успеха поставлено в 1850 г., но после премьеры постановка была запрещена. В этой драме, как и в «Борисе Годунове» Пушкина, на которого, видимо, и ориентировался автор, активно действует народ, но здесь его роль еще более подчер¬ юз
кнута. Идея духовного единения Земли в трудную минуту составляет смысловой стержень драмы — если народ един, его не победят ни оружие, ни лесть, ни коварство, В совершенно ином, сатирическом ключе написана Аксаковым комедия из современной жизни «Князь Луповицкий, или Приезд в деревню» (1851, издана в 1856 г.). Живущий в Париже князь Луповиц¬ кий решает срочно выехать в Россию, в свое имение, и начать просве¬ щение крестьян в европейском духе. Автор изображает Луповицкого добрым человеком, действующим из благах намерений. Как и можно было ожидать у Аксакова, князь попадает впросак со всеми своими начинаниями. Без понимания «мира» и общины, показывает пьесой автор, невозможно понять образ жизни русского крестьянства. В ко¬ медии высмеивается «просвещенное» невежество русских дворян-«ев- ропейцев», утративших чувство родной культуры. К сожалению, из¬ лишняя прямолинейность снижает художественные достоинства пьесы. Литературная критика. По своим задаткам Аксаков был, скорее, публицистом и критиком, нежели художником. Он написал довольно большое количество статей, рецензий и обзоров на литературные темы. Широкую известность из-за спора с Белинским получила его брошюра о только что вышедших «Мертвых душах» Гоголя (1842). В своих статьях Аксаков неизменно выступал с негативными оценками петербургских литераторов и их изданий. Он подверг суровой крити¬ ке сборник «Физиология Петербурга» (1845) за посредственность, беспочвенность, подражание аналогичным французским изданиям. Те же аргументы звучат и в публикации «Три критические статьи г-на Имрек» (1847). В 1857 г. Аксаков опубликовал статью «Обозрение современной литературы», которая представляет собой своеобразный литературный манифест славянофильства. Основное внимание здесь уделено критике приземленности, углубления в ненужные подроб¬ ности — характерных особенностей натуральной школы. На приме¬ рах Григоровича, Писемского и других писателей Аксаков показыва¬ ет, что чрезмерное увлечение подробностями приводит лишь к внеш¬ ней верности наблюдений. Среди произведений Тургенева критик выделяет «Записки охотника», в которых писатель, по его мнению, прикоснулся к тайне народной жизни. Сурово оценив современную литературу за увлечение натуралистическим описательством, за «от¬ сутствие общей мысли», Аксаков в качестве духовного ориентира выдвигает «самобытное мышление, сознание самих себя, сознание русского начала жизни, выразившейся в народности...». Литературно¬ критические работы Аксакова отличаются независимостью суждений и содержат множество верных оценок и наблюдений. К. С. Аксаков вошел в историю русской литературы не только своими художественными сочинениями и критическими статьями; его благородная личность сыграла важнейшую роль в развитии оте¬ чественной эстетической мысли в середине XIX в. 104
ВЕРА СЕРГЕЕВНА АКСАКОВА (1819—1864) Она свято хранила заветы и предания всей нашей школы. И. С. Аксаков В. С. Аксакова, старшая из дочерей автора «Семейной хроники», не была, подобно отцу и братьям, Константину и Ивану, профессио¬ нальным литератором, однако ее «Дневник» за 1854—1855 гг. — бес¬ ценный мемуарный источник для изучения духовной атмосферы рус¬ ского общества в переломный момент истории, накануне отмены кре¬ постного права, — обеспечил ей заметное место в истории отечес¬ твенной культуры. Аксакова всю свою жизнь провела в кругу семьи. Воспитанная в благоприятной атмосфере патриархального семейного быта, уваже¬ ния родственных чувств, взаимной любви и свободного развития лич¬ ности, Вера Сергеевна стала одной из наиболее ярких представитель¬ ниц того нового типа высокообразованной, культурной русской жен¬ щины, целиком посвятившей себя семейному служению, который сло¬ жился в России к середине XIX в. Аксакова отличалась примечательной даже для их семьи одарен¬ ностью, интеллектуальным развитием и разнообразием интересов. Вера Сергеевна была глубоко религиозным человеком, однако при аскетическом складе характера и некоторой мистической экзальта¬ ции ей был свойствен общественный темперамент — для нее вовсе нс была характерна замкнутость, отрешенность от мира. Веселая, общи¬ тельная, по-аксаковски горячая и непосредственная в выражении сво¬ их чувств, Аксакова воспринимала жизнь как подвиг нравственного служения. В своих взглядах, отличавшихся глубоким патриотизмом, она была близка к славянофильству явно оказавшего на нее влияние старшего брата, Константина. Однако при обшей с ним склонности к эмоциональным пристрастиям и некоторой категоричности оценок ее записки свободны от тяжеловесности и теоретизма, затрудняющих восприятие сочинений брага. «Дневник» В. С. Аксаковой за 1854—1855 гг. долгое время не пе¬ чатался по цензурным соображениям и в полном виде был опублико¬ ван лишь в 1913 г. Он занимает одно из ведущих мест в русской мемуаристике XIX в. Прежде всего это своеобразный памятник внут¬ реннего быта русской дворянской семьи, причем семьи, интересной как традиционным патриархальным укладом, так и выдающимися литературными талантами. В своих заметках Вера Сергеевна не выхо¬ дит за пределы собственного московского дома и подмосковной усадь¬ бы Абрамцево, однако особенность семьи Аксаковых в том и состоя¬ ла, что они оказались как бы в центре духовной жизни России того времени. Острые дискуссии, в которых помимо Аксаковых принима¬ ют участие М. А. Дмитриев и М. С. Щепкин, И. С. Тургенев и П. А. Кулиш, А. С. Хомяков и Ю. Ф. Самарин, словно раздвигают сте¬ ны аксаковского дома, создавая панораму интеллектуальной жизни 105
русского общества периода Крымской войны. Но кроме записи вы¬ сказываний именитых гостей дома Вера Сергеевна прекрасно запе¬ чатлела атмосферу постоянного духовного горения каждого из членов семьи Аксаковых, их высокую нравственную ответственность за судь¬ бы России. В центре внимания тогда находились события, связанные с Крым¬ ской войной. Поражения русской армии, бездарность и коррупция среди высшего руководства и чиновничества, неспособность выра¬ зить интересы народа — все это вызывает самые мрачные, трагичес¬ кие переживания Аксаковых. Острейшей критике подвергается в «Дневнике» Николай I, который, по мнению мемуаристки, своим кон¬ серватизмом и антирусской, антинародной политикой довел страну до нравственного оцепенения. При этом сила негативных характерис¬ тик николаевского режима возрастает именно из-за того, что заметки эти написаны женщиной благородной и отнюдь не противницей мо¬ нархии как таковой. Как пишут в предисловии к «Дневнику» его издатели Н. В. Голицин и П. Е. Щеголев, «самое беспощадное, самое горькое осуждение Николаю Первому и его режиму принадлежит ти¬ хой, по-христиански настроенной, полной горячего патриотического чувства Вере Сергеевне Аксаковой». Смерть Николая I — «помер с печали», как пишет Вера Сергеев¬ на, после бездарного, позорного поражения в Крымской войне — закономерный итог всего его деспотического периода правления. С падением этого тяжкого для России бремени, показывает Аксакова, в оживающем обществе всех связывали «небывалые надежды». Но и начало царствования Александра II сопровождается оправдавшимися впоследствии зловещими приметами: во время его присяги неожиданно падает колокол. Однако мемуары посвящены, конечно, не одним политическим событиям. В 1854 г. С. Т. Аксаков уже увлеченно работал над «Се¬ мейной хроникой». В «Дневнике» подробно рассказывается о чтении главы, посвященной тирану Куроедову (в «Семейной хронике» — Куролесов), в присутствии таких разных лиц, как, например, Щеп¬ кин, Тургенев, Хомяков. В споре между Тургеневым и Хомяковым автор «Дневника» явно находится на стороне славянофила. Отношение Аксаковых к Гоголю в связи с его усилившейся в последний период жизни религиозной направленностью, вызвавшей целую бурю в семье Аксаковых, запечатлено С. Т. Аксаковым в «Ис¬ тории моего знакомства с Гоголем». «Дневник» является существен¬ ным дополнением к воспоминаниям отца. В. С. Аксакова высказыва¬ ет восторженное отношение к духовным исканиям покойного автора «Мертвых душ», называя его жизнь «светлым подвигом». «Дневник» фиксирует заметное изменение оценки позднего Гоголя в семье Акса¬ ковых после его кончины. Аксакова пишет: «Теперь только, при чте¬ нии стольких писем к стольким разным лицам, начинаем мы пости¬ гать всю задачу его жизни и все его духовные внутренние труды. 106
Какая искренность в каждом слове! И этого человека подозревали в неискренности!» «Дневник» охватывает всего два года из жизни замечательной семьи. Это лишь яркий эпизод, словно выхваченный из так и не написанной, к сожалению, «семейной хроники» следующего поколе¬ ния Аксаковых. Но широкий охват событий и идей, психологические портреты значительного количества известных исторических лиц, яркая индивидуальная окрашенность при фактической достовернос¬ ти, незаурядное литературное мастерство — все это придает «Дневни¬ ку» значение важного литературно-мемуарного произведения пере¬ ломной эпохи. Характеристики В. С. Аксаковой, убежденной сторон¬ ницы православно-русофильских воззрений, не беспристрастны. Од¬ нако ее не вызывающие сомнений внутреннее благородство, высокая нравственная позиция, любовь к истине убеждают нас в искренности и достоверности ее наблюдений. В целом «Дневник» — это еще одно многокрасочное звено в па¬ литре разнообразных творческих проявлений удивительной своими талантами семьи Аксаковых. ИВАН СЕРЕЕВИЧ АКСАКОВ (1823—1886) И. С. Аксаков был не только литератор, публицист, об¬ щественный деятель, он был — знамя, общественная сила. Н. П. Гиляров-Платонов Известный публицист, общественный деятель, поэт и издатель, И. С. Аксаков, сын Сергея Тимофеевича и младший брат Константи¬ на и Веры Сергеевны Аксаковых, служил делу распространения сла¬ вянофильских идей в течение нескольких десятилетий. Особенно ве¬ лико значение его деятельности после 1860 г., когда ушли из жизни основоположники этого направления русской мысли. И. С. Аксаков был человеком практического склада, и его сочине¬ ния касались главным образом социально-политических вопросов. Но он был также незаурядным поэтом, автором интересных сатири¬ ческих произведений и серьезных критических исследований. Биография. И. С. Аксаков родился в селе Куроедово (Надежино) Белебеевского уезда Оренбургской губернии, описанном в «Семей¬ ной хронике». С трех лет он жил и воспитывался в Москве. В 1838 г. стал воспитанником Училища правоведения в Петербурге. После окончания учебы в 1842 г. служил в различных учреждениях и комис¬ сиях Москвы, Астрахани, Калуги, Бессарабии. В марте 1849 г. Аксаков был арестован за возмущение в частном письме арестом славянофила Ю. Ф. Самарина, протестовавшего про¬ тив засилья немцев в Прибалтике. На тексте его ответов на поставлен¬ ные при его аресте вопросы сам Николай I написал шефу жандармов графу Орлову: «Призови. Прочти. Вразуми. Отпусти». После осво¬ бождения за Аксаковым был установлен тайный полицейский надзор. 107
В 1849—1851 гг. он занимался ревизией в Ярославской губернии. После губернаторского доноса о чтении им своей поэмы «Бродяга» и вызова в жандармерию Аксаков подал в отставку, намереваясь посвя¬ тить себя литературной и издательской деятельности. В 1852 г. под его редакцией был опубликован славянофильский «Московский сборник», в котором Аксаков поместил также свою статью памяти Гоголя и отрывки из поэмы «Бродяга». Выпуск сборни¬ ка вызвал резкое недовольство властей, и второй его том не был пропущен цензурой, а Аксакову было запрещено в дальнейшем вы¬ ступать в качестве редактора. Во время Крымской войны И. С. Аксаков записался добровольцем в народную дружину и в нача¬ ле 1856 г. совершил с дружиной поход до Одессы, а затем в Бессара¬ бию. В том же году он был привлечен в Комиссию по расследованию злоупотреблений интендантства в Крымской войне. В 1857 г., путе¬ шествуя по Европе, Аксаков навестил в Лондоне Герцена. В 1858 г. без указания автора Герцен издал в «Полярной звезде» сатирическую пьесу Аксакова «Один день ^уголовной палаты» (1853), в которой выразительно показаны хорошо знакомые автору удручающая скука канцелярской рутины, некомпетентность, равнодушие и произвол чиновников при ведении судебных дел, механизм распространения коррупции. В 1861 г. Герцен опубликовал в сборнике «Русская пота¬ енная литература» еше одно сатирическое сочинение Аксакова — стихотворную «мистерию» «Жизнь чиновника» (1843). В 1858 г. Аксаков начал неофициально редактировать «Русскую беседу» и выпустил восемь книг этого важнейшего славянофильского журнала. В 1859 г. он получил разрешение на издание газеты «Па¬ рус», но после второго номера она была запрещена. Смерть отца и старшего брата Константина Сергеевича на время отвлекли его от литературной деятельности. С 1860 г., когда скончался А. С. Хомяков, И. С. Аксаков становится ведущим славянофильским редактором и издателем. Если до этого времени он занимал более умеренную пози¬ цию, не во всем разделяя славянофильскую теорию, то теперь видит свою задачу в дальнейшем раскрытии и пропаганде славянофильских идей. Аксаков редактирует газеты «День» (1861—1865), «Москва» (1867—1868) и после перерыва, вызванного очередным запрещени¬ ем, — «Русь» (1880—1886). Его издания не только подвергались цен¬ зурным гонениям и правительственным преследованиям, но и однов¬ ременно служили объектом резких нападок со стороны влиятельной в обществе радикальной печати. Однако Аксаков мужественно нес свой крест, стремясь доводить до общества славянофильское понимание важнейших политических событий. В 1870-х годах, когда обострилась обстановка на Балканском по¬ луострове, Аксаков — один из ведущих деятелей Московского сла¬ вянского общества — был активным проповедником идеи славянско¬ го единства. Во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. он ока¬ зывал южным славянам огромную поддержку в их борьбе за освобож¬ дение от турецкого ига. В 1878 г. Аксаков выступил с резкой крити¬ 108
кой позорных уступок русской дипломатии, приведших к разделу Болгарии, за что был снят с поста председателя Московского славян¬ ского общества и выслан из Москвы. Благодарность Аксакову за брат¬ скую помощь и поддержку до сих пор сохранилась в памяти балканс¬ ких стран. Поэзия И. С. Аксакова. Из литературных сочинений Аксакова наиболее известна его поэзия. Он начал выступать с поэтическими сочинениями в 1840-е годы. Первое его стихотворение появилось в печати в 1844 г. В ранних произведениях Аксакова встречаются моти¬ вы любви («Романс», 1844), природы («Дождь», 1846), бытовые зари¬ совки («Очерк», 1845). Уже на этом этапе его стих строг, энергичен, выразителен. Аксакова отличают попытки соединить философско- публицистическую проблематику с бытовым содержанием. Постепен¬ но в его поэзии начинают преобладать мотивы гражданского служе¬ ния, гражданский пафос. Немало стихотворений Аксакова посвяще¬ но проповеди славянофильских идей («Русскому поэту», 1846). В мрачное десятилетие конца 1840 — начала 1850-х годов в поэ¬ зии Аксакова наряду с темами борьбы, подвига, призыва к действию звучат мотивы тоски, скорби («Мы все страдаем и тоскуем...», 1846). Пессимистические настроения уходят из его творчества в прошлое к концу 1850-х годов, накануне отмены крепостного права. В стихотво¬ рении «На 1858 год» отразилась характерная для того времени атмос¬ фера всеобщего ожидания изменений к лучшему: День встает, багрян и пышен. Долгой ночи скрылась тень. Новой жизни трепет слышен. Чем-то вешим смотрит лень. В последние годы жизни Аксаков стихов писал мало. Сам он был скромного мнения о собственном таланте, считая, что в его натуре рассудок превалирует над чувствами. Многие стихотворения И. С. Аксакова действительно страдают дидактизмом, но его лучшие сочинения, отмеченные искренностью переживаний, глубоким зна¬ нием жизни и мастерским владением стихотворной формой, привле¬ кали и продолжают привлекать внимание читателей. Аксаков неоднократно обращался к жанру поэмы. В поэме «Зим¬ няя дорога» (1847), в которой ведут между собой спор едущие в Мос¬ кву на именины молодые люди, отдельные места напоминают полеми¬ ку славянофилов и западников. Хотя в ней есть интересные сцены, взятые из жизни, в целом она не отличается большими художествен¬ ными достоинствами. К числу лучших поэтических сочинений Аксакова относится не¬ оконченная поэма «Бродяга». Написанная в основном в 1849 г., она была опубликована в отрывках в «Московском сборнике» 1852 г. Именно этот «очерк в стихах» из крестьянского быта послужил ос¬ новным поводом к закрытию периодического сборника. Героем про¬ изведения является беглый крестьянин, который, следуя безотчетному стремлению к свободе, к вольной жизни, странствует по просторам 109
России. Панорамные зарисовки сельской жизни, яркие народные типы обеспечили успех поэмы. Услышав ее в доме Аксаковых, о ней бла¬ госклонно отзывался Гоголь. В аксаковских описаниях нет идеализа¬ ции, как нет и ярко выраженной социальной окраски. Автор нашел очень подходящий для крупной эпической формы стихотворный раз¬ мер, позволивший создать выразительные картины народной жизни. Таким стихом позже воспользовался Некрасов в своей знаменитой поэме «Кому на Руси жить хорошо», ритмическим складом явно на¬ поминающей аксаковского «Бродягу». Поэмы близки и тематически, но сочинение Аксакова менее тенденциозно. Однако при этом харак¬ теры у него очерчены менее выразительно и конкретно. Народность стиха Аксакова восходит, скорее, к фольклору, чем к реальной жиз¬ ни. «Бродяга» является едва ли не наиболее значительным художес¬ твенным произведением Аксакова, несмотря на его незавершенность. Литературно-критические сочинения. Среди немногих литера¬ турно-критических работ Аксакова выделяется своим совершенством построения, анализа и слога, а также типично славянофильской аргу¬ ментацией Речь, произнесенная на заседании Общества любителей российской словесности по случаю открытия памятника А. С. Пушкину 7 мая 1880 г. Аксаков рассматривает Пушкина как первого поэта, выразившего всю полноту и глубину народного духа. Но критик предостерегает от упрощенного понимания народности: Пушкин народен не только там, где пишет в «простонародном ро¬ де», — в сказках и других подобных произведениях, — а там, где он наиболее свободен в выражении своих мыслей и чувств. Искренность, простота и свобода — вот те качества, которые представляются Акса¬ кову наиболее важными у Пушкина. Самой крупной и значительной историко-литературной работой И. С. Аксакова является биография Ф. И. Тютчева, в которой он стре¬ мится разгадать тайну «феномена Тютчева» — загадку появления вы¬ дающегося поэта в полном отрыве от русской жизни и родного языка. Для этого Аксаков рассматривает поэтическое творчество Тютчева в контексте литературно-философской, бытовой и общественно-поли¬ тической обстановки, в которой оно возникло. У Аксакова были все предпосылки для проникновения в загадку творческой личности поэ¬ та — он был женат на дочери Тютчева. По его мнению, любовь к России «зажглась» у Тютчева, видимо, в связи с событиями Отечес¬ твенной войны 1812 г. Важную роль в раскрытии выдающегося поэти¬ ческого дара, считает критик, сыграли огромная образованность и исключительный ум Тютчева. Развитию таланта очень способствова¬ ла и германская ученая среда — поэт оказался «у родника европейс¬ кой науки». Сохранить живое ощущение русской речи, мироощуще¬ ние русского человека Тютчеву позволила прежде всего, как полагает Аксаков, самобытность его духовной природы. Эту черту Аксаков считает определяющей в личности поэта. Рассматривая патриотичес¬ кую направленность политических взглядов Тютчева, он показывает очевидную перекличку его идей с воззрениями славянофилов. Критик по
делает ряд тонких наблюдений и глубоких обобщений относительно лирики Тютчева, которого он определяет как мыслителя-художника. По его мнению, неоспоримые достоинства поэзии Тютчева позволят ей навсегда остаться «одним из самых блестящих и своеобразных проявлений русского поэтического гения...» Биография Ф. И. Тютчева до сих пор является одним из наиболее важных и глубоких исследова¬ ний жизни и творчества поэта. Значение И. С. Аксакова. Аксаков был незаурядным поэтом, глу¬ боким критиком, влиятельным публицистом. Но прежде всего это был человек замечательных нравственных качеств — честный, несгибае¬ мый в отстаивании своих взглядов, неутомимый труженик, бескорыст¬ ный идеалист, истинный христианин. В его пьшком патриотизме не было мелочного национализма или нетерпимости. Безупречную репу¬ тацию Аксакова подтверждали даже идейные противники. На его долю выпало немало горечи и страданий — он претерпел и гонения властей, и непонимание общества. Но своей стойкостью и благород¬ ством поведения И. С. Аксаков заработал репутацию подлинного под¬ вижника духовной идеи. Как выдающийся деятель славянофильства он навсегда останется в истории русской культуры вместе с другими яркими представителями замечательного семейства Аксаковых. Задания для самостоятельной работы студентов 1. Составьте библиографию новых книг и статей, посвященных семье Аксако¬ вых. 2. Напишите рецензию на книгу М. П. Лобанова «С. Т. Аксаков» (М., 1987). 3. Напишите рецензию на статью В. А. Кошелева «Отесикька» в журнале «Наше наследие» (1991, № 5, с. 48—53). 4. Письменно проанализируйте один из характеров книги С. Т. Аксакова «Се¬ мейная хроника». 5. Письменно проанализируйте стихотворение К. С. Аксакова «Петру» (1845). 6. Письменно сравните высказывания о Гоголе в «Дневнике» В. С. Аксаковой и в книге С. Т. Аксакова «История моего знакомства с Гоголем». 7. Письменно проанализируйте творческий метод И. С. Аксакова в пьесе «При¬ сутственный день в уголовной палате» (1853). 8. Подготовьте научный доклад или спецвопрос по одной из следующих тем: «Творческий метод С. Т. Аксакова в книге «Детские годы Багрова-внука» и Л. Н. Толстого в книге «Детство»; «Различие славянофильских воззрений К. С. и И. С. Аксаковых»; «Проблема народной драмы у Пушкина и в «Освобождении Москвы в 1612 году» К. С. Аксакова»; «Сравнительный анализ мемуаров В. С. Аксаковой и А. О. Смирновой-Россет»; «В чем проявляются славянофильские взгляды автора «Дневника» В. С. Аксаковой?» Источники и пособия Аксакове. Т. Поли. собр. соч.; В 6 т. / Ред. И. С. Аксакова, П. А. Ефремова. Спб., 1886; Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 4 т. / Вступ. ст., ред. и комм. С. И. Машинского. М., 1955—1956; Аксаков С. Т. Собр. соч,: В 3 т. / Вступ. ст. Е. И. Анненковой. М., 1986; Аксаков К. С. Поли. собр. соч.: В 3 т. (кеокон.). М., 1861—1880; Аксаков К. С. Соч. / Ред. Е. Ляцкого. Пг., 1915; А к с а к ов К. С. Воспоминания студенчества. Спб., 1911; Поэты кружка Н. В. Станкевича / Вступ. ст. и комм. С. И. Машинского. М.; Л., 1964; Аксаков К. С., Аксаков И. С. Лите¬ 111
ратурная критика / В ступ. ст. и комм. Л. С. Курилова. М., 1981; Дневник Веры Сергеевны Аксаковой. 1854—1855 /Ред. и прим. кн. Н. В. Голицына, П. Е. Щеголева. Спб., 1913; Аксаков И. С. Собр. соч.: В 7 т. М., 1886—1887; И. С. Аксаков в его письмах: В 4 т. М., 1888—1896. Т. 1: Очерк семейного быта Аксаковых; Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу. М., 1894; Аксаков И. С. Сти¬ хотворения и поэмы. Автобиография И. С. Аксакова / В ступ. ст. А. Дементьева и Е. Колмановского; Л., 1960; А к с а к о в И. С. «И слово правды...»: Стихи, пьесы, статьи, очерки / Преднсл., сост. и комм. М. А. Чванова. Уфа, 1986; Аксаков И. С. Письма к родным. 1844—1849. М., 1988; БелинскийВ.Г. Объяснение на объяс¬ нение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души» //Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1955. Т. 6; Ге р ц е н А. И. Былое и думы // Поли. собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т. 9. С. 169—171 и др.; Г е р ц е н А. И. Константин Аксаков. //Там же. Т. 15. М., 1958. С. 9—11; Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. Деревенская жизнь помещика в старые годы. М.; Л., 1962. Т. 2; Д о б р о л ю б о в Н. А. Разные произведения С. Аксакова // Там же. М.; Л., 1964. Т. 4; М и л л е р О. С. Аксаков // Русские писа¬ тели после Гоголя. Изд. 3-е. М., 1910. Т. 3; Б а р с у к о в Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Спб., 1888—1910. Кн. 1—22; В е н г ер о в С. А. Критико-биографичес¬ кий словарь русских писателей и ученых. Спб., 1889. Т. 1;ОстрогорскийВ.П. С. Т. Аксаков: Критико-биографический очерк. Спб., 1891; ШенрокВ. С. Т. Аксаков и его семья // Журнал Министерства народного просвещения. 1904. № 10—12; БороздинА. К. Семья Аксаковых // Литературные характеристики. XIX век. Спб,, 1905. Т. 2. Кн. 1; В е н г е р о в С. А. Передовой боец славянофильст¬ ва (Константин Аксаков) // Очерки по истории русской литературы. Спб., 1907; Д ур ы л и н С. Н. Гоголь и Аксаковы // Звенья. 1934. Ns 3—4; МашинскийС. И. С. Т. Аксаков: Жизнь и творчество. 2-е изд. М.; Л., 1973; Литературные взгляды и творчество славянофилов: Сб. / Под ред. К. Н. Ломунова, С. С. Дмитриева, А. С. Курилова. М., 1978; Анненкова Е. И. Гоголь и Аксаковы. Л., 1983; КошелевВ.А. Эстетические и литературные взгляды славянофилов (1840—1850 гг.). Л., 1984; ЦнмбаевН. И. Славянофильство: Из истории русской общественной политической мысли XIX в. М., 1986; Лобанов М. П. С. Т. Аксаков. М., 1987; Русские писатели. 1800—1917: Биографический словарь / Гл. ред. П. Н. Николаев. М., 1989. Т. 1.
Глава четвертая ФЕДОР ИВАНОВИЧ ТЮТЧЕВ (1803—1873) Ф. И. Тютчев — создатель поэзии мысли, поэт-философ, ориги¬ нальные воззрения которого на природу, Вселенную, мировую исто¬ рию, человеческую личность и отношения между людьми проникнуты лиризмом, романтическим одухотворением, страстным драматизмом. Своеобразно его место в истории русской литературы: он сложился как поэт еще в пушкинское время и унаследовал высокую поэтичес¬ кую культуру той поры, но в литературу вошел лишь в 1850-х годах, а подлинную славу приобрел и оказал мощное влияние на русскую поэзию только в конце прошлого — начале нового столетия; гребень волны интереса к философской, еше не освоенной во всех ее глуби¬ нах поэзии Тютчева не снижается и в наше время. Привлекательная пластичность его картин природы, удивительно сочетающаяся с ро¬ мантической символикой и тайнами недоговоренности, музыкальный лиризм и отточенная афористичность философских умозаключений, нередко парадоксальных, глубокая искренность, задушевность его стихов — таково лицо самобытного поэта. Из истории изучения. Первоначально стихи Тютчева получили признание у ближайшего окружения — его учителей и друзей. В 30-х годах прошлого века произведения уже сложившегося поэта и его незаурядное дарование были должным образом оценены В. А. Жуковским, П. А. Вяземским, А. С. Пушкиным. Последний на¬ печатал в своем журнале «Современник» в 1836 г. 24 стихотворения с криптонимами «Ф. Т.» вместо фамилии поэта и под общим заголов¬ ком «Стихотворения, присланные из Германии». Однако публикации тютчевских стихотворений в 30-х годах не вызвали сколько-нибудь заметного обсуждения, тем более изучения его творчества. Лишь в 1850 г. появилась достаточно обширная статья «Русские второстепен¬ ные поэты» Н. А. Некрасова, который, не зная даже имени автора понравившихся ему стихов, напечатанных в пушкинском журнале, поставил Тютчева в один ряд с Пушкиным, Лермонтовым, нашел в нем сходство с Гейне и Вяземским. Некрасов поразительно верно определил литературный контекст поэзии неведомого ему Ф. Т., по¬ нял его как поэта пушкинской эпохи. Критик нашел в рассматривае¬ мых стихах живое и грациозное, пластически верное изображение действительности и в то же время глубокие, нередко «странные» и «удивительные» мысли. В середине XIX в. и в течение всей второй его половины вслед за Некрасовым Тютчева осмысливали и восхищались его стихами не литературные критики и ученые-филологи, а писатели и поэты — 113
И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, А. А. Фет, А. Н. Майков, Я. П. Полон¬ ский, Ф. М. Достоевский. Как и Некрасов, Тургенев и Л. Толстой прежде всего отметили национальную природу стихов входящего в литературу автора, отлич¬ но владеющего русским языком. Некрасов выразил общее мнение: «Тютчев принадлежит к очень небольшому числу истинно русских поэтов»1. Тургенев подготовил к печати первый сборник тютчевских стихотворений, подвергнув их собственной правке, иногда отнюдь не соответствующей творческой индивидуальности автора. Тургенев пер¬ вый назвал Тютчева поэтом мысли; Л. Толстой восхищался глубиной содержания и поразительной художественной выразительностью его стихотворений «Silentium!», «Сумерки» и многие отмечал буквами «К» (красота), «Г» (глубина) и «Т» (тютчевская самобытность). Ф. М. Достоевский находился под влиянием стихотворения «Эти бед¬ ные селенья...», обнаруживая в нем верное чувство русской народнос¬ ти и христианства. А. А. Фет в большой статье «О стихотворениях Ф. Тютчева» (Русское слово, 1859, кн. 2, отд. 2), назвав «обожаемого поэта» «певцом полночи нездешней», говорил об эстетической само¬ бытности лирики Тютчева, ясновидении красоты, своеобразии его поэтики. А. Н. Майков ценил его художественно выраженные исто¬ рические и религиозно-политические прозрения. Все же разрозненные, хотя верные и тонкие наблюдения литера¬ торов не создавали еще научного познания наследия романтика. Вы¬ делился лишь труд зятя поэта — И. С. Аксакова; это была первая биография Тютчева, написанная на основе личных впечатлений и знаний, семейных отношений и писем. И. С. Аксаков впервые дал психологический портрет незаурядной личности, наметил основные черты мировоззрения Тютчева, в особенности его славянофильских связей, выразил свое понимание творческого процесса и биографи¬ ческого подтекста стихотворений поэта. Члены семьи Тютчева, пре¬ жде всего его вдова Эрнестина Федоровна, друзья — И. С. Аксаков, А. Н. Майков и А. А. Флоридов — подготовили первое обобщающее Собрание сочинений Тютчева, выдержавшее два издания* 2. Изучение наследия Тютчева началось в конце XIX в., и большая заслуга в этом деле принадлежит В. С. Соловьеву, подвергшему в статьях «Красота природы» и «Поэзия Ф. И. Тютчева» анализу его стихотворения. В. Соловьев открыл философскую концепцию в поэ¬ зии романтика, причем близкую собственной, соловьевской. Фило¬ соф оттолкнулся от двух главных идей тютчевской поэзии — одушев¬ ления природы и выделения в ней двух начал: света и тьмы с их противостоянием. Опираясь на стихи Тютчева, Соловьев высказал мысль об усилении сопротивления демонического хаоса («темного корня мирового бытия») созидательному космическому началу — ■Некрасов Н. А. Русские второстепенные поэты // Современник. 1850. Т. 1. Отд. VI. С. 70; О н ж е. Поли. собр. соч. Т. 9. М., 1950. С. 664. 2 См.; Тютчев Ф. И. Соч.: Стихотворения и политические статьи. Спб., 1886; 2-е иэд., испр. и доп. Спб., 1900. 114
Логосу — на каждой новой, более высокой ступени бытия и в челове¬ ке особенно. Открытие философской концепции в поэзии Тютчева произвело большое впечатление на современников, особенно на символистов, которые объявили поэта своим учителем. О Тютчеве во многом в духе В. Соловьева писали К. Д. Бальмонт, В. Я. Брюсов, А. А. Блок, а от¬ части и Д. С. Мережковский и Ю. И. Айхенвальд. В. Я. Брюсов предпринял научное изучение биографии и творчес¬ тва Тютчева, участвовал в подготовке Полного собрания сочинений с комментариями. Особенно много в этом направлении сделал Г. И. Чулков, создавший обширные комментарии стихотворений, про¬ делавший вслед за первыми составителями собрания сочинений боль¬ шую текстологическую работу. В годы советской власти отношение к Тютчеву было противоречи¬ вым. Чувствовалось отчуждение от него как от поэта с монархически¬ ми убеждениями, близкого ко двору «чистого» лирика природы и любви. Однако специалисты уже в 20—30-х годах, признавая ведаю¬ щееся литературное значение Тютчева, предприняли исследование его наследия. Формируется тютчевская текстология (Г. И. Чулков, К. В. Пигарев), библиография (Д. Д. Благой), изучаются философс¬ кие и общественно-политические воззрения поэта по материалам его политических статей и биографических данных (А. Лаврецкий, Л. Пумянский, Л. П. Гроссман, К. В. Пигарев и др.), предпринимается попытка изучения эволюции миросозерцания и творчества поэта (Т. И. Райнов, В. В. Гиппиус), анализируются формы его поэзии — жанры, инструментовка стихов, интонации, поэтический язык (Ю. Н. Тынянов, Б. М. Эйхенбаум и др.). Особые заслуги в изучении наследия Тютчева принадлежат его правнуку К. В. Пигареву, директору музея Тютчева и Баратынского в Муранове. Книги ученого «Жизнь и творчество Тютчев1962) и «Тютчев и его время» (М., 1978)— фундаментальные исследования наследия поэта. К. В. Пигарев выступил как новый биограф, показав¬ ший активную общественно-политическую и литературно-публицис¬ тическую деятельность Тютчева. Ученый рассмотрел поэзию в глу¬ бинных связях с личной жизнью Тютчева, особенностями его творчес¬ кой индивидуальности, а также общественными отношениями Рос¬ сии и Западной Европы. Одновременно Пигарев определил генезис его идейно-художественных исканий, вскрыл высокое мастерство романтика, обогатившего в 50-х годах поэзию отдельными реалисти¬ ческими стихотворениями, Книги Пигарева ввели в науку о Тютчеве много новых документов из личного архива ученого. Концептуальные труды о Тютчеве принадлежат Д. Д. Благому, Б, Я. Бухштабу, В. В. Кожинову, Н. Н. Скатову, А. Д. Григорьевой и др, Связи Тютчева с мировой литературой раскрывают исследования М. П. Алексеева и Н. Я. Берковского. Заметным событием в изучении Тютчева в последние десятилетия оказались подготовка и издание в двух частях тютчевского тома «Литературного наследства» с обшир¬ 115
ными новыми публикациями эпистолярного наследия, касающегося Тютчева; здесь и архивные разыскания и исследования (см. обшир¬ ные статьи Б. М. Козырева, И. В. Петровой, В. А. Твардовской). Под¬ готовкой полного научного издания сочинений Тютчева заняты Н. В. Королева, Л. Н. Кузина — авторы многих публикаций, посвященных поэту, а также В. В. Кожинов, Г. В. Чагин, новейшие исследователи биографии Тютчева, и среди них В. Н. Касаткина и Е. Н. Лебедев, изучающие его поэтическое миросозерцание. В настоящее время должны быть заново осмыслены философские истоки поэтического миросозерцания Тютчева, внутренние связи его поэтических образов и картин, решена проблема философской кон¬ цептуальности его лирического творчества. Не менее важная зада¬ ча — собирание его наследия и всего связанного с ним, а также науч¬ ное издание всех сочинений Тютчева и полной научной биографии поэта. Биографические сведения. Тютчев происходил из старинного дворянского рода. Литературное образование он получил в своей семье под руководством домашнего учителя С. Е. Раича, поклонника антич¬ ности и «дидактической» философской поэзии. Истоки романтизма Тютчева восходят к философско-эстетическим начинаниям кружка Раича и связанных с ним любомудров. Свое образование он продол¬ жал в Московском университете, обнаруживая широкие философс¬ кие, исторические и историко-литературные интересы. М. В. Ломоносов и Г. Р. Державин оставили заметный след в его твор¬ честве так же, как и Н. М. Карамзин и В. А. Жуковский. Первые его литературные опыты 10-х — начала 20-х годов — предромантические оды, послания, посвящения («На новый 1816 год», «Урания»). Жанры классицизма, их поэтика начинают включать предромантические кос¬ мические созерцания и размышления о беге времени, о законах исто¬ рической жизни. После окончания университета Тютчев находился на дипломати¬ ческой службе и с 1822 по 1844 г. жил за границей в Мюнхене, а затем в Турине. В службе он не проявлял усердия, хотя и был увлечен проблемами международных отношений, что сохранилось в нем до конца жизни. Литературой Тютчев занимался страстно, но никогда не считал себя профессионалом в этой области, переводил Гёте, Шилле¬ ра и Гейне, с которым был весьма дружен, Гюго, Шекспира, Байрона, общался с Шеллингом; как поэт участвовал в общеевропейских спо¬ рах о его натурфилософии. Тютчев не утрачивал связей с Россией, которые состояли не толь¬ ко в поездках поэта на родину, в общении за границей с русскими. В круг его знакомых входили В. А. Жуковский, с которым он особенно сблизился в 1838 г., а также И. В. и П. В. Киреевские, П. А. Вязем¬ ский, А. И. Тургенев, В. П. Титов, Н. А. Мельгунов, Н. М. Рожалин; в эти годы Тютчев дружил с князем И. С. Гагариным. Поэт читал русские журналы, сам печатался в нескольких, интересовался русской общес¬ твенной мыслью, политикой, дипломатией. Тютчев откликнулся на оду 116
Пушкина «Вольность», еще находясь в России. Он одобрил тирано¬ борческий пафос пушкинского стихотворения. Однако в собствен¬ ное — ввел примирительную идею такого «смягчения» нравов венце¬ носных особ, которое не «омрачает» их венца. В посвящении Тютче¬ ва — и похвала Пушкина, и возражение ему. В 1836 г. в письме к другу Тютчев высоко поставил поэзию Пушкина, а на его смерть отозвался прочувствованным стихотворением, завершающимся афо¬ ристическим, ставшим крылатым возгласом: «Тебя ж, как первую любовь, / России сердце не забудет!..»3 Романтизм Тютчева в 30-х годах был созвучен поэзии Пушкина. При всем различии их художественного метода, реалистического — у старшего поэта и романтического — у младшего, в ряде существен¬ ных моментов и тенденций их творчество сближалось. Тютчев не мог не поддаться обаянию художественных новаций поэта, таких, как артистизм, поэтическое единство нового содержания и новых форм; многозначность пушкинского слова, виртуозность стихотворной речи, свобода лирического самовыражения, изящество и пластичность об¬ разов отозвались в стихах Тютчева. Тютчев откликнулся на восстание декабристов стихотворением «14 декабря 1825 г.» («Вас развратило Самовластье...»); идейная по¬ зиция поэта двойственна. Самовластье не вызывает в нем никаких симпатий, оно — «вечный полюс», «громада льдов», оно развращает. Но молодому автору кажутся бесплодными усилия декабристов, он считает их дело не только исторически обреченным, не понятым на¬ родом, но и заслуживающим забвения потомков. Тютчев всегда жил напряженной, сложной и противоречивой сер¬ дечной жизнью. На протяжении всех лет он сохранял память о свет¬ лой влюбленности в юную красавицу Амалию Крюденер, ей посвяще¬ но стихотворение престарелого поэта «Я встретил вас — и все бы¬ лое...». В 1826 г. он женился на вдове русского дипломата Элеоноре Петерсон, был счастлив, но уже в последние годы их совместной жизни увлекся племянницей немецкого баснописца Пфеффеля Эр- нестиной и после кончины своей первой жены в 1838 г. вторично женился. Обе жены его принадлежали к знатным немецким родам, были просвещенными, обаятельными, преданно любящими поэта жен¬ щинами. Эрнестина Федоровна хотя не приняла православие, с боль¬ шим почтением относилась к русским святыням. Она дорожила рус¬ скими стихами мужа, боготворила его поэтический дар и по отноше¬ нию к нему была полна всепрощения. После 22-летнего пребывания за границей Тютчев в 1844 г. возвра¬ тился в Россию и работал при Министерстве иностранных дел; он был чиновником особых поручений при государственном канцлере, а с 1848 г. стал старшим цензором при Министерстве иностранных дел, а затем и председателем Комитета цензуры иностранной. Вначале, ’Тютчев Ф. И. Соч.: В 2 т. М., 1984. Т. 1. С. 106 (далее цитируется это изда¬ ние с указанием тома и страницы в техсте). 117
оказавшись снова на родине, Тютчев был обольщен встречей, своими светлыми надеждами. Патриотические настроения владели им с боль¬ шой силой, и он выражал их в письмах к жене и дочерям. Кроме большого количества писем и стихов Тютчев в 40—50-х годах писал публицистические сочинения; им был задуман труд «Рос¬ сия и Запад», в котором он хотел выразить свое критическое отноше¬ ние к Западной Европе, разобщенной, оказавшейся в плену болезни индивидуализма, «самовластья» человеческого «я», с чем он связывал и революционное движение на Западе. Русское самодержавное пра¬ вославное государство Тютчев воспринимал как «колосс», о который разбиваются волны революции, идущей с Запада. Выполняя дипломатические поручения, Тютчев нередко выезжал за границу на протяжении 40—50-х годов и в это время вел постоян¬ ную переписку, чаше всего с женой Эрнестиной Федоровной. Издан¬ ная еще в дореволюционное время в двух томах и в основном переиз¬ данная в годы советской власти, она выявляет большой пласт литера¬ турного творчества поэта. Эпистолярное наследие Тютчева, и особен¬ но его письма второй жене и дочерям, а именно Анне Федоровне, хорошо раскрывает личность поэта: его обостренное восприятие вре¬ мени, пространства, явлений природы, живой интерес к обществен¬ но-политическим событиям России и Европы в целом; тютчевская самокритика, меланхолия, обостренная потребность в дружеском, любовном, духовном общении, его чувство красоты, ощущения, свой¬ ственные как бы зрителю мировых спектаклей, и многое другое отра¬ зили письма поэта. Искренняя любовь ко второй жене и уважение к ней, всегда сохра¬ нявшиеся в нем, не помешали Тютчеву страстно увлечься молодой девушкой, воспитанницей Смольного института Еленой Александров¬ ной Денисьевой, которая ответила ему беззаветной самоотверженной любовью. Ей посвятил поэт стихотворный цикл, как бы целый роман, потрясающий лирической задушевностью и трагизмом переживаний. В 40-х — начале 50-х годов Тютчев был особенно близок славяно¬ филам и даже высказывал панславистские идеи. Но поражение Рос¬ сии в Крымской войне потрясло его, им с большой силой овладели критические, скептические настроения, направленные против высшей правительственной администрации и высшего дворянства. «Здесь, в салонах, разумеется, — беспечность, равнодушие и косность умов феноменальны. Можно сказать, что эти люди так же способны судить о событиях, готовящихся потрясти мир, как мухи на борту трехиалуб- ного корабля могут судить об его качке...»4, — возмущался он в пись¬ ме жене. В «Записке о цензуре в России» (1857) Тютчев выступал против политики запретов, цензурного гнета, сам он как руководи¬ тель цензурного Комитета придерживался либеральных принципов и содействовал проникновению в Россию всех наиболее известных и значительных сочинений, даже сомнительных с точки зрения офици¬ альной власти. 'Тютчев Ф. И. Поли. собр. соч. М., 1984. Т. 2. С. 396. 118
Тютчев имел доступ ко двору, его дочери от первого брака служи- ш фрейлинами при дворе Николая I и Александра II. Старшая дочь Лина оставила обширные дневники-мемуары, названные «При дворе двух императоров», в которых сумела создать во многом объективные портреты русских монархов и их приближенных. Она унаследовала or отца острый взгляд, холодновато-скептический ум и искренние патриотические чувства. Сам Тютчев мечтал одолжить правителям частицу своего ума с тем, чтобы предотвратить бедствия, навстречу которым шла Россия. Он был убежденным монархистом, однако пред- чуствовал наступление республиканской эры, провидел исторические катаклизмы. В 50-х годах Тютчев вошел в литературную жизнь; он дружил не юлько с В. А. Жуковским, на кончину которого отозвался обширным искренним стихотворением, но и с П. А. Вяземским, Я. П. Полон¬ ским, А. Н. Майковым, близко сошелся со своим зятем, мужем Анны И. С. Аксаковым, встречался с А. А. Фетом, И. С. Тургеневым. Л. Н. Толстым. С начала десятилетия Тютчев стал часто печататься, к 50-м годам относится новый подъем его поэтической деятельности. В 1850 г. Н. А. Некрасов перепечатал его стихотворения, ранее опубли¬ кованные Пушкиным, включив их в свою статью, а затем появилась большая подборка стихотворений поэта в «Современнике», и, нако¬ нец, в 1854 г. вышел в свет первый сборник поэтических произведе¬ ний Тютчева. Второе прижизненное издание сборника его поэзии состоялось в 1868 г., оно было подготовлено И. С. Аксаковым. Мыслитель и поэт одновременно, Тютчев обладал оригинальным романтическим душевным складом. Для него как творческой индиви¬ дуальности характерна эстетическая впечатлительность, постоянная творческая возбудимость, состояние вдохновения легко им овладевало, н создание стихов было для него не кабинетной работой, а как бы процессом жизни. Стихи складывались в любой обстановке, чуть ли не в любом душевном состоянии. Эмоциональная экспрессия и интуитив¬ ность поэтических открытий сочетались в поэте с напряженной рабо¬ той философской мысли. Крайне противоречивая личность несла в себе способность к глубоким философским обобщениям о мире, о людях, о самом себе, и в этих обобщениях была своя внутренняя логика, как бы система, стройность, целостность мысли, но не чувства. Тютчев не предназначал своих творений для печати, и своих чита¬ телей он осознавал сугубо романтически: «я сам», «ты», «вы». Боль¬ шинство его лирических шедевров — как бы разговор с самим собой. А. А. Фет обозначал этот адрес поэзии Тютчева лермонтовской строч¬ кой: «Я не с тобой, а с сердцем говорю». Тютчев мог терять или даже но ошибке сжигать свои стихотворения, поскольку утрачивал к ним интерес после того, как был завершен акт поэтического самовыраже¬ ния. Записывая стихи в письмах близким людям, он не скрывал пре¬ небрежения к собственным произведениям. Посылая Дарье Федоров¬ не стихотворение «На возвратном пути», Тютчев написал: «Вот, моя милая дочь, несколько ничтожных вирш. которые послужили мне 119
развлечением от скуки снотворного путешествия и которые я посы¬ лаю тебе вместо длинного письма...»3. Адресуя стихи своим близким, он придавал лирическому «ты» самый интимный смысл; включая сти¬ хи в письма к жене, сопровождал запиской, советуя ей прочитать поэтические строки наедине, в особый день и час. Стихи означали задушевно-интимное общение. Стихотворения, адресованные поэтам, были формой литературного общения, профессиональной оценки та¬ ланта друга, заветного смысла его творчества. Лирика Тютчева — к самому себе и другу сердца — в течение десятков лет хранилась в личных архивах, семейных альбомах, ее назначение было подчеркну¬ то избранническим, индивидуально-личностным. Но ее воздействие было глубоким, о чем свидетельствуют и сам факт бережного и дли¬ тельного хранения стихотворений, и восхищенные отзывы тех лиц, которым поэт посвятил или послал свои творения. Иную общественную роль выполняли стихотворения-отклики на' события социально-исторической жизни. Они прочитывались на бан¬ кетах, раутах, собраниях, печатались в газетах, а нередко распростра¬ нялись в списках. Общественный резонанс этих стихотворений был сильным, но скоропреходящим. Относясь к своим стихам с аристократическим, может быть и внешним, пренебрежением, Тютчев чрезвычайно высоко ставил поэ¬ зию, говоря в одном из своих самых задушевных писем, что больше всего на свете он любит свою жену, отечество и поэзию. Таковы его ценностные ориентиры! Расцвет философской лирики. Картина Вселенной в поэзии. Как сложившийся лирик Тютчев заявил о себе в первых журнальных публикациях (в «Галатее» С. Е. Раича, «Деннице» М. А. Максимовича) в самом конце 20-х — начале 30-х годов. С этого времени начинается расцвет его философской поэзии. Главный пафос творчества поэта — в проблемах истоков, корней бытия: что такое Вселенная и Земля? Каковы тайны рождения и смерти? В чем могущество первородных стихий? Как разгадать глу¬ бинный смысл Времени, Пространства, Движения? Какое место зани¬ мает Человек в мире и какова его Судьба? Тютчев как бы возвращает¬ ся к исконным вопросам, волновавшим людей еще на заре их сущес¬ твования и отраженным в легендах, обрядах, мифах и сказках. Ста¬ ринные образы Матери-Земли, Океана, Солнца, Дня и Ночи, Смерти, Сна, Любви, Человека, Судьбы вошли в его поэзию и сделались цен¬ тральными. В стихах Тютчева сформировалась своеобразная эстетика роман¬ тизма. Его творчество несет на себе печать той эпохи, когда романти¬ ческие страсти во многом уже перегорели и эстетические критерии определяли по творчеству Пушкина, Романтические принципы Тют¬ чева лежат не на поверхности его поэзии (они не в экзотике и экстра¬ вагантности образов и настроений, не в экзальтации чувств, идеализа- ’Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письмв. М., 1957. С. 530. 120
ни и средневековья, мистике и фантастике), а ушли в глубину поэти¬ ческого сознания, эстетического восприятия действительности. Романтическая поэзия Тютчева устремлена в сферу идеалов. Поэт умеет своими стихами передать красоту природы и внутреннего мира человека, раскрыть то, что он любит, что вызывает у него восторг, перед чем он преклоняется, на что направлены его желания и нрав- егвенные цели. В его поэзии содержится богатая и сложная гамма романтических стремлений, чувств и впечатлений. Та романтика, ко¬ торую поэт воспринял из жизни и ввел в свои стихи, заключена в непознанно-сокровенном, в таинственно-волшебных думах, грезах и снах человека, в «тайнах» жизни природы и человеческой души. Ка¬ лория «жизни» была для Тютчева романтической; и в его стихах «жизнь» имеет определение «дивная» и «чудная»: «чудной жизнью ты полна!» (о морской волне), «чудной жизнью он блестит» (о снеге); поэт хочет разгадать «жизнь бессмертную ключа», «жизнь» музыкаль¬ ного звука, «жизнь невозвратимо пережитую» старых писем, он вос¬ хищен «дивным миром», развернувшимся перед странником. Роман¬ юка— в открытии неведомого, в противоположности обычному, в контрастах света и тьмы, в многозначности явлений, в преображениях живого существа и природы, в столкновениях и борьбе природных стихий и человеческих чувств. Романтический герой его стихов— един, это сам поэт, и в то же время он многолик. Многоликость тютчевского «я» не несет в себе объективной, реалистической типизации. Его лирическое «я» выра¬ жает различные стороны, движения внутренней жизни поэта. Ли¬ рический субъект его стихов— это или философ— поэтический созерцатель природы, или влюбленный, мечтательный юноша, или пророк-предсказатель русских и европейских судеб, или трагическая личность с истерзанным сердцем, или странник на жизненных до¬ рогах. Поэт-философ хочет познать «универсум», разгадать загадку при¬ роды-сфинкса. Отсюда космическая обобщенность его образов и кар¬ тин, чуть ли не бесконечно расширяющийся радиус действия авторс¬ ких метафор. В тютчевской поэтической космогонии, создававшейся пи основе романтического идеализма, выражен диалектический взгляд па мировое бытие как на столкновение и сочетание двух противопо¬ ложных начал: света и тьмы, гармонии и дисгармонии, реального и сновидений, космоса и хаоса. В философской лирике Тютчева выделяются «поэзия дня» и «поэ¬ зия ночи». Его «поэзия дня» рисует космос (в античном понимании этого слова) как светлый, вечно молодой, радостный, гармонический, телесный и одухотворенный мир: Утро в горах Лазурь небесная смеется, Ночной омытая грозой, И между гор росисто вьется Долина светлой полосой. Лишь высших гор до половины Туманы покрывают скат, Как бы воздушные руины Волшебством созданных палат. (I, 42) 121
Поэт слышит «вечный хор» в природе, она для него — орган пою¬ щий, день сияет, как «блистательный покров», природа светится из¬ нутри, освещенная огнем солнца. Природа не мираж, не призрачный фантом, она реальность мира, и именно ее реальность в противовес бесплотно-духовному привлекает Тютчева как поэта. В пластических образах он стремится запечатлеть ее формы и краски, ее бытие в пространстве и во времени. И все же в лирике природы Тютчева не реализм, а обективно-романтическая устремленность. Он не раство¬ рил образы природы в поэтическом «я», скорее наоборот, его лири¬ ческий герой — философ-созерцатель — растворяется в «животвор¬ ном океане» природы: Игра и жертва жизни частной! Приди ж, отвергни чувств обман И ринься, бодрый, самовластный, В сей животворный океан! Приди, струей его эфирной Омой страдальческую грудь — И жизни божеско-всемирной Хотя на миг причастен будь! («Весна», I, 112) В поэзии 30-х годов Тютчев рисует не конкретную местность, а обобщенный образ Матери-Земли, ее могущественных стихий — воды, огня и воздуха. Из них первая — самая древняя и самая могу¬ щественная; вода погубит в конце концов землю, она подвижно-из¬ менчива, вечно движущаяся, как время, как жизнь человека. Огонь — стихия опасная и благодатная одновременно, его родина — небо; он проникает всюду — в природу и в сердце человека. Воздух — особен¬ но благостная, чистая и легкая стихия, объединяющая все живое, ведь жизнь — это дыхание. Природные стихии связаны друг с другом, есть таинственные подобия в их бытии: огонь солнца, как «перлы», све¬ тится в струях дождя, фонтан «пламенеет», небо — «твердь пламен¬ ная», «грунт», «река воздушная... течет» между небом и землей. В этих аналогиях, связях, взаимопроникновениях заключается жизнь природы, ее полный красоты и обаяния светлый мир. Стихотворения Тютчева музыкальны, живописны и сценичны. Поэт видит, как открывается и закрывается занавес, то обнажая, то скрывая мировые «спектакли». Времена года — это мировые действа, которые так любит поэт. Он создал целый цикл о весне. «Весенние воды» — прелюдия праздника природы, первые его вестники. Лири¬ ческое движение поэтической мысли Тютчева соответствует движе¬ нию в природе от апрельского бурного таяния снегов (первая и вто¬ рая строфы) к майским тихим, теплым дням (третья строфа). Поэти¬ ческий мир Тютчева полон звуков, шумов, голосов, веселого оживле¬ ния: Еще в полях белеет снег, А воды уж весной шумят — Бегут и будят сонный брег, Бегут и блещут и гласят... Они гласят во все концы: «Весна идет, весна идет! Мы молодой весны гонцы, Она нас выслала вперед!» (I, 60) Шумы природы поэт умеет передать самим звучанием стихов, ис¬ пользуя аллитерации: «бегут... будят... брег... блещут», «гласят... гла- 122
t ит... гонцы», «весна... весна.... весны... выслала вперед!» — будто в праздничные трубы природы трубят ее глашатаи. Последняя строфа в с тихотворении— весеннее успокоение— «цветущее блаженство мая», как определил поэт этот месяц в другом стихотворении. Здесь же он создал фольклорный в своей основе образ «молодой Весны», шествующей за своими бе1ущими глашатаями и ведущей за собой «майских дней / Румяный, светлый хоровод», который «толпится ве¬ село». Образ хоровода, вызывающий серию крестьянских ассоциа¬ ций, накладывает на тютчевскую весну печать народности. А «Весен¬ няя гроза» — это подлинный мадригал, посвященный природе: «Люб¬ лю грозу в начале мая...» Тютчевское лето — тоже часто грозовое: «В душном воздуха мол¬ чанье...», «Как весел грохот летних бурь...», «Не остывшая от зноя...», «Неохотно и несмело...». В последнем стихотворении выразительно представлена сцена грандиозной мировой мистерии: место действия — и'мля и небо, они же главные персонажи; гроза— их сложные и противоречивые взаимоотношения. Через все пять строф проходит вертикально развертывающийся «спектакль» между небом и землей. «Действующие лица» высшей сферы — Солнце, Туча, Ветер, Гром, Молния, Вихрь; а внизу — зеленеющие нивы, поля, земля. Поэта ув¬ лекает динамика взаимоотношений, разнообразие «дивного мира»: ветер порывист, пламень молнии летучий, пыль вихрем летит, а земля в смятении; природа полна громких звуков, громовых раскатов и яр¬ ких красок — «зеленеющие нивы», «синяя молния», земля в «си¬ янье». И снова поэт дает почувствовать приближение праздника: кра¬ сит природу этот грозовой гнев — «Зеленеющие нивы / Зеленее под фозой». «И в сиянье потонула / Вся смятенная земля». Новое действо мистерии природы— осень, поэт создал целый цикл стихов и о ней. Особенность тютчевского взгляда на природу — внимание к особым минутам, часам, периодам ее жизни: «Есть в осени первоначальной / Короткая, но дивная пора...», «Как поздней осени порою / Бывают дни, бывает час...», «Есть в светлости осенних вечеров / Умильная таинственная прелесть...» «Хрустальная» про¬ зрачность осени, недолговечность ее светлых дней особенно умиляют поэта, и в стихотворениях об этом времени года он выразил свои заветные настроения и мысли о человеческом смирении, кротости, красоте жизни даже в страдании. Зимнее действо природы— в стихотворении «Чародейкою-Зи- мою...» Доброму гению Юга в поэзии Тютчева противопоставлен Се¬ вер-чародей или чародейка-Зима. Зимнее «чудо» совершается в со¬ стоянии волшебного сна природы. Музыка стихов и строф имитирует магаческие действия чародейки, которая чертит волшебные круги, кольца, очаровывая, гипнотизируя, погружая в сон. Кажется, что кол¬ довство волшебницы воспроизводят парные, кольцевые, перекрест¬ ные рифмы, повторы, почти тавтологии: «околдован... околдован... очарован»: «весь опутан, весь окован»; «неподвижною, немою». Рит¬ мический рисунок рифм необычайно причудлив. Рифма «чародей- 123
кою-Зимою» обвила всю строфу, миновав лишь второй стих, но пер¬ вое слово этой строки («околдован») положило начало звучанию, ко¬ торое перебрасывается во вторую строфу, обвивая концы стихов и проникая внутрь; «околдован» звучит не только в словах, но и в отдельных звуках слов: «он», «сном», «волшебным». Стихи заворажи¬ вают своей музыкой, «колдуют». Третья рифма, начавшая свой путь в середине третьего стиха первой строфы («снежной»), пробежала к началу пятого («чудной»), окольцевала вторую строфу («живой-пухо- вой»), а за ней и третью («косой-красой»); последняя строчка стихот¬ ворения по форме, по смыслу повторила первую — и круг замкнулся: «чародейкою-Зимою» — «ослепительной красой». Другая разновидность пейзажной лирики Тютчева — «ночная поэ¬ зия» 20—30-х годов с центральным образом хаоса («Видение», «Как океан объемлет шар земной...», «О чем ты воешь, ветр ночной...», «Сон на море», «Как сладко дремлет сад темно-зеленый...», «День и ночь»). Хаос прозревает поэт во вселенской жизни: Как охеан объемлет шар земной. Земная жизнь кругом объята снами; Настанет ночь — и звучными волнами Стихия бьет о берег свой. То глас ее; он нудит нас и просит... Уж в пристани волшебный ожил челн; Прилив растет и быстро нас уносит В неизмеримость темных волн. Небесный свод, горящий славой звездной. Таинственно глядит из глубины, — И мы плывем, пылающею бездной Со всех сторон окружены. (I, 52) Хаос бестелесен («мир бестелесный, слышный, но незримый, / Те¬ перь роится в хаосе ночном»), он бессознателен и иррационален: когда «густеет ночь, как хаос на водах, / Беспамятство, как Атлас, давит сушу»; во время бури на море человек находится во власти хаоса в состоянии сна; «океан» хаоса — это океан снов («Как океан объемлет шар земной...»). Хаос — стихия, не знающая ни времени, ни простран¬ ства, стихия темная, ночная («хаос ночной», «густеет ночь, как хаос», лишь ночной ветер «поет» про хаос), мертвящая, мертвая и страшная. Тютчев нередко пишет «о двойной бездне», «двух беспредельнос¬ тях»: беспредельности природных, реальных стихий и беспредель¬ ности нереального хаоса, грез («Сон на море»). Мировое бытие есть «бодрствование» и «сон», материальность и бестелесность, свет и тьма. Живой телесный космос и мертвящий бестелесный хаос — две силы, в равной мере могущественные: ночной хаос свертывает зла- тотканный покров дня, но солнечный огонь разгоняет хаос, как «пар»: Но не пройдет двух-трех мгновений, Ночь испарится над землей, И в полном блеске проявлений Вдруг нас охватит мир дневной... («Декабрьское утро», I, 185) 124
Космос (природа) и хаос противоположны друг другу, и в то же время в мировом бытии они объединяются. Их объединение составля¬ ет для Тютчева тайну, загадку мира. Однако результат этого таин¬ ственного союза проявляется в человеке, который оказывается сыном Земли, и в то же время он «родной» и для хаоса. Слияние человека с 1армонической природой — благодатно, слияние с бестелесным хао¬ сом — страшно и губительно. Античный пантеизм у Тютчева сочетается с романтическим пан¬ теизмом шеллинговской школы. В период острых общеевропейских споров вокруг ранних работ Шеллинга Тютчев своими полемически¬ ми стихами («Не то, что мните вы, природа...» и «Нет, моего к тебе иристрастья...») выступил в защиту пантеизма. Он подчеркнул в нем идею ценности телесного существования и самостоятельности жизни природы: Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик — В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык... (I, Ю1) Своеобразие романтического пантеизма Тютчева в том, что он воспел красоту природы, радость телесного бытия, которое видится поэту одновременно и одухотворенным. У него природа «дышит»: «Лениво дышит полдень мглистый...»; она погружается в сон или дремоту: «И всю природу, как туман, / Дремота жаркая объемлет». Природа «трепещет» от прикосновения вечерней прохлады, а утром она радуется и «смеется»: «На всем улыбка, жизнь во всем, / Деревья радостно трепещут, / Купаясь в небе голубом». Природа бывает полна любви и неги, а осенью она тайно страдает, как человек: Ущерб, изнеможенье — и на всем Та кроткая улыбка увяданья. Что в существе разумном мы зовем Божественной стыдливостью страданья. («Есть в светлости осенних вечеров...», I, 65) И поэт страстно любит этот живой, чувствующий, телесный и одухотворенный мир: Нет, моего к тебе пристрастья Я скрыть не в силах, мать-Земля! Духов бесплотных сладострастья, Твой верный сын, не жажду я. (I, 88) Не случайно А. А. Блок воспринимал Тютчева как поэта «светло- ю»; действительно, в его онтологических воззрениях чувствуется фи¬ лософское оптимистическое начало. Романтический историзм в поэзии. Предмет постоянных фило¬ софских раздумий Тютчева — история. Он создал субъективно окра¬ шенный образ былого. Поэт не рисовал эпических исторических по- 125
лотен, в своих раздумьях и созерцаниях он всегда оставался лириком, и его историзм романтический. Лирический род поэзии останавлива¬ ет бегущее мгновение бытия, властвуя над ним. Творчество Тютчева было сознательно устремлено к настоящему времени, ведь былое — «было ли когда?» А будущее неведомо: «туман, безвестность впере¬ ди». Лишь настоящее несомненно: «И жизнь, как океан безбрежный, / Вся в настоящем разлита». Настоящее поэт подвергает тщательному эстетическому, политическому, философскому анализу. Момент ли¬ рической остановки времени он запечатлел в стихе «О, время, пого¬ ди!» Если герой Гёте не мог найти мгновение, которому можно было бы сказать: «Остановись, ты прекрасно», то Тютчев его находит неод¬ нократно: «Так в жизни есть мгновения...», «Пламя рдеет, пламя пы¬ шет...», «В часы, когда бывает...», «Я встретил вас — и все былое...» — целый цикл о прекрасных мгновениях. «И вечностью заполнен миг», — провозглашал Гёте. Это открытие делал и Тютчев, и у него миг оказывался приближенным к вечности. В «некие» часы, мгновения в своем воображении поэт отправлялся в странствия по океану столетий. Он вел отсчет времени от «первых дней созданья», от времен «баснословных», мифологических, биб¬ лейских и постоянно ощущал вдыхание» старины: «Здесь былое чуд¬ но веет...», «баснословной былью веет...», «минувшим нас обвеет и обнимет...». «Память дальнего былого» особенно значима для поэта. Самое страшное для человеческой души — забвение: «следить, как вымирают в ней / Все лучшие воспоминанья». Тютчева влечет к себе устойчивое, вечное, то, что начато в глубине веков и продолжено ныне. Вечностью веет не только от мира приро¬ ды — звездного неба, рек и дубрав, но и от созданий человеческих рук — старинных храмов и дворцов, руин замков и скульптур. Память о дальнем былом побеждает уничтожающее действие времени. Исто¬ рическая тема в его стихах приобретала вид либо воспоминаний, либо мечты о прошлом, либо грезы-сна, либо сказки-предания. В стихотво¬ рениях, скорее, субъективное излияние по поводу былого, нежели его конкретный образ. Поэта интересуют не исторические факты, а «дух времени», и через историческую деталь, исторический пейзаж, осо¬ бую символику он умеет передать дух старины. Таковы его стихотво¬ рения «Через ливонские я проезжал поля...», «Арфа скальда», «Осен¬ ней позднею порою...», «От жизни той, что бушевала здесь...». Тютчев осознавал настоящее сквозь призму «былого» и делал как бы пророческие предсказания. Он понимал диалектическую слож¬ ность и противоречивость исторического процесса, так же как осоз¬ навал противоречивость мира, но это осознание было абстрактно¬ романтическим. Поэт сочетал действительные исторические связи с логикой Промысла, не анализировал, а «провидел», предсказывал, угадывал. Не стремясь определить объективные исторические зако¬ номерности, Тютчев выдвигал идею рока, действие которого поэти¬ чески уподоблял бою часов, движению вихря, воды, вечной смене цветения и увядания растений. Рок ведет мировые государства к рас- 126
цвету их культуры и затем к невоскресимому упадку и возникнове¬ нию нового центра культуры в новом месте. Тютчеву было свой¬ ственно представление о цикличности мирового исторического про¬ цесса. Судьбы современной ему Европы и России он стремился по¬ нять через судьбы античного, особенно древнеримского, мира. Древ¬ ний Рим периода гибели республики Тютчев рассматривает как вре¬ мя заката его величия. У поэта — целый цикл стихотворений о Риме: «Цицерон», «МаГапа», «Рим ночью», «Кончен пир, умолкли хоры...», «Encyclica», написанных в разные годы. Тютчевский «античный стиль» должен был передать настроение тревоги, вызванное чувст¬ вом приближающейся гибели, или настроение грустного и торжес¬ твенного примирения с неизбежностью гибели былой римской сла¬ ны, от которой остались лишь «прах», тлен, призраки воспомина¬ ний. В стихотворении «Цицерон», которое любили и неоднократно цитировали Брюсов и Блок, выражена как бы концепция понимания взаимоотношений человека с историей. В романтизме Тютчева чело¬ век соотнесен с историческим процессом. Поэт сумел заставить чита¬ теля мысленно схватить огромный отрезок времени: от современнос¬ ти до Древнего Рима. Как видение прошлого, пришедшее из глубины веков, предстает римский оратор. Один человек сопоставлен с целой эпохой: Счастлив, кто посетил сей мир В его минуты роковые! Его призвали всеблагие Как собеседника на лир. Он их высоких зрелищ зритель. Он в их совет допущен был — И заживо, как небожитель, Из чаши их бессмертье пил! («Цицерон», I, 59) Человек — «средь бурь гражданских и тревоги»; личность опреде¬ ляется в эпоху кризиса. В этом стихотворении Тютчева человек не песчинка, исчезающая в бурном море истории, он как будто в поедин¬ ке с ней. Слова оратора многозначительны, их можно адресовать самому Тютчеву и его современникам: «Я поздно встал — и на доро- ie / Застигнут ночью Рима был!» Образ ночи России занял видное место в лирике поэта, как и в творчестве многих других писателей той норы. Тютчев осознавал себя человеком, идущим навстречу «бурям и грев огам» гражданской жизни. В нем неизменно жила уверенность в высоком предназначении русского народа, с особой силой выразив¬ шаяся в знаменитом четверостишии: Умом Россию не понять. У ней особенная стать — Аршином общим не измерить: В Россию можно только верить. (I, 212) И в стихотворении «Цицерон» позиция автора, по сути дела, про¬ роческая. Звучит гимн мужеству человека, постигающего историю. Оратор римский говорил Средь бурь гражданских и тревоги: «Я поздно встал — и на дороге Застигнут ночью Рима был!» Так!., но, прощаясь с римской славой, С Капитолийской высоты Во всем величье видел ты Закат звезды ее кровавой!.. 127
Бессмертие, счастье не в устранении от бурь гражданских, а в учас¬ тии, в «собеседовании». Человек становится богоравным, когда он имеет смелость видеть, слышать и говорить (ср.: «Они не видят и не слышат, / Живут в сем мире, как впотьмах...» — «Не то, что мните вы, природа...»). Человек призван быть открытым, а не закрытым миру. Приобщение человека к великому историческому свершению дает ему бессмертие. Таков смысл вещаний поэта. Тема античного Рима в поэзии Тютчева (так же, как и «римский вопрос» в его статьях) имела политический смысл. Поэт считал рим¬ ский вопрос корнем западного мира. Он не разделял мнения тех ро¬ мантиков, которые идеализировали Рим как «вечный город» — воен¬ ной славы в античное время, духовного владычества в средневековье и очага искусства в Новое время. Тютчев заявил о гибели римского могущества. По его мнению, исторический цикл, связанный с влады¬ чеством Рима, навсегда отошел в прошлое. В историческом процессе настала очередь славян. Славянская тема либо звучала в стихах Тютчева как бравурно¬ панегирическая, когда он стремился создать картину будущего, либо развертывалась как трагическое «видение» прошлых страданий сла¬ вянского мира. К стихотворениям Тютчева присоединяются и его пись¬ ма, содержащие художественное лирическое начало. В его стихах и письмах появился особый образ — Славянского мира. Опираясь на традиции славянских народов, он нарисовал «портреты» городов — Праги, Варшавы, Москвы, Киева, которые ему очень нравились. Своей жене Тютчев так передавал впечатления от Московского Кремля: «Как бы ты восхитилась и прониклась тем, что открывалось моему взору в тот миг!»6. Ему хотелось показать ей «город в его огромном разнообразии», с «величественным нагромождением, таким разнооб¬ разным, таким живописным. Нечто мощное и невозмутимое разлито над этим городом»7. Рисуя славянские города, он стремился передать «волшебную», «чудную» их красоту и обращался к живописи икон. Иногаа город кажется романтику подобным святому из старинного жития; он «смотрит» «человечески-понятливыми», «пророческими» глазами. Тютчев формировал романтическую урбанистическую поэзию. Ее признаки: обозрение города сверху, широкомасштабное зрение, субъ¬ ективно-лирический тон зарисовки, синтез эстетических и истори¬ ческих подходов, постоянные романтические реминисценции, наме¬ чающаяся символика или романтического типа олицетворения, сбли¬ жения города с человеком. Особенно близко к письмам с образами славянских городов стихотворное послание 1841 г. «К Ганке», чеш¬ скому деятелю, с которым поэт был знаком. В этом послании — ти¬ пичная для Тютчева широта исторического мышления; романтик обоз¬ ревает века: «веки мы слепцами были». Но осмысление столетий не «Тютчев Ф. И. Соч.: В 2 т. М., 1984. Т. 2. С. 82. 7 Там же. С. 87. 128
рождает идиллических настроений. Слишком много знает история «вражды безумной», распрей. Главная идея стихотворения — дружба славянских народов: Вековать ли нам в разлуке? Не пора ль очнуться нам И подать друг другу руки. Нашим кровным и друзьям? (I, 302) Тютчев находит решение наболевшей проблемы в отказе от исто¬ рических ошибок, вызванных разъединением славян. Он создает жи- тшисную картину дружески разговаривающих славянских столиц и в целом Славянской земли: Рассветает над Варшавой, Киев очи отворил, И с Москвы золотоглавой Вышеград заговорил! (I, 303) К более поздним стихотворениям I860—70-х годов с образом Сла¬ вянского мира относятся: «Славянам» («Привет вам задушевный, братья...»), «Славянам» («Они кричат, они грозятся...»), «Великий день Кирилловой кончины...», «Чехам от московских славян», «Гус па костре», «Два единства» и др. Получился цикл страстных публи¬ цистических произведений. Славянский мир рассматривается авто¬ ром как явление пространства, времени и как духовное единство. Его пространственный облик, географические приметы — Коссово поле, Нелая Гора, Москва, вообще просторы Славянщины — «горы, степи и поморья». Временное измерение этого мира еще более масштабно: тысячелетняя годовщина Кирилла, первосвятителя славян, обозначи¬ ла веху, а затем «чрез целый ряд веков» прошла борозда трудов этого святого. В стихах Тютчева появилось понятие «славянское самосоз¬ нание», которое раскрывалось в связи с его размышлениями о родной речи, о деятельности Кирилла, Ломоносова, Ганки (поэт отнюдь не уравнивал их заслуги); он включал в это самосознание чувства досто¬ инства и гордости, духовной свободы и необходимости дружеского единения. Отвечая полемически на слова Бисмарка, провозгласивше- ю, что «единство... быть может спаяно железом лишь и кровью», Тютчев противопоставил ему миролюбивую позицию: «Но мы попро¬ буем спаять его любовью, — / А там увидим, что прочней...» («Два единства», I, 384). В рассматриваемом цикле выделяется стихотворение «Гус на кос¬ тре». Поэт сочетает здесь публицистические и живописные принци¬ пы. «Гус на костре» — не только пламенное ораторское выступление, но и страшная картина из истории чешского народа. Изображенный щесь конфликт человека с темной толпой имеет нравственную и религиозную основу, а конкретное выражение и результат его — сож¬ жение человека на костре при молчаливом попустительстве толпы, «темного мира», более того, при его изуверски-ханжеском содейст- История русской литературы \1Х пека. 40-(>0 е юлы 129
вии. Тютчев не забыл исторического предания о «старице простой», бросившей «вязанку дров, как лепту, на костер». Герой сцены — выдающаяся историческая личность Ян Гус; он не раскрыт в индивидуальных качествах своего характера. Для замыс¬ ла поэта важно то, что он «праведник великий», сожженный «темным миром» служителей Зла. Его праведность дана в двух сферах проявле¬ ния; в отношениях с народом и с Христом; Гус не изменяет «ни богу, ни народу». Трагизм его гибели не только в муках страшной смерти, но и в страданиях за правду, в праведнической невозможности изба¬ виться от сожжения, изменив ей; трагизм — в молчаливом участии народа, «гнетомого люда»: «народ столпился гуще», «все молчит». Тютчев не уточнил конкретно-историческую ситуацию гибели Яна Гуса в Констанце среди врагов, в изоляции от чешских единомышлен¬ ников, он умолчал о гуситских войнах. Но, напоминая о героическом подвиге Яна Гуса, а слушатели стихотворения неизбежно вспоминали о последующих исторических событиях в Чехии, поэт хотел выразить идею необходимости протеста против социального и национального гнета. Это слово он повторил трижды: «гнетущий люд», «люд гнето- мый», «цепь... гнетущая», которую нужно разорвать (имеется в виду духовная зависимость от католического Рима). Примирению с гнетом автор противопоставил высокий пример чешского героя: Не изменив ни богу, ни народу, Боролся он — и был необорим — За правду божью, за ее свободу, За все, за все, что бредом назвал Рим. (I, 381) Поэт отнюдь не идеализировал прошлое Славянского мира, напро¬ тив, он возлагал надежды на будущее духовное, культурное единение славян. До сих пор до конца не уяснена проблема отношений Тютчева к славянофильству. И хотя он пережил разочарование в «колоссе» Рос¬ сийского государства и позволял себе насмешливые отзывы о Хомя¬ кове и его кружке, но все же со славянофильскими симпатиями этот поэт никоща не расставался, совмещая их с уважением к западно¬ европейской культуре. Проблема «человек и общество». В решении этой проблемы про¬ явилось присущее Тютчеву движение от романтизма к реализму. Уже в 30-х годах в его стихах появился образ, отчужденной личности. Однако в то время поэт больше размышлял об отчуждении человека от природы («Через ливонские я проезжал поля...»), об исконной ограниченности человеческого существования («И не дано ничтож¬ ной пыли / Дышать божественным огнем» — «Проблеск»). Одновре¬ менно Тютчев подвергает критике ложную, бессмысленную жизнь холодной, бесчувственной толпы. Его лирический субъект оказывает¬ ся отчужденным от жизни людей в их массе («Душа моя — Элизиум теней...»), от другого человека («Другому как понять тебя?» — «Silen- 130
tium!») и в силу обстоятельств жизни даже от самого себя, собствен¬ ного облика юности. Трагический образ отчужденной личности («За нами много, много слез, / Туман, безвестность впереди!..» — «Из края в край, из града в |рад...») перерастает в 40-х годах в его поэзии в образ ущемленного жизнью, страдающего «маленького человека», и в его стихах возника¬ ет мотив безвестных скрытых слез: Слезы людские, о слезы людские, Льетесь вы ранней и поздней порой... Льетесь безвестные, льетесь незримые, Неистощимые, неисчислимые, — Льетесь, как льются струи дождевые В осень глухую, порою ночной. (I, 127) Образ страдающего человека все больше социально конкретизи¬ руется в его стихах конца 40—50-х годов. От осознания слез как символа страдания обездоленных поэт переходит к изображению рус¬ ской женщины, лишенной счастья («Русской женщине»), затем к образу нищего, которому отказано во всех благах жизни («Пошли, господь, свою отраду...»), и, наконец, к образу русского народа: Эти бедные селенья, Эта скудная природа — Край родной долготерпенья. Край ты русского народа! Не поймет и не заметит Гордый взор иноплеменный, Что сквозит и тайно светит В наготе твоей смиренной. Удрученный ношей крестной. Всю тебя, земля родная, В рабском вице царь небесный Исходил, благословляя. («Эти бедные селенья...», I, 171) Тема народа в стихотворениях «Эти бедные селенья...» и «Над этой темною толпой...» имела славянофильскую окраску и была со¬ звучна демократическому сознанию, так как в них выражались тют¬ чевские поиски нравственного идеала в народе, осуждение угнетате¬ лей народа и осознание его как носителя общенациональной субстан¬ ции. Стихотворение «Эти бедные селенья...» сделалось своеобразным лозунгом любви и уважения к русскому народу, принятым и револю¬ ционными демократами, и писателями с нереволюционными демок¬ ратическими симпатиями, и — позднее — народниками. Историчес¬ кая общественная роль народа не осмысливалась Тютчевым конкрет¬ но, а рисовалась в христианско окрашенной символической картине: народ— это Христос, несущий крест, на котором его распинают. Поэт не показал дифференцированно народную массу. Но важным и ценным было то, что он увидел в народе положительные обществен¬ ные силы. Темой «маленького», обиженного жизнью человека и те¬ мой народа Тютчев сближался с демократическим крылом русской литературы 40—50-х годов. Однако, выразив к народу свою любовь и уважение, лирический герой поэта не соединил с ним свою судьбу. 131
Вообще кроткую пассивность Тютчев не считал идеальным при¬ нципом жизни. Напротив, ему было присуще понимание жизненного назначения человека как бесконечной борьбы во мраке жизни: Мужайтесь, о яруги, боритесь прилежно, Хоть бой и неравен, борьба безнадежна! Над вами светила молчат в вышине, Под вами могилы — молчат и оне. («Два голоса», I, 142) В его стихотворениях 60-х годов сохраняется мотив жизни-борь¬ бы: «Ты — жизнь, назначенная к бою, / Ты — сердце, жаждущее бурь» («Играй, покуда над тобою...»), «И рано с жизнью беспощадной / Всту¬ пила ты в неравный бой» («При посылке Нового Завета»). Но при¬ нцип человеческой активности и непримиримости по отношению к враждебным силам и упорной борьбы с ними Тютчев совершенно определенно выдвигал, защищал, но не соотносил с моралью народа. Хотя в одном из писем, размышляя о будущем русского народа, он писал, что наступит в истории тот час, когда народ пробудится и проявит себя вопреки всему и всем. Поэт провидел исторические катаклизмы в России, но полагал, что политическая линия царского правительства должна быть направлена на то, чтобы избежать их. Поэзия самосознания. «Поэзию самосознания» Тютчева можно назвать «лирикой признаний», и более всего — признаний в любви. Поэт стремится в своих стихах раскрыть глубинное в человеке, вы¬ плеснуть скрытый в груди человека «огонь», этим «огнем» оказывает¬ ся любовь. Для тютчевского романтизма характерно не только инди¬ видуалистическое стремление замкнуться в себе, погрузиться в мир собственных грез, но и альтруистическое желание отрешиться от эго¬ истического бытия, уйти от самого себя в большой мир природы или к другой личности. По его представлениям, эту возможность открыва¬ ла любовь. В любовной страсти человек роднится с матерью-приро- дой, подчиняет ей свое существование. Как психолог-романтик поэт в своей лирике раскрыл два противо¬ положных внутренних стремления человека: замкнуться в себе и от¬ решиться от себя. Первая с большой художественной выразитель¬ ностью представлена в стихотворении, смысл которого пытались раз¬ гадать многие выдающиеся умы, — «Silentium!»: Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои — Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи, Любуйся ими — и молчи. Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь. Взрывая, возмутишь ключи, — Питайся ими — и молчи. Лишь жить в себе самом умей — Есть целый мир в душе твоей Таинственно-волшебных дум. Их оглушит наружный шум, Дневные разгонят лучи, — Внимай их пенью — и молчи!.. (I, 61) 132
Осознание ценности личности, неповторимой значимости духов¬ ного бытия человеческой индивидуальности, необходимости само¬ познания, даже самодостаточности провозглашено и подчеркнуто по¬ чтой в парадоксальных формулировках: «Молчи, скрывайся и таи...», «Мысль изреченная есть ложь...», «Лишь жить в себе самом умей...». Автор прибегает к афористическим выражениям для утверждения твоих этико-психологических выводов. Однако в других стихотворе¬ ниях, таких, как «Весна», «Как над горячею золой...», «Сумерки», «Странник», он, напротив, страстно желает освободиться от индиви¬ дуалистической замкнутости личного существования, раствориться в большом мире природы, людей, космического бытия. Эта двойственность — не только его личное индивидуальное со¬ стояние, но и общечеловеческое. Лирическое «я» Тютчева — не эм¬ пирический человек, а человек в своей общефилософской сути. Поэ¬ тому лирическое «я» легко переходит в «лирическое» «мы» и «вы», в человеческий коллектив. Романтический психологизм Тютчева гуманен, поэт умеет постичь лучшие свойства внутреннего мира человека. Любовь его лирического героя — всегда нравственное переживание, порочные страсти осуж¬ дены им и не являются предметом поэтического внимания. В тютчевской поэзии первой половины 30-х годов идеализируется любовная страсть как переживание, дающее счастье человеку («Сей день, я помню для меня...», «К. Н.»). Стихотворение «Я помню время золотое...»— воспоминание о юношеской влюбленности; ее аромат — и в утонченности образного рисунка, и в нежной музыке стихов, и в задушевности лирического настроения, и в образе девушки. «Младая фея» касается «младенчес¬ кой ногой» старинного камня, на «плечи юные» падает «цвет яблонь», ветер «играет» рядом с ней, и она «беззаботно» «смотрит вдаль» — синонимичные слова с единым смысловым ореолом, как музыкаль¬ ный мотив, объединяют строфы: Я помню время золотое, Я помню сердцу милый храй: День вечерел: мы были двое; Внизу, в тени, шумел Дунай. И на холму, там, где, белея. Руина замка вдаль глядит. Стояла ты, младая фея. На мшистый опершись гранит. Ногой младенческой касаясь Обломков груды вековой: И солнце медлило, прощаясь С холмом, и замком, и тобой. И ветер тихий мимолетом Твоей одеждою играл И с диких яблонь цвет за цветом На плечи юные свевал. Ты беззаботно вдаль глядела... Край неба дымно гас в лучах; День догорал; звучнее пела Река в померкших берегах. И ты с веселостью беспечной Счастливый провожала день: И сладко жизни быстротечной Над нами пролетала тень. Две лирические волны сливаются в стихотворении — сладость юных лет, золотого времени молодости с его цветением, игрой, бес¬ печностью, и горечь, грусть осознания быстротечности золотых часов жизни. Нежную юность оттеняют руины замка, вечереющий день. 133
дымно гаснущий край неба, меркнущие воды реки, пролетающая тень. Распустившиеся яблони уже облетают, сладкий день догорел, и все это «цветущее блаженство мая» отошло в мир воспоминаний, меланхо¬ лических и светлых. Идея нравственного служения раз принятому идеалу проходит че¬ рез творчество поэта, и более чем через три десятилетия, в 1870 г., шестидесятисемилетний поэт под влиянием встречи с «младой феей» юных дней создает стихотворение о любви и верности «Я встретил вас — и все былое...». Во второй половине 30-х годов в его поэзии любовь — это гроза, способная не только сделать человека счастливым, но и погубить его. В создаваемом в S0—60-х годах «денисьевском цикле», посвященном Е. А. Денисьевой, Тютчев представил это чувство как «поединок ро¬ ковой». Образ «огня» любви оказался доминантным. Женщина изо¬ бражена несущей крест страданий во имя любви, подобной горению на костре, и, расставшись навсегда, поэт тоскует о ней, «так пламен¬ но, так горячо любившей». Страсть рисуется на фоне пожара, между ними — тайное родство. В стихотворении «Последняя любовь» — серия метафор: тепло— свет— любовь— жизнь. Выстраивается логическая цепь, выявляющая этику Тютчева. Смысл жизни — в люб¬ ви, любовь — это горение, оно рождает мучения, но только так мож¬ но достигнуть счастья. На костре жизни, костре любви, человек сгора¬ ет, но и приобретает блаженство, плата за него — смерть. Идея жиз¬ ни-горения, а не «тления» выходит и за пределы любовной лирики Тютчева, превращаясь в его этический принцип, провозглашенный в стихах: О небо, если бы хоть раз Сей пламень развился по воле. И, не томясь, не мучась доле, Я просиял бы — и погас! («Как над горящею золой...», I, 62) В «денисьевском цикле» намечается отход поэта от романтичес¬ ких теорий любви. Элементы типизации, объективного психологи¬ ческого анализа были связаны в поэзии Тютчева с образами любящих. Он представил любовь не как стихию, неподвластную людям, а как чувство, оказывающееся в зависимости от воздействия общества, «тол¬ пы», «суда людского»; в переживаниях лирического субъекта этого цикла много общего с дворянскими героями, изображенными русской литературой 50—60-х годов, в особенности Тургеневым. В «денисьев¬ ском цикле» впервые у Тютчева появился объективный образ — дру¬ гой личности, не сливающейся с его лирическим «я». Это была жен¬ щина. На смену идеальной «младой фее» его поэзии 30-х годов при¬ шла реальная женщина. Поэт раскрыл сложный, противоречивый мир ее чувств, в стихах прозвучал ее голос, предстала трагическая судьба. О как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим. Что сердцу нашему милей! (I, 144) 134
Проблема жизненных путей человека получила у Тютчева кон¬ кретное и общефилософское раскрытие. Жизнь человека — широкое общение с людьми, с природой, с миром; человек должен вместить в себя много впечатлений, чувств, дум, новых мест, зрелищ, людей. Человек-странник проходит через «веси и грады», «ему отверста вся земля», он странствует «в утеху, пользу, назиданье», и самым гениаль¬ ным из странников является Колумб, завершивший «судеб некончен- ное дело», открывший «новый мир, неведомый, нежданный». Красота новых земель необычайно влекла к себе поэта. По мысли Тютчева, странствуя, человек уходит от самого себя, от эгоистического «я», и соприкасается с красотой, с большой и разнообразной жизнью — «животворным океаном» природного бытия. В то же время в духе восприятия мировой жизни во взаимоперехо- дах света и тьмы странствие может приобретать трагический харак¬ тер. Этот мотив получает у Тютчева символический подтекст. Стран¬ ствие одновременно оказывается и приближением к природе, и от¬ чуждением от нее. Человек-путник бредет по жизни, как по жаркой мостовой, не для него цветут прохладные сады, не для него существу¬ ют жизненные радости. Образ «пути» и бегущего путника, не останав¬ ливающегося, не оглядывающегося назад, которого словно вихрь ме¬ тет по дороге, — символ жизни как неустанного поиска лучшего («Где ж в мире лучшего сыскать?»). Трагизм странствия через дни и годы состоит в том, что человек все время оставляет позади себя любовь, блаженство, «все милое», впереди же его ждет лишь «туман, безвес¬ тность». Бытие человека Тютчев понимает как неустанное движение. Удов¬ летворение и счастье приносит жизнь не в микро-, а в макрокосмосе, не в себе, а в большом мире. Общение человека с романтическим макромиром представлено в стихах поэта как многообразное движе¬ ние в разных сферах: человек бродит по городам и селам, его душа устремляется к звездам, он «идет» через дни и годы. На его сложном жизненном пути сменяются слезы и радости, беды и счастье. Значение поэзии Тютчева. Система романтической поэзии Тют¬ чева соприкасается с другими, неромантическими художественными системами: классицизмом, реализмом и импрессионизмом. Класси¬ ческая ясность образного рисунка, нередко симметричность компози¬ ции. классическая логика в художественной структуре стихотворения с его единствами места, времени и эмоционального движения позволя¬ ют назвать его вслед за Н. Я. Берковским «классиком в романтизме». Направленность поэзии Тютчева на реальность, «земные корни» жиз¬ ни, пластичность картин природы, элементы типизации и реалисти¬ ческого психологизма в любовной лирике 50-х годов, стихийно фоль¬ клорные поэтические ассоциации сближают его творчество с реализ¬ мом середины XIX в. Стремление выразить в стихах нюансы впечатле¬ ний от действительности, запечатлеть легко ускользающие, меняющи¬ еся признаки ее, игру света и тени, влияние субъективного состояния человека на воспринимаемый реальный облик жизни ведет Тютчева к импрессионизму. Он необычайно расширил рамки романтической 135
образности, но не вышел за пределы романтизма. Из неромантических художественных стилей он воспринимал лишь то, что не могло разру¬ шить его романтическую систему, а лишь обогащало ее. Тютчев - выдающийся романтик в русской литературе - оказал на нее большое влияние. В сфере его воздействия были Тургенев, Л. Толстой, Достоевский, Фет, Блок, Брюсов, Заболоцкий и др. Ро¬ мантизм Тютчева явился источником художественного осознания тонких, гуманных движений человеческой души, трагических переживаний и предсказаний краха старого мира, светлых созерцаний обаятельной Матери-Земли. Задания для самостоятельной работы студентов 1. Составьте библиографию книг и статей о Ф. И. Тютчеве, вышедших в свет в последние десять лет. 2. Составьте реферат по книге К. В. Пигарева «Ф. И. Тютчев и его время» (М, 1978). 3. Опыт анализа стихотворений «Не то, что мните вы, природа...», «Сумерки», «Цицерон». «Silentium!», «Два голоса», «Эти бедные селенья...». 4. Подготовьте научный доклад или спецвопрос по одной из тем: «Сравнительный анализ философской проблематики в поэзии А. С. Пушкина и Ф. И. Тютчева»; «Нравственный смысл поэтических исповедей Ф. И. Тютчева»; «Своеобразие эстетического восприятия Матери-Земли в поэзии Ф. И. Тютче¬ ва»; «Поэтический мотив дружбы славян в стихах Ф. И. Тютчева». Источники и пособия Тютчев Ф. И. Поли. собр. соч. Спб., 1913; Т ю т ч е в Ф. И. Стихотворения. Письма. М., 1957. Тютчев Ф. И. Стихотворения. М.; Л., 1967; Тютчев Ф. И. Лирика: В 2 т. М., 1965; Тютчев Ф. И. Соч.: В 2 т. М., 1984; Поэты тютчевской плеяды / Сост. В. Кожинов, Е. Кузнецова. М., 1982; Некрасов Н.А, Русские второстепенные поэты // Некрасов Н. А. Поли. собр. соч. и писем: В 12 т. М., 1950. Т. 9; Тургенев И. С. Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютчева // Турге¬ нев И. С. Поли. собр. соч.: В 18 т. Мм 1963. Т. 5; А к с а к о в И. С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1886; Б р ю с о в В. Я. Ф. И. Тютчев // Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. Спб., 1913; Благой Д. Д. Гениальный русский лирик// Литература и действительность. М., 1959; Пигарев К. В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962; Касаткина В.Н. Поэтическое мировоззрение Ф. И. Тютчева. Саратов, 1969; Г и п п и у с В. В. Ф. И. Тютчев // От Пушкина до Блока. М.; Л., 1966; Бухштаб Б. Я. Тютчев // Русские поэты: Тютчев. Фет. Козьма Прутков. Добролюбов. Л., 1970; Скатов Н. Н. Еще раз о двух тайнах русской поэзии (Нек¬ расов и Тютчев) // Некрасов Н. А. Современники и продолжатели: Очерки. Л., 1973. Озеров Л. А. Поэзия Тютчева. М., 1975; Маймин Е. А. О русском романтизме. М., 1975; Касаткина В.Н. Поэзия Ф. И. Тютчева. М., 1978; Пигарев К. В. Ф. И. Тютчев и его время. М., 1978; Григорьева А. Д. Слово в поэзии Тютчева. М., 1980; Осповат А. Л. «Какслово наше отзовется...» М., 1980; Орлов О. В. Поэзия Тютчева. М., 1981; В Россию можно только верить. Ф. И. Тютчев и его время: Сб. ст. Тула, 1981; Чагин Г. В. Тютчев в Москве. М., 1984; Кожинов В.В. Тютчев. М., 1988; Тютчев Ф. И. Библиографический указатель произведений и литературы о жизни и деятельности. 1818—1973. М., 1978.
Глава пятая АФАНАСИЙ АФАНАСЬЕВИЧ ФЕТ (1820—1892) Почти непрерывная линия развития русской лирики на протяже¬ нии XIX в. блистательно прочерчена творчеством А. А. Фета, связав¬ шего «золотой» и «серебряный» периоды нашей поэзии. Нежная иг¬ ривость легкой поэзии К. Н. Батюшкова, музыкальность стихов и таинственность сокровенных переживаний в лирике В. А. Жуковско¬ го, пластическая выразительность образов А. С. Пушкина, лермонтов¬ ская экспрессия художественного рисунка освоены поэтом нового поколения. Но он никого не повторил и открыл свое, легко узнавае¬ мое поэтическое лицо поклонника истинной красоты и изящества, певца словесно почти невыразимых, трепетных движений человечес¬ кого сердца. Лирический мир поэта по-своему богат, он вмешает и как бы бездумные эстетические созерцания, и муки воспоминаний о трагических днях, и меланхолическую печаль, и ночные грустные прозрения, и радость бытия, «соучастия» в жизни природы, осознание ее как великой ценности, а вместе глубоко сокровенные надежды, грезы и мечты о юных днях и многое другое. Изучение наследия Фета, Незаурядный поэтический дар Фета скоро обратил на себя внимание современников. О нем одобрительно высказались не только В. Г. Белинский, но и А. А. Григорьев, Л. А. Мей, И. С. Тургенев, Н. А. Некрасов. Наиболее проникновенные от¬ клики на поэзию Фета принадлежали А. В. Дружинину и В. П. Ботки¬ ну, верно определившим тип его лирики и неповторимое творческое лицо. Однако их благоприятные отзывы стояли особняком в общем мнении о Фете «пятидесятников» и особенно «шестидесятников». Камерная направленность его творчества, отсутствие социальной ак¬ туальности, эстетизм не удовлетворяли демократическую критику, и поэзия Фета была подвергнута осуждению за «бессодержательность». Н. А. Добролюбов, Д. И. Писарев, М. Е. Салтыков-Щедрин, отнюдь не отрицая художественности стихов поэта, хотели от него иного — социальности. Есть нечто общее в литературной судьбе Фета и Тютчева: оба они получали большее признание со стороны писателей и поэтов, нежели литературных критиков. Высоко ценил стихи Фета И. С. Тургенев, хотя качество его редакторской работы над фетовским сборником стихотворений оспаривается специалистами; в то же время остается непреложным фактом признание Фетом тургеневской правки стихов. Для Л. Н. Толстого Фет — один из любимых авторов. О его стихах восторженно отозвались Ф. И. Тютчев и Я. П. Полонский. Особенно возросло влечение к нему в конце XIX — начале XX в. Если для 137
читателей XIX в., вкус которых был воспитан на классически ясной поэзии Пупкина, лирика Фета нередко казалась «темной» и непонят¬ ной, символисты и их предшественники обнаружили в его стихах особые глубины и близкие себе начинания. В. С. Соловьев, Д. С. Мережковский, К. Д. Бальмонт, В. Я. Брю¬ сов, А. А. Блок, А. Белый и другие писали о Фете как о бесспорной величине в истории русской лирики XIX в., глубоком поэте-ясновид- це, оригинальном виртуозе в стихотворной технике. В. Соловьев определял существо лирической поэзии как «самое прямое откровение человеческой души»1; уточняя свою мысль и опи¬ раясь прежде всего на лирику Фета, это откровение он связывал с внутренней красотой души человеческой, способной индивидуально воспринимать всеобщий смысл бытия. В. Соловьев в стихах поэта усмотрел веру в объективную реальность красоты мира. Именно ее видел поэт, вдохновенно постигающий вековечные глубины бытия. Применив к лирическому творчеству Фета идею всеединства, фило¬ соф рассмотрел его стихотворения из сборников «Вечерние оши», особенно выделив в них музыкально-лирический мотив сновидений, раскрывающий «ночную сторону» человеческой души. Стремясь про¬ никнуть во внутренний смысл этих прозрений, В. Соловьев перечиты¬ вает стихотворения Фета о красоте природы и любви, открывая в них высокую духовность. В послереволюционные годы судьба наследия Фета оказалась про¬ тиворечивой. Не сразу он был признан и понят, хотя систематически издавались сборники его стихотворений. Названный поэтом «чистого искусства» вслед за критиками-«шестидесятниками», он первоначаль¬ но не был истолкован с должной объективностью и сочувственным пониманием. Лишь в 50-х годах наметился поворот к нему как к лирику природы и творцу прекрасного в своих стихах. Много для нового объяснения поэзии Фета сделали Д. Д. Благой и Б. Я. Бухштаб, они подготовили ценные научные издания его стихов; в основе публи¬ каций, осуществленных этими учеными, лежат те принципы, которые были приняты самим поэтом. Был уяснен жизненный путь Фета, ука¬ зано на своеобразие его личности — сочетание практичности в жи¬ тейском поведении с высоким настроем в моменты творческого вдох¬ новения. Ученые определили характер литературных и философских влияний на поэта, особенности эмоционального тона его стихов, поэ¬ тических склонностей и интересов. Д. Д. Благой доминантой поэзии Фета считает идею и чувство красоты, и этот тезис ученый убедитель¬ но развернул в своих исследованиях. На новый уровень осмысление проблемы места Фета в поэзии XIX в., его отношений с Н. А. Некра¬ совым поднял Н. Н. Скатов. Подготовлены многочисленные издания стихотворений Фета; содержательные вступительные статьи и ком¬ ментарии дают возможность углубленного изучения наследия поэта. *'Соловьев В. С. О лирической поэзии // Философия искусства и литератур¬ ная критика. М., 1991. С. 399. 138
Н этом отношении много сделано такими учеными и литературными критиками, как В. В. Кожинов, В. И. Коровин, Л. А. Озеров, Н. Н. Скатов, А. Е. Тархов и др. Научный и широкий читательский интерес к поэту нарастает. Книги Л. А. Озерова, Е. А. Маймина выводят Фета к массовому чита¬ телю, авторы делают свежие и весьма сочувственные наблюдения над его поэзией. Новое направление в изучении наследия Фета наметила Г. П. Козубовская, вскрывающая мифологическую основу образной системы поэта. Большую роль в научном изучении наследия Фета и его популяризации играют энтузиасты из Курска, проводящие Фетов- ские чтения. Почитатели поэта берегут память о нем и охраняют места, где проходили годы его жизни. Дальнейшее осмысление своеобразия творческой индивидуальнос¬ ти Фета, его поэтического миросозерцания, а также типа лирических произведений поэта, взаимодействия жанров лирики и их деформа¬ ций остается современной насущной задачей изучения. Жизненный путь поэта. Биография Фета содержит несколько неясных моментов и разночтений фактов. Его происхождение связа¬ но с романтической историей любви орловского родовитого помещи¬ ка Афанасия Неофитовича Шеншина к урожденной Шарлотте Бек¬ кер, с которой он встретился в Дармштадте в начале 1820 г.; восем¬ надцатилетняя женщина оставила своего мужа И. Фета и уехала с Шеншиным в Россию, обвенчавшись с ним по православному обряду. Афанасий, будущий поэт, родился между 29 октября и 29 ноября 1820 г. Усилия родных были направлены на то, чтобы уберечь репута¬ цию матери и не повредить судьбе сына. Отсюда противоречивость свидетельств о происхождении Фета. Но все это только осложнило его жизнь, и в четырнадцатилетием возрасте он оказался лишенным фамилии Шеншина, так как родился до православного освящения брака, получил фамилию Фет, утратил все привилегии старинного дворянского рода, гражданства и даже национальности. Это явилось причиной душевных переживаний поэта и его длительных усилий, направленных на возвращение русского дворянского имени, которым он по праву дорожил. Важнейшим источником, по которому воссоздается биография поэта, являются его мемуары, созданные во второй половине жизни, а завершенные на ее закате. Они раскрывают самосознание Фета — русского барина, предпочитающего деревенскую усадебную жизнь городской. Его детство прошло в Новоселках, недалеко от Мценска, в атмосфере патриархальной усадьбы с ее обычным для той поры обще¬ нием не только с многочисленной родней, соседями-помещиками, но и с крестьянами; здесь и удовольствия от жизни на природе, и первое прикосновение к искусству — народным сказкам, сказаниям, песням и к поэзии XVIII в.; здесь и первые поэтические опыты. Безоблачное, счастливое детство сменилось обучением в немец¬ ком пансионе города Верро (в Эстонии), а затем, с 1838 г., в Москов¬ ском университете. Круг общения Фета этого времени составляли 139
профессор Московского университета, известный историк М. П. По¬ годин, близкий ранним славянофилам, семья Григорьевых. Ап. Гри¬ горьев, в дальнейшем поэт, литературный критик из «молодой редак¬ ции» «Москвитянина», стал его самым близким другом. Не отличаясь особым усердием в овладении университетскими науками, Фет увле¬ кался, как и его друг, театром, оперой, вообще музыкой, а также поэзией, особенно Гёте и Шиллера, был свидетелем увлечений моло¬ дежи в кружке Ап. Григорьева философией Гегеля; но кумиром моло¬ дых друзей был нашумевший и поражавший своими поэтическими новшествами В. Г. Бенедиктов. Еще в студенческие годы, в 1840 г., Фет издал свой первый сбор¬ ник стихотворений «Лирический пантеон»; талант молодого автора был замечен В. Г. Белинским, но появились и отрицательные отзывы о сборнике. С начала 40-х годов Фет стал постоянно печататься в «Москвитянине», затем в «Отечественных записках» и «Современни¬ ке». Начинающий поэт вошел в круг литераторов 40—50-х годов, в котором были Ап. А. Григорьев, Я. П. Полонский, Н. А. Некрасов. И. И. Панаев, И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, Л. Н. Толстой, A. К. Толстой, А. В. Дружинин, В. П. Боткин и др. Впоследствии Фет сблизился с Н. Н. Страховым, В. С. Соловьевым, великим князем Кон¬ стантином Романовым. С некоторыми из названных лиц поэта связы¬ вали длительные дружеские, хотя и не лишенные конфликтов отно¬ шения. В 1850 г. вышел второй сборник стихотворений поэта, который редактировал И. С. Тургенев; сборник заслужил хвалебные отзывы B. П. Боткина и А. В. Дружинина. В это же время (после окончания университета) Фет проходит военную службу; он мечтает дослужить¬ ся до чина, дающего дворянское звание, однако мечте его не суждено было осуществиться, так как присвоение дворянства все более и бо¬ лее отодвигалось, связываясь в конце концов с чином полковника, а Фет дослужился только до чина штабс-ротмистра гвардии. В 1856 г. Фет вышел в отставку. В его мемуарах много страниц отведено пери¬ петиям военной службы, которую он нес мужественно и терпеливо, проявляя выдержку, твердость характера и дисциплину. Во время Крымской войны Фет служил в уланском полку, охраняющем побе¬ режье Балтийского моря; Россия находилась в состоянии войны с коалицией, в которую входила и Великобритания; в то время считали возможным нападение английского флота и на Севере России. В 1857 г. Фет женился на Марии Петровне Боткиной, сестре лите¬ ратурного критика, дружественно к нему настроенного. Этот посту¬ пок Фета снова получил разные толкования, Мемуары Фета не свидетельствуют о какой-либо большой роли женщин и любовных страстей в его жизни. Судя по его автобиографи¬ ческой прозе, у него было, скорее, эстетическое отношение к женщи¬ нам: он охотно отмечал их красоту, особенности внешнего облика, эскизно намечал характеры и однажды заметил, что всегда чувствовал грань возможного сближения. Его увлечение Марией Лазич, сербкой по происхождению, названной в мемуарах Еленой Лариной, девуш- 140
кой весьма образованной, талантливой пианисткой, игру которой слы¬ шал и одобрял Ф. Лист, выглядит в мемуарах лишь как дружба, хотя в поэзии эта трагическая любовь отозвалась прекрасными стихами, в которых слились страсть, боль утраты, трагизм раскаяния. Фет, не обладавший, как ему казалось, достаточным состоянием и обществен¬ ным положением, не решился жениться на Марии Лазич, которая, он знал, также была бедна. Она была в отчаянии, но тщательно скрывала это. Ее трагическая кончина, полагают, могла быть и самоубийст¬ вом — она сгорела от вспыхнувшего на ней платья, воспламенившего¬ ся из-за брошенной на пол не потушенной спички. Фет очень скупо сообщает об этом тяжелом эпизоде в его жизни. Мария Петровна Боткина, по мемуарам писателя, серьезная, чис¬ тосердечная и добрая девушка, не обладала большим капиталом, хотя отец, богатый чаеторговец, и наделил ее приданым. Фета сближало с Боткиной духовное родство, мучающее молодых людей чувство оди¬ ночества, и брачный союз был заключен. Мария Петровна сделалась верной подругой Фета до конца его жизни. Высказывалось мнение, будто поэт женился на Марии Петровне из-за богатства. Однако скром¬ ный образ жизни семьи не подтверждает этой версии. Остальное время жизни Фета протекало в основном в усадьбах: сначала он поселился снова в Новоселках, затем переехал в Степа- новку и позже в Воробьевку. С этими местами связаны и его периоды жизни. Фет оказался соседом И. С. Тургенева и Л. Н. Толстого, он сумел навестить и Л. К. Толстого. Фетовский домашний уклад напо¬ минает их образ жизни. Фет тоже занят устройством усадебного быта, отношениями с крестьянами, противоречивыми, не устоявшимися в послереформенное время. Его любимое развлечение — охота, и мему¬ ары поэта оказываются убедительным контекстом к «Запискам охот¬ ника» Тургенева, крестьянской теме в произведениях Л. Толстого. Фет — рачительный хозяин, практик, во все вникающий, желающий упорядочить новые отношения помещика с теперь уже наемными рабочими-крестьянами. Долгое время он выполняет обязанности ми¬ рового судьи, стремясь к справедливому решению возникающих в процессе судопроизводства проблем. Его дела шли успешно, и это давало все большую возможность заниматься литературой. В 1856,1863 гг. вышли в свет его сборники стихотворений, а с 1883 г. начинают печататься «Вечерние огни»; были изданы четыре сборника с таким выразительным названием и подготовлен к печати пятый. Незаурядный поэтический дар Фета по¬ лучил признание взыскательных ценителей поэзии. В частности, его стихами восхищался В. С. Соловьев. О своих социально-политических убеждениях Фет не любит гово¬ рить в автобиографической прозе. Его конфликты с Тургеневым не¬ редко происходили из-за крайностей, как казалось Фету, западничес¬ тва писателя, поэт же ощущал и ценил свою приверженность русским устоям. «Смешно же людям, — говорил он в мемуарах, — интересую¬ щимся в сущности друг другом, расходиться только на том основании, что один западник без всякой подкладки, а другой такой же западник 141
только на русской подкладке из ярославской овчины, которую при наших морозах покидать жутко»2. Называя себя «западником», Фет, скорее всего, имел в виду свою социально-экономическую деятель¬ ность в селе, но не духовную сферу жизни. Конечно, он отнюдь не был отчужден от западноевропейской культуры. Владея европейски¬ ми языками, особенно немецким, он много занимался переводами выдающихся немецких и латинских авторов. В этом одна из его выда¬ ющихся заслуг как поэта. Он перевел ряд сочинений Шопенгауэра. Вместе с тем Фету не было свойственно тяготение к Западу, к путе¬ шествиям по европейским городам. Он выезжал дважды, но никаких восторгов по этому поводу не выражал, более того, его обременяло зимнее пребывание в Италии, он стремился поскорее вернуться на родину. Крым вызвал у него несравненно более сильные поэтические эмоции. По словам Фета, вообще он не любил путешествовать, ему нравилось жить в своей деревне — Степановке или Воробьевке, быть на природе, заниматься хозяйством, общаться с близкими людьми и досуг посвящать литературной работе. В Фете удивительным образом сочетались твердость характера, последовательность решений, вер¬ ность избранному жизенному пути, постоянство вкусов, разумная практичность и почти не выражаемая внешне утонченно-эстетичес¬ кая духовная жизнь. Лишь его постоянное пристрастие к музыке, о которой он снова и снова говорит в своих мемуарах на протяжении всего повествования, приоткрывает богатый душевный мир поэта — сферу невыразимого. Фе^отнюдь не был равнодушен к этической стороне жизни и все ситуации реальности рассматривал с этико-эстетической точки зре¬ ния. Но некоторый этический релятивизм ему был свойствен, и он счел нужным заявить однажды, что далеко не всегда отличает добро от зла. Фет сравнил два нравственных типа — Толстого и Боткина. Не сводя «две этики» к понятиям эгоизма и альтруизма (самоотрицание) и зная о сложных сочетаниях того и другого в своих друзьях, он выделил в Толстом прирожденное чувство самоотрицания в пользу другого, «всей одушевленной братии, способной страдать», и с глубо¬ ким уважением аттестовал этот нравственный принцип, не чуждый и ему самому. Но, пожалуй, все же ближе ему был тип Боткина, кото¬ рый отнюдь не отвергал благотворения и помогал нуждающимся, но не терпел ущемления своего «я» и, не делая целью жизни благо для других, предавался радости «мимолетного» бытия и, подобно древне¬ му римлянину;хотел и перед смертью наслаждаться всем прекрасным, что может дать жизнь, — розами, музыкой, стихами, лакомыми блю¬ дами — таковы перечисления Фета, описавшего последние дни жиз¬ ни своего друга. Кончина самого Фета тоже таит в себе нечто непроясненное. У поэта было свое отношение к смерти, он боялся не ее, а предсмертных 2 Ф е т А. Воспоминания / Предисл. Д. Благого; Сост. и прим. А. Тархова. М.. 1983. С. 449. 142
страданий и даже допускал возможность вмешательства ради искус¬ ственного их прекращения. Страдая от тяжелого бронхита и не в силах от него избавиться, он, кажется, хотел с помощью бокала шам¬ панского освободиться от мучительного бытия. Фет скончался в своем московском доме 21 ноября 1892 г. Проблема художественного мировидения А. А. Фета. Постанов¬ ку и решение проблемы движения, эволюции художественного миро- видения, метода Фета затрудняет то обстоятельство, что главные изда¬ ния его сочинений отнюдь не подчинены хронологическому принци¬ пу. Сам Фет, а вслед за ним и издатели его сочинений составляли том стихотворений по тематическим и отчасти жанровым принципам; проза поэта печаталась отдельно. В результате воссоздание картины движения художественно выраженных мыслей и эстетических эмо¬ ций поэта оказывается проблемой, в полном объеме еще не решен¬ ной. А было ли движение, было ли развитие? Менялся ли художес¬ твенный метод поэта? Исследователи его наследия избегают жестких определений. Поэ¬ зию Фета не рассматривают в рамках романтизма, и не только потому, что он жил не в романтический период литературного творчества. Сама личность поэта отнюдь не романтична, и его обширное прозаи¬ ческое повествование о собственной жизни, о сельских делах, бес¬ спорно, имеет реалистический характер. У Фета реалистический взгляд на веши, на быт, на социальные отношения. Тот факт, что реальность жизни даже нравится поэту, отражается в его стихах. Тем не менее без оговорок реалистом Фета назвать трудно, этому мешает тяготение его поэзии к грезам, снам, интуитивным движениям души. Символисты видели в Фете своего учителя. Однако нельзя сказать, что символика всегда оказывается центром его художественной об¬ разности. Скорее, Фет — импрессионист, но импрессионизма как самостоятельного художественного направления в России еще не было, импрессионизм включался в иные художественные системы. Каков же тип художественного творчества Фета и менялся ли он ? Пытаясь ответить на этот вопрос, обратимся к определениям, ко¬ торые давали его творчеству современники. А. В. Дружинин в рецензии на сборник поэта 1856 г.3 писал, что поэзия Фета еще не оценена и не понята по-настоящему читателями. Отстраняя Фета от «ультрареального воззрения» и «дидактического направления», считая, что он не раскроется с такого рода точки зре¬ ния, Дружинин связывал его творчество с «чистым искусством». Кри¬ тик поставил перед собой задачу указать на своеобразие Фета как творческой индивидуальности. Решая ее, он не только отрицает дра¬ матизм в его стихах, но и не находит у него «глубоких мировых мыслей». По мнению Дружинина, Фет — поэт не мысли, а неосознан¬ ных ощущений. Понимание Фета как поэта ощущений проходит че¬ 3Дружинин А. В. Стихотворения А. А. Фета. Спб., 1856 // Литературная критика / Сост., подгот. текста., вступ. ст. Н. Н. Скатова. М., 1983. С. 84—99. 143
рез всю статью критика. Объяснения Дружинина, по существу, рас¬ крывают реалистическую основу поэзии Фета: безграничную верность картин природы, «зоркость взгляда, разгадывающего поэзию в пред¬ метах самых обыкновенных»4. Фет — истолкователь нашей «житейс¬ кой поэзии»5, «его миросозерцание есть миросозерцание самого про¬ стого смертного»6. Поэт видит, ощущает природу, и он умеет поймать «неуловимые» ощущения, «мимолетные духовные», «поэтические», «нежные» «ощущения влюбленного юноши». Обобщая свои наблюде¬ ния, критик утверждает, что дарование автора направлено «на пере¬ дачу неуловимого в жизненной поэзии7. В понимании сущности поэ¬ зии Фета с Дружининым сходился В. П. Боткин, называя его «прежде всего поэтом ощущений»8, «преимущественно поэтом впечатлений природы»9, отзывающимся на «самые обыденные» явления, в них от¬ крывая подлинную красоту. Но и этот критик отказывал поэту в глу¬ бокомыслии. Теоретические высказывания самого Фета подтвердили, скорее, мнение дружественной критики. Фет, обобщая то, что уже сложилось в его творчестве, и то, что он ценил в другом поэте, одобрительно говорил о «чистом созерцании» в поэзии, об объективности творчества: «Строгий резец художника пере¬ резал всякую, так сказать, внешнюю связь их с ним самим, и воссозда- тель собственных чувств совладал с ними как с предметами, вне его находившимися»10 *. Лирик искал сюжеты в реальных буднях: «Брось на стул женское платье или погляди на двух ворон, которые уселись на заборе, вот тебе и сюжеты»11. Предмет поэзии он отыскивал в реальнос¬ ти, но объяснял ее по-своему: «У всякого предмета тысячи сторон — и не только одно, данное искусство, но и все они в совокупности не в силах воссоздать всего предмета. Какими, например, средствами повто¬ рят они его вкус, запах и стихийную жизнь? Но в том и дело, что художнику дорога только одна сторона предметов: их красота, точно так же, как математику дороги их очертания или численность»12. Фет писал о красоте, разлитой во всем многообразии действитель¬ ности. Теоретики «чистого искусства» критиковали гоголевское на¬ правление не за главный эстетический принцип — ориентацию на реальность, — а за «односторонность» и «дидактизм», игнорирование J Там же. С. 89. 5 Там же. С. 90. 6 Там же. 7Там же. С. 98. 'Боткин В. П. Стихотворения А. А. Фета // Русская эстетика и критика 40—50-х годов XIX века. М., 1982.'С. 494 7 Там же. С. 486. 10 Ф е т А. А. О стихотворениях Ф. Тютчева // Русское слово. 1859. Кн. 2. Отд. 2. С. 66. "Полянский Я. Мои студенческие воспоминания // Литературное прило¬ жение к «Ниве». 1898. Ns 12. С. 661. "Фет А. А. О стихотворениях Ф. Тютчева // Русское слово. 1859. Кн. 2. Огд 2. С. 64. 144
красоты и поэзии самой действительности, т. е. выступали не против реализма, а против его критической направленности. Н. А. Добролюбов, в свою очередь, отвергал не сам принцип созда¬ ния художественного образа у поэтов «чистого искусства», как и М. Е. Салтыков-Щедрин, он не отказывал в художественности стихам Фета и Майкова, а осуждал поэтов этого направления за «ограничен¬ ность» их поэтической сферы, «узость» содержания их стихов. Поэзия Фета 40—50-х годов. Художественному мировидению Фета в 40—50-х годах более всего подходит определение «эстетичес¬ кий реализм». Этот термин принадлежит В. С. Соловьеву; употребляя его в статье «Красота в природе», он вкладывал в понятие «реализм» отрицательный смысл, связывая этот метод с позитивистской филосо¬ фией и отказывая ему в глубине постижения действительности. На современном этапе развития науки нет необходимости защищать тер¬ мин «реализм» и сам художественный метод. Для нас важно выяснить его специфику и типологические свойства в творчестве Фета. Эстетический реализм в стихах Фета 40—50-х годов был действи¬ тельно направлен на житейское и самое обыкновенное, как верно заметили Дружинин и Боткин. В его стихах встречаются многочис¬ ленные реалии: «треножник», «жуют волы», «в плотине течь», «доски гнилы», «кот жмурится». Но вся эта повседневность охвачена сферой прекрасного' обыденное освещено лунным или звездным сиянием, утренней зарей (В. С. Соловьев справедливо считал свет первым при¬ бежищем красоты в природе). Бытовые реалии обрамлены явлениями красоты: струящимися ручьями, реками, озерами (Соловьев утверж¬ дал, что бегущая вода — один из первых вестников красоты в неорга¬ ническом мире). И, наконец, у Фета все либо погружено в таинствен¬ но-музыкальную тишину ночи, этой паузы в природном оркестре, либо озвучено музыкой утра или меланхолического вечера. Это пог¬ ружение, растворение обыденного в прекрасном рождало особую сис¬ тему эпитетов и метафор, что позволяло будничное в стихах Фета ощущать как «прелестное», «благодатное», «нежущее», «опьяняю¬ щее», «осчастливливающее», «очаровывающее». Становление эстетической системы Фета ознаменовано обращени¬ ем поэта к национально-специфическому видению красоты в природе. Первое стихотворение сборника 1850 г. начиналось как бы програм¬ мной для Фета фразой: «Я русский, я люблю молчанье дали мразной / Под пологом снегов, как смерть однообразной...» При переиздании сборника в 1856 г. он убрал эти две декларативные строчкой стихотво¬ рение начиналось иначе: «На пажитях немых люблю в мороз треску¬ чий / При свете солнечном я снега блеск колючий». Действительно, в словах «я русский» в сочетании с фамилией поэта на титульном листе (и учитывая острые его переживания проблемы собственного проис¬ хождения) была какая-то аффектация, вообще не свойственная Фету. Но, убрав броскую формулировку, он сохранил в стихотворении наци¬ онально-русское своеобразие видения природы и ее ощущение. Уже в первом сборнике поэта главное место занимает цикл «Снега». Он 145
многомотивен, здесь будто «поют» и о печальной березе