БЫЛИ
ИНДУСТРИАЛЬНЫЕ
ОЧЕРКИ И ВОСПОМИНАНИЯ
Издание 2
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ Москва • 1973


ЗЗС1
Б95
Были индустриальные. (Очерки и воспомина- Б95 ния). Изд. 2. М., Политиздат, 1973
415 с. с илл.
Сост. Данишевский И. М.
В книге содержатся очерки н воспоминания видных советских и хозяйственных работников о памятных эпизодах в годы индустриализации нашей страны. О том, как осуществлялся этот великий перелом в жизни советского общества, о тех, кто его совершал, о мечтах и дерзаниях, трудностях и радостях созидания правдиво н живо рассказывают активные участники индустриализации — авторы книги. Читатель найдет в книге яркие страницы, показывающие самоотверженный труд советских людей, заложивших основы экономического могущества Советского Союза.
0181—003
Б 079(02)—73 214“73
ЗЗС1


ПРЕДИСЛОВИЕ
Очерки и воспоминания, помещенные в этой книге, рассказывают о том необыкновенном времени, когда наша страна совершала невиданное чудо, на глазах потрясенного человечества превращаясь из отсталой, нищей, неграмотной России в могучую индустриальную социалистическую державу, о грандиозных событиях тех лет, которые всему миру известны как годы первых большевистских пятилеток, о людях тех пламенных дней, которые по зову Коммунистической партии и под ее руководством своим героическим, самоотверженным трудом переделывали лицо советской земли, одновременно перековывая самих себя, вырастая в сознательных творцов новой жизни.
Не было в нашей стране, да и во всем мире не было еще тогда опыта социалистической индустриализации. Какими путями идти, как развивать отдельные отрасли народного хозяйства, в какой последовательности? Каковы те оптимальные темпы, которые должны обеспечить ликвидацию технико-экономического отставания страны в короткие сроки? На эти и другие важные вопросы, от которых зависела судьба социализма в нашей стране, надо было дать ответы. Отсюда горячие споры, дискуссии. В них рождались решения, правильность и мудрость которых проверялись и корректировались жизнью. В этом великом процессе энергия и воля Коммунистической партии опирались на самоотверженность рабочего класса, на его встречные планы, стахановские, изотов- 9


ские, бусыгинские нормы, на его боевые призывы о досрочном выполнении пятилеток в четыре, в три, а то и в два с половиной года!
Преодолевая все препятствия, на ходу залечивая раны и восполняя тяжелейшие потери, выдвигая все новые отряды преданных и самоотверженных бойцов, командиров и руководителей, Страна Советов быстрыми темпами наращивала свое промышленное могущество, свою экономическую мощь. Отказывая себе в самом необходимом, многонациональный советский народ во главе с рабочим классом, воодушевляемый и организуемый партией, в героическом вдохновенном труде вершил в те годы великое дело индустриализации страны.
Именно тогда складывался тот промышленный потенциал, который в годы последовавшей вскоре Великой Отечественной войны с гитлеровской Германией дал нам возможность добиться решительной и полной победы над коварным и опасным врагом нашей Родины.
Именно в те годы с особой силой проявился творческий гений народа, поднявшегося на строительство социализма.
В очерках и воспоминаниях авторов книги даны лишь отдельные эпизоды, фрагменты великой панорамы. Но эти, казалось бы, разрозненные страницы дают в целом многостороннюю, многоплановую и потому выпуклую и яркую картину исторических свершений. По-разному видели события выраставший в крупного деятеля ученый, геолог, авиационный конструктор, директор завода или пришедший из деревни в лаптях и превратившийся в известного всей стране мастера доменщик. Но всех их объединяло единое стремление — с полной силой, с полной отдачей посвятить свой творческий самоотверженный труд великому делу индустриализации первой в мире страны рабочих и крестьян — Советского Союза.
Именно это общее — единое стремление выложить до конца все свои творческие силы на дело строительства социализма — хотели бы авторы книги донести до современного советского читателя — строителя коммунизма.
Опыт «большевистского чуда», совершенного в годы довоенных пятилеток, может пригодиться и за рубежами нашей Отчизны, там, где народы ищут для себя новых, прогрессивных путей, не хотят идти изжившими себя дорогами капитализма.
4


Выполнение исторических решений XXIV съезда Коммунистической партии Советского Союза, подъем всех творческих сил народа для решения гигантских хозяйственно-политических задач, необходимость смелых решений, искание новых путей управления народным хозяйством развитого социалистического общества, более совершенных методов организации экономики — все это делает особо актуальным изучение живого опыта тех лет, когда наша великая Родина совершала первые, самые трудные, самые напряженные, полные самоотверженности и героизма шаги к первым своим достижениям на путях индустриализации.
* * *
В настоящем издании учтены замечания, отзывы и пожелания читателей. В ряд статей внесены уточнения и исправления. В подготовке второго издания принимали участие — Д. Г. Косов, И. И. Раневский, В. А. Мякушков, Л. С. Дулькин, И. С. Пешкин, И. В. Парамонов.
И. Данишевский


А. В. Зискинд
Зискинд Абрам Владимирович. Родился в 1898 г. Член КПСС с 1917 г. Заместитель начальника Научно-технического управления ВСНХ СССР и Наркомтяжпрома. редактор газеты «Техника» (1929—1933 гг.).
ТАЛАНТЛИВЫЙ организатор и руководитель социалистической промышленности
Каждый, кто имел счастье работать вместе с Г. К. Орджоникидзе (с товарищем Серго, как мы его называли), под его непосредственным руководством, на всю жизнь запечатлел в своей памяти неповторимый образ этого замечательного человека — большевика с пламенным сердцем и острым умом, изумительного организатора и руководителя. Это был человек, умевший сплачивать людей и вдохновлять их на большие и нередко героические дела.
Таким я помню Серго Орджоникидзе с ноября 1930 г., когда решением ЦК партии и ЦИК СССР он был назначен председателем Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), заменив на этом посту В. В. Куйбышева, назначенного председателем Госплана СССР.
По двум направлениям шла тогда работа ВСНХ: одно из них—разработка планов социалистической индустрии, второе — непосредственное руководство всей тяжелой промышленностью.
В экономически отсталой стране, где большая часть трудовой производственной энергии народа была тогда 6


сосредоточена в сельском хозяйстве и значительно меньше— в промышленности, к тому же слабо развитой и разрушенной двумя войнами — империалистической и гражданской,— в этой стране надо было произвести коренной социально-экономический переворот: надо было превратить нашу страну из отсталой, слабой, аграрной в мощную, высокоразвитую, индустриальную державу. Надо было создать в стране новую промышленность, новые заводы и фабрики, построенные на основе самой современной, передовой техники. И сделать это необходимо было без посторонней помощи (ждать ее от окружавшего нас враждебного капиталистического мира не приходилось) и, что самое трудное, в максимально короткий исторический срок.
Но у новой России было немало преимуществ перед всем остальным миром: она была Советской социалистической страной, т. е. страной с самым передовым социальным и политическим строем, страной, действительным хозяином которой был сам народ. И это была та сила, которая обеспечила молодому Советскому государству возможность осуществить невиданную ранее по масштабам программу социалистических преобразований в отсталой стране.
С чего началось то хозяйственное строительство, которое преобразовало старую Россию из нищей и убогой в обильную, богатую и могучую современную мировую социалистическую державу?
Известно, что В. И. Ленин еще в начале перехода на мирное строительство мечтал о 100 тыс. тракторов для сельского хозяйства. Сейчас предстояло в кратчайшие сроки эту мечту реализовать. Когда в начале 30-х годов встал вопрос о строительстве тракторных заводов, в ЦК ВКП(б) была создана специальная комиссия во главе с Г. К. Орджоникидзе для определения типа нужной машины. СССР не мог ориентироваться на Запад в этом вопросе, потому что наши колхозные поля резко отличались по своим масштабам от размеров полей фермеров капиталистических стран. Нам нужен был другой тип трактора. До тех пор наша страна совершенно не производила своих тракторов, а ввозила их в небольшом количестве из-за границы.
Так же было и в других отраслях нашей промышленности: необходимо было подготовить и установить
7


в короткие сроки, что, собственно, нам надо производить, какие нужны для этого заводы, каких мощностей и т. п. Все эти задачи партия решала, опираясь на старые и вновь создаваемые научно-исследовательские институты, привлекая в качестве консультантов научных работников, опытных старых специалистов и рабочих. На основе принятых решений наши молодые проектные институты разрабатывали техническую документацию, стремясь использовать новейшую отечественную и заграничную технику и передовые технологические процессы.
Вспоминаю первое совещание под председательством Г. К. Орджоникидзе после его прихода в ВСНХ. Я работал тогда в Научно-техническом управлении (НТУ) ВСНХ. Григорий Константинович поручил нашему управлению подготовить это совещание, пригласить специалистов— геологов и металлургов.
Почему он начал с вопроса о разведке недр? Восстановленные к тому времени металлургические заводы Донбасса не могли удовлетворить огромные непрерывно растущие потребности страны в металле. А металлургия Урала давала очень мало металла, работая на маленьких старых домнах, на древесноугольном топливе.
Первый пятилетний план наметил строительство ряда новых крупных и совершенных заводов черной и цветной металлургии на Украине, Урале и в Сибири. Для них-то и необходимо было создать мощную современную рудную и топливную (кокс) базу на Украине, Урале, в Сибири и Казахстане. В то же время страна приступала к реконструкции ряда старых металлургических заводов «Югостали» в Донбассе.
Между молодыми инженерами и их старшими товарищами тогда развернулась дискуссия: стоит ли модернизировать старые заводы, если строятся новые? Орджоникидзе вмешался в эту дискуссию. Он разъяснил, что, пока новые заводы дадут продукцию, страну металлом должны снабжать старые заводы. Поэтому реконструкция их необходима и неизбежна.
Конечно, не все старые заводы подлежали модернизации. Нечего было и думать о коренной модернизации металлургических заводов Прикамья. Там в старых небольших печах выплавлялось в малом количестве, правда прекрасное, мягкое, железо на дорогом древесноуголь- 8


ном топливе. На выпуск 150 т железа необходимо было сжечь 1100 куб. м дров! Интересно, что эти заводы просуществовали до Великой Отечественной войны и были отлично использованы для военных целей. Волшебники, работавшие на этих печах, давали такое железо, которое заменило медь для патронов и шло на другие оборонные цели.
Прав был Серго, когда он наряду с новым отстаивал кое-что наиболее ценное из старого производственного наследия.
На первое после прихода Г. К. Орджоникидзе совещание в ВСНХ были приглашены крупнейшие ученые нашей страны: академики А. П. Карпинский (тогда президент Академии наук СССР), А. Д. Архангельский, А. А. Байков, И. М. Губкин, М. А. Павлов, А. Е. Ферсман, профессор Н. М. Федоровский, а из способной выдвинувшейся молодежи — И. Тевосян, В. Емельянов и другие из тогдашней Горной академии. Перед совещанием Серго поставил следующие основные вопросы:
Что уже разведано в наших недрах настолько надежно, чтобы сразу можно было начать строить рудники и шахты?
Что еще и где нужно срочно разведать, куда сейчас бросить ударные отряды геологов?
Какая нам нужна металлургия, какими по мощности должны быть новые домны, мартены, прокатные станы, коксовые батареи, где их географически размещать?
Был намечен большой план. Основные районы строительства заводов: Кривой Рог, Керчь, Урал, Сибирь, Казахстан (Караганда), Грузия (чиатурский марганец) и Армения (медь) —нанесены на карту и вместе с экономическими расчетами были представлены в ЦК партии. Здесь этот план был одобрен и стал руководством к действию.
Г. К. Орджоникидзе тщательно изучал вопросы металлургии, был частым гостем на металлургических заводах, знал людей, занятых в этой отрасли, и ее нужды. Он мог по памяти назвать десятки имен и фамилий доменщиков, сталеваров, вальцовщиков, отличившихся на производстве, показавших образцы высокой производительности труда.
Григорий Константинович всегда считал, что для руководителя очень важно знать людей, непосредственно 9


создающих нашу индустрию, использующих богатства недр нашей страны.
Вспоминаю его небольшую статью в «Правде» в связи с изготовлением первого блюминга на Ижорском заводе в Ленинграде. Сам факт, что мы уже в состоянии создавать такие агрегаты, как гигантские обжимные станы (блюминги), показывал высокий уровень наших достижений. Об этом и написал Орджоникидзе в «Правду», и вся страна узнала имена конструкторов и изготовителей этого сложного прокатного механизма.
Непосредственно за топливом и металлургией и наряду с ними Серго взялся за создание химической промышленности, которой в нашей стране практически тогда почти не было. Многочисленные отрасли химии нужно было создавать заново, одну за другой: производство кислот и солей, удобрений, органических красителей и реактивов, пластмасс и медикаментов, синтетического каучука и многие другие. К этой огромной работе Серго привлек крупнейших специалистов нашей страны — академиков, профессоров и талантливую молодежь. Наряду со специалистами привлекались и старые, опытные рабочие.
Особенно хочется отметить и подчеркнуть исключительное внимание Г. К. Орджоникидзе ко всему новому, прогрессивному на производстве, в науке, к тому новому, что предлагали наши изобретатели и рационализаторы.
На металлургическом заводе имени Ильича в Мариуполе (ныне г. Жданов) мастер мартена Макар Мазай сотворил техническое чудо: на обычном, средней мощности мартене, на котором снимали по 4 т стали с одного квадратного метра пода печи, Мазай сварил 15 т качественной стали. Таких съемов стали на таких печах не знали и в США. Это послужило для Г. К. Орджоникидзе поводом, чтобы в телеграмме, разосланной по всем металлургическим заводам, сообщить об успехе замечательного сталевара Макара Мазая. В телеграмме Серго указывал, что отныне разговоры могут быть не о технических возможностях получения такого съема, а о подготовленности и организованности людей.
И Серго повторял: мы построим социализм, мы решим наши задачи, ориентируясь не на существующие нормы, а преодолевая их, непрестанно учась новому, 10


овладевая тайнами технологии и широко распространяя опыт передовых, лучших сынов нашей, советской земли, лучший опыт зарубежных предприятий.
Большое внимание Г. К. Орджоникидзе уделял развитию науки и укреплению ее связей с индустрией. Как организовать научно-исследовательскую базу нашей страны и обеспечить огромные и все растущие запросы строительства и производства? Этот вопрос постоянно вставал перед строителями индустрии, требовал ответа от ее руководителей.
По инициативе Г. К. Орджоникидзе Научно-техническое управление ВСНХ созвало ведущих научных работников страны из академий, институтов, промышленности, заводских лабораторий и втузов на Всесоюзное совещание. Проходило оно в 1931 г. в Москве в Колонном зале Дома Союзов и привлекло огромное внимание всей научной и технической общественности. Итоги и рекомендации этого всесоюзного форума ученых тщательно изучались Григорием Константиновичем, и на их основе были приняты важнейшие решения.
Главный вопрос ставился так: как теснее связать научную работу с запросами промышленности и нуждами производства? Была принята организационная структура научно-исследовательской работы в промышленности. Непосредственно Наркомтяжпрому в лице его научно- исследовательского сектора подчинялись так называемые головные институты, разрабатывавшие основные теоретические и крупные технические и конструкторские проблемы. Все остальные институты передавались в подчинение главным управлениям и трестам по соответствующим отраслям (отраслевые институты). Третьим звеном были заводские лаборатории.
Одновременно со Всесоюзным совещанием проходило совещание молодых физиков. С целью приближения науки к производству решено было использовать Ленинградский физико-технический институт, во главе которого стоял крупнейший ученый, академик А. Ф. Иоффе. На базе этого института было создано несколько научно- исследовательских институтов, в том числе Институт химической физики во главе с академиком Н. Н. Семеновым, Институт электрофизики во главе с профессором Чернышевым и Институт физической акустики, руководимый профессором Андреевым.
11


Широкая сеть новых научно-исследовательских институтов была размещена не только в Ленинграде и Москве, но и в других промышленных центрах страны — Харькове, Свердловске, Днепропетровске, Томске, Киеве. В этих институтах развернулись таланты молодых ученых, ставших впоследствии академиками, лауреатами Ленинской, Государственной и Нобелевской премий, таких, как И. В. Курчатов, Л. Д. Ландау, Я. И. Френкель, Ю. Б. Харитон, К. И. Кикоин, Д. В. Скобельцын, Г. В. Курдюмов, Я. Б. Зельдович и многие другие.
По инициативе и с одобрения Г. К. Орджоникидзе для работы в промышленности, во втузовские и университетские лаборатории привлекались крупнейшие ученые страны. Он с большим вниманием и заботой относился к людям науки, научным учреждениям и техническим организациям, старался не отказывать институтам ни в средствах, ни в стройматериалах, ни в оборудовании и валюте для приобретения научных приборов, прекрасно понимая, что каждый рубль, вложенный в научные учреждения, окупится сторицей.
Г. К. Орджоникидзе лично знал очень многих научных работников, знал, над чем они работают, добивался скорейшего завершения работ, их опытной проверки и заботился о внедрении их выводов и предложений в производство. Он часто приглашал к себе ученых, советовался с ними, подсказывал интересные темы, вытекавшие из нужд производства, радовался каждому успешному решению. Все это он делал с большой настойчивостью, сочетавшейся с большой доброжелательностью к людям.
Создание советской авиапромышленности было тесно связано с работой ЦАГИ, возникшего еще в 1918 г. Теоретическая работа ЦАГИ, руководимая нашими выдающимися учеными и инженерами С. А. Чаплыгиным, А. И. Некрасовым, Б. Н. Юрьевым, В. П. Ветчинкиным, А. Н. Туполевым и замечательными конструкторами А. А. Архангельским, В. М. Петляковым, П. О. Сухим, привлекала к себе пристальное внимание Г. К. Орджоникидзе.
Всех этих людей Серго часто приглашал к себе для обсуждения новых авиационных идей, новых конструкций и результатов испытаний новых самолетов, выпускаемых нашими молодыми заводами. Он лично посещал 12


эти заводы и аэродромы, следил за успехами как наших заводов, так и зарубежных авиационных фирм.
Г. К. Орджоникидзе придавал большое значение архитектурному оформлению сооружаемых Наркоматом тяжелой промышленности предприятий, а также других сооружений, возводимых по его заданиям. Были привлечены виднейшие представители архитектуры нашей страны — братья Веснины, Гинзбург, Орлов, Иофан, Кузнецов и др. По указанию Серго организовывались конкурсы, соревнования. Так, два санатория для работников тяжелой промышленности — в Сочи и Кисловодске— построены по проектам архитекторов различных по стилю и направлению: в Сочи—по проекту Кузнецова, в классическом стиле, в Кисловодске — по проекту Гинзбурга, в современном урбанистическом стиле, но оба — на высшем уровне, с установкой лучшего современного медицинского оборудования и максимальными удобствами для лечащихся.
Когда возникал вопрос о приглашении к нам крупнейшего французского архитектора Корбюзье, а также других видных западноевропейских зодчих, Серго охотно давал свое согласие.
Г. К. Орджоникидзе считал, что каждому работнику промышленности, который вносит что-то новое, что может способствовать улучшению работы,— изобретатель ли он или рационализатор — такому новатору нужно всемерно помочь осуществить его творческий замысел.
Когда мы, работники научно-технического сектора, поставили перед ним вопрос о том, что из окончивших втузы очень мало людей выделяется для НТУ ВСНХ, что никто не готовит молодежь для научно-исследовательской работы, было принято решение создать так называемую рабочую аспирантуру. Это был очень смелый эксперимент: с одной стороны, рабочего — изобретателя, рационализатора пригласить в научно-исследовательский институт, создать ему необходимые условия для серьезной учебы и, с другой стороны, чтобы свои изобретательские идеи он решал в стенах научно-исследовательского учреждения, в окружении и с помощью научных специалистов, инженеров. Можно назвать немало людей, прошедших подготовку по этому способу и 13


сейчас занимающих почетное место среди наших научных и технических работников.
Умение слушать знающих людей, учиться у них, выбирать наилучшие решения — характерная черта Серго как политического руководителя и организатора социалистического производства.
Сколько внимания он уделял военным изобретателям, например В. Г. Шпитальному, Ф. Н. Токареву, В. А. До- лежалю и др., выяснял их нужды и немедленно принимал меры к их удовлетворению, созданию необходимых условий для их плодотворной работы.
Очень остро стоял тогда вопрос с подпиской на иностранную научно-техническую литературу. За нее приходилось платить валютой. Валюту надо было экономить, и отбор журналов был очень строг. Ученые пожаловались Г. К. Орджоникидзе, тогда уже наркому тяжелой промышленности, указывая, что трудно работать при «голодном пайке» на иностранные журналы, а также литературные технические новинки. Нарком нашел эти жалобы основательными и принял меры к отпуску нужной валюты и обеспечению аккуратного поступления в научно-исследовательские институты и Центральную техническую библиотеку Наркомтяжпрома зарубежных журналов и другой научной и технической литературы.
Новое промышленное строительство развивалось бурно. Встал вопрос о механизации строительных работ, об оснащении их механизмами, избавляющими человека от непосильного физического труда и в то же время ускоряющими ход работ и сокращающими потребность в рабочей силе. В первую очередь это подъемные машины, копры, тягачи, грузовики, бульдозеры, бетономешалки и т. п. Надо было переходить от импорта этого строительного оборудования к массовому его производству на отечественных заводах.
Параллельно с этим создавалась передовая промышленность строительных материалов — цементные и стекольные заводы, карьерные хозяйства и т. д.
Во всей этой работе приходилось преодолевать большие трудности. А со строительных площадок, раскинувшихся по всей стране, только и слышно было: «Давай, давай...»
Надо было обладать крепкой волей и ясным пониманием перспектив, чтобы спокойно работать в такой на14


пряженной обстановке. Первой заботой Серго в эту пору строительной горячки было создать образцовые квалифицированные кадры руководителей строек, проектных организаций, директоров заводов и т. д.
И Серго сумел подобрать замечательных помощников, на которых он мог положиться. Назову хотя бы некоторые имена (их тогда знала вся страна): Я. Гугель — строитель Магнитки, С. Франкфурт — строитель Кузнецкого комбината, Я. Весник — руководитель строительства Криворожского металлургического завода, Л. Сафразян — руководитель строительства Горьковского автозавода, А. Прокофьев—Московского автозавода, П. Свистун — Харьковского тракторного, В. Иванов — Сталинградского тракторного и многие другие. Это были тогда наиболее популярные строители, талантливые организаторы хозяйственного строительства.
Эти люди были настоящими помощниками и верными друзьями командарма тяжелой индустрии, разделявшими с ним всю тяжесть ответственности за успехи нашего строительства, за неслыханные темпы технического прогресса, за то, что наша страна успела за 10—15 лет наверстать то, в чем она отставала от экономически развитых капиталистических стран на целых 50—100 лет.
Разве не чудом было за один 1935 г. увеличить выпуск вагонов с 26 тыс. до 80 тыс.! Это чудо было совершено под руководством Г. К. Орджоникидзе, который видел, что транспорт грозил сорвать все наши успехи в других отраслях народного хозяйства. «Вагонное чудо» произошло без создания новых вагоностроительных заводов, а исключительно путем рационализации работы старых предприятий — Путиловского, Брянского и ряда других. Его совершили советские рабочие и инженеры. Это были люди 30-х годов — советские люди, умевшие преодолевать любые трудности. Немало таких чудес совершал в те годы рабочий класс Советского Союза. Немало подлинного героизма проявляла тогда в цехах и на стройках пятилетки наша молодежь и ее авангард — комсомол.
И тут нельзя не вспомнить крепкой дружбы, которая завязалась между Серго как организатором и руководителем строительства в стране предприятий тяжелой промышленности и комсомольскими организациями. По всем вопросам подготовки кадров, выдвижения молодых специалистов, обучения, освоения новых производств Серго 15


всегда советовался с руководителями комсомола. Тогдашний секретарь ЦК ВЛКСМ А. В. Косарев и другие вожаки комсомола были частыми гостями в кабинете наркома. Он приглашал их с собой в поездки и особенно остро ставил перед ними вопросы производственного обучения, подготовки квалифицированных кадров.
И комсомольская молодежь отвечала Серго взаимностью. Любовно и торжественно встречала она его, когда он появлялся на заводах и стройках. Тысячи комсомольских бригад избирали Г. К. Орджоникидзе своим почетным членом и старались выполнять за него норму и перевыполнять ее. Нарком знал комсомольских вожаков на всех ведущих строительных объектах, чутко прислушивался к их запросам, интересовался их нуждами, бытовыми условиями их жизни, заботился об удовлетворении культурных и материальных потребностей молодежи.
Серго смело выдвигал комсомольцев на весьма серьезные и ответственные посты. Заместителем начальника Главэнерго, например, он назначил комсомольца Игната. Назначив молодого специалиста Георгия Гвахария директором крупнейшего Макеевского металлургического завода, он одновременно призвал на руководящие посты в строительстве и эксплуатации этого завода комсомольцев — инженеров и техников, проявивших себя на других участках работы.
Очень серьезно стоял вопрос с укомплектованием новых заводов квалифицированными рабочими. Приехал Орджоникидзе на Горьковский автомобильный завод. Был уже пусковой период в жизни завода. Серго заходит в механосборочный цех. Там стоят сотни импортных и отечественных станков. Кому доверить эти агрегаты, кого поставить на них работать? Где набрать такое количество квалифицированных рабочих? А таких рабочих требовали и другие вступавшие в строй автомобильные и тракторные заводы. Естественно, что заводское руководство растерялось. Нарком не побоялся обратиться ко вчерашним строителям, демобилизованным красноармейцам, как к источнику кадров, поставить лучших из них за технически совершенные станки и одновременно организовать их обучение и постепенное повышение их квалификации. А учителями были старые, опытные рабочие, переведенные на новые заводы со старых — с Сормовского, Путиловско-
16


го, Ижорского, Краматорского, Брянского и др., имевших великолепные квалифицированные рабочие кадры.
Для подготовки среднего командного состава на производстве создавались новые техникумы и курсы.
Для подготовки хозяйственных работников и повышения их квалификации при втузах были созданы факультеты общественных наук, промакадемии, готовившие красных директоров.
Господствовавший в начале пятилетки лозунг «Техника в период реконструкции решает все» к концу пятилетки сменился лозунгом «Кадры, овладевшие техникой, в период реконструкции решают все». Много внимания тогда уделяли тому, чтобы наши учебные заведения были настоящими кузницами отлично обученных кадров.
В подготовке квалифицированных технических кадров из нашей способной молодежи, окончившей вузы, Серго принимал лично горячее участие. Вот один характерный пример. И. Т. Тевосян, окончив Московскую горную академию в 1927 г., был направлен на завод «Электросталь» помощником мастера. Отсюда Г. К. Орджоникидзе направил его с группой молодых инженеров на передовые металлургические заводы Германии. Вернулся Тевосян на «Электросталь» опытным металлургом. Он стал начальником цеха, затем главным инженером, управляющим объединением «Спецсталь» и, наконец, министром черной металлургии. Впоследствии И. Т. Тевосян был назначен заместителем председателя Совета Министров СССР. Сложный путь от рядового работника до видного хозяйственного деятеля и ученого прошел и В. Емельянов — ныне член-корреспондент Академии наук СССР.
Нельзя здесь не вспомнить об отношении Г. К. Орджоникидзе к возникшему в начале второй пятилетки стахановскому движению. Начавшись в угольной промышленности, оно быстро распространилось во всех отраслях народного хозяйства. Г. К. Орджоникидзе сразу оценил рекорд А. Г. Стаханова и его бригады как результат нового метода подготовки и организации производства, как поход против устаревших норм выработки, как новый этап борьбы за высокую производительность труда. Серго Орджоникидзе любовно следил за развитием стахановского движения и помог кузнецу Александру Бусыгину на Горьковском автозаводе, токарю Ивану Гудову на Московском станкостроительном заводе и многим другим пере-
2
Были индустриальные 17


довым рабочим во всех отраслях нашего производства, перешедшим на новые методы работы. Люди, смело ломавшие старые нормы и прокладывавшие путь к новому, пользовались особым вниманием и заботой наркома тяжелой промышленности.
Большевистский дух дерзания вселял во всех нас пламенный революционер и талантливый организатор социалистического строительства Г. К. Орджоникидзе. Он отдавал людям все свои силы, всю свою любовь и неуемную энергию.


К. П. Серов
Серов Константин Петрович. Родился в 1899 г. Член КПСС с 1919 г. Заместитель председателя Контрольной комиссии и Рабоче-крестьянской инспекции Ленинградской области (1930—1934 гг.).
ЛЕНИНГРАД НА ЗАРЕ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ
Когда после окончания гражданской войны в стране было восстановлено народное хозяйство до довоенного уровня, перед партией и государством встал вопрос: как быть дальше?
Ленина уже не было среди нас, но у нас оставалась разработанная им программа социалистических преобразований, программа мудрая и прозорливая, воплотившая богатейшие итоги многолетнего изучения В. И. Лениным особенностей экономики России, ее ресурсов и того наследия, которое новая Россия получила от капитализма. Ленинская программа построения социализма в нашей экономически отсталой стране ясно и определенно указывала путь хозяйственного развития Советской России после того, как она достигнет довоенного потенциала,— это путь социалистической индустриализации, т. е. создания собственной крупной машинной индустрии, способной производить самые современные орудия производства, при помощи которых можно было бы перестроить на социалистический лад другие отрасли народного хозяйства, в том числе и сельское хозяйство.
В сущности, страна уже вступала на этот путь еще при жизни В. И. Ленина, успешно выполняя знаменитый план
19


ГОЭЛРО. Теперь предстояло сделать дальнейшие шаги в том же направлении.
Социалистическое строительство осуществлялось в сложных внешних и внутренних условиях (извне — враждебное капиталистическое окружение, внутри — заметное влияние мелкобуржуазной стихии, поддерживаемое белоэмигрантскими кругами из-за рубежа; острый недостаток в самом необходимом вплоть до кирпича, из которого надо было возводить здания будущих заводов и фабрик). Достаточно представить себе эту обстановку, чтобы понять, какую почву она создавала для распространения настроений малодушия и неверия в силы рабочего класса. Не приходится говорить, что такого рода настроения были совершенно чужды героическим рабочим массам города Ленина, с энтузиазмом встречавшим каждую новую весть о том, что Коммунистическая партия взяла курс на социалистическую индустриализацию, что по всей стране развертывается подготовительная работа к реконструкции старых заводов и фабрик и к сооружению новых современных предприятий. С большим воодушевлением ленинградские трудящиеся взялись за осуществление широких планов реконструкции своих известных всей стране и за рубежом, но технически и технологически устаревших заводов. И на первых шагах в эту работу все больше включалась передовая часть инженерно-технической интеллигенции. Но в то же время встречалась и явно выраженная оппозиция провозглашенному партией генеральному курсу.
— Не до жиру, быть бы живу... Где уж тут думать о широких планах реконструкции, дай бог справиться с текущим ремонтом...— такие реплики можно было услышать и в коридорах Смольного, где разместились партийные и советские органы Ленинграда.
Мне довелось присутствовать на большом партийном собрании, где этим упадочническим настроениям был дан решительный отпор.
Ноябрь 1925 г. Огромный зал Дома культуры имени Плеханова переполнен. Присутствует почти весь партактив Выборгской стороны. В зале раздаются рукоплескания, когда за столом президиума появляются Г. К. Орджоникидзе, А. И. Микоян, С. М. Киров.
Первым из гостей выступил Серго Орджоникидзе. Едко и остроумно высмеял он тех людей, еще называющих 20


себя большевиками, которые, испугавшись трудностей, остановились на пути, не зная, куда поставить ногу, в то время как вся партия уже двинулась вперед по пути, указанному Лениным. Большевики в доспехах рыцарей «умеренности и осторожности», говорил Серго при общем смехе в зале,— это такое уродливое явление, которое вряд ли может кого-нибудь увлечь. Не лучше ли будет оставить этих людей в позиции глубокого раздумья, а самим двинуться вперед, ломая все преграды и препоны на пути.
Зал бурными аплодисментами выразил свое согласие с оратором.
С горячей, хорошо аргументированной речью в защиту генеральной линии партии выступил А. И. Микоян.
Кульминационным моментом собрания была вдохновенная речь С. М. Кирова. Его твердая убежденность в правильности избранного партией пути, его страстные призывы к сплочению рядов, к единству и верности заветам Ленина произвели огромное впечатление. Киров закончил свою речь под гром продолжительной овации.
С. М. Киров остался в Ленинграде и в течение почти целого десятилетия возглавлял ленинградскую партийную организацию. С большим искусством он руководил реконструкцией промышленности Ленинграда и способствовал тому, что старая ленинградская промышленность, реконструируясь сама, в то же время оказывала огромную помощь созданию крупной социалистической индустрии по всей стране. Такую роль Ленинграда С. М. Киров считал вполне естественной и вытекающей из предыдущей истории развития промышленности в России.
КАДРЫ —ПРЕЖДЕ ВСЕГО
Партийная организация занялась прежде всего подбором людей. Инженерно-технический персонал принадлежал в большинстве своем к интеллигенции старой формации, которая сохраняла многие пережитки и предрассудки уходящей эпохи.
В памяти остался день 28 января 1930 г., когда состоялась сорокатысячная демонстрация инженеров и техников, рабочей молодежи под девизом сплочения вокруг ленинской партии, твердой решимости бороться вместе с рабочим классом на фронте социалистического строитель21


ства. Газета «Ленинградская правда» тогда писала: «Сорок тысяч инженеров и техников Ленинграда решительно встали по эту сторону баррикад». Это было верно, но классовая борьба продолжалась, среди некоторой части инженерно-технического персонала были настроения и прямо враждебные, проявлявшиеся и на словах и на деле.
В августе 1931 г. в Ленинграде состоялось общегородское собрание инженеров и техников. С докладом «О новых задачах и условиях работы ИТР» выступил известный деятель партии Борис Павлович Позерн.
Докладчику было задано много вопросов, в числе прочих такие:
— Как вы понимаете термин «технический директор»? Уместно ли при единоначалии наличие директора и технического директора? Исключает ли единоначалие вмешательство общественности в повседневную работу?
Наиболее любопытный для того времени вопрос:
— Обязательно ли при инженере должен состоять «партийный дядька», который хотя и ничего не смыслит в деле, но начальствует, и без согласования с ним нельзя ничего провести или даже нужно проводить те нелепости, которые «партдядька» считает нужными? Чем это вызвано?
Б. П. Позерн в свою очередь задал встречный вопрос:
— Можно ли сейчас отстранить от руководства крупнейшими заводами, трестами, объединениями и отделами ВСНХ партийных работников, организаторов рабочей массы?
И отвечал:
— Настанет время, когда инженер будет во главе предприятия, во главе всей промышленности и будет выполнять важнейшие функции регулирования, направления и командования всем хозяйством. Когда это будет? Когда вырастет новая поросль советских инженерно-технических сил, вырастет инженерно-техническая интеллигенция пролетариата. Ну, а теперь,— продолжал он,— своих классовых позиций не сдадим.
♦ ♦ ♦
В Ленинграде шла усиленная подготовка инженерных, технических, рабочих кадров. Были открыты при рабфаке Технологического института курсы для подготовки в вузы 22


ста индустриальных рабочих; на Ленинградском Металлическом заводе-втузе готовили инженеров из рабочих без отрыва от производства; был создан заочный рабочий политехникум; открыты Дом учебы хозяйственников, школа мастеров, профшколы, ударные группы по подготовке во втуз, заочная промакадемия и т. д.
Подготовка кадров была нужна как воздух. Когда в Ленинграде вздумали обновить фасады зданий, оказалось, что в городе нет ни одного инженера — специалиста по этому делу. Отсутствие знаний, опыта приводило к прорывам и неудачам.
Рабочий Маркин с завода «Знамя труда» выступил на рабочем собрании с такой критикой. У нас на «Знамени труда», сказал он, построили кузницу, которую мы назвали вавилонским столпотворением. Построили, а потом срыли. Хозяйственники говорят, что тут произошла «маленькая неувязка» с планами. Хороша неувязка — построить, а потом срыть!..
Крупный хозяйственник, бывший председатель правления объединения «Котлотурбина», Степан Иванович Афанасьев выступил на совещании партийных, хозяйственных и профсоюзных работников в 1930 г. В рационализации, говорил он, мы шли до сих пор черепашьим шагом. Сплошь и рядом мы шли в потемках, нащупывали пути, которые западноевропейской промышленностью уже давно проторены и пройдены. Встает вопрос: почему бы нам широко не использовать все, что имеет зарубежная капиталистическая техника и не подписать с иностранными фирмами договор о технической помощи? А кстати сказать, такие договоры у нас уже имеются, и они дали положительные результаты: заводы бывшего треста слабых токов заключили несколько договоров с иностранными фирмами на техническую помощь; получив эту помощь по договорам, сумели снизить себестоимость продукции и рационализировать производство. Например, завод телефонной аппаратуры «Красная заря», используя техническую помощь иностранной фирмы, улучшил конструкцию телефонного аппарата, сократил количество сырья, затрачиваемого на его производство, на 65%. В итоге завод «Красная заря» снизил себестоимость продукции на 20%.
С. М. Киров тоже говорил:
— Если мы решили догнать и обогнать капиталистические страны и если мы в то же время знаем, что техни23


чески мы недостаточно подкованы, то нам остается только взяться на деле за освоение заграничной техники. Так на ленинградских предприятиях начался массовый поход за овладение передовой современной техникой.
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ОПЫТА ТЕХНИЧЕСКИХ СПЕЦИАЛИСТОВ
В Ленинграде использование передового зарубежного технического опыта приобрело особенно большой размах. У нас появилось много иностранных специалистов — инженеров, техников, мастеров и рабочих. Среди них было немало прогрессивно настроенных работников, были и коммунисты. Из них мы и организовали секцию иностранных специалистов при Ленинградской областной рабоче- крестьянской инспекции. А поскольку на мне в РКИ лежало руководство контролем над промышленностью, эту вновь образованную секцию передали в мое ведение.
Как вербовались иностранные специалисты на работу в Советский Союз? Тут не обходилось иногда без шероховатостей. Нашим представителям за рубежом было нелегко. Они не могли прельщать иностранных специалистов чересчур заманчивыми условиями. Особенно трудно было с бытом, в частности с жильем. Иногда наши товарищи давали обещания, которых мы здесь на месте не могли выполнить. Так было, например, с одним американским специалистом, которому наш представитель обещал предоставить квартиру из четырех комнат и гараж для автомобиля. В течение нескольких месяцев мы не имели возможности выполнить это обещание, и завербованный инженер, обиженный, вернулся к себе домой.
Мы не могли допустить в дальнейшем такой практики невыполнимых обещаний, и один из вербовщиков в назидание другим был отозван из США, и на него было наложено строгое взыскание.
Иные из наших зарубежных представителей предъявляли к иностранцам, приглашаемым на работу в СССР, непомерно высокие требования. Они ждали больших открытий, крупных изобретений, вместо того чтобы требовать от них применения в наших условиях всех прогрессивных методов и приемов, дающих на капиталистических предприятиях высокую производительность и высокое качество продукции.
24


Вербовали не всегда осмотрительно. Пригласили, например, немецкого хозяйчика Карла Тэта, который привез с собой свои машины для очистки котлов и собирался открыть у нас свое дело. Немецкий инженер Мюллер, приглашенный в 4-й Госстройтрест, оказался слабо подготовленным для роли консультанта. На заводе имени Казицкого немец Шмидт использовал свое пребывание в нашей стране в качестве специалиста для антисоветской агитации среди немецких рабочих.
Летом 1930 г. в Ленинграде была созвана городская конференция иностранных специалистов со следующей повесткой дня:
1. Пятилетний план и задачи иностранных специалистов— доклад Ленинградского областного совета народного хозяйства.
2. Культурно-бытовое, политическое обслуживание иностранных специалистов — доклад Ленинградского областного совета профсоюзов.
3. Задачи секции иностранных специалистов при ОблРКИ 1 и участие иноспециалистов в обследовательской работе ОблРКИ.
4. Выборы бюро секции.
На конференцию кроме зарубежных специалистов (около полутораста человек) приглашались директора предприятий, председатели производственных совещаний предприятий, где работали иностранцы. Немецкий коммунист Бауэр был назначен руководителем секции. Он подобрал актив из инженеров, мастеров и рабочих разных национальностей — немцев, американцев, англичан, чехов, поляков. Были среди них и коммунисты.
Секция иностранных специалистов при Ленинградской областной РКИ имела свое Положение, в котором предусматривалась необходимость привлечения зарубежных специалистов и квалифицированных рабочих к обследовательской работе ЛеноблРКИ в качестве консультантов, экспертов, обследователей и т. п., а. также оказание помощи РКП и хозорганам в использовании иностранного опыта в социалистическом строительстве СССР, консультация иностранными специалистами хозяйственных органов при выдаче заграничных заказов 1 Областной отдел Рабоче-крестьянской инспекции.
25


и при приемке и использовании заграничного оборудования и некоторые другие аналогичные виды помощи.
Всестороннему использованию иностранного технического опыта при разрешении разных вопросов, относящихся к реконструкции нашего народного хозяйства и к скорейшему выполнению первого пятилетнего плана, ленинградские партийные и хозяйственные организации придавали большое значение. Поэтому Ленинградскому областному совнархозу было предложено разработать типовые договоры с иностранными рабочими и предусмотреть в них, чтобы в оплате труда иностранных рабочих не было уравниловки, чтобы при установлении зарплаты для этих рабочих были определены формы оплаты — валютой или советскими деньгами, чтобы каждый иностранный рабочий был использован у нас по своей специальности. Такое уточнение было необходимо, так как наблюдалось немало случаев, когда иностранные рабочие-специалисты использовались не по своей специальности и оплачивались по-разному.
Надо заметить, что в тот период в использовании иностранцев на наших предприятиях неразберихи и головотяпства было немало. Методы работы иностранцев нигде как следует не изучались, их опыт не обобщался, предложения не фиксировались.
Предложение, например, инженера Цастоу на Металлическом заводе о мерах предосторожности при сварке осуществили только после того, как случился пожар; а когда один из немецких инженеров, Зак, предложил заменить там автогенную сварку электросваркой, начальник цеха с апломбом заявил:
— Я сам знаю, где применять электросварку.
Некоторые предложения крупповских инженеров на «Красном путиловце» не проводились в жизнь, в частности, потому, что «производство опытов не предусмотрено промпланом». На «Красном гвоздильщике» предложения немецких мастеров об очистке каналов, о более целесообразном расположении ножниц, о постройке крана были проведены лишь после того, как немцы пожаловались в ОблРКИ. В Гипромезе же предложения иностранцев стали проводиться тогда, когда американцев назначили главными инженерами проектов.
Такое отношение наших людей к иностранным специалистам, использованию их опыта объяснялось недис26


циплинированностью ряда советских специалистов, недостаточной технической подготовкой их. неорганизованностью и недостатками, связанными с хозяйственными трудностями.
Из недавно опубликованных в журнале «Наука и жизнь» интересных воспоминаний члена-корреспондента Академии наук В. Емельянова мы знаем, каких трудов стоило ему и И. Т. Тевосяну (бывш. начальнику Главспецстали) изучить секреты получения специальных сталей. Для этого им пришлось совершить путешествие на заводы Круппа, да и там они раскрыли эти «секреты» чисто случайно. А вот что получилось на «Красном пути- ловце». Там три месяца работал техническим директором немецкий инженер Аренс. Он подал директору «Красного путиловца» К. Отсу пространное заявление, в котором писал, что приехал в Советский Союз с честным намерением работать. Но столкнулся с фактами недисциплинированности со стороны некоторых советских специалистов на заводе, были даже случаи прямого невыполнения инженерами его распоряжений. Аренс приводит и фамилии этих инженеров — Кондратович и Ларин.
Эти два инженера, один из которых (Ларин) был заведующим мартеновской мастерской, а второй (Кондратович)— сменным инженером, выступили с обвинением Аренса в том, что он своими распоряжениями якобы тормозит выполнение программы. Аренс в свою очередь потребовал от Отса увольнения этих молодых инженеров.
Для разрешения конфликта на заводе было созвано широкое собрание, закончившееся полным примирением сторон: Аренс порвал свое заявление против молодых инженеров, а инженеры Ларин и Кондратович разорвали свои заявления об уходе.
Культурно-бытовое обслуживание иностранцев было неважным. 4-й Госстройтрест уплатил за пол года за номера для иностранцев в гостиницах свыше 8 тыс. руб. «Котлотурбина» за четыре месяца затратила на оплату комнат для иностранных специалистов на частных квартирах свыше 29 тыс. руб.
На работу возили иностранцев в трамваях. Это обходилось дороже, чем если бы их возили в машинах. Однажды, например, инженер Глевинг ехал на завод три часа, а один час его работы обходился государству в 24 руб. Но где взять машины? Не такое было время, 27


чтобы тратить на это валюту. А может, это была неоправданная экономия?..
Иначе обстояло дело там, где работали иностранные рабочие массовых профессий — каменщики, штукатуры. На «Красном путиловце» таких рабочих было всего око- ко двух десятков, жили они вместе в общежитии, где их обслуживали в общем неплохо, заботясь не только о бытовых удобствах, но и об их культурных запросах. С ними проводилась политико-воспитательная работа. Взаимоотношения наших рабочих с иностранными были вполне нормальные, товарищеские.
Правда, среди части старых русских квалифицированных рабочих чувствовалось некоторое недовольство на почве более высокой зарплаты иностранных рабочих. Иностранцы работали группами в три-четыре человека, подсобные работы выполнялись нашими рабочими. Десятники и прорабы — русские. Инструмент у немцев свой, леса (облегченного типа) они устанавливали сами. Что касается норм выработки и качества кладки кирпича, то в этом отношении немецкие каменщики никаких преимуществ перед нашими не показали.
Следует отметить уплотненный день у немцев — они не тратили времени на разговоры, не курили, не покидали своего рабочего места. Немцы показали себя очень аккуратными людьми — никогда не опаздывали на работу, уходя после работы, оставляли рабочее место в полном порядке. В Гипромезе работала американская группа по проектам, в 4-м Госстройтресте — две бригады немецких строителей.
В целом качество работы иностранных рабочих было удовлетворительным. Иностранцы работали медленнее наших, но почти не давали брака, хотя и слабо знали наши станки. Иногда они вносили ценные рационализаторские предложения; например, части цепей Галля требовали для своей обработки четыре часа, а после осуществления их рационализаторских предложений — только сорок минут.
Однажды, в мае 1931 г., группа немецких инженеров: Шерер и Котлеровец (Металлический завод), Данкерт (завод «Вулкан»)—обратилась к нам с предложением улучшить литейное дело. Это предложение не содержало в себе ничего особенно выдающегося, но некоторые его пункты, в случае их претворения в жизнь, могли бы сдо- 28-


собствовать повышению культуры литейного дела и устранению брака при литье. Сущность этих предложений состояла в том, чтобы отыскать в окрестностях Ленинграда песчаные карьеры с формовочными песками, произвести анализ этих песков по сортам и к будущему году обеспечить литейные всех заводов соответствующими сортами песков. Кроме того, предлагалось кооперировать заводы, изготовляющие различные инструменты для литейщиков. Эти предложения и ряд других (например, о стандартизации опок) были одобрены и приняты.
Техническую помощь, конечно за немалые деньги, от иностранных фирм мы получали в разных формах. Например, американская фирма «Фрейн» консультировала проекты нашего Гипромеза на постройку металлургических заводов. Иногда иностранная фирма составляла для нас проекты заводов, фабрик и отдельных цехов по нашим заданиям или передавала нам расчеты и другие материалы для организации того или иного производства. В других случаях техническая помощь выражалась в передаче нам права пользования патентами и рецептами. Были и другие формы, какие и в настоящее время часто практикуются в международных экономических связях между государствами, например технический инструктаж и наблюдение за ходом строительства со стороны инженеров и техников иностранных фирм, с которыми на этот предмет достигнуто соглашение, или допуск работников одной стороны на заводы и предприятия другой из договорившихся сторон для обучения технических кадров на производстве.
Был ли толк от иностранной помощи? Несомненно. Я уже приводил выше высказывания С. И. Афанасьева о достижениях на заводе «Красная заря». А вот еще примеры.
На Металлическом заводе в результате договора с фирмой «Метрополитен-Виккерс» было поставлено новое производство турбин мощностью 50 тыс. кет, увеличен выпуск продукции на заводе в 3,5 раза, повышено качество изделий, снижена себестоимость. В результате сократилась необходимость импорта турбин.
Договор с Круппом также дал немало положительных результатов на «Красном путиловце».
2$


НЕКОТОРЫЕ ТЕНЕВЫЕ СТОРОНЫ ИНОСТРАННОЙ ТЕХНИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ Так выглядела лицевая сторона медали, но она имела свою оборотную сторону.
Договор с «Метро-Виккерс» был заключен в 1927 г. По договору турбины мощностью свыше 10 тыс. кет должны были выпускаться исключительно по чертежам этой фирмы. А Металлический завод уже в 1930 г. шагнул в производстве мощности турбин за пределы 10 тыс. кет — он стал заводом крупного турбостроения. Договор же с «Метро-Виккерс» связал его по рукам и ногам, по сути, обрекал на отставание. К счастью, договор имел силу только до 1931 г. С тех пор завод расправил свои крылья и теперь, как известно, выпускает турбины в 500 тыс. кет и проектирует их мощностью 800 тыс. кет и больше.
Произошло это, конечно, не сразу. С. М. Киров и здесь сыграл огромную роль инициатора строительства мощного турбинного цеха на Металлическом заводе.
19 марта 1926 г. он послал телеграмму В. И. Меж- лауку, одному из тогдашних руководителей металлопромышленности в стране: «Настоятельно просим разрешить положительном смысле вопрос новой турбинной мастерской Металлическом заводе. Телеграфируй ответ. Киров».
Вскоре был получен ответ: «Срочная. Ленинград. Губком ВКП. Кирову. Постройка турбинной мастерской Металлозавода разрешена полностью».
И вот турбинный цех Металлического завода начал расти не по дням, а по часам. Он быстро перерос рамки производства турбины мощностью 10 тыс. кет по проекту «Метро-Виккерс», перешел к изготовлению турбины мощностью 24 тыс. кет, а затем и 50 тыс. Так иностранная техническая помощь, выполнив свое договорное обязательство, послужила стимулом к такому техническому скачку, о котором фирма «Метро-Виккерс», вероятно, не думала, не гадала. Пример Металлического завода настолько примечателен, что я позволю себе сделать небольшое отступление от темы и расскажу, как это произошло.
Незадолго до XVI съезда партии Г. К. Орджоникидзе, приехав в Ленинград, вместе с С. М. Кировым обходил цехи Металлического завода. Сопровождавший их по 30


заводу секретарь заводской партийной организации П. П. Семячкин в разговоре заявил, что завод в состоянии производить турбины гораздо большей мощности, чем 10 тыс. кет.
Серго Орджоникидзе и Сергей Миронович Киров немедленно ухватились за это заявление и пришли к заключению, что можно без серьезных затрат увеличить производство турбин на заводе в 2 раза за счет повышения их мощности до 24 тыс. и даже 50 тыс. кет. Г. К. Орджоникидзе высоко оценил инициативу П. П. Семячкина и рассказал об этом в своем выступлении на XVI съезде. Впоследствии Семячкин был награжден орденом Ленина за активное участие в развитии турбинного производства. Ныне П. П. Семячкин живет в Ленинграде и, конечно, счастлив быть свидетелем того, как Металлический завод работает над выпуском турбины мощностью 1 млн. кет.
Возвращаюсь к вопросу о договорах с иностранными фирмами. Договор с Круппом, так же как и договор с «Метрополитен-Виккерс», имел свои недостатки. По одному из пунктов договора мы имели право пользоваться рецептами, как имеющимися у Круппа, так и могущими появиться, вплоть до секретных. А в другом пункте оговаривалось, что изобретения, делающие переворот в технике, не входят в условия договора. А что значит «изобретение, делающее переворот в технике»,— это не уточнялось и оставляло место для произвольного толкования.
Поэтому-то Крупп и не открыл нам секрета изготовления металла «видия», и мы должны были покупать его у Круппа за валюту. Кроме того, §16 договора с Круппом запрещал нам приглашать специалистов из других стран.
Были и просто убыточные для нас контракты. Договор «Котлотурбины» с американскими фирмами «Нью- Порт-Ньюз» и «Чейз», договор нашего химтреста с фирмой «Бонкитт» и Гипромеза с «Суари де Шрамбург» принадлежали к числу таких договоров.
Импортное оборудование текло тогда на заводы и фабрики СССР широкой рекой. А как оно было использовано? К сожалению, в этом отношении не все обстояло благополучно.
Импортное оборудование нередко оставалось подолгу
31


в бездействии, а сроки гарантии тем временем истекали: оборудование использовалось не полностью, его работа не учитывалась; рабочие инструктировались недостаточно, были случаи поломок или порчи импортных станков.
Ленинградской областной контрольной комиссии ВКП(б) пришлось однажды вмешаться в вопрос об использовании импортного оборудования в крупноболтовом цехе завода «Красный гвоздильщик» и вынести по этому поводу постановление, содержавшее конкретные указания, как использовать полученную в цехе зарубежную технику: прессы, станки и другие механизмы, приборы, материалы.
Был такой случай. Американские рабочие-строители привезли с собой деревообделочные станки, чтобы на них работать, но в 4-м Госстройтресте станки лежали в течение нескольких месяцев без присмотра и портились, некоторые детали станков исчезли. Короче говоря, ценное оборудование было приведено в негодное состояние.
Случалось и такое. «Севрыба» заказала у немецкой фирмы «Дейч-Гумбольдт» восемь судовых двигателей. Начальник технического отдела «Севрыбы» Петренко и инженер Юкельзон не разобрались в спецификации, написанной на немецком языке, и не выписали вспомогательных дизель-динамо, компрессоров, без которых двигатели не могли работать...
Все это было данью, которую мы платили за нашу техническую отсталость. Да, мы дорого заплатили за науку. Однако мрачные предсказания маловеров и скептиков, что мы потерпим крах на пути технической реконструкции наших предприятий, что обращение за технической помощью к зарубежным буржуазным фирмам приведет нас к закабалению иностранным капиталом,— все эти страхи и опасения провалились полностью. В действительности все произошло совсем по-другому.
ЛЕНИНГРАД НАБИРАЕТ СИЛЫ. ПОИСКИ И НАХОДКИ
В практике хозяйственного строительства трудно провести четкую грань между периодом восстановления народного хозяйства, индустриализацией страны и технической реконструкцией промышленности. Эти процес- 32


сы в жизни тесно переплетаются. В ходе создания социалистической экономики промышленность Ленинграда набирала силы. Казалось, что это происходит незаметно, капля за каплей, а на самом деле происходило бурно, стремительно, скачками. В городе то и дело появлялись новшества. Ленинградские трудящиеся стали борцами за создание передовой техники и ее внедрение в производство.
Инженер Макарьев изобрел топку для ,сжигания пылевидного топлива, инженер Рамзин —свой прямоточный котел. Инженеры Ижорского завода построили первый советский блюминг Ч Появились жароупорные графитовые тигли, огнестойкие кварцевые прозрачные колбочки, на заводе «Дружная горка» стали выделывать первую стеклянную вату.
Большую научно-исследовательскую работу провел Институт пластмасс, где были открыты и разработаны способы получения многих пластиков. За полтора года институтом было закончено восемнадцать работ, имевших неоценимое значение для промышленности.
Помню, с каким трудом рождалось детище социалистической реконструкции — стекольный завод «Белый бычок», помню главным образом потому, что он был создан благодаря огромной поддержке С. М. Кирова.
Стекольный завод «Белый бычок» был запроектирован и построен по новейшему технологическому процессу и по оборудованию стоял на уровне последних достижений современной западноевропейской и американской техники. Его можно было считать крупнейшим завоеванием стекольной промышленности СССР. Он был расположен в одном из отдаленных районов Ленинградской области. Сам завод стал промышленным и культурным центром глухого района. Существенным его недостатком было то, что место, избранное для завода, было расположено вдали от топливной и сырьевой базы. Местные пески не годились для производства оконного стекла, а карьеры пригодного песка были расположены за 300 юи, прямой железнодорожной ветки к ним не было.
1 Газета «Правда» 18 марта 1967 г. сообщала в заметке «Молодость ветерана»: первый советский блюминг, построенный на Ижорском заводе, за 35 лет прокатал 50 млн. г и в три с половиной раза превзошел свою первоначальную проектную мощность.
3
Были индустриальные
33


Топливо намечено было сжигать в газогенераторах, что давало бы газ для печей и отходы — уксусный порошок и смолу; топливо — дрова с последующим переходом на торф. Завод строился три года, обошелся в 14 млн. руб., не считая стоимости поселка и культурно- бытовых строений.
Рабочие жили в очень тяжелых материальных условиях, что снижало производительность их труда и создавало дополнительные трудности для хозяйственно-административной деятельности. Из-за большой спешки завод был пущен без опробования агрегатов, за что и поплатился аварией генераторов.
Когда я познакомился с положением на заводе, меня охватило уныние. С тяжелым чувством возвратился я в Ленинград. Но когда я поздно ночью вошел в свою квартиру и узнал, что накануне в 3 часа ночи звонил С. М. Киров, спрашивал, не вернулся ли я с «Белого бычка», у меня сразу стало веселее на душе; заводом интересовался Сергей Миронович, а эю уже хорошая примета,— значит, толк будет. И действительно, прошло месяца три-четыре, была построена железнодорожная ветка к песчаным карьерам, завод стал работать нормально и давать для новостроек оконное стекло хорошего качества.
Индустриализация страны и техническая реконструкция народного хозяйства проходили тогда в условиях острой классовой борьбы. Скептики, оппозиционеры и враждебно настроенные специалисты утверждали, что нет в Ленинградской области полезных ископаемых, нет никаких предпосылок для развития хозяйства области.
С. М. Киров так отвечал скептикам и нытикам:
— Жили бы мы с вами на таком месте, как пустыня Сахара, господа империалисты чувствовали бы себя спокойнее. А мы живем и работаем, по Марксу и Ленину, на богатейшем куске земного шара, который располагает решительно всем. Ломоносов еще 200 лет тому назад говорил, что северная область богата ископаемыми. И мы должны тряхнуть эту землю.
Академия наук, геологоразведывательные учреждения, научно-исследовательские институты под влиянием Кирова уделили особое внимание изысканию полезных ископаемых богатств области. Нашли уголь, шунгит, сапропелиты, медь, железо, никель, нефелины, апатиты...
34


Академик Александр Евгеньевич Ферсман вспоминал, что С. М. Киров вел речь о всей проблеме овладения Севером в целом:
— С. М. Киров поставил перед хозяйственниками Ленинградской области и ближайших к ней районов Севера задачу начать на этой обширной площади поиски запасов железных руд, которые могли бы стать базой для создания в Ленинградской области своей черной металлургии. Поиски увенчались неожиданным и блестящим успехом: в горах Мончетундры (Мурманская область) были открыты запасы железных руд в сотни миллионное тонн. Был найден нефелин. Начинал строиться Кандалакшский нефелиновый комбинат. Вскоре были открыты огромные запасы апатита. При помощи С. М. Кирова организуется хозяйственное объединение для овладения новыми природными богатствами — трест «Апатит». .
Тут хотелось бы отметить, что между С. М. Кировым и А. Е. Ферсманом возникли отношения большой взаимной симпатии и взаимного уважения. Оба они были романтиками. Но их романтические увлечения сочетались с трезвым расчетом, с реальным подходом к хозяйственной деятельности. Выдающийся ученый высмотрел под землей апатиты, нефелины и другие природные богатства, а С. М. Киров помог вытащить их на поверхность советской земли, где закладывался фундамент социалистической экономики.
Академик Ферсман оказал нам, работникам РКП, большую помощь в издании солидного сборника: «Сырьевые и топливные ресурсы Ленинградской области». Он дал для сборника большую статью о богатствах недр Кольского полуострова, просмотрел другие статьи о полезных ископаемых области. В этом сборнике был раздел и об использовании отходов промышленных предприятий.
—...Ленинград и ленинградская промышленность,— говорил С. М. Киров,— в деле индустриализации страны должны будут сыграть, примерно, ту же самую роль, какую этот город и пролетарии Ленинграда сыграли во всех этапах нашей великой революции.
35


КИРОВ НА ЛЕНИНГРАДСКИХ ЗАВОДАХ
Ленинградские заводы получили сложные ответственные заказы. Некоторые товарищи утверждали, что справиться с ними очень трудно. Киров же говорил:
— Где же это можно сделать, как не у нас в Ленинграде?
Случилось так, что заказанные за границей 10-тон- ные печи «Миге» для Днепровского алюминиевого комбината были забракованы. Фирма обанкротилась. Пуску завода грозила длительная затяжка, если передать заказ другой заграничной фирме, а иного выхода, казалось, не было. Тогда возникла мысль: а не изготовить ли эти печи в Советском Союзе?
Оказалось, что это возможно при условии взаимопомощи. Опыт кооперирования предприятий уже имелся в Ленинграде. Заказ на печи «Миге» распределили между десятью заводами. Ижорский готовил отливки, Балтийский судостроительный обрабатывал их, собирал их «Красный путиловец» и т. д.
С. М. Киров наблюдал лично и объединял всю работу по организации производства печей на наших заводах. Алюминиевый завод получил печи «Миге» советского производства. Они не уступали заграничным. Такие же печи были сделаны для Зестафонского завода ферросплавов.
1-му Государственному подшипниковому заводу в Москве были нужны шлифовальные камни, их импортировали из США, они оплачивались валютой. Ленинградский завод «Ильич» не принимал заказа на шлифовальные камни из-за сложности их изготовления.
— Не освоить их нам. Тяжело. Завод наш молодой, силенок не хватит,— говорили на заводе.
Старший мастер абразивно-алмазного цеха 1-го Подшипникового завода рассказал об этом Кирову.
— Ничего, не волнуйся,— успокоил его Киров,— ваш завод получит абразивы.
И с течением времени после упорной и настойчивой работы коллектив завода «Ильич» освоил производство абразивов, они были не хуже американских.
Директор завода «Красный путиловец» К. М. Отс вспоминал, как трудно давалось им производство пропашников; надо было самостоятельно разработать 36


проекты, технологические процессы, подготовить инструменты, приспособления и т. п.— и все в короткие сроки.
Киров торопил:
— Времени мало, надо закончить работу возможно скорее, к апрелю сто пропашников должно быть сделано.
Крепко тогда ругал он краснопутиловцев за то, что станки используются у них не по назначению, что в цехах много мусора. Киров говорил:
— По-моему, ваш цех напоминает квартиру, в которую только что въехали и все вещи свалили в кучу или раскидали, как неряшливая хозяйка.
Бывший секретарь партячейки тракторосборочной мастерской У. Каримов рассказывал, как Киров, проходя по цеху, увидел, что рабочий загонял стальной кувалдой втулку в заднюю полуось трактора. Поздоровавшись с рабочим, Сергей Миронович спросил:
— Что это вы делаете?
Сборщик объяснил, что втулка «от руки не лезет», потому что она плохо обработана, вот он и вынужден применить кувалду.
— В таком случае нужно отбросить эту втулку и взять другую,— заметил Киров.
Потом директор «Красного путиловца» Отс пригласил С. М. Кирова в только что организованную измерительную лабораторию, оснащенную точнейшими приборами, и с гордостью сказал:
— Мы этими приборами микроны ловим, Сергей Миронович.
— Тут-то вы ловите микроны, Карл Мартович,— заметил Киров,— а на сборке втулку кувалдой загоняют, да еще стальной.
Вспоминает Каримов еще об одном случае. В пролете поршневого участка Сергей Миронович увидел на полу бронзовую втулку и сказал Каримову:
— Вся ваша воспитательная работа, как в капле воды, отражается в этой бронзовой втулке: никто ее не поднимает, а брось пятиалтынный — первый же, кто увидит, поднимет его. Ты это учти. Рабочему, который бузит и говорит, что нет у нас одежды, что мало у нас мануфактуры, ты расскажи, что такое пропашник, для чего он нужен. Короче говоря, ты ему скажи, что трак37


тор-пропашник — это его костюм, его рубахи и т. д. Хотите большие мануфактуры — дайте больше тракторов...
С. М. Киров постоянно боролся за высокую культуру производства. Осматривая сверкающий внешней чистотой генератор на заводе «Электросила», он засучил рукава и залез в его «внутренности» и показал инженерам и рабочим свои измазанные в грязи и масле руки.
Работница завода «Красный треугольник» А. В. Максимова вспоминала, как С. М. Киров бывал на Гдовских сланцевых рудниках, куда послали комсомольцев, и Максимову в том числе, для подготовки к пуску шахты № 1. Сергей Миронович приехал и спустился в шахту. Там взял кайло и стал пробовать кровлю. Ударил кайлом, прислушался и сказал бурильщику Ширяеву:
— Бунит.
А я, говорит Ширяев, понятия не имел, что это такое.
— Не понимаешь, что значит «кровля бунит». Какой же ты горняк? — спрашивает Киров.
И Сергей Миронович опять ударил кайлом по кровле. Послышался глухой протяжный звук.
— Вот это и значит кровля бунит,— пояснил Киров Ширяеву.— И это очень опасно для рабочих. Необходимо немедленно ее закрепить. Мы не имеем права рисковать не только жизнью, но и здоровьем рабочих.
Я уже говорил, что в Кирове был чудесный сплав романтика и реалиста, трезво учитывавшего действительность. На одном из заседаний бюро обкома ВКП(б) встал вопрос, где добыть значительное количество листовой красной меди, срочно понадобившейся для выполнения одного задания. «Цветники» были в затруднении. Я знал, что крыша Мраморного дворца покрыта толстыми листами красной меди, и сказал об этом. Сергей Миронович обрадовался сначала, улыбнулся, а потом укоризненно покачал головой:
— Раздеть дворец не стоило бы большого труда, а вот снова одеть его было бы проблемой; ведь и кровельное железо у нас в дефиците...
38


ЛЕНИНГРАДСКИЕ ЗАВОДЫ — КРУПНЕЙШИМ НОВОСТРОЙКАМ СТРАНЫ
Ленинградцам пришлось выполнять заказы для крупнейших новостроек, в том числе Магнитостроя, Кузнецк- строя, автозаводов, Березниковского химкомбината и др. Кроме того, Ленинград вел свои стройки — Невского химкомбината, Алюминьстроя, Центролита, 2-й ГЭС, завода линотипов, Колпинского металлургического завода. К началу 1932 г. фундамент социалистической экономики был заложен. Была создана мощная индустриальная база для реконструкции всего народного хозяйства. Осваивая новые производства — тракторов, турбин мощностью 50 тыс. кет, турбо- и гидрогенераторов, дизелей, блюмингов, масляных выключателей, мощных кабелей с масляным наполнением на 120 тыс. в, обувных, текстильных, полиграфических машин, освобождавших страну от импорта этого оборудования, Ленинград продолжал играть видную роль в реконструкции народного хозяйства.
Большим экзаменом для ленинградцев было выполнение заказов черной металлургии. В 1932 г. надо было пустить в ход 24 доменные печи, 64 мартена, 7 блюмингов, 20 прокатных станов, что обеспечивало производство 9 млн. т стали, а при встречном плане—10 млн. т в год. Стоимость всего оборудования для черной металлургии составляла 700 млн. руб., из них 100 млн. падало на долю Ленинграда.
К тому времени я стал заместителем председателя ОблКК — РКИ по промышленности. Заказы черной металлургии давили своими масштабами и сложностью.
Многие виды оборудования были для нас новинками: в нашей стране ранее не производились, а некоторые уже были сняты с импорта. Опыта у наших заводов было мало, не было чертежей, моделей, заказы черной металлургии были обезличены, рабочие не знали, над чем они работают.
Ввели широкую маркировку деталей, с указанием, для какого завода они делаются. Были мобилизованы партийные, профсоюзные, комсомольские организации. Проводились заводские конференции, групповые и цеховые собрания, слеты ударников, выездные заседания местных бюро РКИ, рейды «легкой кавалерии». Печать 39


(городская и заводская), уделяла этой работе много внимания.
Однако дело шло с трудом. Много раз занимались этими заказами областные органы власти. С. М. Киров не упускал из виду ни одного завода, ни одного изделия для черной металлургии. И все-таки наблюдались серьезные недочеты в работе, из которых некомплектность выпуска продукции была одним из самых неприятных. От некомплектности страдали многие наши заказчики, такие заводы как Мариупольский, имени Ворошилова, Ново- Тагильский и др., а также новостройки, в том числе Магнитка, Кузнецкстрой, «Запорожсталь».
Много хлопот и забот доставило упорное нежелание заводов принимать заказы в порядке кооперирования. Завод имени В. И. Ленина не принимал заказов на клапаны горячего дутья. Четыре месяца завод стойко выдерживал все нажимы, наконец сдался и заказы принял (за исключением заказа на четыре смесительных клапана для Магнитостроя).
Не стану утомлять читателя перечислением всех трудностей, обрушившихся на старые ленинградские заводы при выполнении ими заказов на новое оборудование для новостроек. Но наше молодое поколение, которое будет знакомиться с героическим прошлым, должно их знать. Масштабы работы были огромны. Старые заводы строили новые, спроектированные по последнему слову техники. Мы на десятилетия отставали в техническом отношении от многих стран Западной Европы, не говоря уже об Америке, и мы их догоняли, мы должны были их догнать в самый короткий срок. И мы во многом этого достигли.
А неприятности, тревоги и даже кары, падавшие на головы тех, кто оказывался в отдельных случаях виновниками наших неудач или замедленного движения вперед,— это мы считали данью, которой расплачивались за нашу отсталость, это, так сказать, неизбежные «издержки индустриализации».
Как бы неизбежны ни были эти «издержки», бороться с ними было необходимо, и борьба эта не прекращалась ни на один день и принимала разные формы. Приведу в дополнение к предыдущим еще один пример из опыта работы завода «Большевик».
Этот завод имел задание изготовить для новых агре40


гатов нашей черной металлургии пять комплектов колошниковых затворов. Первый конус затвора формовался и отливался два с половиной месяца. Металлурги теряли терпение.
Тогда партком завода снял с работы секретаря партячейки и председателя цехового комитета — «за бездеятельность, за оппортунистический самотек и недооценку заказов черной металлургии».
Но параллельно с этой, выражаясь современным языком, негативной формой борьбы была применена и конструктивная форма. Была создана бригада из четырех коммунистов во главе с председателем местной контрольной комиссии Кушнаревым. Она вступила в соревнование с бригадами коммунистов Суворова и Егорова, состав которых был укреплен членами партии. Во главе последних двух бригад поставили квалифицированного мастера с 30-летним производственным стажем. В итоге соревнования этих трех бригад следующие два конуса колошниковых затворов формовались и отливались 30 дней вместо двух с половиной месяцев, затраченных на изготовление одного первого конуса. Кончился этот поучительный эпизод тем, что завод «Большевик» выполнил весь заказ, сдал пять комплектов колошниковых затворов общим весом 340 т. Каждая тонна стоила тысячу рублей золотом. Завод сберег стране 340 тыс. руб. в золотой валюте.
Ленинградские рабочие, инженеры и техники в трудных условиях выполняли все, что им поручала страна. Рабочая смекалка нашла широкое применение. В 1932 г. каждый месяц поступало свыше 16 тыс. рационализаторских предложений, а в 1933 г.— до 12 тыс. В этом же году было принято ПО тыс. предложений, реализовано 35 тыс. Среди них были и крупные изобретения.
И вот пошли из ленинградских заводов цельнотянутые трубы для Мариупольского металлургического завода, Кузнецкстроя, завода имени Дзержинского, штоки для «Запорожстали», поковки для «Электростали», вспомогательные механизмы для блюмингов и сами блюминги.
Ижорский завод выпустил в 1931 г. два блюминга, затем построил еще два и начал строить еще один — всего пять блюмингов для советской металлургии, а на всем земном шаре их было не более десяти штук. Ленинград41


ские заводы производили нортропы, чесальные машины, банкаброши, льняные ватера, линотипы, ротационные машины, буровые станки, электромостовые краны, цепи Галля для комбайнов и автомашин. Заводы Ленинграда дали новостройкам страны оборудование на 300 млн. руб.
От простого копирования заграничных образцов ленинградцы перешли к созданию оригинальных, более совершенных советских конструкций. Вместе с новым оборудованием Ленинград направлял в разные концы страны и кадровых рабочих, инженеров, техников и партийные кадры. Недаром его стали называть кузницей кадров для всей страны.


М. А. Водолагин
Водолагин Михаил Александрович. Родился в 1903 г. Член КПСС с 1930 г. Заместитель заведующего отделом кадров Сталинградского трак- торостроя (1930—1931 гг.). Ныне доктор исторических наук, профессор Московского литературного ин ститута имени А. М. Горького.
ПЕРВЕНЕЦ ТРАКТОРОСТРОЕНИЯ
Вспоминается 1926 год. Он был примечательным: положил начало переходу от восстановления промышленности к ее коренной реконструкции.
Сталинградский губсовнархоз. Работая в нем сотрудником планово-финансового отдела, я был тогда и секретарем комсомольской ячейки. В тот год составлялись контрольные цифры развития промышленности на 1926/27 г., начиналась разработка перспективного пятилетнего плана. Работать было интересно, в обиход входило емкое слово — «индустриализация».
В мае в нашу ячейку зашел секретарь партячейки Матвей Зайцев. Пришел он с заседания бюро губкома партии и был в приподнятом настроении, можно сказать, весь светился.
— Ну, ребята, будем строить в Сталинграде тракторный завод. Да какой завод — на 10 тыс. тракторов в год! Не завод, а заводище!
Новость всех нас взбудоражила. Посыпались вопросы, завязался оживленный разговор. Оказывается, правительство приняло еще в 1925 г. решение о постройке специализированного тракторного завода. Претендентов на эту постройку было много. Наиболее вероятными 43


считались города Сталинград. Таганрог и Юзовка (Донецк). В Юзовке имелся недостроенный завод, в Таганроге не использовался недостроенный машиностроительный завод. Выдвигались предложения какой-либо из этих заводов достроить и оборудовать под тракторостроение.
Комиссия Госплана и ВСНХ СССР побывала в этих трех городах и высказалась за Сталинград: он занимал более выгодное географическое положение, был связан водными и железнодорожными путями с Кавказом, Украиной, центральными областями, Поволжьем, Уралом и Средней Азией. Имел базу — металлургический завод «Красный Октябрь» и машиностроительный «Баррикады», полностью не загруженный.
9 июля 1926 г. президиум Сталинградского губиспол- кома слушал доклад председателя губсовнархоза тов. Ценциппера «О постройке тракторного завода в Сталинграде» и принял решение — произвести закладку завода 12 июля. Под строительство была отведена территория севернее Сталинграда, за заводом «Баррикады», в 18 км от центра города.
На закладку тракторного завода сталинградцы выехали по Волге большим караваном пароходов, барж с вереницей зачаленных лодок. Место закладки — ровная полынная степь. Безлюдье. Лишь на откосе волжского берега, где мы высадились, лепилась деревушка Жур- ковка на 20 дворов. Около нее — бахчи.
На торжество прибыли рабочие, крестьяне из окрестных сел. Собралось около 15 тыс. человек. По старому обычаю присутствующие стали бросать серебряные монеты. Член Президиума ВСНХ В. И. Межлаук заложил в фундамент металлический знак с надписью:
ВСНХ СССР
Репер № 1 Тракторный завод
Открылся митинг. Выступавшие, говоря о значении тракторного завода, приводили слова В. И. Ленина, сказанные им в 1920 г.: «Тракторы — важнейшее средство для радикальной ломки старого земледелия...», и высказанную им на VIII съезде партии мечту о ста тысячах тракторов, имея которые наш крестьянин сказал бы: «Я за коммунию».
44


Выступивший крестьянин из сельской коммуны, не помню названия, которая имела трактор «Фордзон-пути- ловец», сказал примерно следующее: после той работы, которую выполняет трактор в нашем хозяйстве, не захочешь больше вести мелкое бедняцкое хозяйство, перебиваться в нужде на кусочке крестьянского надела. И призвал к организации коллективных тракторных хозяйств.
Строительство Сталинградского тракторного завода в 1926 г., однако, не началось. Продолжалась еще дискуссия о месте постройки: претенденты — а к ним добавились города Ростов-на-Дону, Самара — оспаривали решение Госплана. В январе 1927 г. Совет Труда и Обороны положил конец спорам: он разрешил ВСНХ СССР создать управление Тракторостроя в Сталинграде, утвердил начальником Тракторостроя тов. Ценциппера, председателя Сталинградского совнархоза.
В начале марта бюро губкома партии заслушало сообщение начальника строительства о ходе работ по постройке тракторного завода и подвергло руководство совнархоза резкой критике — Тракторострой пока существовал только на бумаге, никаких работ по строительству не велось. В губкоме не приняли во внимание ссылку на то, что центр еще не отпустил средств на строительство, что Тракторострой даже не имеет своего банковского счета и находится целиком на содержании губсовнархо- за. Руководству совнархоза был сделан упрек в том, что оно до сих пор не использовало 100 тыс. руб., отпущенные еще в 1925 г. губисполкомом из местного бюджета на подготовительные работы по строительству тракторного завода.
Об этом вспоминается потому, что мне после этого было дано поручение оформить открытие в Промбанке счета Сталинградского тракторостроя. Это было мое первое соприкосновение со строительством тракторного завода. В 1928 г. я был отозван на работу во 2-й райком ВЛКСМ Сталинграда, а потом — в Сталинградский окружком ВЛКСМ.
С сентября 1928 г. начальником Тракторостроя стал Василий Иванович Иванов — старый большевик, крупный хозяйственный работник, человек огромной воли, неиссякаемой энергии. В это время на строительстве тракторного было занято около 2,5 тыс. человек. Работы 45


развертывались медленно. С приходом В. И. Иванова положение стало резко меняться. Повысилась требовательность за порученное дело, на самой стройке наступило оживление — началось строительство корпусов ремонтно-механического цеха и ремонтно-строительного, форсировалось сооружение 12 жилых двухэтажных домов. Но помех было еще много. В проектных и плановых организациях не был окончательно решен вопрос о типе трактора, о мощности завода и о самой технологии производства тракторов.
Так, задание правительства требовало спроектировать завод с учетом использования мирового опыта и самой совершенной техники, которой располагало тогда тракторостроение Европы и Америки. И вот завязался спор по вопросу: на что же ориентироваться — на европейский опыт и европейскую технику, развивающуюся эволюционным путем, или на опыт США, где широко осуществлялась специализация и внедрялась система массово-поточного производства?
В Гипромезе, где разрабатывался проект, большая часть проектировщиков ориентировалась на европейскую технику. Они приводили на первый взгляд убедительные доводы. При массово-поточном тракторостроении необходимо иметь специализированные заводы качественных сталей, электрооборудования, метизов и т. д. А их в нашей стране нет, поэтому говорить о поточном производстве — это попросту напрасно тратить время.
Сторонники противоположной точки зрения доказывали, что курс на индустриализацию страны означает равнение не на то, что есть сегодня, а на то, что должно быть завтра,— на самый высокий уровень современной новейшей техники. Идя этим курсом, можно успешно выполнить ленинский завет — догнать и перегнать в экономическом отношении развитые капиталистические страны.
В январе 1929 г. правительство приняло окончательное решение — построить тракторный завод в Сталинграде не на 10 тыс., а на 40 тыс. тракторов в год при двухсменной работе. Завод должен был выпускать колесные тракторы типа «Интернационал» мощностью 15/30 л. с.1 Тракторного завода такой мощности не было 1 Техническое обозначение: 15 л. с.— мощность на тяге, 30 л. с.— мощность двигателя.
46


ни в Европе, ни в США. Последующим решением пуск завода намечался в 1930 г., а полное развертывание — к концу 1932 г.
Группа инженеров во главе с Д. В. Чарнко закончила перепроектировку меньше чем за месяц. В США выехали две группы инженеров: одна — для изготовления рабочих чертежей, другая — для прохождения производственной практики на тракторных заводах.
1929 год стал переломным в строительстве тракторного завода. Особенно повысились темпы строительства с июля, когда из США поступили первые чертежи основных цехов. Получены они были с опозданием на месяц. Но этим не исчерпывались осложнения. Полученные чертежи не только не были переведены на русский язык, но к ним не было приложено спецификаций строительных материалов. Пришлось потратить уйму времени на расшифровку чертежей и составление по ним перечней названий и количеств необходимых для стройки материалов.
Проектирование вспомогательных и обслуживающих цехов велось в СССР Госпромстроем. С изготовлением чертежей он тоже запаздывал. Госпромстрой осуществлял и строительство завода. Как уже говорилось, строил он медленно. К тому же на площадке много было непорядков: материалы расходовались неэкономно, трудовой день рабочих полностью не был загружен, наблюдались случаи рвачества. На замечания и требования изменить методы и темпы работы Сталинградское управление Госпромстроя отделывалось обещаниями. Тогда было решено изъять из ведения Госпромстроя сооружение основных цехов и передать управлению Сталинградского тракторостроя. Принятые меры были своевременны, так как срок строительства завода был сокращен; пуск намечался в конце 1930 г.
Тракторострой, кровно заинтересованный в ускорении строительства, поставил во главе строительных участков лучших передовых инженеров — А. К. Горского, П. А. Герасимова и др. У них установился тесный деловой контакт с прибывшими американскими инженерами Калдером и Сваджаном. С консервативно настроенными инженерами, выступившими против нового проекта завода и высоких темпов строительства, пришлось расстаться, они были отчислены.
47


Новый подход к строительству требовал перестройки работы всех звеньев хозяйственного руководства и общественных организаций. От профсоюза, например, требовалось решительно повернуться «лицом к производству». Поворот совершался не безболезненно. Так, 5 мая 1929 г. президиум Сталинградского райкома союза металлистов слушал доклад заводского комитета Тракторостроя. Была вскрыта безотрадная картина. Руководство завкома плелось в хвосте отсталых узкоцеховых настроений отдельных групп рабочих и специалистов, потакало дезорганизаторам и консервативно настроенным элементам. Завком, например, опротестовал приказ начальника строительства о работе в пасхальные дни, не считаясь с тем, что еще в 1928 г. законом было отменено празднование рождества, пасхи и других религиозных праздников.
В другом случае завком взял под сомнение распоряжение управления Тракторостроя о переводе производственного отдела из центральной части города на территорию завода, непосредственно на производство. Приказ об этом завком поставил на обсуждение общего собрания сотрудников отдела, большинство которых в ущерб интересам производства не хотело расставаться с городскими удобствами и, руководствуясь личными интересами, признало приказ неосновательным.
Слух о строительстве огромного тракторного завода широко распространился по нашей стране. На стройку непрерывно поступала новая рабочая сила. Много прибывало молодежи. В августе 1929 г. состоялась первая комсомольская конференция Тракторостроя. Она призвала молодежь строить завод высокими темпами под девизом: «Работать, опережая время!» Площадка Тракторостроя стала похожей на гигантский муравейник: на ней трудилось около 10 тыс. человек. Одних грабарей прибыло с Украины 1500 человек. Каждый грабарь имел лошадь и телегу-грабарку, удобную для погрузки и разгрузки земли. Главный прораб стройки американский инженер Калдер вначале скептически отнесся к грабарям и их транспорту мощностью в одну лошадиную силу, но когда узнал, что каждый грабарь за смену выбирает и отвозит на расстояние до полутора километров 10 куб.м земли, то сказал: «Это продуктивно, с ними можно строить».
48


С размахом и творческой инициативой развернулось сооружение громадных основных цехов: механосборочного (40 тыс. кв. м), литейного (28 тыс. кв. м) и кузнечного (22 тыс. кв. м). Цехов такого размера тогда еще не имело ни одно предприятие в нашей стране. Чтобы выиграть время, приступили к возведению фундаментов под железные конструкции этих цехов, которые изготовлялись в США, с мертвой заливкой болтов в башмаки, не имея образцов самих конструкций, а лишь расчеты по эскизному проекту. Риск был очень большой. А если в расчеты вкралась неточность и конструкции не подойдут? Ведь тогда надо будет переделать 800 башмаков только по одному механосборочному цеху! Но все обошлось благополучно. Установка и клепка конструкций были выполнены в рекордные сроки: по механосборочному цеху — за 32 дня (установка — за 28 дней) вместо 62 по нашему плану и 163 по американским расчетам, по кузнечному соответственно — за 52 дня вместо 62 и 132, по литейному — за 72 вместо 62 и 193.
Американские специалисты, определяя сроки, по-ви- димому, делали накидку на нашу тогдашнюю техникоэкономическую отсталость. Но, основанные на массовом соревновании, революционном энтузиазме, социалистические темпы оказались значительно выше тех, которыми американцы строили у себя. Превзошли они и самые смелые наши ожидания.
Ускорялись темпы строительства и на других объектах и, что особенно важно, в жилищном строительстве. Здесь большую роль сыграл почин артели каменщиков Левушкина: они первыми в нашей стране стали вести кирпичную кладку трех-четырехэтажных домов без строительных лесов. Замечательно работала молодежь — артель штукатуров Яшина, бригада плотников Бердикова.
С наступлением осени возникла новая проблема. Строительство тогда было делом сезонным. На зиму обычно работы свертывались, строители — а они, как правило, были сезонниками — расходились по домам. На Тракторострое решили поломать эту традицию. Партком принял решение строить завод неослабными темпами и зимой 1929/30 г. Но для этого надо было удержать строителей-сезонников, а их имелось свыше 4 тыс. Работали они артелями по договорам, срок которых истекал в ноябре 1929 г. Отдельные артели уже стали отбывать.
4
Были индустриальные
49


Партийная организация поставила задачу — закрепить сезонников на стройке, сделать их кадровыми рабочими, преобразовать артели в постоянные производственные бригады. Борьба разгорелась острая. Во главе артелей стояли подрядчики,— это они подписывали договоры и фактически были хозяевами артели, держали ее в своих руках. Подрядчики, большинство которых состояло из кулаков, решительно выступали против новых методов строительства. В связи с начавшейся в стране коллективизацией сельского хозяйства они были настроены особенно враждебно, открыто подбивали сезонников на уход со стройки, пугали их провокационными слухами.
Много пришлось поработать коммунистам и комсомольцам по разъяснению важности быстрого строительства тракторного завода. Кампания кончилась тем, что основная масса сезонников осталась на зиму. Тут большую роль сыграл пример передовых артелей, таких, как артель Левушкина, Спиридонова и др., которые первыми откликнулись и в полном составе остались, объявив себя ударными бригадами. Это был большой успех. Но проблема кадров оставалась нерешенной.
Главное — надо было готовить производственные кадры для самого тракторостроения, завод должен был иметь 10 тыс. рабочих и 500 инженерно-технических работников. Тут и пришел на помощь ЦК ВЛКСМ. 24 декабря 1929 г. он принял постановление: «Провести вербовку 7 тысяч молодых рабочих и батраков, проверенных на общественной работе... для направления на Тракторострой».
Отбор в счет «7000» должен был производиться с учетом политической важности этого задания, а не как обычный набор рабочей силы. Требовалось, как правило, чтобы каждая кандидатура изъявившего желание поехать на Тракторострой обсуждалась на комсомольском собрании и имела «одобрительную характеристику».
Нас, сталинградских комсомольцев, давно тянуло на строительство тракторного. Там уже немало работало моих товарищей по комсомолу. Секретарем комитета ВЛКСМ Тракторостроя был Петр Плотников — бывший секретарь 2-го РК ВЛКСМ города, секретарем заводоуправления работал Николай Ляпунов — бывший работ50


ник этого райкома, заместителем начальника Тракторостроя по труду — Иосиф Бычков, тоже бывший комсомольский работник.
Наконец исполнилось и мое желание. В начале января 1930 г. я получил направление на Тракторострой вместе с группой товарищей — В. Котельниковым, Н. Бельским, В. Овчаровым, 3. Синицыной и др. в счет «7000». В это время обязанности начальника Тракторостроя исполнял Г. М. Ширшов. В. И. Иванов находился в США — знакомился с постановкой дела на тракторных заводах, вел переговоры об ускорении отгрузки оборудования, заключал договоры на приглашение американских специалистов для монтажа, оборудования и обучения на нем наших рабочих.
Заводоуправление временно размещалось в здании лаборатории. Теснота и толчея были невиданными. Управление завода больше напоминало штаб крупного воинского соединения, ведущего наступательный бой, нежели управленческий аппарат. Прямым проводом оно было связано с Москвой, Кремлем, куда ежедневно передавались донесения и сводки о ходе работ.
В январе 1930 г. строительство главных цехов в основном было закончено. Завод вступил в новую фазу работ — подготовка к монтажу оборудования. Особую сложность представлял вопрос о кадрах. Заводу требовались рабочие новых массовых профессий, которых наше машиностроение еще не имело (наладчики, слесари-сборщики и др.). Нужны были станочники (токари, фрезеровщики, зуборезчики и т. д.), которые могли бы работать на новейшем зарубежном оборудовании — на станках-автоматах и полуавтоматах: «Глиссонах», «Ингерсоллах», «Келлерах», «Феллоу», «Пфаутерах», на горизонтально-ковочных машинах «Аяксы», формовочных «Осборнах», на конвейерах — малом (на сборке моторов) и главном (на сборке тракторов).
Было принято решение готовить кадры производственных рабочих одновременно со строительством завода, используя монтаж оборудования и его опробование, наладку для производственной практики. Конечно, при этом были неизбежны издержки производства (нарушение ритма производства, снижение производительности труда, поломки оборудования), но зато выигрывалось главное — время.
51


Для решения этой задачи в заводоуправлении был создан специальный отдел подбора и подготовки производственных кадров, в качестве заведующего которым я и был утвержден. Разместился отдел в только что отстроенном здании ФЗУ — помещение так было нам нужно, что окна застеклили мы сами. Штат отдела был укомплектован комсомольцами. Отделу предстояло принять и обучить массовым профессиям 7000 комсомольцев. Отобрать из числа молодых строителей 1000 человек и тоже обучить массовым профессиям для основных цехов завода. Кроме этого надо было завербовать по нарядам ВСНХ и перебросить в Сталинград на тракторный 1000 квалифицированных рабочих из городов Баку, Одесса, Луганск, Николаев и др. Москва и Ленинград должны были откомандировать 291 высококвалифицированного рабочего. Из США ожидался приезд 300 американских специалистов, главным образом наладчиков.
Для обучения семитысячников техническим профессиям создавались 3- и 6-месячные профтехкурсы. В феврале— июле 1930 г. намечалось обучить 2000 человек, в марте — августе — 3000 и в апреле — сентябре — 2000 человек. Кроме того, надо было расширить тракторостроительный техникум, подготовить открытие на поселке втуза — Сталинградского механического института.
Прибывающие семитысячники размещались в бараках. При оформлении мы учитывали общеобразовательную подготовку каждого, опрашивали, какую профессию он хотел бы получить, выявляли, кто и какую имеет специальность. С учетом всех этих данных производили разбивку по группам: токарей, слесарей, фрезеровщиков, зуборезчиков и т. д. Уже в феврале к занятиям приступило около сотни учебных групп: занятия шли в четыре смены. Здание ФЗУ, рассчитанное на 800 человек, помимо них приняло около 3000 курсантов. Так, на 1 апреля на профтехкурсах обучалось 2380 человек, а к концу апреля — 3286. Тракторный завод стал гигантским учебным комбинатом.
Работа курсов строилась так. В неделю отводилось два дня на теорию и два дня работе на производстве в качестве вспомогательных рабочих. В некоторых группах день делился на две части: четыре часа — теория, четыре — практика. Очень трудно было с преподавателями и учебными пособиями. В этом деле нам большую 52


помощь оказал ЦК ВЛКСМ, приславший десятки преподавателей по различным дисциплинам.
Помогал и Центральный институт труда (ЦИТ). Он прислал свою бригаду. Обучение в некоторых группах стало проводиться по его методу. ЦИТ считал, что подготовка рабочей силы должна ставить своей основной задачей реальное овладение производственными рабочими навыками и выработку типа производственного поведения.
В программе ЦИТ на практическую подготовку слесаря отводилось 617 часов, а на теоретическое образование— 45 часов, кузнеца соответственно — 927 и 43 часа. Система ЦИТ, по сути дела, исключала подготовку общеобразовательную и крайне урезывала специальную теоретическую. Это была ставка на подготовку промышленных кадров путем механического привития им производственных навыков («производственного поведения»).
Против такого «левого» увлечения цитовцев выступил ЦК ВЛКСМ, отстаивая подготовку кадров через специальную сеть фабрично-заводских училищ, дающих не только профессиональную, но и общеобразовательную подготовку.
На местах очень трудно шла вербовка в счет нарядов ВСНХ. Так, на 16 апреля 1930 г. в счет «1000» прибыло 635 человек, а в счет «291» — лишь 1. Много было случаев, когда местные организации задерживали хороших рабочих и отправляли в счет наряда прогульщиков, летунов и алкоголиков. Заводоуправление было вынуждено отчислить в апреле 115 дебоширов, пьяниц и прогульщиков, а трое хулиганов, учинивших драку в отделе кадров, были отданы под суд.
В конце апреля партком завода заслушал доклад заместителя директора по труду И. Бычкова о подготовке кадров. Анализ фактического положения дел показал, что вопрос обеспечения тракторного кадрами недооценивается не только в областях и республиках, которые имели наряды, но и на самом заводе. Почти совсем не интересовались вопросами подготовки кадров производственные отделы. Не было четкости в оформлении и использовании прибывающих на завод. Партком принял меры, обеспечивавшие нормальную работу по подготовке квалифицированных рабочих.
53


1 апреля 1930 г. в Новороссийск из США пришли первые четыре парохода с оборудованием для СТЗ. Апрель стал месяцем монтажных работ. Семитысячники в любое время дня и ночи сгружали оборудование, без проволочек доставляли его в цехи на предназначенное место. Секретарь комсомольской ячейки механосборочного цеха Сергей Лисин писал в записке секретарю комсомольского комитета завода П. Плотникову: «Петро! С радостью сообщаю, что борьба началась. Начало прибывать оборудование, прибыло 14 платформ и уже разгружены. Работают две молодежные бригады. Готовимся к встрече 24-х платформ в два часа ночи. Комсомолия готова, коммуны и бараки извещены».
На Тракторострое еще в 1929 г. получили распространение производственно-бытовые коммуны с обобществленным заработком. Коммуны создавались и семитысячниками. Среди них пользовались известностью бригады-коммуны Юрия Кокорева и Жени Зозули. Спаянные товариществом, высоким пониманием своего общественного долга, коммуны служили примером организованности и самоотверженности в труде. Как и ударные бригады, они направлялись на самые трудные участки.
Когда в механосборочном цехе надо было приступить к настилке торцовых полов, без чего нельзя было устанавливать оборудование, образовалась задержка — сезонники-паркетчики поставили условие: прежде пусть будет остеклен цех, чтобы в нем не гулял ветер и не наметал снежные сугробы. Но стекольщики тоже тянули, ссылаясь на отсутствие необходимой спецодежды, на мороз, а точнее говоря, не решались работать в суровых зимних условиях. А зима, надо сказать, выдалась действительно суровой.
Тогда выступили, как на передний край боевого фронта, комсомольские бригады. За настилку полов взялась ударная бригада плотников Миши Бердикова. При этом бригада постановила: отказаться от спецодежды. А на остекление железных конструкций цеха вышло около двухсот семитысячников во главе с бригадой-коммуной Жени Зозули. О них «Правда» писала:
«Две сотни комсомольцев пошли на железные пустые окна. Девушки протягивали коченеющие руки на огонь жаровни, отогревались и снова окровавленными 54


руками вставляли стекла в холодное железо корпусных рам. Двести комсомольцев, которых ветер рвал, которых пылающие жаровни били огнем, сошли с лесов, остеклив 28 тыс. кв. м».
Жаровни пылали по всему цеху. В котлах кипела смола. Ребята Бердикова заливали смолой торцы, от резкой смены холода и жара трескалась кожа, кровоточили руки. Но никто не покинул строя.
Чтобы с монтажными работами уложиться в срок, был объявлен ударный сорокадневник по доставке и монтажу оборудования. Принимались решения: на время сорокадневника работать по 10 часов в день и без выходных дней. Инженер комсомолец В. Р. Фирфаров выступил в газете «Даешь трактор!» с письмом-обязательством: «Объявляю себя мобилизованным на любые работы, какие нужны для пуска завода. Согласен работать без оплаты во второй и третьей смене...»
Из США возвратился В. И. Иванов. Снова его густой бас был слышен по всему строительству. Неизвестно, когда он отдыхал. Василий Иванович поделился тем, как ему приходилось «уламывать» американцев, чтобы сократить сроки поставок. Дело это не простое — оборудование для СТЗ изготовлялось по договорам с 70 фирмами на ста заводах.
— Дипломат из меня,— рассказывал В. И. Иванов,— сами знаете какой. Но экономический кризис сделал их сговорчивей. Я им говорил: «Конечно, вы нас, большевиков, не любите, и это ваше дело. Но вы не должны конфузить свое, американское». Кое-что удалось продвинуть по срокам. Но сами знаете, ударников у них нет, и до конца рассчитывать на ускорение поставок нельзя. Одним словом, к сроку пуска завода будет получено оборудования не более 75% от заказанного.
В мае коллектив Тракторостроя был награжден орденом Трудового Красного Знамени за досрочное окончание строительства завода. Орден был торжественно вручен 17 мая на конференции ударников. Здесь было принято решение сократить еще срок строительства, с тем чтобы снять с конвейера первый трактор 17 июня 1930 г. и послать его в подарок XVI съезду Коммунистической партии.
Производственная практика курсантов теперь была перенесена в цехи, где производилась установка обору55


дования. Ребят нельзя было оторвать от станков. Еще в апреле на завод стали прибывать американские специалисты. К ним мы прикрепляли наших курсантов для практического обучения. Американцы были разные. Одни инертно относились к своим обязанностям. Другие в первое время просто растерялись. Обстановка сутолоки царящего подъема, трудового накала, спешки им казалась хаосом. Но были и такие, которые с большим интересом относились к советской действительности, искренне хотели быть помощниками.
Так, американский мастер литейщик Гаичев через месяц работы сказал:
— В Америке я работал у Форда и вот захотел увидеть, как работают в Советской России, на себя. Скажу коротко: у меня желание совсем остаться в СССР.
Другой американец, Ролло Уорд, тоже оставшийся в СССР, рассказывал:
— У себя в Америке я не стал бы отдавать сверхурочные часы на занятия с практикантами. А здесь меня подкупили чистые, товарищеские отношения между юношами и девушками, их бескорыстие и любовь к машине, какая-то особая нежность к ее устройству, к работе. Такого не встретишь в «цивилизованных» странах.
Новую технику молодежь изучала старательно, пытливо. Руководителей практики курсанты забрасывали вопросами, были способны часами, забыв обо всем на свете, наблюдать за работой станков. Но имелась и такая сложность работы с ними. Семитысячники в своем большинстве были из деревни, детьми полей и лугов. Им не так просто было включиться в ритм заводской жизни, усвоить навыки заводского рабочего. Американец Франк Хоней о прикрепленном к нему для обучения деревенском пареньке Сидельникове говорил:
— Сразу же было видно, что руки, тело, все движения у него к этой работе не приспособлены. Он тратил минимум полчаса на то, что мог сделать квалифицированный рабочий за минуту.
Да и городским ребятам было нелегко освоить новейшую технику. Переучиваться пришлось и самим их учителям— нашим квалифицированным мастерам. Так, ленинградец Г. В. Сергеев рассказывал:
— Я потихоньку от других стал изучать станки, чтобы не осрамиться перед молодежью.
56


И вот в таких условиях вдруг стала распространяться среди семитысячников «теория», которая утверждала, что массово-поточное производство якобы никаких особых технических знаний не требует. Станки — автоматы. Значит, знай себе нажимай кнопку — и детали сами посыплются. Что же касается конвейера, то на нем успевай только детали устанавливать да гайки подкручивать.
Появились признаки расхолаживания. Некоторые курсанты, еще вчера готовые целовать станки, стали относиться к ним пренебрежительно. Стала падать дисциплина.
Потребовалось решительное вмешательство партийной организации, комсомольского актива, чтобы разбить этот «неофордизм», убедить молодежь, что без специальной подготовки и навыков, без знания точных расчетов, одним словом, без высокой технической культуры новую технику не освоишь, тракторов стране не дашь.
Запомнился день 9 июня. На тракторный приезжал М. И. Калинин. Встреча с ним происходила в литейном цехе. Его огромная площадь еще пустовала, большая часть оборудования пока не прибыла. Собралось около 6 тыс. человек. В своем выступлении М. И. Калинин сказал:
— Здесь, в Сталинграде, на тракторном заводе, и даже вот в этой самой литейной мастерской, особенно наглядно и ясно видна та цель, к которой стремятся наша партия и Советское правительство. Мы строим огромный завод. Мы покупаем для завода заграничное оборудование, сокращая закупки за границей предметов потребления... Мы урезаем себя во всем, чтобы только купить оборудование. Для чего мы это делаем? Мы это делаем для того, чтобы лучше жилось не отдельной небольшой прослойке, а огромному большинству населения нашей великой страны.
Наступило и 17 июня. На торжества пуска завода прибыло более 1500 гостей. У большого конвейера, где должен сойти трактор № 1 рождающейся марки «СТЗ», натянута красная ленточка. Когда машина тронулась, ленточку разрезал ножницами пионер Володя Кошаев, подхваченный на руки колхозником Иваном Кистеневым. Трактор выехал на заводскую площадь, где состоялся митинг 20 тыс. трудящихся.
57


В Москву, в Центральный Комитет партии, пошла телеграмма:
«Сегодня в 3 часа дня сняли первый трактор с конвейера. Ленинский завет — пересесть с убогой крестьянской клячи на лошадь машинной индустрии — осуществляем. В великий фонд индустриализации страны мы вносим наш вклад — величайший в мире тракторный завод им. тов. Дзержинского.
Тракторный завод пущен. Борьба продолжается.
Начальник тракторного завода Иванов».
На митинге было зачитано приветствие Центрального Комитета партии: «...50 тысяч тракторов, которые вы должны давать стране ежегодно, есть 50 тысяч снарядов, взрывающих старый буржуазный мир и прокладывающих дорогу новому, социалистическому укладу в деревне».
Первый трактор «СТЗ» был отправлен в Москву. Там ему была устроена торжественная встреча, на нее пришли колонны москвичей с оркестрами и знаменами. Один из участников встречи писал: «Было немного странно встречать трактор. Мы привыкли встречать живых людей. Но выйти навстречу трактору со знаменами? Это было чуть-чуть странно. Но мы пошли встречать первый трактор Сталинградского тракторного завода... За этим трактором чудились другие колонны стальных коней».
Сборщик первого трактора Яков Френкель, доставивший его вместе с мастером Иваном Тулаевым, рассказывает:
— Трактор шел от вокзала через Москву к сердцу столицы — Кремлю. Шел квартал за кварталом. Разве мог остановиться этот первый советский трактор?
26 июня, когда открылся XVI съезд ВКП(б), у входа в Большой театр стоял трактор «СТЗ». Его создатели приветствовали делегатов съезда. Сталинградский трактор был не одинок. В подарок съезду ростсельмашевцы прислали комбайн; пришли образцы новых сельскохозяйственных машин запорожского завода «Коммунар» и др. То были первые рапорты съезду партии об успехах индустриализации.
Строительство первого тракторного завода вызвало своеобразную цепную реакцию в процессе индустриали58


зации. Это особенно наглядно прослеживается на примере развития промышленности Сталинграда. Так, на выпуск в год 50 тыс. тракторов требовалось 125 тыс. т металла, и не простого, а специальных марок.
ВСНХ принял в сентябре 1929 г. решение превратить сталинградский металлургический завод «Красный Октябрь» в основную базу производства высококачественных сталей для автотракторной промышленности СССР. «Красный Октябрь» подвергся полной реконструкции, его мощность увеличилась в 3,5 раза. По сути дела, был построен новый завод.
В литейном цехе тракторного завода были установлены электросталеплавильные печи. Им требовалась в огромном количестве электроэнергия. Заводская ТЭЦ эту потребность не покрывала. Выдвинулся вопрос об ускорении строительства Сталинградской государственной районной электростанции (СталГРЭС), намеченной еще по плану ГОЭЛРО. Мощность первой очереди Стал- ГРЭС— 51 тыс. кет. Станция была введена в строй на 10 месяцев раньше срока. Она строилась еще быстрее, чем тракторный завод.
Колесный трактор «СТЗ» имел 4400 деталей, из них на самом тракторном заводе изготовлялось 715, наиболее ответственных. Остальные должны были поступать со стороны, с других специализированных заводов. Так возникла необходимость сооружения Сталинградского метизного завода по выпуску болтов, гаек, пружин и других изделий.
Готовые тракторы надо было отгружать потребителям по Волге. Но водники не располагали соответствующим видом транспорта. Возникла необходимость сооружения в Сталинграде крупной судостроительной верфи по выпуску металлических барж, способных перевозить до 250 тракторов зараз.
Благодаря строительству этих заводов Сталинград за короткий срок превратился в мощный индустриальный центр страны. Но такое явление происходило не только в Сталинграде. Новое строительство развертывалось по всей стране. В Нижнем Новгороде строился крупнейший автомобильный завод. Строились тракторные заводы в Харькове и Челябинске. Сооружался Днепрогэс. Возводились Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты и т. д.
59


Советский Союз покрывался густой сетью новостроек. В стране зримо претворялся в жизнь ленинский курс партии на индустриализацию.
Ну, а что же делалось в цехах вступившего в строй Сталинградского тракторного завода —правофлангового советской индустрии?
Там развертывалась упорная битва за овладение новой техникой. Заводу предстояло решить последнюю, но самую сложную задачу — овладеть техникой массово-поточного производства тракторов. Сколько еще трудностей, ошибок и неудач ожидало тракторозаводцев на этом неизведанном пути!
Главное — завод к своему пуску так и не получил всего оборудования, 25% его находилось в пути. Поэтому многих деталей к трактору завод не мог делать и должен был временно получать их с других предприятий. Так, коленчатый вал первое время ковался на заводе «Баррикады». Вес поковок первоначально был в 2,5 раза больше нормального. Обработка же вала проводилась в ремонтно-механическом цехе СТЗ, на что уходило несколько суток. Поэтому коленчатый вал поступал на конвейер буквально аптечными дозами. Такое положение было с производством многих деталей. Вот почему большой конвейер фактически не двигался. В июне с него было снято 5 тракторов, в июле — тоже 5, в августе— 13, в сентябре— 13 и только в октябре — 211.
Особенно велик был брак, он буквально душил завод. Поломки станков приняли массовый характер. Рабочие, поставленные к станкам, по сути дела, вместо настоящей работы, проходили учебно-производственную практику.
Заводская партийная организация напрягала гигантские усилия, чтобы и в этих условиях тракторы выпускать. Всемерно форсировалась установка недостающего оборудования. С неполадками борьба велась путем создания в цехах рабкоровских постов, сквозных бригад, общественных буксиров по ликвидации прорывов.
В октябре создается штаб производственного похода во главе с администрацией завода. В цехах вводится круглосуточное дежурство. А поток деталей на конвейер по-прежнему прерывается из-за их недостачи. Так, например, в октябре в дефиците находилось 137 деталей из 715, которые изготовлялись на самом тракторном заводе. В цехах нередко можно было наблюдать кустар60


щину: на конвейере вручную, ломиком, подгоняли «сопротивляющиеся» детали, в инструментальном пошел в ход подпилок, а в литейном — кувалда. Директор завода ходил по цехам с воспаленными от бессонницы глазами, вылавливал «кустарей».
17 октября состоялось общезаводское собрание инженерно-технических работников. Отдельные панически настроенные инженеры говорили о том, что нечего голову ломать над тем, как выполнить программу, завод нормальных условий для работы не имеет и его надо остановить. Это был отголосок той свистопляски, которую подняла зарубежная печать, злорадствуя, что у большевиков ничего не получается с производством тракторов. Участники собрания дали решительный отпор маловерам и стали настойчиво искать пути преодоления трудностей пускового периода.
В октябре тяжело заболел и слег директор завода В. И. Иванов. Оставляя завод, он на прощание сказал:
— Не вытянули мы с вами завода. Многому научились, многое сделали. Но завод не работает на полную проектную мощность. Пусть наши ошибки послужат хорошим уроком в дальнейшей работе завода.
Положение на заводе в 1931 г. продолжало оставаться тяжелым. Очень молод был завод, и очень молоды и неопытны были его рабочие кадры. В мае 1931 г. 60% всех рабочих завода составляла молодежь в возрасте от 17 до 24 лет. Бичом завода становилась текучесть рабочей силы. За 1931 г. было принято рабочих 20 763, а убыло 16 158 человек, или принято почти в 2 раза, а убыло в полтора больше наличного среднегодового состава рабочих.
Из месяца в месяц росла задолженность по выпуску тракторов. Печать все сильнее била тревогу. 18 апреля 1931 г. выступила газета «Правда» с редакционной статьей о неблагополучии на Сталинградском тракторном.
Рабочие ленинградского завода «Красный путиловец» обратились с открытым письмом к рабочим СТЗ. В нем они писали: «Уж кому-кому, а вам-то, товарищи дзержинцы, есть на чем развернуться, чтобы быть впереди других. Не на старых, небось, калошах работаете. Руки бы только хорошие дружно приложить к вашим станкам, вагранкам и конвейерам да изжить расхлябанность и неполадки — вот тут-то и была бы она, ваша победа!»
61


24 апреля 1931 г. на СТЗ приехали председатель ВСНХ СССР Серго Орджоникидзе и председатель Всесоюзного автотракторного объединения (ВАТО) Иванов- Михайлов с группой специалистов. Прибыла бригада «Правды» во главе с секретарем ЦК ВЛКСМ А. В. Косаревым. Они тщательно знакомились с положением дел на заводе. Серго Орджоникидзе подолгу беседовал с рабочими и инженерами.
28 апреля состоялось собрание партийного, комсомольского и профсоюзного актива завода. Выступавшие на нем с горечью говорили о неполадках на заводе, о том, что люди давно работают без выходных дней, а дело не налаживается. С конвейера сходит то 30 тракторов, то 50, а то и ни одного.
Г. К. Орджоникидзе в своем горячем выступлении обратился к активу:
— Так в чем же дело? Завод хороший, машины хорошие, рабочие хорошие, инженеры хорошие, а тракторов все же нет?
И, отвечая на этот вопрос, говорил о том, что у нас нет еще необходимых технических знаний, что на заводе отсутствует организованность, нет настоящей дисциплины, запутаны вопросы организации труда и зарплаты.
Совместно с заводскими организациями был разработан конкретный план помощи заводу и издан специальный приказ ВСНХ № 268. На май заводу был утвержден план исходя из реальных возможностей. План этот был примечателен тем, что по нему завод каждый день должен был давать на один трактор больше: 1 мая — 50 тракторов, 2 мая — 51, 3 мая — 52 и т. д., с тем чтобы 31 мая снять 80 тракторов и на этом закрепиться.
Исполнение обязанностей директора СТЗ было возложено на председателя ВАТО Иванова-Михайлова.
21 мая 1931 г. на СТЗ состоялась первая в нашей стране партийно-техническая конференция. Продолжалась она три дня. Были заслушаны доклады: «Техника поточного производства, достижения технической мысли в Америке, Европе и СССР и перспективы СТЗ», «Использование опыта СТЗ для новостроящихся и пускаемых в эксплуатацию заводов» и др. Конференция подвела итоги работы завода за 11 месяцев. Обобщая накопленный опыт, конференция опровергла «теорию», утверждавшую, что в условиях массово-поточного про62


изводства невозможно применение средств индивидуального поощрения производительности труда.
На заводе началась борьба с уравниловкой в оплате труда и с обезличкой в использовании оборудования. Смело стали подтягивать зарплату ведущих профессий и применять премиальную систему для материального поощрения передовиков производства. Было обращено серьезное внимание на улучшение культурно-бытового обслуживания тракторостроителей. Начали подтягиваться и заводы-поставщики.
Завод с каждым днем все увереннее набирал темпы производства. С 27 сентября 1931 г. с конвейера стало сходить по 100 тракторов в день. Пришло время дать ответ на письмо ленинградцев-путиловцев. Теперь было чем отвечать.
Ответное письмо обсуждалось и принималось 16 октября на заводской конференции с участием более 1000 человек.
«Каждый день теперь мы выпускаем четыре машинно-тракторные станции»,— писали тракторозаводцы. Ведь 13 тыс. тракторов-снарядов, выпущенных заводом, «взрывают остатки капитализма в стране, укрепляют техническую базу коллективизации».
Под письмом первыми стояли подписи кузнеца Ф. Долотова, перекрывшего проектную мощность молота на штамповке коленчатых валов, Т. Фандюшина, добившегося по штамповке шатуна при самой высокой американской норме 450 штук выполнения 900 поковок за смену, мастеров Н. Дубинина, А. Левандовского и др.
До этой конференции, в августе, Советское правительство наградило орденом Ленина за выдающиеся заслуги, проявленные в строительстве СТЗ, В. И. Иванова, П. С. Кагана (главный инженер), А. К. Горского (инженер), П. А. Герасимова (инженер), М. П. Ватулина, Т. И. Титова (рабочие), М. И. Сучкова (секретарь парткома) и М. П. Бердикова (бригадир).
22 октября 1931 г. коллективу СТЗ было вручено переходящее Красное знамя ВЦСПС — первая награда за достигнутые успехи в борьбе за овладение новой техникой.
Добившись перелома, завод теперь шел только в гору. 20 апреля 1932 г. Сталинградский тракторный завод
63


имени Ф. Э. Дзержинского полностью овладел проектной мощностью: с конвейера сошло 144 трактора. Взвесив свои возможности, тракторозаводцы взяли обязательство снимать с конвейера по 150 и более тракторов в день. И стали его выполнять.
19 мая 1932 г. Президиум ЦИК СССР постановил:
«За овладение проектной мощностью и перевыполнение производственной программы и достижение выпуска 150 тракторов в день» наградить Сталинградский тракторный завод орденом Ленина.
Награждена была орденом Ленина и заводская газета «Даешь трактор!». Ордена получили директор завода А. Д. Пудалов, секретарь парткома К. Е. Трегубенков, инженер Д. В. Чарнко, кузнецы П. П. Московченко, Ф. А. Долотов, Т. А. Фандюшин, мастер А. М. Левандов- ский и др.
А как определились на заводе семитысячники? Удержались ли на производстве? Спустя некоторое время из числа семитысячников 5153 человека имели квалификацию до 3-го разряда, 1844 человека — выше 3-го разряда, 667 — работали наладчиками, мастерами и инспекторами. 888 человек окончили открытый 31 мая 1930 г. Сталинградский механический институт и тракторостроительный техникум, получили дипломы инженеров и техников. 150 человек было выдвинуто на руководящую хозяйственную работу.
Семитысячники, начавшие свой путь с профтехниче- ских курсов, выросли до крупных работников. Впоследствии стали директорами СТЗ бывшие семитысячники Н. Т. Просвиров и Л. Е. Макоед. И нынешний директор Волгоградского тракторного завода В. А. Семенов, Герой Социалистического Труда,— тоже бывший семитысячник.
Отшумели многие годы. Теперь в Волгограде в годовщину пуска завода проводятся слеты ветеранов, организуется их встреча с молодежью. А первый трактор «СТЗ», отработав двадцать лет, стоит на постаменте в одном из залов Музея революции в Москве. Около него тоже проводятся встречи тракторозаводцев. На одной из них недавно побывал и я.
Получилось это так. В июле 1969 г. в Москву приехала группа школьников-следопытов. До этого они побывали в Волгограде на тракторном заводе.
64


Что же их привело из Сибири в город-герой на Волге?
Оказывается, в Сибири на большом машиностроительном заводе работает свыше 500 сталинградцев. Они были эвакуированы с оборудованием СТЗ (моторного цеха) в 1942 г., когда бои развернулись на улицах города. Сталинградцы положили основание этому заводу. И вот их дети совершили поход на тракторный завод в Волгограде, где когда-то работали их отцы. С ребятами были двое взрослых с боевыми орденами — это бывшие воины 42-й танковой бригады. Сформированная в Сибири, бригада дралась в Сталинграде. На месте ее боев с участием ре- бят-следопытов был открыт памятный обелиск. Побывали ребята и на Мамаевом кургане, там сложил голову Владимир Кошаев, тот, кто, будучи пионером, открыл путь первому трактору «СТЗ».
Из Волгограда ребята приехали в Москву и 13 июля пригласили меня и других бывших тракторозаводцев в Музей революции на встречу с ними у первого трактора «СТЗ». Пришел на эту встречу и Я. Л. Липкин — бывший семитысячник, а ныне заместитель директора Московского подшипникового завода № 1. Встреча была теплой. Ребята допытывались, как строился завод, как работали на нем мы, комсомольцы 20-х годов.
Юные сибиряки преподнесли Музею революции подарок— макет дизель-мотора танка «Т-34», который выпускал в годы Великой Отечественной войны Сталинградский тракторный завод, а потом этот мотор стал выпускать завод в Сибири. То был надежнейший мотор лучшего в мире танка «Т-34».
Всем нам, бывшим строителям и работникам СТЗ, дал путевку в жизнь завод на Волге. Хорошо сказал о нем Сергей Лисин, посланец саратовской комсомольской организации в счет «7000»:
— Родина моя — Сталинград. Мой дом родной — Сталинградский тракторный.
б
Были индустриальные


П. С. Кучумов
Кучумов Павел Сергеевич. Родился в 1904 г. Член КПСС с 1929 г. Главный инженер Горьковского автомобильного завода (1937—1941 гг.). В настоящее время начальник управления Госснаба СССР.
ВОЛЖСКИЙ БОГАТЫРЬ
С тех пор прошло почти сорок лет. Но каждый раз, когда я прохожу мимо этого дома на улице Куйбышева (тогда Ильинка) в Москве, где помещался Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, в памяти встают треволнения тех дней.
По окончании Автотракторного института имени Ломоносова меня прочили на работу в отдел промышленного контроля наркомата. Молодой, с ярко-рыжей шевелюрой начальник отдела вцепился в меня мертвой хваткой. Я отлично понимал, почему он так настойчив. Штат отдела только формировался, и ему, естественно, хотелось заполучить дипломированного инженера-коммуниста из рабочих, имевшего к тому же некоторый практический опыт работы на производстве.
А меня тянуло на завод. Я вместе с товарищами по группе мечтал о Нижегородском (Горьковском) автозаводе, где вот-вот начнется выпуск автомобилей. И, отстаивая горячее желание поработать на производстве, я выкладывал убедительные доводы в свою пользу: окончил Автотракторный институт, стажировался в новой тракторной мастерской Путиловского завода; с группой 66


студентов-однокашников написал даже книгу о современных американских станках для авто- и тракторостроения.
— Разве не ясно, что я более подготовлен для работы на производстве и пользы от меня на заводе будет больше? — волновался я.
Выслушав все мои доводы, начальник отдела раскрывал страницы ленинского тома и показывал мне статью «Как нам реорганизовать Рабкрин».
— А кто будет выполнять эти указания? — говорил он. И я смолкал. Но в тот последний день нашей встречи, когда я был убежден, что мне не миновать наркома* та, и с видом приговоренного стоял у окна в кабинете начальника, он задал мне уже ставший трафаретным вопрос:
— Ну, как, решился наконец?
Я выложил свой последний аргумент.
— Взгляните в окно,— сказал я и указал на стоявшие у подъезда машины, сплошь зарубежных марок.
И тут произошло неожиданное. Не знаю, что подействовало на начальника — то ли мой грустный вид, то ли машины иностранных марок, которые он увидел из окна, но он, впервые за все это время улыбнувшись, подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал:
— Ладно, езжай строить автомобили.
Не помня себя от радости, стремглав слетел я по ступеням крутой лестницы. На другой день вся наша группа выехала в Нижний Новгород.
Сказкой из железа и бетона назвал Демьян Бедный строительство Нижегородского автомобильного завода. Конечно, это было сказочно. В неслыханно короткие сроки на глухом болотистом месте, у никому не ведомой деревни Монастырки поднимались гигантские светлые корпуса, оснащаемые первоклассным оборудованием. Все, что я знал до сих пор — тракторная мастерская Пути- ловского завода, Тульский завод, московский «Красный пролетарий»,— не шло ни в какое сравнение с автозаводом. Мы как зачарованные ходили из цеха в цех, где завершался монтаж оборудования, и готовы были, кажется, работать во всех в них сразу. Так все захватывало.
Вскоре всех нас расставили по местам. Короткий разговор у главного инженера завода Л. А. Мертца— и я технический наладчик станков моторного цеха.
67


В цехе в ту пору шел монтаж семисот разных станков. Они прибывали главным образом из США, немного из Англии и Германии, были станки и отечественного производства. Предстояло на ходу знакомиться с этим многоликим хозяйством, распознавать особенности станков, налаживать их. Тут сказался небольшой опыт, полученный на Путиловском заводе.
Нельзя было не отдать должное костромским, нижегородским, владимирским крестьянам, топором и лопатой воздвигнувшим этот гигантский завод. Теперь предстояла задача посложней: из тех же строителей, чернорабочих подготовить квалифицированных станочников, да так, чтобы они поскорее овладели новейшей техникой.
Крупнейшие авторитеты мирового автомобилестроения сулили нам неизбежный провал. Известный американский промышленник Вальтер Крейслер говорил членам советской делегации, посетившей Соединенные Штаты накануне первой пятилетки:
— Я сочувствую вашему стремлению построить автомобильный завод. Автомобиль — это не роскошь. Он вам нужен. И он, безусловно, вам нужен в большом количестве. Но, поверьте мне, если вы будете жадничать и пытаться создавать у себя на голой земле новую промышленность снизу доверху, не выйдет ничего. Мой совет: начинайте со сборки. Й постепенно, приучая людей к делу, ставьте одно производство за другим: сперва более легкие детали, потом посложнее; лет этак через семь можно перейти к моторам. Этим путем идем и мы в новых делах. Не избежать его и вам.
— Для нас этот путь не подходит,— отвечали советские представители.
— Но где вы найдете людей, которые могли бы на следующий день после постройки такого гигантского завода, который вы замышляете, стать у станков и завертеть такую . машину? — воскликнул американский промышленник.— Нет, ничего у вас не выйдет! — заключил он с безапелляционной категоричностью.
По расчетам Крейслера, моторный цех следовало пустить через семь лет. А он уже через три месяца после моего приезда должен был дать первые моторы. И дал.
Иностранные специалисты многого не понимали в нашей действительности. В том числе и те из них, кто относился к Советской стране с симпатией. Помню, ког68


да в 1932 г. я был назначен начальником моторного цеха, один иностранный инженер был этим чрезвычайно удивлен.
— У нас,— говорил он,— чтобы возглавить цех, где тысячи рабочих и около восьмисот современных сложных станков, инженер должен иметь лет двадцать стажа. А Кучумову всего двадцать восемь. Ничего не понимаю...
Потом он как-то обронил:
— Конечно, в темпах вы выигрываете, зато какой ценой, какие издержки.
Это, к сожалению, была правда. Печать тех лет правдиво описывала работу цеха. Газета «Известия» 10 марта 1933 г. писала: «Люди еще не знали своего оружия. Они ощупывали станки, как слепые... Детали выходили кривые, изуродованные, станки... протестовали авариями... А противник — неумение, неопытность — как будто с расчетливым коварством вдруг появлялся на таких участках, где его меньше всего можно было ожидать».
Как уменьшить поломки станков, инструмента, как снизить брак? Надо было учить людей работать, надо было подчинить деревенскую стихию заводской дисциплине, организованности.
Еще в ту пору, когда я был техническим наладчиком, вместе со мной работали опытные рабочие-сормовичи, многие из них прошли с нами специальную подготовку на Путиловском заводе. Это Лексин, Викторов, братья Щербаковы, Клочков, Пшенистов и др. Вот с этой-то группой в 25—30 высококвалифицированных станочников и с инженерами Власовым, Денисюком, Глинером, Скундиным, Алексеевым, тоже окончившими институт и поработавшими на Путиловском заводе, мы стали готовить из числа наиболее старательных и сообразительных операторов основной костяк цеха — наладчиков. Именно наладчиков. На заводе устанавливались целые линии специальных станков, налаженных на выполнение отдельных операций. Станок обслуживал операционный рабочий, который должен был уметь произвести на нем несколько операций. Но вот сменить резцы, сверла или фрезу уже без помощи наладчика такой рабочий не мог. Наладчик становился основной фигурой цеха. Мы поставили перед собой задачу подготовить 70 наладчиков. Готовя их, учились и мастера и мы, инженеры. Эта всеоб69


щая учеба дала впоследствии многих замечательных специалистов не только для завода, но и всему народному хозяйству. Именно автозаводская школа выдвинула на руководящую работу Н. И. Строкина, Г. С. Хламова, В. Ф. Гарбузова, В. Д. Майбороду, Г. Веденяпина и других видных хозяйственников.
Приближались сроки выпуска первых автомобилей. Люди работали с огромным напряжением. Многие переселились в цехи. Иногда это делалось, правда, и по той причине, что в наскоро построенных бараках замерзала вода в стаканах. В цеховых же помещениях было тепло. Как бы то ни 'было, технический персонал, мастера, наладчики и многие рабочие не покидали цехов по неделям и работали, не считая часов.
Вспоминая об этих людях, не могу не рассказать об одном из них — Герасиме Кузьмиче Парышеве. В этом человеке наиболее полно воплотились рожденные революцией черты советского рабочего—быть хозяином всюду, в какой бы роли ни пришлось работать. Парышев был наделен природным юмором, работать с ним было легко и приятно. Он был любимец автозаводского коллектива. Нас сближала с ним, как мы не раз на этот счет шутили, и профессиональная близость: я в прошлом работал в обозных мастерских, он был потомственным каретником. С первой группой стажеров Парышев уехал в Соединенные Штаты Америки. Оттуда вернулся мастером кузовного производства.
После Америки Герасим Кузьмич работал некоторое время на автосборочном заводе имени КИМ в Москве. Полный самых радужных надежд, он приехал на Горьковский автозавод и ахнул. В кузовном корпусе делом и не пахло. Установка пресса для штамповки деталей кабины грузовика задерживалась на полгода.
Посоветовавшись с кузовщиками, Парышев предложил готовить деревянные кабины. Другого выхода не было. После совещания у директора завода С. С. Дыбеца предложение Парышева приняли. Ему поручили выпуск первых десяти кабин.
28 января 1932 г. на главном конвейере началась сборка первых советских грузовиков. Работами руководил Герасим Кузьмич.
Помню, включили конвейер. Двинулась в дорогу пока только рама грузовика. Но вот она начинает обра70


стать деталями, поставлены мотор, колеса, кабина (пока деревянная), платформа... На глазах рождался автомобиль. Мертвое железо вдруг заговорило, затарахтело, задвигалось. Все стояли как завороженные: с конвейера сходило первое детище автогиганта — грузовой автомобиль. Через три дня их стало 25.
15 грузовиков эшелоном — подарок XVII Всесоюзной партконференции — ушли в Москву. Делегацию автозаводцев встречали делегаты партконференции. Осмотрев машины, один из них весело сказал: «Теперь мы будем уже на стальных конях». Эти слова принадлежали Семену Михайловичу Буденному.
Коммунист Герасим Парышев, с его бьющей через край энергией,— характерный представитель заводской среды тех дней. Он погиб на посту во время налета гитлеровских стервятников на Горьковский автозавод. Его именем назван один из поселков Автозаводского района.
В телеграмме о выпуске первых автомашин, направленной руководством завода в Москву, было сказано: «Вчера... сняли с конвейера...» Почему сняли? Ведь машины с конвейера должны сами сходить. Тогда никто не обратил на это внимания. Между тем именно это слово самым точным образом характеризовало начальные шаги автозавода. Машины и в самом деле приходилось снимать. Это было вызвано многими одолевавшими завод трудностями. Конвейер — это не только непрерывно движущаяся линия сборки, но и непрерывный поток материалов, полуфабрикатов, узлов и деталей от предприятий-поставщиков. А они не выполняли наших заказов в срок. Вызванные к жизни рождением автогиганта, они зачастую болели теми же болезнями, что и мы. Как бы то ни было, но если не оказывалось пружинной проволоки, стальной ленты и сортовой стали, нужного качества древесины, комплектующих узлов, конвейер простаивал. Например, в феврале 1932 г. собрали меньше машин, чем в январе.
Вот в эти трудные дни партия пришла на помощь автозаводу. 2 апреля 1932 г., после того как завод посетил Г. К. Орджоникидзе, ЦК ВКП (б) принял постановление «О Нижегородском автозаводе». В постановлении вскрывались причины отставания и намечались меры для улучшения положения. Директором завода был назначен Сергей Сергеевич Дьяконов, С. С. Дыбец стал
71


начальником ВАТО (Всесоюзное автотракторное объединение).
Мне приходилось встречаться и работать со многими директорами крупных предприятий. Много лет я был главным инженером Горьковского автозавода, заместителем наркома, заместителем министра. Но никогда не изгладится из моей памяти образ этого замечательного коммуниста, хозяйственника, человека большой культуры и такта. Именно С. С. Дьяконов принес на Горьковский автозавод методы научного руководства производством. Они пришли на смену имевшей хождение тогда и еще долгое время спустя системе «баска», или, проще говоря, голого административного нажима.
Дьяконов внушал нам, руководителям цехов, что техника не терпит насилия, что нужно по-научному, глубоко и терпеливо докапываться до первопричин недостатков и тогда легче будет устранять их.
Дьяконов говорил негромко, но не потому, что у него был такой голос от природы. Он просто не считал нужным повышать его. А ведь поводов для этого бывало больше чем достаточно. Случались и крупные аварии, такие, как поломка пресса «Гамильтон», поломка вала турбины ТЭЦ. В таких случаях Дьяконов собирал узкий круг руководителей и прежде всего как инженер искал быстрое и эффективное решение. И оно приходило в деловой, творческой обстановке, когда ничьим мнением не пренебрегали.
У каждого из нас, начальников цехов, были свои «мучители». Это те, кто поставляет тебе детали, или те, кому ты готовишь их. Больше всего неприятностей причиняли нам литейка и инструментальный цех. Первая пыталась сдать негодные блоки, при обработке которых ломались станки и инструмент, второй не давал нужных приспособлений. Каждая сторона находила тысячи поводов быть недовольной.
Дьяконов терпеливо разбирался во всех этих сложных отношениях, взаимных претензиях и умело сглаживал острые углы, мирил на деловой основе. И всегда без ругани, грозных окриков и приказов. Удивительно, до чего цепкой была память этого человека.
Как-то во время его болезни дела в цехе пошатнулись. Причина все та же — инструментальный цех, не- 72


додавший нам полсотни приспособлений. И, словно чувствуя неладное, Дьяконов звонит мне. Спрашивает о положении в цехе. Не желая огорчать Сергея Сергеевича, я пытаюсь смягчить картину.
Дьяконов слушает, молчит, а потом говорит:
— Приезжай ко мне сегодня.
Прихожу после работы и застаю у постели Сергея Сергеевича начальника инструментального цеха С. 3. Бондарчика. Не знаю, о чем они говорили, но непробиваемый начальник инструменталки сдался. Обещал всеми способами обеспечить изготовление пятидесяти приспособлений. И слово сдержал.
Конечно, и Бондарчику было нелегко. Под его руководством инструментальщики, отказавшись от импорта, научились сами изготовлять сверлильные и плоскошлифовальные станки, червячные фрезы, калибры, эталоны, плашки, протяжки, зуборезные долбянки и многое другое. И нужно было обладать дьяконовским обаянием, чтобы, несмотря на такую загрузку, вдохновить Бондарчика еще на один нелегкий заказ.
Методы живого, конкретного руководства начали проникать и в цехи предприятия. Не сразу, конечно, и, к сожалению, не повсеместно. Еще долгое время на многих участках можно было наблюдать два разных стиля работы. Руководители одних больше полагались на свои голосовые связки, чем на создание условий, обеспечивающих хорошую производительность и надлежащее качество работы.
Примером хорошего стиля руководства мог служить Семен Клочков, мастер линии кулачкового вала, довольно сложной в производстве детали. На линии стояли точные токарные полуавтоматы «Валкотт» и шлифовальные станки «Лэндис». Счет деталям в сутки шел здесь на тысячи, а точность — на микроны. Сложная конфигурация кулачка требовала немалой сноровки, постоянного внимания и станочника и наладчика. Всегда спокойный Семен Клочков, не повышая голоса, сумел обеспечить с самого начала нормальную работу линии. Я не помню никаких чрезвычайных происшествий на этом участке. А секрет клочковского руководства был прост: мастер терпеливо учил людей. Помимо курсов ЗОТ (за овладение техникой) —единого общезаводского обязательного дня учебы — была еще и система индиви73


дуального обучения. И здесь Клочков показал себя талантливым, врожденным педагогом.
Забегая вперед, скажу, что Клочков руководил своим участком всю свою трудовую жизнь. Он только недавно ушел на заслуженный отдых. Много раз за это время менялись марки машин, моторов, менялась, естественно, технология производства, росли скорости обработки. Но неизменным оставался высокий класс клочковской марки.
Обладал Клочков и еще одной чертой характера, неоценимой для руководителя любого коллектива,— заботиться о работнике. Он не жалел ни времени, ни труда, добиваясь то жилья для своего рабочего, то изменения расценок, когда видел, что нормы выработки установлены неправильно. Он не отступал, пока не добивался результата. Поэтому кадры на его участке были наиболее устойчивыми. И в этом тоже, конечно, заключалось важное условие успешной работы этого коллектива.
Затронув вопрос о кадрах, не буду, однако, останавливаться на этой проблеме. Скажу только, что текучесть, особенно на первых порах, была настоящим бичом автозавода. Причины ее общеизвестны, но в некоторых случаях она отражала особенности той эпохи. Вот один из таких случаев.
Помнится, пришли в цех на работу два молодых парня. Рослые, крепкие, статные, они выделялись среди других рабочих. Их почему-то прозвали муромцами, должно быть по аналогии с Ильей Муромцем. Они оказались ребятами сообразительными и, поставленные на линию блока, вскоре стали выполнять норму. Прилично зарабатывали, получили жилье. Как будто все в порядке. Но вот однажды приходят они ко мне, мнутся, один подталкивает другого, наконец оба разом, как по команде, выпаливают:
— Домой нам охота, расчет бы нам...
Не понимая, в чем дело, спрашиваю, что случилось, не заболел ли кто у них дома. Отвечают — нет. Продолжаю допытываться. Не обидел ли кто или, может, работа не нравится, заработками недовольны? Один ответ, все то же односложное «нет». Наконец открыли истинную причину:
— Мы смолокуры, в ветлужских лесах работали всю жизнь, сызмальства, нам тут непривычно, дух тяжелый...
74


Как я ни доказывал, что воздух тут чистый, вентиляция хорошая, но, конечно, и сам понимал, что доводы мои едва ли достигнут цели. Все-таки «дух» цеха с «духом» ветлужского сосняка не сравнить.
Пришлось распрощаться с «муромцами».
Шла зима 1932 г. Стройка жилья не поспевала за потребностью. Не хватало столовых и особенно овощехранилищ. Утечка кадров становилась все более ощутимой. Секретарь крайкома партии А. А. Жданов поставил перед руководителями автозавода задачу встретить зиму во всеоружии. Не сокращая программы выпуска автомашин, надо было помочь строителям. О том, как это делалось, лучше всего рассказать словами документа. Это служебная записка на директорском бланке. Она была написана техническим директором завода Виктором Герасимовичем Лапиным. Беспартийный специалист, человек большой технической эрудиции, пользовавшийся заслуженным уважением и авторитетом у всего инженерно-технического персонала завода, Лапин не позволял себе ни опекать подчиненного, ни действовать через его голову. И чтобы каждый знал, что от него требуется, он считал своей обязанностью четкое, ясное изложение любого вопроса. Если у него не было уверенности, что оно понято, он мог повторить его и раз и два. Вот что он писал мне:
«Сегодня Вы получили распоряжение № 75 касательно строительства овощехранилищ. Прошу оказать исключительное внимание строжайшему исполнению этого распоряжения, как ответственного задания крайкома директору завода. Прошу Вас лично с получением сего посетить оба хранилища, подобрать людей и начать завтра работу. Изыщите 20 человек плотников с молотками, с возможным количеством топоров и с пилами и 70—80 человек подсобников. В затруднениях обращайтесь ко мне».
Несколько архаичный стиль записки не случаен. В. Г. Лапин — инженер старой формации. Он долгое время был техническим руководителем акционерной компании Брянских заводов. В этой записке весь Лапин. Немногословный и ясный приказ звучал по-военному и не оставлял никаких лазеек для его оспаривания.
Мы действительно изыскали требовавшиеся от нас ресурсы. В ремонтной кузнице отковали топоры, в дере75


вообделочном цехе достали из отходов горбыль, непригодные для производства доски. Нашлись на участках плотники и землекопы. Уход из цеха 120 человек на стройку овощехранилища был возмещен ударной работой их товарищей. Затруднений не встретилось, но, если бы они оказались, мы знали, что Лапин сделал бы все необходимое для помощи. После овощехранилищ теми же методами построили два общежития.
История с овощехранилищами заурядная для тех дней. И если я говорю о ней здесь, то потому, что она характеризует стиль руководства завода: во всех случаях поощрять инициативу снизу. Вот еще пример такого рода.
Прошло уже восемь месяцев после торжественного пуска завода, а машины все еще приходилось снимать с конвейера. С перебоями работал и цех моторов. Назначенный в это время начальником цеха, я предложил провести некоторую перестройку. Мое предложение сводилось к следующему: перевести лишних людей в другие цехи, мастеров — на сдельщину и ввести 25-процентную надбавку за работу без брака.
Верные своему методу — доверять людям, укреплять в них чувство ответственности, Дьяконов и Лапин только спросили меня:
— А польза будет?
— Убежден! — ответил я уверенно.
— Действуй! — услыхал я в ответ.
О результатах этой перестройки «Правда» 14 мая 1933 г. писала: «Когда он (автор этих строк.— П. К.) стал начальником цеха, ежесуточный выпуск моторов равнялся 30 единицам. Теперь же цех выпускает 150 моторов ежедневно.
...На отдельных линиях происходит перестановка оборудования, и производственные возможности цеха по выпуску наиболее дефицитных деталей (клапаны, поршневые кольца) увеличиваются на 200—300 процентов».
Это было результатом организационной перестройки, а в еще большей мере того, что обученные, воспитанные заводом кадры начали разбираться в сложной технике. И даже критически относиться к ней, вносить свои коррективы. Вспоминается такой случай.
Однажды остановилась линия сборки. В цехе сразу 76


наступила тишина. От той поры у меня осталась на всю жизнь боязнь неожиданно наступающей в цехе тишины. Такая тишина иногда оглушает больше сильного грома. Для меня она — сигнал тревоги. Опять, значит, литейка не дает блоков, кузница — заготовок, подумал я. Правда, в этот раз причина остановки линии сборки была в самом цехе. А это всегда страшней. Оказалось, подвел баббит. Негодными, с раковинами, пошли крышки коренного подшипника. Рабочие-заливщики всю вину свалили на баббит: он-де хуже заграничного. Сменили баббит. Все равно брак. Может быть, дело в заливочной машине «Чадвиг»? Не хотелось верить, что дорогостоящая машина «Чадвиг», за которую платили золотом, дает брак. Стал я тогда с главным «баббитным» мастером Викторовым думать: отчего брак? Раз получается заливка с раковинами, значит, где-то проникает воздух. А что, если дать ему выход, нарезать на пуансоне канавки? Попробовали поначалу, как будто брак прекратился, а затем снова — больше половины подшипников в переливку.
Кто-то из побывавших в Америке пытался утешить, что у самого Форда «Чадвиги» брака дают не менее 25%. Но от этого нам легче не было.
Опять начались бессонные ночи. И вот однажды, когда мы с Викторовым уже потеряли всякую надежду наладить дело, возникла мысль съездить в Москву, на тогдашний завод АМО (будущий ЗИЛ) и посмотреть, как там с этим делом. То, что мы увидели, и вовсе было дремучей кустарщиной. Целый штат паялыциц с паяльными лампами в руках запаивал раковины.
По дороге домой и у меня, и у Викторова одновременно мелькнула мысль: а не в самом ли «Чадвиге» все- таки дело? Если он дает брак и у нас, и у «Форда», значит, есть основание думать, что причина в конструктивных недостатках машины. Начали, как говорится, всем миром разбирать «Чадвиг». И не зря. Разгадка, как это часто бывает, пришла неожиданно и была простой. Дело было в поршне машины. Время от времени он стирался. От этого в цилиндре образовывались зазоры. Они-то и были причиной возникновения раковин. Стали чаще менять поршни, и дело пошло на лад.
Этот случай заставил многих более критически относиться к зарубежной технике. К тому же, он помог 77


работникам цеха лучше узнать свойства баббита. Это вскоре пригодилось.
Завод получил указание с оловянистого, импортного баббита перейти на бандрат — сплав на свинцовистой основе. Вот когда показали свое мастерство Викторов и рабочие цеха. За три недели они разгадали секрет этого капризного сплава. Первыми в стране автозаводцы создали свою технологию заливки бандратом, помогли внедрить ее на других заводах.
Еще несколько месяцев назад поэт Александр Безыменский, находившийся в составе выездной редакции «Правды» на автозаводе, писал:
Пусть разгильдяйства не будет в помине, Выжжем простои, прогулы и лень!..
Каждый день прибавлять по машине, Чтоб выпускать их по двести в день.
Завод стал каждый день «прибавлять по машине». В том же 1932 г. коллектив начал готовиться к выпуску легкового автомобиля «ГАЗ-А». 30 декабря первые 25 машин отправились в испытательный пробег по маршруту Горький — Москва. С конвейера начали сходить машины двух марок.
Летом 1933 г. на автозавод приехал М. И. Калинин. В литейном он расписался на форме блока. Не успел Михаил Иванович обойти несколько цехов, как уже на сборке его ждал готовый грузовик с запечатленным на металле автографом. Это означало, что поточное производство автомобилей стало реальностью. А еще через полгода автозаводцы рапортовали об освоении проектной мощности завода. Предприятие выпускало по 230 автомобилей в сутки.
День 27 марта 1934 г. превратился в праздник всего заводского коллектива. ЦИК СССР отметил высокими наградами группу работников завода. Среди награжденных были С. С. Дыбец, С. С. Дьяконов, В. Г. Лапин, Г. К. Парышев, комсомольцы — бригадиры ударных бригад-коммун В. П. Сорокин и Г. А. Переходников, автор этих строк и многие другие.
XVII съезд партии поставил задачу создать легковую машину советской марки. Это были машины «М-1», называвшиеся в просторечии «эмками». Освоение массового выпуска «эмки» было связано с большими труд78


ностями. Заводу предстояла борьба на три фронта: выполнять возросшую к тому времени программу, налаживать выпуск новой марки и строить вторую очередь предприятия.
— Чтобы не быть несправедливым к Горьковскому автозаводу,— говорил об этом периоде Серго Орджоникидзе,— надо сказать, что они проделывают в этом году огромную работу. Они реконструируются, их завод представляет огромную строительную площадку. В то же самое время там идет производство автомобилей. За границей, когда переходят на новую модель, даже Форд на определенный период останавливает завод, машины не выпускает, а начинает работу, когда все подготовлено. Это, конечно, создало огромные затруднения у горьковских автозаводцев.
Вновь требовалось завезти и смонтировать сотни новых станков. Отечественное станкостроение еще не могло удовлетворить все наши потребности. Нужно было покупать оборудование за рубежом. Решили послать в США группу инженеров, в том числе и меня. Этому предшествовал короткий деловой разговор с С. С. Дьяконовым и главным инженером по реконструкции завода Леопольдом Альфонсовичем Мертцем.
Было сказано примерно следующее: надо купить оборудование для моторного цеха производительностью 40 моторов в час. Для этого в твое распоряжение выделяется 750 тыс. долл. Соображай так, чтобы хватило. И не забывай о времени, о сроках поставки.
Через несколько дней с Белорусского вокзала в Москве я с группой товарищей выехал через Берлин и Лондон в США.
Мы приехали в Берлин в начале августа 1934 г. Здесь нам предстояло прожить дней десять. Накануне была ликвидирована Гитлером группа Рема. По этому поводу происходили бесконечные марши фашистов, парады, треск барабанов, лающие речи. Все это продолжалось с утра до ночи, не затихая ни на минуту. Трудно было найти что-либо без свастики. Даже подносы, на которых подавали пиво в барах, были разрисованы паукообразной фашистской эмблемой.
В нашем посольстве нас предупредили: во избежание неприятностей побольше быть дома, в гостинице, где жили советские люди, что мы охотно и делали.
79


Наконец нас вызвали в американское посольство. Нудные вопросы, среди них и такой — не едем ли мы делать революцию в Соединенных Штатах? Получив заверение, что нас интересует только покупка оборудования, нам выдали визы.
Несколько отклоняясь, следует сказать, что США еще не так давно пережили экономический кризис небывалой силы. Число безработных достигало уровня, какого не знала история страны. Американские фирмы тогда были крайне заинтересованы в торговле с Советским Союзом. Поэтому так сравнительно легко выдавались визы. Позже, уже размещая заказы и бывая на предприятиях, где для нас изготовлялось оборудование, мы были очевидцами, как вчера еще бездействовавший завод, получив советский заказ, в течение суток собирал своих рабочих и оживал. Много теплых, искренних слов благодарности выслушивали мы от рабочих за полученную благодаря нашим заказам работу, за заработки, которых они давно лишились.
Но вернемся к прерванному путешествию. В то время воздушного сообщения между Европой и Америкой еще не существовало. Наш путь из Берлина лежал через Голландию и Англию. Ночью переплыли Ла-Манш и утром следующего дня были в Лондоне. Оттуда через океан на пароходе — и мы в Нью-Йорке. Несколько дней знакомимся с «Амторгом» (советское акционерное общество по экспортно-импортным операциям СССР — Америка) — и снова в путь. Теперь уже в столицу автомобильной промышленности Детройт. Там еще продолжало существовать наше представительство Автостроя, которое по договору с Фордом, наряду с другими заводскими делами, координировало нашу работу на заводе в Ривер- Руже, предоставляло возможность посещать и другие автомобильные предприятия.
В общей сложности около шести месяцев мы самым подробным образом изучали технологию и организацию производства на заводах Форда. Форд к этому времени прекратил изготовление четырехцилиндровых моторов, какие мы производили в Горьком, и перешел на восьмицилиндровые. И если в технологии и оборудовании изготовления четырехцилиндрового мотора для нас было мало нового, то в производстве восьмицилиндрового мотора мы увидели много новых станков и отличных от
80


наших технологических процессов. А времени-то от момента заказа оборудования для первой очереди ГАЗа прошло всего лишь 4—5 лет.
Конкуренция, борьба за рынок заставляла американских предпринимателей интенсивно искать новых путей в повышении качества и производительности труда. Конкуренция охватывала не только автомобильные фирмы, не меньшая борьба шла за заказы для автомобильных заводов в станкостроительной, промышленности. Это в какой-то мере позволяло нам выбирать лучшее и более сходное по цене оборудование. Цена на оборудование определялась не абсолютно, а в расчете на единицу продукции. Подробнее об этом ниже, а пока надо отметить, что администрация Форда шла навстречу нашим просьбам в соответствии с действовавшими еще тогда договорными отношениями.
Особенно хорошо относились к нам рабочие завода. Среди них было много выходцев из царской России — украинцев, белорусов. Несмотря на долгое пребывание в Америке, они не забыли родных мест и родного языка. Правда, в их речь вплеталось много английских слов, но все же мы хорошо понимали друг друга. Мы и поселились в семьях рабочих, преимущественно выходцев из России, и долгими вечерами шли нескончаемые вопросы: что там у вас, как там у вас, не знаете ли вы такого-то местечка или села вблизи Могилева или Чернигова... В этих наивных вопросах слышалась невысказанная тоска по родине. Поражала полнейшая неосведомленность наших собеседников о положении в Советском Союзе. Капиталистическая печать не давала объективной информации о нашей стране и не жалела места на клеветнические, дикие измышления. Но каким-то внутренним чутьем рабочие не верили тому, что писалось в газетах, и хотели узнать правду от нас, из первоисточника.
Кончился период изучения производства, настала пора заказывать оборудование. Разосланы запросы на сложные станки минимум трем-четырем фирмам. Ответы не заставили себя долго ждать. Надо делать выбор. Но предложения предложениями, а если ты не видел станка в действии, то не имеешь о нем полного представления. В таких случаях мы обращались к соответствующей фирме с просьбой показать интересовавший нас станок в работе. Наши просьбы удовлетворялись.
6
Были индустриальные
81


Фирма-производитель договаривалась по телефону с предприятием, где нужный нам станок работал, и мы получали приглашение на этот завод. Осмотр предлагаемых станков в действии позволял более правильно оценивать их достоинства и недостатки. Но и личным осмотром выбор оборудования еще не определялся.
Самое простое было купить такое же оборудование, какое стояло в цехах у нас в Горьком. Ошибки тут не будет, неприятностей — тоже. Оборудование известно, освоено. Одна беда — привезешь станки, которые успели устареть. С другой стороны, если купишь новые виды станков, возможны неполадки, не исключены аварии, особенно если учесть, что качество наших отливок и поковок было тогда несколько хуже, чем у Форда. Ничего удивительного в этом не было. Ведь в то время нашему заводу было от роду всего три года. И все же мы ориентировались на новейшее оборудование, в том числе и на такие станки, каких не было даже на заводах Форда. Конечно, немало поволнуешься, прежде чем решишься заказать такой станок. Советовались мы и с руководством завода, и оно, как правило, соглашалось с нашим выбором, одобряло установку на новейшее, современное оборудование. Жизнь показала, что это было правильным решением, и если случались неполадки, то виновников их надо было искать в самих цехах.
Подошло время приемки заказанного оборудования. На помощь к нам приехала из Горького группа приемщиков. Среди них Лексин, Клочков и мой заместитель по цеху Тихомиров.
Разъехались по заводам. Принимали оборудование со знанием дела, порой удивляя американцев своей осведомленностью. Время наладки и освоения оборудования в пусковой период не прошло для нас даром. Пережив неприятности у себя на линии кулачкового вала, коленчатого вала и шатунно-поршневой группы, Лексин, Клочков, Викторов да и я сам с особой придирчивостью относились к приемке новых станков. Приемка была продолжением нашей учебы: впрочем, и американцы кое-чему научились у нас. Не раз мы вносили те или иные предложения по улучшению конструкции того или иного станка, и фирмы, за редким исключением, принимали их.
Особенно радовало нас отношение американских рабочих к нашим заказам. Сколько раз они предупреж82


дали нас о скрытых дефектах в принимаемом станке. Конечно, делалось это, когда поблизости не было кого- либо из администрации. На одном из заводов в Рокфорде поздно вечером, когда я возился у станка, ко мне подошел рабочий и сказал, что в детали одного из станков есть большая раковина. Как правило, мы узлы не разбирали. Разобрали и действительно обнаружили ра< ковину, правда заделанную, но от нее шла трещина в детали. Явный брак. Деталь заменили. Это не единственный подобный факт.
Как-то я приехал принимать у кливлендской компании «Кливленд Хаббинг К0» зуборезные станки. После того как приемка состоялась, руководитель предприятия — высокий, худой, с родинкой на щеке мистер Смит предложил мне съездить в их клуб. Он сказал, что хочет меня представить промышленникам города.
В холле загородного охотничьего домика нас уже ждали два десятка джентльменов, каждый из которых годился мне в отцы. Мистер Смит представил меня. Разнесли, как водится, коктейли и тут за коктейлем попросили меня рассказать, что я найду нужным, о нашей стране.
Я согласился, но попросил разрешения сперва задать присутствующим всего лишь один вопрос. Дружное, общее согласие. Я спросил у собравшихся, что они думают о заводе, представителем которого я являюсь. Действительно ли это предприятие выпускает автомобили и реально существует, или все это, как говорится, бутафория, пропаганда. Громкий смех был ответом на мой вопрос. А между тем ничего, сказал я, смешного в моем вопросе не было. И я рассказал им следующее.
Когда первая очередь завода достраивалась, а машины с маркой «ГАЗ» уже колесили по стране, печать ряда стран начала кампанию так называемого развенчания «советской пропаганды». Газеты утверждали, что автомобильного завода в Горьком нет и в помине, что все это вымысел. Незадолго до моего отъезда из СССР приехала писательница Карин Михаэлис со специальной целью — проверить, существует ли Горьковский автозавод. Она рассказывала журналистам, что ее уверяли на Западе в обратном. Михаэлис воочию убедилась, что Горьковский автозавод, один из крупнейших в 83


мире, работает, выпускает машины, развертывает производство, строит вторую очередь.
Была и другая версия: автомобильный завод в Горьком действительно есть, но он не принадлежит Советскому Союзу, а является якобы филиалом Форда в России. Эта версия, между прочим, была высказана в моем присутствии.
Будучи на некоторое время командирован из США в Англию для выяснения возможности размещения там заказов на часть станков, я приехал на завод Форда в Дагенгейме, близ Лондона, и, изложив цель приезда, попросил предоставить мне материал на технологию изготовления ряда деталей. Администрация завода спросила: возьму ли я материалы с собой или их можно отправить прямо на «филиал» Форда в Горький. Комментарии, как говорится, излишни.
Но вернемся к встрече в Кливленде.
Моя импровизированная лекция состояла из трех разделов. Я рассказал об образовании в СССР, в качестве примера привел себя. Говорил о бесплатном обучении, о рабфаках для рабочих и крестьян, всеобщем начальном обучении, школах ликвидации неграмотности, заводах-втузах. О бесплатном медицинском обслуживании населения. Почему-то особый интерес вызвало сообщение о бесплатном зубоврачевании.
Наконец, последний раздел. Я начал с рассказа об усилиях по завоеванию Северного полюса, перешел к челюскинской эпопее и уже совсем было решил закончить, как кто-то спросил меня о лотковом транспорте. До сих пор не могу понять, почему это изобретение вызвало такой живой интерес у моей строгой аудитории.
Я рассказал об этом все, что знал. Как катится по бетонированному катку на шарах-двигателях вагон, какую это сулит экономию и т. д. В начале 30-х годов об этом было много разговоров. Почему-то из этого ничего не вышло. Но тогда лотковый поезд послужил для моей лекции отличным примером того, что и в области технической мы ведем непрестанный поиск. Меня тепло поблагодарили за лекцию, крепко жали руку.
По дороге домой я ехал в машине Смита.
— Вы знаете,— сказал он мне на прощание,— что их больше всего взволновало? Лотковый поезд. Вот теперь они будут думать, как это отразится на делах фирмы.
84


— Насколько Я йойимаю,— Сказал я,— лотковый поезд не обойдется без шестерен. Значит, потребуются и зуборезные станки...
Пошел уже второй год моего пребывания в Америке. И вот однажды, вскоре после моего возвращения из Лондона, я получил повестку. Меня вызывали на «Остров слез», эту знаменитую американскую тюрьму-карантин. Какой-то чиновник в окошечке, куда я предъявил повестку, довольно нелюбезно спросил меня, почему я, имея разрешение на три месяца, живу в стране уже больше года. Я ответил, что по этому вопросу лучше всего обратиться в наше консульство. Чиновник промолчал, а затем спросил, чем я, собственно, занимаюсь в США. Я сказал, что закупаю оборудование, заказываю машины.
— У каких фирм и на какую сумму?
— Примерно на миллион долларов,— ответил я и назвал ряд фирм, выполняющих наши заказы.
Отношение ко мне сразу переменилось. Чиновник, видимо, вообразил, что перед ним миллионер или по крайней мере крупный бизнесмен. Попросив меня подождать, он куда-то исчез и, вернувшись через несколько минут, сказал, что меня очень хочет видеть шеф.
И вот я в мрачноватом кабинете расшаркивающегося в извинениях шефа. Почему-то он решил, что доставит мне удовольствие и наилучшим образом ликвидирует недоразумение, если покажет мне свое «хозяйство», он так его и назвал. Это заведение, с его огромными корпусами, многочисленными переходами, несколькими внутренними дворами, производило мрачное впечатление. Похвалился шеф и своей столовой. В нее как раз ввели под конвоем группу женщин. Словом, я увидел огромный, американских масштабов, шлюз, который так называемое «великое общество» устроило для бедных людей. Здесь проверяется прежде всего состоятельность человека, прибывающего в США.
В одном из отделений к нам подошел человек, назвавшийся Петуховым. Он живет здесь с 1914 г. Не было у него тогда полагавшихся 50 долл., а тут война. Так и остался он на «Острове слез». Работает библиотекарем. Жалуется, что очень мало русских книг поступает в библиотеку.
85


С тяжелым чувством покидал я это учреждение. Символично, что оно расположено у самого основания американской статуи Свободы.
Второй год жизни в Америке начался с того, что я неожиданно, в самый разгар работы, должен был вернуться домой. Приказ С. С. Дыбеца, в ту пору начальника Главного управления автотракторной промышленности, был краток: «Назначаетесь начальником моторного цеха строящегося завода в Уфе. Выезжайте в Берлин и приступайте к размещению заказов на оборудование для Уфимского завода». Мне предписывалось в течение декады собраться и выехать.
Приказ меня очень удивил. Бросить незаконченным дело, которое я вел с самого начала, я не мог.
Я написал письмо Серго Орджоникидзе, в котором объяснил неразумность моего отзыва: размещение заказов еще не завершено, приемка значительного числа станков не началась. Считаю себя ответственным за приемку станков и в особенности за их наладку на ГАЗе. Просил отменить приказ. Дать возможность довести дело до конца.
Вскоре я получил телеграмму Дыбеца, в которой он на основании распоряжения Серго отменил свой приказ. Феноменальная память Серго Орджоникидзе, быстрота, с какой перегруженный делами командарм тяжелой промышленности решал вопросы, вмешивался в дела, откликался на нужды рядовых работников, еще при его жизни стали легендарными.
Как-то, разбираясь в обкоме с делами завода и выясняя причины плохой работы моторного цеха, Орджоникидзе принял решение выделить моторый цех, который незадолго перед этим был слит с цехом шасси.
— Кого назначить начальником цеха? — обратился он с вопросом к присутствующим.
Ему сказали, что вернулся Кучумов.
— Ну, вот и назначьте его опять в цех.
Об этом мне наутро объявил главный инженер завода А. С. Иванов. Итак, я снова в цехе и на заводе после почти двухлетнего отсутствия. Я не узнавал родного завода. И не только потому, что за эти два года поднялись в небо новые громадные корпуса, предприятие раздалось вширь, вокруг возникли улицы многоэтажных домов. Многое изменилось в людях.
86


Когда я уезжал, новаторство было уделом сравнительно небольшого числа передовых рабочих. Изотовы, как их тогда называли, исчислялись десятками. А тут — массовое движение стахановцев, невиданный размах социалистического соревнования. Это вызывало радостное изумление, но и предъявляло к нам, командирам производства, серьезные требования: неустанно следить за техническим прогрессом, совершенствовать организацию производства и тем самым создавать условия, чтобы достижения передовиков стали достоянием всех.
О горьковском кузнеце Александре Харитоновиче Бусыгине я услыхал еще в Детройте, на заводе Форда. 11 сентября 1935 г. его бригада отковала 1001 коленчатый вал вместо 675 по норме. Ради чего он это сделал? Затем, что нехватка коленчатых валов тормозила выпуск легковых автомобилей. В последующие дни выработка продолжала расти. Через неделю она достигла 1146 коленчатых валов за смену. Перекрыты не только наши, но и американские нормы выработки. Часовая выработка в США составляла 100 коленчатых валов, а в бригаде Бусыгина— 129.
Услыхав об этом, американские промышленники заинтересовались нашим опытом. К Бусыгину, отдыхавшему в Гаграх, приезжал представитель Форда с предложением поехать на работу в Детройт. Он посулил кузнецу наилучшие условия, высокие заработки. На все это последовал категорический отказ.
— Самое большое счастье,— отвечал Бусыгин,— работать для Родины, для народа. Советский рабочий в подачках не нуждается, себя не продает.
Спустя несколько месяцев кузнец Степан Фаустов отковал 1774 коленчатых вала за семичасовую смену. Вслед за кузнечным появились стахановцы и в других цехах. Расточницы цеха моторов комсомолки Аня Генералова и Настя Стрюкова, вдвое перевыполняя нормы, обогнали американцев: на заводах Форда обрабатывали 240 поршней в час, а советские работницы — 560.
В 1936 г. завод начал выпускать свою легковую машину «М-1», «эмку», а мы в моторном цехе осваивали для нее производство новых моторов. Дело шло куда легче, чем тогда, когда выпускались моторы для первых грузовиков. Теперь рабочие увереннее работали на 87


более сложном оборудовании. Тем не менее не обошлось без неприятностей. Одна из них со станком «Ингерсолл» мне особенно памятна.
Об этом станке для обработки блока мотора я услыхал на заводе Форда. Это была в то время новинка. И хотя «Ингерсолл» стоил 24 тыс. долл., свою цену он оправдывал уже тем, что его обслуживало всего три человека, ровно столько, сколько обслуживало каждый из шести станков, которые он заменял. Правда, Форд, несмотря на все это, от станка отказался. Мне объяснили, что на предприятии в Ривер-Руже станок сломался: не выдерживал заданных режимов — 90 блоков в час. Я подумал тогда, что половину этой нормы — 40 блоков в час — станок выдержит и этого было бы нам достаточно. Но вот тратить деньги на лишние комплекты инструмента я не стал. Инструмент был несложный, а стоил дорого, чуть ли не 2 тыс. долл, комплект. Сделаем сами, решил я, и купил лишь один комплект, на котором и испытывал станок. Принимал его сам, принимал очень придирчиво, проверял на купленных у Форда заготовках. Пропустил с полсотни блоков, каждый блок тщательно проверил. Качество блоков было отличное, и я заранее радовался, как это у нас хорошо пойдет.
Что же случилось потом?
Все началось с того, что вопреки моей просьбе решили пустить станок, не дожидаясь меня. И тут произошло совершенно неожиданное. «Ингерсолл» стал причиной крупного прорыва. Один за другим «летел» инструмент. Станок больше стоял, чем работал. Кривая выпуска блоков стремительно падала. Не прошло и нескольких дней, как цех оказался в числе отстающих, на черной доске.
На завод приехал начальник главка С. С. Дыбец.
— Как ты, опытный инженер,— строго спросил он меня,— мог купить негодный станок? Ведь он и у Форда не работал.
Я понимал, что все мои объяснения останутся всего только словами до тех пор, пока «Ингерсолл» будет давать брак. А он, как назло, ломал уже не только инструмент, но и собственные детали.
Нажим Дыбеца также можно было понять. Все сроки выпуска новой легковой машины давно прошли. Может быть, поэтому, желая хоть как-то спасти положе88


ние, он предложил срочно убрать станок с линии и заменить его несколькими универсальными станками. С точки зрения технической это означало отступление. Моторостроители все же уговорили Дыбеца этого не делать.
И вот начались круглосуточные бдения у «Ингерсолла». Кончались пятые сутки моего безвыходного дежурства в цехе. Ночью сижу я у себя в конторке на антресолях. На столе куча ломаных, изуродованных строптивым «Ингерсоллом» зенкеров. Были среди них еще теплые. Их только что принесли из инструменталки, которая не успевала насытить прожорливый станок. И тут случайно я обратил внимание на то, что инструмент ломается, как правило, в одном месте: там, где хвостовик переходит в режущую часть.
«Что, если подавить его прессом,— подумал я,— где он сломается?» Через несколько минут все стало ясно. И на сей раз зенкер сломался в том же самом месте. Сам характер излома ответил на этот вопрос. Значит, дело не в станке. А в чем же? К быстрорежущей стали зенкера наши инструментальщики приваривали углеродистый хвостовик. (В ту пору у нас не варили быстрорежущую сталь крупных сечений.) Об этой своей «рационализации» инструментальщики на протяжении всей эпопеи скромно умалчивали. С вещественным доказательством — треснувшим под прессом зенкером — кинулся я к инструментальщикам. Признав свою вину, они дали слово в кратчайший срок дать комплект инструмента, изготовленного целиком из быстрорежущей стали. Тем временем мы взяли из кладовой эталонный комплект инструмента и поставили его на станок.
Через полторы минуты станок выдал готовый блок. Ну уж и тянулись эти минуты! Пока проверяли размеры, допуски, разглядывали блок вдоль и поперек, станок продолжал аккуратно выдавать новые отличные блоки.
Было уже утро, когда, выпустив полсотни блоков, мы выключили станок. Весть о реабилитации «Ингерсолла» облетела весь завод. К нам в цех началось настоящее паломничество. Люди радовались, понимая, что препятствие на пути новой легковой машины устранено.
Надолго запомнил я этот случай. Помню и номер станка — «510011». Еще недавно видел я его на Горьковском автозаводе. Старый работяга служил все эти годы, 89


что называется, верой и правдой, пропустил через себя миллионы блоков.
История с «Ингерсоллом» — один из примеров, на которых воспитывался коллектив автомобилестроителей, приучаясь к высокой технической культуре.
* * *
Во все концы страны уходили из Горького машины с маркой «ГАЗ». Завод-богатырь продолжал набирать силы. Мы уже стали обходиться без иностранных консультантов. На заводе сложились свои традиции. Коллектив горьковских автомобилестроителей стал зачинателем многих интересных дел. Пятимиллионный, значительно более совершенный автомобиль, сошедший с конвейера завода зимой 1967 г.,— значительная веха в истории советского автомобилестроения и горьковского гиганта. Но горьковчане штурмуют новые высоты, создают новые марки машин более высокого качества и выпускают их во все большем количестве. Я счастлив, что был одним из участников этого великого похода на самых первых и трудных его этапах.


И. М. Данишевский
Данишевский Иван Михайлович. Родился в 1897 г. Член КПСС с 1919 г. Директор авиационного завода (1937—1938 гг.). Ныне пенсионер.
РОЖДЕНИЕ АВИАЦИОННОГО ЗАВОДА
Общая волна индустриализации в годы первых пятилеток не прошла и мимо меня. В 1929 г. я, как и многие мои товарищи, несмотря на возраст (мне тогда шел 33-й год), пошел на учебу. Советской стране требовались квалифицированные технические кадры. Старых инженеров не хватало для бурно развивающейся промышленности, да и не все они порвали связи со старым миром. Командный состав для промышленности страна выковывала одновременно со строительством социалистической индустрии. На заводах отбирались более грамотные рабочие, из них формировались так называемые «профтысячники» и направлялись в высшие технические учебные заведения, где готовились инженеры необходимых народному хозяйству специальностей. Из старых партийцев решением ЦК партии были отобраны подходящие для овладения техническими знаниями группы «парттысячников». В составе одной такой группы довелось и мне пройти учебу в Военно-воздушной академии имени Жуковского. Это старейшее советское высшее авиационное учебное заведение в годы первых пятилеток дало стране первые кадры инженеров — создателей самолетостроения в нашей стране. Большинство директоров и 91


главных инженеров авиационных заводов тех лет были выпускниками академии.
4 мая 1935 г. в Кремле нам, выпускникам военных академий, были посвящены напутственные слова руководителей партии и правительства, и те из нас, кто получил диплом инженера, разъехались по местам новых назначений.
После двукратного рассмотрения в ЦК партии согласились с моей просьбой направить меня на работу рядовым инженером на завод, где я мог бы к полученным в Военно-воздушной академии теоретическим знаниям добавить достаточные производственные навыки и опыт.
Авиамоторный завод, куда я был направлен в те давние времена, был едва ли не лучшим в мире. Он был построен и оборудован по последним для середины тридцатых годов требованиям мировой авиационной техники. Он был самым передовым по производственной культуре и по той, я бы сказал, одержимости, которая господствовала во всех его звеньях, по стремлению сделать самый совершенный двигатель для советских самолетов.
Атмосфера одержимости, неутолимого стремления сделать как можно лучше по точности и чистоте, по техническому совершенству и культуре каждый узел, каждую большую или малую деталь и всю мощную машину в целом — такая атмосфера господствовала на заводе. Она была у станка и верстака рабочего в цехах, она царила в кабинете у главного инженера завода И. М. Макеева, у главного конструктора А. Д. Швецова, у главного инспектора качества Ф. В. Концевича, у начальников цехов, участков, пролетов, служб и отделов. И главным в этом созвездии одержимых, талантливых, увлеченных людей был самый талантливый и самый увлеченный и одержимый — директор завода коммунист И. И. Побе- режский.
И. И. Побережского я знавал со времен гражданской войны. Комиссар 51-й Краснознаменной имени Моссовета Перекопской дивизии, комиссар корпуса, кавалер двух боевых орденов Красного Знамени, прошедший одним из первых курс учебы в Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского, он принадлежал к той славной плеяде первых советских авиационных инженеров, создателей отечественной авиационной промышленности, ге92


роический труд которых позволил И. В. Сталину произнести гордые слова:
— У нас не было авиационной промышленности. Она у нас есть!
Тотчас по окончании академии И. И. Побережский был назначен директором авиамоторного завода № 24, тогда основного в нашей стране. Вслед за этим он последовательно был — директором авиамоторного завода № 26, заместителем начальника Главного управления авиационной промышленности, начальником Центрального института авиационного моторостроения (ЦИАМ) и, наконец, начальником строительства и директором авиамоторного завода № 19.
Два года работал я на этом заводе, пройдя на нем последовательно от помощника мастера механического цеха до начальника крупнейшего литейного цеха. Этому заводу, его коллективу я обязан тем производственным опытом, какой помогал мне решать самые сложные задачи в дальнейшей моей работе.
В мае 1937 г. я был вызван в Москву.
— Заводской опыт вы приобрели,— сказали мне в ЦК партии,— прошли все ступени от помощника мастера до начальника крупнейшего цеха. Теперь придется попрощаться со старым местом. Вы выдвигаетесь для назначения директором завода.
— Какого?
— Можете выбирать любой из трех.
Мне были названы три завода. Два из них — действующие, третий — вновь строящийся в Сибири. Все три не моторо-, а самолетостроительные.
— Я не самолетчик, а моторист...
— Вот именно. На самолетных заводах еще немало кустарщины, а надо переходить на конвейер. Вот тут ваши навыки моторостроителя и пригодятся. И самолеты не чужое вам дело: академию не зря кончали. Решайте, на который оформлять назначение.
— Давайте Сибирь.
Перед отъездом на завод иду в Наркомат оборонной промышленности. Нарком М. Л. Рухимович — вдумчивый, серьезный, с большим кругозором человек. Я знавал его по первым дням революции. Он был тогда одним из членов Харьковского ревкома, начальником штаба 93


Красной гвардии. Я многого ждал от встречи с наркомом. Разговор с ним был действительно интересным, деловым.
— Ваша задача — создать такой завод, который мог бы решать серьезные задания: быстро осваивать и на высоком техническом уровне налаживать массовый выпуск самолетов-истребителей самой совершенной конструкции. В качестве учебного вам дается истребитель, выпускаемый на другом заводе. Не гонитесь за тем, чтобы дать пяток-другой лишних самолетов. Дайте стране завод,— подчеркивал он свою мысль,— не штучное и не мелкосерийное изготовление отдельных машин, а предприятие, образцово организованное, оснащенное и налаженное, способное выполнять большие задания.
Главным инженером авиационного главка был тогда известный советский авиаконструктор А. Н. Туполев. Во время беседы он с любопытством разглядывал нового директора самолетостроительного завода и, как мне казалось, сокрушенно размышлял о судьбе, какая ждет этого молодого и малоопытного руководителя и обреченное на такое руководство предприятие.
Важной для меня была беседа с приехавшим к тому времени в Москву секретарем обкома партии.
— Ваше назначение согласовано с обкомом. ЦК вам доверяет, и мы вас поддержим. Задача ваша нелегкая. На заводской площадке вы застанете цыганский табор. Тысячи людей собраны со всех концов страны и до сих пор не устроены и не организованы. Приедете — сами увидите. В одном можете не сомневаться — обком вам окажет помощь и поддержку. Ваш завод — первое крупное оборонное предприятие. Ему должно быть обеспечено внимание местных организаций.
♦ ♦ ♦
С вокзала еду прямо на завод. На расстоянии десяти— двенадцати километров нагромождение строящихся и достраиваемых корпусов, большое скопище людей, хаос каких-то трущоб, откуда несутся пьяные вопли, огромный табор грабарок и их владельцев с женами и 94


детьми, телятами и поросятами, гусятами и цыплятами. Все это — на заводской территории. В голову невольно закрадываются мысли: управлюсь ли с этой махиной? Не ошиблись ли те, кто доверил мне это дело?
Вот уже второй день знакомлюсь с заводом. Объезжаю огромную заводскую площадку, расположенную по обе стороны железной дороги. По одну сторону дороги — производственные корпуса, по другую — заводской жилой городок. С руководителями соответствующего участка обходим очередной объект, поднимаемся на перекрытия, опускаемся в траншеи, заходим в готовые здания, где уже развертывается производственная работа.
В первый же день появления на заводе пришлось вмешаться в дело с дракой. Услышав тревожные крики, все находившиеся в директорском кабинете бросились к соседнему зданию школы ФЗУ. У входа в общежитие гудела толпа, а оттуда неслись истошные крики. Проникаем внутрь здания. В вестибюле и на лестнице клубок человеческих тел, вопли, ругань, мелькают кулаки. Всё молодежь, городские и деревенские, в штатском и военных гимнастерках.
Вызываю директора ФЗУ, коменданта общежития, а также парторга и комсорга, допустивших такое безобразие. Выслушиваю ответы, даю указания. Кого-то вразумляю, стыжу, кого-то отчитываю. А думы одна другой тяжелее: управлюсь ли, на месте ли я?
Возвращаемся в директорский кабинет. Продолжаю знакомиться с делами. Снова тревога. Выбегаем в заводской двор. Там лежат два трупа. Лица почернели, губы коричнево-синие. Телефонисты проводили линию. Прокладывали ее под высоковольтными проводами. Все по правилам: телефонные провода на четыре метра ниже высоковольтных. Навесили линию на столбы, стали давать натяжку, телефонный провод спружинил, коснулся высоковольтного, в результате авария со смертельным исходом. Главного энергетика — под суд! А директора? Уже несколько часов подписан приказ: «Сего числа вступил в исполнение обязанностей директора и начальника строительства завода...»
А через день еще одна жертва. В отстроенном корпусе женщина мыла полы в подвале, коснулась рукой обрезанного, но не обесточенного строителями провода.
95


И напряжение было невысокое — 380 вольт, но рука мокрая, ноги босые на мокром каменном полу — смерть мгновенная. Еще через день прихватило током молодую крановщицу. Обошлось благополучно. И на трудовом фронте возможны неожиданности не менее сложные, чем на фронте военном.
Оборонный завод, важнейшее предприятие растущей авиационной промышленности, а в производственных корпусах — жильцы. Их множество. Огромный, давней постройки корпус, почему-то по старой памяти зовущийся «вагонеточным», битком набит жильцами. Тут и строители, и какие-то грузчики, и станочники, и слесари, прибывшие из разных мест и не имеющие другого жилья. Большинство с семьями. Двухэтажные нары, ситцевые занавески, за которыми слышен детский шум. Там визгливые споры, здесь поспешно убирают следы выпивки. К постоянным жильцам приходят гости, родные, знакомые. И все это на территории завода!
Особенно домовито устроилась пожарная команда. Пожарные с семьями, с огородами, с коровами живут на заводской территории, безотказно получают пропуска для своих гостей.
Десятки людей, не имеющие прямого отношения к заводу, пользуются постоянными пропусками, сколько и когда им вздумается ходят по заводу.
Начинаю с наведения элементарного порядка. Действующие цехи отгораживаю от строительства и от вспомогательных служб. Строятся проходные. Вводится пропускная система, исключающая возможность проникновения на завод посторонних. Но это — полдела. Чтобы освободить территорию завода, требуется жилье, а его нет. Весь завод в окружении примитивных построек, в том числе и землянок — «нью-йорков», «пекинов» и прочих «землекопаевок», как их здесь называют.
— Что будем делать, товарищи? — спрашиваю совета у тех, кто в какой-либо степени имеет отношение к этому вопросу.
— Если не ликвидировать мерзость «землекопаевок», о создании настоящего завода нечего и мечтать!
Советы — в одном направлении:
— Форсировать строительство заводского поселка.
— Дать людям кредит, помочь материалами, пусть строятся индивидуально...
96


С главным инженером строительства завода Борисом Длугачем договариваемся как можно больше сил перебросить на стройку жилого поселка. Дело начало двигаться. Да вот нежданная беда: возвести дома можно, а заселить их нельзя. Нет сантехники: ни кранов, ни вентилей, ни раковин, ни унитазов. Что делать? Работники снабторга имеют сантехнику, но заводу не отпускают — торгуют в розницу, за наличные.
Вызываю бухгалтеров. Они — ни в какую:
— Что вы! Ни в коем случае!
Беру несколько тысяч рублей себе под отчет. Мобилизую тех, кому выделены квартиры в новых домах.
— Пишите расписки. Получайте деньги. Идите в магазин, покупайте, что нужно для санузла квартиры.
За два дня закупили все необходимое — как раз на два четырехэтажных дома хватило. Вскоре сантехнику из Москвы завезли. Стали вводить в строй дома, переселять людей из землянок.
Новая беда! Не желают многие переселяться из землянок, где у них и стойло для коровы, и хлев для свиньи, и курятник тут же, и огородик под боком.
Планируем для таких упорных создать поселок индивидуальных домов. Решаем выдать ссуды, отпустить материалы, выделить участки — пусть строятся и огородами и всем прочим обзаводятся. Опять те же трудности. Денег на это нет. Не запланировано, не включено в смету. Надо ходатайствовать перед Москвой.
Легко сказать — ходатайствовать! Не меньше двух- трех месяцев пройдет, а на дворе уже июль, в Сибири лето не такое уж длинное, зимой же индивидуалы строиться не будут.
Даю распоряжение выделить из оборотных средств несколько сот тысяч рублей и еще на какую-то сумму материалы для кредитования индивидуального жилищного строительства. Вместе с общественными организациями выделяем лучших производственников из числа желающих строить индивидуальные дома. Им выдаются ссуды. Люди с энтузиазмом после работы допоздна целыми семьями трудятся на отведенных участках. Им помогают друзья. К тому времени, когда пришло разрешение из Москвы, а успокоенные бухгалтеры смогли покрыть заем из оборотных средств, к концу осени, уже целая улица индивидуальных домов была заселена.
7
Были индустриальные
97


Вырастали производственные корпуса. Обращал на себя внимание огромный сборочный цех. Высокий, светлый, с гигантскими раздвижными воротами во всю торцовую стену, он выходил прямо на будущий, тогда еще только строившийся заводской аэродром. Хорошо была запроектирована «тепловая завеса» в этих воротах. Она давала возможность в самый сильный сибирский мороз работать на сборке в нормальных условиях при настежь раскрытых воротах. За воротами бушует пурга, а на сборке тепло, и легко одетые люди работают, отгороженные от холода и непогоды незримой стеной мощных потоков теплого воздуха.
В цехе монтировался конвейер. Он тянулся через цех двумя параллельными линиями. По одной должны были двигаться от поста к посту монтажные стенды-тележки с монтирующимися на них самолетами. Эта линия заканчивалась у ангарных ворот, через которые готовый самолет выходил на аэродром. Вторая линия шла в обратном направлении. По ней порожние тележки двигались от ворот к началу цеха, к первому сборочному посту, где на них закладывался новый самолет.
А что, если ликвидировать этот холостой пробег монтажных тележек? Если пустить конвейер кольцом? Тогда съем с тех же производственных площадей увеличится по крайней мере вдвое!
Советуюсь с инженерами, со строителями, с только что приехавшим с другого завода тамошним «королем сборки» орденоносным бригадиром Николаем Назымко, назначенным начальником сборочного цеха. Мысль поддерживается. Не оспаривают ее и те, кто участвовал в приемке проекта от Гипроавиапрома. Решаем вызвать из Москвы авторов проекта, предложить им перепроектировать конвейер с линейного, челночного, одноходового на круговой непрерывного действия.
На вызов, переговоры, переделку проекта ушло две недели. На этот срок был задержан пуск сборки. Однако эта задержка была более чем оправдана.
Полным ходом работает цех приспособлений. Готовятся стапеля для сборки центроплана 1 и для стыковки его с крыльями, стапеля для клепки крыла, тележки для сборочного конвейера и т. д. Сюда ставятся самые ква1 Центроплан — центральная часть самолета. Спереди к ней крепится моторная рама, сзади — фюзеляж, а с боков — крылья.
98


лифицированные рабочие. Налаживается работа инструментального цеха, цеха главного механика. Все остальные цехи — в стадии формирования.
Сперва все цехи, вернее, их зачатки временно теснятся в одном старой постройки здании. По мере ввода новых корпусов разрастающиеся цехи расселяются по- новому. Некоторые уже занимают свои постоянные места. Идет утряска технологии, вырабатываются и внедряются навыки тщательности в изготовлении и контроле деталей и узлов. Люди приучаются к жесткости допусков и технических условий, к чистоте в цехе, к порядку на рабочем месте. В обычай входит культурный, подтянутый внешний вид рабочих и мастеров, спокойный, деловой, товарищеский, доброжелательный тон взаимоотношений. Формируется бесконечное количество взаимоопределяю- щих элементов, из которых складывается характер и уровень производства, лицо завода.
Не перестаю думать над тем, как добиться на заводе хорошей производственной атмосферы. Вспоминаю свою работу на прежнем заводе. Вот где была замечательная обстановка какой-то всеобщей одержимости, дружного стремления все делать на высоком уровне! Стараюсь вспомнить манеру руководства директора этого завода И. Побережского, его методы, его тон взаимоотношений с людьми. Продумываю, что можно с пользой для дела перенести сюда, на завод. Вспоминаю все, что встречал в жизни, в печати, в книгах и что подсказало бы мне правильные шаги в трудном деле руководства огромным заводом в такой сложный период его становления. Вспоминаю, как мне помогали совещания с рабочими при разрешении трудных производственных вопросов. Не проходит дня, чтобы и здесь не было встречи с той или иной группой работников завода. Собираю стариков и молодых, вооруженцев и крыльевиков, мастеров и инженеров. С каждой группой — разговор об ее роли в создании завода, о ее нуждах. Коммунисты и комсомольцы помогают вести эти встречи непринужденно и деловито. От каждой встречи остаются новые частицы опыта. Ближе узнаю людей. С их помощью чувствую себя уверенней и тверже.
Но не покидает мысль: как нужно вести себя директору, чтобы сплотить людей на упорный труд, вызвать их инициативу, их одержимость? Трудная должность у
99


директора. Многое решать приходится самому, без подсказки. Но сама заводская жизнь — отличный учитель и советчик.
Вот в кабинет директора вваливается группа молодых рабочих. Разухабистый вид, подчеркнуто развязные манеры. Без приглашения рассаживаются...
— Слушай, директор...
— Слушать не стану. Выйдите из кабинета и зайдите, как положено людям.
— Да ты, да мы...
— Выйдите и поучитесь, что такое достоинство настоящего рабочего, что такое вежливость...
— Ну вот это другое дело! Садитесь, товарищи! Что у вас?
Маленький поединок выигран.
В здании кузнечно-прессового цеха при установке стальных конструкций одна арочная пролетная ферма зависла. Положение было угрожающим. Могли завалиться остальные фермы. Вызвались добровольцы — монтажники. Где-то на высоте расчаливают зависшую стальную громадину, перебрасывают тросы через блоки полиспастов, и через два часа — ферма на месте. Опасность устранена. Работы продолжаются. Молодые смелые ребята крепко помогли заводу. Они не только ликвидировали опасность — они помогли поднять людей на самоотверженный труд. Приказом по заводу, материалами заводской многотиражки мужество монтажников показано как пример беззаветной преданности делу индустриализации, делу пятилетки.
Главный инженер завода. Очень вежливый интеллигент. Не способен ни на одно смелое решение. Пробую его взбодрить, но он весь соткан из «как бы чего не вышло», «это невозможно!», «что вы?» и всяких «нельзя». Где-нибудь вести готовое, налаженное производство он, может быть, и годится. А здесь хребет требуется покрепче.
Кого назначить главным инженером завода? Советуюсь с кем можно. Решаю: Куроша!
Молодой инженер, самолетчик, энергичный, грамотный, практические вопросы решает толково. Крепкой складки коммунист.
— Будем работать вместе. В самолетных вопросах вы разбираетесь отлично, а в технологии, тем более по 100


группе моторов, моя помощь обеспечена. Принимайте дела, товарищ главный инженер завода!
Назначение Куроша сказалось немедленно. В цехах работа пошла веселее. Вопросы стали решаться смелее и оперативнее. Главный инженер то и дело звонил из какого-нибудь угла завода — надо сделать то-то. Предложения его были практичны. Он, что называется, умел брать быка за рога. Не мямлил. И с людьми отношения у него были правильные — простые, товарищеские и требовательные. Сложные вопросы мы решали вместе.
А вот главный инженер строительства Длугач. Крепыш, коренастый, спокойный. Отличный строитель. Но упрям, не сдвинешь!
— На заводе и на стройке до моего прихода орудовали вредители. Прошу вас составить проект плана мероприятий по ликвидации последствий вредительства...
— Никаких вредителей и никакого вредительства я на заводе не видел. Вашего предшественника, хоть он и арестован, вредителем не считаю. Честный был человек. Арестован он, по-моему, зря.
С ним у меня идет война. Требую вести строительство так, чтобы сдавать корпус за корпусом в нужной заводу последовательности, а он руководствуется своими строительными соображениями и ведет дело совсем в ином порядке.
Заводу нужен аэродром. Первые выпущенные заводом самолеты приходится под брезентовыми чехлами и под покровом ночи перевозить на городской аэродром, откуда и пускать в испытательный полет. Говорю Длу- гачу:
— Перебросьте людей на строительство аэродрома. Завербуйте еще хоть тысячу грабарей, но аэродром кончайте срочно.
— Не буду! Это — расточительство государственных средств. Нам занаряжены механизмы, экскаваторы, скреперы, грейдеры. Прибудут — мы втрое дешевле сделаем и не намного позднее.
Нет, с таким помощником тоже каши не сваришь. Связываюсь с Москвой, прошу другого главного инженера строительства.
Должен сознаться — в своем отношении к Длугачу я жестоко и грубо ошибся. Честнейший человек, принципиальный и подлинно преданный Советской стране, 101


беспартийный специалист, полный чувства ответственности за порученное ему дело, был принят мною, по тогдашней терминологии, за «врага народа».
Несмотря на всякого рода осложнения и непрерывно меняющиеся условия, строительство завода шло полным ходом, налаживалось производство самолетов.
Поспевали стапеля сборки крыла — и работа крыльевого цеха развертывалась по-новому: стучали пневматические молотки, шла клепка, выверялись стрингеры и лонжероны, выверялась точность шарового соединения крыла с центропланом. Строители сдавали новый корпус— туда перебирались новые производственные участки, на которых развертывалась работа, приобретая размах и стабильность.
Начинали обрисовываться контуры первых самолетов. Правда, монтировались они еще не на конвейере, а на одиночных монтажных тележках. Но за этими первыми, экспериментальными методами изготовления отдельных, штучных самолетов стояла основная наша задача— создание завода, готового к производству каких- то новых самолетов, которые еще только где-то проектировались. Какими бы ни были эти будущие машины, ясно было одно: они будут совершеннее и сложнее тех самолетов, которые даны нам для освоения, для учебы, наладки производства, для выработки навыков. Тем более что эти будущие самолеты завод должен будет выпускать с конвейера, стало быть, более высокого класса точности, чистоты обработки и отделки.
Об этих повышенных задачах мы обязаны были думать, воспитывать у работников завода повышенные требования к точности и культуре производства, более жесткие, нежели они были в то время на других самолетных заводах, опыт которых мы перенимали. Для этого надо было пересмотреть технические условия на самолет и ужесточить их, повысить требования к точности изготовления каждой детали и узла, к отделке всего самолета. Завод еще не достиг зрелости, но был в той стадии формирования, когда, мне казалось, задача эта была ему под силу.
Первый готовый самолет отличного качества после опробования в воздухе был сдан военной приемке к двадцатилетию Октября. Испытывал его летчик-испытатель Александр Тамара. Это был славный парень, сме102


лый и решительный. Мы выдвинули его от заводского коллектива в депутаты Верховного Совета РСФСР. Позднее, во время хасанского конфликта, он ушел на фронт и там проявил свое летное мастерство, мужество и героизм. Расстреляв в воздушном бою весь боекомплект и нанеся противнику урон, он возвращался на свой аэродром, когда заметил скопление вражеской кавалерии. Пикируя, он ревом мотора разгонял японские эскадроны. Во время одного из заходов самолет не вышел из пике и летчик-герой погиб.
Нелегким было мое директорство. Даже в нормальных условиях в работе директора крупного завода много такого специфического, чего без личного опыта не постигнешь. А в той сложной обстановке, в которой мне довелось начинать свой путь руководителя и организатора огромного и сложного предприятия, и очень опытному директору было бы нелегко. Я же, при всем разнообразии различных руководящих работ, через которые мне пришлось пройти в предшествующие годы, чувствовал себя учеником, ощупью выбиравшим правильную дорогу. Каждый шаг, который у бывалого директора получался автоматически, без раздумий, у меня вырастал в проблему, которую надо было решать заново. Там, где перед старым, опытным директором двери сами открывались, молодому приходилось их пробивать. Молодому директору даже то, что было положено по плану, приходилось добывать с большим трудом. Новый молодой директор, пока он не оперится, не освоится, особенно нуждается во внимании и поддержке. И хорошо бы установить такой порядок приема у начальников главков и министров: молодого директора — вне очереди, старый, опытный директор и так себе дорогу найдет.
Эти свои трудности я старался перекрывать упорством. Никогда, ни до того, ни после этого времени, не работал я так напряженно. Не щадил ни себя, ни товарищей по работе. Не то чтобы понуждал или понукал. Обстановка напряжения, одержимости, стремления к достижению цели охватывала весь заводской коллектив.
Позвонит начальник крыльевого цеха Рыбалко, что полученный им стапель не дает необходимой точности 103


стыковки,— и уже главный инженер и его заместитель В. Н. Умберг в цехе, уже вызваны люди из цеха приспособлений, выяснили, в чем дефект, и устраняют его. И становится законом сделать немедленно, сделать точно, прочно, надежно.
Основным костяком завода была молодежь. Это были завербованные или откомандированные с других самолетных заводов специалисты различных квалификаций — крыльевики и вооруженны, фюзеляжники и центроплан- щики. Были и откомандированные из воинских частей специалисты, которые и на заводе работали как военнослужащие. Эти молодые квалифицированные самолет- чики первыми стали моей опорой, первыми отозвались на усилия руководства завода создать мощное, передовое предприятие.
Людей было много на заводе и на стройке. Поначалу казалось, что это — одно сплошное море одинаковых человеческих существ, из которых выделялись разве лишь крикуны и дебоширы. Но велика сила рабочего коллектива, с его квалифицированным ядром, с коммунистами, комсомольцами, с их организациями во всех звеньях огромного предприятия! Из разношерстной массы выделялись, формировались отряды созидателей, которые не только сами становились квалифицированными производственниками, но превращались в организаторов замечательных коллективов участков, пролетов, цехов.
Просто на глаз было видно, как меняются люди, как поддаются яркому слову, доходчивому призыву, вовремя проведенному пусть небольшому, но понятному мероприятию. Очень горячо реагировала молодежь на ту мысль, что самолетами, которые она строила, страна будет отражать наскоки врагов нашего Отечества.
Чуткость молодых ребят сперва озадачивала, казалась невсамделишной, а потом вдохновляла, давала силу, помогала. Поговорят с людьми — и назавтра чувствуется результат. Уже идут сами с предложениями, сами проявляют заботу о культуре рабочего места, начинают следить за чистотой и точностью производства.
Другая большая прослойка на заводе состояла из местных, коренных сибиряков — алтайских, новосибирских, томских, омских рабочих, мастеров, инженеров. Это были крепкие, надежные люди. С ними были труд104


ности иного порядка. Они тогда не были еще знакомы ни с авиацией, ни с самолетостроением, ни вообще с оборонным заводом и его порядками. Все здесь было для них внове и многое казалось непонятным и неприятным.
Точность допусков и чистота обработки, строгость режима и культура производства и такие, скажем, требования, чтобы инженер не появлялся на заводе, а тем более в кабинете директора небритым, а вызванный на совещание не опаздывал ни на одну минуту,— все это некоторым людям казалось нелепостью и блажью. А система зарплаты, при которой специалисты основных самолетных цехов получали больше, нежели работники цехов вспомогательных,— такая система казалась многим и неправильной и несправедливой.
Сама внешность цехов у некоторых работников вызывала недоумение. Светлая окраска стен, сверкающие белизной колонны, светло-кремовая окраска станков казались непрактичными: малейшая пыль или грязь на них бросались в глаза. Разграничительные линии на полу вызывали усмешку. Требование чистоты на рабочем месте пришлось подкреплять системой разъяснительных, поощрительных и административных мероприятий. Внедрение понимания, что в самолете, в его моторе, вооружении, в его приборах и агрегатах нет так называемых «нерабочих поверхностей» и тщательность, и точность, и высокий класс чистоты обязательны везде, потребовало мобилизации всего заводского актива и неоднократных выступлений, бесед и внушений.
Все понятия о культуре на новом заводе вставали по-новому.
Помню, редактор заводской многотиражки, очень способный местный работник и хороший партиец, никак не мог понять, почему я не одобрял помещенные в его газете иллюстрации, на которых передовики производства изображались обязательно в распахнутых на груди косоворотках, почему директору требуется, чтобы заводские передовики — не только инженеры, но и рабочие — носили чистые воротнички и галстуки.
Помню, горячие споры возникли, когда был открыт прекрасно оборудованный цех покрытий. Зачем нужно хромировать, никелировать, кадмировать рычаги управления, приборную доску, окантовку кабины летчика и даже бортинструмент? Одни считали это расточитель105


ством и украшательством. Другие считали улучшение внешнего вида самолета неразрывно связанным с повышением его боевых и эксплуатационных качеств.
Популярно эту мысль обосновывал наш летчик-испытатель А. Тамара:
— Когда в кабине все сверкает чистотой и тщательностью отделки, когда я берусь не за ржавые или окрашенные тусклой краской рычаги, а за хромированные или кадмированные рукоятки, а предо мной сияет приборная доска с хорошо окантованными циферблатами, я себя увереннее и уютнее чувствую, я и устаю меньше, у меня и решительности в бою будет больше.
Эти споры и дискуссии помогали воспитывать в коллективе более высокие требования к культуре. Уровень культуры и на производстве и в быту поднимался у всего многотысячного заводского коллектива. Незримыми нитями связывался рост культуры в цехе и в клубе, на рабочем месте и в молодежном общежитии. Заводской коллектив формировался и жил все более полнокровной жизнью. Не один уже раз все места нашего городского театра занимали рабочие завода. А потом возникали жаркие споры в цеховых «курилках» — споры о виденном, о спектакле, о действующих лицах и исполнителях. В День физкультурника самолетостроители впервые выступили как большой слаженный коллектив. Уже срыты были тракторами «землекопаевки», люди расселялись в домах заводского жилого поселка — кто в каменных, со всеми удобствами, кто в индивидуальных домах.
Трудно было, но очень помогало это ощущение растущего заводского организма, который все больше показывал силу складывавшихся у него навыков и традиций. Все увереннее была мощь партийной организации, профсоюза, комсомола.
Завод рос, набирал силы. Новые, более сложные задания ставили перед заводом партия и правительство. Работали мы все тогда, как и вся страна, с величайшим упорством и настойчивостью. Выполнить и перевыполнить задания пятилетки на каждом участке, в каждом уголке, на каждой стройке, у каждого рабочего места было целью жизни, делом чести каждого, кто жил и трудился в нашей стране в те драматические и вместе с тем неповторимые, героические годы.
106


* * *
1938 год — последний год моей работы на авиационном заводе. Вновь на нем я появился спустя много лет.
Кабинет директора ничуть не переменился, точно я только что вышел из него. Длинный стол для совещаний и планерок так же покрыт зеленым сукном. Все так же на нем модели самолетов. За письменным столом — другой директор завода. Спокойный, мудрый.
А я — по сю сторону стола, в кресле для посетителей. Слегка помятый жизнью, постаревший, с волнением чувствовал близость любимого детища, с которым все эти годы было связано столько дум, столько горечи и столько гордости.


к. Д. Чаромский
Чаромский Алексей Дмитриевич. Родился в 1899 г. Лауреат Государственной премии. Профессор, доктор технических наук. Член КПСС с 1917 г. С 1928 г. на научно-конструкторской работе.
ПЕРВЫЕ ШАГИ СОВЕТСКОГО АВИАЦИОННОГО МОТОРОСТРОЕНИЯ
Авиационный двигатель представляется мне сплавом науки, техники и искусства. От науки — законы механики, физики, химии, от техники — их инженерное воплощение, от искусства — присущая ему собранность, лаконизм, ничего лишнего. Авиационный двигатель отличают от всех других, даже родственных, машин большая мощность на единицу веса, малые габариты, надежность. Чем выше эти качества, тем совершеннее двигатель. Высокий уровень скоростей, высотности, дальности нашей авиации — результат многолетнего труда конструкторов, исследователей, технологов.
С чего же началось у нас развитие авиадвигателей? До Октябрьской- революции и на протяжении ряда лет после нее наша страна не имела авиационной промышленности. Самолеты и моторы покупались за границей. Отдельные энтузиасты, талантливые изобретатели разрабатывали проекты авиационных моторов. Однако для квалифицированного выполнения этих проектов не было производственной базы, а кустарным способом нельзя было достигнуть нужного качества.
108


Положение с самолетостроением было несколько лучше, так как в стране существовал созданный в декабре 1918 г. по предложению Н. Е. Жуковского Центральный аэродинамический институт — ЦАГИ, объединивший как выдающихся теоретиков авиации во главе с Н. Е. Жуковским, так и выдающихся конструкторов самолетов во главе с А. Н. Туполевым.
Авиационное моторостроение не имело такого центра. Он родился много позже, о чем будет сказано дальше. Этим центром, из которого вышли первые мощные советские авиадвигатели, оказался ЦИАМ,— Центральный институт авиационного моторостроения, получивший впоследствии имя Петра Ионовича Баранова. Из института потянулись многочисленные нити к заводам, из него вышла целая плеяда выдающихся конструкторов. Можно без преувеличения сказать, что ЦИАМ стал родоначальником советского авиационного моторостроения.
Не претендуя на исчерпывающее изложение истории ЦИАМ, я остановлюсь на периоде зарождения института и первых шагах его деятельности. Начать рассказ мне хочется с тех лет, когда я породнился с авиацией.
Это было в 1923 г. Дислоцированная в Петрограде 1-я истребительная эскадрилья, комиссаром которой я состоял, располагала самолетами «Фоккер» и «Ньюпор» с моторами «БМВ» и «Гном-Рон»; на других самолетах стояли моторы «Испано», «Холл-Скотт» и еще некоторых иностранных марок. Пополнение парка пока тоже шло из-за рубежа. На приемку закупленных машин выезжали летчики эскадрильи Ширинкин, Кожевников, Кароль, а летчики Антошин, Павлушев, Бубнов испытывали новые самолеты. Конечно, приемка и испытания не проходили даром: выявлялись характеристики, достоинства и недостатки моторов, изучались их конструктивные особенности.
В те годы шел интенсивный процесс создания своих собственных советских кадров специалистов. Шла подготовка и авиационников. Многие командиры и комиссары Красной Армии, участники гражданской войны, партийные работники по призыву Коммунистической партии пошли на учебу. Группа командиров и комиссаров, в которую входил и я, была направлена в ВВА — Военно-Воздушную академию имени Н. Е. Жуковского.
В академии мы практически изучали в основном иностранные двигатели: «Юнкере», «Либерти», «Юпитер» и 109


другие. Склонялись имена иностранных специалистов по двигателям — Рикардо, Девильера, Доджа. Их труды переводили, разъясняли, комментировали.
Одновременно с изучением зарубежного опыта зарождалось и отечественное моторостроение. В лекциях учеников Н. Е. Жуковского профессоров Стечкина, Ветчин- кина, Юрьева, а также профессора Климова обозначилась своя, советская линия развития авиационной техники. Во всяком случае, теория была на высоком уровне. Начала создаваться и авиапромышленность. Строились самолетные и моторные заводы, налаживалось производство двигателей, накапливался опыт авиационного двига- телестроения.
Вот окончена академия. Меня назначили старшим инженером 42-й разведывательной эскадрильи. На вооружении эскадрильи были уже только советские самолеты с моторами отечественного производства, выполненные, правда, по иностранным образцам. Наша авиационная промышленность делала первые уверенные шаги. Но еще велико было тогда отставание, особенно по двигателям.
В конце 1928 г., в соответствии с рекомендацией Государственной экзаменационной комиссии Военно-воздушной академии, я был направлен в Научный автомоторный институт (НАМИ) на научно-конструкторскую работу по двигателям для авиации.
Вот и стенды НАМИ. Но на них по преимуществу все те же иностранные авиадвигатели «Райт», «БМВ», «Паккард» и другие, а в лабораториях опять те же «Юпитеры», «Холл-Скотты» и т. д.
Производственная база института состояла из небольшой мастерской. Экспериментальная база — из маленькой лаборатории и нескольких стендов. Но в то же самое время и в институте и на заводах велись интенсивные проектно-конструкторские работы, строились и испытывались опытные» образцы авиадвигателей. На заводских стендах завода № 24 проходил испытания звездообразный мотор «М-15» конструкции Бессонова и Островского. Начались испытания двигателя конструкции НАМИ «М-13»; на других заводах Советской страны велись испытания двигателей, спроектированных один — под руководством Микулина и другой — под руководством Паль- мена. На заводе в Запорожье велись испытания двух маломощных однотипных, соревнующихся друг с другом ПО


двигателей, выполненных: один по проекту Микулина («М-12»), другой — по проекту Швецова («М-11»). На ряде заводов в небольших сериях выпускались моторы по устаревшим иностранным образцам.
Почему же при таком, казалось бы, широком размахе работ результаты были очень малые? Дело в том, что разрозненные и маломощные конструкторские группы Бессонова, Баранова, Киреева, Микулина, Швецова, Бриллинга, Пальмена, которые работали над созданием новых типов авиадвигателей, не имели опытно-экспериментальных баз. Трудность состояла еще и в том, что не хватало профессионализма, мало было опыта. Не было в стране научно-исследовательского центра по моторостроению, как, скажем, ЦАГИ по самолетостроению. Жизнь почти всех новых двигателей заканчивалась на заводских или институтских дворах.
Шел 1930 год. Мы, группа советских инженеров, в которую входил и один из старейших наших военных летчиков С. Ф. Смирнов, посетили Дессау, в Германии, где профессор и предприниматель Гуго Юнкере демонстрировал нам свои новые самолеты и пригласил в опытный полет на одном из них с новым типом двигателя. После полетных испытаний мы выполнили данное нам поручение и купили несколько самолетов для гражданской авиации.
Во время совершения этой сделки Юнкере завел разговор о продаже нам лицензии на новый тип двигателя. Мировой экономический кризис давал себя знать и в Германии, и престарелый профессор не упускал случая сбыть свою продукцию в натуре или в технической документации. Уверенный в своем превосходстве, он снисходительно улыбнулся, когда один из нас сказал, что в нашей стране проектируются и строятся двигатели своей конструкции.
С такой же самоуверенностью мы столкнулись во время переговоров с фирмой Роберта Боша о технической помощи на топливную аппаратуру для дизелей. Директор фирмы заломил такую цену и поставил такие условия, что мы поспешили попрощаться.
— Ну, а как же вы теперь, господа? — с издевкой спросил он,— ведь дизели без насосов и форсунок не могут работать.
— Сами будем конструировать и строить, господин Бош,— сказал я, откланиваясь.
111


Это легко было сказать. А как и где выполнить? Этого я еще сам не знал, но был уверен, что будем, что сможем.
Исследовательские и конструкторские работы по моторостроению велись тогда в авиационном отделе НАМИ, в винтомоторном отделе ЦАГИ, в опытных отделах завода № 24, в Запорожье и на ряде других заводов. Много было хороших идей и талантливых конструкторских решений. Но изготовление даже опытных образцов шло медленно, не создались еще тогда крепкие квалифицированные коллективы. Не были доведены до государственных испытаний разработанные под руководством Н. Р. Бриллинга, А. А. Микулина и И. Ш. Неймана в НАМИ моторы «Альфа», «НРБ», «М-12», «М-13», «М-21». Не закончили производства и сложили в ящики детали мотора Киреева, не вошли в серийное производство моторы Бессонова, Пальмена, Баранова и других.
Дело здесь было не в недостатке таланта у конструкторов. И у Микулина и у Бриллинга были оригинальные идеи и остроумные изобретения. По проекту Киреева еще в 1913 г. на Русско-Балтийском заводе был построен двигатель мощностью 150 л. с., который устанавливался на самолете «Илья Муромец». Но для авиации начала 30-х годов требовались двигатели со значительно меньшими габаритами и удельным весом. Для их создания мало было одного таланта. Нужны были экспериментально-исследовательские лаборатории и высококвалифицированное производство.
Нелегко давались первые шаги в отечественном авиационном моторостроении. В конце двадцатых годов серьезную победу одержал заводской коллектив под руководством выдающегося советского конструктора А. Д. Швецова. По его проекту был разработан, построен и прошел испытания на заводе в Запорожье мотор под маркой «М-11». Это был первый советский маломощный авиационный мотор. Его модификации живут и применяются на учебно-тренировочных самолетах и по сей день.
Швецовский мотор порадовал страну, но требовалось большее. Народ напряженно трудился над выполнением первой пятилетки. Решались коренные задачи индустриализации, создавались гиганты энергетики, металлургии, машиностроения. Партия поставила также задачу — соз-
И?


дать могучую авиацию, превратить Советский Союз в великую авиационную державу.
Для могучей авиации нужно и могучее моторостроение, а его, по сути дела, не существовало. Что же делать?— задавались вопросом молодые авиационные специалисты. Продолжать разрозненные попытки в надежде на легкие успехи? Тратить и без того скромные средства государства на реализацию недостаточно квалифицированных проектов, малообоснованных и непроверенных идей порою пусть даже очень талантливых одиночек? Или же сконцентрировать силы, создать опытно-конструкторскую базу, крепкий коллектив, который способен будет на высоком уровне решать поставленные страной задачи? Ответ был именно такой, ибо было ясно, что без мощной научно-исследовательской и опытно-экспериментальной базы советских авиадвигателей не создать.
Вот тогда группа авиационных инженеров-коммунистов обратилась в Центральный Комитет партии с докладной запиской, в которой было изложено состояние дел с созданием авиамоторов за границей и у нас. «За все тринадцать лет (т. е. с Октября 1917 г. по 1930 г.— А. Ч.),— говорилось в докладной,— разными организациями было запроектировано более 40 авиационных двигателей. 30 из них были сданы в производство, около 15 построено, но ни один не стоит и, вероятно, не будет стоять на самолетах. Наше опытное строительство было бесплодно, и одной из основных причин этого надо считать отсутствие концентрированной базы опытного строительства».
Далее в докладной записке освещалось состояние опытного строительства авиадвигателей и предложение группы по этому вопросу. Коротко оно заключалось в следующем.
Серьезной базой опытного строительства мог бы стать опытный завод с лабораторными корпусами при НАМИ, построенный под энергичным нажимом и при активном участии группы молодых специалистов авиационного отдела института. Завод был рассчитан на строительство по преимуществу авиационных двигателей. Девять опытных машин в год — такова была проектная программа завода. По тому времени — большая программа.
Постройку опытного завода горячо поддерживали Реввоенсовет Республики, Управление Военно-воздушных
9 Были индустриальное 113


сил, партийные организации. Еще в начале 1930 г. Совет Труда и Обороны обязал завод приступить к постройке опытных образцов авиадвигателей, начиная с октября атого года Ч
Казалось бы, дело тронулось с мертвой точки. Но тут происходит нечто неожиданное.
В результате односторонней информации, без участия Управления Военно-воздушных сил и авиапромышленности руководство автотракторной промышленности добивается принятия Президиумом ВСНХ решения о передаче опытного завода и лабораторных корпусов НАМИ автомобильной отрасли. Авиационное моторостроение теряло созданную с таким трудом опытно-экспериментальную базу. Больше того, в связи с таким решением авиационный отдел НАМИ должен был перейти в винтомоторный отдел ЦАГИ, который сам не имел производственной базы, испытывал большую нужду в площадях для своих сотрудников и частично размещался в бывшей церкви. Переселиться туда, а в сущности никуда, было равносильно ликвидации авиационного отдела НАМИ, в котором была собрана основная группа специалистов по авиамоторостроению. В случае даже срочной постройки нового завода было бы потеряно еще два-три года, что тяжело отразилось бы на развитии воздушного флота и боеспособности страны.
Конечно, для развития автомобильно-моторной техники также надо было создавать мощный опытно-конструкторский и экспериментально-исследовательский институт. Но нельзя было решать этот вопрос в ущерб авиационному моторостроению.
В Бауманском райкоме, в Московском Комитете партии и в аппарате ЦК, куда мы обращались, нам сочувствовали, пожимали плечами, но сделать ничего не могли. Раздавались и такие голоса: решение, мол, принято, и надо его выполнять.
А в это время наши работники выселялись, оборудование выбрасывалось, и авиамоторный по своему назначению завод загружался образцами не авиационного типа. Было ясно, что допущена ошибка и в результате случайно взяли верх не государственные, а ведомственные интересы.
1 Архив ЦИАМ, д. 5, стр. 27, инвент. № 13.
114


Начальником Управления Военно-воздушных сил РККА был тогда Петр Ионович Баранов. Как заведующий авиационным отделом НАМИ, я регулярно докладывал ему о ходе строительства опытного завода. И вдруг этот завод, на который возлагалось столько надежд, у нас отнимали! Я сообщил об этом Петру Ионовичу.
Когда говоришь о зарождении и развитии советской военной авиации, перед глазами встает один из самых ревностных и, главное, творческих исполнителей решений ЦК партии по авиации — Петр Ионович Баранов. В его биографии есть такой факт. В 1921 г. в Николаеве состоялось первое армейское совещание авиационных командиров. Резолюция совещания начиналась такими словами: «Ни для кого не секрет, что наш родной Красный воздушный флот стоит на краю полной гибели. Новых самолетов почти не поступает, ремонтировать старые больше нельзя, а немногие трофейные, захваченные у контрреволюционеров, также скоро выйдут из строя» Ч
Можно понять взволнованность тогдашнего начальника Политуправления войск Украины и Крыма П. И. Баранова от этих горьких слов, на которые он обратил внимание командующего вооруженными силами Украины и Крыма М. В. Фрунзе. Не берусь судить, с этого ли момента, но Петр Ионович пришел в авиацию навсегда.
Сын петербургского ломового извозчика, член партии большевиков с 1912 г., политический каторжник, рядовой солдат старой армии, а после Октябрьской революции активный участник гражданской войны, комиссар частей Красной Армии, член Реввоенсовета — таков жизненный путь П. И. Баранова. Всюду и всегда он был с партией, с народом.
Удивительно, как этот человек, не имея специального образования и соответствующей подготовки, стал крупным авторитетом в авиационном деле. Он в состоянии был судить об аэродинамике самолета, разбирался в тонкостях авиационного дела и авиационных материалов. Во все вникать, до всего доходить самому — таково было его правило жизни. Любому делу, к которому его ставила партия, он отдавался со всем пылом своей души, жаром сердца.
1 Цит. по книге С. Глуховский. Когда вырастали крылья. М., 1965, стр. 77.
115


Я видел Баранова на аэродроме, в рабочем кабинете, в цехах завода, в лабораториях научного института, на партийных собраниях, и всюду проявлялись ум, воля, кипучая энергия этого человека. Было чему поучиться у него, и сам он непрерывно учился. Большевик, с хорошей комиссарской хваткой — таков был П. И. Баранов. Он не терпел поверхностности, уклончивости, половинчатости, дипломатничанья. Его характерное «нуте-с», произнесенное по-разному, одних ободряло, а других вгоняло в краску. Трагическая случайность оборвала жизнь этого видного деятеля нашей страны. П. И. Баранов погиб при авиационной катастрофе в 1933 г.
В 1930 г. группа наших специалистов во главе с Барановым была командирована за границу для изучения дела постановки авиапромышленности, опытного строительства самолетов и моторов. По возвращении всех командированных, в их числе был и я, наши отчеты были обсуждены и обобщены, и П. И. Баранов внес в ЦК партии ряд предложений по развитию авиапромышленности. Предлагалось, в частности, купить ряд лицензий и техническую помощь за границей, а главное — развернуть свое опытное строительство и научно-исследовательские работы. Правительство приняло эти предложения и одновременно поставило Баранова во главе авиационной промышленности.
Это произошло несколько позже. А в момент борьбы за опытный завод Баранов был, как уже сказано, начальником УВВС. Он и член Реввоенсовета Иероним Петрович Уборевич приняли близко к сердцу наши злоключения. Они также считали, что решение о передаче опытного авиационного завода в другую отрасль промышленности должно быть пересмотрено. Но вопрос мог быть решен только И. В. Сталиным, а Сталин был в Сочи. Там же находился и К. Е. Ворошилов.
От имени находившихся в Москве членов Реввоенсовета в Сочи была послана телеграмма с просьбой принять меня по срочному делу, связанному с обороной. Был получен положительный ответ от Ворошилова, и я вылетел в Сочи. Полет длился не два часа, как теперь, а много больше, но в тот же день с одной посадкой в Тихорецкой я долетел до Сочи. На аэродроме ждала машина, которая доставила меня на дачу к Ворошилову. Он предложил отдохнуть с дороги, но мне не терпелось тут же вы116


ЛоЖиТь все, чем был переполнен. Я подробно обрисовал положение с авиационным моторостроением, изложил предложения группы инженеров-коммунистов, от имени которых я говорил, и обосновывал просьбу о пересмотре решения. Климент Ефремович согласился с нашими предложениями и про себя бросил: «Сваляли дурака». Он сказал, что сегодня же обо всем доложит Сталину.
На другой день в Центральный Комитет была послана телеграмма из Сочи за подписями Сталина и Ворошилова о том, чтобы пересмотреть принятое ранее решение. Рекомендовалось создать научно-исследовательский институт по моторам на базе авиационного отдела НАМИ, винтомоторного отдела ЦАГИ и опытного отдела завода № 24. Я был ознакомлен с содержанием телеграммы и, полный радостных надежд, вернулся в Москву. Меня ожидал вызов на совещание в ЦК.
Но сначала расскажу еще об одном эпизоде. Борьба за институт носила острый характер. Наши противники не отличались разборчивостью в средствах и прибегли даже к такому сильнодействующему оружию, как обвинение группы авиационных инженеров, авторов записки в ЦК партии, в правом уклоне. Правда, в райкоме это смехотворное обвинение было отметено, но на это потребовались время и силы.
Когда мы были вызваны в ЦК, наши противники еще не знали о телеграмме из Сочи и были уверены, что победа на их стороне. Они добродушно беседовали со мной в ожидании автомашины, а когда она подошла, уселись в нее и перед самым моим носом захлопнули дверцу, желая, видимо, подчеркнуть этим невежливым жестом, что им со мной не по пути. Мне пришлось добираться где пешком, где трамваем. Но я не опоздал.
На совещании в ЦК партии присутствовали члены Политбюро, П. И. Баранов и ряд других лиц, имевших отношение к рассматривавшемуся вопросу. Я сделал краткий доклад о существе дела. Начальник УВВС П. И. Баранов сказал, что дальнейшее развитие авиации находится в прямой зависимости от авиационного моторостроения, и горячо поддержал наше предложение.
Было принято решение о создании научно-исследовательского авиамоторного института с передачей ему всего строительства опытного завода НАМИ. Насколько мне помнится, придание научно-исследовательскому инсти117


туту крупной производственной базы было сделано тогда впервые в нашей стране.
Итак, в сентябре 1930 г. возник, наконец, Институт авиационного моторостроения, и не на бумаге только, а вполне материально, со зданиями опытного завода, конструкторского бюро, лабораторий, с коллективом специалистов из авиамоторного отдела НАМИ, к которым присоединялись работники опытного отдела завода № 24 и винтомоторного отдела ЦАГИ. Институт стал центром притяжения конструкторских и научных сил страны.
Первое название института было ИАМ (Институт авиационных моторов). Впоследствии впереди появилась еще одна буква, и институт не без основания стал называться Центральным институтом авиационного моторостроения— ЦИАМ, им П. И. Баранова. Для автомоторной же промышленности, которая нуждалась не меньше авиационной промышленности в научно-исследовательском и проектно-конструкторском институте, по решению правительства был создан специальный автомоторный институт хотя и под старым названием НАМИ, но со значительно более мощными конструкторскими отделами, экспериментальными лабораториями и опытным заводом, чем это было в старом НАМИ.
Как в борьбе за создание института инженеры-коммунисты взяли инициативу в свои руки, так и в последующем они и партийная организация в целом являлись организующей и руководящей силой во всей деятельности ЦИАМ.
Кто возглавит институт? Это был не простой административный вопрос. Хотелось видеть на этом посту крупный авторитет в области моторостроения, завоеванный глубокими знаниями, а не почетными званиями, почтенными годами и пухлыми изданиями всевозможных компиляций под видом научных трудов, как это иногда бывало. Партийный актив института выдвинул кандидатуру Б. С. Стечкина. Один из талантливых учеников Н. Е. Жуковского, выдающийся ученый и инженер, Б. С. Стечкин сочетал глубокое знание теории с умением решать инженерные задачи. Прекрасный педагог, автор ряда опытных и экспериментальных двигателей, расчетчик и конструктор, автор теории реактивных двигателей, академик Б. С. Стечкин воспитал ряд ведущих работников двигате- лестроения.
118


Дух поиска, поощрявшийся первым начальником ЦИАМ, поддерживался и последующими руководителями института — И. Э. Марьямовым, И. И. Побереж- ским, Е. И. Петровским. Питомцы Военно-воздушной академии, все они были участниками гражданской войны, боевыми командирами и комиссарами Красной Армии.
Для всей деятельности института была характерна одна черта. Это — партийность, коммунистическое отношение к научно-исследовательской работе, в отличие от иного отношения к делу, когда люди работают «на себя», заняты «личным научно-техническим благоустройством», что, к сожалению, имело и имеет место в некоторых научных учреждениях. Именно это качество — партийность в научной работе — было одним из решающих условий успехов молодого института.
В ЦИАМ были созданы два основных отдела: бензиновых двигателей (ОВД), которым в разные периоды руководили А. А. Микулин и В. Я. Климов, и нефтяных двигателей (ОНД), организация и руководство которым были поручены мне.
Важную роль в работе и судьбе института играл опытный завод, организация и руководство которым были возложены на Е. В. Урмина. Бывший военный комиссар, участник гражданской войны, он успешно справился с порученным ему делом. Позже Урмин организовал экспериментальную лабораторию по бензиновым двигателям. Отработка многих вопросов по рабочему процессу и конструкции бензиновых двигателей были проведены в этой лаборатории. Впоследствии опытным заводом руководили В. Демидов и А. Шумилин.
Работу по испытанию опытных двигателей возглавил инженер Л. С. Татко. До поступления в Военно-воздушную академию он был комиссаром эскадрильи. Татко мастерски владел секретами монтажа и удивительно тонко чувствовал работу двигателя. Непременный и творческий участник доводки двигателей, он часто и верно подсказывал, как устранить дефекты конструкции.
С именем В. Я. Климова связаны большие успехи в развитии нашего двигателестроения. Двигатели его конструкции отлично показали себя на боевых самолетах в Великой Отечественной войне. В. Я. Климов — ученый и инженер высокой культуры. Длительное время он был 119


главным конструктором разных заводов. Профессор, академик, и вместе с тем заводской конструктор, он способен был дни и ночи проводить в конструкторских бюро, у чертежных досок, в цехах и лабораториях завода.
Расчетные работы и работы по вопросам прочности в институте возглавил И. III. Нейман. Бывший шофер, ставший крупным ученым, он был и остается образцом пунктуальности, организованности и высокой требовательности в работе. Он по праву может считаться основоположником школы расчетчиков. Им разработаны фундаментальные труды по методике динамического расчета и расчетов на прочность. Многие из нас, конструкторов, начали свою инженерную работу в расчетной группе Неймана, под его руководством.
Партийная организация института мобилизовала общественность на завершение строительства и оборудования завода и лабораторий. Это было нелегко. Не хватало всего — и кирпичей, и хлеба, и станков, и одежды, и... ложек. В столовой строителей получали при входе ложку и сдавали ее при выходе из столовой. В новом институте совершенно не было транспорта, а нужда в разъездах была большая. У некоторых из нас были мотоциклы. Мы привезли их в институт и передали в распоряжение гаража.
С огромным подъемом и энергией трудились над созданием института кадровые рабочие, механики, мастера: Гуринов, Нестерев, Раков, Кондаков, Ульянов, Сорокин, Петров, Харламов и многие, многие другие. Ульянов и Нестерев начали работать мотористами задолго до создания ЦИАМ, а впоследствии стали выдающимися мастерами по монтажу и испытаниям двигателей. Через их руки проходили чуть ли не все попавшие к нам двигатели иностранных марок, а также опытные советские образцы. Ульянов и Нестерев были практиками, но знали двигатели лучше многих инженеров. Их по справедливости можно назвать инженерами-практиками. Успех полетных испытаний нового типа двигателей, на которых в конечном счете решается его судьба, во многом зависит от подготовки к этому ответственному экзамену. Если машину к полету готовили Нестерев или Ульянов, можно было быть спокойным: они не допустят ни малейшей погрешности. Так высок был авторитет этих простых людей из рабочего класса.
120


Важной вехой в развитии советского авиационного Моторостроения стал двигатель «М-34». Он был спроектирован под руководством А. А. Микулина. Впоследствии этому двигателю суждено было сыграть выдающуюся роль в создании советской авиации. Это был первый мощный советский авиационный двигатель оригинальной блочной конструкции, оставивший далеко позади строившиеся по зарубежным образцам двигатели «БМВ-6» или «М-17». Заложенные в нем резервы для дальнейшего развития позволили впоследствии довести мощность до 2000 л. с. Первые государственные испытания он прошел на мощности 750 л. с.
В разработке, защите и реализации проекта мотора принимал участие весь коллектив института. Это был родной сын циамовцев. Постройка мотора на заводе №26 и на заводе ЦИАМ велась при участии и под контролем партийной организации института. Инженеры Татко, Ур- мин, Добрынин, Орлов, Розенфельд, Долежаль, Данилевский, Яковлев, Гудзинский — это далеко не полный перечень тех, кто вместе с Микулиным участвовал в создании и в дальнейшем совершенствовании мотора. Так, под руководством В. А. Долежаля был разработан редуктор. А. Н. Данилевский разработал нагнетатель, В. И. Дмитриевский— турбокомпрессор. А рабочие завода, своими руками построившие и на своих руках вынесшие этот мотор? Они и называли его не иначе, как «наш мотор».
«М-34» породил целую семью авиадвигателей. «АМ-35А» стоял на истребителях «МИГ-3», охранявших Москву в первый период Великой Отечественной войны. «АМ-38» стал основным мотором нашей штурмовой авиации.
Успех микулинских конструкций не случаен. Александр Александрович стоял у колыбели отечественного моторостроения. В канун первой мировой войны он работал на Русско-Балтийском заводе в Риге, где делались попытки строить первый авиационный двигатель. Здесь, вспоминал А. А. Микулин, начиная от слесаря и формовщика и кончая помощником начальника сборочного отделения, работая по 12 часов в сутки, я прошел суровую школу производственного рабочего и понял цену человеческого труда.
Благотворное влияние на конструктора имело его знакомство с выдающимися учеными и конструкторами, то121


гда студентами, А. Н. Туполевым, В. П. Ветчинкиным, Б. Н. Юрьевым, А. А. Архангельским, и работа вместе с ними над созданием первой в России аэродинамической лаборатории Н. Е. Жуковского в МВТУ. Когда накопленные разносторонние знания и опыт попали в атмосферу общего доброжелательства и помощи в циамовском коллективе, тогда и родились прогрессивные конструкции Александра Микулина.
Силами коллектива института по проекту, разработанному в ОНД под руководством автора, был создан первый в СССР авиадизель «АН-1». Этот двигатель и его модификации нашли и находят широкое применение в обороне и народном хозяйстве страны. Во время войны он применялся на самолетах авиации дальнего действия «ТБ-7» и «Ер-2». По типу двигателя «АН-1» был создан танковый двигатель. А в настоящее время модифицированные авиационные дизели переживают свою вторую жизнь. Они применяются на тепловозах, на буровых установках, на электростанциях, двигают скоростные суда на подводных крыльях типа «Ракета» и «Метеор».
Большую роль в создании советского авиационного дизеля сыграла экспериментальная лаборатория ЦИАМ. Именно там на спроектированных и построенных нами одноцилиндровых установках, установках по исследованию процессов смесеобразования, сгорания и отдельных элементов конструкций были решены многие сложные задачи рабочего процесса и конструкции быстроходного дизеля. На этих работах воспитался и вырос целый отряд конструкторов и экспериментаторов, будущий костяк советского быстроходного дизелестроения.
В организацию экспериментальной лаборатории много труда вложил старый специалист, человек высокой культуры и глубоких знаний Н. И. Ворогушин, в дальнейшем профессор и руководитель кафедры в МАИ. Здесь же начинали свою деятельность молодые инженеры, впоследствии главные конструкторы заводов, профессора, ученые и заслуженные деятели науки: А. С. Ор- лин, М. А. Хайлов, В. А. Константинов, Т. П. Чупахин, А. Д. Грачев, А. И. Толстов, ставшие одними из ведущих работников советского двигателестроения.
На первых порах усилия института были направлены на проектирование и постройку опытных и экспериментальных образцов авиадвигателей.
122


Был построен самый мощный для того времени авиационный дизель «ФЭД-8» 2000 л. с,, с Х-образным расположением цилиндров, спроектированный под руководством Б. С. Стечкина при участии проф. Н. Р. Брил- линга, одного из ведущих специалистов, теоретика и основоположника отечественного транспортного двига- телестроения, организатора и научного руководителя НАМИ, а также главного конструктора завода А. А. Бессонова, автора первых мощных звездообразных двигателей с воздушным охлаждением — «М-15».
Был построен мощный авиадизель «СП-2» с У-образ- ным расположением цилиндров оригинальной конструкции по проекту профессора Л. К. Мартенса. Об авторе проекта, незаурядном человеке, надо добавить, что это был не только ученый, инженер-конструктор, автор научных трудов по динамике машин, но и один из ветеранов старой ленинской гвардии революционеров, член петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», а впоследствии (1919—1921 гг.)—первый полпред молодой Советской республики в США, откуда был выслан за «революционную деятельность». По возвращении в Советскую Россию работал членом Президиума ВСНХ, председателем Главметалла, заместителем председателя НТУ, ВСНХ, председателем Комитета по делам изобретений. Мартенс организовал Дизельный институт и был его директором и научным руководителем; он был также главным редактором «Большой Технической Энциклопедии».
Кроме указанных выше двух мощных двигателей были построены по проектам Н. П. Сердюкова и Ф. В. Концевича мощный бензиновый У-образный двигатель с большим диаметром цилиндра и однорядный звездообразный двигатель. Двигатель Сердюкова, по идее Б. С. Стечкина, должен был обеспечить мощность более 2000 л. с. и найти применение на тех самолетах, где важна была большая мощность, а «лоб» двигателя не играл роли. Противоположно этому направлению были построены два двигателя с наименьшим «лбом». Это—У-образный 16-цилиндровый двигатель «М-32», выполненный по проекту В. М. Яковлева при участии инженера П. И. Орлова, и звездообразный двухрядный двигатель «М-56» с наддувом по проекту Е. В. Урмина. По удельному весу (0,6 кг/л. с), удельному «лбу» оба двигателя имели для того времени уникальные данные.


Если учесть еще ряд опытных двигателей, построенных по проекту А. А. Бессонова: малогабаритный рядный двигатель с воздушным охлаждением «ММ-1» и многоблочный двигатель «М-300»; по проекту С. С. Баландина— бескривошипный двигатель с воздушным охлаждением и некоторые другие, то всего было построено 15 машин, каждая из которых отличалась оригинальным решением всей конструкции или отдельных узлов.
Большинство этих двигателей и агрегатов в серийное производство не вошли. Одни из них требовали большой доводки, которую ЦИАМ был не в состоянии выполнить, другие по своим данным уступали лучшим зарубежным образцам, для третьих — не было завода, который мог бы взять их для серийного производства. Однако опыт по их созданию не был напрасным. Сколько же энергии, сил и упорства проявил коллектив, чтобы в трудных условиях того времени совершить эту гигантскую работу! Пятнадцать типов новых машин! Сколько было надежд, сколько идей и сколько разочарований! Но ничто не проходит даром. Это была плата за науку, суровая школа жизни, которая в конечном счете дала нашей промышленности блестящую плеяду главных конструкторов, способных создавать и создающих новые типы двигателей, кадры экспериментаторов, расчетчиков, прочнистов и технологов. Без этой школы трудно представить себе современное советское авиационное моторостроение.
Пройдут годы со времени бурного развития опытного строительства в ЦИАМ. Повышение скорости, высотности и дальности самолетов потребует повышения их энерговооруженности, т. е. мощных высотных двигателей с наддувом, с малыми габаритами и удельным весом. Для обороны страны, для победы в Великой Отечественной войне потребуется много, очень много двигателей «хороших и разных»...
Вот тогда, накопив опыт и знания в ЦИАМ, маститые и молодые ученые станут научными руководителями и главными конструкторами заводов и институтов, они возглавят технический прогресс в двигателестроении и помогут обеспечить массовый выпуск двигателей для боевых самолетов, танков и судов. Многие из них станут лауреатами, академиками, докторами наук, Героями Социалистического Труда.
124


Оглядываясь на тот период, когда мы все учились, отчетливо вижу, что многим из нас не хватало конструкторского профессионализма, знания динамики, прочности, производства, металлургии, эксплуатации, а особенно не хватало в ЦИАМ производственных мощностей для такого колоссального объема опытных работ, как создание новых двигателей. Кто хоть сколько-нибудь знаком с авиационным двигателестроением, поймет, сколько труда и какое напряжение требовалось, чтобы на только что созданном небольшом опытном заводе сделать 15 новых двигателей, разных по конструктивному выполнению и технологии, каждый по несколько экземпляров, а некоторые — в малой серии с учетом полетных испытаний. Но рабочие, технологи, мастера справились с этой работой, и мы, авторы тех опытных двигателей, с глубокой признательностью отмечаем их труд.
Завершение создания каждого нового типа машин является, правда, самым трудным, но и самым благодарным этапом научно-исследовательской работы, требующим напряжения всех сил конструкторского коллектива. Когда бывает трудно, всегда вспоминаю выражение Г. М. Кржижановского, что инженер прежде всего должен быть неустанным борцом.
Нельзя не вспомнить добрым словом наших экспериментаторов и производственников, буквально на своих плечах вынесших этот груз, в котором не знаешь, чего было больше — борьбы за точность обработки деталей, за технологичность конструкций или горечи за допущенные ошибки и тревоги за каждый следующий час испытаний на стенде или на самолете. В опытном строительстве индивидуальные черты каждого работника особенно заметны и важны. Но мне хочется здесь отметить то, что было присуще всем. Это — горячая увлеченность делом, которому они отдавались полностью, не за страх, а за совесть.
Вопросы развития ЦИАМ, создание новых типов двигателей, которые бы все больше отвечали трем основным проблемам авиации — повышению скорости, высотности и дальности, неоднократно были предметом обсуждения в Центральном Комитете партии, и каждый раз институт получал указания, на чем надо концентрировать внимание. Это очень помогало и работе, и наиболее целесообразной расстановке сил. Мы постоянно 125


ощущали помощь Центрального Комитета в пополнении института оборудованием, в решении трудного тогда жилищного и многих других вопросов.
Помню одно особо срочное задание, полученное от ЦК партии. Требовалось создать уникальный агрегат, для которого модели, литье, поковки, разнообразные соединения, термообработку — все надо было делать заново. Даже неспециалисту понятно, как это сложно. А срок — трое суток! 72 часа большая группа конструкторов и производственников не выходила из института, еду из столовой приносили прямо на рабочие места, спать почти не приходилось. В заданный срок агрегат был создан.
Преодоление казавшихся поначалу непреодолимых трудностей всегда доставляет человеку моральное удовлетворение и радость. Славно потрудившиеся циамовцы были вдвойне вознаграждены, когда коллектив института получил письменную благодарность от ЦК партии.
Чем объясняются известные успехи, которых добился ЦИАМ в моторостроении? В основном стремлением во всех работах искать точного научного обоснования. Для этой цели были созданы лаборатории, широко поставлены экспериментальные работы, построено большое число разных опытных установок, позволявших нам исследовать и отработать тепловые, газодинамические и гидродинамические процессы и отдельные элементы конструкций. И всегда непременно ставилась задача понять сложную физико-химическую природу процесса и научиться изменять его в нужном направлении. В этом, на наш взгляд, состоит решающая задача конструктора. Отработать машину по элементам — это стало основополагающим принципом научно-конструкторской работы в ЦИАМ. Такой путь был самым трудным, но именно этот путь оказался единственно верным для создания новых машин как поршневых, так и лопаточных.
Комплексный метод отработки двигателя по элементам помог заводам освоить рабочий процесс с наддувом, поднять литровую мощность и высотность двигателей, уменьшить их удельные габариты и, наконец, освоить и двинуть вперед реактивную технику как в дозвуковой, так и в сверхзвуковой областях.
Год от года крепла связь института с производством. Техническая помощь заводам стала повседневным делом
126


ЦИАМ и действенной силой в освоении новых типов двигателей. Все авиамоторные заводы развивались и осваивали новые двигатели с помощью института. Интересно напомнить, в каких формах оказывалась эта помощь в тридцатые годы. Вот один из многих примеров.
Когда на одном из заводов встретились трудности с доводкой и внедрением танкового дизеля «В-2», созданного при помощи и участии ЦИАМ, туда была выделена на постоянную работу группа таких кадровых циамов- цев, как Чупахин, Поддубный, Эфрос и другие и никто никогда не слышал от них жалоб на то, что они оставили удобства московской жизни, научную работу в институте и ушли на более трудную на заводе. Дело завода было их кровным делом. Коллектив ЦИАМ мог гордиться высокой сознательностью своих специалистов.
Не случайно ЦИАМ стал настоящей кузницей руководящих кадров авиапромышленности. Директора основных авиамоторных заводов и главные конструкторы — это в большинстве своем работники института. И если им удалось добиться известных успехов, то не в силу только их личных качеств, хотя это тоже, разумеется, имеет немаловажное значение. Настоящие успехи начались тогда, когда выросли на заводах конструкторские кадры, мощные ОКБ, лаборатории, опытные цехи. Этому немало содействовал ЦИАМ непосредственно своими связями с предприятиями и своими теоретическими и методическими разработками.


Н. Э. Носовский
Носовский Наум Эмануилович. Родился в 1905 г. Член КПСС с 1928 г. Директор артиллерийского завода (1938—1940 гг.). Ныне член президиума Научно-технического совета Министерства станкостроительной промышленности СССР.
ПУШКИ НА КОНВЕЙЕРЕ
В 30-е годы мне довелось поработать несколько лет на одном из старейших в стране артиллерийском заводе им. М. И. Калинина. Он был основан в Петербурге в 1866 г. на территории старого арсенала, у Литейного моста. Сначала это были небольшие орудийные мастерские, где работало всего 200 человек. Постепенно разрастаясь, мастерские к началу первой мировой войны превратились в крупный орудийный завод, насчитывавший более 4 тыс. рабочих.
К началу первой пятилетки и в первые ее годы завод достиг значительного развития, но выпускал он в основном орудия еще дореволюционных конструкций. На вооружении Красной Армии к 1929 г., например, насчитывалось всего 7.тыс. орудий разного калибра, в основном старых образцов. Слаба была зенитная и противотанковая артиллерия. Между тем в капиталистических странах шла гонка вооружений, усиленно развивались, в частности, бронетанковые силы и авиация. Стало очевидным, что невозможно будет успешно вести борьбу с сильным противником старыми средствами боевой техники. И XVI съезд Коммунистической партии, проходивший 26 июня—13 июля 1930 г., со всей решительностью
128


указал на необходимость укрепить обороноспособность страны.
Партия поставила задачу создать новые конструкции боевой техники с более высокими тактико-техническими данными, подготовить в достаточном количестве квалифицированные кадры инженеров, техников и рабочих.
Эта программа стала осуществляться быстрыми темпами. В ее орбиту попал и наш завод. Он расширялся, реконструировался и специализировался на выпуске новых видов вооружения — танковых, противотанковых и зенитных пушек.
В этот период, в апреле 1931 г., директором завода был назначен Илларион Аветович Мирзаханов. Старый большевик (с 1905 г.), высококвалифицированный инженер, опытный, волевой командир производства. Техническим директором стал Борис Иванович Каневский, считавшийся крупнейшим специалистом в промышленности вооружения. Мирзаханов и Каневский вместе работали раньше, они были большими друзьями и отлично справлялись с делами завода.
Завод стал запускать в производство сначала небольшими партиями, а потом серийно танковые, противотанковые и зенитные пушки, разработанные и отработанные заводскими конструкторами. В производстве артиллерийских систем широко применялись новейшие достижения науки и техники: унификация деталей и узлов, многорезцовое точение, обработка сложных профилей и конфигураций методом протягивания, хонингование вместо полировки каналов стволов и т. д. Теперь это известно каждому производственнику-артиллеристу, а тогда было вершиной технического прогресса.
Душой всех начинаний по налаживанию производства новейших артиллерийских систем были Б. И. Каневский и целая плеяда специалистов: П. Н. Горемыкин, И. В. Маненок, В. П. Стригущенко, Е. М. Ливер- товский, В. А. Трубецкой, И. М. Фудиман, Б. П. Киреев— в технологии обработки деталей и сборки пушек; Б. А. Любимов, А. П. Гуревич, В. Н. Иорданский, В. А. Медведев — в металлургии и многие другие.
Немалый вклад в развитие производства и передовой технологии внесли рабочие-новаторы. Токарь И. С. Киреев, старый кадровик, который был выдвинут старшим мастером, решил сложную техническую задачу.
9
Были индустриальные
129


В цехе № 1 плохо осваивалась обработка кожуха ствола 45-л/л/ пушки. Киреев изобрел расточную головку с одним закрепленным резцом и другим — плавающим. Благодаря этому была достигнута точность и чистота обработки кожуха при меньшем числе операций. Потребовалась бы не одна страница, чтобы рассказать о всех усовершенствованиях, предложенных этим незаурядным талантом. Или мастер В. С. Лужин, тонкий знаток процесса протягивания, которому удалось поднять производительность труда на обработке многих деталей в 6—12 раз.
Оснастить Красную Армию первоклассной артиллерией— это патриотическое чувство, владевшее коллективом, было громадной осязаемой силой, двигавшей завод вперед. Успешно действовали также экономические рычаги и материальное стимулирование. В 1935— 1937 гг. завод был переведен на хозяйственный расчет. В цехах, на участках (и даже в бригадах) были установлены показатели по номенклатуре, объему, себестоимости, товарному выпуску — в количественном и денежном выражении.
Менялся облик завода и вместе с ним и рабочего поселка, который стал настоящим городом со всеми видами благоустройства и культурного обслуживания. Примечательно, что в первые годы индустриализации, когда страна во всем испытывала недостаток, новые предприятия одним своим видом резко отличались от старых, существовавших еще до Октябрьской революции. Это отличие бросалось в глаза каждому, кто впервые попадал на завод. Сады, цветы, декоративная зелень украсили всю территорию завода и города. Приятно было ходить на работу и с работы по зеленым дорожкам и аллеям, а в обеденный перерыв отдыхать среди свежей растительности тут же вблизи цехов. Директор И. А. Мирзаханов уделял благоустройству завода много внимания и того же требовал от начальников цехов. Между цехами шло даже своеобразное соревнование — чей цех и прилегающая территория окажутся красивее, благоустроенней.
В условиях тех лет, когда товаров широкого потребления производилось еще мало, а такие предметы, как автомобиль, мотоцикл и тому подобное, в продажу вообще не поступали, премирование натурой имело боль130


шое значение. Многие работники завода за успешную работу были премированы наркомом Серго Орджоникидзе ценными подарками, в том числе легковыми автомобилями.
Директор завода, премируя согласованно с завкомом наиболее отличившихся рабочих, мастеров, начальников цехов, конструкторов, технологов и т. д., старался, чтобы подарок каждому был по вкусу.
Однажды в цехе № 2 И. А. Мирзаханов, подойдя к бригаде прицелыциков, которую возглавлял кадровый рабочий Кошелев, заметил, что бригадир чем-то огорчен. Директор спросил у мастера:
— Что это Кошелев такой скучный?
— Ничего особенного,— ответил мастер.— Он немного огорчен тем, что хотел вырастить кабана, а он у него пропал.
И вот через некоторое время на слете в клубе, когда зачитывался приказ директора о премировании стахановцев и ударников, вдруг все услышали, что Кошелев премируется... поросенком. Тут же мешок с пронзительно визжавшим подарком под веселый смех всего зала был вручен награжденному бригадиру.
Прибыв на завод в августе 1936 г. с направлением Ленинградского военно-механического института, я был назначен мастером цеха № 6, где проработал около года. Должность мастера — хорошая школа для каждого начинающего специалиста, хотя и нелегкая. Наш же цех находился в стадии становления. На порученном мне фрезерном участке нужно было осваивать производство без заранее разработанной технологии. Приходилось самому устанавливать нормы, расценки, назначать инструмент для обработки и проверки деталей, устанавливать режимы резания, определять станки для изготовления деталей и пр. Ничего необычного в этом не было. Мастер, тем более с инженерным образованием, все это обязан делать. Но надо признаться, что было порой туговато. На помощь всегда приходил коллектив. Я не стеснялся учиться у квалифицированных рабочих и особенно признателен фрезеровщику Петру Егоровичу Ерохину, который был моим другом и советчиком. Культурный, умный и весьма знающий рабочий. Не было такой сложной детали, которую он не мог бы обработать. Он понимал, что я хоть и инженер, но в практических 131


приемах иногда «плаваю», и всегда без тени насмешки, не задевая самолюбия, помогал, советовал, не умаляя в то же время авторитета мастера.
С июля 1937 г. по январь 1938 г. я работал начальником Бюро эксплуатации артиллерийских систем.
В середине января 1938 г. мне позвонил помощник Мирзаханова:
— Директор просил передать, что вы сейчас поедете с ним в Москву.
— Какие материалы взять с собой? — спросил я.
— Никаких материалов брать не нужно.
За все время пути Мирзаханов ни о чем не говорил со мной. Он задал мне только один вопрос:
— Сколько вам лет?
— Скоро будет тридцать три года.
— Хороший возраст,— заметил он.
Я не придал значения этому вопросу и не представлял себе, куда и зачем мы едем.
А приехали мы в Наркомат оборонной промышленности и зашли в приемную заместителя наркома Б. Л. Ванникова. Я стал догадываться, что меня, вероятно, направят на другую работу.
За последние месяцы с нашего завода направили ряд инженеров на разные должности на другой завод, на Восток. Этот завод только развивался и нуждался в специалистах артиллерийского производства. Я решил, что и меня прочат на этот завод.
Борис Львович Ванников приветливо со мной поздоровался и спросил:
— Ну, как живешь, как работается?
Я ответил, как обычно в таких случаях отвечают:
— Живется неплохо, работается тоже.
— Пойдешь работать директором?
Меньше всего я ожидал этого.
— Что вы, Борис Львович, я на заводе работаю всего полтора года, хочу набраться побольше опыта, намерен поработать технологом и...
— Какое там технологом... Надо сейчас взяться за заключение договора с ГАУ (Главное артиллерийское управление). Это тебе будет первый опыт.
У наркома, который пригласил нас всех к себе, разговор продолжался.
— Так вот, товарищ Носовский. Мы решили Мирза- 132


ханова назначить директором другого завода, а вас — на его место. Что вы скажете?..
Это было настолько неожиданно, что я растерялся и не сразу смог ответить.
Шутка сказать — директором такой махины! Трудно было даже это представить себе.
— Большое спасибо, но не могу согласиться,— проговорил я наконец.— Я еще молодой специалист, опыт работы на заводе у меня небольшой. Боюсь провалить такое большое дело.
Нарком вопросительно посмотрел на Мирзаханова.
— Что вы скажете?
— Он скромничает. Справится,— ответил Илларион Аветович.
Вот так и решилась моя судьба.
В начале февраля был издан приказ о моем назначении директором завода.
При передаче дел Мирзаханов мне сказал:
— Я вам оставлю только одно невыполненное мной дело. Крыша цеха № 1 (одного из главных корпусов завода) в аварийном состоянии. Она гнилая и течет. Ее обязательно надо заменить, а до замены нужно регулярно сбрасывать с нее снег. Об остальных делах завода вам будет видно по балансу и по годовому отчету.
Оставшись один в кабинете директора, я не мог долго свыкнуться с мыслью, что теперь мне придется работать вместо Мирзаханова, который столько лет руководил заводом.
Но деваться некуда. Надо было браться за дело. Самое главное — отношение партийной организации. Партийный комитет, который тогда возглавлял Александр Васильевич Куранов, окончивший тот же Ленинградский военно-механический институт, поддержал меня как молодого директора. Несколько смущало, как воспримут мое назначение заместитель директора и главный инженер завода Борис Иванович Каневский? В тот момент он находился на юге в отпуске. Через несколько дней я получил от него письмо, в котором он поздравил меня, заявил, что будем работать вместе. Каневский был человек искренний и никогда не лицемерил. Его письмо меня обрадовало. Я ждал его приезда с нетерпением.
По приезде он зашел ко мне, тепло еще раз поздра133


вил и, после того как мы обсудили ближайшие дела, сказал:
— Наум Эмануилович, я вот только не привык работать ночами. Работоспособности у меня на заводе хватает только до вечера. Как вы на это посмотрите?
На заводе знали, что Борис Иванович обожал свою семью, любил проводить вечера в ее кругу, читать исторические романы, и это был творческий отдых во всех отношениях. Именно в эти часы у него зарождались самые плодотворные идеи о производстве.
Никаких возражений против «дневного режима» главного инженера у меня не было. Такой режим был полезен и ему и заводу. Работали мы с Борисом Ивановичем дружно и в полном контакте.
Вообще в первый период мне пришлось по неопытности пережить ряд неприятностей. Вспоминаю такой случай.
Позвонила мне секретарь Б. Л. Ванникова и сообщила, что он собирается вместе с начальником ГАУ Г. И. Куликом приехать на завод. Я отлучился на некоторое время с завода, рассчитывая, что успею вернуться и лично встретить гостей. Но получилось так, что они прибыли раньше, их никто не встретил, дежурный вахтер не пропускал, пока не явился начальник охраны. Я нашел приехавших уже в цехе № 1. Их сопровождал Б. И. Каневский.
Гости поздоровались со мной довольно сухо. Я заметил, что Б. Л. Ванников огорчен. Во время дальнейшего обхода Каневский был рядом с Куликом, а я очутился возле Ванникова. Борис Львович основательно пробрал меня. Это было хорошим уроком. Я усвоил, что неумение внимательно встретить гостей и посетителей является признаком плохого тона и вообще непорядка на заводе.
В начале марта 1938 г. состоялся актив Наркомата оборонной промышленности. В нем участвовали директора, секретари парткомов и главные инженеры крупных заводов, лучшие стахановцы, руководители главных управлений всех отраслей оборонной промышленности, руководящие работники наркомата, известные конструкторы — Ильюшин, Яковлев, Грабин, знаменитые герои-летчики — Чкалов, Громов, Байдуков, Водопьянов и др. Присутствовали представители ЦК партии, представители командования всех родов войск.
134


Актив собрался в период успешного завершения второго пятилетнего плана народного хозяйства СССР. В докладе и выступлениях подчеркивался значительный рост оборонной продукции во второй пятилетке. Одним из главных достижений первых двух пятилеток в области оборонной промышленности были рост и развитие советских конструкторских сил, инженерно-технических и командных кадров, квалифицированных рабочих и мастеров во всех отраслях оборонной промышленности. Вместе с тем отмечались и большие недостатки.
В условиях создавшейся в то время международной обстановки, когда гитлеровская Германия и фашистская Италия развязали войну в Испании и вооружились до зубов для будущей захватнической войны, когда империалистическая Япония захватила китайские земли и строила козни на советской границе, темпы роста оборонной промышленности, количество и качество выпускаемой продукции не могли считаться достаточными.
Центральный Комитет Коммунистической партии и Советское правительство потребовали от работников оборонной промышленности, наряду с резким увеличением выпуска оборонной техники, направить свои усилия на создание новейших образцов вооружения, улучшение качества. Требовалось научиться работать ритмично, строго по графику, покончить с штурмовщиной.
На активе уделялось большое внимание внедрению прогрессивной технологии, вопросам специализации и кооперирования. По этому последнему вопросу мне пришлось пережить свою личную неудачу. В своем выступлении я рассказывал о мерах, принимаемых заводом для увеличения выпуска пушек и налаживания ритмичной работы. Но в то же время, сказал я, завод лихорадит из-за систематического невыполнения поставщиками своих обязательств, и с трибуны актива обратился к руководителям ряда заводов и к руководству наркомата с просьбой не допускать срыва поставок кооперированных изделий.
Из президиума мне была брошена реплика, что когда меня назначили директором завода, то полагали, что меня берут «не из детских яслей». Это вызвало громкий смех всего зала. Не помню, как я окончил свое выступление.
135


Сразу же после собрания актива наркомата на заводе был проведен партийно-хозяйственный актив. Среди разработанных заводским амивом мер по увеличению выпуска пушек, освоению новых образцов орудий и ряда других самым главным было решение о переводе сборки танковых пушек на конвейер. Этого в артиллерийском производстве еще не было!
Идея конвейеризации принадлежала главному инженеру завода Б. И. Каневскому, который имел богатый опыт по поточному производству на других заводах.
Конвейер привел в движение буквально все отделы и цехи завода. Нужно было пересмотреть организацию и планирование производства на всех участках, обеспечить беспрерывное движение заготовок и деталей. Менялась сама психология работников цехов, всего заводского аппарата. Если раньше остановку того или иного станка, нехватку той или иной детали можно было наверстать какими-то срочными мерами, то на конвейере все это исключалось. Тут либо неукоснительная ритмичность во всем, что обеспечивает безостановочное движение конвейера, либо провал и позор всего коллектива. Могу с уверенностью сказать, что среди многих тысяч работников завода не было ни одного, кто бы не чувствовал своей доли ответственности за успех этого необычного начинания. Широко, а главное, глубоко развернувшаяся партийная работа стала сильнейшим рычагом поворота коллектива завода к работе по-новому.
Главная тяжесть, естественно, легла на работников цеха № 1, где был организован конвейер. Коллектив цеха во главе с И. Е. Гольдбергом и его заместителем И. В. Маненоком вместе с технологами разработали прогрессивную технологию производства всех механических и сборочного отделений цеха, определили порядок работы самого конвейера с расчетом времени каждой операции и движения конвейера в целом вплоть до окончательной сдачи пушек.
И вот сборочный конвейер танковых пушек заработал! Ежедневно старший военпред завода А. И. Бровальский с большим удовольствием выдавал квитанции на пушки, которые сдавались ежесуточно в размере 725 месячной программы.
136


На конвейерную сборку были переведены только танковые пушки. Но эта мера оказала такое влияние на усиление ритмичности производства других пушек, о каком раньше нельзя было и предположить.
Нельзя было допустить, чтобы цех одну серийную пушку (танковую) сдавал по ежедневному графику, а другая (противотанковая), которая собиралась в том же сборочном отделении, сдавалась, скажем, в конце месяца. Тем более что пушки эти были унифицированы, ряд узлов и деталей у них был абсолютно одинаковый. Поэтому весь расчет производства, подачи деталей на сборку для противотанковых пушек был такой же, как и для танковых. Разница была только в сборке. Противотанковые пушки собирались не на конвейере, но так как они собирались ежедневно, то был организован технологический поток, рассчитанный на определенный ритм сборочных операций.
Что касается сухопутных зенитных пушек и морских зенитных орудий, то в связи с их сравнительно мелкой серийностью и большой сложностью в производстве, а также с большими трудностями, связанными с кооперированными поставками, решено было в течение 1938 г. организовать их подекадный, а по некоторым пушкам (например, морским зенитным) и помесячный выпуск. Для этих пушек в тот период такой график выпуска считался вполне ритмичным и являлся большим шагом вперед.
Жизнь на заводе коренным образом изменилась. Финансовое положение стало устойчивым. Дисциплина в цехах значительно укрепилась. Повысилась ответственность каждого рабочего, мастера и начальника участка, но и к их голосу и требованиям стали больше прислушиваться.
Пожалуй, главное достижение работы завода по-новому как следствие ритмичного выпуска состояло в значительном улучшении качества продукции. Исчезла прежняя нервозная обстановка. Равномерная подача деталей, сборка на конвейере и на потоке, более тщательный контроль, работа без штурмовщины обеспечили выпуск пушек строго по чертежам и техническим условиям с внимательной и спокойной проверкой работниками ОТК и военной приемки.
Президент чехословацкой фирмы «Шкода» г-н Гро- 137


мадка, посетив наш завод и увидев сборку танковых пушек на конвейере, сказал:
— Ну, если вы пушки собираете на конвейере, то никакой Гитлер вам не страшен.
Фирма «Шкода» считалась одной из авторитетных и ведущих заграничных фирм по производству артиллерии, и ее руководитель понимал толк в этом деле.
Во второй половине апреля 1938 г. позвонил Б. Л. Ванников, сказал, что в конце этого месяца состоится смотр артиллерии на одном из полигонов, и предупредил, что там перед правительством будут демонстрироваться орудия разных заводов, в том числе образцы нашего завода.
На полигон, как нам было указано, прибыли я, Б. И. Каневский, главный конструктор М. Н. Логинов и старший военпред завода А. И. Бровальский. Мы увидели многих представителей военного командования, Главного артиллерийского управления, артиллерийского комитета ГАУ, маршала С. М. Буденного и др. Скоро прибыли Сталин, Молотов, Ворошилов.
Начался смотр артиллерийской техники. Представлял эту технику и давал пояснения начальник ГАУ.
Большинство представленных орудий демонстрировалось стрельбой. Сначала осматривалась тяжелая, а затем средняя и легкая артиллерия. Образцов на полигоне было выставлено немало, и смотр продолжался несколько часов. День был солнечный, и погода благоприятствовала смотру.
В 1935 г. также состоялся смотр артиллерии правительством. В тот период было увлечение универсализмом при конструировании орудий, т. е. старались создать такие орудия, которые могли бы отвечать одновременно ряду требований: бороться с самолетами, танками, с живой силой и подавлять полевые укрепления противника. Такие универсальные пушки были громоздки, тяжеловесны, малоподвижны, неманеврен- ны и сложны в производстве. На смотре тогда эти универсальные орудия не получили одобрения.
К моменту смотра артиллерии в 1938 г. картина была иная. Была создана специализированная артиллерия. Каждый вид орудия был приспособлен для выполнения в основном определенных тактико-технических задач. Соответственно этому каждая конструкция 138


орудия была отработана, облегчена. В результате пушки стали более маневренны и в производстве более просты. Уже к этому времени применялась унификация артсистем. Демонстрировавшиеся орудия получили одобрение, и у всех на полигоне было приподнятое настроение.
Подошла очередь нашей пушки. Мы не сомневались в ее безотказном действии. Знали, что выставленные образцы были заранее тщательно проверены Главным артиллерийским управлением, а расчеты хорошо натренированы. И все же я и другие представители завода волновались. Кому не известно чувство волнения, когда приходится показывать в ответственной обстановке образцы продукции своего завода? Хоть и уверен в ней, но успокаиваешься только тогда, когда показ закончен и все прошло благополучно.
Расчет действовал безукоризненно. Многие военные следили за стрельбой по секундомеру. Стрельба продолжалась минуту. Было произведено 25 выстрелов. Все снаряды легли на щите, на расстоянии 500 м от орудия, в «яблочко», т. е. кучность и меткость огня были наивысшими.
Не меньший эффект произвела стрельба из батареи, четырех зенитных орудий, тоже выпускаемых нашим заводом.
Но наибольшее впечатление на всех произвела зенитная автоматическая пушка, изготовленная нашим заводом. Пушка-автомат — это было, пожалуй, самым новым в тот период. Впервые увидели такую скорострельность зенитной пушки, да еще с автоматической стрельбой. Ствол автомата был направлен в зенит, и орудие работало безотказно, совершив за минуту 60 выстрелов.
После смотра тут же, на полигоне, в брезентовом шалаше был устроен прием в честь артиллеристов, как военных, так и производственников, особенно конструкторов. В их честь неоднократно провозглашались тосты. На этом приеме еще раз было отдано должное артиллерии и вновь подчеркивались ее значение в будущей войне и необходимость ее дальнейшего развития.
Первые два месяца после пуска конвейера завод работал по графику, не срывая ни на один день ритмичный выпуск пушек. Но неприятности часто появ139


ляются совершенно неожиданно. Так случилось и на этот раз. На отстреле, т. е. на самой завершающей операции всего производственного цикла, пушки вдруг стали подводить. Больше половины орудий не выдерживали испытания — не срабатывала полуавтоматика. Военпред и работники ОТК браковали большинство пушек, и это было справедливо. Хотя сдавались пушки ежесуточно, но принималось только около 30% от намеченного графика. Это был настоящий удар для завода. И во всех заинтересованных ведомствах случившееся рассматривалось как чрезвычайное происшествие.
Последовали тревожные звонки: начальника Главного управления П. Н. Горемыкина, заместителя наркома Б. Л. Ванникова.
Я сообщил им, что создана комиссия во главе с главным конструктором М. Н. Логиновым, но она пока еще ничего не выяснила.
И Горемыкин, и Ванников были весьма огорчены, встревожены и, естественно, недовольны. В ГАУ также придали серьезное значение небывалому факту. Да и как иначе. В течение нескольких лет пушки на отстреле действовали почти безотказно, отсев был совершенно незначительный, полуавтоматика не отказывала, а тут вдруг около 70% орудий не выдерживают испытания.
Комиссия была составлена из самых авторитетных и знающих людей. Но проходили томительные дни — и никаких результатов, причины отказа полуавтоматики не найдены, и ежедневно военпреды забраковывали орудия. Пошли разговоры о вредительстве. Но почему же никак не найдут, в чем заключалось это «вредительство»? Где и что было повреждено? В какой детали и в какой операции?
Атмосфера на заводе была накалена до предела. Около десяти дней продолжалась эта лихорадка. Члены комиссии работали напряженно. График сдачи пушек срывался весь этот период, но все же борьба за сдачу деталей, узлов, за выполнение графика сборки не прекращалась. Никакой скидки не давалось заготовительным и механическим цехам, работникам снабжения и кооперирования. Они обязаны были обеспечивать цехи всем необходимым, как полагалось по графику. Конечно, все это давалось с большим трудом — психология вещь 140


сильная: люди понимали, что график-то сдачи пушек не выполнялся, и это усиливало опасность расхолаживания.
Я находился один в кабинете, когда однажды в эту тяжелую пору зашли ко мне главный конструктор Логинов и его заместитель Локтев. Оба были усталые, вид у них был сконфуженный, но в глазах — нескрываемая радость. Сели и молчат. После короткой паузы я сказал:
— Ну, говорите!
— Нашли, Наум, будь она неладнаГ (Мы все хорошо знали друг друга по институту, отношения у нас были товарищеские, и не приходится удивляться, что они называли меня просто по имени.)
— Кто неладна?
— Да полуавтоматика! Нашли ошибку в чертеже. Размер стоит в одной детали с допуском 0,2, а нужен допуск 0,02. Вот и все дело. Чертеж и технологическую карту немедленно исправили, и с пушками будет снова все в порядке.
Значит, ошибка в чертеже, а за чертежи отвечают они. Понятно, почему оба выглядели сконфуженными и чувствовали себя неловко. Они заявили, что готовы понести любое наказание, но счастливы, что нашли наконец причину.
— Но почему так долго не находили ошибку?
— Теперь-то все ясно и просто, но поди узнай сразу, где собака зарыта. Начали мы, как и всякий другой поступил бы на нашем месте, со строгой сверки чертежей с технологией, проверяли все размеры в деталях и ни к чему не могли придраться. Разве можно было подумать, что среди сотен размеров и допусков проверенных за много лет чертежей, в правильности которых ни у кого не было никаких сомнений, в одном размере детали будет вдруг искажен допуск?
— Как же вы все-таки нашли эту ошибку?
— Мы много раз проверяли детали, технологию по всем деталям и всем размерам всего узла полуавтоматики, и так как мы там ничего не нашли, то решили сверить новые кальки чертежей узла, которыми пользуются в производстве за последние три недели, т. е. за тот период, когда произошла беда при отстреле пушек, со старыми кальками чертежей, изъятыми из производства. Проверяя тщательно все размеры по всем де141


талям со всеми допусками, обнаружили, что в новых кальках на одном размере был допуск 0,2, а в старых значилось 0,02.
— Кто же виноват в этом?
Ошибка произошла при копировании чертежей. Копировщица опытная, исключительно добросовестная, но сроки были сжатые, работа напряженная, и она ошиблась. Комиссия же, которая проверяла и принимала новые кальки, среди тысяч размеров и допусков не заметила ошибки копировщицы. Новые кальки были всеми подписаны и так пошли в производство. Ошиблись только в одном размере, а сколько беды!..
Я никого не наказал, но во всех технических службах завода из этого горького урока сделали надлежащие выводы. Этого же потребовали начальник главка Горемыкин и замнаркома Ванников, согласившись с моей точкой зрения в отношении виновных. От нас потребовали немедленно выправить положение с программой и снова наладить ритмичный выпуск пушек. Так оно и произошло. Месячная программа была выполнена, и завод вошел в график ежедневной сдачи.
Завод был на подъеме. Программа первого года третьей пятилетки была завершена за два дня до окончания года. В целом за 1938 г. выпуск продукции увеличился в 2 раза по сравнению с 1937 г., производительность труда выросла на 30%, резко снизилась себестоимость продукции.
Все были полны сознания хорошо исполненного долга. В отличие от ряда прежних лет, когда многим приходилось встречать Новый год в цехах, заканчивая программу, на этот раз все мы имели возможность новогодний вечер провести в клубе или в кругу семьи и друзей.
В середине января 1939 г. исполнилось 20 лет со дня перебазирования завода из Петрограда. Решено было направить делегацию к Михаилу Ивановичу Калинину, порадовать его успехами завода и пригласить на заводской праздник. Коллектив всегда держал тесную связь с Михаилом Ивановичем, который в дореволюционное время работал в Питере токарем в одном из цехов завода. Он часто бывал на заводе, принимал близко к сердцу его дела, следил за его ростом, помогая во всем. Он выступал на собраниях, встречался со своими 142


товарищами — кадровыми рабочими и мастерами. Иногда вместе с М. И. Калининым на завод приезжали К. Е. Ворошилов, В. Я. Чубарь. Влас Яковлевич с 1915 по 1917 г. работал на заводе в Петрограде, принимал активное участие в Октябрьском восстании и тогда же был назначен комиссаром Главного артиллерийского управления. Ему близки были артиллерийское дело и завод, где работало немало его друзей.
И на этот раз к Михаилу Ивановичу среди других поехали: старший мастер завода С. С. Ульянов, в прошлом напарник Калинина по станку, и другие кадровики- питерцы. Дружеская беседа со «всесоюзным старостой», как его с любовью называли в народе, шла за чашкой чая. Мы рассказали ему о делах завода, показали фотографии выпускаемых орудий, отдельных видов оборудования, технологических процессов. М. И. Калинин проявил большой интерес к вопросам производства и быта, спрашивал, как строятся новые дома, школы, интересовался заработной платой рабочих. Пошли воспоминания о совместной работе на заводе в царское время, революционной деятельности в те годы, о том, как рабочим удавалось перехитрить царских жандармов, охотившихся за опасным революционером Михаилом Калининым.
Под конец С. С. Ульянов спросил:
— Что это ты, Калиныч, давно не был у нас на заводе?
Михаил Иванович улыбнулся и сказал:
— Уж очень занят своей «бюрократической» работой, и никак не удавалось в последнее время вырваться к вам.
— А на праздник к нам приедешь?
— Непременно приеду.
— Перед народом выступишь?
— Дадите слово — выступлю.
— Ну, вот спасибо тебе, Калиныч.
Мы вышли от М. И. Калинина радостные, взволнованные. Наши чувства разделял весь коллектив.
В эти же дни Президиум Верховного Совета СССР, отмечая в своем Указе исключительные заслуги перед страной в деле вооружения Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создания и освоения новых образцов вооружения, наградил завод орденом Ленина. Орденами и 143


медалями была награждена большая группа рабочих, мастеров, инженеров, конструкторов, технологов, руководителей цехов и отделений.
Торжественное заседание, посвященное двадцатилетию и награждению завода, состоялось 19 января 1939 г. Михаил Иванович Калинин сдержал свое обещание. Он был в президиуме торжественного собрания. Поздравив пушкарей с высокой наградой, Михаил Иванович тепло говорил о старых кадровиках и обо всем коллективе завода, одновременно поставив перед ними ряд задач. Необходимо не только увеличивать выпуск оборонной продукции, сказал он, но добиться того, чтобы наше советское оружие превосходило по качеству во всех отношениях оружие капиталистических армий.
Коллектив дал слово выполнить этот наказ.
Первый год третьей пятилетки был годом успешной работы не только нашего завода, но и многих других артиллерийских заводов. Выпуск орудий за этот год резко увеличился против среднегодового выпуска за 1935—1937 гг. На всю страну прославились своими успехами артиллерийский завод, директором которого был И. А. Мирзаханов, и завод, где директором был Д. Ф. Устинов. Оба завода были награждены орденом Ленина и большая группа их работников — орденами и медалями.
Завод шел к новым свершениям. Там сформировались прекрасный боевой коллектив конструкторов и коллектив опытного цеха. За 1937—1939 гг. они создали немало новых первоклассных видов вооружения. Главным конструктором и душой всего коллектива был Михаил Николаевич Логинов. Он вырос на заводе — от рядового слесаря до главного конструктора завода. В истории Великой Отечественной войны и отечественной артиллерии имя Логинова не упоминается. Это, возможно, объясняется тем, что он умер до начала Великой Отечественной войны, в октябре 1940 г., но зенитная артиллерия, участвовавшая в войне,— а ею было сбито около 20 тыс. самолетов противника, не говоря уже об уничтожении огромного количества вражеских танков,— была в значительной мере сконструирована при решающей творческой роли М. Н. Логинова. Роль Логинова в создании зенитной артиллерии (и не только зенитной) настолько велика, что он заслуживает быть в ряду зна144


менитых конструкторов и ученых, создателей советской артиллерии, таких, как В. Г. Грабин, И. И. Иванов, Ф. Ф. Петров, М. Я. Крупчатников, Б. И. Шавырин. В марте 1941 г. постановлением СНК СССР М. Н. «Логинову было посмертно присвоено звание лауреата Государственной премии.
М. Н. Логиновым была создана зенитная морская пушка, и под его руководством коллектив конструкторов и опытный цех модернизировали в 1937 г. противотанковую пушку, которая стала первоклассным орудием того времени, усовершенствовали зенитную пушку, создали на базе последней новую зенитную пушку и целую гамму малокалиберной зенитной автоматической артиллерии. Были созданы автоматические морские, спаренная палубная и счетверенная башенная установки. На заводском полигоне все эти установки демонстрировались перед военно-морским командованием.
Наш завод создал незаурядные артиллерийские образцы как для Красной Армии, так и для Военно-Морского Флота. Большую роль в создании артиллерии играли заместитель главного конструктора завода Л. А. Локтев, ставший после смерти Логинова главным конструктором завода, помощник главного конструктора И. А. Лямин, начальник отдела Л. В. Люльев, помощник главного конструктора Г. Д. Дорохин и многие другие инженеры и конструкторы.
На заводе стали входить в строй новые объекты и дополнительные мощности. Вступил в эксплуатацию пружинно-сварочный корпус, что позволило расширить сварочные работы, заменив ими клепальные. Но самым главным новшеством на заводе был пуск нового корпуса центробежного литья. Это был серьезный качественный скачок в артиллерийском производстве. Вместо ковки труб и кожухов их стали отливать и получать с готовыми отверстиями, в связи с чем операция сверления совсем отпала. Я уж не говорю об огромной экономии металла, о высвобождении дефицитных мощностей кузнечно-прессовых, термических и обдирочных цехов артиллерийских заводов, которые изготовляли ковочные трубы и кожухи.
За изобретение метода отливки стальных цилиндрических деталей из легированной стали центробежным способом авторам и руководителям внедрения этого ме10
Были индустриальные
145


тода Борису Александровичу Любимову и Николаю Ивановичу Подгорскому было присвоено звание лауреата Государственной премии.
Завод продолжал работать ритмично, выпуская пушки нарастающим темпом. Но вот когда я в июне 1939 г. возвратился из отпуска, меня ожидали неприятности: графики сдачи пушек стали срываться и не удалось даже спасти месячную программу. Раньше это могло остаться незамеченным. Но теперь, когда все привыкли к тому, что орудия сдаются по ежедневному или декадному графику, нарушение этого порядка вызвало бурную реакцию. Срыв месячной программы был немедленно замечен всюду. Помню, как разбирался этот вопрос на бюро областного комитета партии. Основательно попало и лично мне. Бюро отметило, что основной причиной срыва программы явились зазнайство и самоуспокоенность руководителей завода. Как ни горько, но пришлось проглотить эту пилюлю. Возразить против логичных и правильных доводов и выводов было нечего. Безусловно, тут была наша вина, и в первую очередь руководителей завода. Раз завод программу сорвал или допустил малейший спад, виноват прежде всего директор, тем более что причины эти были внутренние, зависящие от самого предприятия.
Что же произошло на заводе? Я и мой новый заместитель— главный инженер завода Б. А. Фраткин (Б. И. Каневский стал главным инженером Главного артиллерийского управления) выпустили из своего поля зрения один, казалось бы, не столь важный участок. Но в производстве нет мелочей, нет второстепенных участков, если они даже несложные. Там, где упустишь, там и опасность, там и сложность. Нигде и ничего нельзя оставлять без контроля, особенно когда появляются сигналы, пусть даже о малейшем неблагополучии. А если в производстве что-либо меняется, например модернизируется старая машина и осваивается новая, то надо быть во много раз более внимательным ко всем участкам производства — большим и малым.
На заводе пошла в производство модернизированная противотанковая пушка образца 1937 г. Добавился новый узел подрессоривания с немалым количеством новых деталей. Много деталей появилось и по другим узлам пушки.
146


Программа по всем пушкам вообще увеличилась. Мы больше всего уделяли внимания основным механосборочным и заготовительным цехам и много меньше — цеху мелких деталей. Этот цех некоторое время хорошо справлялся с задачами и не вызывал тревоги. Но когда номенклатура и количество деталей у него резко возросли, цех стал хромать. Получилась печальная картина: сборка имела все корпусные, все сложные детали и узлы, а из-за втулок, муфт, шайб, колец и прочих мелких деталей пушки не могли быть собраны.
Мы оба, я и главный инженер, вовремя не оценили всю серьезность положения в цехе. После обсуждения вопроса в обкоме и в наркомате были приняты необходимые меры, и в течение месяца работа в цехе нормализовалась, завод снова стал работать по графику.
Но этот урок был мною крепко усвоен, и я навсегда научился относиться с одинаковым уважением как к так называемым ведущим цехам, так и к их «меньшим братьям» — цехам мелких деталей.
Народный комиссар вооружения Б. Л. Ванников, всегда уделявший много внимания нашему заводу, в эти дни особенно пристально следил за ходом производства. Он часто приезжал на завод, интересуясь подробно положением дел. Эти посещения не прекратились и после того, как завод вновь обрел свой ритм.
Борис Львович любил ходить по цехам и территории завода, подмечать всякие новшества. Особенно часто его видели в опытном цехе оживленно беседующим с конструкторами. Добиваясь повышения боевых качеств орудий, он требовал одновременно, чтобы конструкции были технологичными и рациональными в производстве. Он знал всех начальников цехов, многих конструкторов, мастеров и рабочих. Заходил в кузнечный цех, начальник которого Василий Максимович Митько всегда готовил ему «сюрпризы»: покажет целую серию новых штамповок— и Ванников рад.
— Ну что, Василий Максимович, ты мне сегодня покажешь? — так неизменно начиналась встреча, и Митько всегда показывал. Эти посещения не прошли даром: цех довел выпуск штамповок до 96% всех кузнечных заготовок.
Б. Л. Ванников со всеми держал себя просто, не кичился своим высоким постом, никогда не «аргументиро147


вал» своим положением наркома. Он умел не только советовать, но и прислушиваться к высказываниям работников завода, часто и остроумно шутил, рассказывал разные эпизоды из жизни.
Б. Л. Ванникова директора предприятий высоко ценили не только за его деловые качества, но и за справедливость и смелость. Иногда между военным ведомством и заводами возникали споры, хотя, как правило, Наркомат вооружения и его заводы работали в полном контакте с военной приемкой и ГАУ. В нашей стране иначе и быть не может. Но в работе наряду с согласованными действиями по производству и сдаче оборонной продукции бывали расхождения и конфликты. Не всегда заводы соглашались с решением военпредов, а Наркомат вооружения — с решениями и предложениями ГАУ. Это не всегда нравилось руководству ГАУ. А когда в спорах выигрывал завод, не нравилось некоторым старшим военпредам. На этой почве возникали конфликты, но важно, что они разрешались в деловом порядке.
Завод, которому посвящены эти страницы, являет собой пример развития всей артиллерийской промышленности в годы первых пятилеток. Одной из характерных черт этого процесса была строгая специализация предприятий. Как и на нашем заводе, на других артиллерийских заводах широкое применение нашло поточное производство многих основных деталей, на сборке стали применяться конвейеры с полной или частичной механизацией.
Большую роль в разработке прогрессивных конструкций и технологических процессов, в развитии мощностей заводов сыграли созданные в системе Наркомата вооружения научно-исследовательские, проектно-конструкторские, проектно-технологические и проектно-строительные институты.
В предвоенные годы была создана мощная артиллерийская промышленность, характеризовавшаяся высоким техническим уровнем. Это позволило в ходе войны быстро преодолеть временное преимущество врага в этой области, а затем намного превзойти его и обрушить на головы гитлеровцев артиллерийские удары невиданной мощи.


А. С. Бриткин
Бриткин Алексей Сергеевич. Родился в 1882 г. Профессор. С 1906 г. на преподавательской работе по машиностроению и станкостроению в московских высших учебных заведениях.
ОСВОБОЖДАЯСЬ ОТ ИНОСТРАННОЙ ЗАВИСИМОСТИ
Моя профессия — инженер-машиностроитель. После окончания в 1906 г. Московского высшего технического училища я работал на заводе братьев Бромлей, на месте которого возник «Красный пролетарий», вел курс станкостроения в высших учебных заведениях. Но в первые советские годы инженеру, желавшему служить революции, не приходилось ограничиваться узкой специальностью, хотя специалисты нужны были как воздух, а их было явно недостаточно. Вот почему послужной список мой пестрит самыми неожиданными записями.
Например, в 1920 г. меня, станкостроителя, командировали на Безенчукскую опытную сельскохозяйственную станцию. Туда меня, как говорится, сосватал профессор Б. И. Угримов. Механизация сельского хозяйства показалась мне тогда проблемой более актуальной, чем конструирование металлорежущих станков. Не успел я справиться с этим поручением, а уже подоспело другое. На сей раз я получил задание от А. П. Серебров- ского.
Александра Павловича я знал по работе на том же бромлеевском заводе в качестве конструктора. Участник 149


революционного подполья, А. П. Серебровский, преследуемый охранкой, вынужден был эмигрировать. За годы эмиграции он окончил Льежский политехнический институт. А. П. Серебровский известен в нашей стране как талантливый организатор нефтяной промышленности, руководитель и энтузиаст развития золотой промышленности. До этого, во время гражданской войны, Серебровский был начальником ЦУГАЗ (Центрального управления государственных артиллерийских заводов), а когда страна смогла наконец перейти к мирному строительству, он занялся переводом некоторых предприятий на производство мирной продукции. Александр Павлович разыскал меня, и за каких-нибудь полчаса мы договорились о следующем. Нужно было изучить оборудование и технологию Самарского, Пензенского, Симбирского заводов и составить проект их перевода на производство некоторых деталей паровозов и вагонов. Мне был вручен мандат на право обследования предприятий.
В установленный срок я выслал в ЦУГАЗ объемистый проект. Он составлялся, как теперь говорят, без отрыва от основной работы на Безенчукской станции. А ведь и там хватало дел.
После возвращения в Москву новое поручение. На этот раз тракторы. Эта проблема, в частности электропахота, привлекла внимание В. И. Ленина. Владимир Ильич интересовался возможностью организации производства у нас легких мотоплужков Фаулера. Их производство налаживали на бывшем заводе Ильина у Петровских ворот в Москве. Плужки были маломощными и применения не нашли. Опыт, однако, не пропал зря. Он пригодился позже, когда на Путиловском заводе началось изготовление наших первых тракторов типа «Фордзон». А пока мне приходилось изучать поведение тракторов различных систем на полях. Интересовался испытаниями и Г. М. Кржижановский.
Смотром наших возможностей явилась первая сельскохозяйственная выставка в Москве. Она открылась в августе 1923 г. на территории нынешнего Парка культуры и отдыха имени М. Горького. Здесь можно было видеть в работе электроплуг Брянского завода, гусеничные типа «Катерпиллер» тракторы Обуховского завода и многое другое оборудование. В мою задачу, как кон150


сультанта выставки, входило изучение представленных здесь заграничных тракторов.
Несколько позже в подмосковном поселке Ильин- ское, известном москвичам как дачная местность, на учебно-опытной испытательной станции развернулись испытания тракторов различных марок. Тогда-то и появились в окнах РОСТа плакаты с надписью Маяковского:
ТАНКИ НА ХОДЫНКЕ, ТРАКТОРЫ НА ИЛЬИНКЕ
Велись развернутые испытания и в Горках. Но прежде чем там было сказано слово в пользу колесного трактора типа «Интернационал», этого знаменитого стального коня большевистских колхозных весен, немало скрещивалось копий.
Фордовский трактор «Фордзон» отстаивал свое превосходство перед немецким «Штоком», шведским «Мунк- телем» и американским «Мак-Кормиком». Надо было давать объективную оценку надежности машин, выявлять их слабые места. Особое внимание обращалось на качество пахоты, глубину вспашки, скорость, расход топлива и т. д.
На совещании в Главметалле, начальником которого тогда был такой авторитет, как бывший директор Пути- ловского завода Н. М. Куцкий, качество тракторов было подвергнуто строгому, с пристрастием, рассмотрению. При этом некоторые весьма авторитетные ученые вообще ставили под сомнение целесообразность создания отечественного тракторостроения. Но даже и после того, как «Красный путиловец» стал выпускать советские «Форд- зоны», находились крупные, можно сказать, мировые специалисты, которые, уподобляясь чеховскому герою, утверждали, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».
Так примерно заявил берлинский профессор Шлезингер. Он приезжал к нам несколько раз в качестве консультанта, получая тысячу рублей золотом за шестичасовую консультацию. Этот «бог» конструирования машин производил на нас, советских инженеров, двойственное впечатление.
Наши встречи проходили в научном совете ЭНИМС. Это напоминало пресс-конференцию. Мы, советские 151


специалисты, задавали вопросы, Шлезингер давал советы. Среди них было немало таких, которые звучали парадоксом.
В первый свой приезд немецкий ученый консультировал производство тракторов «Фордзон» в Ленинграде. На совещании Шлезингер заявил, что то, что делают на Путиловце,— это «фокус». На таком оборудовании, подчеркнул он, тракторы нельзя выпускать. Поэтому он советует... заказывать тракторы в Германии.
Мы, как известно, шли своей дорогой. На том же Путиловце универсальные станки, на которых ленинградскими умельцами вершились чудеса («фокусы»), постепенно заменялись специальными.
В один из своих приездов в начале 30-х годов берлинский оракул больше спрашивал, чем изрекал. Он, например, с неизвестной целью очень старательно записывал в свою книжечку некоторые данные о наших машиностроительных предприятиях.
Прошли годы. Лет десять тому назад мне попался в руки английский научный журнал «Машинери» (за 1938 г.). В нем была напечатана статья, посвященная Шлезингеру в связи с его 70-летием. Перечисляются, как это всегда бывает, научные заслуги юбиляра, предприятия, построенные по его проектам или с его участием. Между прочим, среди них названы и наши предприятия, которые, как известно, построены вопреки Шлезингеру. А где-то в конце статьи говорилось, что Шлезингер одно время был... консультантом германского генштаба.
Конечно, многие из приезжавших специалистов плечом к плечу работали с нами. Некоторые из них удостоились наград Советского правительства. Но полагаться все же приходилось главным образом на собственные кадры.
Как главному конструктору объединения «Текстиль- машина», мне пришлось быть одним из участников работы, которая выполнялась по предложению Ф. Э. Дзержинского. Речь идет о первой попытке освобождения нашей текстильной промышленности от иностранного капитала. Наладить производство текстильных машин, считавшихся монополией англичан, собственными силами — такова была задача. Неслыханная дерзость по тогдашним временам!
152


— Ничего у вас не выйдет,— доходило до нас злопыхательство зарубежных промышленников.— Без нас пропадете.
Вызов был брошен, и мы его приняли.
Тут явились свои энтузиасты. Среди них был Меньшиков-Егоров с Тульского оружейного завода. Он предложил изготовление прядильных ватермашин. Я, можно сказать, был у колыбели этих агрегатов. Помню волнующую обстановку, в которой в течение недели проходили в Туле испытания. Параллельно работали две машины, наша и английская. С первого и до последнего дня испытаний было ясно, что наша машина не только не уступает, но по некоторым параметрам лучше английской.
Тем временем мы стали создавать отечественные ткацкие автоматы типа «Нортроп». На «Красном пролетарии» организовали конструкторское бюро для проектирования поточного производства этих машин. «Поток», «конвейер» в машиностроении даже инженеру тогда казались не просто новинкой, а во многом еще фантазией. Руководил этим делом известный конструктор Г. М. Горохов.
Впервые появилась здесь и новая форма творческого сотрудничества. Специалисты — металлисты и текстильщики, объединившись в бюро «Текстильмашины», разработали технологию производства автоматов. И еще один, быть может, самый важный «секрет», способствовавший успеху советских конструкторов,— это отсутствие секретов, так мешавших раньше.
Нелишне вспомнить и о борьбе советских машиностроителей за первую отечественную кардочесальную машину. Советским конструкторам удалось не только сконструировать машину, но и организовать ее серийное производство. Для этого на Ленинградском заводе имени К. Маркса создали специальные токарные, копировально-фрезерные станки для обработки крупногабаритного чесального барабана, так называемых кардных шляпок и других деталей.
Такими высокопроизводительными и точными станками в ту пору не могли похвастаться и англичане.
Когда у нас создавалась первая кардочесальная машина, ревностно следившие за этой эпопеей английские заводчики высказывались примерно так: пусть, дескать, 153


потрудятся, все равно секрета балансировки барабана им не узнать.
Действительно, динамическая балансировка чесального барабана, являвшаяся секретом фирмы, для многих конструкторов мира была крепким орешком. Этот узел кардочесальной машины очень чувствителен к малейшей вибрации. Ничтожный сбой — и вся работа агрегата идет насмарку.
Нужно учесть, что завод в ту пору не располагал соответствующим лабораторным оборудованием, что затрудняло подбор материалов. Отсутствовало и необходимое оборудование для термообработки. Решение приходило в результате упорного поиска.
Совместными усилиями инженеров и мастеров-умельцев была создана остроумная машина, обеспечивавшая быструю и точную балансировку деталей. В итоге наша кардочесальная машина не уступала английской.
...В 1928 г., наслышанные о делах нашего текстильного машиностроения, английские промышленники прибыли в Советский Союз. Тут были представители знаменитой фирмы «Платта», «Говарда и Булла» и других фирм. Поначалу молчаливые, они совершенно переменились, когда побывали на наших предприятиях.
— Непонятно,— говорили они,— как вам это удалось?
Они были слишком деловыми людьми, чтобы поддаваться на удочку газетным выдумкам об инсценированных советских заводах. Они своими глазами видели заводы, на которых происходили чудесные превращения. И все же в их головах не укладывалась возможность такого быстрого превращения. В самом деле, то, что предстало их глазам, было выдающимся техническим достижением. На четырех заводах — Климовском, ленинградских имени К. Маркса и «Красном арсенале», Шуйском машиностроительном — осуществили полную межзаводскую взаимозаменяемость деталей ткацкого автомата при специализации предприятий. Тогда это было делом новым. Иностранцы так и не поняли причины этого успеха, потому что искали ответа только в области технической, тогда как дело было в изменившемся социальном строе.
— Межзаводская специализация с взаимозаменой деталей,— заключили промышленники,— это роскошь, которую мы не можем себе позволить.
154


Эти слова не могли не вселять в нас, советских инженеров, законной гордости.
В дальнейшем советским конструкторам и производственникам удалось полностью избавить страну от иностранной зависимости и по другим текстильным машинам. Текстильная промышленность стала на собственные ноги.
Это был не единственный случай, когда наши новаторы брали барьеры, воздвигнутые капиталистическими монополиями.
В 1926 г. в Перми на заводе имени Ф. Э. Дзержинского освоили производство первых советских молочных сепараторов. До этого мы покупали их у известной шведской фирмы «Альфа-Лаваль». Солидность фирме придавал Лаваль, известный конструктор паровых турбин.
Когда впервые возник разговор о производстве сепараторов в СССР, раздались голоса о секретах фирмы, которые нам никогда не раскрыть. На сей раз орешком являлся главный узел сепаратора — веретено с нанизанными на нем тарелочками. Веретено, развивая до 12 тыс. оборотов в минуту, должно динамически сбалансировать вращение тарелочек. Иначе — брак. Представители шведской фирмы уверяли, что секрета балансировки сепаратора никто в мире, кроме них, не знал. Да и у нас склонялись к тому, что нужно купить у шведов проект завода, пригласить их инженеров и мастеров для наладки оборудования.
В Перми рассудили по-другому. В составе комиссии я выезжаю в Пермь принимать первые советские сепараторы «Звезда». Естественно, первый вопрос к руководителям завода, как они балансируют сепараторы.
— Очень просто,— ответил главный инженер.
То, что я увидел в цехе, заставило меня еще раз убедиться в великой силе практического опыта и сметки наших людей. Наслышанный о шведских секретах, я ожидал увидеть сложную систему балансировочных приспособлений, центрирующих капризное веретено с тарелочками. Ничего этого не было. За обычным верстаком стоял молодой парень. Левой рукой он вертел ручку сепаратора, в то время как его правая рука подводила простую деревянную оправку с зажатым в ней копировальным карандашом к тарелочкам. «Помеченная» тарелочка обрабатывалась тут же с помощью паяльника: 155


на противоположной стороне отметки наносилась капля олова. Добавлялась недостающая масса, и тарелка переставала «бить».
Сборочного потока в полном смысле слова тогда еще не было. Поэтому сборку вели индивидуально, опытные слесари. Главный их контрольный аппарат — чувствительное ухо. По тому, как «пел» на высоких оборотах сепаратор, они безошибочно определяли его качество.
Из всего сказанного не следует, что я отдаю предпочтение глазу, уху, человеческим органам перед приборами. Но если приборов не было, что оставалось делать? Продолжать платить золото за сепараторы? И пермские умельцы доказали, что сметка и поиск не последнее средство в борьбе за независимость. Советские сепараторы не уступали шведским.
Несколько лет спустя, будучи вместе с профессором Шаумяном на строительстве Горьковского автомобильного завода, мы были свидетелями сцены, приводившей американских специалистов в великое изумление.
Что же их удивило? В кузнечно-прессовом цехе нужно было собрать большой пресс «Гамильтон». Подъемного крана не было. И тогда работавшая здесь бригада взялась без крана собрать пресс с деталями в десятки тонн. Бревна, доски, рычаги, опыт и сметка заменили кран, дали выигрыш во времени.
Недавно, разбирая старые папки, я наткнулся на одну с кратким названием «Шарик». Перебирая хранившиеся в ней записи, я восстановил в памяти историю зарождения нашей шарикоподшипниковой промышленности.
История эта своими корнями уходит во времена первой мировой войны. К началу 1915 г. в Москве на окраине Шаболовки шведская фирма «8КР» построила завод по сборке шарикоподшипников. Старые москвичи помнят и рекламу этой фирмы в витринах одного из магазинов на Мясницкой (ныне ул. Кирова). Весь земной шар вращается на подшипнике нашей фирмы, утверждала шведская реклама. И, надо сказать, реклама ненамного ушла от истины. Фирма пустила свои щупальца достаточно далеко. В 1918 г. предприятие национализировали. Накануне первой пятилетки вопрос о шарикоподшипниках встал со всей остротой. Без них немыслимо существование современной индустрии. Опыта 156


проектирования таких предприятий тогда у нас не было. Обратились к американцам с предложением купить у них проект завода. Фирма соглашалась только с одним условием: немедленно восстановить в правах хозяина национализированного предприятия «8КР». Ни больше ни меньше.
Пришлось искать других бизнесменов, посговорчивей. Среди них оказалась итальянская фирма «Рив» в Турине. Она согласилась за 12 млн. долл, продать проект завода. Когда сделка почти состоялась; американцы вдруг спохватились и сами предложили нам свой проект. И тут во всей неприглядности раскрылись нравы капиталистических хищников. Как оказалось впоследствии, туринские предприниматели, прослышав о том, что в СССР интересуются проектом завода, обратились к тем же американцам. На это им ответили предложением вступить в синдикат шариковой промышленности. Итальянцы согласились. Став хозяевами проекта, они продали его нам. Тогда американцы предложили свой проект. Какой из них выбрать? Вместе с профессором МВТУ М. А. Саве- риным я был в составе экспертной комиссии и встречался с представителями обеих компаний. Встречи проходили в правлении Всесоюзного автотракторного объединения, в Каретном ряду. Джентльмены собрались за «круглым столом», и начался отнюдь не джентльменский разговор.
— Не подходите близко к их многошпиндельным автоматам: они не дают точности! — буквально кричали экспансивные итальянцы.— Мы у себя используем их только на грубой обдирке.
— Вы не умеете на них работать,— не оставались в долгу американцы.— Вы используете дешевый женский труд на универсальных станках. Это вам выгодней.
Мы склонялись к тому, чтобы все же поставить американские станки, сохранив технологию итальянского проекта. Но американцы и разговаривать не стали. «Либо все, либо ничего». Пришлось обратиться за автоматами к немецкой фирме «Питтлер».
Первый подшипниковый завод был построен по проекту итальянской фирмы «Рив». Многое в технологическом процессе потребовало серьезной доработки.
Мы часто встречались с итальянскими конструкторами. Тогда, по чертежам, а их было очень много, каза157


лось все ясно. Лишь при наладке производства обнаружились серьезные просчеты, которые пришлось устранять советским инженерам.
Еще один пример этого же порядка. По мере осуществления ленинского плана ГОЭЛРО в огромной степени возрастала потребность в электролампах. Встал вопрос о создании собственной электроламповой промышленности. Тут мы полностью зависели от шведских экспортеров. Решено было строить свой электроламповый завод. Председатель ВСНХ Ф. Э. Дзержинский сам выбрал для будущего завода недостроенные здания бывшего «Проводника» в Москве, в Бауманском районе. Здесь и началось строительство «Электрозавода». Приступили к закупке оборудования. Одна за другой крупнейшие мировые фирмы отказались нам продать его. Таким путем они хотели заставить Советский Союз покупать готовые лампы. После долгих поисков владелец сравнительно небольшого предприятия, поставлявшего оборудование фирмам «Вестингауз», «Осрам», «Эдисон», заключил с нами сделку. Между прочим, эти фирмы, входившие в мировой концерн, впоследствии безжалостно разделались с «ослушником», разорили его.
«Электрозавод» был пущен накануне празднования первого десятилетия Октября. В городах и селах зажглись свои отечественные электролампы.
Оборудование «Электрозавода» могло удовлетворить только на первых порах. Слишком много операций выполнялось вручную, даже такие, как мойка колб.
Как известно, стеклянную колбу без пламени не изготовить. А применявшаяся тогда горелка не давала ровного, постоянного пламени. Да и газ тогда был плохим: утром он давал одну калорийность, в обед — другую, вечером— третью. Форточки в цехах, чтобы не мешать горелке, не открывали, вентиляции не было. Наладка машин длилась часами.
Выход был только в полной автоматизации производства. Такие проекты были в США, но за них потребовали баснословную цену — 25 млн. долл. За дело взялись советские конструкторы под руководством Алексея Михайловича Васильева. Они дали проект отличной автоматической линии, механизирующей все сложные процессы производства электроламп.
158


В моих личных записях часто встречается слово ЦИТ. Теперь уже мало кто знает, что означает оно Центральный институт труда. Его возглавлял очень интересный человек, профессиональный революционер, замечательный инженер-новатор, поэт А. К. Гастев.
Я часто бывал в ЦИТ. Он помещался в здании бывшего банка. Замечательный пропагандист научной организации труда (НОТ), многие идеи которого являются злободневными и поныне, Гастев разработал оригинальные методы скоростной подготовки квалифицированных рабочих кадров. Кое-кому эти методы казались несерьезными. Некоторые высмеивали его. Дело в том, что ребята— будущие слесари — в первые недели обучения работали вместо напильников с дощечками, деревянными молотками, зубилами, осваивая правильные приемы труда. «Игрушки какие-то,— говорили старые мастера,— нас учили не так...»
Но проходило несколько недель, и, когда будущий слесарь получал «настоящие» инструменты, он, не калеча рук, вполне удовлетворительно орудовал молотком, уверенно опиливал металл.
В ЦИТ родилась идея технической реконструкции старых металлообрабатывающих станков и рационализации многих технологических процессов. На опытном заводе института было поставлено производство советского токарно-винторезного станка «Установка». Все ремесленные школы страны были оснащены им.
В Институте труда были подняты вопросы нормализации, унификации и агрегатирования. Тут с большой настойчивостью отстаивалась идея создания агрегатных узлов, поточных линий и автоматов.
Из созданных им агрегатов ЦИТ составил ряд специальных станков, внедренных в производство на заводах. Хотя тогда за рубежом агрегатные станки уже появились, но в СССР приоритет в этом деле принадлежал ЦИТ. Надо сказать, что и на Западе проблема агрегатирования не была разработана с такой научной обоснованностью, как у нас.
В годы первой пятилетки, когда с особой остротой ощущалась нехватка металла в стране, ЦИТ предложил изготовлять некоторые детали станков — тумбы, станины— из дерева или цемента. Спустя несколько лет на Коломенском машиностроительном заводе выпустили
159


большие продольные строгальные станки, имеющие бетонные станины. В 1941 г., когда пришлось эвакуировать завод, проделал путь в Красноярск и этот станок. И что же оказалось? Чугунные станины довольно крепко покоробило, а железобетонные остались нетронутыми. Их первыми пустили в работу прямо под открытым небом.
Так более тридцати лет назад А. К. Гастев предвосхитил современную тенденцию использования железобетона в крупном станкостроении.
В начале 30-х годов имелись уже совершенно четкие указания Коммунистической партии о необходимости ускоренного развития отечественного станкостроения. Естественно было ожидать, что зарождавшийся Научно- исследовательский институт станкостроения получит всестороннюю поддержку. Трудно сказать почему, но руководство станкостроительной промышленности предложило ликвидировать этот институт. Сказалась все еще имевшая хождение среди некоторых деятелей «теория» так называемой целесообразности. Согласно этой «теории», нам следовало покупать станки за рубежом. Не вмешайся в это дело партийные органы, институт бы прикрыли. Спустя некоторое время спасенный этот институт— НИИСТИ превратился в нынешний ЭНИМС, сыгравший такую большую роль в развитии советского станкостроения.
В начале первой пятилетки на страницах газет запестрело стреляющее слово «ДИП». Составлено оно из начальных трех букв лозунга «Догнать и перегнать». «ДИП» — это марка станка, совершившего революцию в нашем станкостроении.
Боевой лозунг в начале пятилетки подхватили рабочие, техники и инженеры завода «Красный пролетарий». Собравшись на конференцию по случаю второй годовщины социалистического соревнования, ударники завода обратились к рабочим Советского Союза с призывом: «Каждый завод должен иметь свой технический лозунг. Нашим лозунгом является «Догнать и перегнать»».
К той поре благодаря упорной борьбе коллектива, помощи государства старый завод превратился в передовое предприятие. Старые рабочие принесли на «Красный пролетарий» не только многолетний опыт, но и революционную закалку. Создателями станка «ДИП» были многие из тех самых бывших бромлеевцев, о которых 160


когда-то так писал в своем донесении после 1 мая 1909 г. пристав серпуховского участка: «Сегодняшний день в районе вверенного мне участка прошел совершенно спокойно. Все фабрики и заводы, кроме механического завода «Бр. Бромлей», работали весь день... Рабочие этого завода всегда отличаются крайним направлением и легко подчиняются своим рабочим традициям».
Неплохо сказано! Рабочая революционная традиция краснопролетарцев проявилась и в годы пятилетки. Вместе с опытными конструкторами в создании станка участвовали рабочие. Часть из них в ту пору училась в Московском высшем техническом училище имени Баумана. Они представляли собой новый тип инженера-рабочего. Их участие в конструировании нового станка было особенно значительным. Бесценный вклад внесли и старые кадровики. Таков, например, Латышев. За сорок пять лет работы на заводе он обучил сотни первоклассных токарей. На «Красном пролетарии» Латышев работал мастером экспериментального цеха, в котором как раз и воплощалась в металл идея нового станка. В историю создания станка вписали свои имена конструкторы Сидоров, Рыбкин, Карманов, Бурцев.
Борьба за новый отечественный станок велась, как видим, не на пустом месте. Живы были на «Красном пролетарии» замечательные традиции русских конструкторов— таких, как, например, Василий Федорович Игнатьев. Это был подлинный самородок. Сын ямщика, одиннадцатилетним мальчиком пришел он из деревни Голодаевки на завод Бромлеев. К 18 годам, благодаря исключительной одаренности, Василия Игнатьева «заметили». Ему доверили место чертежника, а там недипломированный инженер стал автором ряда конструкций, одна другой блестящей. Имя Игнатьева нужно было хозяевам попросту даже в рекламных целях. Его назначили главным конструктором завода. Особенно высока была популярность сконструированных Игнатьевым паровых машин с котлами и трансмиссиями для мукомольной промышленности. Машины, сконструированные Игнатьевым, удостоились высокой награды «Гран при» на Всемирной выставке 1900 г. в Париже. Правда, орден Почетного легиона достался хозяину завода Е. Э. Бромлею. Но такова уж природа капиталистического общества: создатель машин был всего лишь работником хозяина.
11
Были индустриальные
161


Традиции Игнатьева и его школы проявились и при создании «ДИПа».
В то время зубчатые колеса, шпиндели и опоры подшипников мы покупали у зарубежных фирм. Для производства этих деталей поточным способом на «Красном пролетарии» был сконструирован зубодолбежный станок, который затем стали изготовлять на егорьевском заводе «Комсомолец». Для этих же деталей главный технолог «Красного пролетария» Щукарев сконструировал многошпиндельные станки по типу автотракторных.
Новый станок представлял собой конструкцию, в которой воплотились прогрессивные технические идеи. Выпуском «ДИП-200» мы достигли передового уровня станкостроения того времени. Конструктивные его преимущества таковы: значительное число скоростей, совершенный механизм переключения на прямой и обратный ход, универсальность станка. Эти станки удовлетворяли разнообразным требованиям растущей промышленности.
«ДИП» поистине детище всего заводского коллектива. Может быть, впервые в истории мировой техники случалось такое, чтобы рождение новой машины осуществлялось при таком горячем творческом участии рабочих. О всех перипетиях создания этого станка конструкторы докладывали на собраниях. Я был экспертом завода и знаю, как этот энтузиазм помогал преодолению многих трудностей.
Сегодня станок «ДИП-200», как памятник эпохи, выставлен в Музее революции. Экскурсоводы поясняют посетителям музея, что такой почет оказан «ДИПу» за его верную службу социалистической Родине в течение долгих и самых трудных первых лет индустриализации.
А ведь первый экземпляр «ДИПа» не сразу был встречен аплодисментами. Больше того, его судили. Суд состоялся в Политехническом музее. Была у станка крепкая защита, но было и обвинение. Обвиняли его главным образом те, кто хотел, не считаясь с реальными фактами, перепрыгнуть через этап, сразу чуть ли не к автоматическим линиям. Защищали те, кто полагал, что нам еще потребуются долго станки-универсалы. Словом, на «ДИПе» столкнулись две противоборствующие точки зрения. Но и эти споры шли на пользу: они способствовали формированию собственной мысли в станкостроении.
162


День 1 Мая 1932 г. стал двойным праздником для советских станкостроителей. К этому дню краснопроле- тарцы выпустили первые десять новых станков. Вскоре Советский Союз прекратил ввоз универсальных токарных станков из-за рубежа.
Наше станкостроение развивалось не только вширь, но и, что особенно важно, вглубь. Благодаря работникам ЭНИМС, таким, как академик В. И. Дикушин, профессор Г. А. Шаумян, в развитии станкостроения победило прогрессивное направление. Вначале станкостроительные заводы хватались за любую модель, которая чем-то понравилась руководству того или иного предприятия. Конец этому положило постановление, подписанное в июне 1932 г. Серго Орджоникидзе. Оно как раз и было принято по докладу молодого ученого ЭНИМС Г. А. Шаумяна.
Мне хорошо известна история этого постановления.
Будущий профессор Г. А. Шаумян, исследовавший зарубежное станкостроение, выступил с докладом, в котором критиковалось всеобщее увлечение универсальными станками. Нужно сказать, что у универсальных станков была своя сильная сторона. Это прежде всего их вездесущность, возможность применения на небольших предприятиях. Нельзя отрицать, что универсальный станок в свое время был наиболее выгоден и наиболее необходим. Но этот же станок в условиях массового производства являлся пережитком: он малопроизводителен. Ему на смену должны были прийти специальные станки- автоматы. Орджоникидзе заинтересовался докладом, принял Шаумяна, внимательно выслушал. Доводы молодого ученого показались наркому убедительными. Спустя несколько дней в кабинете Орджоникидзе состоялось совещание. Несмотря на то, что против предложения Шаумяна выступали ряд руководящих работников наркомата, оно было принято. Московский машиностроительный завод приступил к изготовлению полуавтомата (модель 116). Вообще Серго Орджоникидзе нравились в людях черты, характеризующие подлинных новаторов, умение отстаивать свою точку зрения, пробиваться, если надо, против течения. После совещания Серго заинтересовался условиями, в которых живет молодой ученый. Выяснилось, что у Шаумяна плохо с жильем. Через некоторое время знакомые поздравили его с новосельем...
163


В связи с этим вспоминается и такой случай.
Как-то, лечась в Кисловодске, Орджоникидзе прочитал в тбилисской газете заметку, которая его заинтересовала. В ней рассказывалось, что студент Тбилисского политехнического института А. А. Мелия изобрел высокопроизводительный пресс для сухого прессования кирпича и строительных деталей.
Телеграммой из Кисловодска Орджоникидзе предложил вызвать изобретателя в Москву. Здесь при Моссовете была создана специальная конструкторская группа, помогавшая Мелия спроектировать опытный образец пресса. За успешное применение пресса на больших кирпичных заводах Мелия впоследствии был удостоен Государственной премии. Будучи консультантом изобретателя, я знаю, с каким вниманием следил Серго за работой Мелия.
Серго был душой всякого действительно новаторского начинания, но не терпел фразерства. В начале 1934 г. состоялась конференция станкостроителей. Она проходила в клубе имени Ф. Э. Дзержинского. Поздно ночью приехал Серго Орджоникидзе. Председательствующий доложил, что конференция решила объявить вахту имени Орджоникидзе. Серго отверг это предложение.
— Нужны,— сказал он,— не вахты, да еще посвященные одной личности, а станки. Много станков.
С этого начиналась его проникновенная, горячая речь, в которой была развернута широкая программа отечественного станкостроения.
Тем временем поднимались новые заводы. Выросли светлые корпуса завода «Фрезер», по соседству с «Красным пролетарием» — станкостроительный завод имени Серго Орджоникидзе, завод измерительных инструментов «Калибр». Талант народа начал проявляться со всей силой. Именно в ту пору на машиностроительных заводах появились первые скоростники, новаторы производства.
Я хорошо помню, как это было на станкостроительном заводе имени Серго Орджоникидзе. Здесь первым скоростником был фрезеровщик Иван Гудов. Работал он на импортном фрезерном станке «Фриц Вернер». Гудов значительно увеличил производительность станка, обрабатывал несколько деталей одновременно. Он умел находить несложные прихватки, зажимы. Инженеры цеха 164


помогали Гудову рациональнее организовать труд. Гудов глубоко продумал, как лучше расположить инструмент, добиваясь максимальной экономии движений. Успех окрылил новатора. Он продолжал поиски. Применив на своем станке трехшпиндельную головку, Гудов добился новых успехов. Это было в сентябре 1935 г. Тогда же на заводе создали специальную комплексную бригаду по внедрению передовых методов труда. Движению скоростников, которое продолжало шириться, способствовало создание целой гаммы скоростных станков.
Ушла безвозвратно эпоха перекидного ремня. Достаточно нажать рукоятку — и станок включался. С 600 оборотов в минуту станки за короткий срок достигли 1500. Скорости резания с 10—15 метров в минуту с помощью «ДИПа» увеличились до ста. Появился твердосплавный инструмент. Впереди были новые блистательные успехи. Впервые в мире ленинградский токарь Г. Борткевич поставил невиданный рекорд скорости — тысяча метров в минуту. Этот переворот в режимах резания был осуществлен свыше 20 лет назад на советском токарном станке (модель 1А-62).
«Успехи первой пятилетки,— говорилось в приказе Серго Орджоникидзе от 26 февраля 1933 г.,— подняли наше машиностроение на такую высоту, которая позволяет любую машину спроектировать и произвести на наших советских заводах».
В итоге первой пятилетки выпуск металлорежущих станков вырос с неполных 2 тыс. до 21 тыс. в год.
Производство станков бурно росло. Выпускалось уже до 270 типоразмеров. Опережая многие капиталистические страны, советские конструкторы создавали автоматические линии. Советский Союз стал производить крупногабаритные токарные, карусельные, продольно-строгальные и фрезерные, горизонтально-расточные, зуборезные и многие другие станки.
» * *
В 1967 юбилейном году в Советском Союзе выпущено около 200 тыс. металлорежущих станков. Я не мог себе отказать в удовольствии, произведя несложное арифметическое действие, сравнить эту цифру с той, на какой остановилось капиталистическое станкостроение в доре165


волюционной России. И оказалось, что в настоящее время в нашей стране за неполных три дня выпускается столько металлорежущих станков, сколько в дореволюционной России производилось за год. А во сколько раз больше возрастет эта цифра, если помножить ее на коэффициент сложности современных станков, выпускаемых нашей промышленностью!
Я счастлив, что дожил до этих дней. Счастлив не только тем, что советское машиностроение и станкостроение покрывают потребность страны в оборудовании, но и тем, что советские машины работают во многих странах мира, утверждая победу великих идей коммунизма.


В. А. Мя куш ков
Мякушков Валентин Афанасьевич.
Родился в 1907 г. Журналист.
ЗА КРЕСТЬЯНСКОЙ ЗАСТАВОЙ
Шел тринадцатый год Советской власти. За Крестьянской заставой столицы простирались пустоши, которые благоустроители дореволюционной Москвы считали непригодными для застройки. Сукино болото хорошо знали лишь мусорщики да цыгане, ежегодно раскидывавшие здесь свои шатры. По свалке бродили псы, какие-то унылые фигуры рылись в мусоре.
В один из холодных апрельских дней пришли сюда с рулетками первые десять топографов и стали мерить землю и забивать колышки. Никто не обратил на них внимания. Но когда через несколько дней на пустыре появились со своими повозками грабари и принялись расчищать площадку, среди окрестного населения разнесся радостный слух, что Сукину болоту пришел конец и на его месте будет построен 1-й Государственный подшипниковый завод. С каждым днем оживленнее становилось на площадке. Пароконные платформы привезли бревна и горбыли для складов строительных материалов и бараков, а спустя несколько дней землекопы начали рыть котлован. С уступа на уступ они швыряли землю, через каждые восемь — десять взмахов, как 167


по команде, деловито плевали на свои шершавые руки и вновь брались за рукоятки лопат. Прибывали все новые и новые строители: плотники с топорами и пилами, каменщики с мастерками, такелажники с ломами и веревками. Поднимали и передвигали балки, переносили кирпич, сгружали прибывающее оборудование,— все это делали вручную. Привычные для сегодняшнего индустриального пейзажа строительные механизмы, конвейеры и краны тогда отсутствовали. Даже лошадей с повозками не хватало.
Уже в июне 1930 г. строительство стало буквально захлебываться от недостатка рабочих. Директор будущего завода путиловский слесарь Андрей Бодров и секретарь партийного комитета киевский кожевник Николай Тихонов, узнав, что неподалеку от стройки расположился цыганский табор, направились туда и вскоре вернулись с группой пестро одетых людей, тащивших в поводу и живую тягловую силу. Их поселили в еще пахнувший стружкой барак, снабдили продовольственными карточками, стали учить грамоте, и, хотя цыганам трудно было преодолеть свои кочевые традиции, ни один из них не сбежал со стройки. Но это пополнение было почти неощутимо на площадке. В сентябре президиум Моссовета предложил своему отделу труда выдать «Шарикоподшипнику» наряд на месяц на право вербовки на московских вокзалах одной тысячи строительных рабочих. Спустя неделю вербовщики привезли 430 сезонников из Казани, Рязани, Воронежа, Пензы, Орла. Русские, татары, чуваши по-хозяйски пристраивали под нарами самодельные сундучки, бережно прятали за онучами деревянные ложки и все прикидывали возможные заработки. На работу выходили со своими топорами и пилами, которые всякий раз бережно очищали и обертывали рогожей или тряпками.
В те дни среди этого пестрого гудящего человеческого улья, среди лаптей, черно-смолистых бород цыган, ярких платков баб можно было заметить и щеголеватых, в крахмальных воротничках иностранцев — представителей итальянской фирмы, по проекту которой строился завод. Пожалуй, лишь им одним были ясны очертания этого пока еще не существующего предприятия. Нашим инженерам и техникам оно виделось лишь в условных линиях, штрихах, кружочках на синих листах бумаги.
168


Там вот справа — кузнечный цех, а ближе к центру — инструментальный, шлифовальный, сборочный. У массы же строителей было свое представление о заводе. Многие видели, как сгружался прибывший из-за океана сточетырнадцатитонный «Аякс» — ковочная машина стоимостью в 100 тыс. рублей золотом, мощные невиданные прессы, термические печи. Воображение металлистов, перешедших на стройку со старых московских заводов, пленили новые токарные, фрезерные и особенно шлифовальные станки.
И не было дня, когда бы то на бровке котлована, то за общим столом в бараке, тускло освещенном единственной электрической лампочкой, не возникали горячие дебаты о будущем заводе. Мечты окрыляли.
Но пока надо было рыть котлованы, бетонировать площадки, возводить стены, строить корпуса. Срок был отведен для этого очень жесткий — один год, и оснований для тревог было достаточно. То отставали земляные работы, то не поспевали бетонщики, то кончался запас досок и бревен.
Настоящим штабом стали тогда партийный и комсомольский комитеты строительства. На самые прорывные участки посылались коммунисты и комсомольцы. Они организовывали субботники, в соленом поту «выбивали» недоданные за день кубометры земли, форсировали стройку бараков, столовой и бытовых помещений. Если останавливалась вывозка земли, в котлованы спускались молодые крепкие хлопцы, и под их звонкую песню «Мы молодая гвардия рабочих и крестьян» прерванная цепочка остановившихся повозок возобновляла свое движение. В плохой одежонке, продуваемой уже осенним холодным ветром, носились эти неукротимые солдаты партии от участка к участку, вселяя в людей энергию, помогая каждому в трудную минуту. Работы шли круглые сутки. Субботники устраивались чуть ли не ежедневно. Но ошибки и беды подстерегали строителей. То заваливалась рештовка, то по недосмотру такелажников перепутывалось оборудование.
В ночь на 23 сентября чья-то злая рука подожгла леса кузнечного цеха, а через несколько дней вывела из строя несколько станков. Однако ни это, ни что другое не могло уже снизить высокий накал стройки. Люди не жалели себя, с ожесточением брались за все, что нужно было сделать.


На лесах появились броские плакаты, извещавшие о днях, оставшихся до сдачи завода в эксплуатацию, о выпускниках школ ликбеза, о рекордных замесах бетона. Впервые ощутившие радость труда в коллективе, вчерашние крестьяне учились у коммунистов упорству, гражданскому мужеству. Партийная воля связывала стройку и людей тысячами нитей, поднимала среди них дух, открывала им величественные цели, вселяла надежды.
Темпы строительства нарастали. Количество замесов в день увеличилось с двухсот до пятисот, а в иные дни доходило до семисот. Не прошло и полугода с того дня, как на Сукино болото пришли топографы, а уже высились корпуса двух цехов. В них еще гулял ветер, когда люди услышали первый удар молота новой ковочной машины, увидели озарившее стены яркое пламя кузнечной печи. Строители изумленно и радостно глядели на эти ожившие машины, и чувство гордости наполняло их сердца. В те дни круто менялись судьбы многих из них. Из крестьян, кочующих цыган они навсегда становились в ряды рабочих.
Раньше других вошел в строй инструментальный цех. Событие это было отмечено митингом его уже сформировавшегося коллектива. Фабрика-кухня выдала в тот день третье блюдо и белые булочки. По цеху ходили консультанты фирм, поставлявших заводу оборудование. Они иронически поглядывали на советских рабочих, робко стоявших у первоклассных по тому времени, новеньких зарубежных станков. «Мы выполнили контракт, поставили вам свои станки, но вам с ними не справиться»,— говорило выражение их лиц. Синьор Габатто, возглавлявший группу итальянских консультантов, не преминул без обиняков выразить эти мысли.
— Есть один выход,— говорил он руководителям завода,— пригласить иностранных рабочих, а советские... может быть, со временем они научатся, может быть, но не так скоро: им не хватает культуры.
Итальянский профессор в какой-то мере по-своему был прав. Старые привычки мешали освоить новую технику, у наших рабочих еще не было нужного опыта, умения обрабатывать металл с должной точностью и чистотой. Но это было временным явлением. Великая цель индустриализации страны, страстное желание достигло


нуть ее в самые короткие сроки — это такая сила, которая способна преодолеть любые трудности. Вот чего не понимал буржуазный профессор. Вскоре он смог убедиться, что его предсказания были ошибочны. Первый подшипник родился раньше, чем ожидали самые большие оптимисты.
Это произошло 19 января 1932 г. В этот день заводская многотиражка «За советский подшипник» вышла с крупношрифтовым аншлагом «Советская страна, принимай первые советские подшипники!». Строители, многие из которых теперь переходили в цехи рабочими, взволнованно наблюдали за первыми операциями станков. У каждого в душе была тревога: получится ли? Но вот шлифовальный станок выдал первые кольца, сепараторы, и через несколько минут был собран и сам шариковый подшипник 203. Зачарованно смотрели люди на этот удивительный предмет. Его передавали из рук в руки, трогали, вертели, гладили его полированную поверхность.
29 марта состоялось торжественное открытие завода. В 8 часов утра стали прибывать представители соседних предприятий, советских и партийных организаций. Приехал Серго Орджоникидзе. Он сердечно поздравил строителей с первой победой.
Позднее завод навестил верный друг Советской страны французский писатель-коммунист Анри Барбюс. На созванном в честь его митинге он сказал о заводе помнящиеся и сегодня слова: «...это целый законченный маленький мир, особая планета, вращающаяся в великой, разумной и человеческой советской системе». Тогда же и наш советский поэт Демьян Бедный посвятил заводу четверостишие:
Мы рушим храмы в позолоте, А кирпичи берем в приход, И вот на Сукином болоте Гигантский выстроен завод.
Отшумели митинги. Завод начинал свою трудовую жизнь. Московский комитет партии и ВСНХ направили туда таких уже в то время видных специалистов-станкостроителей, как Н. Потапов, А. Герасимов, И. Шело- менцев, М. Курносов, М. Воробьев, М. Зеликсон, С. Колдунов, Е. Козичев, В. Фрайдберг. Пришел первый отряд 171


фабзавучников, пришли учившиеся в Центральном институте труда (ЦИТ), срочно переучивались в кружках техминимума строители, решившие связать свою жизнь с заводом, завершались последние монтажные работы. Внешне все говорило о готовности завода, а оказалось, что это не так. Из-за низкой квалификации станочников, наладчиков, порочной привычки работать на глазок происходили поломки станков, аварии. Многие рабочие не умели обращаться с новыми машинами, не знали правил их эксплуатации. То закладывался недостаточно нагретый пруток, то в шлифовальный станок забрасывался не той стороной корпуса ролик. Токари, шлифовщики, не освоившие сложной оснастки машин, снимали ее и складывали до лучших времен в подсобку. В результате всего этого подшипники получались низкого качества, груды бракованных деталей скапливались в цехах. Итоги январской работы 1933 г. приводили руководителей завода в уныние. Автоматно-токарный цех простоял 26% рабочего времени, закалочный — около половины, а шлифовальный — более одной трети.
Партийный и комсомольский комитеты объявили войну разгильдяйству, неряшливости. Комсомольские бригады, отряды «легкой кавалерии» проводили рейды на производственные участки, рабочие места. В цехах появились плакаты: «Я, станок «Питтлер», купленный за границей за золото, утопаю в грязи. Станочник Жестков со мной скверно обращается, оставляет стружку, не смазывает. Спасите меня!»
Поход за общую культуру производства сделал свое полезное дело, но первоисточник бед сосредоточился в другом. Подшипник — изделие высокой точности, и для ее достижения необходимо, чтобы все, чем она определяется,— мерительный инструмент в первую очередь — было того же класса высокой точности. Но именно эти условия на заводе отсутствовали. Получалось так, что ошибки, допущенные при изготовлении мерительного инструмента на, казалось бы, незначительную, тысячную, долю миллиметра, оборачивались на конечной ступени выпуска подшипников уже в сотые и десятые доли миллиметра, что делало их непригодными.
Стало очевидным, что без высоких показателей труда инструментальщиков немыслима успешная работа всего завода, что именно инструментальщики должны были 172


первыми открыть людям путь к технической культуре, к овладению новой техникой.
Коллектив инструментального цеха стал формироваться в основном из рабочих, перешедших на завод с различных предприятий Москвы. Среди них были и такие тонкие знатоки инструмента, как токари А. Сен, Д. Кузьмин, шлифовальщики И. Коренец, А. Доктор, лекальщик Н. Щукин, слесарь Н. Шурин. Оказался тут и двадцатилетний токарь Анатолий Громов, крепко скроенный парень с волевым лицом и живым.взглядом серых глаз. Он приехал в Москву из Симферополя по комсомольской путевке, в 1931 г. поступил на строящийся завод и одновременно на только что созданный вечерний факультет МВТУ имени Баумана.
Первые неудачи завода откликнулись и в нем горечью и обидой. Так же, как и другие опытные рабочие цеха, он понимал, что на таком заводе, как подшипниковый, инструментальный цех должен сам стать носителем высокой технической культуры, средоточием высокой точности и помогать насаждению этих качеств в других производственных цехах.
Уже в первые месяцы работы инструментального цеха в нем сформировалась группа энтузиастов. Она помогала осваивать новое оборудование, исправлять дефекты закупленных за границей машин, готовить для них более производительные инструменты. Вдохновителем и организатором всех этих начинаний как-то незаметно стал А. Громов. Люди шли к нему за советами; они сразу признали в нем человека, мыслящего дальше и шире своего цеха. На их глазах развивался талант этого рабочего.
Стремление учиться самому и помочь другим было характерной чертой Анатолия. Если ему удавалось найти лучшую геометрию того или иного резца и тем улучшить условия резания,— это немедленно становилось достоянием других. Десятки разработанных им конструкций резцов оказывались вдвое, втрое более стойкими, чем немецкие, итальянские, шведские.
Через некоторое время он решил более сложную задачу— освоил шлифование затыловочного инструмента. В заведенную в те дни «Красную книгу» октябрьских подарков Громов вписал обязательство обучить этому своему методу других рабочих. Затем последовали дру173


гие технические новинки, рождавшиеся уже в творческом сотрудничестве с мастером А. Евбеевым, токарем И. За- мариным, наладчиком Л. Юдиным, слесарем И. Большаковым, фрезеровщиком Л. Макеевым.
Инструментальный цех к началу 1933 г. освоил производство высококачественных штампов для «Газен- клеверов» и «Аяксов», пневматических патронов «Фор- корд». Громову уже не давали покоя «узкие места» в других цехах, несовершенные малопроизводительные процессы, не обеспечивавшие требуемой высокой точности.
— Ребята,— спрашивал он,— а не кажется ли вам, что для предложенного инженером Б. Груздевым разъемного роликового подшипника для трактора мы можем сделать приспособления, которые позволят вытачивать полукольца высокой точности и правильной геометрии?
И тут же вычерчивал схему, формулировал идею. Впрочем, не всегда дело требовало новых идей. Часто все упиралось в косность, рутинерство, привычку работать по старинке. Стоило открыть людям глаза на эти причины их неудач, брака, и они устраняли ошибки.
Токарь, затем начальник отделения режущих инструментов, главный инженер цеха, начальник цеха, наконец, директор завода — таков путь А. Громова на заводе. На каждую такую ступеньку он поднимался благодаря творческому отношению к своему труду, умению применить к делу знания, получаемые им в институте.
Всегда подтянутый, собранный, он не давал себе отдыха даже тогда, когда кончался рабочий день. В голове всегда гнездились мысли о новых приспособлениях, и, если выпадал свободный час, его безошибочно можно было найти в каморке за увлекшим его делом. А вечером — снова институт. Молодость и неуемная энергия выдерживали подчас двадцатичасовую нагрузку. События, о которых здесь будет рассказано, относятся к тому времени, когда он закончил институт и стал главным инженером цеха.
Это был уже 1935 год. Завод набирал силы. Страна стала получать ежегодно 24 млн. подшипников, но качество изделий не удовлетворяло возраставшим требованиям. Причины этого коренились в кузнечном цехе. В нем плохо налаживались и ремонтировались машины.
174


Инструментальное хозяйство цеха было запущено. На складе трудно было отыскать даже простые прокладки и шайбы.
В те дни газета «За индустриализацию» опубликовала тревожную статью Ивича, в которой рассказывалось о «кажущихся мелочах, которые вырастают в подлинное бедствие». Один лишь пример из статьи: «Рабочий, взявший ключ, либо бросит его куда попало, либо спрячет так, чтобы не нашли другие. Ведь на весь пролет— всего четыре-пять ключей». Машины выходили из строя по самым, казалось бы, незначительным причинам. По небрежности согнутая и оборванная трубочка, через которую поступала вода для охлаждения пуансонов и матриц, выводила из строя штампы на два-три часа.
Находившийся в то время на лечении в Крыму Орджоникидзе немедленно откликнулся на статью телеграммой:
«Статья Ивича о вашем заводе говорит о безобразном состоянии организации производства в кузнице. Теперь ясно, почему завод программы не выполняет, хотя у вас имеются свои Бусыгины, как Юсим и другие. Обратили ли вы внимание на статью и что думаете делать? Позор же для завода, если хоть часть приведенных автором фактов верпа».
Тяжело переживал эту телеграмму и Громов. И хотя то, о чем писалось в газете, непосредственно к инструментальному цеху как будто не относилось, он и себя считал виновником плохой работы завода. Ведь срывы производственных заданий, массовые случаи порчи изделий происходили все от тех же недостигнутых тысячных долей миллиметра точности, от невыдержанных микронных допусков. Вот тогда и началась история с плитками Иогансона. Они выпускались шведскими и немецкими фирмами, и мы покупали эти плитки за золото по очень дорогой цене. Каждый лекальщик знал, что в этих простых с виду металлических пластинках заключен высший предел точности. Эти плитки применялись при изготовлении приспособлений, при установке инструментов на станках, для проверки рабочих калибров и т. д. Словом, на подшипниковом заводе эти плитки были инструментом № 1, без которого и шагу не сделаешь. А плитки изнашивались. Значит, каждый раз покупать новые, за 175


каждый комплект вновь платить золотом? Освободить завод от иностранной зависимости было делом чести заводского коллектива. Но еще более важным становился революционный сдвиг в сознании людей, стремление овладеть технической культурой труда, без которой немыслимы успехи молодого завода. Так микрон стал высотой, которую надо было взять.
Громов понимал, какую задачу он ставил перед цехом. Изготовить взамен вышедших из строя плиток новые можно было, лишь освоив доводку их плоскостей по самому высокому классу точности. В то время в стране один лишь завод «Калибр» поднимался до такого уровня.
Не все поверили в реальность поставленной задачи. Любой лекальщик знал, что это значит. Восстановить мерительные плитки, секрет изготовления которых безуспешно пытались раскрыть многие солидные и опытные зарубежные фирмы, возможно ли это? Да, это было необычайно трудно. Но у Громова таких сомнений не было. Он искал единомышленников. Одним из них оказался лекальщик А. Немировский.
— Не смог бы ты взяться за восстановление этих концевых мер? — спросил его Громов. Это был не приказ, а просьба друга, вызов добровольца для разведки таинственных высот точности.
— Попробую. Кому-то надо начинать,— тихо ответил он.
На следующий день ему и его помощникам отвели специальное помещение, установили вентилятор для отсоса воздуха. Согнувшись над чугунной доской, посыпанной мелким порошком, по 8—9 часов проводили они за бесконечным притиранием плиток.
Прошло две недели напряженного труда. Ремонт первого набора плиток был успешно завершен. Проверка показала достигнутую при этом немыслимую дотоле точность— плюс-минус 5—6 микрон. Люди горячо поздравляли лекальщика.
Лишь заводскую лабораторию восстановленные плитки поставили в тупик.
— Как можно апробировать такую точность? — говорили лаборанты.
К счастью, первая в стране попытка не смутила Государственный комитет мер и весов. Он без колебаний 176


выдал паспорт на восстановленный набор плиток. Так была взята эта высота. К ней стал подтягиваться весь завод.
Окрыленные успехом, инструментальщики взялись уже за десятки износившихся наборов, более того, стали изготовлять вновь уже целые наборы плиток. Тщательно подбирали марки стали, осуществляли двукратное старение заготовок, разрабатывали свою технологию шлифования. Позднее ею воспользовались многие другие заводы страны.
Не прошло и десяти дней после этого знаменательного события, как решено было приступить к изготовлению приборов Кона, необходимых для измерения наружного диаметра колец подшипников. Потом возникла идея вместо набора измерительных плиток делать их сплошными. Монолитный калибр исключал возможные погрешности, повышал точность измерений до 4 микрон.
— Доколе нам измерять наши калибры единственной синусоидной линейкой «Фортуна», приобретенной у немцев?—стали говорить лекальщики.— Давайте изготовим свою.
И ровно через две недели на столе у Громова появилась конструктивно улучшенная своя линейка. Тут же линейка «Фортуна» была снята с импорта.
Одновременно с овладением секретами точности становилась очевидной потребность в научной организации труда. В цехах появились вращающиеся табуретки, подставки для ног, этажерки для крышек от ящиков, а рабочие места стали окрашивать в отличительные цвета: столы сборщиков — в синий, контролеров — в красный, упаковщиков — в желтый.
Активнее стала рационализаторская мысль и в других цехах завода. Мастера сборочного разрабатывали и осуществляли систему комплектования изделий по поверхности качения, составили таблицы комплектования различных типов шариковых и роликовых подшипников. Работавшая на заводе база Центрального института труда провела опытный выпуск нового типа роликового подшипника «РР-3» единым потоком от кузницы до сборочного цеха. За внедрение этой новой технологии взялись комсомольцы. Партийный комитет одобрил их инициативу, директор завода Андрей Михайлович Бодров издал приказ. Руководству цехов предлагалось 12
Были индустриальные
177


всячески помочь ребятам. Но начальники цехов были озабочены выпуском уже освоенных подшипников. Отвлечение людей и оборудования для экспериментальной проверки новой технологической цепочки могло сказаться на выполнении плана цеха.
— Мы насчет машин и бригады для «РР-3»,— обратились комсомольцы к начальнику кузнечного цеха.
— Нет у меня машин и людей,— отрезал тот.
В штаб шли удрученные неудачей.
— Ничего, ребята,— говорил мастер Савоськин,— сломаем и этого.
В шлифовальном цехе все обошлось благополучно.
— Что же, берите, станки все равно стоят,— сказали им здесь.— А насчет лучшей бригады — дудки, не дадим, справляйтесь с худшей.
Начали с груды брака. Дело было в неточных штампах, в плохих заготовках, в несовершенной шлифовке.
Громов и рационализаторы из инструментального изготовили новую оснастку. Заводской умелец Ф. Дорофеев создал прибор для автоматического выключения ковочной машины при ее перегрузке, инженер И. Лагунцев заменил при изготовлении штамповочного инструмента дорогостоящий вольфрам новым, более дешевым и прочным сплавом. Так приходила техническая зрелость подшипниковцев.
Шел 1938 год. К этому времени завод окупил все валютные затраты. Не будь завода, за 100 млн. выпущенных им подшипников пришлось бы заплатить много миллионов рублей золотом. Первый взятый барьер точности открывал более широкие перспективы.
Маленький кабинет Громова становился штабом новых свершений. В нем намечалась стратегия борьбы за механизацию производственных процессов. Никто не обязывал инструментальщиков заниматься этими новыми делами. У цеха хватало собственных забот, но новаторам до всего было дело. Их внимание привлекли производственные участки с высоким удельным весом физического труда. Более всего ручной труд применялся в кузнице.
Прутки от нагревательных печей вручную переносились к ковочным машинам, сами печи, работавшие на нефти, были велики, малопроизводительны. Громов задался целью заменить их газовыми. Через некоторое 178


время он предложил и эти печи заменить установками, в которых использовались токи высокой частоты. Это сказалось на качестве заготовок. Поверхность их перестала обезуглероживаться, уменьшились припуски заготовок, увеличились сроки службы штампов. Затем возникла мысль сконструировать манипулятор, который бы автоматизировал подачу прутка вперед, вправо и вверх, а после отковки колец—вниз. Манипулятор получил название «механической руки».
То, что создал инструментальный цех, теперь показалось бы обычным, а в те годы «механическая рука» принималась за чудо новой техники. Она избавила людей от тяжелого изнурительного труда, усовершенствовала машину.
Окрыленные успехом, механизаторы перешли к другим станкам и обнаружили пороки в тех самых процессах, которые еще 5—6 лет назад казались верхом совершенства. Стали и здесь применять схему «механической руки». Конечно, простое копирование ее не могло привести во всех случаях к желаемой цели. Громов ходил по цехам озабоченный. Он снова усаживался за стол, снова набрасывал схемы, подсчитывал, проверял.
— Знаете,— на следующий день говорил он механикам Булгакову и Соколову,— что, на мой взгляд, сейчас важно: автоматизировать процессы шлифования роликов.
И вот рационализаторы занялись делами токарношлифовального цеха. Они часами стояли у токарных станков, наблюдая, как рабочие руками снимали с них заготовки, как затем вручную подавали ролики в зону шлифовки. На сей раз разработчиком идей Громова выступил Лев Булгаков. Созданное им механическое устройство автоматизировало подачу роликов в специальный бункер и уже из него в зону шлифования. Теперь каждый рабочий стал обслуживать два-три станка, соответственно увеличилась производительность.
Остроумные автоматические устройства пришли вскоре в цех шариковых подшипников, на участки контроля. Принципиально важные технические задачи решались коллективно, но во всех них незримо присутствовала направляющая рука Громова. Он вселял в людей беспокойный дух новаторства; чем сложнее была проблема, тем 179


с большей энергией, упорством он брался за ее решение, тем больший круг людей вовлекал в поиск.
Это громовское беспокойство заставило инженеров взяться за разведку новых процессов отжига и последующей закалки колец, устранявших пороки прежней технологии. Творческое отношение ко всякой работе стало нормой огромного коллектива рабочих, инженеров, техников. Люди мечтали теперь о таких подшипниках, которые будут делать автоматы без прикосновения человеческих рук. И мечты эти не были беспочвенными.
Уже в 1940 г. завод стал неузнаваем. Об этом свидетельствовали цифры выпуска подшипников: 20, 41 млн. штук, отдельные модернизированные станки, первые автоматические участки.
Всего восемь лет прошло после рождения завода. Он стал академией точного производства. Впитал в себя столько опыта и знаний, сколько капиталистические предприятия обретали за 40—50 лет своего существования. Из завода вышли сотни талантливых инженеров, организаторов, новаторов производства, и в этом, как ни в чем другом, была видна высота, на которую поднял людей труд в социалистическом обществе.
Дух поиска, который двигал завод с первых дней его рождения, не угас, а приобрел в настоящее время еще большую силу, опираясь на новейшие достижения науки и техники, на электронику. Мечты, обуревавшие людей еще в предвоенные годы о таком заводе и таких подшипниках, которые будут делать автоматы без прикосновения человеческих рук, стали явью.


И. С. Пешкин
Пешкин Илья Соломонович. Родился в 1900 г. Журналист.
СТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ МЕТАЛЛУРГИИ
Шла первая пятилетка. Летом (с 26 июня по 13 июля 1930 г.) проходил XVI съезд ВКП(б), вошедший в историю как съезд развернутого наступления социализма по всему фронту. Съезд предложил сосредоточить усилия на всемерном развертывании тяжелой индустрии, как основы социалистического строительства, подчеркнув особое значение черной металлургии. Отставание этой отрасли было особенно нетерпимым, оно сдерживало развитие всего народного хозяйства.
На XVI съезде партии определились пути развития черной металлургии, положен был конец спорам о том, строить ли вторую металлургическую базу на востоке. Спор был надуманным, но кое-кто пытался придать ему научный характер, доказывая, что природные условия будто бы не позволяют строить металлургические заводы на огромнейших просторах восточнее Урала. Да и уральская металлургия, по утверждению этих «теоретиков», будто бы неизбежно должна была замереть. На Урале есть руда, но нет угля, в Сибири есть уголь, но нет руды и исключена всякая возможность найти ее (таким было заключение некоторых геологов).
181


Партия отвергла эти доводы, как несостоятельные и не выдерживающие критики. К тому времени, когда проходил съезд партии, Магнитогорский и Кузнецкий заводы уже строились. Однако проектные мощности этих заводов вновь и вновь пересматривались в сторону увеличения, и это делалось несмотря на возражения иностранных консультантов, которые настойчиво старались сдерживать темпы развития советской металлургии.
Советская металлургия достигла уровня выплавки металла дореволюционной России в течение семи-восьми лет. Для этого потребовался напряженный и самоотверженный труд рабочего класса и старых инженерно- технических специалистов, ставших на службу Советской власти.
Оценивая состояние черной металлургии, В. И. Ленин на IX Всероссийском съезде Советов в декабре 1921 г. говорил:
«В этом отношении наше положение особенно тяжело. Мы производим каких-нибудь, может быть, 6% того, что производили в довоенное время. Вот до какого разорения, до какой нищеты империалистическая война и гражданская война довели Россию! Но мы, конечно, поднимаемся. У нас создаются такие центры, как Югосталь...» 1
Трест «Югосталь» был создан в сентябре 1921 г. В состав его входили Петровские (Днепропетровские) государственные заводы и рудники Криворожья, Макеевский и Юзовский заводы.
Со слов своего заместителя В. И. Межлаука (брата бывшего руководителя «Югостали» И. И. Межлаука) Серго Орджоникидзе известна была весьма назидательная история о векселе, который И. И. Межлаук выдал В. И. Ленину. Еще до того, как состоялось решение о создании «Югостали», на заводы отправили комиссию для ознакомления с их состоянием. Ее возглавлял И. И. Межлаук. По возвращении в Москву осенью 1921 г. В. И. Ленин принял И. И. Межлаука и обстоятельно расспросил его обо всем увиденном на местах. В конце беседы Ленин спросил:
— Сколько нужно вам денег, чтобы поднять южную металлургию до довоенного уровня?
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 44, стр. 319.
182


Вопрос застал Межлаука врасплох. Он задумался. Так далеко он не заглядывал. В его задачи входило изучить, можно ли в ближайшее время получить с южных заводов хоть сколько-нибудь металла.
В. И. Ленин не торопил Межлаука, он ждал ответа. Наконец тот признался:
— Сколько для этого нужно денег — не знаю. По-ви- димому, очень много надо... Но если миллионов десять золотых рублей получили бы, то шесть миллионов пудов чугуна в 1922 г. мы взялись бы дать.
Как раз в эти дни на заседании Совнаркома обсуждался вопрос о золотом фонде и о заграничных закупках.
— Ну что ж, идет,— согласился Владимир Ильич,— давайте подпишем условия. Дайте-ка мне вексель...
Вексель был выдан. Вот его текст:
«С 1 января 1922 г. по 1 января 1923 г., работая на основаниях, изложенных в утвержденном 3 ноября с. г. Президиумом ВСНХ положении о «Югостали», повинен я, по получении определенных «Югостали» на сей предмет 27 октября с. г. Президиумом ВСНХ оборотных средств, поставить тов. Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину) через Президиум ВСНХ с Петровских, Макеевских и Юзовских заводов «Югостали» 6 000 000 пудов чугуна, 4 000 000 пудов катаного металла, а всего 10 000 000 пудов черного металла».
А через несколько дней иа заседании Совета Труда и Обороны (СТО) вновь стоял вопрос о металлургической промышленности, и в докладе на IX Всероссийском съезде Советов Ленин отмечал рост выплавки чугуна: в первой половине 1921 г.— 70 тыс. пудов, в октябре— 130 тыс., в ноябре — 270 тыс. пудов.
Первые шаги подъема советской металлургии были исключительно трудными. Ведь все оборудование дореволюционной металлургической промышленности, каким бы убогим оно ни было, привозилось из-за границы. Отпущенных фондов золотой валюты едва хватило, чтобы как-нибудь залатать прорехи и закупить необходимый для неотложных нужд металл. О том, чтобы перестроить заводы, реконструировать их, не могло быть еще и речи. Заводы восстанавливались такими, какими они были. А были они очень отсталыми, все держалось на тяжелом физическом ручном труде: сырые материалы 183


к доменным печам подвозили катали, чугун выпускали в песок и чугунщики «разгоняли» горячий металл по проложенным в песке канавам. Мартены на многих заводах загружались еще при помощи гигантских лопат, которые вносились в печь и вручную переворачивались; исключительно тяжелым был труд рабочих прокатных цехов.
И при таком уровне техники выплавка металла в стране все же поднялась: чугуна — со 180 тыс. т (1922 г.) до почти 5 млн. т в 1930 г., соответственно стали — с 318 тыс. т до 5,8 млн. т. Но этот путь не мог обеспечить такого подъема, какой диктовался задачами индустриализации. В ряде решений, принятых руководящими органами партии, подчеркнута была необходимость всемерного ускорения темпов развития металлургии.
СВОИМИ СИЛАМИ
Металлурги и горняки Донбасса и Приднепровья трудились с огромным энтузиазмом. Сознание того, что они работали не на хозяина, а на себя, прибавляло им сил. Они терпеливо работали и ждали, когда с металлургических заводов исчезнут «козы» и тяжелый труд будет механизирован, когда выпускаемый из домен чугун повезут на резливочные машины, а не на литейный двор, когда мартены будут загружать не лопатами, а завалочными машинами, когда шахтеры, добывающие уголь, получат отбойные молотки и врубовые машины, электровозы и транспортеры.
Для всего этого, для механизации нужны краны, грейферы, вагон-весы, завалочные машины. Много оборудования требуется и для строящихся и реконструируемых заводов. Средств же для этого не хватало. Встал вопрос: а нельзя ли организовать производство машин, необходимых металлургии, у себя? Приступили к строительству Уралмаша. Начали строить краматорский машиностроительный гигант. Производство необходимых машин, кранов, электрооборудования организовали и на старых машиностроительных заводах. На Ижорском заводе стали создавать блюминг.
Блюминг — одна из самых совершенных машин, которые знала тогда техника. Во всем мире тогда было не то 184


восемь, не то десять блюмингов. Ижорский блюминг строили по проекту, разработанному внутри страны. Конструкцию эту сделали инженеры, ранее работавшие на акционерных заводах. Некоторые из старой инженерно-технической интеллигенции все еще лелеяли надежду, что Советская власть не удержится.
Это было явное заблуждение! Старые инженеры, убедившись в том, что их расчеты ни на чем не основаны, поняли, что не в их интересах задерживать экономическое развитие страны. Они решили заслужить доверие Советской власти и включиться в работу по индустриализации страны. Они и спроектировали блюминг и приступили к его созданию. Он предназначен был для реконструировавшегося Макеевского завода. Мощность этого старого завода, принадлежавшего до революции бельгийским капиталистам, должна была возрасти в 12 раз. На месте старой, отжившей свой век техники должен был встать новый завод, с современным оборудованием. На заводе строились новые механизированные домны (объемом 930—1000 куб, м), большие мартены. Обжимать семитонные стальные болванки должен был мощный блюминг.
Уже сам по себе факт, что на отечественном заводе взялись изготовить блюминг, показывает, какими огромными возможностями располагала Советская страна. Серго Орджоникидзе по этому поводу писал: «...на наших металлургических гигантах в первый же год начала их работы наряду с импортными блюмингами займут свое место блюминги советского производства с тем, чтобы завтра целиком освободиться от импорта... Производство на Ижорском заводе в короткий срок мощного блюминга является блестящим доказательством, что может при желании дать русская техническая мысль» *.
А на сборке блюминга бок о бок трудились старые, кадровые ижорцы и захваченные энтузиазмом пятилеток иностранные специалисты: они монтировали электрическую часть, пока еще импортную. Пройдет немного времени, и электрооборудование также будет советского производства.
1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2. Госполитиздат, 1957, стр. 308.
185


К тому времени на советских заводах организуется уже производство многих видов металлургического оборудования. Но многое еще приходилось покупать у «Демага», у «Маннесмана» и у других фирм в Германии и других странах.
Фирмы были довольны советскими заказами. Выказывая заказчику внимание, они аккуратно посылали рекламные издания: каталоги, записные книжки, стенные и настольные календари. В связи с этим произошел такой случай.
Сотрудница секретариата Орджоникидзе выбрала красивый, изящный настольный календарь, укрепленный на дощечке из пластмассы (тогда еще редкость), и поставила его на стол наркома.
Серго должен был с минуты на минуту приехать. Сотрудница посмотрела на новый календарь и осталась довольна. Она уже собиралась оставить кабинет, когда вошел Серго.
Он прошел к своему столу, ему сразу же бросился в глаза новый календарь. Сотрудница на какую-то долю минуты задержалась. Ей хотелось убедиться, что календарь наркому понравился. Уж больно неказист был наш календарь «Светоч» на грубой красной доске.
Орджоникидзе, указывая на календарь, спросил: — Это что?
— Календарь!
Орджоникидзе улыбнулся:
— Я вижу, что календарь. Но зачем он здесь?!
Это было неожиданно, сотрудница сразу поняла свой промах, она искала слова, чтобы оправдаться: она хотела сказать, что календарь ей понравился, что он настолько красив, что она думала...
Серго попросил:
— Пожалуйста, принесите мне наш, советский календарь.
В голосе его было столько добродушия, что смущение сотрудницы прошло. Она быстро вышла, вернулась с календарем «Светоч».
Стоя, Орджоникидзе долго и внимательно рассматривал оба календаря. Перелистывая заграничный, он часто останавливался, чтобы рассмотреть напечатанные на страницах календаря фото разных машин. Он вслух называл эти машины и комментировал:
186


— Блюминг. Макеевский готов. Делают второй для Дзержинки!
— Вагон-весы — Одесский завод имени Январского восстания.
— Краны — бежицкий завод «Красный Профинтерн». Наладят на Салде, снимем с импорта.
— Ильгнер — ХЭМЗ.
И так далее.
Серго понравился заграничный календарь. Сотрудница спросила:
— Правда, хорош?!
Серго ответил:
— Да, хорошо сделано! Красиво, практично!
Он немного помолчал и продолжил:
— Несколько лет назад эта самая фирма продала нам блюминг. Он нам крайне нужен был для Магнитогорского завода. Сами мы тогда блюмингов еще не делали. Вместе с блюмингом фирма заставила нас купить простые чугунные плиты. Пришлось покупать. Теперь мы, черт подери, сами делаем блюминги. И за чугунными плитами по европам не ездим. Блюминги мы научились делать и календари научимся делать хорошие, чтобы было приятно смотреть. А пока что обойдемся своим. Возьмите вы этот календарь. Если так уж нравится, домой возьмите. Здесь ему не место...
Это было сказано жестко. Сотрудница вышла из кабинета. Позже ее видели, как она обходила комнаты наркомата и снимала со столов и стен заграничные календари.
— Если они вам очень уж нравятся, можете взять... домой,— говорила она любителям заграничных штучек.
ОСТРЫЙ инструмент
Дела в металлургии шли не так, как хотелось, а часто очень плохо. Остановки, аварии... В домнах то и дело образуются настыли, «козлы»... Отчего, почему так?
Орджоникидзе внимательно изучает сводки, выслушивает объяснения работников ВСНХ, расспрашивает работников объединения «Сталь», сведущих в металлургии людей. Объяснения становятся стандартными. Нет, плохо знают здесь, наверху, что на самом деле происходит
187


на заводах. Нужен свежий глаз. Для изучения подлинного положения на заводы отправляются комиссии, в них входят и неспециалисты, но люди, умеющие видеть, люди с интуицией.
И еще один инструмент для прощупывания истинного положения — своя газета. Редактором «За индустриализацию» был Владимир Сергеевич Богушевский. Орджоникидзе знает — хороший газетчик, темпераментный. Газета становится средством руководства. Сводки о выплавке металла, добыче угля и нефти каждый день комментируются сообщениями корреспондентов с мест. Редактор ежедневно бывает у Серго. Часто Орджоникидзе звонит в редакцию. Когда информация, полученная из главков, его не удовлетворяет, кажется приукрашенной, причесанной, когда к действительным трудностям прибавляют надуманные, рожденные ленью, безынициативностью, стремлением строить себе легкую жизнь, Серго прибегает к помощи «газетной кавалерии».
Нет, не время для благодушия. Идет бой за индустриализацию, за экономическую независимость, и нам ее готовой не принесут. Надо мобилизовать все резервы. И когда Серго чувствует, что в том или ином случае не проявлен партийный подход, он использует подвижной аппарат газеты — ее спецкоров. Пусть они порой ошибутся, ничего, он вовремя поправит, да так, чтобы авторитет газеты не подорвать.
Серго заботится и о том, чтобы газета имела возможность выполнять свои функции оперативно, быстро, о том, чтобы создать ей условия для работы. Редакция ютится в тесных комнатах на верхнем этаже старого здания бывшего Лубянского пассажа, испытывает трудности с типографиями, что снижает ее оперативность. Серго «благословляет» строительство нового здания для редакции и типографии. Из импортных фондов выкраивают средства на покупку современного типографского оборудования— ротации, линотипов: в Советском Союзе такого оборудования еще не делали. А когда здание будет готово и газету начнут печатать в своей типографии, Серго Орджоникидзе приедет в редакцию, дружески побеседует с коллективом газетчиков, даст советы. Ведущих работников редакции он знает в лицо. Они часто присутствуют на заседаниях Президиума ВСНХ (позднее коллегии Наркомтяжпрома). Многих Серго знает по 188


фамилии, читает их корреспонденции и статьи. Похвалит за удачную, пожурит за слабую, неглубокую, непродуманную. Похвала Орджоникидзе для журналиста большая награда; недовольство заставляет строже отнестись к своей работе.
Работник газеты «За индустриализацию» — это ведь боец фронта, на котором идет борьба за индустриализацию страны, а стоять на участке металлургии — особая ответственность.
И в редакции по вечерам мы с нетерпением ждали сводок из наркомата и оперативных донесений корреспондентов. Положение на фронте металла было все еще трудное. Металлургия отставала.
А правильно ли мы, журналисты, оцениваем положение? Не поставлены ли перед металлургами невыполнимые задачи? Достаточно ли искусны командиры производства?
Приток инженеров советской школы в то время был еще слаб. Молодых инженеров пока мало. И инженеров старой школы тоже осталось немного, да еще не все забыли своих хозяев из иностранных компаний.
На имя Серго Орджоникидзе поступило письмо от инженера, занимавшего в дореволюционное время видный пост в металлургическом синдикате. Письмо из места заключения. Раньше Орджоникидзе этого инженера не знал и не слыхал о нем. Он прочитывает письмо. Оно кажется Серго искренним — человек продумал свой жизненный путь, осознал свои заблуждения. Так надо использовать его знания, его опыт. Пересмотрено дело не только этого инженера, но и ряда других. На металлургические заводы возвращается группа инженеров с опытом и знаниями, чтобы их отдать Советской власти, ликвидировать отставание черной металлургии.
Им оказывают доверие, и большинство его оправдывают. Некоторые из них становятся главными инженерами заводов, и те, за кем числилась вина перед Советской властью, искупают ее честным, творческим трудом. Советская власть скоро оценит их труд высокими правительственными наградами.
Но как огорчился Серго Орджоникидзе, когда один из этих инженеров, в судьбе которого он принял близкое участие и дал возможность развернуться как инженеру, наотрез отказался поехать работать на восточный метал189


лургический гигант. Завод в нем нуждался, но ему не захотелось тронуться с места. Орджоникидзе беседовал с ним полтора часа. После этого рассказывал другому видному инженеру, сыгравшему большую роль в создании черной металлургии, Антону Севериновичу Точинскому:
— Когда он обратился ко мне, я о нем не знал ничего, но за строками его письма почувствовал судьбу человека незаурядного, талантливого. Я поверил его искренности и сделал для него, может быть, больше того, что мог. И по*сле я всем своим положением и властью поддерживал его престиж. Ему предоставили все материальные блага, его наградили орденом Ленина. Подняли человека на вершину. И после всего этого он отказался нам помочь.
О том, как Серго относился к старым специалистам, А. С. Точинский рассказывал на состоявшемся в Музее революции торжественном собрании, посвященном 80-ле- тию Г. К- Орджоникидзе.
— На протяжении шести лет,— говорил Точинский,— мне приходилось повседневно общаться с Серго Орджоникидзе. Мне выпала большая честь — быть его консультантом по вопросам металлургии, и я был счастлив, что я, беспартийный специалист, снискал доверие этого выдающегося деятеля нашего государства, человека кристальной чистоты, высокого гуманиста, исключительно справедливого, хотя и вспыльчивого.
Так говорил о Серго Орджоникидзе старый инженер Точинский.
Знакомство Орджоникидзе с Точинским произошло во Владикавказе в 1918 г. при весьма драматических обстоятельствах.
Орджоникидзе был тогда чрезвычайным комиссаром Юга России. В июле 1918 г. в тыловом районе советских войск, защищавших Кавказ, вспыхнул белоказачий мятеж. Фронт оказался под угрозой удара в спину. Чтобы разбить контрреволюцию, надо было поднять и сплотить силы, верные революции. В окруженный Владикавказ прорвался на бронепоезде Серго Орджоникидзе. Он стал формировать свежие боевые части, но не хватало оружия и боеприпасов. Тогда Орджоникидзе обратился на Алагирский завод цветной металлургии. Там имелись механические мастерские и примитивная химия. Главным инженером завода был А. С. Точинский. Ему не долго 190


пришлось объяснять, что от него требуется. В механических мастерских была организована обточка снарядов, химики дали порох и нитроглицерин.
Орджоникидзе запомнил этого инженера, оказавшего Красной Армии большую помощь. «На заводе был хороший химик Пахитонов. Это он наладил производство взрывчатки»,— вспоминает А. С. Точинский.
А затем пути Серго Орджоникидзе и А. С. Точинского разошлись. Следующая встреча произошла почти через 15 лет.
РЕАЛЬНЫЙ ПЛАН
Летом 1931 г. Точинского вызвали в Москву. На заседании коллегии Наркомтяжпрома обсуждалась работа металлургических заводов Юга. Она оставалась крайне неудовлетворительной. На коллегии приводились новые факты о неудовлетворительном состоянии заводов. Когда заседание окончилось, Серго Орджоникидзе сказал своему помощнику Анатолию Семушкину, чтобы он подозвал к нему Точинского. Тот подошел, Орджоникидзе крепко пожал ему руку, всмотрелся в него и сказал:
— А мы ведь с вами давние знакомые. Что же вы мне об этом не напомнили?
— Не было повода...
— Напрасно. Вы нам тогда во Владикавказе хорошо помогли. Спасибо. Помогите нам и теперь.
— Я, товарищ Орджоникидзе, делаю все, что в моих силах.
— Верю, и поэтому прошу ва-с вечером прийти ко мне, в восемь. Поговорим как старые знакомые...
Вечером, как только Точинский вошел в приемную наркома, его тотчас пригласили в кабинет. Вошедшему вместе с ним Семушкину Орджоникидзе сказал, что больше никого принять не сможет, разговор с Точинским надолго. Орджоникидзе сел за стол. Положил перед собой стопку бумаги и взял в руку большой черный столярный карандаш.
— Мы тут с вами один на один,— начал Орджоникидзе.— И вам не надо опасаться, что кто-то вас обвинит в том, что вы что-то -недооцениваете или кого-то сдерживаете. Вы беспартийный, я немолодой уже коммунист. Меня партия поставила на важнейший пост, и первый бой мы проиграли. Сегодня на коллегии это вновь под-
191


твердилось, хотя это и без того было ясно. Стало быть, мы чего-то недоучли. Чего? Вы специалист, вам это должно быть виднее. Скажите, только прямо, открыто. Может быть, план нереальный?
Точинский сам не раз об этом думал, но сейчас ему трудно было собраться с мыслями и страшновато было. Несмотря на оговорку наркома, Точинский не сразу решился раскрыть всю горькую правду, но и скрыть ее он не мог. Его совесть советского специалиста не позволяла ему это сделать. Серго терпеливо ждал. Наконец Точинский сказал:
— Сложившаяся психологическая обстановка не способствует успеху.
Орджоникидзе насторожился.
— Конкретнее,— попросил он.
Точинский не заставил больше Орджоникидзе вытягивать из него слова.
— Я беспартийный, но я хорошо знаю, что большевики прежде всего реалисты, что они исходят из реальных возможностей, и им чужда всякая маниловщина.
— Вы это хорошо отметили. А где же вы обнаружили маниловщину?
— В заданиях, в планах, которые даются заводам. Они нереальны, потому что не созданы материальные условия для их выполнения... Планы даются заводам не на основании учета конкретных условий, а исходя из того, какими эти условия должны быть. И такую линию проводят не первый год. К концу года выясняется, что план не выполнен. Кого-то отругают, кому-то дадут выговор, кого-то снимут... И на следующий год принимают такие же... нереальные планы.
Точинский спохватился, не наговорил ли он лишнего. Орджоникидзе спокойно сказал:
— Продолжайте, я вас внимательно слушаю.
И он продолжил:
— Вы ведь стали заниматься металлургией не с того дня, как стали председателем ВСНХ.
— Верно. Мы в Наркомате рабоче-крестьянской инспекции много занимались металлургией.
— И там главным консультантом по металлургии был доктор наук (он назвал фамилию крупного немецкого специалиста, приглашенного в качестве консультанта по металлургии). Я не хочу сказать о нем ничего плохого.
192


Но он бывал на заводах и ничего не видел. Он исходит из положения, что все, что требуется для работы домен, мартенов, бессемеров, все есть, все в надлежащее время должно быть на месте. И исходя из этого, он педантично высчитывает, сколько такой-то завод должен дать. Это и есть, по-моему, маниловщина. Он игнорирует реальную действительность. На деле-то домны получают не такую руду, и не такой кокс, и не такой известняк, какие необходимы, какие видятся педантичному доктору. И план его летит вверх тормашками. Работникам заводов приходится прилагать огромные усилия, чтобы домны, мартены, бессемеры вообще работали, чтобы как-нибудь поддерживать производство. И до плановых заданий, исходящих из нереальных условий, им никак не подняться. Создается своеобразная психологическая обстановка: до плана все равно не дотянуться, а там уж все равно — дашь ли 80% плана или 60%.
— Какой же план вы считаете реальным и с чего надо начинать?
— Начать надо с сырых материалов. Никакой план не будет реальным, если не организованы сортировка руды, дробление известняка. Если...
— А почему этого не делают? Ведь об этом имеются и решения, приказы.
— Да, решения имеются. Но они »не осуществляются. Тянутся к недостижимому и не получают того, что реально возможно.
— Так какой же план реальный?
У Точинского была записная книжка, которую он никому не показывал. В ней были его собственные расчеты— на что при сложившихся условиях способны заводы южной металлургии. Он вынул книжку и, перечисляя завод за заводом, домну за домной, мартен за мартеном, называл цифры.
Пока Точинский излагал общие соображения о сложившейся на заводах обстановке, Серго не выпускал из рук глянцевитый столярный карандаш. Теперь он своим крупным размашистым почерком стал записывать цифры. Белые листы бумаги он разграфил на две половины— на одной цифры, на другой «условия».
— Мы в этом году получим 5 млн. т чугуна и что-нибудь около 5,5 млн. т стали. Это меньше, чем в прошлом году.
13
Были индустриальные
193


— Это наш потолок? — спросил Орджоникидзе, когда они перебрали все заводы.
— Нет, я считаю, что мы потеряли по крайней мере по миллиону тонн чугуна и стали.
— На чем? — взволнованно спросил Серго.
— На чем? Я уже сказал — на том, что нереально оцениваем обстановку, на сутолоке, на том, что руководство на заводах далеко не на высоте. В металлургию пришло много людей, которые понятия не имеют, как получают металл, но они... руководят. Руководят... при помощи глотки. Боятся раскрыть действительное положение вещей...
— Очковтирательствуют?
- Да!
— А где взять настоящих руководителей?
Точинский развел руками.
— Куда девались инженеры, работавшие до революции на южных заводах? Не все ведь уехали за границу?
— Яо них знаю понаслышке. Не все уехали за границу. Некоторые работают. Некоторых взяли на восточные заводы, например И. П. Бардина.
Беседа затянулась за полночь. Орджоникидзе дружески попрощался с Точинским и сказал, что они скоро снова увидятся.
Накануне ноябрьских праздников 1931 г. Точинский получил телеграмму. Ему предлагалось быть в Москве 9 ноября к 10 часам утра. Когда он в назначенное время вошел в приемную, его встретил Семушкин и сказал, что ему надо тотчас отправиться в ЦК партии. Точинский растерялся:
— Но я ведь беспартийный...
Семушкин ответил:
— Там это знают.
Его проводили в комнату, где уже были знакомые ему работники Госплана и Наркомата РКИ. Вскоре в комнату вошли Орджоникидзе, Рудзутак, Ворошилов. Орджоникидзе подозвал Точинского и познакомил его с Рудзу- таком и Ворошиловым. Знакомя, он сказал:
— Это Точинский, мой старый друг. Во Владикавказе в 1918 г. он нам здорово помог.
194


Точинский был смущен. Вскоре началось заседание комиссии ЦК партии по черной металлургии. Готовился проект плана на 1932 г. Во вступительном слове Орджоникидзе сказал, что план на 1932 г. будет строиться на реальной основе. Он сделал ударение на слове «реальной». В основу его были положены цифры, которые Орджоникидзе своим столярным карандашом записал во время первой беседы с Точинским.
кипо
Каждое утро нарком находил на своем столе сводки ! у и свежий номер газеты «За индустриализацию». Если газета запаздывала, ему сообщали почему.
Орджоникидзе быстро находил в газете то, что его больше всего интересовало,— самые свежие вести с шахт, заводов. Орджоникидзе позаботился об улучшении связей газеты с производством. В редакции были установлены красные вертушки — телефоны прямой связи с Донбассом и Приднепровьем. Газета переехала в новый дом, у нее своя типография. Она может оперативно информировать обо всем, что происходит в важнейших центрах, определяющих пульс жизни всей промышленности, всего народного хозяйства. Уголь и металл — фундамент индустрии.
Серго звонит редактору газеты:
— На тебя жалуются. Обидели вы металлургов Юзовки. Они утверждают, что работают лучше соседей, а вы их изо дня в день мордуете... Я посылаю к тебе приехавших ко мне делегатов. Разберитесь...
При участии специалистов ГУМП и Госплана мы в редакции разбираемся в претензиях. Делегаты завода возражают против методов сравнения работы агрегатов. Процент выполнения плана — необъективный показатель. Сравнивайте по КИПО и по съему стали. Слово «КИПО» расшифровывается так: коэффициент использования полезного объема домен. А работу мартенов — по съему стали с квадратного метра пода. Это более объективные показатели. Тут же пересчитываем, и оказывается, делегаты правы, а условия — обеспечение рудой, коксом, известняком, технология — у них не лучше и не хуже, чем у соседей. Вечером Серго звонит снова по телефону:
— Разобрались?
195


На следующий день термин «КИПО» — до тех пор он был известен только специалистам — выносится в шапку газетной полосы.
Заканчивается первая пятилетка. Вошли в строй первые домны на Магнитке и в Кузнецке. Чтобы наладить на них работу, туда с южных заводов перебрасывается большое число опытных рабочих, мастеров, инженеров. Техноруком на Кузнецком заводе Иван Павлович Бардин— один из соратников и последователей легендарного мастера доменных печей Михаила Константиновича Ку- рако. До назначения на Кузнецкий завод И. П. Бардин был главным инженером металлургического завода в Каменском (ныне Днепродзержинск). К пуску первой домны на Кузнецкий завод отправилась группа искусных доменщиков во главе с обер-мастером Лаврентием Кузьмичом Ровенским. На Магнитку приехали металлурги из Макеевки и с других металлургических заводов.
Торжества по случаю пуска первых объектов Урало- Кузнецкого комбината прошли. Начались будни, трудные будни. Новая техника не сразу давалась в руки, домны капризничали. Раздавались голоса: зря построили такие огромные печи, они, дескать, неработоспособны. Консультанты иностранных фирм предупреждали — и в США только начинают строить такие домны, мартены, прокатные станы, а что вы сделаете с вашими малоразвитыми, необученными рабочими, с вашим техническим персоналом? Впрочем, инженеров вы найдете, если хорошо будете платить. В США кризис, и вы можете пригласить инженеров оттуда. И мастеров тоже...
Выходит, Советский Союз останется зависимым от капиталистических стран, всегда будет плестись позади. Но Коммунистическая партия выдвинула лозунг «Догнать и перегнать!», обеспечить экономическую независимость.
Положение было не из легких. Конечно, нельзя еще отказаться от иностранной консультации, но у нас даже в то время были выдающиеся специалисты: А. А. Байков, М. А. Павлов, В. Е. Грум-Гржимайло и др. Их авторитет признан и за рубежом. М. А. Павлов решительно отстаивал идею сооружения мощных домен, доказывал, что утверждения об их нежизнеспособности основаны на невежестве и предрассудках.
Но что можно ожидать от таких агрегатов, какова 196


возможная их производительность, это было еще неясно.
Сессия Гипромеза1 в Ленинграде обсуждает эти вопросы и приходит к выводу, что производительность наших домен, даже при равных условиях их работы с такими же печами в США и западноевропейских странах, неизбежно должна быть ниже, чем там. И не потому только, что советские рабочие менее опытны и квалифицированны, а потому, что они по своему развитию, по своей культуре ниже американских, западноевропейских трудящихся.
Газета «За индустриализацию» раскритиковала выводы Гипромеза. Орджоникидзе прочитал статью, сказал редактору:
— Это хорошо, что вы напечатали. Пусть объяснятся, пусть раскроют причины, почему советский рабочий на себя должен трудиться хуже, чем немецкий или американский на капиталиста. А крепость техники мы возьмем! Из вузов уже выпускают советских инженеров, наших инженеров.
И сам Орджоникидзе штудирует технологию металлургии. Во время одной из встреч с Точинским он просит его порекомендовать книги по металлургии, чтобы он «не ходил по заводам как слепой».
На ночном столике у Орджоникидзе появляется «Металлургия чугуна, железа и стали» в общедоступном изложении для рабочих и служащих. Автор книги — Дм. Татарченко. И еще «Мартеновское производство стали»— инженера московского завода «Серп и молот» Н. Б. Родзевича. И другие... Уезжая в отпуск, Серго берет с собой эти книги.
— Чтобы узнать людей, надо знать дело, которым они занимаются.
Позднее И. П. Бардин — он уже стал академиком — при случае скажет:
— Я удивляюсь, как мог наш нарком при своей перегруженности так изучить и узнать все тонкости доменного производства.
И обер-мастер доменного цеха Кузнецкого металлургического комбината Л. К. Ровенский тоже поражен знаниями наркома в области металлургии.
1 Государственного института по проектированию металлургических заводов.
197


— Был я у товарища Серго, он меня подробно расспрашивал о положении на заводе, в доменном цехе. Все выспросил, до мельчайших подробностей. И до чего дело знает, до чего разбирается в доменном процессе! Прямо удивил меня Серго.
ПАРТИЙНОСТЬ - ПРЕЖДЕ ВСЕГО
Январь 1933 г. Только что прошел объединенный пленум ЦК и ЦКК партии. Подведены итоги первой пятилетки. Развитие черной металлургии остается задачей номер один. В металлургии имеются еще крупные недостатки, но есть уже и (некоторые достижения, хотя металла требуется гораздо больше, чем дают заводы.
Металл нам нужен, нужен до чертиков, нужен, как воздух человеку, как вода... У нас не хватает своего металла... мы его ввозим из-за границы... Даром нам его не дают, такого щедрого дядюшки ни в Америке, ни в Англии, ни в Германии у нас нет, который бы оставил нам наследство или просто подарил. Мы платим золотом.
Откуда мы это золото берем? Вывозим очень часто необходимые нам продукты, продовольственные и другие. А как иначе сделать? 1
От горячего сердца, побуждаемый высоким чувством ответственности перед народом, перед партией, говорил это Орджоникидзе на собрании партийного и хозяйственного актива Кузнецкого металлургического завода летом 1933 г.
Эта мысль давно беспокоит Орджоникидзе. И когда в начале года дела на заводах южной металлургии вновь покачнулись, Серго отправляется туда. Дни и ночи проводит нарком у домен, у мартенов, прокатных станов, ищет первопричину бед, из-за которых страна недополучает металл. И с большевистской беспощадностью Орджоникидзе вскрывает эти причины. Они и в том, что заводы переросли руководителей. К такому выводу Серго приходит после детальнейшего изучения дела. Вот он на Макеевском заводе. О том, с чем там столкнулся, Серго Орджоникидзе очень обстоятельно рассказал на пленуме Донецкого обкома КП (б) Украины.
1 См. Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 499—500.
198


«В 2 часа ночи я прохожу по доменному цеху: бункера пустые, кокса нет, домны переводятся на тихий ход. Спрашиваю: как дела? Отвечают: кокса нет, горловский кокс опаздывает, а своего коксовые установки пока подать не могут. Когда вышли вагоны с новой коксовой установки? В 9 часов. А уже два часа ночи, и их еще нет на эстакадах и у бункеров. Вы думаете, там большое расстояние? Километр или полтора. И в течение 5 часов не могут подвезти 4 хоппера кокса! Сидят у них там, в транспортном цехе, 3 специалиста: один из них — бывший начальник тяги дороги, другой — бывший начальник эксплуатации Южных дорог, третий — не помню, но тоже большой начальник, и вот не справляются со всем этим. Спрашиваю: в чем дело, почему так выходит? Отвечают: внимания нет транспорту. Говорят, паровозы потушены потому, что для паровозов угля нет. Но на заводе хоть сколько-нибудь угля да есть! Ведь всякий, у кого в голове чуточку мозги работают,— для этого не надо быть большим умником,— должен понять, что раз у тебя нет в достаточном количестве угля, топлива, то прежде всего обеспечь им транспорт, тем более что для этого транспорта нужно в день всего 80 т угля... Ведь делаем же мы так в союзном масштабе. Когда не хватает топлива, то говорим: прежде всего отгружайте транспорту, потому что если остановим железную дорогу, то остановится все. И если на металлургическом заводе останавливается транспорт, то останавливается все» Ч
Но больше всего Орджоникидзе тревожит то, что иные хозяйственные руководители не отдают себе отчета в серьезности положения, что они пытаются замазывать недостатки— свои и чужие, что они неискренни перед партией. А это уже из рук вон плохо, это опасность огромнейшая. На том же пленуме Донецкого обкома Серго резко, но заслуженно изобличает директоров, пытающихся затушевать истинное положение вещей.
«Хуже всего то, что все вы сегодня в своих выступлениях говорите неправду областному комитету партии, и тем, что вы врете, вы подводите партийный комитет. Неверно вы говорите о том, что руда у вас есть. Неверно! Я сам знаю, что руды в достаточном количестве, в том количестве, какое вам надо, и того класса, какой вам ну1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 452.
199


жен, у вас нет. Здесь присутствуют руководители рудной промышленности, они ваше выступление слушают, а раз вы неправду говорите, вы их в заблуждение вводите. Если они узнают правду о том, какое положение с рудой, они это учтут, подтянутся и вам помогут. Это самая большая опасность, когда руководящей партийной организации не сообщают действительного положения вещей» 1.
Партийность — прежде всего и раньше всего! В этом Серго Орджоникидзе не уступит никому ни на йоту. Неправда хуже всего! Серго освобождает металлургию от лжецов и смело выдвигает на их место новых способных молодых руководителей, из тех, кто уже обрел опыт хозяйственной работы.
Разговор о коммунистах, нерадиво относящихся к делу, проявивших безответственность, переносится из Донецкого обкома в ЦК КП (б) У. Бывший директор Макеевского завода С. снимается с работы и исключается из партии на один год. Снят с работы начальник доменного цеха Макеевского завода инженер Р., на его место ставится совсем молодой инженер И. Злачевский. Орджоникидзе не ошибся в своем выборе. Позднее он скажет:
— Он был похож на гимназиста. Он и в самом деле самый молодой начальник доменного цеха в Советском Союзе, и работает хорошо.
И технический директор Макеевского завода, из старых специалистов, Г., за совершенно неудовлетворительное техническое руководство отстранен, ему объявлен строгий выговор, он переводится на (небольшой завод на Урал.
— Мне его рекомендовали как большого специалиста. Так оно, наверно, и есть, но он очень много занимается своей персоной, подолгу живет на курортах и мало думает о деле. Пусть поработает на маленьком заводе, реабилитирует себя, там посмотрим.
Этот старый специалист в свое время был премирован первоклассным импортным автомобилем. По совести, он еще и не заслужил такой награды, Серго рассчитывал, что поощрение это будет оплачено деятельной работой, чтобы получить от новой техники завода высокую отдачу. Но это ожидание не оправдалось. Однако Серго незлопамятен, и, когда спустя какое-то время в
1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 448.
200


Москву приезжает директор Макеевки, нарком его спрашивает:
— Инженер Г. уехал?
— Уехал.
— А машину он взял?
— Машина осталась на заводе.
— А кто вам разрешил отнимать у него машину? Не заводу автомобиль этот дали, а персонально инженеру Г.— И Серго обязывает директора тут же, у него в кабинете, составить телеграмму, чтобы машину отправили инженеру Г. по месту новой работы.
Вернемся, однако, к событиям зимы 1933 г. Орджоникидзе хорошо уже изучил специфику металлургии, и он знает, что, будь руководитель даже семи пядей во лбу, он ничего не сможет сделать, если не будет обеспечен тыл. В Харькове на совещании с работниками «Стали» был разработан план действий:
1. Ранней весной начать самую крепкую подготовку транспорта к осенне-зимним перевозкам, чтобы создать на заводах необходимый запас сырых материалов, чтобы домны не работали с колес.
2. Коксовую промышленность объединить в один трест, обеспечить четкое и устойчивое распределение кокса.
3. Мелкие предприятия по добыче флюса перевести на рельсы крупных механизированных.
4. Заняться «узкими местами» на самих заводах.
КОМАНДИРЫ
Из своей военной практики Серго знает, какое значение для победы имеет тыл и какую роль в успехе боя играет командование. Значит, прежде всего надо укрепить руководство заводов.
Директором Макеевского завода назначается Георгий Гвахария. Он молодой советский специалист, но не металлург. Гвахария хорошо показал себя на строительстве, и он так же хорошо работал в металлургии. Подробный разговор о Гвахария будет потом.
Директором завода имени Дзержинского становится потомственный металлург Иван Манаенков. Он выходец из рабочей среды и проявил себя как недюжинный орга201


низатор. Директор завода имени Петровского — венгерский коммунист Степан Бирман, на «Азовстали» — Яков Гугель. На Магнитку директором отправляется Авраа- мий Павлович Завенягин. На Кузнецкий комбинат — Константин Бутенко.
В те годы имена руководителей металлургических заводов были известны не только узкому кругу хозяйственных деятелей, но и широким слоям советских людей. За их работой, за их успехами страна следила так же, как в дни войны за успехами виднейших военачальников.
Но каким инструментом владел Серго Орджоникидзе, как он из сотен и тысяч людей, с которыми повседневно сталкивался, отбирал тех, кому можно доверить руль управления крупнейшими заводами?
Несомненно, что у Орджоникидзе была особая интуиция на людей. Но дело не только в этом. Приметив того или иного человека, он испытывал его сначала на отдельных заданиях, и, лишь убедившись на деле в необходимых качествах, он ставил человека на высокий командный пост. Одним из таких командиров был Константин Бутенко.
Биография Константина Бутенко ничем не отличается от биографии тысяч его сверстников. Подростком поступил на завод. Затем рабфак и Новочеркасский политехнический институт. Его раньше называли атаманским, в нем учились сыновья казачьей знати. Рабочие пареньки взяли институт приступом, они учились всерьез. В 1925 г. Бутенко попал на Юзовский завод на практику. Обер-мастером доменного цеха был Максименко, близкий друг и соратник знаменитого доменщика Кура- ко. Затем, после окончания института, Бутенко стал работать на Юзовском заводе сменным инженером. Уроки Максименко плюс теоретические знания позволили ему быстро перерасти своего учителя. Он создал свою технологию ведения доменных печей. Смена Бутенко оказалась лучшей в цехе. Еще в то время — в середине двадцатых годов — Бутенко ввел на одной из печей повышенное давление под колошником. Новшество это вызывало серьезные опасения. На этой почве у Бутенко возникли трения с главным инженером. Тот решительно запретил опасные эксперименты: того и гляди, печь взлетит в воздух. Но после того как на завод пришел новый главный инженер, Бутенко все же осуществил задуманный экспе202


римент. Печь работала на новом режиме, и ее производительность выросла в 1,5 раза. Достигнут был КИПО в то время небывалый за всю историю южной металлургии. На редких заводах Германии и США домны работали так производительно. Успехи Бутенко были замечены, он получил командировку в Германию, где знакомился с работой доменных печей на заводах Круппа, Стиннеса, Маннесмана.
Во время отсутствия Бутенко руководителем доменных печей на Юзовском (теперь Донецком) заводе стал иностранный специалист Шапо. Он «загоняет» две самые крупные печи. Бутенко вернулся и убедился, что имеется только один выход — остановить печи на ремонт. Но печи не проработали и половины «кампании», а разрешение на внеплановую остановку может дать только нарком Орджоникидзе. Ни директор, ни главный инженер не решались с таким делом ехать к Орджоникидзе. Загнать печи — это же позор! Орджоникидзе спросит: «Как вы такое допустили?» Поехал Бутенко. Вот как он рассказывал о своей встрече с Серго.
Орджоникидзе стоял за столом, просматривал газету. Он посмотрел на меня, широко улыбнулся:
— Так вот ты какой, Бутенко! Слыхал о тебе. Садись. Чаю хочешь? Ну, что нового?
Я сел и тут же вскочил, выпалив:
— Разрешите отремонтировать доменную печь (сказать сразу о двух духу не хватило).
Орджоникидзе был поражен таким началом разговора, но снова предложил мне сесть и спросил:
— Что случилось? Какую?
Я рассказал, как все произошло, опустив только, что в это время меня не было на заводе.
— Выходит, вы обращались с печью, как настоящие варвары, и я должен покрыть ваши грехи.
Бутенко ничего не ответил.
— Вы учились где-нибудь? Как вы стали доменщиком? — продолжал Орджоникидзе.
— Учился в институте. И у Максименко...
— Ничего не понимаю: учился в институте и у Максименко — и загубил печь. Как ты смог это сделать?
Тогда только Бутенко сказал:
— А меня на заводе не было,— и снова вскочил.
203


— Садись, садись,— настаивал Серго.— Расскажи, где ты был и кто это так постарался?
— Я был в заграничной командировке, а постарался... Шапо.
— Кто-кто?!
— Иностранный специалист Шапо.
Серго задумался, помолчал, потом сказал:
— Удружил... Ну что же. Переделывай! Только быстро...
Домну отремонтировали в 27 дней, и пошла она хорошо. Однако другая печь хромала на обе ноги. Опять ехать к Орджоникидзе? Из Москвы сообщили, что Орджоникидзе в Кисловодске и на днях возвращается. Узнали, когда, к какому поезду прицепят вагон Серго. Бутенко поехал на станцию Харцизск. Поезд стоит там три минуты. Бутенко зашел в вагон. Орджоникидзе вышел навстречу.
Бутенко был высокого роста, из тех, кого называют дородными. Орджоникидзе его дружески обнял. Он знал, что отремонтированная печь работает хорошо, и стал хвалить Бутенко. Поезд тронулся. Орджоникидзе усадил Бутенко, велел подать вина. Налил Бутенко (себе — минеральную).
— Пей!
Бутенко взял бокал, но пить не стал.
— Не заслужил,— сказал он. В этот раз он держал себя свободнее, увереннее.
— Почему не заслужил?! Ремонт быстро сделали. Печь хорошо работает. Почему не заслужил?!
— Разрешите остановить вторую печь?
— Это зачем же?
Бутенко признался, что в прошлый раз не решился сказать, что две печи загублены, духу не хватило.
— Ну и хитрец,— сказал Орджоникидзе.— Что с вами делать-то?! Ремонтируй. Только быстро. А вино выпей.
Вскоре после этого Бутенко назначили техническим директором на Енакиевский завод. Спустя год на нем побывал Орджоникидзе. Состоянием дел на заводе он остался доволен и на совещании в дирекции сказал:
— Ваш завод самый молодой.
— Какой же он молодой? — удивились енакиевцы.
204


— А вы смотрите: технический директор у вас Бутенко, он совсем молодой, начальник доменного цеха Павел Коробов, начальник бессемера Берлин, начальник прокатки Пятигорский — все комсомольского возраста, хоть вы уже и члены партии. Комсомольская ячейка!
— Глядите,— заключил свою речь Орджоникидзе,— вам доверили завод, хорошо поведете дальше завод — прославим на весь Советский Союз. Возвысим. Засыпетесь — на себя пеняйте!
Вскоре после этого позвонили из секретариата наркома:
— Шлите приемщика за персональными машинами.
Бутенко был у Орджоникидзе на примете. В начале 1934 г. он включил его в комиссию, которая должна была изучить причины неудовлетворительной работы Кузнецкого комбината. По возвращении комиссия составила, как и полагается, доклад. Орджоникидзе внимательно прочел его, наиболее важные места подчеркнул красным карандашом, вызвал помощника:
— Бутенко в Москве?
Бутенко захватили за несколько часов до отхода поезда.
— Рассказывай! — сказал ему Серго.— Что ты видел в Кузнецке?
— А мы все написали.
— А я люблю слышать живую речь, живые впечатления.
Впечатлений было много, и Бутенко рассказывал. Он много раз прерывал рассказ, спрашивал: может быть, об этом не надо?
— Нет, рассказывай все. Ты хорошо рассказываешь. Я как будто своими глазами вижу завод и все, что на нем делается.
Наконец Бутенко замолчал.
— И какой вывод? — спросил Серго.
Орджоникидзе ждал. Он хотел, чтобы Бутенко поставил диагноз, и тот, преодолев колебания, сказал:
— На заводе нет твердой руки.
Орджоникидзе улыбнулся.
205


— А почему так в докладе не написали? Округлили. Боялись обидеть... Дело важнее. Ну, ладно. Поедешь в Кузнецк. Главным инженером.
Подумал:
— Нет, директором!
Бутенко растерялся:
— Я директором не работал. И сразу...
— Чего сразу? Не работал, так будешь работать.
Вызвал начальника сектора кадров Раскина:
— Пиши приказ, и... соедините меня с академиком Иваном Павловичем Бардиным.
Орджоникидзе вернул в черную металлургию отстраненных от работы старых специалистов, но главную ставку делал на молодежь.
«ОРАНЖЕРЕЙНЫЕ УСЛОВИЯ»
С Енакиевского завода пришло сообщение: на одной из мартеновских печей достигнут втрое больший съем стали, чем тогда получали на таких же печах и в Енакиеве и на других заводах.
Орджоникидзе в то время был в Кисловодске. Сообщение из Енакиева не прошло мимо его внимания. Его не оставляла мысль о том, какого прироста производства стали можно добиться, если бы все печи варили сталь так быстро, как енакиевская печь-рекордсменка. Об этом он беседовал с металлургами, оказавшимися в Кисловодске или будто ненароком очутившимися там. Большинство отнеслось к енакиевскому известию скептически. Возникли даже сомнения в его достоверности. Может быть, корреспондент что-то напутал. А когда факт подтвердился, специалисты этот выдающийся успех объяснили тем, что для этой печи созданы были особые, как они говорили, «оранжерейные» условия. Серго установил наблюдение за енакиевской печью.
Прошло недели полторы, наступило время возвращения в Москву. Поезд, к которому в Минеральных Водах прицепили вагон Орджоникидзе, миновал Иловайское. Путь лежал через Донбасс. Во тьме осенней ночи ярко горели огни шахт, металлургических и машиностроительных заводов. Серго еще не ложился, хотя пора было. Его жена, Зинаида Гавриловна, давно уже напоминала, что время ему и отдохнуть, но он как будто не 206


слышал. Неожиданно Серго сказал: «В Никитовке отцепимся». Зинаида Гавриловна и Семушкин на него недоуменно посмотрели: остановка не была предусмотрена.
— На несколько часов завернем в Енакиево. Хочу посмотреть эту... «оранжерейную» печь,— сказал Серго.
В Никитовке прицепились к рабочему поезду и в Енакиево приехали к утренней смене. Как только поезд остановился, Серго отправился на завод. Никто не подозревал, что на завод прибыл нарком. Охранники, однако, пропустили Орджоникидзе на территорию и тут же стали звонить начальству. Пока по эстафете передавали сообщение о нежданном приезде наркома, Орджоникидзе был уже в цехе, у «оранжерейной» печи.
Цех старый. Были, правда, завалочные машины, но древней конструкции. Работа на всех печах шла как будто одинаково. Так почему же одна дает больше стали, чем другие?
На вопрос: правда ли, что печи-рекордсменке создали «оранжерейные» условия,— начальник смены ответил:
— За этой печью лучше смотрим, обеспечиваем ее.
Тем временем заводской диспетчер оповестил всех, что на заводе Орджоникидзе. День был воскресный, и руководящие работники завода выехали за город, а кое-кто отправился в областной центр. Отыскали начальника мартеновского цеха. Это был инженер старой школы Сергей Гудовщиков.
— Могут все печи работать так, как ваша рекордсменка? — спросил его Орджоникидзе.
— Нет, не могут!
— Стало быть, верно, что печь поставлена в «оранжерейные» условия?
— Не знаю, можно ли условия эти назвать оранжерейными. Мы попытались хотя бы одну печь поставить в нормальные условия, обеспечить ее всем, что требуется для успешной работы. И сталевары на ней более опытные.
— А на других печах нельзя создать такие же нормальные условия?
— К сожалению, пока нет. Хозяйство цеха и завода этого еще не позволяет...
— Пока нет,— повторил Орджоникидзе.— Стало
быть, это эксперимент?
207


— Это реплика в дискуссии, которая ведется нашей печатью о технических возможностях сталеплавильных печей.
— Убедительная реплика,— заметил Серго.— Почему-то я вас до сих пор не знал и о вас не слыхал?
— Я ведь работаю на старом заводе и, как говорят, бесперспективном. И сами мы — старые специалисты — бесперспективные...
— Вот это уж нехорошо,— возразил Орджоникидзе.— Таких специалистов мы ценим. Вы нашли точку, с которой открываются широкие перспективы перед советской металлургией. Такая перспектива нас устраивает.
...С мартенов нарком отправился к доменным печам. Теперь ему предстояло убедиться, насколько правильна информация, которую он получил, что пуск чугуна производится строго по графику.
Как только Орджоникидзе появился у горна печи, старший горновой дал команду начать пуск. Орджоникидзе наблюдал, как из летка потекла струя огненного металла. Как раз в этот момент появились директор завода и начальник доменного цеха.
Орджоникидзе поздоровался с ними и продолжал наблюдать за тем, как наполняются ковши. Затем подошел к начальнику цеха, сложил ладонь трубкой, сказал:
— Можно на несколько минут отвлечь старшего горнового?
А когда тот подошел, спросил:
— График пуска соблюдается?
Горновой ответил утвердительно. На вопрос, когда должен быть очередной пуск, ответил:
— В семь.
— А часы у вас имеются?
Серго вынул свои часы:
— По моим без двух минут восемь. Вы начали пуск минут десять — пятнадцать назад. Стало быть, вы делаете пуск с опозданием на 40—45 минут, график нарушен!
На это горновой ответил:
— Мы готовы были выдать плавку ровно в семь, но узнали, что вы направляетесь на домну, и пуск задержали.
— А кто дал вам такое распоряжение?
Горновой посмотрел в сторону начальства.
208


— Выходит, мой приезд,— укоризненно заметил нарком,— стал причиной нарушения графика, это уж совсем нехорошо.
— Когда в доме гость, да еще такой, распорядок жизни несколько нарушается,— шутливо заметил директор.
— В таком случае,— ответил Орджоникидзе,— я постараюсь к вам приезжать пореже. А вы продолжайте работать по графику. Но только без... коррективов.
Орджоникидзе не мог, да и не хотел скрыть, что работой завода доволен.
— Стало быть, можно организовать работу доменных печей, чтобы они работали равномерно и точно по графику. А ведь специалисты утверждают, что домна капризна, как кисейная барышня, и ее ход может расстроиться без всякой причины.
...Спустя год с небольшим Орджоникидзе снова совершил поездку по Донбассу. Он побывал в Макеевке, Мариуполе, Алчевске, а Енакиево миновал. Директор Енакиевского завода Р. И. Пучков послал Орджоникидзе телеграмму, пригласил посетить завод. Орджоникидзе ответил запиской:
«Товарищу Пучкову. К сожалению, приехать не могу. Но мне передали о том, что на заводе проделана большая работа и завод выглядит очень хорошо.
С. Орджоникидзе.
Постскриптум: А где хорошо, туда я не езжу. Продолжайте в том же духе...» 1
«АЗОВСТАЛЬ»
Летом 1933 г. в строй вошла первая доменная печь на «Азовстали». Орджоникидзе решил сделать эту печь показательной, проверить, что может дать новая техника. Поговорил с секретарем ЦК комсомола Александром Косаревым.
— Объявим призыв комсомольцев на доменную печь. Поставим на рабочие места инженеров и техников. Пусть покажут пример овладения техникой. Объявим печь «комсомольской».
1 «За индустриализацию», 21 февраля 1937 г.
14
Были индустриальные
209


112 молодых специалистов были расставлены на рабочие места. Молодых специалистов прикрепили к механизмам. Еще до пуска печи они хорошо изучили их.
Под утро 11 августа, в 3 часа 44 минуты, директор завода Я. С. Гугель отдал приказ задуть печь.
До «Азовстали» Яков Гугель был директором завода имени Ильича, при нем заложили первый камень в «Азовсталь». В феврале 1930 г. начали строить мост через реку Кальмиус, отделявшую площадку будущего завода от города Мариуполя. Затем Гугель возглавил Магнитострой. В бытность его начальником Магнитостроя были задуты первые две доменные печи. Кто в то время бывал на Магнитострое, кто видел, как Гугель руководил этим огромным строительством (там тогда работало до 150 тыс. человек), не мог не поразиться его энергии.
«Каков же человек, которому партия и правительство доверили и доверяют такую стройку?» — задал себе вопрос писатель Ефим Зозуля, писавший очерк о Магнитострое. «Спрашивает он спокойно, но быстро. Он все так делает: быстро, четко, а главное — как-то исчерпывающе, командного тона и в помине нет. Я ходил к инженерам, рабочим, служащим. Старался заводить разговор о Гугеле, спрашивал:
— Что это за человек?
Ответы были такие: «умный человек», «знает дело». Или: «ловкий человек», «хитрый парень». Были и недоброжелательные, завистливые отзывы: «мастер котельного цеха и... вдруг начальник мировой стройки, мирового гиганта».
И в самом деле, прежде чем стать директором, Гугель работал мастером котельного цеха, а образование у него было — мукомольное училище. Однако в домнах разбирался отлично. И в людях. Он вникал в дело до конца, и все ему было интересно. Он узнал все процессы. Все виды «заболевания» домен, их капризы. Он был решительным, умел разрубать гордиевы узлы. Он знал людей, знал, сколько среди них прожектеров, фантазеров. В Гугеле главное, что он видит Магнитострой в готовом виде, и поэтому он знает, чего хочет».
На Магнитострое Гугель не забывал об «Азовстали», удивительном заводе, который должен был возникнуть 210


на берегу Азовского моря, в полутора десятках километров от старого металлургического завода, построенного в конце прошлого века иностранцами.
После пуска первых объектов Магнитки Гугеля отозвали в Москву и назначили заместителем начальника Главного управления металлургической промышленности (ГУМП). Это была работа не по нему. Гугель не был аппаратным работником.
Зимой 1933 г. Орджоникидзе объезжал заводы и стройки Донбасса. 2 февраля он приехал в Мариуполь. Был холодный, промозглый день. Орджоникидзе был в бекеше цвета хаки, в серой каракулевой высокой папахе, в кожаных сапогах. Он вышел из вагона, и его усы сразу поседели, покрылись инеем. Встречали партийные работники, директора заводов. Орджоникидзе первым делом направился на «Азовсталь».
Начальником стройки был некий Ф. С первых же минут Орджоникидзе убедился, что между донесениями, которые Ф. посылал в наркомат, и фактическим состоянием стройки большое несоответствие. Начальник стройки оказался очковтирателем, болтуном. Орджоникидзе таких людей терпеть не мог, он сказал своему помощнику:
— Сегодня же подготовьте приказ об отстранении Ф. Нам болтуны не нужны. Они очень опасны в любом деле. А на такой стройке тем более.
...Начальником «Азовстали» стал Гугель. Орджоникидзе почти ежедневно говорил с ним по телефону.
— Как ты готовишь печь к пуску? — спросил он его во время одного из разговоров еще в апреле.
— До пуска далеко,— ответил Гугель.
— Нет,— сказал Орджоникидзе.— Теперь надо готовиться, чтобы не повторилось то, что было там...
Тогда Серго поделился с Гугелем идеей объявить печь комсомольской, поставить на рабочие посты инженеров, техников.
Так оно и произошло. Печь освоили быстро. Через полгода она достигла проектной мощности — давала тонну чугуна с кубометра объема, больше, чем такие печи давали на лучших заводах Европы и США.
...И на все посты первой доменной печи «Запорожстали» — она вступила в действие в ноябре того же 1933 года — тоже поставили молодых специалистов. Орджо211


никидзе был на «Запорожстали», знакомился с молодыми специалистами, интересовался их жизнью, бытом. По его распоряжению под общежитие для молодых специалистов отвели новый большой дом. Орджоникидзе обходил комнаты, журил коменданта за то, что в комнатах девушек нет зеркальных шкафов (у парней такие шкафы были). Комендант стал оправдываться. Это, дескать, секретарь комсомола так распорядился, а то девушки будут крутиться у зеркала.
— Покажите мне этого ханжу,— возмутился Орджоникидзе.— Если девушки хорошо работают, так почему бы им не поглядеть на себя в зеркало. Может, им еще монашеское платье надеть!
ПЕРЕЛОМНЫЙ ГОД
Накануне XVII съезда партии газеты систематически давали дискуссионные листки. Вновь горячо обсуждался вопрос об оптимальной производительности домен и мартенов. Помнится, какую бурю вызвала статья в газете «За индустриализацию». В ней говорилось, что назрели условия, чтобы получать по тонне чугуна с кубометра объема доменной печи. Позвонил Орджоникидзе:
— Кто автор статьи?
— Наш журналист,— ответил ему главный редактор газеты (им тогда был Борис Маркович Таль).
Орджоникидзе промолчал. Редактор спросил:
— Мы через край хватили?
Орджоникидзе ответил:
— Как говорится, цыплят по осени считают... Поживем — увидим. Я только хотел узнать, кто автор.
На съезде Орджоникидзе говорил:
«Металлурги после отвратительной работы в 1931 и 1932 гг., когда чуточку стали работать лучше в 1933 г., решили, что уже дальше идти некуда... А как ты используешь те агрегаты, которые у тебя имеются? Плохо используешь» \
Он привел показатели лучших заводов, а лучшие вплотную подошли к намеченному рубежу — тонна с кубометра, и призывал равняться по этим образцам.
1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 546.
212


«В чем беда черной металлургии? — говорил он.— Не в том, что у нас мощностей нет, и не в том, что людей нет. Люди появились. 2—3 года назад у нас пусто было, совсем не было людей, а теперь появились молодые специалисты... Это наше огромнейшее завоевание» \
К 1 мая 1934 г. Орджоникидзе готовил статью, она не была опубликована. Проект статьи хранится в фондах партийного архива НМЛ. Ядро статьи — о черной металлургии. В ней говорилось, как развертывается борьба за выплавку в 1934 г. 10 млн. т чугуна. «Тов. Макаров показал, что на старых домнах можно работать гораздо лучше, чем работали до сих пор»,— писал он. Макаров был директором Сталинского (ныне Донецкого) металлургического завода. Хорошо работали доменщики Макеевки. Орджоникидзе назвал в статье т. Злачевского — начальника доменного цеха этого завода. Он писал о домне на Ворошиловском (ныне Коммунарском) заводе: «...пример Ворошиловской домны № 1-бис. Нигде так не демонстрировалось плохое руководство... Домну погубили. Год назад ее пустили. Все время ее лихорадило. Ее сожгли. И сейчас, когда она находится как будто бы у могилы, оказывается, домна может работать. Теперь она выправилась и начинает под руководством т. Загорулько хорошо работать»1 2.
Орджоникидзе знал положение дел чуть ли не на каждой домне, на каждом мартене. Он лично знал многих инженеров, мастеров, рабочих. Лучших из них поднимал на пьедестал славы. Вся страна узнала о макеевском доменном мастере Иване Григорьевиче Коробове и трех его сыновьях-металлургах: Павле, Николае и Илье. С Енакиевского завода Павла Ивановича Коробова перевели на Днепропетровский завод имени Петровского. Там он наладил работу доменных печей, а после этого получил назначение начальником доменного цеха в Магнитогорск. (Позднее П. И. Коробов стал одним из руководителей всей металлургии страны.)
Завод имени Петровского был в крайне неудовлетворительном состоянии, и это очень беспокоило наркома. Он побывал на заводе, убедился, что дело в руководстве. Директор не справлялся с работой, его надо
1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 547, 548.
2 См. «Исторический архив», 1956, № 5, стр. 50.
213


было сменить. Вместе с Орджоникидзе на завод приехал начальник планово-экономического отдела наркомата Степан Павлович Бирман. Когда стал вопрос о новом директоре, Бирман сказал:
— У меня есть кандидатура.
— Кто же? — спросил Орджоникидзе.
— Бирман,— произнес Бирман.
— Что ты чепуху мелешь! — сердито ответил Орджоникидзе.
Бирман был испытанный революционер. В Советский Союз он попал после поражения революции в Венгрии. Человек больших способностей, с широким экономическим кругозором, Бирман играл в наркомате видную роль. Именно поэтому Орджоникидзе так реагировал на предложение Бирмана, сочтя его за неуместную шутку. Но Бирман напомнил Орджоникидзе его же слова, что легче найти людей для работы в аппарате, чем для работы на производстве. В планово-экономическом отделе есть люди, которые вполне справятся с делом, а он хотел бы испытать свои силы на производстве. И Орджоникидзе в конце концов согласился. Так С. П. Бирман стал директором металлургического завода имени Петровского в городе Днепропетровске.
Спустя некоторое время, уже в качестве директора завода, Бирман приехал в Москву. Орджоникидзе его тепло встретил:
— Как директорствуешь? Не раскаиваешься?
Но когда Бирман начал рассказывать, Орджоникидзе его прервал:
— Ты мне теперь ничего не говори. О том, как ты работаешь, я вижу по сводкам. А для подробного разговора сейчас время неподходящее. Вот что, завтра выходной. Приезжай ко мне на дачу, там мы с тобой поговорим... Только с утра приезжай.
Беседа наркома и директора касалась широкого круга вопросов: механизации подвозки сырых материалов к домне (чтобы обходиться без каталей), строительства разливочной машины (чтобы и профессии формовщика и чугунщика ликвидировать) и многих других технических задач.
Серго будто мысленно путешествовал по цехам завода, вспоминал, что видел в последний свой приезд в Днепропетровск, интересовался всем. И особенно тем, 214


как живут рабочие — обеспечены ли жилищами, детскими садами, яслями, родильными домами, прачечными, парикмахерскими. После обеда они пошли погулять. Дошли до опушки леса, любовались зимним закатом. Мороз крепчал, но бекеша на Серго оставалась распахнутой. Обернулся к Бирману, спросил:
— А как рабочие одеваются? Как с обувью?
Бирман помолчал, но Серго угадал, о чем тот думал.
— Что, сапог не хватает? — спросил Серго.
— Да, плоховато. Прямо-таки скверно, от этого особенно страдают прокатчики.
Серго промолчал.
...Прошло месяца полтора. В кабинете Бирмана зазвонила междугородная «вертушка». Говорил помощник наркома:
— Сколько пар сапог вам нужно, Степан Павлович?
— Какие сапоги? В чем дело? — недоуменно спрашивал Бирман.
И вспомнил разговор в лесу.
— Высылайте людей для приемки сапог,— сказал помощник наркома.
В другой раз Бирман рассказывал: главврач родильного дома жалуется: «Рожают вдвое больше, чем в прошлые годы, и рожениц девать некуда».
— Это хорошо, что больше рожать стали,— широко улыбаясь, сказал Серго.— Стало быть лучше жить стали. И... будет стимул, чтобы еще лучше работать. А родильные дома строить надо.
А какой гнев вызывало у Орджоникидзе пренебрежительное отношение к нуждам рабочих!
...Работники орса металлургического завода имени Ильича усердно готовились к приезду наркома. Побелили помещения столовых, постирали халаты, почистили чаны и «раскладку», конечно, улучшили. Во время обхода цехов Орджоникидзе зашел в одну из столовых. Его встретили, как в таких случаях полагается, дали попробовать украинского борща. Борщ действительно был хорош. И вторые блюда были «на уровне». Персонал сверкал белыми халатами, а в залах на обеденных столах даже цветы поставили.
Все как будто обошлось отлично. Улыбнувшись, Серго спросил:
— Всегда такой борщ готовите?
215


Он еще постоял в зале и собрался было уходить, и вдруг ему послышались какие-то странные звуки — что-то звякало. Что это могло быть? Скоро все разъяснилось. Ложки прикреплены были к обеденным столам... металлическими цепочками.
Нарком подошел к одному из столов, за ним двинулось все начальство. Побагровев, Серго спросил:
— Что это?
Вперед выступил дородный, плотный человек в белоснежном халате. На лице его играла наивная, простоватая улыбочка, голос медоточивый.
— Пришлось! Иначе ложек не напасешься.
— Кто же придумал такое?..— едва сдерживая себя, спросил Серго.
— Коллективно,— с той же наивной непосредственностью ответил толстяк в белом.— В продаже ложек нет, и народ, так сказать, прихватывает орсовские. Сначала мы выдавали ложки в залог под голуборы...
— Голуборы? Это что еще такое?
— Я хочу сказать, головные уборы.
Орджоникидзе быстро направился к выходу.
Вскоре в магазинах орса в продаже появились ложки, а в орсе недосчитались кое-кого из авторов этой «коллективной» рационализации. Орджоникидзе еще долго вспоминал цепочки, которыми ложки прикрепили к столам, и «голуборы».
...В 1934 г. страна получила 10 млн. т чугуна. По этому случаю в Кремле состоялась встреча металлургов с руководителями партии и правительства. «В декабре 1934 г. на товарищеской встрече металлургов с наркомом,— вспоминал строитель Кузнецкого металлургического комбината, видный хозяйственник и старый большевик С. Франкфурт на страницах «Правды»,— можно было видеть в дружеских и крепких объятиях Серго лучшего мастера доменных печей Донбасса Коробова- отца. Эти объятия образно показали, что дистанция между мастером, инженером завода и наркомом резко сократилась... И в этом сила, в этом метод работы, в этом основа побед...»
216


ГЛАВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
Победа, одержанная металлургами в 1934 г., была как бы прелюдией к взлету советской металлургической индустрии. Лучше, чем кто-либо, это знал Серго Орджоникидзе. В арсенале средств, которые Серго умело использовал, чтобы добиваться новых успехов, было прежде всего социалистическое соревнование. С середины 1933 г. был объявлен конкурс (соревнование) домен и мартенов. В приказе, подписанном Орджоникидзе, все домны и мартены страны были разбиты по категориям, поставлены были определенные задачи — достигнуть такого-то КИПО, такого-то съема стали. Наилучший показатель для домен был КИПО 1,05, для мартенов — 5,5 т с квадратного метра пода печи. Впереди шли макеевцы, кузнечане, азовсталевцы.
В январе 1935 г. состоялся VII Всесоюзный съезд Советов. В повестке дня съезда стоял отчетный доклад Народного комиссариата тяжелой промышленности. Орджоникидзе сделал широкий обзор успехов, достигнутых на всех фронтах индустриализации. Доклад наркома вызвал живой отклик во всем мире. Ведь еще незадолго до того вся капиталистическая печать, крупнейшие экономисты мира о пятилетке писали с издевкой, как о большевистской химере, советском эксперименте, который неизбежно потерпит крах.
Первая пятилетка была началом большого пути, и весь пафос доклада был нацелен на будущее, сосредоточен на нерешенных задачах, на еще лучшем использовании резервов. Большое место в докладе заняли вопросы черной металлургии. В кремлевском зале, перед лицом делегатов съезда, на виду у всей страны, у всего мира, Орджоникидзе вел разговор о том, как развивать наступление на металлургическом фронте.
«Металлурги чувствуют себя именинниками, считают, что они победили, побили мировой рекорд, дали прирост 3332 тыс. т чугуна. Нигде в мире этого нет. Хорошее дело, не возражаю, вместе с вами радуюсь, товарищи металлурги, радуемся все, радуется вся страна. Наша партия и правительство вложили много сил и средств, пока мы получили эти результаты. Но можем ли мы на этом успокоиться?» 1
1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 632.
217


Среди делегатов съезда были директора, главные инженеры крупнейших заводов. Вопрос, поставленный Орджоникидзе, обращен к ним. Откликается С. П. Бирман. На вопрос Серго он отвечает:
— Нет!
Орджоникидзе продолжает, он снова говорит о коэффициентах использования домен — о КИПО. В 1933 г. средний по Союзу был 1,69, в 1934 г.— 1,31. Большой скачок! Но это не предел возможного. Тонна с кубометра — это задача реальная. Никаких больше скидок на какие-то «условия». Наоборот, у советского рабочего все стимулы, чтобы работать лучше, чем в капиталистических странах. Кузнецкий завод достиг в 1934 г. КИПО 1,14. Он должен дать 1,0. В зале директор завода К. Бутенко, он не подает голоса, он принимает задание молча. И завод имени Петровского не может остановиться на 1,24, несмотря на то что в 1933 г. он дал 1,54, он должен еще улучшить свою работу.
Бирман. За декабрь 1,15.
Орджоникидзе. За декабрь 1,15, ну, т. Бирман, ловлю вас на слове, дайте коэффициент 1,15. И если вы, т. Бирман, дадите нам годовой коэффициент 1,15...
Бирман. Дадим!
Орджоникидзе приводит расчет: если в среднем по Советскому Союзу сделаем еще скачок с 1,31 до 1,15, то суточная выплавка подымется с 31—32 тыс. т до 40 тыс. т. «Давайте заключим этот договор здесь на съезде перед высшим органом власти» \
И Бирман и другие присутствовавшие на съезде директора и главные инженеры заводов знали, что на съезде им не будут петь дифирамбы, а спросят: «Какие задачи вы ставите перед собой на будущее, куда вы пойдете дальше?»
КИПО 1,15 на старых домнах завода имени Петровского, где еще сохранились катали и верховые, а руда поднимается на колошник в бадьях,— цифра всесторонне выверенная. А среди факторов успеха на одном из первых мест социалистическая сознательность рабочих. Этот компонент не принимался в расчет, его ввел Серго.
Только недавно наркому представили расчеты, сделанные хорошим специалистом, видным доменщиком и 1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 632—633.
218


несомненно преданным советскому строю гражданином, профессором М. Луговцевым. Он разработал программу мероприятий, которые должны обеспечить достижение коэффициента 1,20. Осуществление этой программы должно было обойтись в 550 млн. руб.1
Какую же ошибку допустили М. Луговцев и многие другие специалисты? Об этом нарком часто беседует с главным инженером ГУМП А. С. Точинским. После долгих раздумий Точинский приходит к выводу:
— Недоучли организованность, творческую энергию рабочих, их самоотверженность.
1935 год—год взлета творческой энергии широких масс. Возникшее в том году движение стахановцев можно уподобить сдвигу мощных земных пластов. Орджоникидзе не проходит мимо ни одного сообщения о достигнутых на том или ином фронте индустриализации успехах. Каждая весть его радует, но он требует досконального исследования каждого достижения. Все чаще раздаются его звонки в редакцию газеты.
— У вас там напечатано об успехах сталеваров такого-то завода. Пошлите корреспондента, напишите, что можно использовать из опыта.
Мимо его внимания не проходят даже двухстрочные заметки, набранные нонпарелью.
На Всесоюзном совещании стахановцев выступает доменщик из Макеевки. Его фамилия — Пушкин, он достиг КИПО 0,87. Орджоникидзе в своей речи на совещании цитирует заключение выдающегося ученого, академика М. А. Павлова. Академик в своих расчетах, так же как профессор Луговцев, исходит из КИПО 1,2. «...Вполне возможно,— говорилось в докладе М. А. Павлова,— лучшее использование объема, дающее, например, коэффициент 1,05, достигнутый печами большой производительности в США, но я не рекомендую пользоваться наилучшими возможными коэффициентами...»1 2
Комментируя это заключение, Орджоникидзе говорит:
«Академик Павлов очень авторитетен среди металлургов. А вот пока он нас учил, макеевская домна, как вам здесь докладывал т. Пушкин, дает коэффициент 0,87.
1 См. «За индустриализацию», 10 декабря 1934 г.
2 См. Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 700.
219


Вот вам учебник академика и практика не академика, а сына Октябрьской революции т. Пушкина»
Но достижение макеевского доменщика не уникальный рекорд. Вот ведь на старых домнах завода имени Петровского достигнут КИПО 1,10—1,12. Бирман сдержал данное на съезде слово. И на других заводах опрокинуты старые нормы.
— Как же теперь быть? — спрашивает Орджоникидзе.
Он знает, как быть,— конечно, не поворачивать назад. И академик Павлов пересматривает свое заключение, он недоучел важный компонент, которому невозможно дать цифровое выражение. «Все старые понятия о производительности и промышленных возможностях заводских агрегатов,— пишет он в письме, опубликованном в центральных газетах,— оказались несостоятельными потому, что на место рабочего-поденщика в социалистическом государстве становится рабочий-гражданин, исполненный сознания гражданского долга во всех деталях своей повседневной работы».
В 1935 г. сделан еще шаг вперед — средний КИПО по всему Советскому Союзу 1,23, а кузнечане, макеевцы, азовсталевцы подошли к рубежу тонна с кубометра. И даже перешагнули этот рубеж. Никто уже больше не говорит о пределе возможного. Семафоры открыты, локомотив индустрии мчится вперед, его ведет главный металлург страны Серго Орджоникидзе.
В самый канун нового, уже 1936 г. Серго Орджоникидзе созвал у себя командиров производства, чтобы еще раз сверить планы. Выступал директор завода имени Дзержинского Иван Манаенков. Этот завод закончил первый этап реконструкции, на нем построили новые домны, мартены, установили блюминг, такой же, как в Макеевке. Дзержинцы соревнуются с макеевцами, и в этом соревновании чувствуется и большая страсть и ревность.
Однако Манаенков делает попытку несколько облегчить свою ношу. Прямо сказать об этом он не решается и предпринимает, так сказать, дипломатический демарш.
— Получается, товарищ Серго, что заводу, который не выполняет программы, плана не прибавляют. А кто 1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 701.
220


выполняет, тому прибавляют план. Выходит, хоть план не выполняй...
Орджоникидзе слушает внимательно, он знает: Ма- наенков — хитрец. Но такая постановка вопроса — «не выполняй план»,— тут уж он перехватил через край. Орджоникидзе бросает реплику:
— Неправильно!
Манаенков продолжает:
— Я никогда не возражаю, чтобы план увеличили. Но что происходит...
Однако Орджоникидзе не дает ему закончить: и без того ясно, куда он клонит. Нарком встает, резким движением руки рассекает воздух и произносит:
— Дохлую кобылу надо выкормить, выдержать. Выправится — пойдет.
Хитрый маневр Манаенкова терпит крах, но он выходит из положения с честью:
— Пусть те, кому не увеличивают плана, знают, что они дохлые лошади
Орджоникидзе делает ставку не на «дохлых лошадей», а на инициативу, на полное использование возможностей, заложенных в новой технике. И тех, кто пытается замедлить шаг, он подхлестывает. Пройдена ведь только первая дистанция, резервы еще велики. Доказано, что советские рабочие и инженеры отнюдь не хуже американских, немецких, английских. Никто уж не говорит о каких-то скидках на специфические условия. У нас действительно существуют специфические условия, но это условия, которые прибавляют силы народу, строящему социализм, и позволяют ему двигаться быстрее, чем шли капиталистические страны.
МАКЕЕВСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
На VII Всесоюзном съезде Советов Орджоникидзе сделал обзор успехов и нерешенных задач.
«Но тяжелую промышленность,— говорил он,— мы строили не просто для того, чтобы строить, не для самой тяжелой промышленности, а строили для того, что1 См. «За индустриализацию», 31 декабря 1935 г.
221


бы она выполняла свое назначение как база реконструкции всех остальных отраслей народного хозяйства...» 1
Наркомат тяжелой промышленности можно было бы назвать крупнейшим в мире концерном. Отчитываясь перед съездом Советов, перед советским народом, перед своими акционерами — а ими являются все советские граждане,— нарком не мог не сказать о том, насколько дело индустриализации прибыльно. За три года — с 1931 по 1934 г.— прибыли тяжелой промышленности выросли втрое, наиболее прибыльны машиностроительные отрасли промышленности1 2. А металлургия была еще на иждивении, она съедала часть прибылей. Можно ли было мириться с таким положением?
Опытной базой, где практически решался вопрос о том, как это дело круто повернуть, стал Макеевский завод. Когда Орджоникидзе стал во главе тяжелой промышленности, этот завод был одним из наиболее отстающих, но он оказался наиболее подходящим для реконструкции, и она осуществлялась без остановки производства. Это еще более осложняло работу и как бы заготовило «объективные причины» для оправдания плохой работы. Орджоникидзе посвятил заводу много внимания. «Техника на нем обновляется. Надо дать ему и новое, молодое, смелое руководство». Директором завода назначили не металлурга, но человека недюжинных организаторских способностей Георгия Гвахария.
После окончания института внешней торговли Гвахария был направлен на работу в торгпредство в Лондоне. По возвращении на родину он работал в Наркомате рабоче-крестьянской инспекции и затем в ВСНХ. Орджоникидзе приметил молодого специалиста и сделал его начальником строительных работ по реконструкции Макеевского завода.
Зимой 1933 г. Серго объезжал металлургические заводы Донбасса, встретился с Гвахария, посмотрел, что там понастроили, и сказал:
— Ну что ж, экзамен на строителя ты выдержал, а теперь возьмись за металлургию.
Гвахария еще раньше присматривался к работе металлургов и пришел к убеждению, что корень их бед не 1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 643.
2 См. там же, стр. 651.
222


только в том, что им порой доставляют руду не тех классов, известняк недробленый и случаются перебои с огнеупорами, и не только в людях дело, а в том, что на заводе нет четкой системы руководства, нет твердой руки. И когда Орджоникидзе спросил Гвахария:
— Потянешь эту махину? — он уже не смутился, как тогда, когда его назначили руководителем стройки, а спокойно сказал:
— Попытаюсь. Думаю, получится.
— На тебе книжки, получишь представление, как выплавляют металл.
Гвахария книжки взял, но он еще до этого обстоятельно познакомился с основами технологии металлургического производства.
С первых же дней новый директор сделал ставку на молодежь. Это по его предложению комсомольца, молодого инженера Илью Злачевского назначили начальником доменного цеха. И такие смелые выдвижения на заводе были в порядке вещей. Но Гвахария не пренебрегал и старым опытом. Начальником нового мартеновского цеха стал Сергей Гудовщиков,— это к нему за год до того заезжал Серго Орджоникидзе, чтобы посмотреть, как работает мартен в «оранжерейных» условиях.
Три принципа положил Гвахария в основу метода управления: приближение руководства к агрегату, четкая организация труда и хозрасчет.
Хозрасчет в арсенале средств руководства и управления не был чем-то новым. Однако в то время ленинские идеи хозрасчета оказались как бы отодвинутыми на задний план.
По инициативе Орджоникидзе на Макеевском заводе начался крайне важный эксперимент. Конечной задачей его было быстрое освоение мощностей, обеспечение высоких показателей использования оборудования, отказ от дотации и переход на прибыльную работу.
Завод стал успешно справляться с программой, занимая первые места в социалистическом соревновании. Удалось достигнуть самых передовых для того времени показателей использования доменных и мартеновских печей, наиболее низкой на заводах Донбасса себестоимости металлургической продукции при наиболее высокой заработной плате рабочих, служащих и инженерно-
223


технических работников. Все это было прямым результатом новых методов руководства.
Серго Орджоникидзе предоставил заводу широкие права, позволившие проявить экономическую и инженерную инициативу. Это, правда, нередко вызывало жалобы и нарекания финансовых и контролирующих инстанций, но их необоснованное вмешательство обычно пресекалось.
Заводской хозрасчет строился так, чтобы каждый работник завода четко знал круг своих обязанностей и меру ответственности. Каждый рабочий, мастер, инженер, служащий имел шкалу, по которой сам мог рассчитать свою заработную плату, которая находилась в прямой зависимости от результатов работы. Техническая бухгалтерия завода составляла ежедневные калькуляции на чугун, сталь, прокат по каждому цеху, агрегату.
Утром начальник цеха прежде всего заходил в техническую бухгалтерию, чтобы узнать, как цех сработал накануне. Между цехами были установлены четкие производственные и хозрасчетные взаимоотношения. В зависимости от характера обязанностей и степени участия в конечных результатах деятельности завода заработная плата колебалась от 0,75 до трех основных окладов. Претензии хозрасчетных единиц рассматривались компетентными и полномочными арбитрами. При таком положении не могло быть места для взаимного всепрощения. Доменный цех нарушил график поставки чугуна сталеплавильщикам или выдал чугун повышенной сернистости — плати, отвечай своим карманом! И так по всей линии.
В предисловии к вышедшей в конце 1934 г. книге В. О. Чернявского «Хозрасчет на Макеевском металлургическом заводе» Гвахария писал: «В практике проведения цехового и агрегатно-бригадного хозрасчета вырабатывается тип технического руководителя — мастера, техника и инженера, знающих и интересующихся наряду с техническими вопросами также себестоимостью, экономным расходованием материалов и сырья, рациональным использованием агрегатов... Сами рабочие начинают заниматься вопросами техники не только в порядке любознательности, но в силу прямой материальной заинтересованности».
224


Опыт макеевцев широко освещался на страницах газет «Правда», «За индустриализацию». Работа Макеевского завода оказалась в центре внимания всех хозяйственников страны, металлургов в особенности. На завод началось буквально паломничество. Орджоникидзе поощрял это:
— Пусть едут, смотрят, набираются ума.
Правда, сразу после того, как макеевцы объявили, что им удалось настолько снизить себестоимость продукции, что они не только отказываются от дотации, но обязуются впредь давать прибыль, многие хозяйственники продолжали утверждать, что при существовавших в то время ценах на металл безубыточная работа невозможна. Но на заводах по примеру макеевцев стали искать и находить резервы. И один за другим они стали отказываться от дотации.
Дело дошло до того, что директора заводов спешили скорее заявить об отказе от дотации. В те дни в редакции «За индустриализацию», нередко уже поздно вечером, раздавались звонки из Днепропетровска, Алчевска и других городов. Спрашивали, попадет ли письмо такого-то завода об отказе от дотации в очередной номер.
Эта кампания демонстрировала крупные успехи советской экономики. И это вызвало своеобразную реакцию подвизавшихся в западноевропейских столицах белоэмигрантских слоев. Бывший лидер кадетской партии П. Н. Милюков по этому поводу со злорадством писал: «В Москве теперь усиленно роют могилу металлургической промышленности. Отказ от дотаций приведет к полному краху. Туда им и дорога!»
Серго Орджоникидзе процитировал это высказывание на Совете при наркоме, сообщив при этом, что вся южная металлургия и все заводы «Спецстали» работают без дотации и успешно идут в гору.
ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ ПАРЛАМЕНТ
Но пора уже было думать о плане третьей пятилетки. Серго Орджоникидзе был тяжело болен и каждый год ездил лечиться в Кисловодск. Но и там он оставался на посту: с утра просматривал сводки о добыче угля, нефти, выплавке чугуна, стали, меди, выпуске трак16
Были индустриальные
225


торов, автомобилей, станков. Правдами и неправдами к нему прорываются хозяйственники — директора заводов, главные инженеры и рядовые работники промышленности — изобретатели, рационализаторы, новаторы, которым требуется поддержка. Впрочем, его двери всегда открыты, и, если кто-нибудь пытается оградить Орджоникидзе от слишком большого числа гостей (здесь они становятся гостями), Серго сердится:
— Зачем меня от людей отгораживаете?
Или выйдет Орджоникидзе просто подышать, и его тотчас окружают люди. Он ведет с ними беседы такие же, как в своем московском кабинете. А нередко он вызывал к себе тех или иных работников. Веранда дома, где он отдыхал, превращалась в зал заседаний. Так, летом 1936 г. у него собрались виднейшие руководители металлургии — готовили наметки третьей пятилетки.
— Пять дней мы пробыли тогда в Кисловодске,— рассказывал А. С. Точинский.
А сразу после возвращения Серго из отпуска состоялся Совет при наркоме, представлявший собой нечто вроде хозяйственного парламента. Состав Совета был расширен и в него вошли виднейшие хозяйственные работники, крупные деятели науки и техники, новаторы производства. Это был цвет великой армии индустриали- заторов.
Лето 1936 г. было жаркое и душное. Три дня продолжались заседания Совета, они проходили в одном из бывших зданий ВЦСПС на Солянке. Почти на всех заседаниях председательствовал Серго Орджоникидзе. Но и в тех случаях, когда на председательском месте был кто-либо из его заместителей, Серго сидел за столом президиума и, придерживая ухо, наклонив немного голову, следил за речами выступавших, не пропуская ни одного слова. Речи часто пересыпались вопросами, замечаниями, то одобрительными, то едкими, уничтожающими. Такие адресовались тем, кто еще до конца не перестроился, кто пытался скрыть резервы.
На третий день Серго поднялся на трибуну. Он был в широком полотняном костюме, тужурка расстегнута. В зале было жарко и душно, и с Серго буквально градом лил пот. Кто мог подумать, что это был последний смотр, который Серго делал высшему командному составу индустрии!
226


Трехчасовая речь Серго была наполнена фактами, цифрами и раскрывала новые задачи. Естественно, большое место в речи было уделено металлургии. Она уже не была больше отстающей, но задачи, стоявшие перед ней, были не менее сложными. Серго поставил перед металлургами конкретную цель — выплавку стали поднять до 60 тыс. т в сутки. В то время она составляла 42—45 тыс. т в сутки. Такой скачок мог показаться неосуществимым, но Орджоникидзе убедительно доказал, что план этот реальный.
«Мы имеем,— говорил он,— около 10 тыс. кв. м площади пода мартеновских печей... Надо для получения 60 тыс. т в сутки снимать с квадратного метра площади пода мартеновских печей только 5,5 т. А мы сегодня имеем больше 33 мартеновских печей, дающих от 5,5 до 874 т съема... То, что достигнуто на 33 печах, надо распространить на все печи» *.
А осенью пришло сообщение из Мариуполя, со старого завода имени Ильича. Там на старой мартеновской печи сварили плавку за 6 часов 50 минут, съем стали составил 13,4 т. Ильичевцы поставили себе задачу работать так, чтобы съем 12 т стали с квадратного метра пода стал нормой.
Сообщение об этом сильно взволновало Орджоникидзе. Прежде всего он посоветовался с А. С. Точин- ским:
— Вы работали на этом заводе, вы сталеплавильщик. Как вы объясняете этот факт? В мировой практике такие съемы известны?
— Нет, в мировой практике такого не было, и, чтобы объяснить этот факт — а в том, что такой высокий съем достигнут, нет сомнений,— надо на месте посмотреть, как они вели плавку.
— Так чего же вы медлите! Пусть туда немедленно выедут ваши инженеры, ученые... Кто у нас самый большой ученый по стали? Такой же авторитет, как Павлов в домнах?
И тут же звонок в «Правду» и в редакцию «За индустриализацию».
— Известно вам, какой съем дал сталевар Мариу-
1 Г. К. Орджоникидзе. Статьи и речи, т. 2, стр. 795, 796. 227


польского завода имени Ильича? Ваши корреспонденты уже выехали?
Но Серго хочет обо всем узнать из первых уст, и он приглашает сталевара Макара Мазая к телефону.
В книге «Записки сталевара» прославленный сталевар так рассказывал о своем первом телефонном разговоре с Орджоникидзе:
«Вспоминаю свой первый разговор с Серго. В прожженной спецовке, возбужденный и радостный, сразу после плавки я пришел в кабинет директора.
На столе стояло много телефонов. Один из них был кирпично-красного цвета и отличался от других изяществом отделки. Это и была «вертушка», по которой разговаривали с Москвой.
Директор мне сказал:
— Товарищ Мазай, вы сейчас будете говорить с Москвой,— и вручил мне трубку.
Я стал слушать. В ней что-то гудело, изредка раздавалось нечто вроде свистка, а затем я услышал голос:
— Это товарищ Мазай? Комсомолец?.. Как у вас идет соревнование?
Слышимость была плохая, и я сразу не понял, что со мной говорит Серго Орджоникидзе. Через минуту слышимость улучшилась, посторонние звуки были устранены, и на этот раз я уже ясно слышал:
— Говорит Орджоникидзе. Вы Мазай? Комсомолец? Как работаете? Как соревнование? Как ваша бригада? Как вам помогает дирекция?
Я рассказал Серго о наших первых успехах, сообщил состав бригады, сказал, что мне помогают хорошо.
Орджоникидзе не удовлетворился последним ответом:
— Вы мне о дирекции скажите все как есть. Вы, наверно, стесняетесь говорить, потому что рядом с вами сидит директор. Не обращайте внимания — говорите! Говорите все»
И еще не один раз Орджоникидзе вызывал к телефону сталевара Мазая. А затем Мазай приехал в Москву, он был делегатом VIII Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов. Орджоникидзе пригласил его к себе, расспросил, как достигнут успех. В разговоре участвовал начальник цеха Я. А. Шнееров. После окончания
1 Макар Мазай. Записки сталевара. М., 1940, стр. 52—53.
228


Ленинградского политехнического института он работал на Путиловском заводе, в лаборатории качественных сталей, а потом по рекомендации академика А. А. Байкова его направили в Мариуполь. Перед тем как поехать на завод, Шнееров был у Орджоникидзе. И он напутствовал молодого специалиста на большую самостоятельную работу. Шнееров не обманул надежд Орджоникидзе. Он не прошел мимо на первый взгляд очень смелой идеи еще совсем молодого сталевара увеличить садку печи и таким образом полнее использовать ее тепловую мощность.
На столе Орджоникидзе разложили синьку. На ней было видно, как удалось увеличить емкость печи: углубили ванну и подняли пороги, устроили «ложные пороги».
Орджоникидзе насторожился:
— Почему они ложные? Опасности никакой рабочим не угрожает?
Он успокоился, когда получил заверения, что опасности нет.
В беседе приняли участие и другие специалисты. В конце ее Серго подошел к Шнеерову, положил ему на плечи обе руки и сказал:
— Вот что: вы с Мазаем из Москвы не уедете до тех пор, пока не напишете подробно, как вы добились таких чудес,— у американцев ведь этого нет, у немцев и у англичан нет и у чехословаков нет. Ни у кого нет. У кого же учиться нашим сталеварам варить сталь по-социалистически? У Мазая и Шнеерова. Так вот: сталевары вы хорошие, будьте такими же учителями! Учите, передавайте опыт через газету! Книги надо вам писать! 1
И до конца своих дней Серго Орджоникидзе следил за успехами Мазая, за тем, как воспринимается его опыт. Следуя примеру Мазая, сталевар Магнитогорского комбината Алексей Грязнов задумался над тем, как увеличить вес плавки на новой мартеновской печи, на которой он работал. Номинальная емкость печи была 150 т, но если использовать метод Мазая — Шнеерова, то в ней можно варить 300 т, а может быть, и больше и добиться гораздо более высокого съема.
1 См. Макар Мазай. Записки сталевара, стр. 112—113.
229


Во время разговора по телефону с Орджоникидзе директор завода А. П. Завенягин рассказал о предложении сталевара Грязнова. Серго сказал:
— Поддержите Грязнова, он хорошее дело задумал.
Магнитогорцы решили увеличивать загрузку печи постепенно. 18 января 1937 г. они телеграфировали Орджоникидзе: «Сталевар Шалыгин... дал плавку весом 200 тонн за 6 часов 45 минут. Съем с квадратного метра пода—11 тонн. Даем слово показатели передовых сделать системой работы всех»
И Серго верил — так и будет. Вскоре после этого Орджоникидзе в одном из своих выступлений, вернее, в беседе с инженерно-техническими работниками нефтеперегонной промышленности снова вернулся к этому.
«Я очень долго занимался металлургией. Профессора и академики нам прямо голову забивали, что больше чем 4 т с одного квадратного метра площади пода мартеновской печи дать не можем. А какой-то комсомолец Мазай ахнул и дал 12 т! Вот тебе вся академия!.. Но, может быть, это было лишь один раз? Нет, в течение 25 дней он давал по 12 т — этого нигде в мире нет»1 2.
♦ ♦ *
Металлурги горячо любили Серго Орджоникидзе и назвали его железным наркомом. Его трагическая смерть их глубоко потрясла.
Совсем недавно, спустя более 30 лет после того, как Серго Орджоникидзе не стало, нашли дневник одного из последователей Мазая, магнитогорского сталевара, бывшего парторга мартеновского цеха, Алексея Грязнова. Автор дневника в первые дни войны с большой настойчивостью добивался и добился отправки его на фронт. Он погиб зимой 1941 г. Запись, сделанную А. Грязновым в день смерти Серго— 18 февраля 1937 года, нельзя читать без глубочайшего волнения.
«Мне кажется, я сиротой остался. Бесконечно дорогой человек ушел из моей жизни. Был траурный митинг. Мне дали слово. Я стою, как истукан. Губы не разжимаются. Хочу сказать, как он любил рабочего человека, 1 «Советская Россия», 16 ноября 1966 г.
2 Г. К. Орджоникидзе. Избранные статьи и речи. ОГИЗ, 1939, стр. 518.
230


как доверял ему, как любил Магнитку и помогал ей. Хочу — и не могу.
Я терял родных — не плакал. Терял друзей — не плакал. А тут слезы текут. Но мне не стыдно. И другим не стыдно своих слез.
Сошел с трибуны не знаю как. Не помню, как оказался у своей печи. Работали сменщики. Я помогал им. Всю ночь» ♦ * *
Г. К. Орджоникидзе — одному из выдающихся деятелей Коммунистической партии — еще в тридцатые годы виделось то время, когда на фронте металла, главном направлении индустриального развития, Советский Союз обгонит США. Он говорил на собрании, посвященном выпуску студентов Московского института стали, 17 апреля 1935 г., что сидящим здесь молодым инженерам, вступающим сегодня в жизнь, придется немало попотеть, пока они доведут свой корабль черной металлургии до тех пределов, на которых находится сейчас Америка.
Прошло больше трех с половиной десятилетий. Годовая выплавка стали в нашей стране в 1971 г., в первом году девятой пятилетки, превысила 120 млн. т. Фундамент этого выдающегося исторического успеха заложен в первые пятилетки.
1 «Советская Россия», 16 ноября 1966 г.


А. И. Митрофанов
Митрофанов Александр Иванович. Родился в 1899 г. Член КПСС с 1920 г. Секретарь парторганизации доменного цеха Кузнецкого металлургического завода (1931—1933 гг.). Кандидат исторических наук.
КОММУНИСТЫ кузнецкстроя
Летом 1929 г. на огромном земельном участке, отведенном для строительства будущего Кузнецкого металлургического комбината, начались подготовительные работы: сооружались железнодорожные ветки, прокладывались шоссейные дороги, воздвигались жилища для рабочих и технического персонала.
В следующем, 1930 г. началось уже промышленное строительство: 1 мая этого года был заложен фундамент первой доменной печи. Но главные силы были сосредоточены на строительстве ряда подсобных цехов, без которых ни одно большое строительство развиваться не может: котельного, литейного, шамотно-динасового, механического.
К началу 1931 г. вся страна уже ощущала широкий размах строительных работ, развернувшихся в далекой западносибирской тайге,— тогда она казалась гораздо более далекой от центра страны, чем теперь. К тому времени в основном уже были готовы вспомогательные цехи. С каждым днем расширялась возможность перехода к сооружению основных объектов запроектированного металлургического комплекса цехов: коксохимического, доменного, мартеновского, прокатного и центральной 232


электростанции. Одновременно продвигалось вперед и строительство нового города.
На площадке Кузнецкстроя в весенние месяцы 1931 г. работало около 50 тыс. рабочих, и число их продолжало с каждым днем увеличиваться.
Центральный Комитет партии и Советское правительство уделяли Кузнецкстрою особое внимание. Оно ярко выразилось в подборе административно-управленческого аппарата этого важнейшего строительства. Начальником Кузнецкстроя был назначен крупный хозяйственник, старый большевик-подпольщик С. М. Франкфурт, главным инженером — выдающийся металлург академик И. П. Бардин. Для руководства партийной организацией Кузнецкстроя Центральный Комитет партии направил талантливого организатора, работавшего ранее секретарем Исполкома Коммунистического Интернационала молодежи, члена ЦК ВКП(б) Р. М. Хитарова.
Это все, что я знал о Кузнецкстрое, когда мне в августе 1931 г. предложили поехать на работу туда, где вырастал первенец сибирской металлургии. Я принял это предложение с большой радостью.
22 сентября 1931 г. я подъезжал к станции Кузнецк. День стоял пасмурный и холодный. Моросил дождь. Вокзал — длинное одноэтажное здание — выглядел угрюмо. Повсюду: и внутри и снаружи — было много народу. Люди разных возрастов, мужчины и женщины, тесно сидели на скамьях, стояли в проходах и двигались во всех направлениях. Многие куда-то спешили.
Недалеко от вокзала удалось найти извозчика, который взялся подвезти меня в город. Мы поехали по сильно разбитому шоссе. Маленькая лохматая сибирская лошадка, уставшая за день, лениво плелась. Начинало вечереть. Иногда сквозь тучи показывалось заходящее солнце.
Я с огромным интересом всматривался в новые места. Передо мной простиралась большая ровная котловина, окруженная почти со всех сторон голыми горами. Вдали, куда вело нас шоссе, вырисовывалась возвышенная площадка со смутными очертаниями каких-то огромных строений. Это и были сооружения будущего металлургического гиганта. А по обе стороны шоссе, там, где теперь стоит Новокузнецк, далеко расстилался болотистый луг, покрытый кочками и пожелтевшей осокой.
233


Возница, пожилой сибирский крестьянин, полюбопытствовал:
— Откуда, паря, едешь и по какому делу?
Выслушав мой ответ, он, точно думая вслух, заговорил:
— Да, съехалось сюда народу видимо-невидимо. Большие тысячи! Со всей России собрались! Но больше всего — наших, сибиряков. Известное дело, колхозы помогают. Посылают сюда самый сильный народ. Да иначе и нельзя. Делается тут такое, что раньше никто б и не придумал...
А вот и новый город,— сказал возница, останавливая лошадь.— У нас его соцгородом называют.
«Соцгород — вот он каков!..» — подумал я.
Десятка четыре кирпичных домов в один ряд, совершенно одинаковых, очень похожих на спичечные коробки, своими торцами выходили на улицу.
Крайние от шоссе дома были заселены, остальные достраивались. Из окон заселенных домов торчало множество железных труб — дымоходы временных плит и печей. Парового отопления, водопровода и канализации в домах еще не было. Все это только еще строилось, и вся площадь вокруг домов была изрыта канавами. Недалеко от каменных домов, по направлению к заводской площадке, начинался барачный поселок, конца которого не было видно. С большим трудом, преодолевая глубокую грязь, я добрался до гостиницы, которая занимала четвертый дом от края шоссе.
На следующий день утром я направился в райком партии Кузнецкстроя, в распоряжение которого был прислан. Уже знакомое шоссе привело меня к большому серому дому. Это было недавно построенное здание заводоуправления, внушительным своим видом свидетельствовавшее о том, что здесь центр великой стройки. Но райком помещался не здесь, а рядом, в небольшом кирпичном домике.
Раньше я не был знаком с Хитаровым, но много о нем слышал от товарищей по комсомольской работе. Жизненный путь этого человека представлялся мне необыкновенным и прекрасным. В 1919 г., семнадцатилетним юношей, он вступил в ряды Коммунистической партии Грузии, находившейся тогда в подполье, и продолжал работать пропагандистом в тифлисской комсомольской 234


организации. В мае 1920 г. он был арестован полицией меньшевистского правительства Грузии и заключен в Метехский замок, а в октябре того же года приговорен судом к высылке из Грузии. При помощи товарищей он эмигрировал в Германию. Здесь Хитаров года два работал рудокопом в шахтах Рура, был секретарем ячейки комсомола, секретарем райкома, затем окружкома комсомола. Так росла его популярность среди немецких рабочих. В 1923—1924 гг. Хитаров за активное участие в революционном движении рабочих Рура был заочно приговорен к тюремному заключению. Полиция охотилась за ним, но безрезультатно. В 1925 г. Хитаров был избран секретарем ЦК комсомола Германии и в течение трех лет находился на этом посту, работая под руководством вождя германских коммунистов Эрнста Тельмана. В 1928 г. Хитаров перешел на еще более ответственную работу секретаря Исполкома Коммунистического интернационала молодежи и работал там до лета 1931 г. На XVI съезде ВКП(б) Хитаров был избран членом ЦКК ВКП(б).
«Да, чудесная жизнь, завидная для каждого коммуниста!»— думал я о Хитарове и с такими мыслями вошел в его кабинет. Навстречу мне из-за стола поднялся скромно одетый человек, среднего роста, лет тридцати. У него были иссиня-черные волосы, узкое волевое лицо, пристальный взгляд близоруких глаз и очень приветливая улыбка.
Хитаров внимательно выслушал мой рассказ о себе, о моей прошлой комсомольско-партийной работе, а затем стал с увлечением говорить о делах и задачах Кузнецк- строя, и как-то сама собой у нас завязалась непринужденная товарищеская беседа.
Впоследствии, за четыре года совместной работы, я хорошо узнал Хитарова. Это был одаренный человек, обладавший многими качествами партийного руководителя. Он умел быстро ориентироваться и находить правильные решения в самых сложных вопросах. В трудных обстоятельствах бывал смел и решителен. Его работоспособность удивляла всех товарищей. Прекрасный организатор, Хитаров был в то же время хорошим журналистом и обладал высоким даром оратора-трибуна. Его доклады и выступления любили слушать все кузнецк- строевцы: и только что пришедшие из деревень сибир235


ские землекопы и бетонщики, и старые рабочие-металлурги, прибывшие на стройку с заводов Юга и Урала, и технические руководители стройки. Своей глубокой идейностью и внимательным отношением к людям Хита- ров привлекал к себе сердца всех, кто с ним работал. Он умел сплачивать и воодушевлять их.
В 1934 г. Хитаров за особые заслуги перед партией и советским народом был награжден орденом Ленина. Он был избран делегатом XVII съезда партии. В 1935 г. он по рекомендации ЦК ВКП(б) был избран секретарем Магнитогорского горкома, а затем был выдвинут вторым секретарем Челябинского обкома ВКП(б).
Первая беседа с Хитаровым произвела на меня сильное впечатление. Коротко и ярко он охарактеризовал задачи строительства и специфические трудности Куз- нецкстроя. При этом он был полон оптимизма и непоколебимо верил в возможность преодоления всех трудностей. В то время в центральной печати появилось немало статей с критикой хода строительства. Однако я заметил, что Хитаров хорошо разбирается в сложном лабиринте оценок, даваемых в этих статьях, и умеет выделить в них серьезные критические замечания от крикливых и часто необоснованных упреков по адресу тех или иных работников.
После нашей беседы состоялось заседание бюро райкома партии, которое постановило рекомендовать меня секретарем партийного коллектива доменного цеха.
Доменный цех поразил меня огромным размахом строительных работ. В центре возвышались две гигантские домны с кауперами. Вид их был очень внушителен, хотя они были еще совершенно голы — без оснастки, без всей сложной системы обслуживающих сооружений и механизмов. На всей площадке цеха кипела работа: рылись глубокие траншеи и котлованы, шли бетонные работы, кладка огнеупорного кирпича, монтировались железные конструкции, оглушительно гремела клепка.
Обходя территорию цеха, я знакомился с людьми — с коммунистами, с активистами комсомольской и профсоюзной организаций, с административно-техническим персоналом цеха.
Вот главный инженер строительства доменного цеха Михаил Михайлович Киселев. Ему было тогда лет тридцать пять. До Кузнецкстроя он работал на металлур236


гических заводах Юга, где приобрел практический опыт инженера-доменщика. Все монтажные работы в цехе и огнеупорная кладка проходили под его техническим руководством. И по мере расширения этих работ его роль становилась все более значительной.
М. М. Киселев был назначен начальником доменного цеха завода и руководил им в самый трудный период освоения кузнецких домен. Он много сделал для подготовки постоянных кадров кузнецких доменщиков и вырос в крупного организатора металлургического производства.
Прорабом одного из главных строительных участков цеха работал опытный техник коммунист Гапузин. Ему было тогда лет сорок пять. Типичный сибиряк, он все вопросы организации строительства продумывал основательно, в работе был настойчив и упорен. На его долю выпало вести такие трудные работы, как сооружение скиповых ям, фундаментов доменных печей и кауперов. На этом участке объем земляных и железобетонных работ был наибольшим, здесь сформировались замечательные бригады землекопов и бетонщиков, достигших впоследствии мировых рекордов производительности труда.
Работы по монтажу железных конструкций доменного цеха возглавлял инженер-механик Виктор Николаевич Широков. Еще в годы гражданской войны Широков, тогда только что окончивший институт, восстанавливал по заданию Советского правительства разрушенные колчаковцами железнодорожные мосты на всей Сибирской железнодорожной магистрали. Потом он много лет строил новые железнодорожные мосты. Чрезвычайно живой и энергичный, В. Н. Широков дни проводил на важнейших объектах монтажа, а потом до глубокой ночи просиживал в своей тесовой конторке, просматривая чертежи и производя технические расчеты. И было загадкой, когда же он успевал отдыхать. Под его руководством были выполнены все работы по монтажу железных конструкций кузнецких домен. После пуска первой домны он вместе с другими героями строительства был принят в ряды Коммунистической партии.
Ближайшим помощником Широкова на монтаже доменных печей был старый обер-мастер Иван Андреевич Воронин. Ему было тогда уже около шестидесяти лет. За его плечами были многие годы работы на металлур237


гических заводах Юга. Многое видел и испытал он на своем веку, не раз становился жертвой тяжелых аварий, оставивших неизгладимые следы на его лице. В монтажных работах Воронин имел огромный опыт, особенно ценный при подъемах тяжелых и сложных сооружений и конструкций, таких, как наклонные мосты домен, газоспускные трубы и т. д. Закаленный в труде, Воронин в свои шесть десятков лет не знал усталости, и целыми днями, в любую погоду его можно было видеть на рабочих местах. Здесь он давал указания мастерам и бригадирам, строго проверял качество работы сборщиков конструкций, клепальщиков и чеканщиков.
Велики заслуги И. А. Воронина в подготовке квалифицированных рабочих. Большинство мастеров состояло из людей с недостаточным опытом, выдвинутых из бригадиров. В любом трудном случае они нуждались в его помощи. Много сил положил Воронин на то, чтобы научить сложному искусству монтажа несколько сот вчерашних сибирских крестьян, подготовить из них квалифицированных бригадиров. Характерно для Воронина то, что он при всех обстоятельствах всегда оставался ровным и спокойным, никогда не горячился и не повышал голоса. В отношениях с мастерами и рабочими был строг, но справедлив, и все относились к нему с огромным уважением. В строительстве доменных печей Кузнецкого завода И. А. Воронину принадлежит выдающаяся роль. Будучи беспартийным, он работал на строительстве первенца сибирской металлургии как настоящий коммунист и отдал кузнецким домнам все свои силы и весь свой огромный опыт.
В самый разгар монтажных работ на строительство прибыли молодые инженеры В. П. Хлебников и А. Ф. Борисов— комсомольцы, только что окончившие Уральский институт стали. Оба еще на студенческой скамье мечтали о работе на крупнейших доменных печах, оснащенных новейшей техникой. И вот их мечта сбылась. Первый был назначен руководителем монтажа механического оборудования на домнах, второй — руководителем работ по монтажу железных конструкций.
Надо было видеть, с каким молодым задором, с какой энергией они принялись за дело, как быстро росли и мужали на работе, обогащая свои теоретические знания практическим опытом. После пуска второй домны 238


летом 1932 г. инженеры Хлебников и Борисов были приняты в ряды ВКП(б). Впоследствии оба стали крупными организаторами советской металлургии.
Я назвал имена лишь некоторых товарищей, с которыми часто встречался по работе на строительстве Кузнецкстроя. На стройке было много таких людей, которые с большевистской энергией отдавали все свои силы созданию металлургического гиганта.
Октябрь 1931 г. был на Кузнецкстрое штурмовым месяцем, когда все усилия коллектива строительной площадки были направлены на то, чтобы к годовщине Октябрьской революции закончить первую домну и дать стране кузнецкий чугун. Доменный цех в эти дни представлял грандиозное зрелище. На всей его территории дни и ночи с огромным подъемом работали тысячи людей: землекопов, бетонщиков, огнеупорщиков, монтажников. Помимо них сотни, а иногда и тысячи людей — рабочих других цехов, служащих различных учреждений, учащихся — ежедневно с революционными песнями приходили на «субботники» для уборки земли, разгрузки и подноски кирпича или других работ на стройке доменного цеха.
Все активисты партийной, профсоюзной и комсомольской организаций цеха были прикреплены к важнейшим объектам строительных и монтажных работ. В их задачу входило: систематически проводить работу в бригадах и оказывать им помощь в устранении различных помех и неполадок в работе. Они стали главными агитаторами среди рабочих и организаторами их трудового соревнования.
Одним из самых ударных объектов на строительстве домны был участок, где возводилось здание газоочистки. Задача здесь состояла в том, чтобы в течение одного месяца построить всю газоочистку: от фундамента здания до монтажа сложного оборудования. Работы велись здесь круглосуточно. Соревнование шло не только между бригадами, но и в каждой бригаде между звеньями и отдельными рабочими. Итоги работы подводились ежедневно в конце рабочего дня. Бригады работали с большим воодушевлением. Все понимали, что от готовности газоочистки зависит пуск доменной печи.
На всех участках работы: на рудном дворе, на возведении эстакады для железнодорожных путей к рудным 239


бункерам и на других крупных объектах — борьба шла за темпы и качество работ. Но самым главным участком был монтаж железных конструкций. Эти работы и следующий за ними монтаж механического и электрического оборудования имели решающее значение для пуска домны. Фронт монтажных работ с каждым днем развертывался все шире. В начале октября была закончена сборка наклонного моста для первой домны и началась тщательная подготовка к его подъему. Это был первый на Кузнецкстрое случай подъема столь сложного сооружения, и к участию в нем были привлечены лучшие бригады монтажников доменного цеха. Дело было новое и ответственное, и все его участники немало переволновались, пока шла эта операция. Длилась она 36 часов, и в течение всего этого времени рабочие и технический персонал работали непрерывно, отлучаясь по очереди лишь на несколько минут. Трудный и сложный подъем наклонного моста прошел успешно и был закончен раньше намеченного срока. Это был большой успех монтажников.
Но не всегда дело шло так гладко. На участках иногда возникали недоразумения и трения между отдельными группами рабочих. Возникали они потому, что производители работ, так называемые субподрядчики, «забывали» договориться между собой о месте и времени работ.
Мне пришлось однажды стать свидетелем такого неприятного инцидента. Монтажники с вечера подготовили себе рабочую площадку на следующий день: разложили инструмент, подготовили конструкции для монтажа. Но каково было их изумление и негодование, когда, придя утром на работу, они не нашли на месте ни своих инструментов, ни материалов! Инструменты были раскиданы, материалы засыпаны землей. И вместо того, чтобы приступить к монтажу (а ведь идет соревнование — счет времени на минуты!), монтажники вынуждены были заняться поисками. Они подняли шум. Началась перебранка с «могильщиками» — так мастер монтажников комсомолец Роганов в гневе назвал землекопов, виновников этого беспорядка.
Но были ли землекопы виноваты в том, что произошло? Конечно, нет. Водоканалстрой, субподрядчик, который послал на площадку своих рабочих, не договорив240


шись предварительно с другими строительными организациями о времени и порядке работ,— вот главный виновник происшествия.
Инцидент этот свидетельствовал, в частности, об отсутствии или недостатках центральной диспетчерской службы в самом заводоуправлении, иначе такая сумятица на строительной территории не могла бы иметь места.
Пока рабочие штурмовали сооружение объектов, в первых числах октября в доменном цехе состоялось широкое техническое совещание по вопросам монтажа.
Совещанием руководил главный инженер Кузнецкстроя Иван Павлович Бардин. Здесь я увидел его впервые. Он выделялся из всех участников совещания высоким ростом и могучим сложением. Одет он был как рядовой кузнецкстроевский прораб. На ногах были громадные кожаные сапоги с голенищами выше колен. На нем была просторная фланелевая куртка, из внешнего грудного кармана которой выглядывала небольшая старенькая логарифмическая линейка. Иван Павлович никогда не расставался с этой линейкой и часто пользовался ею для проверки различных расчетов.
На совещаниях, которыми он руководил, чувствовалось, что в кругу технических руководителей цехов он не столько начальник, сколько учитель среди своих учеников.
Бардину задавалось много различных технических вопросов. Отвечал он спокойно и неторопливо. Его ответы были немногословны, но ясны и убедительны. Участники совещания вносили много различных предложений по ускорению монтажа. Большинство таких предложений Бардин охотно принимал. Но когда кто-нибудь предлагал в интересах экономии времени упростить проекты доменных агрегатов, Бардин решительно выступал против.
Никакого упрощенчества! — был его девиз. Он твердо и последовательно боролся за то, чтобы построить на советской земле металлургический завод новейшего типа. В этом — одна из больших его заслуг перед советской металлургией.
Вскоре в доменном цехе состоялось партийное собрание монтажников, посвященное состоянию монтажных работ на доменных печах. Присутствовало человек пол16
Были индустриальные
241


тораста — коммунисты, активисты комсомольцы и беспартийные, все монтажники.
Это было типичное собрание строителей. Проходило оно в тесовой пристройке к фундаменту первой домны. Монтажники пришли сюда прямо с работы, в засаленных куртках и фуфайках. От тесноты и курения в помещениях стоял густой туман. Но настроение у собравшихся было приподнятое: ожидали выступления главных руководителей стройки — начальника строительства С. М. Франкфурта и секретаря райкома Р. М. Хита- рова.
Сергей Миронович Франкфурт пользовался большой популярностью на Кузнецкстрое. О нем с уважением говорила тогда вся Сибирь. Он был одним из первых председателей Западно-Сибирского краевого совета народного хозяйства. В 1918 г. он докладывал В. И. Ленину о насущных экономических проблемах Сибири. Как опытному хозяйственному работнику, партия и правительство поручили ему руководство строительством первого металлургического гиганта Сибири. Он прибыл на кузнецкую площадку 11 июня 1930 г., когда закладывались фундаменты первых домен, и руководил Кузнецк- строем до 1934 г., когда Кузнецкий металлургический завод уже работал на полную мощность. За успешное строительство Кузнецкого металлургического комбината и большие заслуги перед народом С. М. Франкфурт был награжден в 1933 г. орденом Ленина.
Как многие старые большевики, Сергей Миронович был хорошим оратором и умел зажигать сердца строителей подлинным энтузиазмом. И на собрании, о котором идет рассказ, он произнес яркую речь, в которой подчеркнул, что все строительные и монтажные работы на первой домне необходимо закончить к 1 ноября, чтобы 7 ноября задуть домну. Для этого в третью декаду октября необходимо смонтировать на домне 2159 т железных конструкций. Для этого нужна ударная работа изо дня в день всех монтажников.
С горячим призывом к коммунистам-монтажникам работать по-ударному обратился и секретарь райкома Р. Хитаров. Ни один коммунист, заявил он, не может уйти с работы, пока не выполнит дневное задание.
Слова руководителей стройки дошли до сознания и сердца участников собрания. Темпы монтажных работ 242


еще более выросли. Многие бригады монтажников, следуя примеру коммунистов, работали до тех пор, пока не доводили до конца заданную им срочную работу.
Трудовой героизм кузнецких строителей производил сильное впечатление на гостей Кузнецкстроя— как на наших, советских людей, так и на иностранцев, независимо от их убеждений. Глава американской фирмы, консультировавшей проектирование и строительство Кузнецкого металлургического завода, бизнесмен мистер Фрейн однажды выразил свое отношение к октябрьскому штурму на площадке в следующих словах:
— Я не понимаю этого энтузиазма, или, как вы говорите, ударничества, но заявляю, что Кузнецкий завод, несмотря на более трудные условия, строится более высокими темпами, чем строились известные мне заводы в США. Я также удивлен энтузиазмом детей-школьников, которые в свободные от школы часы устраивают «субботники» на площадке Кузнецкстроя, разгружают кирпич и выполняют другие трудные работы.
В том же штурмовом октябре 1931 г. на Кузнецкстрой приезжал один из видных французских коммунистов, редактор «Юманите», ныне покойный, Вайян-Кутюрье. На встрече с рабкорами-ударниками, журналистами и пролетарскими писателями Кузнецкстроя Вайян-Кутюрье сказал, что в течение шести месяцев он ездит по Советскому Союзу, был на многих крупных стройках, но нигде не видел такого энтузиазма строителей, как на Кузнецк- строе.
В результате трудового штурма был выполнен огромный объем строительных и монтажных работ, особенно на пусковых объектах — доменном, коксовом цехах и центральной электростанции. Однако главная задача — окончить строительство первой домны к годовщине Октября— не была достигнута: трудоемкость и сложность работ заключительного периода строительства потребовали гораздо больше времени, чем предполагалось.
Последние месяцы 1931 г. были для парторганизации доменного цеха периодом быстрого роста ее рядов как за счет приезда с южных заводов доменщиков-коммунистов, так и за счет приема в партию передовых рабочих, героически трудившихся на строительстве и в цехах завода. С сентября по декабрь партийный коллектив цеха вырос со 120 до 285 членов и кандидатов в члены партии.
243


Он объединял восемь участковых ячеек строителей, огне- упорщиков, монтажников.
Участковые партийные ячейки являлись теперь средоточием всей массово-политической работы в бригадах и бараках, повседневными организаторами социалистического соревнования и ударничества. Главная тяжесть всей этой работы лежала на плечах секретарей участковых ячеек, которые были неутомимыми проводниками идей партии в массы.
Секретарь партийной ячейки строительного участка скиповых ям, бывший сибирский крестьянин-бедняк, Шаповалов прошел в доменном цехе путь от рядового землекопа до бригадира бригады бетонщиков. Здесь же он был принят в ряды Коммунистической партии и в 1931 г. был избран секретарем участковой партячейки. Опытный строитель и замечательный массовик, он всегда был вместе с землекопами и бетонщиками на тех участках, где создавались для работы особенно трудные, а иногда и опасные условия.
Помню такой случай. Был конец осени 1931 г. Целую неделю лил дождь, и на рытье третьей скиповой ямы создалось чрезвычайно опасное положение. По высоким и крутым откосам ямы мелкими струями стекала вода, и на дне ямы — на глубине 15 м — образовались большие лужи. Утром бригада землекопов отказалась вести работу в яме...
— В чем дело, товарищи? — спросил Шаповалов.
Рабочие заговорили все разом:
— Да в том дело, что работать в яме страшно: по откосам вода течет — того и гляди обвал будет!
У всех в памяти был трагический обвал на второй скиповой яме весной этого года, при котором не обошлось без человеческих жертв.
Шаповалов спокойно возразил:
— Спустимся в яму все вместе, и не будет страшно... Мы с прорабом осмотрели все откосы, никаких признаков обвала не обнаружили. Ну, так как же, пошли, товарищи?
— Нет, не пойдем! — раздались голоса.— Нам жизнь еще не надоела!
Когда крики умолкли, Шаповалов сказал:
— Тогда мы, коммунисты, пойдем работать в яму одни...
244


И, несколько помолчав, добавил:
— Другого выхода у нас, товарищи, нет. Жаль, что впятером мы мало сделаем. А нам надо обязательно за два дня закончить углубление скиповой ямы, чтобы сразу же начать бетонные работы. Сами понимаете: чем дольше будем затягивать земляные работы, тем больше будет опасность обвала.
Затем, обращаясь к членам и кандидатам партии:
— Ну, так пошли, товарищи коммунисты!
Четверо коммунистов взяли лопаты и пошли за Шаповаловым. В бригаде воцарилось молчание.
— Ну, а мы что будем делать? — спросил бригадир.
Кто-то сказал, как бы думая вслух:
— Они будут под дождем по колено в воде работать, а мы на них сверху смотреть, что ли, будем? Так ведь негоже будет!
Кто-то громко крикнул:
— Пошли и мы, товарищи!
Несколько голосов подхватили:
— Пошли! Пошли все!..
Через два дня земляные работы на скиповой яме были благополучно закончены, после чего сразу же были развернуты бетонные работы.
Секретарь партячейки огнеупорщиков Шуплецов прибыл на строительство с Надеждинского металлургического завода. Вступив после Октябрьской революции в Красную гвардию, он затем в рядах Красной Армии защищал Советскую власть на Урале. Скромный, честный и стойкий коммунист, он примером всей своей жизни учил молодых рабочих жить и работать по-коммунистически.
...В начале 1932 г. я зашел к огнеупорщикам на вторую домну в обеденный перерыв. Рабочие отдыхали. Вокруг Шуплецова сидело человек десять молодых рабочих. Шла тихая товарищеская беседа. Слышу голос Шуплецова:
— Вы говорите «трудности»... Конечно, класть кирпич в такой мороз, пусть даже в тепляке, дело нелегкое. Но если бы вы, ребята, могли, как я, например, вспомнить, как мы в 1917—1920 гг. боролись за Советскую власть в войне с белогвардейцами и интервентами, тогда бы вы знали, почем фунт лиха. Вы говорите «трудности»! Конечно, трудности есть, спору нет! Но вы 245


подумайте, что о нас говорят американские инженеры. Когда, говорят они, ваш завод будет готов, он будет лучше наших, американских. Вот, братцы, как дело-то оборачивается.
И он поднялся, давая понять, что обеденный перерыв кончился. Ребята поднялись и, повеселевшие, улыбаясь, гурьбой пошли за ним...
Еще во время октябрьского штурма на площадке развернулась работа по подготовке к зиме. В условиях Кузнецкстроя это была очень острая проблема, связанная с решением ряда вопросов производственного и бытового характера. За десять месяцев — с декабря 1930 г. по октябрь 1931 г.— количество рабочих на Кузнецк- строе увеличилось с 17 тыс. до 50 тыс. человек. Большое отставание жилищного строительства от потребностей в жилье породило на Кузнецкстрое острейшую жилищную нужду. Подавляющее большинство рабочих-строителей жило во временных бараках, распределенных между цехами. Чтобы провести ремонт и утепление бараков без ослабления основных строительных работ, партийная, профсоюзная и хозяйственная организации доменного цеха обратились к рабочим с призывом провести подготовку бараков к зиме на общественных началах в нерабочее время. В качестве материалов предложено было использовать различные отходы строительства. Рабочие сочувственно откликнулись на этот призыв. Для руководства всеми работами была создана бригада в составе опытных строителей — коммунистов, активистов профсоюзной и комсомольской организаций. Во всех бараках жильцы избрали бригады по ремонту и отеплению помещений, санитарные и культурно-бытовые комиссии. Их работа сыграла в подготовке жилищ к зиме большую роль.
В течение октября были проведены десятки субботников, во время которых рабочие собрали немало материала для ремонта: использованную опалубку, битый кирпич, старые гвозди; очистили территорию вокруг бараков, провели их ремонт и отепление, мыли и чистили помещения. Во всех бараках доменного цеха были устроены завалины, вставлены вторые оконные рамы, пристроены тамбуры, оштукатурены и побелены стены, построены сушилки с плитами и кипятильниками. В четырех бараках было проведено электричество, в трех — 246


оборудованы красные уголки. В ходе этой работы цеховые организации при помощи рабочих разоблачили и удалили из бараков несколько десятков проникших в среду строителей классово враждебных элементов и злостных хулиганов, которые скрытно вели контрреволюционную агитацию, сеяли панические слухи, провоцировали отсталых рабочих на прогулы и уход со стройки.
Вся эта работа была закончена накануне празднования 14-й годовщины Октябрьской революции. Жить в бараках стало лучше. В них стало сухо и тепло. У рабочих создалось хорошее настроение, и многие из них, уже решившие было на зиму «податься в свои деревни», потому что в бараках «дюже плохо», теперь передумали и решили не покидать строительства до его завершения.
— Теперь,— говорили они,— в бараках жить можно. Есть где высушить одежду после работы, можно и чайком побаловаться.
Строителям Кузнецкого завода предстояло выполнить за зиму 1931/32 г. большой объем земляных и бетонных работ. Как лучше справиться с этой задачей, как к ней подготовиться, чтобы заранее обеспечить успех? Этим вопросам была посвящена организованная Новокузнецким горкомом партии партийно-техническая конференция, общая для всего строительства, после чего такие же конференции предполагалось созвать в цехах.
В доменном цехе она состоялась в конце ноября. Главными докладчиками на это техническое совещание были приглашены старший инженер по строительным работам Самойлов и прораб коммунист Гапузин. В то же время руководство цеха обратилось к американскому инженеру, консультанту фирмы Фрейна, работавшему в доменном цехе, с просьбой дать свои рекомендации по вопросу, как лучше производить бетонные работы в условиях суровой сибирской зимы.
Американский инженер заранее подготовил доклад и явился на партийно-техническое совещание вместе со своей супругой. Однако его письменный доклад, прочитанный им на английском языке и тут же переводившийся на русский язык, разочаровал собравшихся. Докладчик добросовестно рассказал, как ведутся бетонные работы в Америке, но никаких конкретных рекомендаций о технике организации бетонных работ в зимних условиях (а именно этого от него ожидали прежде 247


всего) в его докладе не было. Но, приняв во внимание, что доклад был проникнут чувством доброжелательства, собрание единодушно выразило американскому инженеру благодарность за дружеское сотрудничество.
После того как иностранные гости покинули собрание, слово было предоставлено нашим специалистам — инженеру Самойлову и прорабу Гапузину. Их доклады были конкретны, популярны и содержали ряд практических советов. В них был изложен конкретный план организации зимних работ в цехе. Особенно тщательно были разработаны вопросы организации наиболее сложных в условиях сибирской зимы бетонных работ применительно к каждому объекту строительства в отдельности, о способах нагрева инертных материалов, о типах наиболее экономичных тепляков и ряд других важных проблем.
Предложения, сделанные докладчиками, были тщательно обсуждены, дополнены и единодушно одобрены партийно-техническим совещанием. В итоге получился план технической подготовки к зиме, позволивший строителям доменного цеха выполнить в течение зимних месяцев большой объем строительных работ первой и второй очереди.
В начале декабря состоялась общепостроечная партийно-техническая конференция, посвященная тем же вопросам организации зимних бетонных и земляных работ. С докладами выступили лучшие специалисты строительства. Принятые конференцией решения легли в основу общепостроечного технического плана зимних работ, осуществление которого явилось новым крупным успехом партийной организации и всего коллектива кузнецких строителей.
Самые суровые месяцы сибирской зимы — декабрь, январь и февраль — стали завершающим этапом в строительстве первой доменной печи будущего Кузнецкого металлургического гиганта. Нередко на площадке по целым неделям бушевала вьюга или стояли лютые морозы. Холод леденил руки, перехватывал дыхание. Но в любую погоду строители домен, как и других крупных агрегатов завода, вели работы непрерывно, днем и ночью. Великая задача, поставленная партией,— заложить стальной фундамент в строительство социализма в нашей стране — вдохновляла строителей Кузнецкого


завода, и они работали самоотверженно, преодолевая все трудности.
Главными работами на первой домне в те месяцы были монтаж железных конструкций, механического и электрического оборудования. Эти работы были тесно связаны между собой и проводились по точно разработанному графику.
Призыв коммунистов — не уходить с работы, пока не выполнено дневное задание,— вошел в повседневную жизнь как правило, как первейший долг всех монтажников. Темпы монтажных работ все более нарастали. На самых трудных и сложных объектах героически работали бригады, возглавляемые коммунистами.
Была у нас в доменном цехе бригада монтажников во главе с бригадиром коммунистом Мусохрановым. Кто такой Мусохранов, откуда он взялся?
Мусохранов — крестьянин-бедняк Бочатского района Западно-Сибирского края. До 35-летнего возраста жил безвыездно в своей деревне. На площадку Кузнецкстроя прибыл осенью 1930 г. Поступил в котельный цех подручным сборщика, затем стал сборщиком. Весной 1931 г. был выдвинут помощником бригадира, а в августе стал бригадиром монтажников.
Из отсталого сибирского крестьянина Мусохранов вырос в передового квалифицированного рабочего, организатора ударной бригады, члена Коммунистической партии. Его бригада на монтаже домны всегда шла в первых рядах. Не выполнив дневного задания, бригада не уходила с работы. Иногда на важных и срочных работах бригада оставалась на работе по 20 часов. Такой путь, какой прошел Мусохранов, прошли на Кузнецкстрое многие сибиряки; жаль только, что обо всех не расскажешь.
По мере окончания работ по монтажу железных конструкций все шире развертывался фронт работ по монтажу механического и электрического оборудования.
В ходе монтажа импортного оборудования механомонтажники и электрики нередко сталкивались с такими фактами: иностранные фирмы, выполнявшие заказы на оборудование для Кузнецкого завода, «забывали» отправлять в Советский Союз вместе с оборудованием чертежи и схемы машин. И вот при сборке особо сложных тогда для нас машин, как, например, вагон-весов, 249


нашим инженерам, мастерам и рабочим приходилось подолгу ломать голову над их сборкой и освоением. Однако если иностранные капиталистические фирмы надеялись такими, мягко выражаясь, неблаговидными приемами лишить нас возможности вовремя собрать и пустить в ход наши новые агрегаты, то они просчитались. Все машины и механизмы, изготовленные в странах Западной Европы и в США, были собраны вовремя, освоены, пущены в ход и поставлены на службу советскому народу.
К 1 марта 1932 г. строительство первой домны и всех обслуживающих ее агрегатов было закончено. Началось опробование и регулировка всех механизмов и систем. Приближался момент пуска первой домны. К этому времени доменный цех уже имел своего начальника, мастера чугуна — Л. К. Ровенского. Это был крупный специалист, знаток доменного дела, прибывший в Кузнецк из Донбасса. Он великолепно подготовил пуск домны.
По наклонному мосту к колошникам домны непрерывно двигались скипы. Под бункерами гремели вагон- весы. На путях жидкого чугуна и шлака маневрировали мощные паровозы с чугунными и шлаковыми ковшами. На рудный двор прибывало все больше железной руды и флюсов. Специальные железнодорожные составы загружали бункеры рудой, коксом и известняком.
К концу марта опробование и регулировка оборудования были закончены. Первая домна поступила в полное распоряжение тех, кто будет на ней работать. Наступил долгожданный момент ее пуска.
Это был торжественный и радостный момент. 1 апреля вечером у домны собрались руководители Кузнецк- строя, члены бюро горкома партии, руководящие работники горсовета, профсоюзной и комсомольской организаций, работники цехов. Когда вся сложная подготовка к задувке домны была закончена, начальник строительства С. М. Франкфурт, главный инженер И. П. Бардин и начальник доменного цеха Л. К. Ровенский взяли накаленные добела железные прутья и вогнали их через фурменные отверстия в печь. В тот же момент в домну было подано горячее дутье, и она сразу ожила, зашумела. Занявшийся в ней огонь разгорался все сильнее и сильнее, в ней кипело и бушевало невероятно яркое пламя, от которого домна гудела и содрогалась...
250


Ночь прошла незаметно. Начало светать. Все присутствовавшие на пуске домны стали расходиться. Я шел в город с группой работников своего цеха. Было чудесное утро ранней сибирской весны. Под ногами хрустел снежок. На востоке занималась заря. Мы оживленно разговаривали, делясь незабываемыми впечатлениями от пуска домны. Медленно шагая и громко разговаривая, мы часто останавливались, не в силах оторвать взгляда от домны, из которой шел легкий дымок. Все мы чувствовали, что были участниками великого события — рождения Кузнецкого металлургического завода, начала жизни первенца сибирской металлургии.
3 апреля 1932 г. первая кузнецкая домна, через год и одиннадцать месяцев после закладки ее фундамента, выдала первый чугун. С этого дня началось массовое паломничество на домну рабочих всей площадки. Оно продолжалось несколько месяцев. Иногда строители приводили на домну своих земляков и родных, приезжавших из далеких сел и городов Сибири. Процесс выпуска чугуна, поток раскаленного металла вызывали всеобщее изумление и восторг. Из толпы раздавались голоса:
— Вот это сила! Металл течет, как огненная река!..
Очень торжественно проходило собрание партийнохозяйственного актива и ударников Кузнецкстроя. Начальник доменного цеха по эксплуатации обер-мастер Ровенский доложил о приемке первой домны, об исправной работе всех ее агрегатов и механизмов. В этот момент на торжественное собрание пришла в полном составе только что сменившаяся бригада доменщиков. Горновые и газовщики пришли на собрание в спецодежде, в брезентовых костюмах и в широких войлочных шляпах. Передав собранию приветствие от всех доменщиков, они торжественно вручили президиуму первую чушку кузнецкого чугуна. Участники собрания, поднявшись как один человек, в течение нескольких минут бурно аплодировали строителям домны, рабочим-доменщикам и первому кузнецкому чугуну. Это был очень волнующий момент.
К 1 мая 1932 г. было решено отправить в подарок трудящимся Москвы первый эшелон с кузнецким чугуном. Честь возглавить рабочую делегацию, сопровождавшую этот поезд, выпала на мою долю. На всем пути по 251


территории Сибири, на всех железнодорожных станциях поезд с первым кузнецким чугуном встречали тысячи трудящихся городов и окрестных колхозов. У открытых вагонов, заполненных чугунными чушками, взволнованно и радостно проходили многолюдные митинги. Трудящиеся Сибири вместе со всем советским народом праздновали рождение Кузнецкого металлургического завода, созданного усилиями и волей советских людей, руководимых Коммунистической партией.
После пуска первой домны все силы коллектива строителей доменного цеха были переключены на быстрейшее завершение работ на второй домне и на развертывание строительства еще более мощных доменных печей второй очереди. Один за другим в эксплуатацию вступали новые агрегаты и цехи. Чувствовалось, как вырос строительный коллектив, как обогатился его опыт, как он окреп организационно. Вторая доменная печь была задута через три с половиной месяца после первой. Вступлению в эксплуатацию доменных печей предшествовал пуск коксовых батарей — первой и второй.
Во второй половине сентября того же года первая 150-тонная мартеновская печь Кузнецкого завода, самая мощная в то время в Советском Союзе, выдала первую сталь.
Этому событию газета «Правда» 20 сентября 1932 г. посвятила передовую статью «Есть кузнецкая сталь,— очередь — за прокатом», в которой работе кузнецких строителей давалась следующая оценка:
«Одним из крупнейших недостатков в работе черной металлургии является резкое отставание производства стали и проката от выплавки чугуна. Это отставание в значительной степени обусловлено тем, что строительство новых мартенов и прокатных станов идет гораздо медленнее строительства домен...
Заслуга руководителей Кузнецкстроя, прежде всего его начальника тов. Франкфурта и главного инженера акад. Бардина, заключается в том, что они задачу строительства металлургического завода понимали и понимают не только как строительство доменного цеха, а как задачу строительства всего металлургического цикла.
Кузнецкстрой показал пример большевистского планирования. Этому должны поучиться у него все стройки Союза, в том числе и Магнитострой».
252


Пожелание центрального органа партии о скорейшем окончании на Кузнецкстрое всего металлургического цикла было выполнено с подлинно революционной энергией: 5 ноября 1932 г. первую продукцию выдал кузнецкий блюминг — один из крупнейших в мире в то время, а 30 декабря того же года — кузнецкий рельсобалочный стан — самый мощный тогда в Европе (его годовая производительность—1,3 млн. т стальных рельсов и балок).
Так спустя два с половиной года после закладки фундамента первой доменной печи первая очередь Кузнецкого металлургического завода, включавшая весь цикл металлургического производства (чугун, сталь, прокат), была введена в строй. Большевики Кузнецкстроя одержали историческую победу.
Все участники великой стройки — от рядового землекопа до руководящих работников в цехах — испытывали непередаваемое чувство огромного удовлетворения от сознания исполненного долга. Это радовало, волновало и вызывало невиданный ранее подъем. Но главное было не в этой волнующей радости, а в том глубоком перевороте, который произошел в сознании тысяч рядовых строителей,— они словно заново родились, по-новому взглянули на окружающий их мир.
Раньше, в ходе строительства, они имели перед своими глазами только тот участок стройки, на котором работали: землекоп — вырытый им котлован, бетонщик — им покрытую бетоном площадь. То же было и у каменщиков, и у монтажников. Все они знали, что строят гигантский завод, но что это будет в целом, каким будет конечный результат их труда, они не знали и даже не могли себе его представить. Теперь же перед их взором возникли две огромные доменные печи, извергавшие потоки раскаленного металла. Они увидели и те чудесные превращения, которые происходят с этой расплавленной массой, вплоть до ее превращения в бесконечную ленту, из которой нарезаются рельсы и тяжелые металлические балки. Все это изумляло и поражало, и все это было делом их рук, плодом их упорного труда!
Было радостно наблюдать, как эти люди, вчерашние сибирские крестьяне, совсем недавно оторвавшиеся от земли, превращались на наших глазах из сезонников в кадровых рабочих-строителей, в людей, получивших 253


новую профессию. Было радостно наблюдать, как они осмысливают этот процесс своего перерождения, проникаются уважением к своей новой профессии.
В то же время значительно выросла и их политическая сознательность. Оглядываясь вокруг, видя эту преображенную землю и ощущая свое собственное перерождение, они не могли не задуматься над тем, кто был душой всех этих чудесных превращений, кто двинул их на эти большие дела, кто прокладывал дорогу и своим личным примером показывал честный, самоотверженный труд. «Так это же были большевики, коммунисты!» — подсказывало им все пережитое.
Так сознание трудящейся разношерстной массы в Кузнецкстрое выросло до понимания великой организующей и преобразующей силы Коммунистической партии.
Недаром летние и осенние месяцы 1932 г. стали периодом необычайно быстрого роста рядов партийной организации Кузнецкстроя. Еще год назад, осенью 1931 г., когда я впервые ступил на кузнецкую стройплощадку, в состав ее парторганизации входило около 1200 человек. К концу 1932 г. парторганизация Кузнецкстроя насчитывала около 8000 коммунистов и 12000 комсомольцев— 40% всего коллектива строителей нового металлургического гиганта в Сибири!
Перелистывая страницы героической летописи, носящей название «Кузнецкстрой», я испытываю чувство радости и огромного удовлетворения не только от того, что был участником создания первого гиганта социалистической индустрии на востоке нашей страны, но и от того, что на этой великой стройке формировался новый, советский человек — человек, которому принадлежит будущее.


Н. Н. Смеляков
Смеляков Николай Николаевич. Родился в 1911 г. Лауреат Ленинской премии. Член КПСС с 1939 г. Ди ректор завода «Красное Сормово» (1950—1955 гг.). Ныне заместитель министра внешней торговли СССР.
В ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ
ВЫКСА
Шел 1930 год. Я студент-практикант на Выксунском металлургическом заводе. Как и все мои товарищи, работаю непосредственно на рабочих местах — в доменном, мартеновском, прокатном цехах. В вузах того времени практика составляла почти половину времени теоретического обучения.
Особенно запомнилась работа на канаве мартеновского цеха.
В ночную смену разлита плавка, сняты изложницы и вынуты слитки. Канава дышит нестерпимым жаром. Надеваю на свои единственные, полученные по ордеру студенческие ботинки деревянные башмаки и вслед за кадровыми рабочими лезу в канаву. Очищаю поддоны от засохшей глины, старых огнеупоров и устанавливаю новые. Изнуряющая жара, работать трудно. Учащенно бьется сердце, и не только от высокой температуры, но и от сознания ответственности. Малейшая ошибка — и жидкая сталь сразу уйдет, не попав в изложницы, зальет чугунные поддоны. Будет авария, и будут убытки. Пропадет труд всех бригад: канавщиков, плавильщиков, шихтарей.
255


Но не сделать ошибки тоже трудно. Пот застилает глаза. Кажется, что мои силы на исходе. Отсутствуют навыки, профессиональный опыт. Это вызывает лишнюю трату сил, ненужную суетливость. Мне трудно. Но я комсомолец, полон упорства, студент, выбравший нелегкий путь к металлу. Стараюсь не подавать виду, что мне трудно. Ведь трудно всем. Молодая Советская республика требует стали, много и отличного качества, для станков, дизелей, вагонов, паровозов, судов, автомобилей, тракторов, сельскохозяйственных машин, для строительства новых заводов, железных дорог... И все мы работаем с горячим сердцем, не думая ни о единственных ботинках, ни о своем здоровье.
Когда готовы поддоны, установлены изложницы, спешим к разливочной тележке, чтобы помочь товарищам. Плавка наступает и торопит нас. Сталевары стараются дать плавку быстрее. Раздается традиционный удар колокола — сигнал выпуска плавки. Это значит всем занять свои рабочие места, бросить курить, прекратить посторонние разговоры.
Мы хватаемся за огромную рукоять редуктора тележки и вращаем ее. На тележке ковш, наполненный металлом. Всю эту огнедышащую махину катим к только что собранной канаве. Разливку ведет самый опытный рабочий. Рядом мастер, вооруженный синим стеклом, прикрывающим глаза от нестерпимо яркого света расплавленной стали, он подает команды. Все полны внимания. Идет главная, завершающая работа. По изложницам разливается не просто металл — труд людей.
Мы опять действуем рукояткой, перегоняем тележку на очередной поддон. Снопы искр — гигантский фейерверк— рождают фантастическую картину. Опять жарко, трудно дышать. Опять волнение, но долг берет свое. Вот поддон, который я собирал вместе с товарищами. Не убежит ли металл? Не будет ли аварии? Выпрашиваю у подручного разливщика синее стекло и, не отрываясь, смотрю, как сталь заполняет изложницы. Все кончается благополучно.
Мокрые от пота, усталые, но довольные результатами разливки, мы отгоняем тележку с пустым ковшом на участок ремонта. Через несколько дней мне предстоит поработать и на этой операции.
256


Они приезжали в лаптях, с несложным скарбом, становились в ряды строителей социалистической индустрии
Палаточный городок—поселение строителей па новостройках- гигантах (Магнитогорск, 1931 г.)


Магнитострой (1930 г.). Земляные работы на месте будущей домны
Опи становились к верстакам, к станкам, полные стремления стать квалифицированными рабочими


Днепрострой (1929 г.).
Конвейер грабарок на выемке земли из котлована
Митинг в день торжественного пуска Днепрогэса— 10 октября 1932 г.


Общин вид строительства домен Кузнецкого металлу ргичеемн о комбината (1931 г.)


Строительство Свирекой электростанции


На стройке Берс таковского химкомбината (1931 г.)
М. И. Калиши и С. М. Киров на закаадкс Свирской э.чсктрос 1 аннии (1927 г.)


Плотина Днепрогэса


Монтаж тхрбины па Днепрогэсе


Второе Баку. Краснокамский нефтяной район. Воые буровой скважины (1934 г.)
Забойщик шахты «Центральное-! 1рмино» Алексей Стаханов делится с шахтерами своим опытом высокопроизводительною труда (1935 г.)


Строительство Бурджарской электростанции (Узбекская ССР, 1935 г.)
Строительство Варзобской ГЭС (Таджикская ССР, 1936 г.)


На Канакерской ГРЭС (Армянская ССР, 1936 г.)
Бетонирование Гергсбсльской ГЭС (Дагестан, 1937 г.)


Второе Баку. Ишимбаевскпе нефтепромыслы (Башкирская АССР, 1939 г.)
Кузнецкстрой.
На строительстве домны № 3 (1933 г.)


Первенец Сталин!радского тракторного щвода, присланный в подарок XVI съезду партии, проходит по \лицам Москвы (1930 г.)
Мощные тракторы «ЧТЗ-60» етал давать на поля страны Челябинский тракторный щвод (1933 г.)


Массовый выпуск наладил Харьковский тракторный завод имени Серго Орджоникидзе (1927 г.)
Первые подшипники Московского 1-го подшипникового завода (1932 г.)


На Московском автомобильном заводе
М. Горький и директор завода И. А. Лихачев среди рабочих завода


11<1 I о|)|,|ч. )1’А 1\( 1\1 <1 В I ()\н )6и ц>11()\1 ;;1В() 1С. (д‘[)1О ( )[) I/!\ <) 11111\ 11 I ;с
ос\1.11 [шкив । с । о । ысячнып ив юмобп. и., со111с.11111111 с в»>1 н’>с11с[)и (1933 । )


На ремонте ковша тоже сплошь ручная работа и в известном смысле ножная. Дело в том, что глину месили ногами, так как машин-смесителей не было, они появились позже. Собственно, с этой операции и началась моя работа по ремонту. Снимались те же единственные студенческие ботинки, закатывались брюки до колен и босыми ногами выхаживали не один километр в ящике, наполненном огнеупорной глиной, песком и водой. Состав должен быть хорошо промешан, как самое лучшее тесто. Печник, ремонтирующий ковш, видимо, для воодушевления говорил, что лопата не дает того эффекта, как самые обычные босые ноги, если к тому же они молоды и работают усердно.
Теперь о подобной работе молодому поколению странно слышать. Мы успели привыкнуть к машинам, и, что греха таить, некоторые не всегда и не очень уважают черную работу.
Но самой тяжелой работой, пожалуй, была отбивка— удаление литников от болванок. Она требовала и сноровки, и большой физической выносливости. И из рабочих не всякий мог выдержать эту работу. Огневой резки литников еще не было. Не было и пневматических молотков. Все это удалялось вручную с помощью кувалды и зубила. После нескольких десятков ударов пот катил градом. А через какой-нибудь час работы усталость становилась такой, что, казалось, еще один удар тяжелой кувалдой — и силы кончатся. Однако каждый раз, стиснув зубы, вновь поднимались кувалды, напрягались молодые мускулы, и удары возобновлялись.
Советским народом владел пафос строительства. Его воодушевляли призывы большевистской партии, согревали небывалые по масштабам задачи пятилетнего плана. Сознание того, что на виду у всего мира советские люди во главе с коммунистами, не жалея сил, отказывая себе во многом, создают свою, социалистическую промышленность, и мы, молодежь, являемся участниками этого грандиозного дела, придавало нам и силу и непреодолимое желание быть достойными рабочего класса, быть рядом с ним, трудиться во имя общей великой цели.
И работа продолжалась. Рядом со мной ловкий и сильный рабочий отбивал литников в десяток раз боль-, ше меня. Он свободно, как полено дров, передвигал 17
Были индустриальные
257


и поворачивал клещами тяжелые болванки. У меня же трещали позвонки на спине, когда приходилось делать то же самое. Да, к силе нужны умение, опыт.
В обеденный перерыв рабочие усаживались тут же, на рабочих местах. Вынимали свои узелки, непременную бутылку молока, огурец, черный хлеб, соль. Картошку («рябчиков», как в шутку называли ее рабочие) пекли тут же в цехе, подвешивая на проволоке рядом с горячей печью. В маленькой столовой места всем не хватало. Да семейному рабочему обходилось дешевле принести продукты из дома. Экономилась каждая копейка, каждая крошка хлеба.
Через несколько дней работы на этом участке, получив некоторые навыки, мы стали больше очищать слитков, а некоторые из нас уже выполняли норму выработки. Мы почувствовали себя увереннее. Да и рабочие с большим дружелюбием относились к нам. Их глаза стали теплее. Завязывались интересные разговоры. Оказалось, что часть из них пришла недавно из деревни. Некоторые работали всего несколько месяцев. Но они освоили эту работу очень быстро. Ведь крестьяне и в деревне несли тяжелый труд. А в ловкости у них никогда недостатка не было.
На мартеновской печи я работал на завалке, на подъеме и опускании крышек завалочных окоп, на перекидке шиберов, на заправке подины.- Все это делалось, конечно, вручную. Наиболее тяжелая операция — завалка печи. Тяжелые куски шихты укладывались на большую лопату, опирающуюся на поперечный ролик у окна печи. Делали это одновременно несколько человек. Другие держали лопату за ручку и толкали в печь, сваливая груз в ванну. Меньшие куски шихты, чушки чугуна укладывали на эту гигантскую лопату стопкой. Мелочь забрасывали в печь обычной совковой лопатой. В этом случае, быстро сменяя друг друга, рабочие подбегали к открытому окну плавильной печи, закидывали как можно дальше шихту и моментально удалялись, подгоняемые нестерпимой жарой.
Ритм задавался старшим рабочим по завалке под контролем сталевара. Последний, как правило, в завалке не участвовал. Зато заправку печи сталевар доверял только первому подручному, чаще всего главную работу делал сам.
258


Помню, как первую порцию шихты, взятую на лопату, я забросил в печь вместе с лопатой и рукавицей под общий хохот бригады завальщиков. А их было 15— 20 человек. Это обычная ошибка новичков, на которых действовали и жара, и тяжелый груз, и яркий свет мартеновской печи, и сама обстановка, когда на его работу смотрят десятки глаз. Новичок волнуется, теряет координацию движений. Огромная рукавица, в которую можно поместить не одну, а по крайней мере две руки, сама цепляется за шихту и слетает с руки.
Нынешнее поколение сталеваров и понятия не имеет, что такое ручная завалка. Никому не приходит мысль попробовать заваливать мартеновскую печь вручную, даже если остановились по неисправности завалочные машины.
Не найти теперь и разливочной тележки с ручным приводом. Исчезла ручная завалка доменных печей. Завершается механизация завалок электропечей, вагранок. А в Выксе в то время была ручная завалка доменных печей с помощью тележек.
Невредно напомнить и, может быть, показать в кино, как раньше работали на старых металлургических заводах, какова была техника, как росла и мужала новая промышленная держава, как самоотверженно трудились советские люди.
Да, нелегко было выплавлять металл на Выксунском заводе. Но не легче было и на соседнем заводе — Куле- бакском, да и на других.
Так же работали, например, на Сормовском заводе, которому в 1969 г. исполнилось 120 лет. Многое теперь изменилось на этом заводе. Ушли в область преданий старые плавильные печи и прокатные станы.
И вот теперь на моих глазах пробивает себе путь новая технология— непрерывная разливка стали. Уходит с боем в прошлое старый способ разливки стали по изложницам. Именно с боем. Есть еще люди, которые не только сомневаются, но и пытаются усложнять проблему, пугают неудачами, авариями, взрывами, сложностью механизмов и автоматики установки. Что поделаешь, металла без шлака не сваришь!
Но новое неотвратимо побеждает. Теперь этот процесс разливки получил всеобщее признание. Мало того, советский способ непрерывной разливки стали распро-
259


страняется за рубежом. Проданы лицензии на Францию, Японию, Индию, Италию. Несколько установок, сделанных по советским чертежам, уже работают за границей.
КОЛОМЕНЦЫ
После окончания института я был направлен на Коломенский машиностроительный завод. Коломенские пролетарии прошли славный революционный путь. Они одними из первых боролись под большевистскими знаменами, начиная с первых лет XX века, и уже на второй день после победы Великой Октябрьской революции установили Советскую власть в Коломне. Меня радовало то, что я попал на один из старейших машиностроительных заводов страны, с именем которого связано зарождение и развитие отечественного локомотиво- строения и дизелестроения. В истории завода яркой страницей является выпуск (к 15-й годовщине Октября) первого серийного тепловоза и в содружестве с заводом «Динамо» — первого электровоза, создание первых советских тракторов «Коломенец-1», которые демонстрировались В. И. Ленину, и многое другое. Это был один из тех немногочисленных крупных машиностроительных заводов, где молодой специалист мог пройти хорошую практическую школу инженера.
Защитив дипломный проект перед государственной комиссией, я теперь должен защитить звание инженера на самом заводе, перед коллективом предприятия. Только здесь можно получить настоящую аттестацию.
Это волновало и беспокоило. Как-то меня примут рабочие и мастера? Работать ведь придется рядом с ними. Небезразлично было и то, куда направят, доверят ли самостоятельную работу.
Наконец я в «приемной дирекции завода. Директору уже доложено обо мне. Хороший порядок существовал в то время. Каждого молодого специалиста обязательно принимал директор завода или главный инженер, причем не формально, а по-настоящему, с живым интересом. Какую-то роль в этом играло то, что тогда приток молодых специалистов был сравнительно невелик, и руководство завода находило время побеседовать с каждым вновь прибывшим, чтобы ближе познакомиться, 260


узнать, на что годится, к чему стремится сам молодой инженер, и со своей стороны посоветовать, где он может принести наибольшую пользу заводу и себе. Такой порядок, помимо всего прочего, уменьшал вероятность ошибки при назначениях. Эта хорошая традиция со временем стала нарушаться, о чем можно лишь сожалеть.
Директор, Дмитрий Ефимович Березин, лет сорока — сорока пяти, выходец из рабочих, не имел специального образования, выдвиженец, красный директор. Когда я вошел в его кабинет, он встал, протянул руку, расспросил, откуда прибыл, что окончил. Быстро пробежал глазами мое направление и сказал, что завод развивается и во всех цехах нужны специалисты. Когда я выразил желание пойти в чугунолитейный цех, у директора потеплели глаза. Он был явно обрадован и сказал, что сам тоже работал литейщиком и одобряет мой выбор. Коротко рассказал о будущем завода, и в частности о перспективах литейного производства. При мне позвонил начальнику чугунолитейного цеха и направил меня к нему. Через несколько минут, не чувствуя ног, я выходил из кабинета с направлением в «чугунку», как ласково называли этот цех на заводе.
Итак, с горячим сердцем в горячий цех!
На заводе было два чугунолитейных цеха: один — действующий, очень старый, другой — новый, полностью еще не был пущен. Старый цех — тесный и темный, с тихоходными маломощными кранами, неудобными сушильными печами и вагранками, с ручной завалкой. Ни одной машины для форм и тем более для стержней. Сплошной ручной труд. Вентиляции практически никакой. Но что за кудесники работали в этом цехе! На допотопном оборудовании, в основном руками, золотыми руками коломенских умельцев отливались сложнейшие конструкции, такие, как блоки цилиндров дизелей длиной четыре-пять метров и толщиной стенки в семь- восемь миллиметров, фундаментные рамы, крышки цилиндров, втулки, элементы топливной аппаратуры и многое другое. Сложность дизельного и компрессорного литья общеизвестна, но и паровозный цилиндр тоже не простая деталь для литейщика.
Всем своим обликом этот цех, словно сгорбившийся старик, с подслеповатыми глазами-окнами, вросшими в землю, говорил о далеком прошлом, когда тут в сарай261


чиках рождались мастерские по изготовлению ферм моста через реку Оку и Москву-реку, а потом и первых примитивных паровозов. Но завод в годы второй пятилетки, призванный выпускать современные машины, требовал более сложных крупных отливок из более прочных материалов, и старая «чугунка» уже не могла справиться с новыми задачами. Словом, старому цеху приходил конец.
Неподалеку от него уже вырос новый литейный цех- красавец. По мере готовности отдельных участков и пролетов литейщики переселялись на новые места. К моему удивлению, не все охотно оставляли старый цех, особенно пожилые рабочие. За 15—20 и больше лет работы люди привыкали и даже привязывались к рабочему месту. Здесь все знакомо, близко, под рукой нехитрое оборудование, и тут же каморка мастера. За многие годы изучены повадки и капризы каждой вагранки, каждой сушильной печи. Даже цеховой гудок кажется родным, не смешаешь его ни с каким другим. И вдруг все это оставить...
Но новое брало свое: культурой производства, очевидными преимуществами технологического процесса, облегчением труда литейщика. И, перейдя в новый цех, люди быстро осваивались с расположением печей, кранов, с сигналами, с новым рабочим местом. А литейщики помоложе, которых было подавляющее большинство, без сожаления прощались со старым и с радостью переходили в новый цех.
От старого уходили, но новое давалось нелегко. В этот период на Коломенском заводе, да и на других с подобной биографией, сталкивались старое и молодое поколения, десятилетиями сложившиеся традиции и новые веяния. Работали рядом люди громадного практического опыта, но недостаточно образованные и грамотные и специалисты с дипломами высшей советской школы, подготовленные теоретически, но не успевшие еще приобрести столь драгоценного опыта. Но тем и другим была присуща одна черта — все горели огнем созидания. Строительство и освоение нового цеха было истинно делом всего завода. Ну а литейщики, понятно, были в первых рядах.
В новой «чугунке» мне все по душе: и планировка, и масштабы производства, и невиданное новое оборудова262


ние. По тому времени новая литейка Коломенского завода считалась крупнейшим литейным цехом подобного профиля в Европе. Мощность его — около 60 тыс. т литья в год. Уже через несколько лет после пуска цеха в нем работало 1600 человек.
Значительная часть оборудования завозилась из Германии, США, Англии. Мне оно было знакомо по учебникам и каталогам, с которыми имел дело еще в институте, а также из практики на новых заводах, на которых пришлось побывать. Учебники того времени по литейному оборудованию основывались главным образом на иностранном опыте. Книги заполнялись фотографиями, схемами и текстами из иностранных каталогов и проспектов. Они были предельно кратки и не совсем ясны. Кроме того, вообще изучать машину только по схемам и фотографиям, без натуры трудно.
Поэтому, когда на Коломенском заводе я впервые увидел многие новые литейные машины, это было большой радостью для меня. С увлечением изучал это оборудование, чему способствовало то, что часть машин еще не была смонтирована, а другие не налажены. Приходилось и монтировать, и налаживать, и потому хорошо осваивать новейшие по тому времени машины.
Особо сильное впечатление производили огромные формовочные машины для крупного литья, пескомет и камера для гидравлической очистки больших отливок от земли. При давлении в 70 атм струя воды приобретала режущие свойства. Производительность труда при пользовании камерой повышалась по крайней мере в десяток раз. Все узлы этого агрегата — поворотный стол, приспособленный практически для деталей любого развеса, мощный грязевой насос, насосно-аккумуляторная станция, огромные отстойники для шлама (смесь песка с водой)— все это и многое другое пленяло воображение молодого специалиста.
Но самый большой эффект производила централизованная установка для приготовления формовочных и стержневых смесей. Это целая махина! Гигантские бункеры для материалов, механические смесители, бесконечное количество транспортеров самого различного назначения— они шли на высоте десятиэтажного дома и погружались в подземный лабиринт, шли вертикально и под углом, шнеки, элеваторы. И все это управлялось 263


из одного места. Уже тогда здесь были заложены элементы автоматизации.
Мастер земледелии (так называли в обиходе комплекс оборудования по приготовлению формовочных земель) старого цеха, знакомясь с новым местом работы, с беспокойством и сомнением смотрел на это нагромождение непонятных ему механизмов. В старом цехе было все просто и доступно руке человека. Никаких транспортеров и тем более автоматики. Несколько бегунов-смесителей да два-три десятка стальных коробок для передачи формовочной земли к рабочим местам — вот и все механизмы.
А тут у машин стояли молодые специалисты — технологи, механики, слесари и электромонтеры. Они делали пробные пуски, устраняли неполадки, которых было немало. Некоторые механизмы по неопытности работников ломались, запасных частей не хватало. В цехе возникали простои, неувязки. Это нервировало старых литейщиков; в прежнем цехе подобное вроде не встречалось.
Но каждый день приносил не только заботы, связанные с пуском нового оборудования, но и удовлетворение сделанным. Машина за машиной вставали в строй. Шаг за шагом коллектив цеха приближался к овладению сложным комплексом производства. Каждый работник цеха занимал свое место.
Механик цеха молодой техник А. А. Корешков быстро освоился с оборудованием. Он бесстрашно ходил по мостовым кранам и подкрановым балкам. Мужественный человек быстро привыкает к опасности, перестает ее замечать. Корешкова можно было видеть и в туннеле, и на выбивной решетке. Потомственный коломенец, он любил свой завод, как и все, кто на нем работал.
Коллектив службы механика не только ремонтировал оборудование, он участвовал и в его монтаже. Вспоминаю курьезный случай. Монтировали мы с А. А. Корешковым две новые формовочные английские машины типа «Тейбор». Это были сравнительно небольшие станки незнакомой нам конструкции. К станкам были приложены монтажные чертежи. Чтобы никому не мешать, решили заняться монтажом в выходной день. К обеду оба станка были собраны. Залито масло в систему, подведен сжатый воздух. Но несколько небольших 264


деталей остались неиспользованными. Мы долго думали, куда их поставить, внимательно рассматривали уже в который раз чертежи. Но чертежи не отвечали на вопрос. Мастер Воронков предложил опробовать станки. К нашему удивлению и радости, станки нормально работали и без этих деталей. На другой день были взяты более полные чертежи станков. Но и там не нашлось места для мучивших нас деталей. Настоящая загадка! Впоследствии оказалось, что в ящик с формовочными машинами попали детали от других станков.
Плавильное отделение имело хорошие завалочные машины. Завалка вручную ушла в прошлое. Шихтовые, автоматически фиксирующие весы на электрифицированных тележках, современные воздуходувки для вагранок, два конвейера для крупных и мелких форм с вариатором скорости... Да всего не перечислишь. Все это богатство было приобретено на средства, созданные руками рабочих и крестьян. Во многом отказывали себе трудящиеся Советского Союза, чтобы построить заводы, купить машины за границей. Наша промышленность тогда только набирала силы и не была еще в состоянии сама изготовить все нужное стране оборудование.
С жаром взялся я за изучение богатого арсенала техники нового цеха. Не отказывался и от старинного русского способа: не пощупаешь — не узнаешь. Так легче запоминались схемы устройства машин. Знать их надо наизусть, ведь я назначен заместителем механика цеха. Рисовал отдельные узлы и детали незнакомых машин. Это помогало мастерам и рабочим. Работая рука об руку с ними, узнавал многое, что ни в одной книжке не написано, и серьезное, и смешное. В каком учебнике сказано, что такое «доктор»? А это, оказывается, большая кувалда, пуда два весом, с помощью которой шла разборка отдельных узлов. Так, например, выбивали вал из шестерни. Специальные съемники тогда отсутствовали.
Кроме литейного строился на заводе модельный цех с отделением металлических моделей. Этого вообще на заводе никогда не видывали. Но без металлических моделей нельзя работать на формовочных машинах. Строился большой корпус дизельного цеха. Заменялось и пополнялось оборудование в старых цехах. Словом, шла коренная реконструкция завода, менявшая его облик и по форме и по содержанию.
265


Усилия страны были сосредоточены на создании отечественной тяжелой промышленности, и Коломенскому заводу принадлежало тут почетное место. Строился мощный морской флот — и ему нужны были коломенские дизели новейших конструкций; реконструировался железнодорожный транспорт — и требовались новые, более мощные паровозы. Оснащенный передовой техникой, завод в свою очередь способствовал техническому прогрессу в других отраслях народного хозяйства.
Мастера-практики составляли большинство в среднем звене технического руководства завода. Немало среди них было коммунистов. Они проделали огромную работу, помогая молодым специалистам стать на ноги и окрепнуть.
Целая плеяда мастеров того времени осталась у меня в памяти. Среди них старший мастер формовочного отделения Кирилл Иванович Кузин, старший мастер стержневого участка Василий Гаврилович Мещеряков, технолог Семен Алексеевич Волков, старшие мастера — обрубного отделения Константин Федорович Рябчиков и плавильного участка Иван Капитонович Киселев, мастера Сергей Васильевич Дорофеев, Петр Степанович Соловьев, Степан Иванович Махоткин и многие другие. Какие это были замечательные работники и люди!
Справедливость требует сказать, что не все старые мастера сразу приняли и признали молодых специалистов. Некоторые относились к ним с недоверием и предубеждением, а бывало, и уязвляли кое-кого. Но это были редкие случаи, и относились они к начальному периоду работы молодого специалиста.
Старший мастер К. И. Кузин встретил меня с явным сомнением в моих знаниях и практических навыках. И не без основания, так как знания мои, особенно в практическом отношении, были тогда весьма скромны.
Кирилл Иванович начал с того, что давал мне различные мелкие поручения, которые мог выполнить любой человек, не имеющий инженерного образования. Это, понятно, меня раздражало, и я с запальчивостью требовал настоящей инженерной работы. Старший мастер выслушивал, пряча улыбку в седые усы, но держался своей методики — постепенного усложнения задач. Прошло пять или шесть месяцев, прежде чем мне наконец поручили одно ответственное дело. Нужно было 266


подобрать цепь и сформировать чалку для перемещения в сушильную печь очень крупной формы весом около 70 т, для чего требовалось применить два мостовых крана одновременно. Делалось это в новом цехе впервые.
Конечно, Кузин знал, как все это сделать, какую взять цепь и как подготовить чалку. Хотя он и считал на пуды и пользовался старинным складным деревянным аршином, но считал правильно. Этим самым аршином, не глядя на чертеж (да он и плохо читал его), старый мастер мерил саму модель и весьма близко определял так называемый черный вес отливок, а затем вес формы. Опыт — хорошая добавка к аршинам и пудам. Но старший мастер хотел проверить инженера, как Тарас Бульба: «Посмотрю я, что за человек ты в кулаке...» Понимая это, я с большой тщательностью рассчитал и вес груза и саму цепь. Копался в справочниках, вспомнил все правила, учившие осторожности при подобных расчетах, не поскупился на запас прочности. Дело это было не только принципиальным для меня, но и связано с опасностью для жизни людей. Тройная проверка каждой строчки расчета не была излишней.
Накануне поздно вечером, когда вторая смена заканчивала заливку, я еще и еще раз проверил свой выбор цепей и чалочных приспособлений. Кирилл Иванович издали, не вмешиваясь, наблюдал за мной, и я больше это чувствовал, чем видел.
Старый мастер в рабочие дни приходил в цех раньше всех и уходил позже всех, чтобы проверить, как третья смена подготовила фронт работ, как выполнила его задание. Во вторую смену он, как правило, присутствовал при заливке, в особенности когда отливались ответственные и дорогостоящие детали. В выходной день он опять являлся в цех на два-три часа, чтобы убедиться, как идет ремонт оборудования, сушка форм.
Наконец все сделано. Подготовлены цепи, чалочные приспособления, проинструктированы крановщики, стропальщики. Кирилл Иванович наблюдает за ходом подготовки и молчит. Пытаюсь разгадать, как он оценивает мою работу, спрашивать не решаюсь. Дело между тем идет своим чередом. Отдана команда к подъему. Цепи натянулись точно струны. Форма поднята. Десятки людей следят за этой редкой операцией. Прежде чем везти 267


форму в сушильную печь, а это через весь пролет, нужно выждать, пока полностью прекратится покачивание формы.
Кажется, все спокойны, никто не волнуется, кроме меня. Всматриваюсь в лицо старшего мастера. Он стоит против меня по другую сторону груза. Кирилл Иванович тоже спокоен. Он медленно сморкается в красный носовой платок. Мне полагалось ему доложить, и я пошел к мастеру под грузом, вместо того, чтобы его обойти. Это строго запрещалось. Что поделать, молодость! Хотелось показать уверенность в моем расчете. Никто, однако, не вспомнил об этом нарушении.
Подойдя к мастеру, я спросил разрешения направить форму в сушильную печь. На строгом лице Кирилла Ивановича появилась улыбка, глаза подобрели. Дело сделано, мелькнула в голове мысль, это, кажется, первый шаг к сближению. Действительно, с этого момента отношение старого мастера ко мне изменилось и позднее переросло в дружбу. Несколько лет мы работали вместе в различных сочетаниях: он — старший мастер, я — технолог, потом заместитель начальника цеха, начальник цеха, а Кирилл Иванович неизменно оставался старшим мастером. Но отношения у нас были самые замечательные. Я всегда считал его своим старшим товарищем и учителем. Кирилл Иванович поручился за меня, когда я вступал в партию.
Ко всем нововведениям К. И. Кузин относился осторожно, осмотрительно. Он никогда не спешил делать окончательных выводов. Некоторым, как вначале и мне, это казалось консерватизмом. Но это было не так. Просто старому мастеру свойственна была ирония, воспринимавшаяся нами как консерватизм. Ввели, например, на заводе институт диспетчеров, а Кирилл Иванович стал называть новую должность не иначе как «беспе- чер», чем, очевидно, хотел подчеркнуть огрехи в диспетчерской службе. Когда изучали методы знаменитого американского инженера Тейлора, имя которого назойливо преследовало нас в промышленности, Кирилл Иванович, узнав от меня, что слово «тейлор» (1аПог) по- английски означает портной, всякий раз, когда касалось Тейлора, говорил: «Давай-ка займемся портным». За добродушной иронией не скрывалось злостное упрямство. С мудростью много познавшего в жизни человека
268


Кирилл Иванович принимал все новое, если убеждался, что оно на пользу делу.
Глубокий след в памяти оставила атмосфера всеобщего стремления к знаниям, характерная для тех лет. Указание В. И. Ленина на III съезде комсомола, что задача молодежи «состоит в том, чтобы учиться», стало законом не только для молодых рабочих и специалистов. Взрослые приняли его так же близко к сердцу, как молодежь. Учились все: молодые и старые, кадровые рабочие и люди, только что пришедшие из деревни. Штудировали учебники, статьи в газетах, задавали вопросы на лекциях и на работе. Я постоянно ощущал эту одержимость учебой, которой был охвачен заводской коллектив.
Как и другим специалистам, мне пришлось читать лекции в учебном комбинате завода, который к тому времени был выстроен заново. Там было всегда много народу. Кто работал в первую смену — занимался вечером, кто был занят во второй смене—учился днем.
Слушателями, «учениками» были мои учителя. За столами аудиторий сидели мастера, бригадиры литейного цеха. Первое время меня это страшно смущало. Потом привык. Мы дополняли друг друга. Учили других тому, что лучше знали, и учились сами у людей с большим практическим опытом. Аудитории учебного комбината были заполнены до отказа теми, кто прошел богатую практическую школу, и юнцами, у которых за плечами не было ни практики, ни теории. Но и те и другие горели желанием овладеть техникой, узнать суть процессов плавки металла, термической обработки, устройства новых машин, сварки. И делалось это не для личной выгоды, а для общего дела. Призыв партии овладеть техникой, поставить ее на службу социалистическому строительству действовал с возрастающей силой.
В литейном цехе наряду с мелкосерийным развивалось крупносерийное, массовое производство. Это усложняло общую задачу, вызывало необходимость ломки традиций, десятилетиями сложившихся методов работы литейщиков. А такое не проходит безболезненно.
Специалисты ездили изучать опыт на другие заводы массового производства — тракторные, автомобильные, сельскохозяйственного машиностроения. Посылались за границу. Страна требовала скорее использовать мощности нового цеха, научиться выпускать отливки высо269


кого качества и в большом количестве. Много синяков поставила нам жизнь на пути к этой цели, но уроки пошли на пользу.
Новая «чугунка» довольно долго не справлялась с планом. Причин тут было много, не последняя та, что часть рабочих не обладала достаточной квалификацией, не все мастера освоили новое оборудование, хотя старались изо всех сил. К внутренним причинам добавлялись внешние: перебои в снабжении материалами, в подаче вагонов и т. д.
Однако дело было не только в этом. Процессы, происходившие в нашей промышленности в 30-х годах, правомерно, мне кажется, сравнить с технической революцией в 50—60-х. Конечно, это явления разного качества и масштаба: теперь — автоматизация, электроника, миниатюризация; тогда — в основном механизация производственных процессов, в чем литейное дело отставало, пожалуй, больше всех. Но тогда перемены имели еще более революционный характер и при всем прочем недостатки в организации производства особенно бросались в глаза. Вокруг этих вопросов разгорались жаркие схватки.
В память врезалось производственное совещание в нашем цехе. Уже одно то, что в нем приняли участие главный инженер завода и секретарь парткома, говорило о том, каким «узким местом» стал литейный цех.
Просторное помещение красного уголка забито до отказа. Черные, синие, коричневые спецовки. Яркими пятнами выделяются лишь цветные косынки и платки стерженщиц и крановщиц. Атмосфера общей взволнованности никого не оставляет равнодушным.
Собрание внимательно слушает доклад начальника цеха. Он не обходит, кажется, ни одной стороны работы литейщиков. Говорилось о неполадках с оборудованием, неувязках между отдельными участками и т. д. Немало слов было сказано о стахановском движении в стране и на заводе, назывались имена стахановцев цеха — формовщиков Антополова, Калашникова, стерженщиков Ежкова и Рожкова. У нас был свой Бусыгин (однофамилец знаменитого кузнеца Горьковского автозавода), сборщик дизелей, который вместе со своей бригадой в несколько раз сократил цикл монтажа. Руководитель цеха, увы, не уловил в этих фактах симптомов корен270


ного поворота в развитии промышленности, не понимал психологии нового рабочего, рвавшегося к знаниям, жаждавшего взять от техники все, что она может дать. Для этого мало было построить цех, оснастить его современным оборудованием. Надо было, чтобы коллектив овладел новой техникой, по-новому организовал производственный процесс. Как? Вот этого ждало совещание, но не услышало в докладе. Он не удовлетворил аудиторию. Тем острее были выступления.
Говорит стерженщик Юрий Петрович Рожков. Его язвительный язык, шутки, остроумные сравнения вызывают смех и одобрение. Но он говорил дело, рассказал, как при всех имевшихся в цехе недостатках за счет рациональной организации рабочего места, улучшения технологии сумел почти удвоить выработку в смену.
Запомнилось выступление бригадира крановщиков комсомолки Лизы Кубышкиной. В ее бригаде ни много ни мало — около 150 человек. При 44 различных кранах в цехе — мостовых, консольных, грейферных и др.— это нормально. Крановщиками были сплошь женщины, девушки. Только на разливочных кранах работали мужчины. Лиза не имела звания мастера, хотя фактически была им. Она никому не давала покоя, добиваясь слаженной работы механизмов. Сколько было сказано горьких слов по адресу механика цеха, электриков, которых не найдешь, когда нужно, нерадивых стропальщиков- чальщиков. И при всем том — твердое слово от имени всей бригады бесперебойно обеспечивать формовщиков, стерженщиков, заливщиков, обрубщиков, несмотря ни на что.
Осенью 1941 г. эта боевая комсомолка добровольно вошла в состав команды бронепоезда, построенного Коломенским заводом и укомплектованного его работниками. Как жила, беспредельно преданная делу, не отступая перед трудностями, так и погибла геройски Лиза в бою под Можайском.
Показательно, что никто из выступавших на совещании рабочих, бригадиров, мастеров не жаловался на столовую, а она была далеко не на высоте. Не жаловались и на ЗРК (заводской рабочий кооператив), который тоже не блистал успехами. Все это оставалось за бортом главного — производства, плана. Речи рабочих были кратки — три — пять минут, взволнованно говорили о
271


том, что наболело, просто, конкретно, иногда с инженерной точки зрения наивно, но по существу правильно.
Слушая эти острые и точные, как удары рапиры, речи, главный инженер О. М. Каменев то и дело подходил к телефону, одиноко висевшему на колонне красного уголка, вызывал то начальника снабжения завода, то заведующего транспортным отделом, как будто отдельными оперативными указаниями можно было исправить то, что требовало целого ряда продуманных организационных и технических мероприятий. Каждый раз главному инженеру приходилось протискиваться через густую толпу участников собрания. Он был в светлом костюме, опирался на красивую трость. Седая голова, белоснежные усы и такая же борода как бы подчеркивали солидность и многоопытность этого представителя специалистов старой России.
Пришлось главному инженеру держать ответ перед собранием литейщиков. Говорил он сдержанно, правильным русским языком, хорошо построенными фразами. Но он не сказал того, что хотели от него услышать. Он оправдывался, обещал принять меры, а его словам не верили. Обещаний было больше чем достаточно, но они не подкреплялись делами. Он чувствовал, что не пользуется доверием, хотя слушали его внимательно, не бросали реплик, не оспаривали выводов. Но если нет полного доверия, никого он убедить не мог.
Те же недостатки в работе цеха и завода были предметом выступления секретаря парткома X. Э. Рубинчика. Политически осмысленные, они получили другое звучание. Молодой, с горящими глазами, в черной гимнастерке под ремень, ворот расстегнут, с черными слегка вьющимися волосами, кое-где посеребренными ранней сединой, секретарь парткома сразу овладел аудиторией. Это был природный оратор-массовик. Его речь не была предварительно написана, никаких бумажек перед ним вообще не было. Говорил он с большим воодушевлением, затрагивая живые струны в сердцах слушателей. Каждый из нас ощутил свою личную ответственность за создание мощного морского флота (завод выпускал дизели для судов), современных локомотивов, первого в стране московского метрополитена. Главный упор секретарь парткома сделал на коренное улучшение хозяйственного руководства.
272


Наступила пора выдвижения способных работников. Пост главного инженера вместо Каменева занял молодой, но уже имевший опыт в массовом производстве Кордунер. Начальником дизельного производства был назначен В. А. Малышев из конструкторского бюро завода. Он окончил МВТУ. До института работал машинистом. Образование счастливо сочеталось в нем с жизненным опытом и выдающимся организаторским талантом. Впоследствии Вячеслав Александрович Малышев был директором Коломенского завода, министром, заместителем председателя Совета Министров СССР.
Чугунолитейный цех возглавил Борис Алексеевич Носков. На Коломенском заводе он был известен как крупный специалист-металлург, работал в цветнолитейном и сталелитейном цехах завода. Огромный опыт, личное обаяние, скромность снискали этому беспартийному специалисту большое уважение и непререкаемый авторитет среди литейщиков. Под его руководством «чугунка» начала работать более организованно. Главный упор был сделан на улучшение качества литья, а уменьшение брака, естественно, увеличивало одновременно выпуск годных изделий. В улучшении качества литья роль Бориса Алексеевича проявилась особенно ярко. Его девизом было: конкретность руководства. Он обходился без громких фраз и грозных приказов. Приходил на участок, например плавильный, проверял шихтовку, сверял с результатами испытаний и, если были допущены ошибки, тут же разъяснял мастерам и рабочим причины их возникновения. В будущем подобные ошибки уже не повторялись.
При особо ответственных отливках Б. А. Носков сам участвовал в составлении шихты. В сложных случаях организовывалась своего рода исследовательская работа с участием мастеров и рабочих, выяснялись причины неудачи, делались выводы и принимались коллективные решения.
Совершенствование технологии и организации производства проходили в обстановке большого политического подъема рабочей массы. В обеденный перерыв, когда обычно делались политические информации, в красном уголке всегда было полно народу. Мне по поручению партбюро приходилось нередко делать подобные информации в течение 15—20 минут. В центре мировых собы18
Были индустриалыые
273


тий тогда был безнаказанный захват гитлеровской Германией одной европейской страны за другой. Каким гневом и ненавистью наливались лица рабочих, следивших по карте, которая всегда вывешивалась перед информацией, как коричневая чума разливается по континенту. В глазах людей читалось, и это подкреплялось возгласами, грозное предупреждение фашизму и решимость раздавить гадину, если она посмеет напасть на нашу страну.
Сознание подсказывало каждому, что надо делать. Люди трудились самоотверженно, творчески. Дать стране больше продукции, скорее ввести в строй новые машины, цехи, заводы — вот что двигало людьми. Над этим посмеивались за границей, рисовали нашу жизнь односторонней, будничной, «обедненной». А для нас полные напряжения дни, недели, месяцы и годы строительства новой жизни были полны радости и гордости за свою страну, которая становилась богатой и сильной.
В сознании своей причастности ко всем делам завода, своей ответственности за его судьбу, за то, чтобы сделать предприятие способным выполнить любое задание страны, народа, партии, воспиталась плеяда специалистов советской школы, целая когорта выдающихся рационализаторов, технологов, организаторов. Это уже не просто умельцы в прежнем понимании. Стерженщики Иван Никитович Ежков, Юрий Петрович Рожков, например, за счет более совершенной технологии, лучшей организации рабочего места повысили производительность труда в 12—15 раз. И разве они одни? Вот еще несколько примеров из множества других о сообразительности, смекалке, изобретательности и, главное, горячей заинтересованности рабочих в процветании социалистического производства.
В новом литейном цехе была смонтирована и пущена в работу камера гидравлической очистки крупных отливок. Скоро выявились слабые узлы этого оборудования немецкого производства. Часто выходил из строя грязевой насос, особенно в часы пиковой нагрузки. Ремонтный слесарь предложил остроумное и простое решение: подвести сжатый воздух в несколько точек отсека, где установлен насос. Это дало возможность поддерживать пульпу (смесь воды с песком) в нужном состоянии и облегчить работу насоса.
274


Мастер обрубного отделения Рябчиков Константин Федорович усовершенствовал удаление мокрой формовочной смеси из отстойников той же камеры с помощью грейфера. Это полностью ликвидировало ручной труд, который считался в то время неизбежным и предусматривался самой конструкцией гидрокамеры.
На плавильных печах-вагранках ремонтный слесарь предложил заменить опоры для бадьи, расположенные в зоне самой печи, подвесным устройством на хоботе завалочного крана. Слесарь усовершенствовал английскую схему загрузки и оборудования. Улучшилась сохранность футеровки, повысился темп завалки, уменьшились расходы на ремонт.
Коломенские рабочие в этом отношении были скорее не исключением, а типичным явлением в промышленности.
Встречались и такие специалисты старой школы, которые с недоверием относились к инициативе рабочих в совершенствовании технологии, оборудования. Помню заместителя начальника литейного цеха, затем технорука завода «Ростсельмаш» в начале 30-х годов, беспартийного инженера Сергея Федоровича Герасимова. Он был высококвалифицированным, опытным инженером. Бывал за границей, владел немецким языком, читал лекции в заводском учебном центре. Мне приходилось слушать его лекции.
Дело в цехе Герасимов вел хорошо. Но находился во власти предубеждения к способностям рабочего. За техноруком оставалось последнее слово при решении судьбы рационализаторского предложения. С. Ф. Герасимов считал, что инженерные расчеты непогрешимы, и предложение рабочего редко находило положительную оценку в кабинете технорука. Вместе с тем С. Ф. Герасимов много работал над формированием сложного и большого цеха. Он был крупным специалистом, любил своё дело и немало сделал для организации массового литейного производства.
По своей квалификации технорук нисколько не уступал иностранным специалистам, вступал с ними в споры. Он возмущался приглашением на работу американских инженеров. Другое дело, говорил Герасимов, покупать за границей оборудование, технологию, конструкции машин. С организацией дела справятся и наши спе275


циалисты, утверждал он. Может быть, такое заявление было преждевременным в то время. Ведь только потом у нас появились в необходимом количестве свои технические кадры, выросли отряды квалифицированных рабочих.
В самоотверженном труде советских людей, в борьбе старого с новым не только в технике, но и в отношениях между людьми рождалась социалистическая индустрия, заложившая прочные основы нового общественного строя.


Н. П. Сапожников
Сапожников Николай Петрович. Родился в 1913 г. Герой Социалистического Труда. Член КПСС с 1943 г. Участник строительства Магнитогорского металлургического комбината. С 1935 г. мастер доменных печей. В настоящее время обер-мастер доменного цеха Череповецкого металлургического завода.
КАК Я СТАЛ ДОМЕНЩИКОМ
Меня иногда спрашивают, как я стал доменщиком и доволен ли я своей профессией. Отвечаю обычно на это так: профессию я не выбирал, так уж случилось, что в юные годы свои я попал на стройку Магнитогорского металлургического комбината, а затем стал металлургом. Своей профессией я доволен. Когда я только начинал работать на доменной печи, то еще очень слабо представлял себе, какую роль металл играет в нашей жизни. Позднее я узнал, что люди еще в глубокой древности использовали железо для производства орудий труда и для защиты от врагов.
Неподдельное удивление вызывает то, что по крайней мере четыре-пять тысяч лет назад люди уже умели отличать породы, содержащие железо, и разными способами извлекать его. Ведь сравнительно недавно наукой было открыто, что железо в природном виде на земле не встречается и что железная руда — это химическое соединение железа с кислородом в смеси с различными другими минералами.
Профессия железодельцев — одна из древнейших. Несмотря на это, на нас, людей огненного труда, как иногда нас называют, еще и до сих пор смотрят как на 277


каких-то чародеев. Многие считают, что, для того чтобы стать доменщиком или сталеваром, требуются какие-то особые качества, которыми обладают далеко не все люди. Может быть, такой взгляд объясняется тем, что наша профессия редкая. Ведь доменщика куда реже встретишь, чем, скажем, токаря, слесаря, каменщика...
А может быть, это объясняется значением, которое железо играло и продолжает играть в нашей жизни. Вот ведь и в нашей стране с того времени, когда В. И. Ленин поставил ее на рельсы индустриализации, металлурги вышли в первую шеренгу строителей социалистического хозяйства. Главными стройками первых пятилеток были металлургические гиганты: Магнитогорский, Кузнецкий, «Запорожсталь», «Азовсталь»...
Некогда металлургические профессии передавались по наследству. Но таким «семейным» способом обеспечить кадрами строящиеся новые заводы было нельзя. Да и приемы старых металлургов оказались не совсем подходящими в новых условиях. В старину печи вели на глаз; на новых заводах дело поставлено по-другому. Печи мы ведем теперь по науке, по приборам. Но многие старые мастера этого признавать не хотели. Тогда, в годы первой пятилетки, и начала формироваться новая армия металлургов. Ее рекрутировали из тех, кто строил новые заводы. Тогда я и стал металлургом. Азы доменного дела я проходил на Магнитке, работал на Ново- Тагильском заводе и вот уже почти двадцать лет на Череповецком заводе.
Молодые люди меня спрашивают: как я добился того, что мне доверили такой сложный агрегат, каким является доменная печь? На это я отвечаю: так же, как добиваются успеха в любом труде. Я мог бы сказать, что родился в счастливое время. Однако я не думаю, что ребятам, которые сейчас начинают жизнь, повезло меньше, чем мне. Расскажу все по порядку, как было.
Родился я в селе Урляды Верхнеуральского района, что в ста с небольшим километрах от горы Магнитной, или, точнее, от ныне более чем трехсоттысячного города Магнитогорска. Ни отцу моему, ни деду или прадеду никогда не снилось, что их потомок будет работать на металлургическом заводе, у огненных печей. В петровские времена на заводах трудился пришлый, беглый народ. Но чтобы казак на завод пошел!
278


При Советской власти четко определился водораздел между зажиточным казачеством и беднотой. Наша семья была из бедняков — отец батрачил у крепкого казака, а в самый канун русско-германской войны его взяли в армию. На службу должен был идти сынок богатея, но тот откупился, и жребий пал на отца. Как известно, казак шел на призыв со всем своим: конем, седлом, снаряжением. А где все это взять бедняку? Пришлось богатею обеспечить отца всем, что полагалось, хотя снаряжение было и не самого высшего сорта. Надо сказать, что отец мой был казак первостатейный, на лошади выделывал такое, что редко кто умел. Очень боевой он был.
Началась война. В первые же недели отца убили. О смерти отца в селе стало известно из газет: в них печатались списки павших смертью храбрых. Мне тогда исполнился всего лишь год. Мать совсем было отчаялась— как жить, хоть по миру иди: детей-то был полный дом.
Вскоре после того, как пришло извещение о смерти отца, поступил перевод на довольно значительную по тому времени сумму. Кто же был тем благодетелем, который подумал об осиротевшей семье?
Командир у отца был из соседней станицы, и он ценил в казаке отвагу и преданность. Вернувшиеся в станицу с войны казаки рассказывали, что отец своим телом заслонил командира и тем спас его от смерти. А тот в благодарность сам от себя какую-то сумму пожертвовал и пустил в офицерском клубе подписной лист. Таким образом, набралось несколько сотен. На присланные деньги мать хату купила.
Затем совершилась революция, и в нашей станице установилась Советская власть. А тут мне пришло время в школу идти. Школа хотя и недалеко была, а в чем ходить осенью или зимой? Не могла еще тогда новая власть всем неимущим помочь. Обуви у меня не было никакой, и обули меня в дедушкины лакированные сапоги— он был батарейцем, в сажень ростом. На второй год и они прохудились. Пришлось мне дома остаться. Занимался со мной зять — грамотей был, учил строго, хорошо подготовил. Обувку все же купили, и я снова в школу пошел, уже во второй класс. Однако я в нем всего три урока просидел, сразу меня в третий пересадили.
279


Классы в одной комнате были — в одном ряду первый, в другом — второй, в третьем — третий. Так я прошел шесть классов, и на этом мое образование закончилось: восьмилетка была в городе, ехать туда было не на что.
В то время до нашей станицы дошли слухи, что у горы Магнитной будут строить чугуноплавильный завод. Про ту гору у нас много разговоров было. Еще в давние времена зимой по санному пути возили руду с Магнитной горы на Белорецкие заводы. И наши станичные этим промыслом занимались. Разные легенды о той горе рассказывали. Будто бы пастух на гору взошел, а сойти не смог — прирос к ней. Догадался сапоги снять. Оказалось, у него сапоги были железом окованы, их магнитом притянуло к месту, и он не мог сдвинуться.
Или еще такой сказ: во времена нашествия Чингисхана башкиры от ханских стрел укрылись за горой. Все стрелы, которые монгольские лучники пускали в башкир, притянула к себе гора. А ведь подумать, так никакого дива в этом нет: стрелы-то были с железными наконечниками. Сила магнитная отклоняла стрелы с их прямого пути. Теперь-то я это могу объяснить, а тогда думалось, что в той горе таится волшебная сила.
Слух о том, что у горы Магнитной величайший в мире завод строиться будет, взбудоражил всех — и старых и малых. Рассказывали, что народу туда едет видимо-невидимо. Собрались и мы: я и двоюродный брат.
Было это в декабре 1929 г. До Магнитной — никакого намека на город тогда еще не было — на попутных добрались. Увидели горы. Оказалось, не одна там гора, а несколько, и какая из них Магнитная, никто нам сказать не мог. Да и раздумывать нам некогда было — ведь приехали мы не на горы любоваться, а работать. Пошли в отдел найма «рабсилы», по-нынешнему — отдел кадров.
«Рабсила» помещалась в длинном бараке, вход в него один был, и к нему не подступиться: народу кругом тьма-тьмущая. Сколько глаз хватало, все заставлено было санями. Все же протиснулись. Двоюродного брата на работу сразу определили, а меня не взяли: годы не вышли, мне шестнадцати еще не было. Что же делать? Домой возвращаться не хотелось. Раз пробрался к окошку, другой — гонят меня: нечего тебе здесь делать.
280


Выбрался я из барака, тулуп на мне худой, ветер пробирает до косточек. Прислонился я к чьим-то саням и разревелся, как дитя. Тут человек один меня пожалел, надоумил метрику подчистить. Так я и сделал: послюнявил и вроде на десять лет старше стал. Снова к окошку пробрался. Человек, который за перегородкой, мою метрику в руках повертел, подделку, конечно, заметил и говорит:
— Вот ты какой! Надоел ты мне. Закатаю я тебя бетонщиком, наплачешься там!
Бетонировали мы плотину, она реку Урал перегородила. Длина ее — километр с четвертью. Зима суровая была, морозы 42—45°. Рукавицы скинешь — рука сразу коркой покрывается. Плотину построили — перевели на рытье котлованов под газоочистку. Механизации не было никакой, мозоли натирали себе до крови. Однако заработки были хорошие. Да еще и натурой получали — мануфактуру, всякое другое.
Вскоре на строительной площадке поднялась домна. На Магнитной горе стали производить взрывы. Приближался пуск домны. Как металл плавят, мало кто из нас понятие имел. Были среди строителей и люди со старых уральских заводов. Они разные байки рассказывали о том, как на домнах работают: будто огненная лава как вырвется, так всех, кто рядом окажется, и пожжет. Все же мы с двоюродным братом решили проситься на доменную. Нас отговаривали, но я такой был — раз что задумал, ни за что не отступлю. А двоюродный брат хоть и старше был, но мне вроде подчинялся. У меня за два года мускулы налились, и подрос я. «Хорош»,— сказали и зачислили в доменный цех.
На пуске первой печи я стоял чугунщиком. Разливочная машина еще не была готова, и чугун в песок выпускали. Вот тогда я в первый раз в жизни увидел, как из доменной печи вырывается река расплавленного металла и как огненная лава по ручейкам расходится. На всю жизнь запомнил. А вскоре стал работать на горне.
Работа шла не очень важно. Однако почему это происходило, нам, рабочим, не было известно. Все же к работе стал привыкать. Но тут случилась беда: двоюродного брата моего насмерть убило.
Произошло это вот как: мастером на печи поставили человека, в доменном деле мало сведущего. Выпустили 281


чугун, стали летку закрывать, а тросы запутались. Мастер поставил двоюродного брата держать тросы ломом. Не догадался он, что, каким бы сильным ни был человек, ему лом не удержать. Лом из рук вырвался, и двоюродному брату живот им распороло. Помучился он день и помер. На похороны приехали родные. Мать стала уговаривать меня, чтобы я ехал домой: «Петьку убило, и тебя убьет. Не нужны мне твои подарки, давай поедем домой». Однако я заупрямился и остался на заводе. Видно, профессия пришлась мне по душе.
К концу 1934 г. я стал первым горновым. В то время к нам на печь приехал знаменитый ученый, академик Михаил Александрович Павлов. Прямо с самолета явился на домну. Ходил вокруг нее, в одну фурму заглянет, во вторую, в третью. Двое суток почти от печи не отходил. Начальство вокруг него ходило, прямо в рот ему смотрело, а он им рассказывал, что в печи делается: как будто из нее только что сам вышел.
Как я уже потом узнал, разговор тогда был такой: будто бы зря такие большие печи строили. Диаметр горна слишком большой, и центр печи неизбежно должен «замерзнуть». Мертвая зона образуется. Академик затем и приехал, чтобы эти придумки опровергнуть. Через фурменное отверстие ввел он в печь штангу, а на конец надел прибор — термопару, чтобы температуру в центре печи измерить. Оказалось, что температура там такая высокая, что всякие разговоры о том, что в печи образуется мертвая зона, отпали.
Однако, хотя придумка эта оказалась плодом досужей фантазии, печи (тогда уже действовали две печи) все же работали плохо. Их в конечном счете заморозили, и мы, строители Магнитки, это очень переживали. Ведь в то время все надежды на индустриализацию были. А в нашем понимании индустриализация — это и были наши домны. Вот тебе и раз — печи, на строительство которых положили столько сил и средств, замерли. Их пришлось ремонтировать. Об этом было много разговоров. И об академике рассуждали: может быть, его прибор ничего не стоит?!
Из приехавших на Магнитку с южных заводов на домне осталось совсем мало людей, да и они плохо понимали, что в печах происходит. На приборы они смотрели как на блажь и механизмами не пользовались, 282


предпочитали все вручную делать. Дошло до того, что над пушкой, при помощи которой закрывают чугунную летку, устроили «суд». Был на Магнитке мастер, фамилия у него была смешная — Ус. Так он говорил, что пушка эта совсем ни к чему, с ней одна морока.
«Суд» по всем правилам шел — с прокурором, с защитой. А приговор был такой: пушку признать годной, а рабочим, работающим на домнах, хорошо изучить эту пушку, да и все другие механизмы, и неукоснительно ими пользоваться.
Конечно же не все мастера так к механизмам относились. На печи, на которой я работал, мастером был Орлов. Сам он был из Донбасса, из Макеевки. Когда на домну приезжал академик М. А. Павлов, он с Орловым советовался, как ловчее штангу в печь провести и, вообще, как все делать. Видимо, понравился ему наш мастер. И после отъезда он с ним переписку вел.
Вскоре после того, как печи капитально отремонтировали, пришлось мне Магнитку на время оставить: призвали меня на действительную военную службу. Служил я недолго, вернулся к домне. Еще немного времени поработал горновым, тогда уже все четыре печи Магнитки (по первоначальному проекту завод должен был иметь четыре домны, теперь их десять) пустили. И меня мастером на одну из них поставили.
Страшновато было сначала. Правда, на заводе курсы для подготовки мастеров были, на них я получил первое представление о том, что же происходит в печи. Однако на курсах мы разбирали всякие чрезвычайные происшествия. А как сделать, чтобы их не было, чтобы печь не стыла, или чтобы фурмы не горели, или, что еще хуже, чугун или шлак не прорвался, мы не знали. И печи мы больше по чутью, по разным приметам, которые нам у старых мастеров удавалось выведать (многие эти приметы в тайне держали), чем по приборам, вели. Из-за этого ход печей, конечно, расстраивался и много времени тратилось, чтобы процесс наладить. В иную смену по четыре-пять «осадок» дашь, а это печам «здоровья» не прибавляло.
Впрочем, в то время мастерам полных прав еще не предоставили, и, если на печи что-нибудь случалось, полагалось о происшествии немедленно доложить начальству, а самому ни в коем случае никаких мер не при283


нимать. Бывало, ночью звонишь — так, мол, и так. А начальник цеха со сна либо ничего не поймет и что-то непонятное пробурчит, либо среди ночи, как ошалелый, летит в цех. А пока он явится, в печи такое произойдет, что затем уйма времени уйдет, пока все отрегулируется.
Однако со временем дело стало налаживаться, и мы, мастера, сами стали соображать, что да как делать. И я среди мастеров не из последних был. Прижился в Магнитке, думал — на всю жизнь. И вдруг, в 1940 г. это было, вызывает меня начальник цеха Георгий Михале- вич, говорит, что меня в Нижний Тагил собираются направить. Там в то время новый металлургический завод строили. Я было воспротивился, говорю: мне и тут неплохо, и с работой вроде справляюсь. А мне в ответ:
— Так вы думаете только о том, что вам неплохо! А что стране металл нужен, что старые уральские мастера и понятия не имеют, как обращаться с такими печами-гигантами,— это вас не интересует?! Что же Москве ответить: вызывайте-де специалистов из Америки? I Многому они научили вас, американские консультанты?! 1 Вспомнили мы тогда американского немца Шмидта. I В цехе он появился в желтых ботиночках, в светло-сером костюмчике, в жилете с золотой цепочкой через брюшко. К горну и близко не подойдет. Весь сияет. И отчего бы ему не сиять — ему золотом платили. Конечно, не все такие были. Работал у нас немец-горновой. Этот старался. Но он и сам не очень силен был в доменном деле.
В общем, начальник цеха мне толково разъяснил, кому я обязан, что стал в доменном деле разбираться. И я отправился в Нижний Тагил. Из построенной на новом заводе первой домны я чугун выпускал, а вторую самолично задувал. Так я стал доменщиком. Памятными остались для меня годы первых пятилеток.
В Нижнем Тагиле я проработал пятнадцать лет. Всякое случалось. Особенно трудно было нам во время войны. На моей печи ферросилиций варили. Думал я, что уж в Нижнем Тагиле на всю жизнь якорь бросил. Но когда в 1955 г. начальник цеха предложил мне переехать в Череповец, я, нисколько не задумываясь, согласился. И первый череповецкий чугун мне также привелось выпускать. Выходит, что вся моя сознательная жизнь у домны и проходит.


В. М. Амосов
Амосов Василий Матвеевич. Родился в 1902 г. Член КПСС с 1932 г. Сталевар на Донецком и Златоустовском металлургических заводах (1926—1956 гг.). Ныне пенсионер.
Я ВАРИЛ СТАЛЬ ДЛЯ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ
Я стал сталеваром, когда начиналась индустриализация нашей страны. В год, когда я впервые увидел, как варится сталь, в нашей стране выплавлялось всего около 4 млн. т. С тех пор прошло 40 лет, я теперь уже на пенсии, но шум завода, невдалеке от которого я живу, меня по-прежнему волнует.
Доля Златоустовского завода в общесоюзной выплавке металла не так уж и значительна, но он выплавляет особо ценные, качественные стали. А такая тонна стоит многих тонн обыкновенной, или, как мы ее называем, углеродистой, стали.
Если бы рассказать в те годы, когда только начиналась индустриализация, как сейчас варят сталь, никто бы не поверил: плавка выпускается за три-четыре часа. Раньше одна завалка больше времени отнимала. А в кислородных конверторах процесс совершается в считанные минуты.
А печи нынче какие! В годы первых пятилеток сталеплавильная печь емкостью 60 т считалась чуть ли не гигантской, а теперь действуют печи в 400, 500, 600 и даже 900 т, а электропечи емкостью 100 и даже 250 т. Вот как шагнули!
285


Против того времени, когда я пришел к мартеновской печи, выплавка стали в нашей стране выросла в 30 раз. Каждый год прибавка в 4—5 млн. т, т. е. больше, чем все, что производили в нашей стране в начале 30-х годов. Этого наши люди добились упорным, настойчивым трудом.
Известная пословица гласит: «Лиха беда начало». Любое дело начинать трудно, продолжать легче. Этим я вовсе не хочу сказать, что нынешним сталеварам все легко дается. Кто у печи не постоял, тому и невдомек, какая это сложная и нелегкая работа — варить сталь. Может быть, настанет время, когда все будет совершаться автоматически и сталевар не должен будет стоять у открытого окна печи, откуда пышет страшным жаром, заглядывать внутрь ее, чтобы, упаси боже, не сжечь свод. Материалы в печь будут поступать с помощью механизмов, не надо будет заглядывать в печь и следить за тем, как они там ложатся, и выпускное отверстие автоматически откроется, как только сталь поспеет. К этому дело идет. Тогда сталевару не потребуется надевать специальный костюм и с него не будет ручьями лить пот.
Ну, а сейчас пока что каждая тонна стали достается нелегким трудом. А то, что нынче научились варить сталь быстрее, чем в годы первых пятилеток, так ведь и техника теперь намного изменилась и опыт накоплен немалый, и мы, «отставные» сталевары, можем сказать, что в успехах сегодняшних металлургов есть и наша капля меду.
Расскажу, однако, какими путями шел я к овладению профессией сталевара.
Мне пришлось начинать свою трудовую жизнь еще тогда, когда наша страна только приступала к строительству социализма, когда в стране была еще безработица.
Отец мой был батраком, и сам я в молодые годы батрачил на кулака. Это слово — «батрак» — ушло из нашего обихода. Нынешняя молодежь не знает настоящего значения этого слова, не знает мытарств батрацкой жизни. Отец всю жизнь прожил в батраках. И я с малых лет поступил в подпаски, а затем пошел по пути отца. Вероятно, как и отец, я бы батрачил всю жизнь, не приди Советская власть. Когда в нашей стране совершилась Великая Октябрьская социалистическая революция, мне было пятнадцать лет. Признаться, по темноте своей да по молодости, я тогда и не представлял, 286


какое отношение к моей судьбе может иметь революция. Да и о самой-то революции у меня было весьма смутное представление.
Вначале для меня действительно все как будто осталось по-старому: я по-прежнему пас скот, работал на хуторе у кулака. И все-таки в отношении хозяина ко мне что-то переменилось. До того ко мне хуже, чем к скотине, относились, а тут, глядишь, хозяин уже не Васькой, а Василием Матвеевичем стал звать. Подоплека тут была простая: защита у нас появилась — Советская власть, профессиональный союз.
В 1923 г. я вернулся из армии. Снова пришлось мне идти в батраки, но я уже не мог больше, как раньше, день и ночь жить рядом со скотиной, гнуть спину на работе и ни о чем не думать. Меня звала к себе другая жизнь.
В 1924 г. я приехал в Юзовку (нынешний Донецк). Это был тогда небольшой городок. Кругом шахты, улицы лепятся к шахтам да к заводу, который стоит в самом городе. Воздух в нем тяжелый — от гари, копоти, тления породы да коксовального газа. Люди на улицах встречались черные, закопченные. Думалось мне, что внутри у них все закоптилось... Приехал я с женой, стали осматриваться.
Жила тогда во мне мечта приобрести хорошую профессию. Но время еще было тяжелое. И я сперва попал, как говорят, из огня да в полымя. Бежал от кулаков, у которых не захотел батрачить, а попал в лапы к подрядчику. Тогда еще водились такие.
Разработку скрапа на металлургическом заводе в Юзовке взял в подряд некий Брейкин. Это был настоящий старый делец, который как пиявка присосался к телу молодой Советской республики. К нему я и попал на работу. Когда я пришел к Брейкину, он посмотрел на меня, словно коня покупал:
— Тебе бы в гвардии служить!
— Я отслужил в Красной Армии, немало земли истоптал.
— А сила в тебе сохранилась?
— Хватит еще!
— Ну, тогда возьму тебя. Тут многие набиваются на работу, да не требуется нам много людей... Управляемся... Печей немного еще на заводе работает.
Брейкин говорил правду. Меня он взял потому, что 287


я был сильный, а у него все на дубинушке держалось. Никакой механизации и в помине не было. Разве захудалая лебедка.
Копровый двор. Груды беспорядочно наваленного ржавого железа. Мы, несколько рабочих, копаемся в этом железе. Мы не успеваем «накормить» три-четыре печурки. Средства для разделывания металла самые примитивные, даже исполинской силы тут не хватит. То и дело появляется Брейкин. Он кричит, неистовствует:
— Из-за вас, окаянных, мне неустойку платить.
Но нас не волнует его неустойка. Черт с ним! Другое меня тревожило: я уехал от кулака в поисках лучшего и попал к другому кулаку да еще почище того. И что я выиграл: раньше чистил конюшню — теперь ворочал глыбы железа.
Вскоре узнаю, что будут набирать людей на «мартын». У конторки мартеновского цеха много народу. Пришел к начальнику цеха. Он спрашивает, где теперь работаю.
— На копровом,— ответил я.
Он посмотрел на меня. Видно, понравился я ему.
— А будешь у нас работать? У нас жарко, и работа тяжелая. Печи-то грузятся вручную.
Вышел из конторки, и меня сразу окружили:
— Неужто взял?
— А почем знаете?
— Так у тебя на лице написано.
В самом деле, наверное, так оно и было. Рад я был очень, думал, сразу к печи поставят.
Однако скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Печь-то была рядом, а дошел я до нее еще только спустя год — полтора. Переводили меня с места на место. То в бригаду чернорабочих зачислят, то на шихтарник направят, то на литейную канаву, то опять на шихтарник.
Потом меня взяли в заправочную бригаду. Специальная тогда бригада была — она одна все печи обслуживала, сквозной летучкой звалась. Тут уж дело веселее пошло. Отсюда прямая дорога была к печи. Из заправочной набирали подручных сталеваров.
С год я со стороны наблюдал работу у мартенов. Видел, какая она тяжелая и жаркая. Однако притягивала она к себе, и о другой работе думать не хотелось. Бы288


вало, намаешься за день, придешь — ляжешь и грезишь: вот, мол, стану я сам у печи, буду сталь варить.
Но это были мечты. Наутро я снова приходил в цех и с завистью смотрел на сталеваров и подручных.
В ту пору, когда я пришел на завод, работа сталевара была еще окружена тайной. Говорили, что каждый сталевар имеет свой «секрет», который передается только по наследству. Ну, а у меня отец и в глаза не видел мартена, и из родственников никто сталеваром не был. Выходило, что мое дело плохо.
Однако обернулось все не так, как говорили. Правда, когда я начинал учиться варить сталь, сохранились еще «собственники секретов». Припоминаю я Волкова. Он хорошо знал металл. И мне, бывало, приходилось к нему обращаться за советом, но он никогда не делился своим опытом.
— Вот, сынок, поработаешь с мое — сам поймешь,— говорил он.— А это не учение, если тебе все скажут да покажут. Не впрок будет такое учение. Я тебе скажу, а у тебя в одно ухо войдет, из другого выйдет то, что я сказал... А если сам, своим умом дойдешь, тогда оно на всю жизнь.
Почему такие Волковы держались за свои секреты? Они боялись сбить себе цену.
Моим учителем был сталевар Иван Бесчастный. К тому времени он уже у мартенов лет двадцать проработал, дело знал хорошо и любил его.
Как-то он мне говорит:
— Будешь ты у меня, Василий, за наследника!
— А у вас свои сыновья,— ответил я.
— Им это дело не подошло. По другой линии пошли.
Словом, я на моего сталевара пожаловаться не мог. Что ни спрошу, на все отвечал толково, обстоятельно.
К тому времени уже начали организовывать курсы техминимума. По его совету я поступил на эти курсы.
Иван Бесчастный был добродушный весельчак, но на работе был требовательным, даже суровым. Как будто два разных человека: один — на заводе, у печи, дру/ой — дома. Я у него дома часто бывал, он меня не только сталь варить учил, он меня жить учил.
— Ты теперь советский рабочий,— говорил он мне,— и не для Юза ты теперь трудишься, а для Советской власти. Тебе с Юзом встречаться ведь не пришлось.
19
Были индустриальные
289


— Нет!
— А мне пришлось. Он добреньким прикидывался, а на деле пил нашу кровь, в свою Англию золото отправлял. А теперь Советская власть — дай ей только на ноги стать, она своего рабочего так поднимет! Советская власть — наша, рабочая власть!
Вскоре заговорили об индустриализации страны, которую провозгласила Коммунистическая партия. А затем начали перестраивать и наш завод, реконструировать его, завозить новые машины.
Мне пришлось начинать работу в старом мартеновском цехе. По-нынешнему его и цехом-то назвать нельзя— приземистый сарай. Мартены были небольшие, заваливали их вручную, и труд был тяжелый. Все мускульной силой человека делалось. Химических лабораторий, какие теперь имеются на всех заводах, в цехйх, и в помине не было. Работать было очень трудно.
Завод менялся на глазах. Наступила очередь и нашего цеха. Приезжали инженеры, смотрели его, а затем старый цех снесли, а все мы перешли в новый, большой, светлый цех с огромными печами. Загрузка печей в нем производилась завалочными машинами. Работать на этих печах было много легче, чем на старых.
К тому времени я неплохо понимал уже в мартенах, прошел стаж третьего и второго подручного, числился первым и часто подменял сталевара, но еще не чувствовал себя настолько уверенным, чтобы взять на себя ответственность за печь. А стать к печи, а затем по всякому пустяку бегать спрашивать мастера, что и как делать,— этого я не хотел. У меня характер такой — если уж взялся, так все своим умом стараюсь делать. А когда ведешь плавку, много разных трудностей случается.
Прошло немало времени, пока я стал настоящим сталеваром.
В начале 1933 г., когда я еще работал подручным, к нам на завод приехал Серго Орджоникидзе.
Неожиданно на верхней площадке появился человек в длинной кавалерийской шинели. Вместе с ним пришло все заводское и цеховое начальство.
— Кто это? — стали рабочие друг друга спрашивать.
По цеху пронеслось:
— Орджоникидзе!
290


Товарищ Орджоникидзе тогда все осмотрел в цехе, и особенно охлаждение заслонок рабочих окон и подпятовых балок, которое мы только что начали у себя применять. Уж очень его заинтересовало это новшество. У сталевара соседней с моей печи спросил:
— Лучше вам стало работать, когда охлаждение сделали?
— Лучше! — ответил сталевар.
— Партия все сделает, чтобы лучше и легче вам стало работать. Никаких средств не пожалеет. Машины, какие надо, даст. Только вы металла больше давайте. Не можем мы больше за границей покупать металл, платить за него хлебом, маслом, золотом.
Но тогда металлургия работала еще плохо, от других отраслей хозяйства сильно отставала. В небольших печурках плавки по четырнадцать — шестнадцать, а то и по двадцать часов сидели. Аварии часто бывали, брак большой шел. Трудно давалась нам наука сталеварения.
Прошло почти два года после приезда Орджоникидзе, В конце 1934 г. в работе металлургии наступило улучшение. Выплавка чугуна тогда превысила 10 млн. т в год. Наша страна по выплавке чугуна заняла второе место в мире. Это была первая крупная победа советской металлургии.
Однако с производством стали дело обстояло гораздо хуже. Чугуна у нас выплавлялось больше, чем стали, а должно быть наоборот. Ведь чугун — это как бы сырье, или, как его иногда называют, полупродукт, а основным материалом для изготовления разных машин для транспорта, для строительства служит сталь. На это несоответствие обратила внимание Коммунистическая партия.
В чем же дело было? Дело было в том, что мы плохо еще тогда освоили печи, и плавки иной раз продолжались целые сутки. Большие простои были, и не потому только, что материалы вовремя не доставлялись к печам, а еще и потому, что не научились смотреть за ними— то свод сожгут и печь раньше времени из строя выйдет, то под сорвет, то готовый металл из печи самовольно уйдет, зальет все кругом, и вся работа в цехе замрет.
Все это нас, сталеваров, сильно волновало, и стали мы думать, как повернуть дело, чтобы мы перестали быть должниками страны. Я тогда работал, как уже сказал, на Сталинском (ныне Донецком) заводе. Были на 291


нем опытные и знающие сталевары, и во всем они винили руководителей, которые, мол, плохо организовывали дело. Производительность мартеновских печей оценивается по съему стали с квадратного метра пода. Мы тогда получали едва по 3 т с квадратного метра, а на заводах капиталистических стран — Германии, Англии, США — по 5—6 г. Не могли мы смириться с таким положением и стали думать — как же нам быть? И вот то с одного, то с другого завода стали приходить вести, что сталевары там начали давать по 6—7 и даже по 8— Юте квадратного метра. Высокую производительность сперва показали енакиевские сталевары, за ними сталевары с завода имени Петровского в городе Днепропетровске. Особенно многого достиг сталевар с завода имени Коминтерна Яков Чайковский. Работал он по новому методу, стал давать в печь так много калорий, что мы удивлялись, как печь не разваливается.
По-настоящему соревнование между сталеварами пошло летом 1936 г. Тогда во всех отраслях народного хозяйства развернулось стахановское движение. Перед нами, сталеварами, поставлена была задача поднять суточную выплавку до 60 тыс. т. Нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе горячо поддерживал сталеваров, которые достигали высоких съемов стали. Таганрогский сталевар Бобылев на Всесоюзном совещании стахановцев всенародно обязался постоянно давать ежесуточно по 7 т, вдвое больше среднего по Советскому Союзу. В газетах появились сообщения о том, что на некоторых заводах добились съема в 9 и даже Юте квадратного метра пода.
Мы тоже не сидели сложа руки. Обдумывали новые методы работы, вскрыли резервы, кое-чего добились. Директор нашего завода — им был старый коммунист Иван Гаврилович Макаров — говорит:
— Надо бы нашим сталеварам съездить к соседям, посмотреть, как они работают.
В то время как раз известно стало о рекорде Макара Мазая, сталевара с Мариупольского (ныне Ждановского) завода имени Ильича. Он достиг съема более 12 т с квадратного метра.
Иван Гаврилович почему-то прямо на меня указал: почему бы Василию Матвеевичу Амосову не поехать к Чайковскому, Бобылеву, Мазаю, поучиться у них?
292


— Есть сталевары поопытнее меня,— сказал я.
На это он ответил:
— Старые сталевары консервативны. Они работают по старинке, так, как им их отцы и деды наказали. А вы молодой, и у вас в роду не было сталеваров. Стало быть, вы свободны от груза старых привычек. Присмотритесь. Может, у вас не хуже, чем у других, получится.
После того как побывал на разных заводах, увидел, что там есть хорошего, решил применить лучшее на нашем заводе. Поговорил с мастером, потолковал на партийном собрании. Ну тут разные мнения были. Раздавались голоса, что печь из строя выйдет. Да меня крепко поддержал директор. Готовились тщательно. Печь, на которой я тогда работал, была новой и по тому времени мощной. Техническая норма для таких печей была тогда 7 т с квадратного метра пода печи. Это ученые и инженеры подтвердили, что на такой печи при условии, если в работе не будет никаких помех, можно достигнуть съема в 7 т. А на самом деле давали от силы четыре. По- нашему выходило, что можно дать не 7, а 14 т. Макар Мазай добился съема в 12 т, а мы замахнулись на 14! И добились! Несколько плавок провели и брали по 14 т!
О нашем достижении написали в газетах. А после этого уже к нам зачастили гости. Примчался и Мазай. Помню, я только вернулся со смены, лег отдохнуть. Слышу, машина к дому подъехала. Думал, не случилось ли что в цехе. Прислушиваюсь: кто-то разговаривает с женой.
— Где Василий Матвеевич?
Я вышел. Это был Макар Мазай. Поздоровались.
— Стало быть, перегнать меня хочешь? — без обиняков спросил меня Макар Никитич.
— Если удастся, то и перегоню. Будем вместе стараться, чтобы дать стране больше стали. Мы должны делом доказать, что среди сталеваров имеются люди, которые знают, как вести плавки. Посмотрел я, как ты работаешь, и сам решил попробовать свои силы.
— Це добре,— по-украински сказал Мазай.
Сели завтракать. Макар Никитич рассказал, что он уже успел побывать в цехе, посмотреть наши печи.
— У вас печи новые, и работаете вы на коксовальном газе. Тут тепловой режим можно дать высокий.
— Печь сжечь можно. Не обрадуешься тогда.
293


— Каким манером,— спрашивал меня Мазай,— ты твои четырнадцать тойн взял?
— Тем взял, что шихту с умом разложил и печь все время держу горячей.
— На одном этом многого не достигнешь. А сколько грузите в печь?
Я назвал цифру.
— Маловато. Видал, с каким верхом у нас плавка идет?
— Это и опасно. Шлак на свод попадет, разъест свод. Печь и ста плавок не простоит.
— Это и меня тоже беспокоит. Но выход найдем. Не можем мы по старинке работать.
Разговор тогда у нас был длинный. И оба мы сошлись на том, что рекорды хороши лишь тогда, когда они указывают путь для постоянной высокопроизводительной работы.
— Рекорд — это разведка в завтрашний день,— заключил Мазай.
— Надо думать о ритме, о том, чтобы закреплять успехи и изо дня в день давать высокие съемы. Вот я дал по четырнадцать тонн с квадратного метра пода. Но постоянно я столько давать не смогу. Мои четырнадцать тонн получились, может быть, даже за счет других печей.
— Выходит, раскаиваешься, что слишком высоко прыгнул.
— Я не грешник, чтобы каяться. А думал о том> чтобы после подъема спада не получилось. Сколько можем постоянно давать — вот вопрос.
С Мазаем я встречался и потом, он оставался неугомонным, все искал новые резервы.
— Слыхал, наш цех за год дал средний съем в семь тонн! Снилось это кому-нибудь раньше?!
И я искал метод постоянной высокопроизводительной работы.
Да, жаркое соревнование развернулось тогда, и оно давало хорошие результаты. Мы все более приближались к цели, которую тогда поставил перед нами Серго Орджоникидзе,— к суточной выплавке в 60 тыс. т. Ныне суточная выплавка увеличилась в несколько раз.
Но разве одними тоннами металла измеряется результат наступления, которое мы тогда вели?!
294


Кем я раньше был? Самым, как говорится, последним человеком. Батрак... Пробился к печи, но все еще смотрел на всех снизу вверх. Тогда я еще не подумал, что способен на какое-либо стоящее дело. Соревнование пробудило во мне жажду знаний. Особенно запомнилось соревнование донецких сталеваров в октябре 1936 г. Мы тогда взяли себе короткий срок — двадцать дней, чтобы на деле проверить предложенные иностранными консультантами и нашими отечественными специалистами технические нормы. Мы, простые , рабочие-сталевары,— многие из нас только-только овладели грамотой— показали, чего стоят нормы, рассчитанные на бумаге без учета творческого труда. Не хочу сказать ничего плохого о наших отечественных специалистах. Не было никакого злого умысла в их расчетах, они просто не смогли предвидеть, какие чудеса может совершить человек, когда он трудится ради своего счастья, ради счастья своего народа, ради счастья своей страны. Да мы и сами себе удивлялись. Но именно тогда мы и почувствовали, что нам больше всего не хватает знаний. Ведь мы все делали на ощупь. Спросили бы меня или другого сталевара, до каких температур можно нагревать свод, а мы этого не знали. Все на глаз! Но дальше так продолжаться не могло.
На протяжении всей моей работы цеховая и заводская партийные организации помогали мне повышать культурный, технический и политический уровень. Для таких, каким был я, создали курсы мастеров. Учился я на них с увлечением. С жадностью впитывал знания и кончил курсы на «отлично».
Вслед за тем городской комитет партии направил меня в Харьков, в Промакадемию, продолжать учебу. Мой труд был высоко оценен. Как передовика производства, меня избрали в состав руководящих партийных органов — членом горкома и обкома партии. В 1939 г. меня наградили орденом Трудового Красного Знамени, а весной того же года я был делегатом XVIII съезда нашей партии. Вот как высоко был оценен нашей партией мой труд.
Однако учебу мне пришлось прервать. Над страной нависли черные тучи. Гитлер развязал войну в Европе и готовился напасть и на нас. Надо было готовиться к отпору, а в войне сталь играет первостепенную роль. Наш 295


завод перешел на выплавку высококачественных, легированных марок стали, и я вернулся к печи.
Вскоре после этого началась война. Гитлеровские полчища подкатились к Донбассу, пришлось нам уехать. Так я попал в 1941 г. в Златоуст. Город этот испокон веку славился своими искусными сталеварами. Здесь почти за сто лет до того, как я попал на Урал, великий русский металлург Павел Петрович Аносов раскрыл тайну булатной стали, которую не могли разгадать самые знаменитые ученые мира. Умение варить сталь здесь передавалось из рода в род. Когда я стал работать на этом заводе, то подумал, что против златоустов- цев мне не устоять, придется мне у них начать учиться с азов. Но оказалось, что и мы не лыком шиты.
Вспоминаю одно совещание, которое созвал начальник цеха. Решался вопрос об освоении в мартеновских печах марок стали, которые до того времени варили только в электропечах.
— Если мы не научимся выплавлять такую сталь в мартенах, то мы останемся в долгу перед фронтом,— сказал начальник цеха.
В кабинете собрались лучшие сталевары завода. Все молчали. Знали, какие опасности ждут здесь сталевара. Не припомню уж, сколько времени мы сидели так, словно в чем-либо провинившиеся, и не смели друг другу посмотреть в глаза. И вдруг разом, трое нас — два зла- тоустовца и я тоже — поднялись, и каждый из нас произнес одни и те же слова:
— Прошу доверить...
Что заставило меня отважиться на такое?!
В те минуты я продумал весь пройденный мною путь и пришел к убеждению, что иначе поступить не мог.
Мы должны были это сделать. И мы это сделали.


П. М. Герасимов
Герасимов Петр Михайлович. Родился в 1898 г. Член КПСС с 1919 г. Работал в партийных и хозяйственных организациях Южного Урала (1919—1930 гг.). Ныне персональный пенсионер.
ГОРА МАГНИТНАЯ
1 февраля 1932 г. на XVII Всесоюзной партконференции обсуждался доклад Г. К. Орджоникидзе об итогах развития промышленности за 1931 г. и задачах 1932 г. Председательствовавший М. И. Калинин между выступлениями двух ораторов прочитал следующую телеграмму: «1 февраля в 9 час. 30 мин. вечера сделан первый выпуск хорошего чугуна... Обслуживающие механизмы исправны». Речь шла о Магнитогорской домне № 1.
На моих глазах прошла вся эпопея рождения Магнитки. О некоторых из моментов того героического времени мне и хочется рассказать.
Еще в древности на границах Азии и Европы была известна голая гора Атач, южная вершина горы Магнитной. Дыбилась она среди неоглядных просторов на левом берегу Янка, обвеваемая вольными степными ветрами. Обитатели тех мест — башкиры издавна добывали на горе Атач руду. Увозили ее в лесистые горы Каменного пояса, дробили и перемешивали с древесным углем, плавили в сыродутных печах и получали железо. Из него кузнецы-умельцы ковали изделия для кочевого хозяйства, а больше всего холодное оружие.
Много воды утекло с тех пор из Яика, да и сам он по 297


приказу Екатерины II после пугачевского восстания был переименован в реку Урал. Рудными богатствами горы Магнитной владели купцы Твердышевы, немецкий капиталист Гуго Вогау, русские акционеры общества Сормовско-Коломенских заводов... Владели, но по-настоящему овладеть ими и использовать их не сумели. Это оказалось под силу лишь социалистическому государству.
В 1918 г. В. И. Ленин в статье «Очередные задачи Советской власти» не случайно ставил рядом «гигантские запасы руды (на Урале) и топлива в Западной Сибири (каменного угля)». Уже тогда он был озабочен проблемой размещения промышленности России с точки зрения близости сырья.
Проблема использования богатства Урала и Кузбасса не только возникала как народнохозяйственная задача, но уже делались первые шаги к ее осуществлению. В том же 1918 г. и в последующие годы по специальному поручению ВСНХ Общество сибирских инженеров в Томске разработало так называемый урало-кузнецкий проект1. Однако гражданская война и иностранная военная интервенция надолго задержали начавшуюся работу.
1921 г. был годом небывалого по масштабам голода, охватившего и наш хлебородный Троицкий уезд и смежные с ним районы Казахстана, Башкирии, Поволжья. Но и в годину тягчайшего народного бедствия идея использования богатств горы Магнитной не была оставлена.
Весной того же года в Троицк, в состав уезда которого входили станица и гора Магнитная, из Москвы приехал член президиума ВСНХ, член комиссии СТО Федор Федорович Сыромолотов. Троицкие коммунисты хорошо знали его, члена партии с 1897 г., как первого организатора и руководителя нашей троицкой подпольной большевистской организации еще при царизме.
На партийном собрании Ф. Ф. Сыромолотов рассказал нам, что на Урал он прибыл с поручением В. И. Ленина обследовать промышленность края с целью поднять ее производительность и выяснить возможности немедленного использования богатств горы Магнитной.
Над проектом Урало-Кузнецкого комбината (УКК) и Магнитогорского завода, как одного из основных звеньев этой гигантской проблемы, кроме Общества сибирских 1 См. «Большая Советская Энциклопедия», I изд., т. 56, стр. 227.
298


инженеров (Томск), работали Уралпроектбюро (Свердловск) и Государственный институт по проектированию металлургических заводов (Гипромез). Популярность УКК росла. Но у него было немало противников. К ним относились и старые специалисты, связанные с бывшими владельцами угольных шахт и заводов на Юге России, и члены Кузнецкого каменноугольного и металлургического общества, пытавшиеся доказать порочность и нерентабельность постройки завода на магнитогорской руде и кузнецком угле. Все это влияло на проекты, в которых по-разному определялась мощность будущего Магнитогорского завода: то в 820 тыс. т, то в 635 тыс. т чугуна в год. Но по мере более полного изучения богатств горы Магнитной и более глубокого экономического анализа проектные мощности пересматривались и увеличивались: 1100 тыс. т, 1600 тыс. т, 2500 тыс. т и 4 млн. т чугуна в год.
В январе 1929 г. Совнарком СССР и СТО утвердили проект строительства Магнитогорского завода. Коммунистическая партия признавала особо нетерпимым отставание СССР в черной металлургии. В 1929 г. в Советском Союзе было произведено всего 4 млн. т чугуна, в то время как США выплавили за год около 43 млн. Летом 1930 г. на XVI съезде Коммунистической партии было принято историческое решение о создании новой мощной угольнометаллургической базы в виде Урало-Кузнецкого комбината.
Срок пуска Магнитогорского завода был установлен 1 октября 1932 г. Одновременно было решено создать необходимые подсобные предприятия, совхозы для обеспечения продовольствием строителей и будущих металлур-, гов и т. д.
Эти события вызвали большой подъем среди коммунистов и комсомольцев Уральской области, и особенно нашего, Троицкого, теперь уже не уезда, а округа. Мы гордились тем, что наша Магнитка выходит в первую шеренгу гигантов индустриализации страны. По всему Уралу возникли комитеты содействия строительству. Они сыграли большую роль в мобилизации местных ресурсов.
В начале марта на Магнитку двинулись 400 комсо- । мольцев из Троицка. Кто в чем — в валенках, лаптях, ватниках, полушубках, бешметах, с котомками за пле-
299


чами или самодельными деревянными сундучками. Туда же держали путь группы демобилизованных красноармейцев, юноши и девушки, откликнувшиеся на призыв комсомола. Крестьяне и казаки из близлежащих деревень , ехали на своих лошадях, со своим харчем и фуражом.
Прибывавших тут же в степи записывали в бригады землекопов и плотников. Выдавали лопаты, кирки, ло- ^мы, топоры и пилы. Приехавших на лошадях и упряжи зачисляли в особый отряд — грабарей.
I Уральский обком партии помог организовать пита- I ние и жилье для строителей.
Не дремали кулаки, их еще немало было в станице Магнитной. Они подбивали станичников не оказывать строителям помощи, «не пускать чужаков на наши исконные земли». Однако энтузиазм строителей, организаторская работа коммунистов были сильнее и первых трудностей, и кулацкой агитации.
Работы у горы Магнитной развернулись широким фронтом. Из котлованов непрерывным потоком катились телеги, грабарки, заполненные глыбами мерзлой земли. Живой этот конвейер двигался в едином ритме и казался каким-то гигантским существом. Освободившись от груза, телеги и грабарки в той же очередности возвращались в котлованы, и конный конвейер продолжал свое непрекращающееся движение.
Закончив смену, люди разводили костры, сушили на них промокшую обувь и пропитанную потом одежду. Готовили пищу и, поев, валились на тощие соломенные подстилки в полухолодных, сырых землянках, палатках и бараках и моментально засыпали до новой смены.
Летом появились новые трудности. Степной зной вызывал страшную жажду, а утолить ее нечем: вода в водо- ’У возках — теплая, тошнотворная. Непрекращающийся А -юго-восточный суховей вздымал подсохший чернозем и нес тучи пыли. Она толстым слоем налипала на потные тела, шеи, руки. Единственное спасение — река. В конце смены люди опрометью бежали к реке и с наслаждением кидались в ее прохладу. Но стоило выйти из воды, как тело вновь покрывалось черной пылью.
Наступила осень с частыми дождями и холодными северо-западными ветрами. В одну из сентябрьских ночей из-за хребта Уралтау с громовыми раскатами и всполохами молний надвигалась зловещая черная туча. Дело 300


шло к полуночи. Бригада коммуниста Банных работала в котловане домны. Не только норма, но и обязательство бригады были перевыполнены, а люди не уходили, решив всем составом прийти на помощь соседней бригаде Хабибуллина. Грабари, отвозившие землю, опасливо поглядывая на северо-запад, укрывались потеплее, поговаривали, что надо прервать работу. А землекопы Банных, не обращая внимания на предостережения, работали и работали. И тут налетел шквальный ветер страшной силы. С грохотом опрокидывал и катил по степи ведра и баки из-под питьевой воды. Кони грабарей с храпом метались, налезая на грабарки соседей. В довершение на работавших обрушился леденящий поток из смеси дождя и града.
Кончилась эта тяжелая смена, можно бы и на отдых. Но тут, как на грех, бурные потоки воды хлынули в котлован. Создалась угроза затопления и обвала. Не сговариваясь, все бросились заделывать промоины, сооружать вокруг котлована нечто вроде дамбы.
Вот наконец и смена, которая из-за урагана задержалась.
— Ураган сорвал крыши с нашего и соседнего бараков,— рассказали рабочие бригады Савиных,— гроза и ливень насмерть перепугали спавших детишек и женщин. Мы перетащили всех в уцелевшие бараки и землянки. Переодели в сухую одежду. Добыли топливо. Обогрели. Вам братское спасибо за помощь, в долгу не останемся.
Нагрянула зима с трескучими морозами, северными ветрами и снежными метелями. Органы охраны труда установили обязательный режим. Предписывалось: при работах на открытом воздухе делать перерывы для обогрева, в метели и стужу сокращать рабочий день, а при морозах в 40° работы прекращать. Вопреки этим строгим предписаниям, работы и при таких условиях не прекращались. На постройке компрессорной артель кровельщиков, несмотря на буран и предложение администрации бросить работу, решила не уходить, чтобы выполнить взятые обязательства. Так же поступили строители кок- сохимкомбината, центральной электростанции.
Передо мной интересный документ. Это — письмо иностранного отдела ВСНХ СССР владельцу американской фирмы «Мак-Ки», датированное 10 декабря 1929 г. «Джентльмен,— говорится в этом письме,— эти дни мы 301


вели с Вами переговоры об оказании Вами нам технической помощи по проектированию и постройке Магнитогорского металлургического завода на Урале... Завод должен быть полностью закончен не позже 1 октября 1932 г. Мы уплачиваем Вам сумму в 2 250 000 долларов... Мы берем на себя заказы и доставку всего необходимого оборудования и материалов для постройки завода, а равно и доставку всей необходимой рабочей силы, а также и технического персонала, включая переводчиков, в дополнение к тому руководящему персоналу, который будет предоставлен нами для руководства строитель- вом...»
Это писалось в порядке предварительных переговоров. Договор с фирмой «Мак-Ки» был заключен в марте 1930 г.
Техническая помощь капиталистических фирм стоила недешево. Но страна шла тогда на это, ограничивая себя во многом.
По проекту, разработанному фирмой «Мак-Ки», Магнитка должна была иметь 8 доменных печей, 34 мартеновские печи, 12 прокатных станов производительностью (соответственно): 2,5 млн. т чугуна, 2,7 млн. т стали и 2,1 млн. т проката в год.
В проекте было немало недостатков, и советским специалистам пришлось порядком потрудиться над усовершенствованием его. Фирма запаздывала с предоставлением технической документации, и это тоже осложняло работу. Но был еще один просчет у проектировщиков. Все их расчеты основывались на нормах капиталистического производства. После того как завод был построен, магнитогорские металлурги-стахановцы доказали на деле, что в условиях социалистического производства с того же оборудования можно получить гораздо больше продукции, чем это проектировала американская фирма.
Вскоре стройка узнала волнующую новость. Правительство, высоко оценив работу строителей, срок пуска завода сократила на год, с тем чтобы первые две домны выдали металл 1 октября 1931 г. Вместо рабочего поселка было решено построить город Магнитогорск на 150 тыс. жителей, полностью отвечающий условиям социалистического города.
Строители видели и чувствовали, что Магнитка становится одной из важнейших строек страны, что к ней 302


прикованы взоры всего народа, о ней ежедневно пишут в газетах, поток эшелонов с материалами и оборудованием увеличивается с каждым днем. Железнодорожные составы шли с надписями: «Магнитогорск. Без задержек!», «Магнитогорск — вне очереди!», «Магнитка. Доставка срочная!» И они, строители, хотели быть достойными этого всеобщего внимания. Поэтому так высоки были социалистические обязательства. Ударником признавался лишь тот, кто в действительности достигал наиболее высоких показателей производительности труда.
Близились к концу подготовительные работы. Строительству уже не нужно было столько землекопов и плотников, а требовались тысячи работников других специальностей. Где их взять? Был только один выход — переучить людей. Душой этого дела стали коммунисты и комсомольцы. Они первыми заполнили кружки технического обучения и увлекли беспартийную молодежь. Вся стройка превратилась как бы в огромный фабзавуч. Кончалась смена, и люди отправлялись к учебным пунктам. Вот знакомая уже нам бригада Хабибуллина. Ее будущая специальность — бетонирование; бригада Савиных изучала арматурное дело, бригада Банных — монтажное и т. д.
30 июня 1930 г. окрестности горы Магнитной огласил торжествующий гудок паровоза, который привел первый поезд из Карталы. Это действительно был большой праздник для строителей и строительства. Отныне затерявшаяся в степных просторах Магнитка была надежно связана железной дорогой со всей страной.
Созидание — высшая радость трудового человека. Каким же радостным был день 1 июля 1930 г., когда заложили фундамент первой домны! В этот день даже малого дитяти, женщины и старика, не говоря уже о самих строителях, не осталось дома. Праздничные колонны маршировали к котловану. Американские специалисты несли такой плакат: «Мы проехали 13 тысяч километров, чтобы участвовать в постройке Магнитогорского гиганта. Энтузиазм ваших рабочих и персонала, который мы наблюдаем в вашей стране, создает твердую уверенность в том, что завод будет выстроен в срок, установленный Советским правительством».
Тесным кольцом окружили люди котлован. Они не были зрителями. Нет, они были участниками того, что
303


было сделано тут до сегодняшнего дня, того, что делалось теперь, и того, что будет сделано завтра.
А там, в котловане, в основании доменной печи, был заложен первый кубометр бетона, а под ним акт закладки. Закладка фундамента стала символом уже одержанных и грядущих побед. Это было выражено в приветственной телеграмме заседавшему тогда XVI съезду партии.
С 3 августа начал работать первый Магнитогорский городской Совет под председательством старого большевика Н. Бусыгина.
Так поднималась, росла уже ставшая любимым детищем страны Магнитка. Но не одними только успехами была отмечена биография Магнитки. Немало было и огорчений.
Фирма «Мак-Ки», нарушив договорные обязательства, представила проект на строительство плотины вместо июня во второй половине августа. Огромный объем работ надо было выполнить вдвое быстрее. Возможно ли это?
В ответ на призыв райкома партии строители плотины обязались закончить ее к 7 ноября — годовщине Октябрьской революции. Несмотря на холодные ветры, заморозки, снежные метели, обязательство свое строители выполнили досрочно. Река Урал была перехвачена плотиной. 28 октября началось заполнение водоема в 30 млн. куб. м. Страна узнала имена особо отличившихся в этой героической эпопее: бригаду плотников Пластинина, бригаду механизаторов Белоусова. Руководители этих бригад и секретарь партячейки Щеринов были премированы поездкой за границу для ознакомления с зарубежной техникой.
Среди героев плотины был и Виктор Калмыков. На стройку он прибыл в лаптях и старенькой куртке. Сначала работал землекопом. Росло строительство, рос и Виктор Калмыков. Начав с простейшей грамоты, он в техническом кружке изучил специальность бетонщика. Потом стал бригадиром бетонщиков. Вступил в члены Коммунистической партии.
И вдруг ошеломляющее известие: плотина не выдерживает могучего напора воды Урала! Виктор и его товарищи бросились к месту аварии и были потрясены увиденным: в открытых шлюзах с оглушающим ревом и грохотом бурлила вода.
304


Специальная правительственная комиссия установила, что плотина спроектирована американцами без учета грунтовых особенностей дна Урала и под напором весеннего паводка может рухнуть. Комиссия решила провести дополнительные работы по усилению > плотины.
И вот на плотине, сооруженной с таким напряжением, снова развернулись работы. Две с половиной тысячи строителей, обжигаемые морозами, пронизываемые ветрами, без устали, вручную забивали два ряда металлических и деревянных шпунтов на протяжении километровой длины плотины. 8 тыс. вагонов различных материалов было затрачено на эту операцию, столько же, сколько на построенную уже плотину.
Наступил 1931 год. Теперь надо было за девять месяцев произвести в 4 раза больше работ, чем за предыдущие 15 месяцев. Фирма «Мак-Ки» по-прежнему срывала сроки представления технической документации, к тому же расчеты оказались неэкономичными. Пуск завода мог бы надолго затянуться, если бы не напряжение всех сил строителей в ответ на постановление ЦК партии от 25 января 1931 г., и особенно на один из его пунктов: «Строительство Магнитогорского завода должно стать практической школой создания новых методов и форм социалистического труда, техники и подготовки кадров для дальнейшей индустриализации Союза».
Это была большая честь для коллектива! И он ответил партии, Отчизне действительно социалистическим отношением к труду!
300 рабочих и 34 специалиста добровольно «закрепились», как говорили тогда, на заводе навсегда. Стройка, в которую они вложили столько сил, стала частью их самих. У них нашлось много последователей, при этом каждая «самозакрепившаяся» бригада ставила перед собой самые высокие задачи. Комсомольская бригада бетонщиков Галлиулина, работавшая на коксохимком- бинате, за смену дала 1196 замесов, побив все известные рекорды. В разгар работ у бригады не хватило песку. Комсомольцы бригады Артемкина, закончив свою смену, нагрузили и доставили на себе три платформы песку. Представитель немецкой фирмы, монтировавший топки центральной электростанции, считал минимальным сроком
20 Были индустриальные
305


монтажа 60 дней, а бригада коммуниста Банных взялась смонтировать топки за 30 дней, а сделала это за 24 дня.
В те дни молодые строители Магнитки во главе с комсомольцами взяли на себя постройку, монтаж, пуск и освоение процесса плавки на домне № 2, присвоив ей имя «Комсомольская». Начальник строительства Я. С. Гу- гель поддержал комсомольцев, а они были верны своему слову. 7 июня «Комсомольская» домна № 2 вступила в эксплуатацию, а через два месяца, 7 августа, перекры¬
ла проектную мощность.
Для оснащения строящихся домен требовалось 90 фурм (трубчатых систем сложной конструкции из
специального сплава для подачи воздуха в доменную печь). Фурмы никогда не производились в дореволюционной России. Фирма «Мак-Ки» предусматривала заказ фурм в США. Комсомольцы Магнитки решили обойтись без американской помощи и обратились к комсомольцам Нытвинского завода. Те ответили: «Мы справимся с отливкой фурм и докажем американским мастерам, что рабочие СССР могут лить фурмы на своих заводах». Слово свое нытвинцы сдержали.
Магнитку строила вся страна, и уж конечно все население Магнитогорска. Закончив трудовой день, на стройку спешили учителя, портные, парикмахеры, медики, учащиеся, домохозяйки. Выходные дни, как правило, были * массовыми «субботниками». Всеобщий подъем захватил и иностранных специалистов. Семеро из них во главе , с инженером Стамом создали ударную бригаду, которая постановила: работать в России по-ударному не менее пяти лет после пуска Магнитки; передать опыт русским по освоению иностранного оборудования; каждому иностранцу обучить не менее одного человека своей квалификации.
К этому времени было уже подготовлено свыше 3000 рабочих для эксплуатации агрегатов будущего завода.
В канун нового, 1932 г. многие отличники труда перебрались из землянок, бараков и палаток в благоустроенные квартиры социалистического города Магнитогорска.
Лютовала январская стужа 1932 г. От морозов ухал лед на пруду. Доменщик Борисенко, горновой Гераси306


мов, газовщик Лычак и его подручный Коля Савичев хлопотали вокруг домны № 1, поставленной на сушку.
А в это время в управлении Магнитостроя шел темпераментный разговор с представителем фирмы «Мак-Ки» Хейвеном. Он категорически запрещал пуск домны в зимнее время. Подчеркивал неопытность русских. Предсказывал непременную неудачу. Требовал для пуска домны вызвать инженеров из Америки. Угрожал, что снимет с себя ответственность за возможные последствия.
Не договорившись с Хейвеном, запросили наркома Серго Орджоникидзе: как быть?
И надо же было такому случиться? С часу на час ожидали ответа наркома, надеялись, что он будет положительным, а тут в глухую полночь лопнул водопровод... Из земли фонтаном хлестала вода, образовалось целое озеро. Подача воды на домну прекратилась. По Магнитке молниеносно разнеслась весть об аварии. К месту происшествия бросились инженеры, техники, землекопы, слесари, пожарные и толпа рабочих разных профессий. В 45-градусный мороз, по пояс в ледяной воде люди долбили промерзшую землю, добрались до труб, заложенных в земле на глубине без малого два метра. Фонтан воды бил в лица работавшим, сбивал с ног, схваченная морозом одежда стояла колом. Обледеневших немедленно заменяли другие, а те, отогревшись у костров, снова бежали на прорыв. Мистер Хейвен и его коллеги торжествовали...
Аварию ликвидировали. Но мороз прихватил охладительную систему домны, началось наружное обледенение обвязки. А эта авария страшнее первой. Строители снова бросились в бой. Одни факелами сгоняли наледь с обвязки, другие через шланги продували прихваченные трубы горячим паром, третьи оттаивали и чистили фильтры. Домну отстояли.
Утром 31 января 1932 г. по всем уголкам Магнитки разнеслась новость: нарком разрешил задуть домну! Мистер Хейвен вновь заявил категорический протест. Но в 11 часов 15 минут была подана команда: «Дуть!»
Упругой струей зашипел горячий воздух, подаваемый воздуходувной станцией. Газовшик Лычак подал сигнал подручному Савичеву. Комсомолец, приняв безмолвную команду, открыл холодный и горячий воздушные шибера. Домна загудела.
307


Забыв все невзгоды, радостно возбужденные люди приникли к глазкам фурм. С нескрываемым восторгом наблюдали, как в печи все ярче и ярче разгоралось пламя.
В 9 часов 30 минут 1 февраля при всеобщем ликовании из пробитой летки хлынула лавина долгожданного чугуна Магнитки! Люди обнимались, целовались, поздравляли друг друга с победой.
Из первого магнитогорского чугуна был отлит барельеф В. И. Ленина, а также памятные знаки для вручения активным строителям с надписью: «В знак Вашего активного участия в строительстве первой очереди Магнитогорского металлургического комбината...» Обескураженный мистер Хейвен безмолвно пожимал плечами.
В адрес героев — строителей Магнитки поступили поздравительные телеграммы от Центрального Комитета партии, от Орджоникидзе, от Кирова и множество других поздравлений.
Вот яркий документ эпохи — коллективная корреспонденция рабочих 21 нации, работавших на строительстве Магнитогорского комбината, направленная в редакции «Правды», «Труда», «Уральского рабочего», «Магнитогорского рабочего», «Роте фане», «Юманите», «Дейли уоркер».
«Дорогие товарищи редакторы! — говорилось в письме.— Магнитострой — гордость всего международного революционного пролетариата — дал первый металл... Миллионы пролетариев Запада и Востока, Юга и Севера встретят ее (эту весть.— Ред.) с величайшей радостью... В борьбе за магнитогорский металл создавалась школа социалистического труда и социалистической техники... Кладка доменных печей проходила методами, не виданными в мире. Одновременно клепка домны велась в три яруса и... была закончена в 47 дней. В истории кладки доменных печей во всем мире не было еще таких сроков».
Ветераны Магнитогорска помнят, как восхищались трудовой доблестью магнитогорцев посетившие строительство большая группа делегатов конгресса Профин- терна, группа комсомольцев Германии. Французский коммунист Вайян-Кутюрье посвятил Магнитке такие строки:
308


Расстрелянные у стены Пер-Ляшез
Бойцы Парижской Коммуны!
Мы вам приносим сегодня венки —
Дар новой Коммуны: Магнитогорский чугун.
Передовые бригады Магнитостроя были награждены переходящим боевым знаменем, присланным Союзом красных фронтовиков Веддинга (Германия).
Ветераны Магнитки помнят и приветствие генерального секретаря ЦК Коммунистической партии Германии Э. Тельмана, гласившее: «ЦК Коммунистической партии Германии и ее центральный орган «Роте фане» шлют боевой большевистский привет трудящимся Магнитогорска— сердцу стального Урала — и горячо поздравляют уральский пролетариат с пуском первой магнитогорской домны».
Вторая «Комсомольская» домна была построена и задута уже без участия американской фирмы в установленный комсомольцами срок — 7 июня 1932 г. Фирма «Мак-Ки» не справилась со взятыми на себя обязательствами. Основные работы были выполнены советскими организациями. В марте 1932 г. договор с этой фирмой был окончательно расторгнут.
Где только в народном хозяйстве не применялся и не применяется металл Магнитки! Так было и есть в мирное время. А в Великую Отечественную войну тысячи бронемашин, танков, самоходок, бронепоездов, снарядов для разгрома гитлеровских захватчиков были сделаны из металла Магнитки.
Детище первой пятилетки, патриарх советской металлургии— Магнитка вновь в ореоле славы, и не только своим прошлым, но и настоящим. Отработав на социализм, Магнитка успешно работает на коммунизм.


Н. П. Богданов
Богданов Николай Петрович. Родился в 1896 г. Член КПСС с 1914 г. Секретарь, затем председатель ЦК профсоюза строителей (1918— 1928 гг.). Член правления Днепро- строя. Ныне персональный пенсионер.
НАША ГОРДОСТЬ, НАША СЛАВА —ДНЕПРОГЭС
В первые годы молодой Советской республики, когда многочисленные враги пытались задушить ее в объятиях голода и разрухи, словом, ставшим популярным в народных массах, было «электрификация».
Знаменитая, всемирно известная формула В. И. Ленина: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны» — произвела сенсацию во всем мире.
— Как?! — доносились голоса со всех сторон.— Страна, которая еле дышит, у которой нет хлеба, чтобы прокормить население, у которой нет орудий производства, страна, три четверти населения которой живет в сельской местности, где многие дома освещаются даже не керосином, а ветхозаветной лучиной,— такая страна мечтает о всеобщей электрификации? Да это же чистейшая фантазия, пустая мечта!
И даже такой человек, как английский писатель Герберт Уэллс, создавший не один фантастический роман, писал в своей книжке «Россия во мгле», что он лично ничего подобного представить себе не может.
А Владимир Ильич Ленин своим гениальным прозор310


ливым оком великолепно себе это представлял. К счастью, в нашем народе нашлось немало мечтателей и практических людей, с величайшим увлечением взявшихся за воплощение в жизнь идеи электрификации страны. Одной из знаменательных вех на этом пути был Днепрострой, создание Днепровской гидроэлектростанции имени В. И. Ленина.
Днепр, его знаменитые пороги — сколько беспокойства и волнений они причиняли судоходству, сплавщикам леса с верховьев этой замечательной, воспетой Гоголем, любимой народом реки! Вспоминаются не столь уж далекие времена, когда ежегодно весной на Днепре в ожидании самого высокого уровня паводковых вод в районе порогов выстраивалась длинная очередь плотов и барж, груженных строевым и пиленым лесом, дровами, готовыми деревянными домиками. Эта «лесная улица» растягивалась по реке от Кременчуга до Екатериносла- ва. Сплавщики леса с величайшим нетерпением ждали своей очереди на пропуск через пороги. Их надо было пройти в самый разгар половодья, пропустишь момент — и тогда в низовья Днепра уже не попадешь до будущей весны.
Проскочить через пороги было делом рискованным, опасным, требовавшим от сплавщиков большой тренированности, умения, физической силы и смелости. Этим делом занимались немногие крупные специалисты-лоцманы, славившиеся своим искусством проводить плоты и баржи с грузом через бурные стремнины днепровских порогов (особенно через Ненасытецкий порог) без потерь. Но и этим очаянным храбрецам не всегда удавалось благополучно перепрыгнуть через скалистый забор, отделяющий нижний Днепр от верхнего. За свою смелость и отвагу плотовщики нередко расплачивались не только материальными потерями, но и человеческими жизнями.
Так продолжалось века. И вот наступила пора осуществления великой мечты поколений — сделать Днепр не только судоходным на всем его протяжении — от верховьев до Днепровского лимана, но и заставить вырабатывать электроэнергию, необходимую социалистическому хозяйству.
Забегая несколько вперед, скажу, что Днепровская гидроэлектростанция (Днепрогэс) вступила в строй 311


действующих предприятий страны в 1932 г., т. е. спустя восемь лет после смерти В. И. Ленина, но ряд важных подготовительных шагов к созданию этого выдающегося сооружения на юге Украины был начат еще при жизни В. И. Ленина.
Еще в 1920 г., 24 апреля, вышел в свет первый номер бюллетеня Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО), в редактировании которого В. И. Ленин принимал непосредственное участие. Центральное место в этом бюллетене занимал доклад профессора И. Г. Александрова «О программе экономического развития Юга России».
Хорошо помню Ивана Гавриловича Александрова. Это был высокий, худощавый, средних лет человек, остроумный полемист, быстрый в движениях, уже в то время бесконечно увлеченный самой идеей Днепрогэса, видевший в нем маяк, освещающий путь к хозяйственному прогрессу. Иван Гаврилович уже тогда доказывал, что воздвигать плотину будущей гидроэлектростанции нужно выше города Александровска, что при таком варианте будущий энергоцентр станет источником самой дешевой электроэнергии для промышленности.
Чтобы создать свой проект Днепровской гидроэлектростанции, И. Г. Александров исходил пешком весь обширный район Запорожья — из деревни в деревню, из села в село. Не всюду и не всегда доставал он керосин для освещения клуба или избы-читальни, куда собирал людей и рассказывал им о грандиозном проекте Днепровской гидроэлектростанции. Эти рассказы производили на слушателей огромное впечатление.
И. Г. Александров стал автором проекта Днепрогэса, проекта, оказавшегося и в экономическом и в техническом отношении лучшим из всех предложенных вариантов. Даже американские специалисты, привлеченные к этому делу, вынуждены были признать, что созданный профессором Александровым проект по тщательности своей разработки превосходит все известные им проекты подобных сооружений.
О Днепрострое мечтала вся страна. Не было сомнений, что строительство будет осуществлено. Но когда? Что строить раньше — Днепрогэс или Волго-Донской судоходный канал? Так стоял тогда вопрос. Партия и правительство решили его в пользу Днепрогэса. Соору312


жение гидроэлектростанции на Днепре имело в тот момент большее экономическое и политическое значение, чем соединение Волги с Доном.
Но тут возник новый вопрос: под силу ли нам самим поднять это гигантское строительство, найдется ли у нас достаточно инженеров, квалифицированных рабочих, техников?
Известно, что среди видных работников нашей партии тогда были люди, относившиеся весьма скептически к нашим возможностям начать самостоятельно, без помощи извне (а в эту помощь они абсолютно не верили) осуществление такой грандиозной хозяйственной задачи, как покорение Днепра и превращение его в постоянно действующий источник электроэнергии. Эта точка зрения, продиктованная малодушием и неверием в силы трудящихся нашей страны, скоро была разбита самой жизнью.
Начало 1927 г. Мне, как председателю ЦК профсоюза строителей, довелось тогда присутствовать на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). В глубине зала заседаний стоял большой стол, покрытый зеленым сукном. За столом— И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, В. В. Куйбышев, Г. К. Орджоникидзе и др. Обсуждается кардинальный для нас, строителей, вопрос, строить ли Днепрогэс своими силами, привлекая в необходимых случаях американских и немецких консультантов, или поручить строительство иностранным фирмам Ч
Рядом со мной сидит взволнованный А. В. Винтер. «Быть или не быть?» — старый и вечно новый гамлетовский вопрос. К. Е. Ворошилов выступает за строительство Днепрогэса собственными силами, его решительно поддерживают М. И. Калинин, В. В. Куйбышев, Г. К. Орджоникидзе.
Слово получают строители. А. В. Винтер встал и спокойно, уверенно заявил:
— Построим, товарищи члены Политбюро.
Он обернулся ко мне, как бы прося поддержки, и я добавил:
— Обязательно построим, положительного решения ждут все строители, уже пустившие Каширу, Волхов, Шатуру и другие электростанции.
1 См. «Сделаем Россию электрической>. Госэнергоиздат, 1961, стр. 53.
313


— Ну, а как же с иностранными специалистами? — спросил Серго.
— Нас больше интересуют поставки турбин, оборудования и строительных механизмов,— ответил Винтер.
— Что вы скажете относительно консультантов? — спросил М. И. Калинин.
— Если члены Политбюро считают нужным оставить консультантов, мы не возражаем,— сказал Винтер.— Конечно, консультация не помешает, а насколько она будет эффективна, покажет время *.
Принимается решение: будем строить сами.
Не сразу и не просто удалось советским специалистам доказать свою правоту и добиться того, чтобы им было доверено руководство строительством. Надо сказать, что были сомневающиеся в возможности наших людей своими силами решить эту задачу. Некоторые склонялись к мысли поручить руководство строительством американцам во главе с полковником Хью Купером, который имел славу строителя плотины на реке Миссисипи и других крупных станций. Однако в конце концов наши энергетики с помощью Г. К- Орджоникидзе и М. И. Калинина сумели доказать, что советские специалисты-энергетики в состоянии справиться с этой задачей.
Через несколько дней в газете «Известия» (от 8 февраля 1927 г.) было опубликовано постановление Совета Народных Комиссаров СССР о персональном составе правления Днепровского строительства.
Председателем правления строительства был назначен Э. И. Квиринг, первым его заместителем — И. Г. Александров, вторым заместителем — Б. К- Викторов, членами правления — А. В. Винтер, Н. П. Богданов. Главным инженером был назначен А. В. Винтер, его заместителем — Б. Е. Веденеев и помощником — П. П. Роттерт.
Разработанный И. Г. Александровым технический проект Днепрогэса был детально обсужден в наших инстанциях и получил положительное заключение одной из самых крупных американских фирм по строительству плотин и гидроэлектростанций, возглавляемой полковником Купером, прибывшим к тому времени в Москву.
Полковник Хью Купер был человеком выше среднего роста, плотный, весьма респектабельный джентль-
1 См. «Сделаем Россию электрической», стр. 53—54. 314


мен, в нем чувствовались большая энергия и мертвая хватка. Он держался уверенно, по-хозяйски, спокойно дымил дорогой сигарой и довольно небрежно отвечал на вопросы. Такая манера держаться объяснялась уверенностью, что никому другому, кроме его фирмы, не будет поручено строить в России эту крупнейшую в Европе гидроэлектростанцию.
Вспоминаются встречи с Купером в те дни в кабинете В. В. Куйбышева и довольно часто у Э. И. Квиринга. Купер торопил с решением вопроса.
— Я вынужден вскоре возвратиться в Штаты,— говорил он,— и хотел бы закончить все дела. «Тайм из мани» (время — деньги)... Если станция будет построена по разработанному нами последнему американскому стандарту, то электроэнергия, вырабатываемая ею, будет на 25% дешевле электроэнергии даже американских электростанций.
Я считаю,— утверждал Купер,— что участие моей фирмы в строительстве станции пробудит интерес деловых людей к вашей стране, богатства которой неисчерпаемы.
Разумеется, Купер имел в виду, что все заказы на строительные машины и электрооборудование будут даны американским фирмам.
На наш вопрос, почему же Америка не развивает с нами деловых контактов, он ответил:
— Господа, я только инженер, но не политик... Россия с ее слабой техникой, неквалифицированными людьми никогда самостоятельно не справится со строительством этой станции...— заключил Купер.
При этом Купер не давал сколько-нибудь надежных гарантий ни в отношении сроков строительства, ни в отношении его стоимости. Да, капиталистам США очень хотелось бы вынудить советский народ капитулировать при решении генерального вопроса о создании материально-технической базы социализма и ее составной и важнейшей части — отечественной электроэнергетики.
Решение партии и правительства о строительстве Днепровской гидростанции своими силами и средствами было для Купера неожиданным.
...В начале 1927 г. на Днепре, у острова Хортица, известного как историческое месторасположение Запорожской сечи XVI—XVII вв., началось сооружение Днепро315


гэса. На берегах великой украинской реки в то время намечалось построить огромную железобетонную плотину, шлюзы, гидроэлектростанцию, новые железнодорожные мосты, гигантские промышленные предприятия и новый, социалистический город — Большое Запорожье.
Вскоре после решения правительства мы отправились на Днепровские пороги. По совету председателя Совета народных комиссаров УССР В. Я. Чубаря первая группа рабочих в 15 человек была приглашена из его родного села, расположенного недалеко от города Александровска. Под леденящим, ветром шагали мы с ними, намечая на месте планировку гидроэлектростанции. К весне уже действовала многотысячная армия строителей, среди которых были волховстроевцы, шатурцы, кашир- цы, строители из Москвы, Харькова, Донбасса — всех влекла эта большая интересная стройка.
Поселок Кичкас превратился в огромный лагерь. Всюду и днем и ночью здесь можно было встретить подтянутого главного инженера строительства А. В. Винтера, его обаятельного заместителя Б. Е. Веденеева и корректного П. П. Роттерта.
Каждое новое строительство по уже установившейся традиции начиналось с сооружения жилищ и культурно- бытовых учреждений. Для рабочих стремились с первых же дней работы создать нормальные условия. То же было и на Днепрогэсе, где в первую очередь началось строительство домов, общежитий, клубов. Мы, члены правления, всегда были в гуще дел и событий — размещали прибывающих людей, распределяли технику, проводили беседы со строителями, боролись с неполадками и кое-где просачивавшейся вражеской агитацией. Урывками, по ночам, мы собирались в своем общежитии, подводили итоги дня и, немного отдохнув, вновь принимались за дело.
Расторопные и волевые командиры, имевшие уже опыт Волхова, Шатуры и других строек, формировали рабочие группы, создавали участки и принимались за работы. Теплая южная весна радовала всех. Стук топоров, визг пил, рокот первых электродвигателей и локомобилей сливались с песнями строителей, которые они принесли на берега Днепра со всех концов страны. Здесь на берегу Днепра начиналась новая жизнь. Она возникла сразу, бурная, как вешнее половодье.
316


В эти дни по всей необъятной стране прокатился клич: «Даешь Днепрострой!» Страницы газет пестрели шапками, набранными самым крупным шрифтом: «Величайшее испытание советской техники», «Днепрострой— в пятилетку», «Страна — Днепрострою». Межсекционное бюро инженерно-технических сил Украины, объединявшее свыше 24 тыс. инженеров и техников, выделило лучших работников на строительство. Рабочие, крестьяне, служащие добровольно отдавали Днепрострою часть своих сбережений. В фонд Днепростроя текли добровольные взносы рабочих, различных общественных организаций, колхозов, отдельных колхозников, составлявшие в общей сложности миллионы рублей. В общей сметной стоимости строительства (около 200 млн. руб.) эти взносы составляли всего несколько процентов, но их значение было огромно. Ученые, инженеры и техники, горячо одобряя решение правительства, просили использовать их знания для решения проблем, возникающих в связи со строительством днепровского гиганта. Днепрострой становился поистине всенародной стройкой. Давая деньги, люди не думали о собственной выгоде, они знали, что наше государство — государство рабочих и крестьян.
Опытные энергостроители, прошедшие хорошую школу на Волховстрое, стали ядром рабочего коллектива Днепростроя. Этот коллектив за один год (с весны 1927 г. до весны 1928 г.) выполнил на строительной площадке большую подготовительную работу. Это сказалось прежде всего на поселке Кичкас. За один год он вырос в 5 раз. К марту 1928 г. в нем было 1610 зданий. На высоком берегу Днепра — лесопильный завод, большая фабрика-кухня, в скале — временная электростанция. Широко раскинулись большие механические мастерские. Электричество, водопровод, баня, столовые, театр, клубы, больницы, поликлиника, общественные организации, заводы, железная дорога, шоссейная дорога. Люди уже начали забывать, как выглядел старый Кичкас.
В течение всего 1928 г. продолжались строительные работы, рассчитанные на то, чтобы принять и разместить новые массы строителей. Строились и жилье, и фундаментальные объекты всего комплекса сооружений, составляющих в совокупности то, что называется современной гидроэлектростанцией.
317


Но кроме того, вокруг будущего здания электростанции, где в огромном зале мощные генераторы будут превращать силу Днепра в электроэнергию, вырастут новые промышленные предприятия — будущие потребители электроэнергии.
Вот почему темпы строительства с течением времени все нарастали. Популярность стройки привлекла людей со всех концов страны, людей разных национальностей. Приходили калужские и вятские плотники, смоленские и черкасские землекопы и грабари, киевские каменщики. В основной своей массе это были сезонники, полурабочие-полукрестьяне, искавшие временного заработка, а нам нужно было создать из них постоянный контингент строителей.
Александр Безыменский, которого тогда можно было назвать певцом Днепростроя, так охарактеризовал эту массу крестьян, которых судьба привела на Днепро- строй:
Судьба их знаньем обделила, И в котловане той поры Им доверяли только пилы, Кирки, лопаты, топоры.
Таких работников, которых судьба обделила знаниями, уже к концу 1927 г. на строительстве было свыше восьми с половиной тысяч человек. Для них был открыт клуб, ряд красных уголков в разных рабочих общежитиях, сеть библиотек. Читателей еще было мало, но их число непрерывно росло вместе с бурной работой по ликвидации неграмотности и малограмотности.
В первый период приходилось заботиться не только о цементе, железе и оборудовании, но и о грабарях. В одном из документов тех лет мы читаем жалобу строителей на Укрпромкредитсоюз, который не выполняет «поставки для грабарей»: сбруя, заготовленная для них, передана была на посевную кампанию. Подобное невнимание к нуждам грабарей не раз срывало ход земельных работ на Днепрострое.
Руководству Днепростроя было ясно, что ручным способом невозможно переместить более 2 млн. куб. м скального грунта и уложить свыше 1 млн. куб. м бетона и железобетона в весьма сжатые сроки, диктуемые разливами реки. Эту грандиозную работу днепростроев- цы начали совсем без квалифицированной рабочей силы, 318


без соответствующего технического оборудования. Центральной фигурой на строительной площадке Днепростроя первое время оставался грабарь-землекоп со своей лошадью. И тот факт, что эта единственная «механическая» сила на стройке сумела выполнить работы большого масштаба, был сам по себе трудовым подвигом: перевезено было 500 тыс. куб. м грунта.
Я вспоминаю американского инженера Купера в тот период: с каким удивлением он наблюдал за слаженной работой грабарей. Удивлялся, восторгался, но оставался при своем убеждении, что такими методами мы Днепрогэса не построим.
А наши инженеры убежденно доказывали, что Днепрогэс будет нами построен в пять, а не в семь лет, как намечали американцы. И не потому, конечно, что наши инженеры недооценивали роли механизации труда.
Нелегко было оснащать строительство Днепрогэса передовой техникой. Ее наши отечественные заводы еще не производили. Вот почему никак нельзя было пренебрегать ручным трудом, а наоборот, приходилось максимально его использовать.
В приобретении для стройки механизмов мы целиком зависели от иностранных фирм, не очень заинтересованных в своевременной и комплексной доставке заказанного оборудования для строительства.
Взять, например, экскаваторы. К ним заказаны были большегрузные, с перекидными платформами думпкары, а их не доставили, и породу, выбираемую мощным экскаватором, приходилось грузить в повозки и лошадьми вывозить за пределы стройплощадки.
Когда же прибыли заказанные за границей механизмы, дело сначала не клеилось: не было опыта, навыков. Машины работали медленно, использовались плохо, часто простаивали. Американские консультанты, отдавая должное трудолюбию и выносливости наших рабочих, в то же время высказывали убеждение, что они никогда не научатся управлять машинами (бетономешалками, кранами и т. д.). Отсюда их совет — выписать из Америки не только строительные машины, но и опытных механизаторов. «Без них вам не справиться»,— говорили они. Они пытались разговаривать с нами, как колонизаторы разговаривают с народами порабощенных стран. Но у нас такой разговор не получился.
319


Советские рабочие, инженеры и техники и не думали сдаваться. С необыкновенным упорством они овладевали заморской техникой. Были выделены лучшие молодые рабочие-комсомольцы, они были приставлены к сложным машинам. Сначала наш новичок, работавший, скажем, на деррик-кране, подавал бадью с бетоном за 40 минут, но через месяц он научился подавать ее за 2 минуты. Уже в июне 1928 г. экскаваторы использовались на 33—36% на скальном грунте и более чем на 70%—на мягком. Однако среднее использование механизмов по всем экскаваторным работам составляло 30%—это две трети того коэффициента, который получали в Америке.
В 1930 г. на стройке работали уже десятки различных кранов, больших экскаваторов, паровозов и большегрузных перекидных платформ, сотни перфораторов, буровых станков и другой техники. Вскоре американские консультанты вынуждены были заговорить по-другому. Они признали, что «наиболее отрадным является производительность, достигнутая русскими при работе с механическим оборудованием». Это было очень важное признание с их стороны! Ведь до тех пор они были очень скупы на похвалы по адресу наших рабочих.
Нам эти успехи достались нелегко. Потребовалась огромная разъяснительная политическая и воспитательная работа среди пестрой многонациональной массы трудящихся на огромной площадке Днепростроя. Эти усилия были затрачены недаром: заметно выросла производительность труда, окрепла трудовая дисциплина.
Показатели производительности труда на всех участках работ, на всех механизмах и агрегатах в 1929 г. были значительно выше, чем в предшествующем 1928 г. Это радовало всех, воодушевляло на дальнейшее преодоление трудностей.
Выходившая тогда в Москве профсоюзная газета «Постройка» в начале 1930 г. произвела обследование состояния труда на стройке и насчитала 76 ударных бригад с почти тремя тысячами участников. А на 1 мая 1931 г., по сообщению газеты «Красное Запорожье», ударничеством на площадке Днепростроя было охвачено уже свыше 17 800 человек. К этому времени днепростро- евцы в производительности труда уже обогнали другие 320


новостройки, в том числе Свирьстрой и строительство Харьковского тракторного завода.
Особенно больших успехов достигли днепростроевцы на укладке бетона. На этом участке работ они установили ряд мировых рекордов. За сезон 1930 г. было запланировано уложить в плотину 427 тыс. куб. м бетона. Такая цифра показалась американским консультантам невероятной.
— Это авантюра,— заявляли они,— подобный план не может быть выполнен!
Рекордом для США являлась в то время укладка 386 тыс. куб. м за сезон.
Охваченный высоким энтузиазмом, коллектив дне- простроевцев выдвинул встречный план — уложить 500 тыс. куб. м бетона. 4 декабря 1930 г. был уложен последний кубометр бетона по программе, принятой встречным планом. Всего к концу года было уложено 550 тыс; куб. м бетона. Таких темпов не знала мировая практика.
Заместитель главы американской консультации Томсон вынужден был заявить:
— Днепростроевцы выполнили то, что мне казалось невозможным. Мы видели бетонирование в различных частях света, но впервые нам приходится наблюдать бетонную лавину.
На Днепрострое выросли сотни и тысячи замечательных людей. На всю страну прогремели имена бетонщиц Марии Жуковой и Жени Романько, монтажника Николая Гапоненко, такелажника Якова Козуба, плотника Петра Думкина, водолаза Павла Орова, электрика Владимира Урванова, кранового машиниста Дмитрия Беляева и сотен других.
Вот путь одного из строителей Днепрогэса, Ф. Г. Логинова. В 1927 г. он окончил школу стройученичества на Днепрострое, а спустя несколько месяцев в числе семнадцати хорошо проявивших себя рабочих был выдвинут на должность десятника. Затем окончил институт, получил диплом инженера. В послевоенные годы был начальником строительства по восстановлению разрушенной немецкими фашистами гидроэлектростанции, а затем стал министром строительства электростанций.
В 1926 г. пришел на стройку И. Д. Бабенко. Работая подсобником, без отрыва от производства окончил кур21
Были индустриальные
321


сы электриков, заочно окончил техникум, а затем институт. Получив диплом инженера, стал командиром производства.
Это только две судьбы из многих сотен. На Днепро- строе учились если не все, то подавляющее большинство участников строительства.
Днепрострой был для всей нашей страны огромной школой индустриальных методов организации труда строителей. Он выдвинул из рабочей среды тысячи новаторов и рационализаторов, игравших видную роль в освоении новой техники, в социалистическом соревновании.
На Днепрострое еще большую роль, чем на Волховстрое, стали играть производственные совещания и комиссии. Они активно влияли на всю хозяйственную жизнь строительства, боролись за экономию, за рост производительности труда, способствовали развитию, выявлению рационализаторов и изобретателей.
Люди, приходившие на Днепрострой полуграмотными чернорабочими, сезонниками, проходили здесь замечательную школу профессиональной выучки и общественно-политической зрелости. Днепрострой становился кузницей квалифицированных кадров, которые впоследствии, уже на других энергетических стройках страны, стали командирами производства. На многочисленных курсах на Днепрострое обучались тысячи строителей, были созданы школы фабрично-заводского ученичества, рабочие технические школы, техникумы. Впервые в нашей стране было создано высшее техническое заведение (втуз) на производстве с вечерним и дневным отделениями.
Один итальянский профессор, посетивший площадку Днепростроя, спросил у начальника работ левого берега:
— Сколько человек обучается у вас технике?
— 10 тысяч,— ответил начальник.
Профессор, не поняв ответа, повторил свой вопрос и получил тот же ответ.
— Кто же тогда у вас работает?—удивился итальянец.
— Те, кто учатся.
Да, именно так все и было. Люди учились и работали, увлеченные идеей, влюбленные в свой труд. Они сворачивали горы, вызывая удивление иностранцев.
322


Трудовой энтузиазм строителей Днепрогэса сметал все преграды, крушил проверенные десятилетиями нормы и представления о человеческих возможностях.
Так работало первое поколение электрификаторов страны.
А. М. Горький вскоре после своего возвращения в Россию весной 1928 г. побывал на Днепрострое, своим зорким глазом осматривал строительную площадку, разговаривал с людьми — советскими строителями. Он был растроган, восхищен, взволнован. С теплым юмором Горький изобразил перед сопровождавшей его тесной кучкой людей сценку, которую он сам наблюдал в революционном Петрограде летом 1917 г. после одного из уличных митингов.
Солдат обращается к одному из присутствующих на митинге (по-видимому, буржую):
«— ...И я тебе, господин в шляпе, прямо скажу: землю мы обязательно в свои руки возьмем,— обязательно! И все на ней перестроим...
— Круглая будет, как арбуз,— насмешливо вставил другой господин, в кепке.
— Будет! — утвердил солдат.
— Горы-то сроете?
— А что? Помешают, и горы сроем.
— Реки-то вспять потекут?
— И потекут, куда укажем. Что смеешься, барин?» Глядя победно на панораму стройки, писатель задумчиво заключил, как бы продолжая слова солдата:
««Ну — что? Верно я говорил?»
Да, он говорил верно».
Великий писатель был счастлив убедиться в великих возможностях народных масс, в победе их творческих сил. Героический труд принял на Днепрострое массовый характер, он стал нормой поведения в труде и в жизни. Приведу несколько запомнившихся эпизодов.
Из котлована плотины нужно было вынуть 137 тыс. куб. м скальных пород. Зимой, когда развернулись эти работы, оказалось, что валуны и трещины в грунте идут вглубь не на три метра, как предполагалось, а на девять метров. Выемка скалы возрастала до 356 тыс. куб. м, что увеличивало объем работ почти в 3 раза. Удлинить сроки рытья котлованов было невозможно — их надо было закончить до паводка.
323


И тогда рабочие — бурилыцики, подрывники, машинисты экскаваторов — во главе со своими бригадирами, при участии всех занятых на этих участках рабочих решили вести работы день и ночь, невзирая на большие морозы. А морозы доходили нередко до 30°. И это решение было выполнено: к весне, еще до наступления паводка, котлован был очищен от скальной породы. Конечно, в выполнении этого героического решения огромную роль сыграла большая общественно-политическая работа, проведенная среди рабочих коммунистами, комсомольцами, профсоюзным активом.
Был на стройке такой случай.
В котловане, где укладывали бетон, работал уже вторую смену подряд паренек лет восемнадцати. Он весь продрог, но трудился, не уходя отдыхать. Прораб предложил ему пойти отдохнуть, но паренек смущенно ответил: «Если я уйду, кто построит Днепрогэс?»
Такие люди работали на Днепрострое. К сожалению, многие из них остались неизвестными героями.
Душой коллектива строителей была партийная организация. Коммунисты были той силой, которая сцементировала огромную армию строителей, вдохновляя ее на героические дела.
Вначале на стройке было всего семь членов партии, к концу 1927 г.— 459, а на 1 мая 1932 г.— 5120. Коммунисты возглавили массы на всех ответственных участках. Весной 1929 г. создалась угроза затопления территории стройки. Паводок угрожал разрушить незаконченные устои (быки) железнодорожного моста через Днепр. Партийная организация мобилизовала коммунистов, комсомольцев и профсоюзный актив. Работы велись днем и ночью. Люди трудились по 16—18 часов. Члены партии личным примером увлекали остальных, вдохновляли на общий самоотверженный труд и таким образом предотвратили возможные бедствия.
Американские и немецкие консультанты, пораженные трудовым героизмом рабочих, разводили руками.
— На мостах свершилось чудо! — говорили они.
Не раз и не два еще приходилось иностранным специалистам удивляться тому, что советские люди перечеркивают все их представления о возможном и невозможном. Например, монтаж основного оборудования турбин и генераторов проводился под наблюдением пред324


ставителей американских фирм, поставлявших это оборудование. Прежде чем приступить к монтажу, советские инженеры пытались согласовать с Томсоном подробный график этих работ. Однако он наотрез отказался:
— Ведь всем известно, что русские рабочие не имеют опыта в монтаже агрегатов гидроэлектростанций. Вы все равно сорвете все сроки.
Днепростроевцы доказали обратное. Самый крупный американский генератор имел 57 тыс. л. с., а один днепровский— 85 тыс. Турбины меньшей мощности, чем на Днепрострое, американцы монтировали в течение 45 дней. Наши же монтажники смонтировали первую турбину за 34 дня, вторую — за 29, третью — за 26,5 дня, четвертую — за 29 дней, пятую — за 23,5 дня.
Не имея опыта строительства крупных гидростанций, днепростроевцы закончили грандиозное строительство на два года раньше срока, указанного американцами.
Архитектурный облик всего Днепровского гидроузла отражал выдающийся характер этого промышленно-технического сооружения. Он гармонировал с окружающей природой и новым городом. Огромная, изогнутая дугой плотина и гидростанция создавали картину удивительной цельности и единства всей композиции.
Простота и строгость архитектурных форм прославили Днепрогэс на весь мир. Он не переставал служить образцом великолепного совместного творчества советских архитекторов и строителей.
Наряду с Днепрогэсом возник новый город Большое Запорожье на месте старого провинциального городишки Александровска. До Октябрьской революции в нем имелся один трехэтажный дом, 9 двухэтажных, более 123 одноэтажных кирпичных домов и до 5 тыс. глинобитных хат. В городе было 46 улиц без мощеных тротуаров, в ночное время горело 18 электролампочек. Зато церквей, костелов, синагог, молитвенных домов в городе насчитывалось 10, царских казенок — 4, кабаков — 8. До 1914 г. в городе не было водопровода, водой жителей снабжали водовозы. Школ было пять. Слаборазвитая промышленность находилась главным образом в руках иностранных капиталистов. Все командные должности на заводах занимали также иностранцы.
Обсуждение вопросов архитектуры первых электростанций взволновало весь мир зодчих и инженеров не 325


только у нас в стране, но и за рубежом. Наши недруги за границей все еще не верили в осуществление большевистского плана электрификации страны, хотя вступление в строй действующих предприятий таких энергетических сооружений, как Волховская, Шатурская, Каширская электростанции, как «Красный Октябрь», могло бы их убедить в другом. Ведь это были не «потемкинские деревни», а реальные энергоцентры, представлявшие собой замечательные архитектурные ансамбли.
Стоит вспомнить, что царская Россия не имела опыта строительства крупных электростанций. Из 242 статей дореволюционного Российского строительного устава только 12 говорило о сооружениях фабрик и заводов, тогда как 71 статья была посвящена церковным зданиям и молитвенным домам и не было ни одной, которая говорила бы о сооружении электрических станций.
Архитектурный облик Днепровской гидроэлектростанции и всего комплекса сооружений Большого Запорожья не шел ни в какое сравнение с самыми крупными сооружениями прежнего времени.
В 1927 г. был проведен конкурс на проект архитектурного оформления здания гидростанции. Проект архитектора В. А. Веснина и группы архитекторов в составе С. Андриевского, Н. Колли и Г. Орлова завоевал высокую оценку.
Выступая на обсуждении конкурсных проектов, А. В. Луначарский убедительно доказал достоинство проекта Веснина: он выражал не только инженерно-технический размах индустриализации, но заключал в себе идейность новой, советской монументальности, был полон энергии, сил и оптимизма.
Так советские люди превращали фантастические планы в реальные индустриальные были.
Планомерная застройка города Запорожье шла одновременно со строительством Днепровской гидроэлектростанции. Она осуществлялась по проектам группы Дне- простроя, руководимой В. Весниным, и Государственного института по проектированию городов Украинской ССР.
Застраивалось Запорожье бурно. На пустынном берегу Днепра, где на склонах днепровских балок некогда рос один ковыль, советские люди соорудили Днепровский гидроузел, огромные корпуса предприятий тяжелой 326


индустрии и прекрасный социалистический город — Большое Запорожье с населением около 300 тыс. человек. В короткий срок было построено более 100 многоэтажных и многоквартирных домов, заасфальтированы улицы, проезды и тротуары, созданы все виды благоустройства. К началу 40-х годов, перед Великой Отечественной войной, Запорожье стало образцовым социалистическим городом.
На острове Хортица и живописных берегах Днепра возникли пляжи, водные станции, дома отдыха, сады и парки.
Днепрострой стал символом социалистической индустриализации. Это строительство по своим темпам и методам работы приобрело в те годы международную известность. Если энергостройки на Волхове, в Шатуре, Кашире были школой, то Днепрострой являлся университетом для энергетиков. Его успешное завершение обеспечило досрочное выполнение ленинского плана ГОЭЛРО. За десять лет, к 1931 г., мощность электростанций СССР была увеличена на 1775 тыс. кет, тогда как по плану ГОЭЛРО предусматривалось 1750 тыс. кет.
1 мая 1932 г. дал ток первый агрегат Днепрогэса, а 10 октября того же года состоялся торжественный пуск гидростанции. Великая победа свершилась!
Вспоминаю: мы стоим на высоком берегу Днепра вместе с М. И. Калининым, Серго Орджоникидзе и другими деятелями партии и правительства. Чудесный осенний день, солнце ласкает побежденные воды седого Днепра. Хорошо этот момент запечатлел А. Безыменский в своей поэме «Трагедийная ночь»:
Да ты ли это, край знакомый?
Да те ли это берега?
Где ты, Днипро, привычный, прежний?
Кто тишину к тебе привел?
Куда исчезли с прибережья
Останки многих древних сел?
Кем сбиты каменные путы На струях мчащейся воды? Кем снесены с пути Славуты Ряды капканов смерти лютой, Порогов грозные ряды?
Советские строители сделали это! В своем письме при открытии Днепрогэса они писали: «Пройдут годы, великая
327


Советская страна наша построит еще более грандиозные станции на Волге, а потом на Ангаре, но всегда в памяти трудового народа останется великая и прекрасная поэма строительства самой крупной пока в мире гидростанции на Днепре».
Очень теплые слова в адрес строителей были сказаны М. И. Калининым и другими товарищами. Серго Орджоникидзе, много помогавший строительству, выступил на открытии Днепрогэса с особым подъемом.
— Эта станция,— сказал он,— построена нашими силами, и она самая большая станция во всем мире. А сколько было хныканья среди маловеров, сколько было злорадства по ту сторону границы, когда мы начинали строить это гигантское сооружение! Неверующие и сомневающиеся, милости просим убедиться: Днепровская гидроэлектростанция вступила в строй!
По единодушному решению коллектива строителей станции было присвоено наименование «Днепрогэс имени Владимира Ильича Ленина».
* * *
Прошло много трудных лет. И сегодня вновь встает в памяти полутемный, холодный зал Большого театра, вновь слышатся слова одного из делегатов, зачитывающего резолюцию VIII Всероссийского съезда Советов, подготовленную Владимиром Ильичем:
«Съезд выражает непреклонную уверенность, что все советские учреждения, все Советы депутатов, все рабочие и трудящиеся крестьяне напрягут все силы и не остановятся ни перед какими жертвами для осуществления плана электрификации России во что бы то ни стало и вопреки всем препятствиям».
Мы выполнили завет Владимира Ильича.
Ярко горят электрические огни на просторах нашей великой социалистической Родины. Их с каждым годом становится все больше и больше. За Днепрогэсом они заревом зажглись на Волге, Ангаре и Енисее...
Три Волховстроя в одном агрегате Братской ГЭС, три плана ГОЭЛРО только в одной Красноярской ГЭС — вот как выглядит теперь одно из слагаемых ленинской формулы: «плюс электрификация всей страны».
328


А. А. Трофимук
Трофимук Андрей Алексеевич. Родился в 1911 г. Герой Социалистического Труда. Лауреат Государственных премий. Член КПСС с 1941 г. Главный геолог треста «Ишимбай- нефть» и объединения «Башнефть» (1940—1950 гг.). Действительный член Академии наук СССР. Первый заместитель председателя Сибирского отделения АН СССР.
У КОЛЫБЕЛИ ВТОРОГО БАКУ
30 апреля 1929 г. в «Правде» появилась маленькая заметка, в которой сообщалось, что на западном склоне Урала, в районе Чусовских Городков, обнаружена нефть. Вскоре было опубликовано еще более сенсационное сообщение: в Чусовских Городках забил нефтяной фонтан, получены первые тонны уральской нефти.
Нефть на Урале — какая неожиданная весть! Она радостно взволновала всю страну, и в особенности, разумеется, геологов. Взбудоражились и мы, тогда только начинавшие учебу на геологическом факультете Казанского университета.
Когда профессор П. И. Преображенский заложил в районе Чусовских Городков скважину для выяснения южной границы распространения Соликамских калийных солей, у него, конечно, и в мыслях не было, что тут где- то близко нефть. А Урал, эта удивительная кладовая природы, в которой собраны чуть ли не все известные полезные ископаемые: от руд железа, цветных и драгоценных металлов до многих видов нерудного минерального сырья,— седой Урал, которому не хватало разве одной лишь нефти, приоткрыл дверцы и от этой тайны своих недр.
329


Было что-то символическое в том, что чусовская нефть забила в дни работы XVI Всесоюзной партконференции, разрабатывавшей первый пятилетний план развития народного хозяйства страны.
НЕМНОГО ИСТОРИИ
Поиски нефти в районах между Волгой и Уралом имели более чем двухсотлетнюю историю. Проявления •нефти в этих районах стали описываться с 1703 г. Они отмечались в поверхностных выходах пород, горных выработках и скважинах на Самарской Луке, в верховьях рек Сок и Шешма, в районе Камского устья, на реке Белой выше города Стерлитамака и в других местах. Все эти признаки нефти обнаруживались в породах пермского возраста.
Еще с дореволюционных лет между геологами шел спор об условиях залегания нефти в этих районах. Одни исследователи — Генгрос-2, Г. Д. Романовский, А. А. Шту- кенберг, А. П. Павлов, А. П. Иванов, Ф. И. Кандыкин и др.— рассматривали эти проявления нефти как вторичные, образовавшиеся за счет подтока нефти из более древних слоев. Геологи же В. Г. Ерофеев, А. А. Краснопольский, А. Н. Замятин и их единомышленники утверждали, что обнаруженные признаки нефти — не что иное, как остатки разрушенных эрозией первичных нефтяных месторождений.
Спор имел не только теоретическое, но и сугубо практическое значение. Представители первой точки зрения настаивали на поисках нефти в более древних каменноугольных и девонских отложениях, заключавших, по их мнению, коренные месторождения нефти. А их противники считали возможной разведку лишь тех пород, в которых проявления нефти установлены, с тем чтобы использовать их. для добычи гудрона. Производить же поиски в более глубоких слоях — дело необоснованное, говорили они. На такой позиции стоял и дореволюционный Геологический комитет, который неоднократно давал заключения о бесперспективности поисков нефти в глубоких горизонтах и нецелесообразности затрачивать средства «за счет казны» на эти цели.
Тем не менее отдельные предприниматели и иностранные фирмы не оставляли попыток найти нефть в 330


районах Урало-Поволжья. Эти попытки не увенчались, однако, успехом. Из-за слабой техники бурения скважины не достигали даже ближайших залежей нефти. Монополисты же, владевшие богатыми источниками нефти на юге России, боясь конкуренции, всячески препятствовали поискам в новых районах и с этой целью даже скупали перспективные участки земли, чтобы предотвратить там поисковые работы.
Вихри Октябрьской революции сказались и в Геологическом комитете. По свидетельству академика И. М. Губкина, привлеченного В. И. Лениным к работам по восстановлению и развитию нефтяной промышленности, Владимир Ильич не давал покоя такому сонному и неповоротливому учреждению, как Геологический комитет, и побуждал его искать для молодой республики и нефть, и уголь, и сланец. В начале лета 1918 г. по указанию Владимира Ильича была организована экспедиция в Ухтинский нефтеносный район. В. И. Лениным тогда же была поставлена проблема поисков нефти во внутренних районах страны.
Несмотря на исключительно неблагоприятные хозяйственные и технические условия в годы гражданской войны и иностранной интервенции, поиски нефти продолжались. Они велись на реке Волге у села Сюкеево, у города Чистополя, в Сокско-Шешминском районе, у деревни Ишимбаево и в других местах. Слабая техническая вооруженность, недостаток материальных ресурсов не позволили в то время обнаружить нефть промышленного значения. К тому же продолжалась борьба между сторонниками и противниками поисков нефти в районах Урало-Поволжья.
На позиции бесперспективности этих районов стояли геологи К. П. Калицкий, Н. Н. Тиханович и некоторые другие. Исследователи же И. М. Губкин, А. Н. Розанов, И. Н. Стрижов, А. Д. Архангельский, наоборот, обосновали необходимость широкого разворота поисковых работ и указали методы поисков.
И вот чусовской фонтан. Сама жизнь разрешила вековой спор между геологами.
Иногда говорят, что первая нефть на Урале была обнаружена случайно. С формальной точки зрения чусовская нефть действительно открыта случайно, в ходе оконтуривания калийных солей. Но не случайным, а
331


закономерным были широко развернутые работы по поискам различных полезных ископаемых на Урале и в других районах страны. Не случайны были глубокие теоретические исследования советских геологов, давших научный прогноз открытия нефти и целого ряда других ископаемых, в которых остро нуждалось молодое Советское государство, приступившее к осуществлению великого плана социалистической индустриализации страны.
Чусовской фонтан — это первый камень в фундаменте Второго Баку. Чусовая укрепила убеждение, что нефть в недрах Урало-Поволжья есть и ее надо искать усиленным образом.
В то время основными районами добычи нефти были Баку, Грозный, Майкоп, а также Небит-Даг — в Туркмении, Эмба — в Казахстане, Фергана — в Узбекистане. Вся потребность огромной страны в нефти и нефтепродуктах удовлетворялась за счет этих весьма удаленных от основных потребителей районов.
Коммунистическая партия и Советское правительство придавали открытию чусовской нефти особо важное значение. Осенью 1929 г. в Чусовские Городки была направлена правительственная комиссия во главе с заместителем председателя ВСНХ И. В. Косиором. Геологическую часть комиссии возглавил академик И. М. Губкин. По предложению комиссии правительство приняло решение о широком развитии геологоразведочных работ по поискам нефти в районах Урала и Поволжья.
Из Баку, Грозного, Эмбы прибыли инженеры, мастера; поступило оборудование. Начал создаваться нефтяной промысел. Но тут нефтяники столкнулись с новыми условиями, неизвестными в старых районах. Там скважины проходили через породы, представленные рыхлыми песчаниками и глинами. Здесь же нефтеносные пласты, сложенные плотными известняками, перекрывались не менее плотными породами, такими, как ангидриды, плотные песчаники и мергели. Для бурения таких пород требовались особые, так называемые шарошечные, долота, производство которых необходимо было организовать на месте, на Урале, что впоследствии и было осуществлено.
Тем временем накопилось достаточно обоснованных материалов о нефтеносных районах Башкирии, чтобы и 332


там развернуть разведочные работы. В частности, геолог А. А. Блохин со своей партией детально обследовал геологическое строение и проявления нефти у деревни Ишимбаево и установил бесспорную перспективность этого района. Благоприятные результаты дали поиски и на Самарской Луке, и в некоторых других местах.
Плацдарм Второго Баку расширяется; крепнет и его теоретическая база. Серьезным вкладом в нее явилась статья академика А. Д. Архангельского (тогда старшего научного сотрудника Государственного 'исследовательского нефтяного института — ГИНИ) «Где и как искать новые нефтеносные области в СССР?». На первый вопрос— где? — в качестве первоочередных районов для поисков нефти назывались приуральская полоса западного склона Урала, районы Самарской Луки, рек Сок и Шешма. А. Д. Архангельский подчеркивал, что нефтеносные горизонты могут быть обнаружены не только в пермских отложениях, из которых фонтанировала чусовская скважина, но и из более древних толщ каменноугольной и девонской систем.
Работа А. Д. Архангельского, научно обосновавшего главные направления геологопоисковых работ в районах Урало-Поволжья, явилась программной. Решающее значение для судеб Второго Баку имело состоявшееся в конце 1929 г. 1-е Всесоюзное совещание геологов-нефтяников, в задачи которого входила разработка плана геологопоисковых работ первой пятилетки.
На совещании развернулась острая борьба мнений геологов, по-разному оценивавших перспективы нефтеносности районов Урало-Поволжья. Особой остроты дискуссия достигла, когда речь зашла о поисках нефти в районе Самарской Луки. Профессор Д. В. Голубятников, крупнейший специалист-нефтяник, досконально знавший месторождения Баку, считавшийся также авторитетом по вопросам поисков нефти в районах Поволжья, решительно возражал против заложения глубоких скважин на Самарской Луке для разведки каменноугольных и девонских отложений. По его мнению, обнаруженные там проявления нефти в пермских и юрских осадках своим происхождением обязаны вмещающим их породам. В скважинах, пробуренных в дореволюционный период, сказал он, в каменноугольных отложениях обнаружен только гудрон.
333


Прекрасный знаток геологического строения Самарской Луки профессор Казанского университета М. Э. Но- инский, возражая Голубятникову, убедительно доказал, что обнажающиеся в районе Самарской Луки пермские и юрские отложения к процессам нефтеобразования никакого отношения не имеют.
Так в спорах решалась судьба будущих нефтяных районов Урало-Поволжья. Победили сторонники глубокого разведочного бурения с целью поисков нефти и в пермских, и в каменноугольных, и в девонских отложениях. Но, как увидим далее, на их пути еще не раз вставали скептицизм, рутина, откровенный консерватизм.
К зиме 1930/31 г. специально созданный трест «Во- стокнефть» начал буровые работы на 12 площадках: в Чусовских Городках — 29 скважин, в Ишимбае — 4, на реке Сок — 2 и на Самарской Луке — 2. По тем временам — огромный размах работ.
Еще ранее начали осуществляться большие работы по геологическому и геофизическому изучению перспективных в отношении нефти районов. О быстро возраставшем масштабе этих работ можно судить хотя бы по тому, что за один год число поисковых партий в районах между Волгой и Уралом возросло в 4 раза.
Вообще годы первой пятилетки были годами бурного роста геологоразведочных работ. Народ, став хозяином земли и всех ее богатств, только теперь получил возможность познавать ее по-настоящему, открывать несметные богатства недр. Страна спешила совершить то, что было упущено правителями и хозяевами царской России.
В повестку дня вставали проблемы одна величественнее другой: Урало-Кузнецкий комбинат, подготовка к строительству крупных гидроэлектростанций на Волге и Каме, поиски нефти, калийных солей, бокситов и других полезных ископаемых в центральных и восточных районах страны. Все это требовало геологического поиска, разведок, разведок, разведок... Поистине для советских геологов наступила великая пора, век поисков и открытий. Партия звала к высоким темпам развития и в геологоразведочных работах, ждать было некогда. И передовые геологи, следуя примеру Ивана Михайловича Губкина, ответили на призыв Коммунистической партии и народа самозабвенным творческим трудом.
334


Сотни геологических партий обследовали берега будущих водохранилищ, бороздили землю вдоль рек и ручьев, поднимались в горы, и с каждым днем становилось меньше «белых пятен» на геологической карте страны.
Геология — профессия романтическая по самой своей природе. Путешествие в незнаемое всегда волнует. Ничего нет удивительного в том, что армия геологов, тогда, правда, не очень большая, хлынула в раздвинувшиеся ворота геологического поиска. Особым энтузиазмом была охвачена молодежь. К геологоразведочным работам привлекались и студенты высших учебных заведений.
В то время мне, студенту третьего курса Казанского университета, поручались ответственные задания по выбору створов плотин, а профессор М. Э. Ноинский заразил меня проблемой поисков нефти в районах Татарии и Башкирии. Многие месяцы с трепетом перебирал я архивы, выискивая доказательства, что быстрейшее осуществление поисков нефти в этих районах возможно и необходимо. Нефть — этот все еще таинственный, капризный, беспокойный обитатель недр, способный кочевать по пластам, менять свое местоположение,— пленила меня. Нефть — это мой жизненный путь, решил я, и другого нет.
Вот и диплом в руках. Что дальше? Университет оставляет аспирантом по кафедре минералогии. Перспектива стать ученым соблазнительна, но на уме одно — нефть. Вместо аспирантуры получаю путевку в трест «Востокнефть». Там непосредственная поисковая работа, наибольшая отдача, быстрейшее применение своих знаний в практической деятельности. Так поступали многие, это было нормой поведения молодежи моего поколения.
Однако путь к нефти Урало-Поволжья был нелегким.
Детальная разведка Верхнечусовского месторождения выявила своеобразные, еще неизвестные в нашей стране условия залегания нефти. Она оказалась приуроченной к сложно очерченным известковым массивам, погребенным под толщей галогенных и терригенных осадков. Общая площадь нефтеносности Верхнечусовского месторождения оказалась равной всего 15 га, а запасы нефти определялись в 50 тыс. т. Поиски в других районах не давали положительных результатов. Несмотря на то что глубина разведочных скважин превышала глу-
335


бину залегания чусовской нефти, нефтеносных пластов обнаружено не было.
Все эти обстоятельства поколебали у части геологов веру в уральскую нефть. Так, на январском совещании геологов-нефтяников в 1931 г. выдвигались даже предложения о прекращении поисков и разведки «мертвой нефти» в районах Урало-Поволжья и о передаче предназначенных для этих целей средств на усиление разведки в районах Кавказа. В подобных предложениях сказывалась недальновидная и консервативная позиция— сосредоточить поиски только в пределах уже известных нефтеносных районов. Позиция, что и говорить, удобная. Она избавляла ее сторонников от риска, связанного с поисками нефти в новых, часто плохо изученных районах страны. Став на такую точку зрения, надо было вообще отказаться от стремления расширить поиски месторождений нефти.
И на этот раз против таких взглядов выступили И. М. Губкин и его ученики — молодые геологи А. А. Блохин, К. Р. Чепиков и др. Опираясь на теоретические исследования и результаты разведок, они отстаивали необходимость значительного расширения поисковых и разведочных работ в районах Урало-Поволжья. Встреченные на первых порах трудности, подчеркивал И. М. Губкин, являются временными, вызванными недостаточной изученностью геологического строения новых районов. А малые объемы поисковых и разведочных работ как раз увеличивают эти трудности и отдаляют сроки открытия новых месторождений.
Все же настороженность в отношении волго-уральской нефти оказала сдерживающее влияние на развитие поисковых работ. Число поисково-геологических и геофизических партий с 34 в 1931 г. сократилось до 21 партии в следующем году. В чусовском районе бурение новых поисковых скважин было прекращено. Попытки сократить число таких скважин делались и в отношении ишимбаевской площади.
ИШИМБАЙ
Как уже указывалось, на реке Белой в районе деревни Ишимбаево, в Башкирии, были заложены первые четыре поисковые скважины. Все они были доведены до 336


глубин, значительно превосходящих те, на которых была найдена нефть в Чусовских Городках, но здесь были обнаружены только признаки нефти. Учитывая такие результаты бурения, руководство треста «Востокнефть» в августе 1931 г. приняло решение о прекращении бурения скважины 702, достигшей наибольшей глубины и уже вскрывшей к тому времени известняки, в которых имелись признаки газа.
Но у ишимбаевских скважин нашлись верные защитники в лице геолога А. А. Блохина и его товарищей — инженеров и буровых мастеров С. Г. Логинова, В. В. По- хлебаева, Д. М. Шашина, К. А. Приц, А. А. Воецкого, М. П. Сметанина, А. Н. Дарвина, П. И. Косырева и др. Все они крепко верили в ишимбаевскую нефть и самоотверженно трудились, не жалея сил, в сложных условиях над организацией разведочных работ и проходкой первых скважин.
Это сейчас город Ишимбай связан с главными магистралями железной и шоссейной дорогами, окружен крупными индустриальными центрами, такими, как Стерлитамак, Салават. А в то время паровые котлы, тяжелое буровое оборудование приходилось доставлять со станции Раевской лошадиной тягой. Запряженные цугом кони многие сутки тащили по грунтовым дорогам невиданные в этих местах громоздкие грузы. Сутки уходили на преодоление переправы через реку Белую. Для топки паровых котлов заготовлялись и ежегодно сжигались тысячи кубометров дров. В то время еще не было опыта бурения глубоких роторных скважин в суровых зимних условиях Башкирии. Приходилось утеплять вышки, создавать систему обогрева бурового инструмента, изготовлять в 30-градусные морозы буровые растворы.
В этих нелегких условиях закладывались основы бурения глубоких скважин в твердых породах. Первый шаг был сделан в Чусовских Городках и широко использован в Ишимбае. Однако здесь приходилось бурить еще на большую глубину, что вызывало дополнительные трудности.
И вот после того, как все эти трудности были в значительной мере преодолены, когда цель была близка, отступить? Оптимизм Блохина и его соратников, а главное, их убедительные аргументы, сломали лед недоверия, воодушевили местные партийные и хозяйственные организа22
Были индустриальные
337


ции, подняли дух буровиков. Бурение 702-й и других скважин продолжалось, и успех пришел. В мае 1932 г. две из четырех поисковых скважин в Ишимбае, 702-я и 703-я, дали фонтанные выбросы нефти!
Нефть была получена с глубины 534—695 м, из известняков, по своему возрасту и строению сходных с нефтеносными известняками Чусовских Городков. Уже по первым признакам было видно, что в районе Ишимбая открыто несравненно более крупное месторождение, чем в Чусовских Городках. Во-первых, скважины, давшие нефть, находились на расстоянии 2,5 км друг от друга и, значит, налицо было месторождение большого масштаба; во-вторых, в нефтеносных известняках было пройдено лишь немногим более 100 м, полная их мощность еще не была раскрыта.
Обнаружение однотипных залежей в таких отдаленных друг от друга пунктах, как Чусовские Городки и Ишимбай, внушило уверенность, что подобные месторождения будут открыты по всему западному склону Урала, нефть может быть найдена и в районах Поволжья. Ее и высказал академик И. М. Губкин, поспешивший в Ишимбай. На заседании президиума БашЦИКа он сказал:
— Если Чусовские Городки заставили развить разведку вдоль Урала, то Ишимбаевское месторождение требует широко развернуть разведочную работу по всему Приуралью и по всему Поволжью.
Действительно, открытие промышленной нефти в Чусовских Городках и Ишимбае явилось важным стимулом усиления геологопоисковых, геофизических и научно-исследовательских работ. Ими были охвачены огромные пространства от западного склона Урала до Волги.
И вновь в январе 1933 г. собрались геологи-нефтяники восточных районов страны на конференцию в Москве. Основной акцент конференция сделала на необходимости поисков нефти в известковых массивах пермских отложений, подобно Чусовскому и Ишимбаевско- му. В то же время геологи ориентировались на поиски и обнаружение новых залежей нефти и в нижележащих отложениях карбона и девона. Прошло немного времени, и нефтеносность одного из этих пластов была подтверждена. Разведочными скважинами 401 и 402, расположенными на Самарской Луке вблизи Сызрани и Ставрополя 338


(теперь Тольятти) на Волге, были получены первые притоки жидкой нефти из отложений среднего карбона.
Достигнутое не могло, однако, удовлетворить страну. И нефти нужно было больше, и возможности были большие. XVII Всесоюзный съезд Коммунистической партии поставил задачу взяться серьезно за организацию нефтяной базы в районах западных и южных склонов Уральского хребта. Указания съезда открыли новую главу в истории Второго Баку. При значительном усилении геологоразведочных работ начала создаваться новая нефтяная база, прежде всего там, где уже добывалось значительное количество нефти,— в Башкирии.
Новая нефтяная база — это не только поиск и обнаружение нефти. После того как это сделано — а здесь многое уже было сделано,— требовалось создать нефтепромыслы со всем их сложным хозяйством. Они уже начали строиться в Ишимбае, там же и в Уфе воздвигались нефтеперерабатывающие заводы.
В Башкирии запахло нефтью в буквальном смысле. Нефти добывалось все больше, а девать ее было некуда. Частично она транспортировалась по реке Белой, но и то, разумеется, только в период навигации. Трубопроводный транспорт тогда не был развит. Значит, единственный выход— железная дорога Ишимбай — Уфа. Сооружение этой дороги превратилось в народную стройку. Нефтью жила вся республика, нефть стала ее гордостью, кровным делом широких масс, и тысячи трудящихся по призыву партийных организаций приняли участие в строительстве дороги. Через год железная дорога Уфа — Ишимбай протяженностью 140 км была сдана в эксплуатацию.
Разведка ишимбаевской нефти успешно продолжалась. Было установлено, что первыми скважинами был открыт не один, а два известняковых массива, обильно насыщенных нефтью. В 1934 г. в трех километрах к северу от этих массивов был обнаружен еще один — Ку- сяпкуловский погребенный массив. Это открытие толкало на поиски новых нефтеносных месторождений в Ишимбаевском районе. Но чтобы эти поиски были плодотворными и велись уверенно, не на ощупь, следовало установить закономерности залегания ишимбаевской нефти.
339


ВТОРОЕ БАКУ ПРОДОЛЖАЕТ НАСТУПЛЕНИЕ
Тем временем Второе Баку продолжало наступление в других районах. В 1934 г. в городе Краснокамске на площадке Камбумстроя при бурении скважины на воду на глубине 156 м были вскрыты насыщенные нефтью доломиты. При углублении скважины до 175 м был получен небольшой приток тяжелой нефти. Развернулись поисковые работы. Однако обнаруженный горизонт пермской нефти не оправдал возлагавшихся на него надежд. Притоки нефти оказались малыми, и работы по разведке этого горизонта почти полностью прекратились. А дальше произошло то, что не раз случалось: делались поспешные выводы, принимались скороспелые решения, которые основывались на очень слабо развернутых поисковых работах.
В Краснокамске бурилась всего одна скважина с целью вскрыть глубокие горизонты перми и карбона. В это же время бурились скважины на Самарской Луке, где отмечались признаки нефти в среднем карбоне. Однако, когда там были получены отрицательные результаты, решили прекратить бурение и в Краснокамске, где было уже пройдено 900 ж. К чести геолога С. К. Лавановича и бурового мастера С. А. Белова надо сказать, что они не сложили оружия, добились продолжения бурения. И всего через 3 м были вскрыты насыщенные нефтью известняки, а через 53 м произошел выброс нефти. Скважину остановили, испытали, и она дала фонтан легкой нефти с начальным суточным дебитом до 200 т.
Так родился еще один район Второго Баку — Краснокамский. А вслед за этим нефть из тех же отложений среднего карбона была получена на Самарской Луке.
Длительные упорные поиски принесли свои плоды. Промышленная нефть появилась и на берегах Волги!
Успех окрылил сызранских разведчиков. Они углубляют одну из скважин до 100 м, до отложений нижнего карбона, и обнаруживают толщу глинисто-песчаных пород угленосной свиты, пропитанных нефтью. В итоге еще один фонтан, дающий, правда, всего до 50 т нефти в сутки. Но более важно то, что в районах Второго Баку открыт новый нефтеносный горизонт в угленосной свите нижнего карбона.
340


Теперь в Урало-Поволжье стали известны три промышленные нефтеносные толщи: толща известняков нижнепермского возраста с залежами нефти в Чусовских Городках и Ишимбае, толща известняков и сланцев среднего карбона с нефтяными залежами в Краснокамске и Сызрани и толща песчаников и сланцев нижнего карбона, впервые вскрытая в Сызрани.
Вскоре внимание нефтяников привлекла еще одна точка на карте Башкирии — Туймазы. Мало кто слышал тогда об этом маленьком поселке на крайнем западе Башкирской республики. Только старожилы здешних мест да знатоки истории русской нефтепромышленности могли бы сообщить любопытные факты. Оказывается, еще в 60—70 годах прошлого столетия неподалеку отсюда помещик Малакиенко бурил землю в поисках нефти. Этот дилетантский поиск оказался безрезультатным. Нефтепромышленник дореволюционной России Нобель обладал более тонким чутьем. Он не спускал глаз с Туй- мазов. Бурить не бурил и другим не давал. Особую активность агенты Нобеля проявляли в годы перед первой мировой войной. Они заключали договоры с крестьянскими обществами и платили изрядные суммы за то, чтобы те не допускали на своих землях каких бы то ни было геологических работ.
Изучение нефтеносности Туймазов началось лишь при Советской власти. В 1928 г. геологи В. А. Чердынцев, Е. Е. Попов, А. В. Миртова и Е. И. Тихвинская из Башкирской экспедиции Академии наук СССР выявляют там пологие складки, заинтересовавшие геологов-нефтяников. Вплотную к разведке этого района приступают через шесть лет. Работами геологической партии П. С. Чернова и последующими обнаруживаются признаки нефти и газа в пермских отложениях. Закладываются три глубокие поисковые скважины. Все они проходят толщу осадков среднего карбона и не обнаруживают даже признаков нефти, в то время как в Краснокамске и Сызрани из этих отложений была получена промышленная нефть.
И опять разгорается схватка между мыслью ищущей, творческой и мыслью инертной, предпочитающей проторенные дороги неизведанным. Руководство треста «Башнефть» решает даже прекратить дальнейшее углубление скважин. В оправдание такого решения выдвигается довольно-таки странный довод: раз в Туймазах в 341


среднем карбоне нефти не оказалось, ее не будет и в нижнем карбоне. Мотивировка скорее казуистическая, чем научная, геологическая. Противников продолжения поисков и углубления туймазинских скважин не убеждал и тот факт, что в Сызрани как раз в угленосной свите нижнего карбона обнаружена промышленная нефть. Правильный вывод из этого факта сделал начальник Туй- мазинской разведки Амеркулиев и мастер Лебедев. Пока суд да дело, они шли вглубь, и скоро все три скважины, дойдя до угленосной свиты, дали хорошие промышленные притоки нефти.
Скважины в Туймазах были расположены треугольником на расстоянии 6—7 км друг от друга. Туймазинских разведчиков можно было поздравить с большим успехом. Они открыли самое крупное по площади месторождение в Урало-Волжской нефтеносной области. Вслед за Сызранью они доказали нефтеносность каменноугольных отложений, что привело к новым открытиям в районах Урало-Поволжья. Один за другим бьют нефтяные фонтаны из угленосной свиты: в Яблоновом овраге, что на Самарской Луке, потом в Краснокамске. В Севе- рокамске обнаруживается месторождение с нефтеносными известняками среднего карбона.
1937 год вписывает в историю Второго Баку еще одну страницу — Бугуруслан. Некогда город мукомолов, Бугуруслан становится городом нефтяников.
«Крестными отцами» Бугурусланского нефтяного района были геологи К. Р. Чепиков и М. Ф. Мартьев, обнаружившие здесь благоприятные для скопления нефти структуры и обосновавшие необходимость их разведки. Последнее имеет не меньшее значение, чем обнаружение самих структур. Поиск, если только он не дает отрицательных результатов, можно считать успешным лишь тогда, когда собранные данные столь доказательны, что нельзя не разведать обследованный район. Так неопровержимо заявил-о себе Бугуруслан.
Начались разведки, а тут колхозники при рытье погреба вблизи деревни Садки, на правом берегу реки Малая Кинель, наталкиваются на мощную жилу асфальтита — вышедшую на поверхность, сгустившуюся и выветрившуюся нефть. Асфальтит — еще одно доказательство в пользу нефтеносности района.
Первый фонтан бугурусланской нефти был получен 342


с глубины 280 м из верхнепермских отложений. Приток нефти из этих горизонтов был подтвержден еще несколькими скважинами. Оказалось, что городок Бугуруслан стоит на нефти. В те годы можно было увидеть буровые вышки на улицах и во дворах Бугуруслана.
Дальнейшими геологическими и геофизическими работами было выявлено в этом районе несколько новых площадей, которые могли оказаться нефтеносными. Действительно, на одной из таких площадей, Ново-Степанов- ской, в 1938 г. было открыто месторождение с нефтеносным горизонтом того же возраста, что в Бугуруслане, но более богатое нефтью.
ЗАГАДКА РИФОВЫХ МАССИВОВ
Второе Баку росло, расширялось, в его орбиту включались новые районы. Однако наибольшие усилия были направлены на поиски массивов, подобных ишимбаев- ским, которые пока оставались самыми производительными. А в этом успеха не было, хотя поиски велись на 12 площадях в самом Ишимбаевском районе и вне его.
Ранее открытые нефтеносные площади Ишимбая были полностью разбурены, как говорят нефтяники, т. е. находились в эксплуатации, а новых не нашли. Сложные геологические условия залегания погребенных нефтегазоносных известняковых массивов крайне затрудняли их поиски. Ни геологические, ни разнообразные геофизические методы не давали нужной информации для заложения поисковых скважин. Добыча ишимбаевской нефти, достигшая в 1936 г. почти 1 млн. т, как бы замерла на этой точке, а затем стала снижаться. Пока незначительно, но кривая все же шла не вверх, а вниз. Скважины стали переходить с фонтанной добычи на механизированную, насосную. Казалось, что Ишимбай и все, что было вызвано им к жизни — большой растущий город, промышленный и культурный центр целого края,— обречены.
История нефтепромышленности знает немало драматических ситуаций, когда месторождения истощаются и цветущие промыслы умирают. Но недра Ишимбая не иссякли— это мы твердо знали, верили в его завтрашний день. Нужно лишь до конца разгадать, что же представляют собой здешние месторождения, эти таинственные 343


погребенные известняковые массивы. Здесь позволю себе сделать маленький экскурс в геологию.
Огромная территория между Волгой и Уралом много миллионов лет назад представляла собой море. Сотни миллионов лет в этом море накапливались различные пласты горных пород. В некоторых из них содержалось значительное количество органических веществ, из которых и образовалась нефть. Когда в определенный геологический период эта обширная площадь подверглась горообразованию, со дна Пермского моря поднялись высокие горы, образовавшие Уральский хребет. Пласты пород были собраны в складки. Там, где эти складки не были разорваны и перебиты большими трещинами, на протяжении многих тысяч лет скапливались мощные запасы нефти, которые и представляют собой месторождения Урало-Волжского района. Что касается ишимбаевских месторождений, то у них имеются свои особенности.
Когда вы едете на машине из Стерлитамака в Ишим- бай, по дороге вам попадаются удивительные горы — горы-одиночки, возвышающиеся на окружающей их равнине как гигантские колпаки. Сначала, издали они кажутся курганами. Но когда подъезжаете ближе, понимаете, что эти колоссы — не творение рук человека. Откуда они взялись здесь? Это древние коралловые рифы, возникшие в теплом море пермского периода. Одни из этих огромных известняковых массивов, образовавшихся из мириад скелетов и панцирей крошечных морских животных, остались на поверхности, когда море отступило; другие, покрытые позднейшими наслоениями, превратились во вместилища нефти. Это и есть рифовые месторождения ишимбаевской нефти. Такими они предстали перед геологами позже. Но в начале 30-х годов это не было ясно.
Вокруг происхождения ишимбаевской нефти велись нескончаемые споры. Прежде всего, естественно, делались аналогии с хорошо изученными месторождениями на юге страны. Но залежи ишимбаевской нефти не были похожи на бакинские или грозненские. Тогда делались поправки. Одни утверждали, что налицо пласт с крутым падением; другие внезапные появления и исчезновения нефти объясняли тем, что пласт-де местами размыт ит. д. Выдвигались, правда, гипотезы о рифовой природе этих месторождений. Но то были только гипотезы, догадки, а 344


нужны были убедительные доказательства, которые можно было сделать на основе большого фактического материала. Его-то и надо было собрать, отказавшись от предвзятых теорий.
По этому пути и пошли геологи Центральной научно- исследовательской лаборатории «Башнефти» Д. Ф. Шамов, А. Я. Виссарионова, А. Н. Дубровин, автор этих строк и др. Пришлось просмотреть 10 тыс. шлифов — пластинок толщиной в одну сотую миллиметра, вырезанных из образцов пород при прохождении скважин, излазить с лупой в руках горы-одиночки, изучить поисковые документы за много лет, большую литературу. И картина прояснилась. К тому времени, когда назревал кризис Ишимбая, работами геологов было доказано, что ишим- баевские массивы представляют собой рифовые сооружения нижнепермского моря. Полоса рифовых построек в виде известняковых массивов прослеживалась по всему западному склону Урала. В этой цепочке рифов наиболее значительными были Ишимбаевские погребенные массивы.
В ходе детальной разведки геолог Харлампий Павлович Сыров предложил заложить к югу от Восточного массива еще одну разведочную скважину. С его предложением соглашались, считая, что этой скважиной будет завершено оконтуривание Восточного массива. Таково было мнение многих геологов. По представлению же X. П. Сырова, эта скважина должна была дать ответ на выдвинутую им новую идею строения рифовых массивов. Он обратил внимание на то, что хорошо изученные Ишимбаевские массивы — Западный и Восточный соединяются между собой узким перешейком. Не является ли южный мысообразный выступ на Восточном массиве также частью перешейка, соединяющего этот массив с другим, неизвестным?
X. П. Сыров построил десятки структурных карт, провел не одну бессонную ночь в раздумьях и сопоставлениях. И все более зрела мысль, что мысообразные выступы, перешейки, или «носы», как их потом назвали тут, не случайное явление, а характерная структурная особенность погребенных рифовых массивов. Если найден такой выступ, ищи где-то поблизости массив.
Но этому заманчивому предположению, казалось, больше всего противоречили факты. К югу от Восточного 345


массива было уже пробурено восемь разведочных скважин, и все они оказались пустыми. «Между этими скважинами просто не оставалось места, где мог бы разместиться новый массив»,— раздавались скептические голоса. Но Сыров не отступал, поиски продолжались.
Нужно сказать, что и пустые скважины во многих случаях пробуривались не зря. В этом я убедился на собственном опыте. Немало пришлось выслушать упреков по поводу того, что те или иные скважины не привели к нефти или вместо нефти дали воду. В таких случаях действительно могло показаться, что огромный труд, большие материальные затраты пошли прахом. Но так могли рассуждать только недальновидные люди, не видевшие перспективы, боявшиеся риска. А в горном деле без риска нельзя. И пустые скважины, если они грамотно заложены, несли свою полезную службу. Они не давали нефти, но указывали путь к ней.
Так было и на этот раз. Тщательное изучение результатов бурения пустых скважин давало X. П. Сырову новые доказательства его правоты. Известняки, вскрытые этими скважинами, были похожи на те, которые в свое время вскрывались у подножий теперь хорошо известных и освоенных массивов. Напрашивался вывод, что новый, пока неизвестный массив должен обязательно быть где- то тут близко.
Пробуренная по предложению X. П. Сырова скважина подтвердила его смелые предположения. Долгожданный нефтеносный массив вскоре был обнаружен. Он получил название Южного и оказался исключительно большой продуктивности. Добыча Ишимбая вновь пошла в гору, и его слава еще больше возросла.
Фактом своего открытия Южный массив подтверждал правильность поиска новых залежей по направлениям мысообразных выступов, связывающих между собой рифовые сооружения. Это открытие вновь приковало внимание геологовч к погребенным рифовым массивам. Поиски в этом направлении превзошли все наши ожидания. В 1939 г. в окрестностях Ишимбая по методике X. П. Сырова были открыты еще три нефтеносных массива: Кузь- миновский, Буранчинский и Термень-Елгинский. Ввод их в эксплуатацию позволил уже в этом году поднять добычу по Ишимбаевскому району до 1640 тыс. т.
346


В ПРЕДДВЕРИИ ДЕВОНСКОЙ НЕФТИ
В 1936 г., готовя доклад XVII Международному геологическому конгрессу о запасах нефти в СССР, академик И. М. Губкин дал весьма высокую оценку перспектив нефтеносности районов Урало-Поволжья. Он доказывал, что недра Урало-Поволжья обладают не меньшими, а значительно большими запасами нефти, чем районы Кавказа и Эмбы.
Хотя в период второй пятилетки были сделаны наиболее важные открытия по выявлению нефтеносности каменноугольных отложений, нефть в основном добывалась из пермских отложений. Но интенсивно велись также поиски в каменноугольных отложениях, увенчавшиеся открытием новых нефтяных районов на Самарской Луке, в Краснокамско-Полазненском и Туй- мазинском районах. В этих открытиях нашли свое блестящее подтверждение прогнозы И. М. Губкина, А. Н. Розанова, А. Д. Архангельского и их предшественников— Г. Д. Романовского, А. А. Штукенберга, А. П. Павлова, А. П. Иванова о высокой перспективности каменноугольных отложений.
В 1938 г. академик И. М. Губкин посетил многие нефтяные районы Урало-Поволжья. Он обращал внимание геологов на необходимость поисков нефти не только в системах, уже известных своей нефтеносностью в этом районе, но в более древних, девонских отложениях.
Попытки разведать девонские отложения делались на протяжении всех лет изучения и освоения Урало-Поволжья. Еще на первом Всесоюзном совещании геологов- нефтяников в 1929 г. по предложению профессора Д. В. Наливкина, поддержанному профессором М. Э. Воинским, было признано необходимым бурение скважины в районе башкирского города Красноусольска для поисков нефти в девонских отложениях. По настоянию академиков А. Д. Архангельского и И. М. Губкина совещание рекомендовало также не ограничиваться открытием в верховьях реки Сок пермской нефти, а углублять закладываемые скважины на девон. С этой же целью по предложению профессора П. И. Преображенского были заложены две скважины в Чусовских Городках.
В мае 1934 г. скважина 401 у Сызрани на глубине 347


1110 м впервые вскрыла девонские отложения с нефте- проявлениями. Велись поиски и в Ишимбаевском районе, где в 1938 г. в бурение на карбон и девон была введена обширная Стерлибашевская структура.
Однако все эти начинания по тем или иным причинам не увенчались успехом. В Чусовских Городках бурение скважин на девон было остановлено на глубине около 1800 м, в отложениях среднего карбона. Такая же судьба постигла скважины в Красноусольске, доведенные до отложений того же возраста. Дальнейшее их углубление сочли невозможным из-за трудности проходки сильно окремненных известняков. Буровая, заложенная у горы Тратау вблизи Стерлитамака, также была прекращена бурением, не достигнув девонских отложений, которые оказались на большей, чем предполагалось, глубине.
Открытие девонской нефти шло через многие неудачи и разочарования. Между тем перед молодым нефтяным районом встали новые большие, не будет преувеличением сказать, даже огромные задачи. В директивах XVIII съезда партии по третьему пятилетнему плану уровень добычи нефти по Второму Баку определялся в 7 млн. т на конец пятилетки, т. е. приближался к уровню, какой был достигнут Баку в 1913 г., почти за полувековое развитие.
Увеличение добычи нефти за пять лет почти в 5 раз требовало соответствующего, очень большого разворота поисковых и разведочных работ в наиболее перспективных направлениях. Каких именно?
У нефтяников тут был верный компас — идеи и труды И. М. Губкина, которого по справедливости можно назвать отцом Второго Баку. По его представлениям, наиболее благоприятными для скопления промышленных залежей нефти являлись пески и песчаники девонских отложений на глубине от 1600 до 2500 м. Предвидение Ивана Михайловича Губкина оказалось поразительно точным/ будто сквозь полутора-двухкилометро- вую толщу земной коры он увидел залежи девонской нефти. Самые крупные месторождения нефти в Урало- Поволжье действительно были открыты в девонских отложениях, но это произошло много позже. А пока поиски не завершались обнаружением нефти.
В 1938 г. геолог И. В. Бочков заложил скважину на девон на Туймазинскойг площади. Запроектированная 348


глубина— 1700 м. Когда до цели осталось 200 м, на скважине произошел ряд технических неполадок. А тут как раз в Ишимбае было открыто новое месторождение пермской нефти, и это тоже оказало влияние на судьбу девонской скважины. «Зачем лезть так глубоко, когда есть мелкая нефть?» И скважину остановили.
Но мысль о девоне жила среди нефтяников. Борьба за достижение девонских пластов перемещается на 25 км севернее Туймазов, на Ардатовскую площадь. Вначале, впрочем, целью бурившейся там в' 1939 г. скважины был карбон. Глубина— 1350 м, а нефти нет. У иного опустились бы руки. Но не таков был новый управляющий трестом «Туймазанефть» В. Нифонтов. Он добивается разрешения Москвы на продолжение бурения до 1800 м.
Долото вновь сверлит землю. Пройдены все ярусы карбона, начинается девон, а породы — все известняки да сланцы, песчаников нет. Они появляются только на глубине 1625 м и дальше на целых 30 м — все песчаники, верный признак нефтеносности пласта. Нужды нет, что испытание песчаников не приносит непосредственного успеха: песчаники пропитаны водой и лишь изредка слабыми признаками нефти. Но все: и мощный песчаный слой, и состав пропитывающей его воды — не оставляет никаких сомнений — девонские отложения нефтеносны.
Ардатовская скважина подсказывает также, что новые нефтяные горизонты могут быть скорее всего обнаружены на Туймазинской площади, где девонские пласты должны залегать значительно выше, чем в Арда- товке.
Треволнения тех дней и поныне живут в моей памяти. Раз девон нефтеносен, надо скорее добираться до него, говорил я себе и окружающим. Мое мнение разделял геолог К. Р. Тимергазен, с которым мы вместе поставили вопрос о необходимости быстрейшего углубления на девонские слои одной из разведочных скважин. Но и на этот раз девонская нефть ускользнула из рук. Различные технические причины помешали тогда углублению скважины.
Геологопоисковые работы, проведенные в предвоенные годы в районах Урало-Поволжья, вплотную подвели к девонской нефти. И только вероломное нападение на 349


нашу Родину немецко-фашистских захватчиков в июне 1941 г. на некоторое время задержало ее открытие. Но это выдающееся событие свершилось, прогнозы И. М. Губкина подтвердились. В 1944 г. в Туймазахбыла открыта девонская нефть, и с тех пор она бьет мощным потоком из недр Второго Баку. Девон открыл новый этап в развитии второй нефтяной базы Советского Союза.
В годы Великой Отечественной войны, когда враг частично захватил южные нефтяные районы страны (Майкоп, Грозный) и поставил под угрозу возможность нормальной добычи нефти в Баку, предусмотрительно созданная волей партии и народа новая нефтяная база сыграла большую роль в обеспечении фронта и тыла нефтью и нефтепродуктами. В годы войны развитие этой базы не только не прекратилось, а, напротив, было всемерно усилено. К концу войны были созданы все предпосылки для бурного развития нефтяной промышленности в центральных районах страны.
В послевоенные годы были открыты и разработаны новые месторождения нефти, служащие развитию и укреплению индустриальной мощи нашей страны.


Н. А. Чинакал
Чинакал Николай Андреевич. Родился в 1888 г. Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской и Государственной премий. Член-корреспондент Академии наук СССР. Директор Института горного дела Сибирского отделения АН СССР.
В БОРЬБЕ ЗА УГОЛЬ
Мне посчастливилось увидеть и услышать Ленина. Это было в 1920 г. на I Всероссийском учредительном съезде горнорабочих, на котором я был в числе делегатов. Нужно ли говорить, какое огромное, неизгладимое впечатление произвела на всех нас речь Владимира Ильича! Это с трибуны нашего съезда прозвучали знаменательные слова Ленина: «Уголь — это настоящий хлеб промышленности» *, ставшие программой действий в этой области для партии, народа и, конечно, для угольщиков на многие годы. Я много раз читал и до сих пор перечитываю эту речь и каждый раз нахожу в ней мысли, актуальные и сегодня.
Тогда меня особенно захватили слова Ленина о шахтерах, «занятых трудом, может быть, самым тяжелым, самым грязным, самым убийственным, который человеческая техника стремится вообще уничтожить» 1 2. В этих словах мне открылся новый смысл работы инженера: техника в первую очередь должна служить человеку, облегчать его труд.
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 40. стр. 292.
2 Там же, стр. 298.
351


На съезде я был избран в состав ЦК профсоюза горнорабочих. Председателем его стал Артем (Сергеев). Это была уже не первая моя встреча с Артемом. Я увидел его в 1905 г. на митинге в Екатеринославе. Я пробирался тогда в Киев на конференцию революционных учащихся. Все эти годы я помнил речь пламенного большевистского трибуна Артема. Теперь не менее убедительными были его спокойные разговоры за столом. Речь шла о способах облегчения шахтерского труда. Находилось, однако, немало крупных «авторитетов», для которых этой проблемы вообще не существовало. Вернее, они считали этот вопрос преждевременным.
Между тем проблема механизации шахтерского труда живо интересовала Ленина. При встрече с Артемом, с шахтерами он выяснял, что практически делается.
Я уже тогда слышал взволнованный рассказ Романа Яковлевича Терехова о встрече с Владимиром Ильичем. Шахтер Терехов — один из 10 коммунистов, направленных в июле 1918 г. на подпольную работу в оккупированный немцами Донбасс. Напутствуя товарищей, Ленин говорил, как важно для Советского государства сохранить угольную базу Донбасса. Он охарактеризовал значение подпольной работы в условиях оккупации.
И вот его встреча с В. И. Лениным в 1921 г. Терехов пришел к Владимиру Ильичу вместе с секретарем Донецкого губкома А. Ф. Радченко. Среди вопросов, которые Владимир Ильич задавал представителям Донбасса, был показавшийся им неожиданным вопрос об использовании врубовых машин. Ленин интересовался, можно ли их применить на шахтах. Он хорошо знал, что 60 иностранных врубовок лежат на складах без пользы. Как же так, каждая врубовка может заменить 12—15 забойщиков, а люди от нее отказываются? Машина должна прийти на помощь шахтеру. Это очень важное дело.
Тогда же по указанию Артема я стал готовить доклад о путях механизации добычи угля. Меня включили в комиссию СТО по изучению Кузбасса. Кузбасскую комиссию в 1921 г. возглавил старый большевик, соратник Ленина Шварц (Семен). Мы побывали в Челябинске, Новониколаевске (теперь Новосибирск), Черемхове. На одной сибирской станции Шварц, обычно молчаливый, рассказал подробно, как он здесь перехитрил жандарма и удачно бежал из ссылки.
352


Богатства Кузнецкого бассейна говорили сами за себя. Я привык к Донбассу, где метровый пласт угля считался удачей. А здесь, на шахте «Поварнихинский лог», в Прокопьевске, я увидел десятиметровые пласты, которые выходили прямо на поверхность.
Комиссия по достоинству оценила мощь угольных месторождений Кузбасса. Ее материалы явились основой плана развития бассейна.
Вскоре после возвращения из Кузбасса я был назначен в состав Особой комиссии по составлению плана восстановления Донбасса.
По призыву партии на борьбу за уголь поднялся весь бассейн. Шахтеры во многом-были уже не те, что раньше. До революции на шахты шли по преимуществу сезонники из Орловской, Курской, Тамбовской и других губерний Центральной России и с Украины. Вспоминается такой случай.
На шахту № 4 на руднике «Ветка» в Юзовке (теперь Донецк) к одному немолодому забойщику приехали из деревни три его племянника, детинушки как на подбор, богатыри. В тот день они впервые спускались в забой. «Племяшам», как их называл забойщик, велено было родителями во всем слушаться своего дядю. Начался обряд посвящения в шахтеры. Дядя поклонился на все четыре стороны, положил крестное знамение, ребята добросовестно повторили дядины действия. Затем дядя окрестил несколько стоек. Они сделали то же самое. Под конец им велено было поцеловать стойки. Они исполнили и это под дружный хохот старых горняков.
И вот спустя несколько лет я встречаю таких же «племяшей» в самом водовороте революционных событий. Шахтеры теперь красногвардейцы, бойцы отрядов Пархоменко, героические защитники завоеваний революции. Многие из них — замечательные организаторы производства, например Егор Трофимович Абакумов. В прошлом — шахтер, в будущем — один из руководителей угольной промышленности страны. Мы познакомились в начале 1921 г. на станции Харцызск. Ехали в теплушке на Всероссийский съезд горнорабочих. В то время Абакумов был управляющим Рутченковским рудником. В годы гражданской войны Егор Трофимович командовал отрядом, громил махновцев.
Когда Абакумова назначили управляющим рудником,
23 Были индустриал ьиве 353


Рутченково не обеспечивало даже потребности собственной электростанции в топливе. Прошло несколько месяцев, и рудник резко увеличил добычу угля. Я спросил Абакумова, как он добивается таких результатов. Он ответил:
— В том-то и дело, что не я добиваюсь, а сами рабочие. Нужно только, чтобы они почувствовали себя хозяевами производства, поняли, что они сами отвечают за все, что за них никто ничего не сделает.
Что и говорить, подход к рабочему человеку у Абакумова был. К тому же Егор Трофимович отлично знал дело.
До революции большинство шахт в Донбассе принадлежало иностранным .капиталистам, главным образом французским и бельгийским. Хищнически используя залежи угля, зверски эксплуатируя рабочих, они выколачивали огромные прибыли, а об облегчении труда шахтеров и думать не хотели. Механизированная добыча не превышала 0,5%. Выемка угля производилась исключительно ручным трудом. На пологих пластах уголь из забоя к откаточному штреку доставлялся волокушами или санками, которые рабочие тащили на себе, согнувшись в три погибели, а то и на четвереньках. Во всем Донбассе перед первой мировой войной применялось в опытном порядке лишь несколько врубовых машин различных систем.
Еще студентом я познакомился с первыми врубовками. Их привезли из Англии на рудник, где управляющим был англичанин Стурм. Приобретая машины, он меньше всего думал об облегчении труда рабочих. Просто Стурм сообразил, что после спада конъюнктуры последует подъем, и тогда врубовки окажут ему неплохую услугу. Вводить механизацию тогда было нелегко. Дешевые рабочие руки выдерживали конкуренцию с самыми совершенными машинами.
Для честного русского инженера, который не хотел опускаться до роли простого хозяйского слуги, тут была настоящая драма. Он был свидетелем невероятно тяжелого труда шахтера, а помочь ничем не мог. Попытки передовых инженеров предпринять какие-то меры для улучшения условий труда горнорабочих и в связи с этим решать технические проблемы на научной основе наталкивались на инертность и противодействие хозяев. Помехой 354


новаторству был откровенно спекулятивный характер деятельности горнопромышленников-капиталистов.
Великая Октябрьская социалистическая революция открыла для инженеров широкий простор. У нас словно выросли крылья. Именно тогда стали зарождаться смелые идеи реконструкции горной промышленности. Мы мечтали — придет время, и многие из них будут осуществлены. А пока приходилось бороться за каждый мотор, каждый метр подъемного каната, каждую вагонетку. Все это надо было где-то разыскивать. Комиссия по разработке плана восстановления Донбасса имела в своем распоряжении железнодорожный вагон. Мы разъезжали по бассейну, знакомились с состоянием шахт, устанавливали, какие из них надо восстановить в первую очередь, какие — во вторую и что для этого требуется. Брали на учет разбросанное по всему бассейну оборудование, с тем чтобы неиспользуемое перебросить туда, где в нем нуждались. Так «по винтику, по кирпичику», как певали в песне той поры, восстанавливали шахту за шахтой.
В 1922 г. наша комиссия переехала в Харьков, затем туда перебрался и «Донуголь». В его составе был образован отдел механизации, задача которого заключалась в осуществлении разработанного комиссией плана механизации. Мы начали с того, что собрали все бездействовавшие врубовки и стали пускать их в работу.
В дальнейшем на нашем пути встретились трудности, характерные для первых лет восстановления и развития народного хозяйства. Дело в том, что вместе с техникой, которую владельцы шахт выписывали из-за границы, оттуда приезжали и специалисты для монтажа и эксплуатации этой техники. После национализации шахт вместе со своими хозяевами уехали и иностранные специалисты, а своих нам еще надо было подготовить. Тут большую службу нам сослужил один из сотрудников отдела, владевший многими иностранными языками. Про него говорили, что легче перечислить языки, которые он не знал, чем те, с которых свободно переводил. С помощью этого товарища (его фамилию память, к сожалению, не удержала) мы получили возможность быть в курсе некоторых зарубежных технических достижений. Переводчик в составе небольшого отдела мог показаться излишней роскошью. Но мы не жалели, что из нескольких штатных единиц одна была предоставлена такой специальности.
355


Овладение имевшейся, пусть небольшой, техникой было, разумеется, важным и нужным делом. Но главное заключалось в том, чтобы определить, по какому пути идти, на какую горную технику ориентироваться — тяжелую или легкую. Сторонники последней исходили лишь из одной позиции: такая механизация будет дешевле. Но была и другая истина: при тяжелой механизации рабочему легко, а при легкой — тяжело. Я помнил о разговорах В. И. Ленина с Артемом, Тереховым, Радченко, о которых рассказано выше. Облегчить труд горняка, поднять его производительность — так ставил задачу Владимир Ильич. К этому вела одна дорога — через тяжелую горную технику, врубовку прежде всего. Такая ориентация как основное направление была принята для механизации шахт Донбасса.
Тогдашние условия отнюдь не благоприятствовали механизации: не было достаточно средств, опыта, специалистов, налаженного снабжения, а многих надо было еще убеждать заняться механизацией. Я начал замечать, что приезжавшие с рудников инженеры избегают встречи со мной.
— У меня нет костылей, чтобы прикрепить рельсы к шпалам, а вы толкуете мне о механизации,— говорили мне.
Иногда приходилось прибегать к такой тактике: догонял старавшегося прошмыгнуть мимо меня главного инженера какого-либо рудника и начинал ему рассказывать... свежий анекдот. Потом предлагал врубовку. Так завязывались порой деловые разговоры. Впрочем, скоро мы поменялись ролями. В Донбассе наступил перелом. Вступали в строй затопленные шахты. Все имевшиеся и лежавшие без дела врубовые машины были пущены в работу. Врубовок стало не хватать, и теперь уже бегали за мной, предлагая «свежий анекдот».
В 1923 г. небезызвестный английский промышленник Уркварт обратился к Советскому правительству с предложением подписать договор на концессию. Он пытался доказать, что Советам не поднять разрушенного хозяйства. С негодованием говорили горняки об этом предложении и делом доказывали свою способность обойтись без урк- вартов. Один из руководителей угольной промышленности, Э. Квиринг, привел факты, которые показывали, что рабочему классу удалось одержать серьезную победу: 356


производительность труда в Донбассе достигла довоенного уровня.
В 1925 г. по заданию правительства я выезжал в составе комиссии в Англию, Германию и США. По нашему заказу в США изготовили 150 врубовых машин. Все они были использованы на шахтах Донбасса. В том же году началась реконструкция Горловского завода.
К тому времени вопросы механизации, или, как тогда говорили, машинизации, стали делом не только специалистов, но и широких рабочих масс. Редкое рабочее собрание проходило без того, чтобы на нем не обсуждались вопросы машинизации.
Передо мной протокол рабочего собрания шахты № 5—7 в Рутченкове. Слушали доклад о производственной программе на 1927 г. инженера Беляевского. «По существу доклада,— говорится в протоколе,— рабочие не возражали, а по вопросу о подготовке к новому заданию сказали многое. Первое, на что было указано рабочими,— это на слабую машинизацию шахт. Выступившие подчеркнули требование к руководству об обеспечении шахт мощными лебедками и врубовыми машинами».
Еще одно письмо, присланное в «Донуголь» горняками шахты № 12. В нем говорилось о том, что откатка породы на шахте считалась одной из самых тяжелых работ. Приходилось десятки сажен гнать в гору тяжелые вагонетки. Не каждый выдерживал на откатке больше недели. Сейчас эта работа намного облегчена благодаря механизации.
Среди многих ныне уже забытых слов мне часто на ум приходит такое: «выхождаемость». Трудно сегодня догадаться, что это фигурировавшее в официальных документах слово означало количество выходов шахтера на работу. В ту пору этот важный показатель работы предприятия выполнялся плохо. Когда, например, за год удавалось повысить ежемесячную «выхождаемость» на единицу, скажем с 16,3 до 17,3, это считалось серьезным достижением. Но уже тогда была установлена прямая зависимость между количеством внедренных новшеств и уровнем «выхождаемости». Чем выше поднимался уровень механизации шахт, тем больше было выходов шахтеров на работу.
Много труднейших вопросов приходилось решать тогда коммунистам Донбасса. Но какие бы ни возникали 357


трудности, ничто не могло заслонить главного — необходимости механизации шахтерского труда. И механизированная добыча неуклонно росла. В 1922 г. она составляла 180 тыс. г, а в 1927 г.— уже около 3 млн. т. В те же годы наряду с механизацией подземных работ было положено начало механизации поверхностных работ. По моему предложению была построена первая центральная обогатительная фабрика в Чистяковском районе. В индустриальный пейзаж Донбасса добавились очертания подвесной дороги, доставлявшей антрацит с соседней шахты. Все больший размах приобретало строительство новых шахт. С 1924 по 1927 г. в Донбассе была заложена 21 шахта мощностью почти 17 млн. т угля в год. Это было в преддверии социалистической реконструкции Донбасса.
А в это время на востоке нашей страны, в Сибири, приступали к осуществлению ленинских указаний о развитии Кузбасса.
Более 10 лет прошло после поездки в Кузбасс комиссии Семена (Шварца). И вот я снова в этих местах. На сей раз навсегда. Потянуло лично участвовать в намечавшейся грандиозной работе по созданию второй угольнометаллургической базы страны. Как и в годы работы в Донбассе, перед самим собой я ставил вопрос: все ли ты сделал для осуществления ленинских указаний? Я руководил проектированием новых шахт Кузбасса. А от проекта во многом зависели и производительность труда шахтеров и условия, в которых им придется работать. Каждый раз, подписывая документацию будущего предприятия, особое внимание обращал на эти стороны. С особой силой эти вопросы возникли передо мной в связи с рекордом Алексея Стаханова, установленным им и его бригадой в 1935 г. в Донбассе, о чем писали газеты.
На шахте «Центральная-Ирмино», читал я, Алексей Стаханов в ночь с 30 на 31 августа установил выдающийся рекорд, добыв за 5 часов 45 минут 102 т угля, что составило 14 норм. Такая производительность труда достигнута за счет овладения техникой и разделения труда.
О многом, повторяю, заставил нас думать подвиг Стаханова и его товарищей. Получалось так, что рабочий человек опередил инженеров. Восприняв рекорд Стаханова как вызов на соревнование, я спустя несколько дней на митинге работников «Кузбассугля» выступил с ответным 358


предложением. Вот как оно было изложено тогда в бюллетене комбината:
«Инженер Чинакал предложил перекрытие из металла и дерева. Оно должно перекрыть пласт на длину от 30 до 50 м... Уголь скатывается к печам и поступает на основной штрек».
Конечно, эта заметка дает весьма отдаленное представление о щитовом способе крепления. Речь шла о принципиально новой, неизвестной ранее системе разработки угля.
Технический прогресс одну за другой преобразовывал все звенья старой, ручной технологии добычи угля. Раньше отбивали уголь кайлом, затем поставили врубовую машину, а потом и комбайн, где человеку остается только управлять машиной; прежде доставляли уголь в санках, потом на их месте появился конвейер; грузили лопатой— ее заменила погрузочная машина; откатывали вагонетки вручную или лошадьми — подземные составы потянул электровоз и т. д. И только процесс крепления оставался по-прежнему ручным. Образующееся после выемки угольного пласта пустое пространство надо каким- то образом закрепить, чтобы не обрушилась нависшая над этой пустотой кровля. В это время угольный забой простаивает, добыча не производится.
Разрыв между возможной и действительной добычей особенно бросился мне в глаза, когда я познакомился с угольным Кузбассом. Мощные красавцы пласты с крутым залеганием покорили мое воображение. Было обидно, что мы, в сущности, берем по чайной ложке там, где можно черпать полными пригоршнями. Зародилась мысль: а нельзя ли создать такую крепь, под защитой которой забойщик мог бы заниматься только добычей угля, не тратя времени на крепление? Какой должна быть эта крепь?
Мне часто задают вопрос: «Как вы додумались до щита?» Постараюсь ответить.
Из поколения в поколение передается притча о Ньютоновом яблоке, будто бы подсказавшем великому ученому закон земного тяготения. Думается, что безвестный сочинитель этой красивой легенды был весьма талантливым человеком и тоже заслужил благодарность потомков. Потому что «яблоко» помогает изобретателям любого уровня ответить на нелегкий вопрос «как».
359


Мое «яблоко» созрело не сразу. Не сказочным озарением, а в результате долгих раздумий. Я четко представил себе, каким должно быть передвижное крепление. Это тяжелый, из металла и дерева, настил, который опускается по мере того, как под ним выбирали уголь. Настил состоит из секций, соединенных между собой тросами. Работающие под ним люди сами управляют его движением. Для этого они по определенной системе выбирают из-под щита уголь — «целики», на которых держится щит. Под давлением обрушившихся пород и собственного веса щит опускается, а уголь попадает на основной штрек, откуда он внутришахтным транспортом поставляется к стволу шахты.
В отличие от прежней крепи, которую забойщик и крепильщик готовили в лаве, щит сооружается в мастерских. В разобранном виде его опускают в шахту и собирают в специальном пространстве (рассечка). Это дало огромную экономию средств и неизмеримое облегчение труда шахтеров. Им оставалось только собрать готовые детали щита. Остальное он делал сам.
Я понимал, что предложение мое выглядело необычно и будет не сразу принято. Но подвиг Стаханова окрылил меня, придал смелости. Я увидел в его лице новатора-рабочего, способного вместе с инженерами бороться за новое.
На собрании работников «Кузбассугля» я продемонстрировал на схеме весь процесс сборки щита. И как, пройдя около ста метров до основного штрека, щит разбирается и используется на новом месте...
Инженерно-техническую общественность Кузбасса уже тогда трудно было удивить новинками. Не случайно, отмечая достижения Кузнецкого бассейна, Серго Орджоникидзе на XVII съезде партии говорил: «Для того чтобы посмотреть образцы хорошей работы, хорошей механизации, для этого нашим угольщикам надо ехать не в Германию и Америку, а съездить в Кузбасс...» 1.
Многие инженеры, новаторы оценили мое предложение, обещали поддержку. Но находились и такие, которые говорили:
1 «XVII съезд ВКП(б)>. Стенографический отчет. Партиздат, 1934, стр. 174.
360


— Как вы, образованный инженер, можете предлагать такие несерьезные вещи! Если бы все было так просто, неужели за границей до этого бы не додумались? Вас первого раздавит этим щитом,— пророчили они.
Тогда действительно существовала теория, что, если масса породы двинется, ее ничто не удержит. Но сильнее инерции массы была инерция таких «теоретиков».
Насколько старая система крепления тормозила работу, можно судить по следующему. Вот письмо в газету «Ударник Кузбасса» горняка-стахановца И. Борисова. Он писал, что бригада работает по старому методу. Развернуться совершенно негде. Если забойщик работает — крепильщики стоят без дела, крепильщики работают — забойщик вынужден ничего не делать. Бурильщики и забойщики то и дело превращаются в крепильщиков. Все заняты креплением. А лесу на это уходит уйма. Присмотришься — стойка на стойке стоит. А угля мало. Пора инженерам сказать свое новое слово.
Ждать было нечего. Я составил смету первого щита на сумму 125 тыс. руб. Дали 25 тыс. из фонда изобретательства. На эти деньги можно было соорудить лишь небольшой щит. Пришлось начать хотя бы с такого.
Главный инженер Киселевского рудоуправления Горячев помог изготовить нужное оборудование. На этой же шахте мы начали вербовать стахановцев на курсы щи- товиков. Пришло много желающих. Среди них знатные горняки Кузбасса Миронов, Куртиш, Кислицын, Парфо- нюк. Каждый из них отлично владел своей профессией, хорошо зарабатывал. Что же заставило их бросить старое, хорошо изученное дело и взяться за новое, неизведанное? Подлинные передовики, они увидели в передвижном креплении большие возможности увеличения добычи и облегчения труда шахтеров.
Началась сборка нашего первенца. В это время меня, как нарочно, вызвали в Новосибирск. Тем временем пустили щит. Он продвинулся на 11 м, и работы были оставлены из-за проникших газов от пожара на соседнем пласте. Первый блин комом. Я попросился откомандировать меня на рудник для возобновления опытов, но мне отказали, считая это новшество мелким делом. Я не мог с этим согласиться. И тогда я подал заявление с просьбой освободить меня от должности главного инженера проект361


ного отдела. Просьбу мою удовлетворили. Я выехал в Прокопьевск рядовым инженером шахты «Киселевка».
Здесь вместе с шахтерами мы начали готовить два щита: легкий и тяжелый. Сутками не выходили из шахты. Обучали рабочих искусству управления щитами.
Первый бригадир первого в мире передвижного щита Миронов проделал со своей бригадой путь от рассечки до основного штрека. Так было доказано, что щит способен двигаться по заданному маршруту, обеспечивая полную безопасность работающих под ним людей. Добытый с помощью щита уголь оказался намного дешевле добываемого старым способом.
С каждым разом эффективность новой системы проявлялась все больше и больше. При пуске очередного щита произошло осложнение: он деформировался. Руководство шахты предложило остановить щит, хотя для этого не было оснований. И действительно, рабочие бригады Миронова продолжали выбирать уголь и довели щит до основного штрека.
Конечно, новое не рождается без трудностей. Так было и со щитом. Но вместо борьбы с трудностями некоторые начальники участков, боясь хлопот, просто устранялись от дела. На одном участке шахты «Коксовая» щит заело. Звоню начальнику участка. Отвечают: уехал в отпуск. Звоню механику — тот же ответ. Спускаюсь в забой. «Что же,— говорю бригаде,— поскольку щит беспризорный, будем сами его хозяевами». Бригада отремонтировала щит и пустила его. И тогда оказалось, что начальник участка и механик и не думали ехать в отпуск, находятся на своих местах.
Более серьезный оборот дело приняло с руководителями шахты «Коксовая». Они придумали, как им казалось, действенный способ избавления от беспокойных щитов и их изобретателя. Пока я по нескольку смен не вылезал из забоя, сочинили приказ об увольнении меня, как не справившегося со своими обязанностями инженера шахты. В дело вмешались партийные организации, и меня восстановили на работе. Были устранены многие другие преграды с пути щитовой системы. С некоторым запозданием в щитовую систему поверили даже ее противники.
Щитовая система позволила без дополнительных затрат добывать в несколько раз больше угля, чем обычным способом. Во время Великой Отечественной войны, когда 362


две трети угольных шахт оказались в руках врага, кузбасский щит, выдал дополнительно на-гора миллионы тонн коксующихся углей. Он обеспечил бесперебойную работу уральского арсенала. Щит во всех смыслах оправдал свое название.
Советское правительство высоко оценило усилия щи- товиков. Они были награждены орденами и медалями. В постановлении о присуждении Государственной премии рядом с моей фамилией стоит и фамилия бригадира Миронова.
Щит шагнул далеко за пределы Кузбасса. Он успешно работает не только во всех угольных бассейнах нашей страны, но и в других странах. В последнее время щитовая система начала внедряться и на рудных предприятиях Урала и Горного Алтая. На международном конгрессе в Париже русский щит был охарактеризован как одно из «наиболее необычайных событий в истории горного искусства и науки».
Советские ученые, инженеры, новаторы производства, не довольствуясь достигнутым, продолжают борьбу за дальнейший подъем производительности шахтерского труда, его облегчение, за его полную автоматизацию.


И. В. Парамонов
Парамонов Иван Васильевич. Родился в 1893 г. Герой Социалистического Труда. Член КПСС с 1917 г. Управляющий трестами «Черембасстрест», «Ураласбест», «Востокруда», «Че- лябуголь», «Карагандашахтстрой», «Мосшахтстрой», «Мосгражданугле- жилстрой» (1925—1955 гг.). Ныне персональный пенсионер.
ВНЕДРЕНИЕ ПРОГРЕССИВНОГО МЕТОДА
Какие технико-экономические проблемы приходилось решать на заре первых пятилеток, в .каких спорах, через какие ошибки и неудачи, в какой борьбе шла страна к высотам индустриализации, хорошо видно на том, как в горной промышленности прокладывал себе дорогу прогрессивный метод открытых работ.
В директивах XV съезда партии по составлению плана первой пятилетки особое внимание было обращено, наряду с другими отраслями, на развитие черной и цветной металлургии, дальнейшее развертывание добычи угля, на обеспечение наиболее быстрого темпа подъема народного хозяйства.
В развитии железорудной и угольной промышленности страны в восточных районах, где мне тогда пришлось работать, вокруг внедрения прогрессивного метода открытых горных работ шла острая борьба. Этот метод при наличии соответствующих условий позволяет резко увеличить объем добычи за счет многократного увеличения производительности труда при значительно более низкой себестоимости тонны угля или руды по сравнению с шахтной добычей.
364


Преимущества открытых горных работ перед подземными при добыче угля, руды и других полезных ископаемых огромны. При открытом способе достаточно на предназначенном к эксплуатации участке месторождения снять вскрышу, т. е. слой почвы, прикрывающей уголь или руду,— и они перед вами. Остается в образовавшуюся выемку, которая и есть разрез, подвести тот или иной вид транспорта, и можно приступить к добыче.
С экономической точки зрения превосходство открытого метода в горных работах несомненно.
Большую заботу о развитии открытых работ проявлял В. И. Ленин. Узнав, что в Челябинском районе уголь добывается главным образом открытым способом и что там нуждаются в экскаваторах для механизации вскрышных работ, Владимир Ильич немедленно принял меры. 15 ноября 1919 г. Ленин в качестве председателя Совета Обороны дал Главуглю такое распоряжение: «Предлагается коллегии Главугля принять безотлагательные меры к доставке в Челябинск двадцати экскаваторов для всемерного усиления открытой разработки каменноугольных копей еще этой зимой. Каждые две недели присылать Совету Обороны краткий письменный отчет о ходе дела по отправке в Челябинск экскаваторов» Ч
«Каждые две недели отчет об исполнении!» Вот как следил Владимир Ильич за работой челябинских копей.
Результаты превзошли все ожидания. Развитие открытых работ позволило Челябинскому району далеко опередить все другие угольные районы страны и значительно перевыполнить плановые задания. Вот как эта заслуга челябинских шахтеров была отмечена в постановлении Совета Труда и Обороны 7 мая 1920 г.
«Заслушав сообщение о проявленной рабочими и служащими Челябинских копей энергии, что выразилось в добыче угля сверх производственной программы Главугля за первую четверть 1920 года на 25 °/о, а также не только о полном выполнении производственной программы в 2200 тысяч пудов в апреле месяце, но и выработке сверх нормы 900 тысяч пудов, Совет Труда и Обороны постановляет:
Выразить благодарность рабочим и служащим Челябинских копей и поручить Народному комиссариату
1 Ленинский сборник XXXIV, стр. 241. 365


продовольствия совместно с Народным комиссариатом труда и Президиуму ВСНХ выдать им премию» 1.
Этот успех был достигнут благодаря большому развитию открытых работ, несмотря на серьезные недостатки в их организации. В 1921 г. Челябинские копи добыли угля в пять раз больше, чем в 1914 г.1 2.
Может возникнуть вопрос: почему же до настоящего времени в нашей стране и за рубежом осуществляется в широких размерах подземная добыча угля и других ископаемых?
Тут прежде всего надо иметь в виду, что целесообразность открытого способа по сравнению с подземным определяется геологическими условиями залегания полезного ископаемого, мощностью ископаемого и прикрывающих его пород. В ряде случаев открытый способ невыгоден или невозможен. Пока что спрос на полезные ископаемые покрывается в основном за счет шахтной добычи. Открытый способ получил распространение лишь в последние десятилетия, когда появились мощные экскаваторы и другие механизмы, без которых такие методы добычи в больших масштабах невозможны.
ШАХТА ИЛИ РАЗРЕЗ?
На Урале асбестовая руда добывалась открытым способом. Но в 1928 г., когда я был назначен управляющим трестом «Ураласбест», там, наоборот, в одном из главных разрезов осуществлялся переход с открытой добычи на подземную. И вот какой проект был принят. Руда по-прежнему добывалась в разрезе глубиной 25—30 м. Отсюда через воронки ее опускали в шахту, там грузили в вагоны, которые доставлялись в рудничный двор электровозами, вагоны разгружались в бункера, дальше руда попадала в подъемные скипы и выдавалась на поверхность через ствол шахты.
Сложно, не правда ли? Тем не менее специальная комиссия из крупных специалистов горного дела, направленная в начале 1930 г. в «Ураласбест», признала правильным техническое развитие горных работ, в том числе 1 Ленинский сборник XXXIV, стр. 299.
2 «Горнорабочий», 1921, № 1—3, стр. 22.
366


и сооружение шахты с миллионными затратами. И мне этот способ казался правильным.
Нужно сказать, что в то время повсюду на добыче угля, руды и других полезных ископаемых открытые работы были не в почете и применялись в крайне ограниченных размерах. Объяснялось это главным образом недостатком средств механизации (экскаваторов, думпкаров, паровозов) и особенно отсутствием специалистов по открытым работам. Втузы и техникумы готовили кадры только для шахтной, поздемной добычи. •
Изучение советскими специалистами открытых работ во время заграничных командировок в США, Германию, Чехословакию, Швецию способствовало развитию этого способа в нашей стране. Мне тоже довелось побывать на асбестовых рудниках Канады, медных рудниках США, угольных разрезах Германии, гранитных и каменных карьерах во время заграничной командировки в июне — ноябре 1930 г. В Канаде на всех рудниках добыча асбестовой руды велась исключительно открытым способом. Разрезы уже в то время достигали глубины до полутораста метров. Я с горечью должен был признать, что строительство шахты на Баженовских рудниках «Урал- асбеста» было большой ошибкой.
По возвращении из командировки я во всех подробностях ознакомил специалистов и рабочих «Ураласбе- ста» с техникой и организацией открытых работ на рудниках Канады и в других странах. Большинство инженеров признало необходимым и изъявило готовность как можно скорее перейти на открытый способ. Но раздавались и другие голоса. Не в силах оспорить преимуществ открытых работ, защитники шахтной добычи прибегли к другим аргументам.
— Наша шахта и при системе горных воронок работает неплохо. Зачем же ее закрывать? Нужно оправдать расходы на ее сооружение,— заявил главный инженер треста.
— Шахта стоила больше миллиона рублей, неужели разорить ее?! —твердили другие.
Как ни убедительно звучали подобные доводы, они в действительности были вредны. Народное хозяйство настоятельно требовало резкого увеличения добычи асбеста, который являлся одной из статей экспорта. Шахтный способ не обеспечивал этого. Кроме того, содержание
367


штата на обслуживание шахты удорожало себестоимость руды. Между тем реконструкция разреза путем устройства мощного наклонного подъемника, по которому можно было бы спускать и поднимать десятитонные вагоны, тяжелые паровозы, механизация погрузки руды в забоях экскаваторами позволили бы получать из разреза в 2—3 раза больше руды.
С этим нельзя было не согласиться. Все споры свелись к судьбе шахты, в чем было больше сентиментальности, чем здравого смысла и хозяйского расчета.
Единственное положительное, что было в шахте,— это то, что она прекрасно осушила Баженовский разрез. Для этой цели мы ее и решили оставить. Для осушения Северной группы и Ильинских разрезов нам также пришлось построить шахты или шурфы и проходить осушительные штреки.
Так вопрос о реконструкции добычи асбеста был решен не в административном порядке, а с одобрения всего коллектива, и люди горячо взялись за дело. Под руководством главного инженера управления центральными разрезами С. А. Высоцкого работы по реконструкции были выполнены в кратчайший срок. Не отставали и железнодорожники, переделавшие вагонеточные пути. Нелегкая это была работа. Требовалось изменить профили подъемоуклонов, уложить тяжелые рельсы и шпалы, по которым могли бы двигаться железнодорожные паровозы и вагоны.
После реконструкции разреза 7/4 взорванная руда и пустая порода грузились отдельно экскаваторами в десятитонные самоопрокидывающиеся вагоны. Составы в 4—6 вагонов без расцепки и маневров поднимались из разреза по наклонному подъемнику на верхнюю приемную станцию и направлялись: с рудой — на обогатительные фабрики, а с породой — в отвалы. Производительность труда в этом разрезе возросла в 8—10 раз. Были реконструированы также разрезы Ильинской и Северной групп.
Отказ от шахт и переустройство разрезов дали положительные результаты. Добыча сортированного асбеста благодаря механизации возросла с 35 031 т в 1929 г. до 57 245 т в 1931 г. Количество рабочих, занятых в разрезах Баженовских рудников, за эти же годы снизилось вдвое.
368


По механизации и рациональной организации открытых работ «Ураласбест» занял ведущее место не только на Урале, но и по всему Советскому Союзу и стал своего рода Меккой прогрессивных методов горных работ. Сюда приезжали для изучения опыта инженеры, студенты, профессора. Хорошо помню, в частности, приезд с группой студентов старших курсов профессора Уральского горного института Б. А. Стойлова, с которым мы вместе работали на Анжерке, в Кузбассе. Приезжали студенты и профессора Ленинградского горного института и из ряда других мест. Ну, а уральские работники, интересовавшиеся открытыми работами, перебывали у нас в большом количестве.
Прошло три десятилетия. В 1960 г. Баженовские рудники посетила делегация асбестовых корпораций Канады в составе президента крупнейшей канадской асбестовой корпорации «СапасПеп азЬез^оз согрогаНоп» Дженкинса, президента другой очень крупной асбестовой корпорации— «Джонс Менвилль» — К. Линделя и консультанта асбестовых корпораций Канады И. Сабурена.
После детального ознакомления с Баженовскими разрезами и фабриками К. Линдель на совещании с нашими работниками заявил:
— На нас произвели большое впечатление масштаб работ, идеальная техника организации и механизации горных работ в огромных разрезах. Я пришел к выводу, что мы у себя, в Канаде, в Денвилле, преждевременно перешли от открытых работ к подземным и построили шахты. Пользуясь вашим опытом, мы, пожалуй, перейдем снова на открытый способ добычи руды.
Позже, во время ответного визита работников «Союз- асбеста» в Канаду, президент канадской асбестовой корпорации Дженкинс на большом совещании асбестников Канады также признал превосходство советской техники, организации и механизации открытых горных работ над канадской.
В годы первой пятилетки мы учились у Канады организации открытых работ. Потом положение резко изменилось: канадцы стали учиться у нас.
24 Были индустриальные
369


РУДА ДОБЫВАЕТСЯ ОТКРЫТЫМ СПОСОБОМ
В начале 1932 г. Уральский обком партии направил меня на работу в трест «Востокруда». В то время строились такие гиганты, как Магнитогорский и Ново-Тагильский металлургические заводы, Первоуральский и Синарский трубные, расширялись и реконструировались многие старые заводы. Со всех сторон шли требования: руды! Ее не хватало. То один, то другой завод оказывались под угрозой остановки. Особенно велик был спрос на ба- кальскую руду, пользовавшуюся мировой славой по своим превосходным качествам. Директивы о создании сорокадневных запасов железной руды не выполнялись. Не выполнялся заводами Урала и план выплавки металла. Все упиралось в рудную базу. А что она собой представляла?
Запасы руды к моменту, с которого начинается рассказ, были еще весьма велики, но добыча велась примитивно, хищнически. До Октябрьской революции уральские железные рудники, как правило, являлись подсобными хозяйствами металлургических заводов. Высокогорское месторождение, например, разрабатывалось шестью заводами на разрозненных ограниченных участках — гранях. Эти открытые разработки с допотопной технологией уральские рудокопы называли «ямами». Действительно, многие из них напоминали ямы, в каких добывались глина или песок. В небольших размерах железная руда добывалась и подземным способом.
Я посетил одно за другим все восемь рудоуправлений «Востокруды». Повсеместно, даже на Высокогорском, Гороблагодатском и Бакальском рудниках, вскрышные работы были крайне запущены. Добыча велась бессистемно, выхватывались лучшие куски, особенно на Бакале и Высокой. Работы велись вручную. Даже бурение и подъем редко где были механизированы. Геологические разведки вообще почти не производились. Массовое применение лошадей как на добыче руды, так и на вскрышных работах породило особую профессию — коне- забойщика.
Известное постановление ЦК ВКП(б) «О работе Уралмета» от 15 мая 1930 г.1 требовало принятия реши1 См. «За индустриализацию», 18 мая 1930 г.
370


тельных мер для увеличения добычи руды, бесперебойного снабжения действующих предприятий и подготовки рудной базы для новых заводов. Постановление предусматривало реконструкцию рудников и механизацию добычи в течение 1930—1933 гг. Но реконструкция и механизация шли крайне медленно, установленные сроки срывались.
Для увеличения добычи на руднике Бакальчик (на Бакале) перешли на подземные работы через штольню, пройденную с нижнего горизонта разреза.
На Высокогорском руднике в погоне за хорошей рудой сработали все бермы (площадки) уступов, и там стояла почти вертикальная стена высотой около 60 м. Чтобы вскрыть большие запасы высококачественной руды, здесь нужно было снять 2,5 млн. куб. м крепких скальных пород. Тогда «подземщики» из «Востокруды» и Высокогорского рудоуправления решили начать строительство шахты на Шихане, и в этом направлении велись уже подготовительные работы. На Гороблагодатском же руднике самим планом реконструкции предусматривался полный перевод добычи руды из коренных месторождений на подземные работы.
Зарубежный опыт, а также практика «Ураласбеста» убедительно говорили в пользу открытых горных работ на уральских рудниках. Такую позицию занимал и начальник технического отдела треста Б. П. Боголюбов. Это был опытный, авторитетный инженер, энергичный и целеустремленный. Во время заграничной командировки он досконально изучил опыт организации и механизации открытых работ и стал активно пропагандировать этот прогрессивный метод у нас.
Немедленное и резкое увеличение добычи бакальской руды было настоятельной потребностью. Однажды мы с Боголюбовым были на Шуйдинском месторождении. Следя за тем, как добытую руду вручную, лопатами, грузили в вагонетки, по узкоколейке доставляли к местам погрузки и только там перегружали в железнодорожные платформы, Боголюбов, воодушевляясь охватившей его идеей, неожиданно для всех воскликнул:
— А что, если отказаться от вагонеток, проложить ширококолейные пути непосредственно в разрез и там грузить руду прямо с забоев,— сколько времени бы выиграли, сколько сэкономили труда, насколько увеличили бы добычу?!


Это смелое и оригинальное предложение Боголюбова вызвало тем не менее возражения инженерно-технических работников Бакальского рудоуправления.
— Давайте посмотрим, как это будет выглядеть на месте,— предложил Боголюбов.
Мы все направились по предложенной им трассе. Преградившая ее каменная гряда мощностью около 10 м и была, оказывается, главным пунктом возражения.
— Но ведь не представляет особых трудностей взорвать гряду,— заметил Боголюбов.
С этим разумным доводом все согласились, возражения отпали. Но на Бакале было немало других сложных вопросов. Первоочередной — скорейшая ликвидация отставания вскрышных работ. Все это требовало усиления технического руководства.
Секретарь Уральского обкома партии И. Д. Кабаков лично следил за ходом реконструкции железных рудников, и в первую очередь Бакала. После каждой поездки на рудники я докладывал ему о ходе работ. Рассказал и о делах бакальских. Он знал и ценил Боголюбова как крупного беспартийного специалиста и поддерживал его кандидатуру на должность главного инженера Бакальского рудоуправления. Боголюбов отказывался от предложенного ему поста.
— Приходи вместе с Боголюбовым. Надеюсь, уговорим его поехать на Бакал,— сказал Кабаков.
В обкоме состоялся откровенный разговор.
— Мы в обкоме вместе с трестом ищем путей скорейшего увеличения добычи руды и реконструкции рудников, особенно на Бакале,— сказал Кабаков.— Со слов товарища Парамонова я знаю, Борис Петрович, что вы нашли хорошее решение реконструкции Бакала, позволяющее быстро увеличить добычу руды. Почему же вы отказываетесь ехать на Бакал главным инженером?
— Иван Дмитриевич,— взволнованно заговорил Боголюбов,— Бакал запущен до крайности. Чтобы вывести его из тупика, требуется большая твердость и решительное наведение порядка во всем коллективе. Боюсь, что не получу должной поддержки от местных работников, приклеят мне модную кличку «шахтинец», опустятся руки и ничего не сумею сделать. По этой 372


причине отказался от назначения, предложенного мне трестом.
— А если обком партии будет вас поддерживать?
— Тогда, конечно, можно будет работать,— ответил Боголюбов.
— Вот и договорились. Мы дадим указание местным организациям всемерно помогать вам. А вы в случаях затруднений не стесняйтесь, обращайтесь ко мне.
Заняв пост главного инженера Бакальского рудоуправления, Боголюбов действительно добился хороших результатов. Работы по реконструкции быстро двинулись вперед, заработали долго бездействовавшие американские экскаваторы, развернулись вскрышные работы на Бакальчике. В итоге добыча руды значительно возросла. Отлично поработав на Бакале, Боголюбов примерно в 1934 г. вернулся в трест. Потом он переехал в Москву, длительное время был профессором Института цветных металлов. Он умер в 1963 г.
Механизация добычи руды и вскрышных работ на старых уральских рудниках внедрялась крайне медленно. Причины этого имели не только технический, но ярко выраженный социальный характер. Вокруг механизации шла острая классовая борьба. Это хорошо было видно на примере Высокогорского рудника.
До революции добыча руды держалась здесь преимущественно на подрядчиках. Каждый из них владел десятью — двадцатью и больше лошадьми и наживался на эксплуатации безлошадных забойщиков. В годы нэпа подрядная система была восстановлена. Подрядчики и их подручные подняли головы и нередко задавали тон на рудниках. Еще в 1930 г. план добычи и вывозки руды на Высокогорском руднике базировался на тех лошадях, которые принадлежали конезабойщикам, и они, конечно, чувствовали себя крепко сидящими в седле.
Но час этой допотопной системы пробил, приходил конец и господству подрядчиков. Еще в мае 1929 г. на самом крупном Высокогорском руднике появился первый экскаватор. Это был неуклюжий паровой «Бьюсайрус» на рельсовом ходу. Он, оказывается, довольно долго лежал в разобранном виде на Бакальском руднике, так же как бездействовали там рельсовые пути, а руду возили вдоль заброшенных узкоколейных путей
373


в грабарках и на санях конезабойщики. Было много других случаев, когда оборудование, в том числе импортное, лежало на рудниках без движения.
Игнорирование механизации было одним из проявлений классовой борьбы. Ряд операций давно можно было механизировать часто несложными средствами: скреперными и тягальными лебедками, более глубоким бурением и т. п. Но это не делалось.
Едва экскаватор появился на горе Высокой, как ку- лаки-конезабойщики и их подручные пошли в «психическую атаку».
— Подойдет ваш экскаватор к борту разреза и утонет в глине,— нашептывали они рабочим рудника.
А экскаватор подошел к борту разреза и отлично делал свое дело. Выяснилось, что один экскаватор заменил 60 конезабойшиков. Пришлось подрядчикам прикусить языки. Но они не сложили оружия.
Летом 1930 г. на рудник был доставлен крошечный узкоколейный паровозик «Артур Коппель», в две оси, который рабочие прозвали «Петька». Он был стар, маломощен и часто простаивал и вызывал насмешки коне- забойщиков.
В следующем году на Высокую прибыл из Алапаевска второй паровой экскаватор, па этот раз марки «Ру- стон», тоже старый, сильно изношенный. Он больше дымил и пыхтел, чем работал, и вместе с «Петькой» давал повод для насмешек и злорадства врагам механизации. Собствен ни ки-конезабойщикн всеми мерами препятствовали ее проведению. Они радовались авариям экскаваторов, сходам с рельсов паровозов и вагонов и способствовали этому, заведомо недобросовестно укладывая железнодорожные пути.
Вот один из подрядчиков-конезабойщиков — Василий Пылаев. Он имел больше 20 лошадей. Высокий, в сапогах-ботфортах, красной опояске, Пылаев «работал» на подъемнике. Фактически он ничего не делал. Коногоны запрягают каждый себе лошадь в свои оглобли, и начинается работа. А Пылаев сидит, покуривает и приговаривает:
— Вот копей, говорят, ликвидируют, механизировать будут... Да врут все, без коней не обойтись.
Некоторые консервативно настроенные руководители рудников шли на поводу у подрядчиков, которые терро- 374


ризировали честных тружеников. В то время объемы выполненных работ определялись на глазок, точные маркшейдерские замеры отсутствовали. Этим пользовались конезабойщикн. Рвачество, обман, приписки были нередким явлением на рудниках.
В августе 1930 г. директором Высокогорского рудника был назначен Андрей Александрович Давыдов.
С его именем связана новая полоса в развитии рудника. Потомственный пролетарий, А. Давыдов принадлежал к тому поколению рабочей молодежи, которая из уст Ленина услышала: «...молодое коммунистическое поколение должно строить коммунистическое общество» ’. Работу на руднике Давыдов понимал как строительство этого нового, коммунистического общества. Годы на комсомольской и партийной работе, природный талант сделали Давыдова боевым партийным массовиком, пропагандистом и воспитателем. В условиях, когда влияние кулаков-конезабойщиков было еще очень сильно, руднику особенно нужен был такой руководитель, как Давыдов. Перейдя на хозяйственную работу, он упорно начал учиться и освоил технику и экономику горного дела. Он сразу столкнулся с большими трудностями, и тут проявились его способности выдающегося организатора.
Из года в год конезабойщики с наступлением летней страды уходили со своими лошадьми на сенокос, уборку урожая. Работы на руднике затихали и оживали осенью с возвращением конезабойщиков. На этот раз большинство из них по разным причинам не вернулось. К тому же спрос на возчиков с лошадьми был большой, кругом шла стройка, и в погоне за длинным рублем подрядчики подались на строительство Ново-Тагильского металлургического завода. Добыча руды и вскрышные работы почти полностью остановились. У другого руки бы опустились, но Давыдов не пал духом.
— Кто тут хозяева: мы или пылаевы? — говорил он на собраниях.— Неужели будем плясать под кулацкую дудку! Выход тут один — скорее механизировать работы. Без механизации всегда будем зависеть от подрядчиков.
Коммунисты и передовые рабочие поддержали молодого директора. Срочно был сооружен наклонный канат-
' В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 41, стр. 308. 375


ный подъемник в Граневую выработку. Руда пошла, но ее было мало. Первое время на подъемнике случались аварии. Подрядчики смотрели и радовались:
— Механизация не пойдет, без лошадей не обойдетесь! — кричали они.
Но аварии становились реже. Производительность шахтеров росла.
Давыдов, опираясь на партийную организацию, делает второй смелый шаг: закрывает шахты и полностью переходит к открытым работам. И это дается нелегко. Многие рабочие не соглашались перейти с шахт в разрезы.
— В дождь, мороз, буран ничего не заработаешь, только заболеешь. Нет, не согласны мы,— говорили самые упрямые.
Давыдов сумел разбить эти несерьезные возражения: мало ли работает людей тут же рядом на открытом воздухе. А главное, он доказал, что производительность, а следовательно, и заработок на открытых работах будет не ниже, а выше.
И вот однажды, построившись как на парад, рабочие колонны под красными знаменами, с песнями, в сопровождении оркестра направились на работу в разрез.
А. А. Давыдов оказался выдающимся организатором открытых работ. Маленького роста, черный как цыган, с рано начавшей седеть головой, он покорял всех окружающих неуемной энергией, умением убедить и сплачивать коллектив. Он достигал этого не только как одаренный хозяйственник, но и потому, что жил в самой гуще рабочей массы, знал ее настроения и чаяния. Давыдов со всеми держал себя по-товарищески просто и заслуженно пользовался большим авторитетом как в партийной организации, так и среди беспартийных рабочих и специалистов. Он подобрал себе хороших помощников и начальников цехов. Главным инженером Высокогорского рудника был крупный специалист коммунист А. А. Замятин, заведующим горными работами— С. А. Соловьев. Здесь вырос Н. Ф. Сандригайло, ставший потом директором Гороблагодатского и Соко- ловско-Сарбайского рудоуправлений, и многие другие.
В августе 1933 г. Высокогорский рудник посетил нарком Г. К. Орджоникидзе.
376


— Директор рудоуправления Давыдов,— представил его наркому начальник объединения «Востоксталь» Я. П. Иванченко.
Орджоникидзе удивился малому росту Давыдова и спросил его:
— Тебе сколько лет?
Хотя Давыдову было около тридцати, он действительно выглядел подростком.
— Что же вы его поднять не можете? — пошутил Серго.
Григорий Константинович по достоинству оценил и полюбил этого незаурядного человека. В 1936 г. Давыдов был назначен управляющим трестом «Востокруда».
В 1932 г. на добыче руды от подрядчиков-конеза- бойщиков почти полностью отказались. Однако главное было в механизации вскрышных работ и в преодолении их отставания.
В отличие от Магнитогорского рудника, старые рудники не обеспечивались сразу всем комплексом механизмов по проекту. Сюда направлялось разношерстное оборудование. На Высокогорский рудник, например, вместо станков ударного бурения на гусеничном ходу прибыли станки четырех типов: Маршалла, Робей, Вирта и, больше всего, пузиновские, неудобные для передвижения. Такая же картина с подвижным и тяговым составом. Вместо 60-тонных думпкаров, ширококолейных паровозов и электровозов поступали узкоколейные паровозы и пятитонные костромские вагоны, казавшиеся игрушечными в сравнении с мощными экскаваторами. На Бакале и Высокой я видел, как при разгрузке экскаватором «Марион» своего ковша от ударов крупных кусков руды летели борта вагонов и от большой глыбы пятитонный вагон разлетелся вдребезги.
Американские экскаваторы собирали под руководством американского специалиста, германские — под руководством немецкого. Своих кадров монтажников, машинистов у нас пока почти не было. И откуда им было взяться, раз не было механизмов. Но как быстро вырастали, прямо на глазах, свои механизаторы, обучались, сначала монтируя старые паровозы, а потом и новые электрические экскаваторы. Надо было видеть, с какой жадностью эти малограмотные парни, бывшие конеза- бойщики, ломщики, лопаточники, грузчики, слесари, 377


стремились понять устройство и действие невиданных ими ранее сложных машин. Это они во главе с коммунистами Г. С. Быковым, И. Т. Двойниковым, Д. В. Крючковым и другими изучали новую технику, осваивали новое оборудование и механизмы, создавали ударные бригады, соревновались, боролись с отсталыми настроениями конезабойщиков.
Американский монтажник Хайнс с тревогой спрашивал у рабочих:
— Кто из вас будет работать на наших экскаваторах?
Но когда он увидел, как И. Т. Двойников, ранее работавший на старом паровом «Рустоне», уверенно действовал на новейшем электрическом экскаваторе, больше таких вопросов не задавал.
1932 год оказался переломным в развитии открытых работ. В это время крепла материальная база. На Свердловском заводе треста «Востокруда» мы организовали производство ударно-буровых станков на гусеничном ходу. Получили наконец думпкары взамен костромских вагончиков и ширококолейные паровозы. Стало больше квалифицированных рабочих, меньше аварий.
Тут мне хочется рассказать еще об одном хозяйственном руководителе, при воспоминании о котором благодаришь судьбу, что он встретился на твоем пути. Это Авра- амий Павлович Завенягин. Я хорошо знал его на протяжении ряда лет: то как заместителя начальника ГУМП (Главного управления металлургической промышленности), которому подчинялся трест «Востокруда», то как заместителя наркома тяжелой промышленности, руководившего угольной промышленностью во время моей работы в тресте Карагандашахтстрой. Одно время оба мы работали в Челябинской области, где я был управляющим трестом «Челябуголь», а Завенягин — директором Магнитогорского комбината. И как же легко было с Авраа- мием Павловичем! Знающий инженер, обогащенный большим жизненным опытом, уравновешенный, спокойный, Завенягин всегда принимал обдуманные, ясные решения и давал хорошие советы. Даже когда они были тебе неприятны, они все равно воспринимались как помощь, потому что диктовались государственными соображениями.
Был такой случай. При разукрупнении объединения «Востоксталь» трест «Востокруда» стал подчиняться не378


посредственно ГУМП. Однако начальник «Востокстали» Я. П. Иванченко любил по-прежнему командовать нами. После перехода на ширококолейный транспорт на Высокогорском руднике освободились узкоколейные паровозы. Наркомтяжпром распорядился передать эти паровозы украинским предприятиям. Распоряжение поступило через «Востоксталь». Иванченко наложил вето на распоряжение наркома.
— Эти паровозы нужны «Востокстали»,— сказал он,— и я заберу их от вас.
Я послушался Иванченко и паровозы не передал. Наказание за нарушение дисциплины последовало немедленно: приказом Наркомтяжпрома мне был объявлен выговор. Считая себя несправедливо обиженным, я пожаловался Завенягину.
— Раз паровозы нужны «Востокстали», зачем же их увозить с Урала? — кипятился я.
Авраамий Павлович, посмеиваясь, сказал:
— Выговор с тебя снять помогу. Нс впредь будь осторожнее, не своевольничай. Если каждый из нас вздумает выполнять или не выполнять приказания высшей инстанции, то что же получится? Анархия?
Пришлось проглотить пилюлю и признать, что Завеня- гин был прав.
Запомнился мне возникший на совещании у Завеня- гина между тремя академиками спор, который многие в шутку назвали «соленым». Предметом спора было использование кусинской титано-магнетитовой руды. Она содержала 60—68% железа, имела большую примесь двуокиси титана и значительное количество пятиокиси вольфрама, но была очень тугоплавкой, почему и не использовалась металлургическими заводами. Потребность в титане и вольфраме сильно возросла, и проблемы отделения двуокиси титана, а также получения вольфрама из кусинской руды были разрешены.
По методу, разработанному Институтом прикладной минералогии (ныне Всесоюзный институт минерального сырья), под руководством академика Э. В. Брицке в доменной печи Кушвинского завода были произведены опытные плавки кусинской руды, предварительно подвергшейся обогащению, с выделением двуокиси титана и агломерации. Новинка заключалась в том, что выплавка чугуна производилась на соленом коксе, специально 379


приготовленном Кемеровским коксохимическим заводом. Мне пришлось много повозиться с этим делом: добывать руду на законсервированном Кусинском руднике, доставлять ее гужом до станции и дальше отправлять по железной дороге, организовать специальное обогащение и агломерацию на Гороблагодатской обогатительной и агломерационной фабриках.
Результаты опытной плавки были удовлетворительны, но сложны и дороги. В этой связи и было созвано совещание. Крупнейший авторитет в металлургии академик М. А. Павлов высмеял всю сложную затею с соленым коксом. Академик А. А. Байков поддержал Павлова. Брицке обиделся:
— А почему вы сами ничего не сделали?
— Я еще молодым инженером,— сказал М. А. Павлов,— плавил сырые кусинские титано-магнетитовые руды на Кусинском заводе. Поеду на Урал и докажу это снова на Кушвинском заводе.
— Опыты академика Брицке, правда, сложны,— сказал Завенягин и, с присущим ему тактом разряжая обстановку, продолжал: — Но они были первыми и дали благоприятные результаты. Мы благодарны ему за это. Горячо приветствуем ваше предложение, Михаил Александрович,— обратился он к академику Павлову,— провести новые опыты по вашему методу. Только просим далеко не откладывать их.
— Как только будет добыта и доставлена кусинская руда на Кушвинский завод, я немедленно выеду туда с группой студентов-старшекурсников,— ответил академик Павлов.
Опыты под руководством М. А. Павлова вскоре состоялись как на сырой кусинской руде, так и на обогащенном агломерате. Результаты оказались лучше сложных и дорогостоящих опытов Брицке.
После павловского эксперимента началась систематическая добыча и переработка кусинской руды, на нее появился большой спрос, который заставил «Востокру- ду» восстановить добычу, построить новые шахты на Кусинском руднике и подвести к ним железнодорожную ветку.
380


КОРКИНСКИЙ РАЗРЕЗ
1933 год может быть в известной мере назван годом угля. Постановление Совнаркома СССР и ЦКВКП(б) от 8 апреля 1933 г. «О работе угольной промышленности Донбасса» стало, в сущности, отправным моментом в организационной перестройке всей угольной промышленности страны. Началась она и на Урале. Трест «Урал- уголь» был разделен на два — «Кизелуголь» и «Челяб- уголь». Управляющим этим последним назначили меня.
Челябинский угольный бассейн был одним из самых молодых. Челябинские копи начали разрабатываться с 1908 г. акционерным обществом Кыштымских заводов, принадлежавших английским капиталистам во главе с Лесли Урквартом. Тем самым Урквартом, который был одним из главных организаторов иностранной интервенции против молодой Советской республики в 1918— 1920 гг. Не менее знатная персона управляла этими предприятиями—Герберт Гувер, впоследствии президент США. В дореволюционные годы он был директором Кыштымских горнометаллургических медных предприятий, включая угольные копи.
Близость к уральским заводам Сибирской железнодорожной магистрали способствовала быстрому развитию здесь добычи угля. Шахтеры Челябинских копей были наиболее революционной частью рабочих Южного Урала. На вооруженную борьбу сначала с генералом Дутовым, а затем с Колчаком пошло большинство горняков. За героическую борьбу шахтеров с контрреволю-| цией и белыми бандами и быстрое восстановление шахт Челябинские копи были награждены в 1925 г. боевым орденом Красного Знамени.
Первое, с чем я столкнулся в «Челябугле»,— это резко растущий спрос на топливо. Углесбыт выдавал нарядов на уголь больше плана добычи, который к тому же выполнялся не более чем на 85—90%. Кроме того, поступало много экстренных телеграфных распоряжений об отгрузке топлива потребителям, не включенным в план. Во всех этих телеграммах говорилось, что такой- то завод, электростанция или другое предприятие находится под угрозой остановки или. остановилось, и нас обязывали: немедленно, . в суточный, двух^ или трех381


суточный срок, отгрузить уголь, и, конечно, «под личную ответственность» и «об исполнении доложить».
Для увеличения добычи нужно было как можно скорее строить новые шахты, вводить в действие разрезы. Но требования сегодняшнего дня подрезали перспективы завтрашнего, толкали к нерациональной и даже хищнической добыче из недостроенных шахт. Для этого параллельно с проходкой шахтных стволов с поверхности проходились уклоны по углю, от них нарезались лавы, строились упрощенные эстакады, к которым подводились временные железнодорожные пути, и начиналась добыча угля в крайне неудобных, примитивных условиях при низкой производительности труда. Строительство шахт становилось делом второстепенным, было в загоне и шло медленно. Усилить строительство, идя на риск невыполнения плана? Мы с главным инженером треста Я- В. Казанцевым взяли на себя смелость идти по этому пути. Риск оправдал себя. По мере ввода в действие новых шахт добыча стала расти, и вскоре «Челябуголь» прочно занял одно из первых мест в сводках по добыче угля в стране. И все же будущее бассейна заключалось во всемерном развитии открытой добычи, и прежде всего в Коркинском месторождении. Между тем открытая добыча на собственно Челябинских копях уже давно была прекращена. О ней напоминали только отвалы пустой породы и заброшенные выемки протяженностью 1,5—2 км. Открытые работы производились лишь на Еманжелинском разрезе. Там разрабатывался мощный 15—20-метровый круто падающий пласт угля. Не по зубам был этот богатырь двум старым импортным одноковшовым экскаваторам.
Потом были получены два паровых полуторакубовых экскаватора Воткинского завода, его первенцы. Первый блин оказался комом. Экскаваторы с трудом поднимали пустой ковш. После замены ковша на однокубовый и устранения других дефектов, на что ушло около полугода, экскаваторы стали хорошо работать.
Советское экскаваторостроение прошло с тех пор огромный путь — от маломощных машин до гигантских шагающих драглайнов с емкостью ковша в 50 куб. м и могучих роторных экскаваторов, известных на многих крупнейших открытых разработках мира.
Коркинское месторождение было открыто в 1931 г.
382


Геологи обнаружили там два участка с большими скоплениями угля, названными большой и малой «шляпами»— брахосинклиналями. Мощность большой «шляпы» превышала 120 м. Открытие Коркинского месторождения взволновало весь Урал. Вот он, уголек, которого так жаждала вся уральская промышленность!
В 1932 г. началось строительство разрезов, железнодорожной ветки, линии электропередачи с подстанцией. Были завезены десять многоковшовых экскаваторов киевского завода. Сконструированные, однако, специально для кирпичных заводов (добычи глины), они были мало пригодны для крупных вскрышных работ в угольных разрезах. Из-за отсутствия электроэнергии они вообще бездействовали. Побывавший в Коркине секретарь Уральского обкома партии И. Д. Кабаков был потрясен большой мощностью пластов и... чрезвычайно медленной их разработкой. На пленуме областного комитета партии он говорил:
— В Коркине уголь лежит почти на поверхности. Там не только экскаваторами, а лопатами, шапками можно добыть его огромное количество.
Обком партии потребовал обратить особое внимание на всемерное развитие добычи угля в Коркине.
Детальное ознакомление с данными геологоразведки, установившими промышленные запасы Коркинского месторождения более чем в миллиард тонн, подсказывало, что здесь надо создать мощный карьер производительностью не менее 20—25 тыс. т в сутки, или 5— 6 млн. т в год. А пока о мощных экскаваторах, думпкарах, паровозах пришлось лишь мечтать и налегать на ручную добычу.
Во время работы в «Челябугле» и раньше я много раз встречался с Г. К. Орджоникидзе, бывал на заседаниях коллегии Наркомтяжпрома и совещаниях, проходивших под его руководством. Всегда восхищали конкретность и деловитость Серго в любом деле, его нетерпимость к разглагольствованиям, декларативности и пустозвонству, умение сосредоточивать внимание и силы на главном. Совершенно не переносил он ведомственных споров.
Серго часто бывал на заводах. Он предпочитал сложные вопросы решать на месте. После его посещений дела обычно шли лучше. Устранялись препятствия, заменялись 383


непригодные работники. Когда хозяйственники узнавали о приезде наркома, они со всех ближайших мест спешили повидаться с Серго, всегда находились дела, требовавшие неотложного решения.
Летом 1933 г. Григорий Константинович Орджоникидзе приезжал на Урал. Был в Тагиле, на Магнитогорском заводе, приехал и в Челябинск. Мы встречали его на станции. Все собрались в вагоне наркома. На просьбу посетить Челябинские копи Серго ответил, что хотел побывать у нас, но придется отложить до следующего приезда. Просьбу о помощи остродефицитными материалами он удовлетворил, подписав все заготовленные телеграммы, кроме тех, в которых испрашивался металл.
— Металлом тебе поможет товарищ Тевосян,— сказал Серго.
Иван Тевадросович Тевосян был тогда управляющим трестом «Спецсталь», в состав которого входил Златоустовский завод, и тоже находился тут, в вагоне. У него были свои заботы.
— Товарищ Серго, а я к вам с просьбой помочь Златоустовскому заводу челябинским углем,— сказал Тевосян.— Завод под угрозой остановки.
— Парамонов отгрузит тебе уголь, а ты ему дашь металл,— решил Серго.
Мы быстро договорились с Тевосяном. В случае «808» с моей стороны он отпустит «Челябуглю» металл, а я ему в аналогичных случаях — уголь. Соглашение добросовестно выполнялось обеими сторонами без ущерба для всех других потребителей нашей продукции.
При утверждении плана на 1934 г. я просил наркома выделить «Челябуглю» экскаваторы, думпкары и паровозы. Начальник Главугля В. М. Бажанов поддержал просьбу, Григорий Константинович принял нас очень хорошо, расспрашивал о делах, строительстве новых шахт. О просимом сказал:
— Сейчас все это оборудование роздано. Но в середине будущего года, вероятно, сумею отпустить.
После XVII съезда партии секретарь Челябинского обкома ВКП(б) К. В. Рындин предложил мне подготовить вопросы по «Челябуглю» для решения у Орджоникидзе. Пошли к нему вместе. Я снова поставил перед ним вопрос о крайней необходимости развивать открытые рабо-
384


ты в Коркине и просил о выделении экскаваторов, думпкаров и паровозов.
Серго встретил меня недружелюбно. Человек он был не злопамятный, но терпеть не мог хозяйственников, которые приходили к нему с «ходатаями», и это недовольство вылилось на мою голову.
— Зачем ты ходишь ко мне? Не думай, что если пришел с Рындиным, то у меня появятся экскаваторы, паровозы. Все равно не могу их дать.
В сентябре 1934 г. после поездки в Магнитогорск Орджоникидзе остановился в Челябинске. Идти к Серго после неприятных разговоров? Страшновато. Однако дела в «Челябугле» заставили обратиться к нему за помощью в отгрузке крепежного леса и оборудования для заканчивавшихся строительством шахт. Принимал он нас, меня и других хозяйственников, в кабинете второго секретаря Челябинского обкома. Мои опасения оказались напрасными. Серго встретил меня очень хорошо, все заготовленные телеграфные распоряжения подписал, много расспрашивал о делах «Челябугля». В заключение предложил приехать к восьми часам вечера на тракторный завод, в кабинет директора.
Я недоумевал, зачем он меня пригласил. Подготовился к подробному докладу. Приезжаю. Спрашиваю у секретаря, где Орджоникидзе. И узнаю, что он ужинает.
Тут вышел директор тракторного завода Брускин.
— Ты что не заходишь?
— Меня не приглашали, как же я пойду?
— Идем, идем, а то скажу Серго, что ты не хочешь быть в нашей компании.
Входим в небольшую столовую рядом с кабинетом директора.
— Товарищ Серго,— сказал Брускин.— Парамонов ждал вас, а сюда зайти не хотел.
— Уж не обижаешься ли на меня за то, что ругал тебя,— повернулся ко мне Серго.— Ругал за дело, чтобы глупостей не делал. Садись с нами ужинать.
В ожидании большой механизации «Челябуголь» усиливал вскрышные работы на Коркинских разрезах теми средствами, какими располагал. Действовало несколько конструктивно слабых многоковшовых экскаваторов, усиливались ручные работы с конной вывозкой вскрываемых пород. Добыча угля на разрезах росла:
25 Были индустриальные
385


30—40 т в сутки в марте 1934 г., 1000—1200 т в мае следующего года. Но это мало радовало. Тут можно было добывать, по крайней мере, в 10 раз больше. Но для этого надо было вместо мелких разрезов и шахт создать единый мощный карьер с современной индустриальной технологией. Однако предложение приступить к проектированию такого разреза не встретило поддержки ни в Главугле, ни в Ленгипрошахте. В этих организациях не оказалось даже специалистов по открытым горным работам.
— Проектировать разрез на суточную добычу в 20— 25 тыс. т, когда весь трест на 16 шахтах и двух разрезах дает не более 8—8,5 тыс. т. Смешно! — отбивался и главный инженер треста.
— Миллиардные запасы угля в Коркине на ограниченной площади требуют с самого начала цельного проектного решения того, как будет добываться весь уголь,— настаивал я.— Небольшие же разрезы каждый со своими производственными сооружениями, заездами, отвалами, железнодорожными путями будут мешать большой добыче.
— Вы продолжаете заниматься гигантоманией,— упрекнул меня начальник Главугля Бажанов.— Построили мы шахты-гиганты, такие, как Коксовая в Кузбассе, а они дают менее половины своей производственной мощности, и пока мы мучаемся с ними, а не работаем. Поэтому мы и хотим строить в Коркине два разреза, по 500 тыс. т годовой добычи каждый.
В конце концов удалось добиться компромиссного решения Главугля: проектировать разрез мощностью 2 млн. т. Поскольку в Ленгипрошахте проектировщиков по открытым работам не было, «Челябуголь» заключил договор с Ленгипрорудой. Этот институт имел большой опыт проектирования мощных разрезов для открытой добычи руды на Магнитогорском, Бакальском, Высокогорском и других рудниках.
Впоследствии Главуголь снизил проектную мощность до 1 млн. т в год для двух разрезов. Фактически, однако, этот разрез, сначала разделенный на два, а затем объединенный, свыше двадцати лет давал по 20—25 тыс. т угля в сутки, или более 6 млн. т в год. Но для этого пришлось провести три большие реконструкции, при которых разносились борта разрезов, переделывались вы386


ездные траншеи, переносились подъемники и бункера, сносились производственные сооружения, многократно расширялись и переделывались железнодорожные пути.
В настоящее время глубина Коркинского разреза составляет 370 м и, по проекту реконструкции, достигнет 480 м. При этом себестоимость угля будет почти вдвое меньше себестоимости добываемого подземным способом в шахтах. Если бы в 30-е годы кто-нибудь сказал, что на Коркинском разрезе будет добываться уголь открытым способом на глубине 300 м, того назвали бы сумасшедшим. А теперь и глубина 480 м не очень удивляет.


И. В. Деев
Деев Иван Васильевич. Родился в 1884 г. Член КПСС с 1920 г. Директор Карсакпайского медеплавильного комбината (1925—1927 гг.). Ныне персональный пенсионер.
У ИСТОКОВ МЕДНОЙ РЕКИ
Вот он лежит передо мной — ставший уже музейным экспонатом документ эпохи.
МАНДАТ
30 октября 1922 г. № 47 п. Байконур.
Дан сей т. Дееву И. В. в том, что он командируется от имени рабочих и служащих Атбасарских медных промыслов в город Оренбург для личного доклада о состоянии промыслов и положении рабочих, а поэтому тов. Дееву поручается в соответствующих организациях и учреждениях все вопросы в пределах данного ему наказа разрешать, а именно:
Просить высшие государственные органы о принятии мер по восстановлению промыслов, добиться непременного назначения на пост заведующего промыслами из рабочих или коммунистов, выяснить все правовые стороны рабочих и служащих, а также права и обязанности администрации при новой системе единоначалия.
Настоящим мандатом уполномочивается т. Деев действовать от имени рабочих, а потому заявления других уполномоченных считать недействительными.
388


Всех должностных лиц организаций и учреждений просим оказывать всемерное содействие по выполнению т. Деевым возложенных обязанностей.
Предфабревкома Кормилицын Секретарь Агеева
Мандат был выдан мне в связи с предписанием ВЧК отправить на Урал оборудование Карсакпайского медеплавильного завода, одного из предприятий Атбасарских промыслов. Тем самым ставился вопрос об их судьбе. Мне поручалось отстоять промыслы. О том, как я выполнил поручение, будет рассказано дальше, а пока необходимо ознакомиться с событиями, предшествовавшими этому.
Байконур — ныне всемирно известный космодром нашей страны. Полвека назад это был другой Байконур. Я впервые попал туда осенью 1913 г., доставленный по этапу под негласный надзор полиции. За участие в баррикадных пресненских боях 1905 г. я уже насиделся в Бутырках, отбывал ссылку в Олонецкой губернии, и теперь вот Байконур. До ближайшей станции Джусалы Туркестанской железной дороги — 400 км верблюжьим транспортом...
До революции здесь была английская концессия. В Байконуре, Карсакпае, Джезказгане — в этих расположенных на расстоянии 40—60 км друг от друга населенных пунктах, были шахты, завод и рудник. Главная контора концессии находилась в Атбасаре, в нескольких сотнях километров от промыслов. В нескольких десятках километров от них был принадлежавший концессии полукустарный Спасский медеплавильный завод.
История борьбы байконурских большевиков против чудовищной эксплуатации и бесправия, царивших на предприятиях концессии, описана довольно подробно. Скажу лишь, что социал-демократическая группа, в которую входили вместе со мной Холмецкий, Джамбоси- нов, Вдовин, Комиссаров, Перчаткин и др., оказала всю возможную поддержку руководителям восстания казахской бедноты в 1916 г. Амангельды Иманову и Джан- гильдину — оружием,- медикаментами и всем, чем могла. Некоторую роль тут сыграло и такое обстоятельство. Во время службы в царской армии я окончил фельдшерскую школу. Знания и удостоверение фельдшера 389


пригодились во время восстания и тогда, когда среди рабочих концессии и окружающего населения вспыхнула эпидемия тифа. Мои возможности были невелики, все же многих удалось спасти. Усилились контакты с местным населением, прибавилось авторитета у нашей группы.
Нелегкой была возглавляемая горсткой большевиков в 1918—1919 гг. борьба с бандами белогвардейских наемников, алашордынцами. К Байконурскому ревкому, словно к оазису в неоглядной вражеской пустыне, потянулись бежавшие от белого террора бедняки дехкане, рабочие. Ревком вооружил их и повел в бой против байских банд.
В самый разгар борьбы с алашордынскими бандами, осенью 1918 г., мы получили письмо из Перовска (Ак- мечеть) с просьбой помочь голодающему населению города. Нам прислали для обмена на хлеб некоторое количество мануфактуры, сушеных фруктов и... керенок, имевших хождение среди баев. Наши люди не преминули воспользоваться приверженностью кулаков к денежным знакам вычеркнутого из истории Временного правительства. Когда не хватало мануфактуры и сухофруктов, неплохо выручали мешки с керенками. Так удалось отправить населению Перовска и отрядам Красной Армии многие тысячи пудов хлеба. Перовский Совет депутатов не остался в долгу и помог нам оружием.
Ревком руководил не только революционной борьбой, но и хозяйственной деятельностью и особое внимание уделял сохранению и восстановлению медных промыслов.
Вражеские наемники решили прибрать к рукам оборудование законсервированного Карсакпайского завода. Оно лежало нераспакованным и манило к себе жадных хозяйских прихвостней. План был такой: верблюжьими караванами перебросить оборудование до железнодорожной станции Джусалы, а оттуда прямой дорогой в Омск, под крылышко Колчака. Угроза была вполне реальной. Все было уже готово. Баи и аванс получили! Оставалось только подать команду — и тысяча верблюдов с вьюками двинется на станцию Джусалы. Но этой команды не последовало. Байконурский ревком разгадал замысел врага, строжайше запретил отгон верблюдов и какое бы то ни было их перемещение без своего ведома.
390


В январе 1920 г. в Карсакпае состоялся съезд рабочих и крестьянских депутатов. Я был избран председателем совдепа. Все силы бросаем на окончательную ликвидацию вооруженных банд. Тут нам большую помощь оказал отряд Туркестанского фронта, направленный сюда по указанию М. В. Фрунзе.
Как и в других местах, нам пришлось пройти «зажи- галочную фазу». Изготовляли в мастерских промыслов различные предметы хозяйственного обихода и обменивали их в селах на хлеб и скот. Разводили огороды, ловили в озерах рыбу. Отсутствие каких-либо способов расчета вынудило ввести свои денежные знаки достоинством в 1, 3, 5 руб.
Так нам удалось сохранить основные кадры рабочих. Ни на один день не расставались с мечтой о возрождении и пуске промысла. И тут как гром с ясного неба — предписание об отправке в кратчайшие сроки оборудования Карсакпайского завода на Урал и телеграмма Дзержинского, вызывавшая меня в связи с невыполнением этого предписания.
...Заседание Атбасарского укома партии длилось чуть ли не весь день. Спорили до хрипоты, да и было отчего! Отправить оборудование значило отнять у рабочих мечту о возрождении промыслов. Но с другой стороны... Когда в центре принимали решение о переброске оборудования, там видели: стоит недостроенный Кар- сакпайский завод; предназначенное для него оборудование ржавеет, в то время как оно нужно действующим медеплавильным предприятиям Урала. Правда, тут была еще и чисто техническая трудность. От Карсакпая до Джусалы лежал зимний степной путь в несколько сот километров. Как преодолеть его «в кратчайший срок»? Но главное все же было в демонтаже оборудования медепромышленного производства, складывавшегося на богатейшей сырьевой базе. Это тревожило и вызывало недоумение.
Пленум Атбасарского укома так и записал: «Учитывая беспокойство рабочих, просить в Москве о восстановлении и пуске комбината». Тут же в дополнение к мандату предфабревкома мне выдали, для крепости, еще один мандат.
Снова сотни верст по бесконечной верблюжьей тропе. Степь, ветер и небо. О чем только не думаешь под мерное 391


покачивание! Десятки раз перебирал все доводы «за» и «против». Хотелось верить, что в центре поймут нас. Но тут же являлась другая мысль: «А что, если все наши доводы всего лишь «местная колокольня», не учитывающая общегосударственных интересов?»
Показались первые дома Петропавловска. Прямо на верблюде въезжаю во двор губисполкома. С его председателем Сабиром Шариповым давно дружим. Были в одном списке заочно приговоренных колчаковцами к смертной казни за большевистскую деятельность. Шарипов помог мне сесть на ползущий в Москву поезд.
В Москве я побывал в Главном управлении горной промышленности. Там мне сказали, что до тех пор, пока я не объясню Дзержинскому, почему не выполнено распоряжение об отгрузке оборудования, со мной никто разговаривать не будет.
Когда я переступил порог кабинета председателя ВЧК Дзержинского, Феликс Эдмундович встал из-за стола и пригласил меня сесть. Он выглядел много старше своих лет. Его взгляд проникал глубоко и располагал к откровенности.
Без дальних рассуждений я начал излагать причину, по которой не выполнено его, Дзержинского, распоряжение. Он меня не перебивал, внимательно слушал. Когда я заговорил об огромных запасах меди в Джезказгане, Феликс Эдмундович недоверчиво взглянул на меня, но ничего не сказал, подошел к карте и в продолжение всей беседы так и простоял у нее.
Когда я замолчал, Дзержинский спросил:
— Откуда известно о запасах меди?
Я пояснил, что англичане, разведав всего 7 кв. км, сочли выгодным ставить на этой базе завод и за несколько лет своего хозяйничанья успели выкачать полтора миллиона пудов меди. Продавали они ее по 14 руб. за пуд, а им она обходилась по 7 руб. Англичан, продолжал я, в эту глухомань привлекали не только дешевые рабочие руки, но исключительные по своим качествам медистые колчеданы.
— А конкретно? — спросил Феликс Эдмундович, уже без прежней строгости.
Я сказал, что в американских рудах содержится 2% меди, в уральских — 3,5 а в джезказганской — все 10%.
Я еще долго продолжал рассказывать об этом крае, 392


его богатствах, о большевиках, которые в неравной борьбе отстояли промыслы, сохранили кадры. Закончил я выражением уверенности, что мечта коммунистов Кар- сакпая, Байконура будет осуществлена. Задымят трубы большого медеплавильного комбината.
И тут произошло такое, что заставило меня потянуться за платком. Глаза затуманились, к горлу подступил ком. Феликс Эдмундович крепко пожал мне руку и сказал, что он непременно доложит в ЦК о работе, которую мы проделали. Заслуга коммунистов промысла не только в том, что они отстояли его в открытых боях, но и в борьбе с непродуманными приказами. Это тоже требует мужества.
— А медь,— сказал он, подчеркивая каждое слово,— нужна теперь как хлеб. План ГОЭЛРО потребует огромных количеств провода, кабелей.
Дзержинский спросил, в чем мы нуждаемся. У меня была припасена смета. Попросил, если можно, выделить для нас какое-то количество мануфактуры.
— Какие еще будут просьбы? — спросил он.
Какие просьбы... Была мечта увидеть Ленина. Когда я уезжал в Москву, все давали наказ — обязательно повидать Ильича, передать ему поклон от карсакпайских рабочих. Осмелев, я сказал об этом Феликсу Эдмундовичу. Он понимающе улыбнулся и подписал мне пропуск в Кремль.
Ровно в десять часов утра я был в приемной кремлевского кабинета Владимира Ильича. Собралось человек десять. Владимир Ильич вошел быстро, со всеми поздоровался. Пожимая его руку, я привстал, но оробел и, вместо того чтобы словами сказать о чувствах карсак- пайцев к нему, просто склонил голову, а Ильич уже подходил к следующему. На какой-то миг наши глаза встретились, и этого было достаточно, чтобы уже на всю жизнь запомнить их выражение: глубокий интерес к человеку. Владимир Ильич запросто пригласил на беседу первого ходока — пожилого крестьянина.
Через несколько дней я уезжал из Москвы. Зима была уже в полном разгаре. Чем дальше на восток, тем глубже снег, крепче морозы. Мне же сквозь заснеженные окна вагона виделась весна, пора возрождения.
Я привез в Атбасар радостную весть: промыслы будут жить. Но тут мне пришлось на некоторое время отойти 393


от дел промысла. Я был назначен начальником управления сырьевыми заготовками в Семипалатинской и Акмолинской губерниях. Подписывая приказ о моем назначении, руководитель Киргизского промышленного бюро М. Нестеров сказал: «Заготовки, торговля теперь важный фронт». Что это так, я довольно скоро убедился.
Это было в первый месяц моей работы на новом месте. В делах своего предшественника я обнаружил один странный договор. Согласно этому договору наше управление должно было поставить несколько тысяч пудов черновой меди представителю владивостокской торговой организации. Медь нужно было отгрузить со Спасского завода во Владивосток.
На первый взгляд ничего предосудительного в договоре не было. Если не считать цены. Она почему-то была неоправданно низкой. ВСНХ платил за пуд меди 8 руб., а частники — 6.
С секретарем Петропавловского губкома мы решили, что здесь дело без взятки не обошлось. Следственные органы займутся договором и моим предшественником. Но договор есть договор. Его невыполнение грозило неустойкой.
Прошло несколько дней после нашего разговора, и ко мне явился нэпманского вида человек. Он заявил с апломбом, что все расчеты по договору произведены, и просил начать отгрузку меди во Владивосток. Что оставалось делать? Был нэп, и приходилось вступать в договорные отношения с разными «объединениями», «товариществами», «компаниями». Я предложил «представителю» зайти завтра. Сам же отправился за советом к секретарю губкома партии Чернадьеву. Мы решили бить жулика его же оружием. Попросили управляющего банком Путилова «заморозить» перевод на имя «представителя». Истекут сроки платежа, и договор сам собой будет расторгнут.
Так и сделали. Завязалась телеграфная переписка между «представителем» и его хозяевами во Владивостоке. «Представитель» требовал перевести ему деньги, ему отвечали: «Деньги переведены». Банк же не подтверждал получения перевода. Так продолжалось до того дня, когда я объявил о расторжении договора ввиду нарушения сроков платежа. А через неделю мы начали отгружать медь по нарядам ВСНХ.
394


В июне 1925 г. было опубликовано постановление Президиума ВСНХ о восстановлении Карсакпайского комбината. Был создан трест «Атбасцветмет». А еще через девять дней я получил от управляющего трестом Дыбеца телеграмму о назначении меня директором Атба- сарского комбината с местопребыванием в Карсакпае. Мне предлагалось также немедленно выехать к месту работы.
В Карсакпае я застал все руководство треста: Степана Дыбеца, Каныша Сатпаева, главного инженера Михаила Наумова. Правление заседало в той же комнате, где по-бивачному расположились в ряд деревянные топчаны.
Слово взял Дыбец. Речь его изобиловала остроумными примерами, неожиданными поворотами. Помнится, начал он с довольно оригинального перечисления того, чего у нас нет:
— Железной дороги, автомашин, кадров, жилья — всего этого нет. Но у нас есть самое главное — решение правительства. Значит, у нас все будет.
На Сатпаева возложили разведку недр. «Это наше завтра»,— говорил Дыбец.
Каныш Сатпаев, будущий академик и президент Академии наук Казахской ССР, с энтузиазмом взялся за геологию. Англичане, говорил он, разведали ничтожно малую часть запасов. А ведь здесь можно добывать медь в огромных количествах. Не зря это место издревле называли «медная копь». Еще в пятом веке до нашей эры караванщики, проходившие по «шелковой тропе», уже были наслышаны о протекавшей тут «медной реке».
— Центральный вопрос,— продолжал Дыбец и сделал паузу, ожидая предложений.
Раздались голоса. Одни сказали «водохранилище», другие — «теплоэлектроцентраль». Кто-то предложил строительство дороги.
— А ты что скажешь? — Дыбец повернулся в мою сторону.
Я произнес только одно слово: «верблюды».
— Вот именно,— сказал Дыбец.— Двугорбый верблюд— вот с чего нам надо начинать.
Мы знали, что в будущем появятся импортные автомобили, но на это уйдет немало времени. А пока в распоряжении будущего «советского Форда» — так спустя
395


пять лет американские промышленники будут называть Дыбеца, начальника строительства Горьковского автозавода,— были только верблюды. Да и то их еще предстояло «завербовать».
— В этом,— пошутил Дыбец,— и состоит диалектика. Индустрию нам пока придется создавать с помощью верблюда...
Но, разрешив с помощью диалектики одно противоречие, мы сталкивались с другим. Верблюды-то в основном пока были байскими. Казах коммунист Жусуп помог организовать встречу с владельцами табунов.
С утра неподалеку от конторы Карсакпайского завода дымили котлы, ветер разносил аппетитные запахи бешбармака. Богачи смотрели на эту встречу не очень дружелюбно, но все же заняли места вокруг котлов.
— Аксакалы,— сказал я, обращаясь к ним,— на станции Джусалы лежит груз для строительства комбината. Груза много. Платить будем деньгами, мануфактурой, мукой, сахаром.
Богачи переглянулись. Один из них назвал цену: 1 р. 20 к. за пуд груза. Когда сторговались по рублю, я сказал, что с каждым будет составлен договор. Первым пунктом в нем будет предусмотрена оплата караванщиков. За соблюдением договора зорко будет следить профсоюз.
Древние акмолинские степи не видели ничего подобного за всю свою историю. Караван в несколько тысяч верблюдов потянулся на станцию Джусалы. С утра до ночи переливался по барханам живой серо-бурый гребень. Верблюды везли шпалы и цемент, кровельное железо и кабель, муку и папиросы, рельсы и мануфактуру. Завозили на верблюдах и воду — дефицитнейший из всех грузов.
Не были обойдены нашим вниманием и лошади. Мы закупили 1500 бричек, и запряженные в них степные кони начали работать на строительстве дороги.
Переброска 40 тыс. т груза на расстояние в сотни километров по степи нам и сегодня представляется делом нелегким. Тогда об этой эпопее прослышали в Москве. Помню, когда спустя год я был принят председателем Главметалла В. И. Межлауком, он с большим интересом расспрашивал меня о всех подробностях этого дела и остался очень доволен, узнав, что там, где выгодно, мы 396


и теперь пользуемся верблюжьим транспортом, хотя у нас появились уже свои грузовики.
С не меньшим интересом слушал Межлаук мой рассказ о строительстве узкоколейной железной дороги. Прежде чем возить по ней грузы, нам пришлось «возить» саму дорогу. Такую попытку предприняли до нас англичане. Делалось это так. Укладывалось полотно протяжением два километра. На него пускали вагоны и па- ровозы-«кукушки», с помощью которых прокладывали следующие два километра, продвигали подвижной состав дальше, укладывали новые километры и т. д. Концессионеры остановились на 14-м километре как раз тогда, когда началась первая мировая война. К 13 «английским» мы в невиданные здесь сроки добавили еще 120 км. Дорога была нашей гордостью.
Как-то перед Великой Отечественной войной я ехал из Алма-Аты в Москву. Вышел на перрон на станции Куйбышев. Вдруг слышу, кто-то меня окликает:
— Джолдас Деев! (Товарищ Деев!)
Оглянулся, а это машинист паровоза, который везет наш состав.
— В каком вагоне едете? — спросил он меня.
Я сказал.
— После Сызрани непременно к вам зайду, я там сменюсь.
Он пришел. Это был один из тех 16 молодых казахов, которых мы посылали учиться в Оренбург на курсы железнодорожных машинистов. Мы готовили и работников других специальностей из вчерашних чабанов, чернорабочих, посылая их на курсы в тот же Оренбург, Кзыл- Орду. Мы бились за каждого рабочего, специалиста. Как- никак глухая степь отпугивала людей.
Сидевший у меня в вагоне машинист несколько лет проработал на наших «кукушках», а потом по семейным обстоятельствам переехал на Волгу.
— Если бы не малярия у жены,— все оправдывался он,— никогда бы я не бросил родную дорогу. Так и передайте товарищам.
Я сказал, что сам уже работаю на строительстве канала в Голодной степи.
Начало первой пятилетки Карсакпайский завод, дававший уже порядочно меди, ознаменовал переходом на самый прогрессивный метод плавки концентратов в 397


отражательных печах. Примеру карсакпайских новаторов затем последовали на Красноуральском медеплавильном заводе.
На глазах менялся некогда пустынный край. Кар- сакпайский завод гляделся в зеркало возникшего тут водохранилища. Вместо прежних бараков, в которых жили «каторжники без цепей» — рабочие концессий, появились дома с удобствами. Развертывалась стройка завода на 10 тыс. т меди в год, теплоцентрали, обогатительной фабрики. Неузнаваемыми становились шахты Джезказгана.


А. И. Мильчаков
Мильчаков Александр Иванович. Родился в 1903 г. Член КПСС с 1919 г. Генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ (1928—1929 гг.). Директор комбината «Балейзолото» (1933—1935 гг.). Ныне персональный пенсионер.
НА «ЗОЛОТОМ ФРОНТЕ»
Разверните карту Забайкалья, и к юго-востоку от Читы, у самой реки Унды увидите маленький кружочек— Балей. Слово это, возможно, мало что скажет вам. Действительно, уху более привычно оно в сочетании с другим — «Балейзолото». Да, Балей — это золото. На золоте он родился, вырос и возмужал.
Память переносит меня на тридцать с лишним лет в прошлое, в годы первой пятилетки, к дням, когда в моей судьбе произошел неожиданный крутой поворот. Вот как это было.
Центральный Комитет партии обсуждал вопрос о подъеме добычи золота. Нарком Орджоникидзе требовал влить в золотую промышленность для работы на приисках новые молодые силы и тут же назвал целую группу, в основном партийных работников, которых хотел заполучить. Среди других была названа и моя фамилия.
Мы часто встречались с Серго, когда я был секретарем ЦК комсомола и позднее — членом ЦКК ВКП(б). К моменту, о котором идет речь, я заведовал сектором партстроительства в аппарате ЦК партии.
Вызвали меня. Серго, приветливо улыбаясь, спросил:
— Мы тут думаем сделать из тебя хозяйственника. Пойдешь на золото?
399


Я стал отказываться, сослался на то, что люблю партработу, не имею инженерной подготовки.
Серго с волнением сказал:
— Вот многие из молодых партработников предпочитают быть в ячейке секретарем, лишь бы не идти на хозяйственную работу, они считают хозяйственную работу менее важной, второстепенной. А это неверно!
Калинин, Киров, Ворошилов, Микоян и другие участники заседания поддержали Серго, который продолжал говорить:
— Из меня сделали наркома. Что я, инженер? Нам нужны наряду с инженерами, которых еще пока мало, боевые организаторы-коммунисты с опытом партийной работы, смелые люди, способные повести за собой рабочих на преодоление трудностей. А нам еще чертовски трудно!
Так я стал хозяйственником, вернее, переступил порог в новую для себя сферу деятельности, стал бойцом «золотого фронта», которым так блистательно командовал тогда А. П. Серебровский.
Передним краем этого фронта была Восточная Сибирь. Еще гремела слава Алдана, а в историю золотой промышленности вписывались новые страницы, открывались новые месторождения россыпного и рудного золота на необъятных просторах Сибири и Дальнего Востока. Я проходил школу «золотаря», как тогда называли себя работники золотой промышленности, под руководством Серебровского. Вместе с ним и представителем ЦКК С. И. Араловым в составе комиссии Совнаркома мы объездили прииски и золотые рудники Урала, Сибири и Дальнего Востока, летали на Ленские, Алданские и Нижнеамурские прииски. В Москве доложили Серго и Центральному Комитету партии о трудном положении золотой промышленности и необходимости всесторонней ей помощи.
Год проработав в Иркутске заместителем управляющего объединением «Востокзолото», я уже близко принимал к сердцу все, что касалось «золотарей». Но кабинетная работа мне была не по душе. Хотелось окунуться в кипение новостройки, стать участником создания золотопромышленного предприятия на высоком техническом уровне.
400


Вскоре, весной 1933 г., я был назначен директором Балейского золотопромышленного комбината.
— Давай теперь засучив рукава хозяйствуй самостоятельно, а мы с Серебровским поможем,— напутствовал Серго.
Мне в ту пору, как, впрочем, и многим другим директорам, было тридцать лет..
В отличие от многих, известных еще с дореволюционной поры золотых приисков и рудников, Балейское месторождение было открыто советскими геологами в 1928 г. и быстро приобрело славу жемчужины золотой промышленности. Первооткрывателем рудного Балея был техник-разведчик В. И. Ерофеев.
Место, где вырос рудник и город Балей, до революции именовалось Новотроицкими каторжными золотыми промыслами. Тяжко трудились и погибали на промыслах каторжане, многие — в кандалах, прикованные к тачкам. Фотоснимок таких каторжан, разрабатывающих приисковый разрез, принес нам живой свидетель золотой каторги М. И. Иванов, отбывавший в 1913 г. каторжные работы в Новотроицке. В гражданскую войну он был в рядах красных партизан Забайкалья, а в 30-х годах возглавлял Балейский коммунхоз.
Работали в царских приисках и вольнонаемные рабочие. Их жизнь мало чем отличалась от жизни каторжан. Старый приискатель И. В. Козьмин, избранный первым председателем Балейского поселкового Совета, рассказывал нам и балейским комсомольцам о 14-часовом рабочем дне в промывочный сезон, о тесных и грязных бараках с двухэтажными нарами, о вшах и клопах, о пьянстве и драках...
Мрачные страницы далекого и дикого прошлого!
В своей книге «На золотом фронте» А. П. Серебровский писал о Балейских приисках: «В 1929 г. был я в Забайкалье в районе бывших Новотроицких каторжных приисков... Никогда в той местности рудного золота не находили, поэтому вместе с разведчиками я поехал посмотреть на эту жилу, которая находилась в долине р. Унды. В превосходной лесостепной местности, где начинаются первые горные хребты, как раз на первом из них, на Ба- лейской горе, и была найдена золотая жила. Несколько дней я возился с этой жилой и решил, что надо немедленно бить штольню и строить бегунную фабрику. Набрал 401


я целый мешок образцов и повез их с собою в Иркутск».
Любопытный эпизод из истории Балея рассказал мне В. П. Вязельщиков, один из старейших работников золотой промышленности, знаток сибирских месторождений. Вязельщиков работал тогда (в 1929 г.) на Ольховском (ныне Артемовском) руднике в Минусинском районе и заехал в Томск к профессору В. Я- Мостовичу по вопросу об Ольховской обогатительной фабрике. Мосто- вич показал ему кусок псевдокальцита и спросил:
— Что это?
— Собакит какой-то,— пошутил Вязельщиков,— а откуда, не знаю.
— В этом «собаките»,— сказал Мостович,— уйма зо- лотища. На этой руде надо строить фабрику с законченным циклом обработки и поставить под колпак, спрятав от соблазна...
Кусок руды, присланный на исследование Мостовичу, был с Балейской горы.
Профессор Мостович и дал схему обработки балей- ских руд полным иловым процессом с наивысшим извлечением золота.
На Балей послали геолога коммуниста И. В. Копейка, воспитанника Московской горной академии, талантливого инженера, одного из ветеранов комсомола Сибири. Он доказал, что жила не одна, месторождение исключительно богатое и надо его энергично разрабатывать.
9 сентября 1929 г. кассир-золотоприемщик Колесников выписал квитанцию на первую партию балейского рудного золота в шесть килограммов. Эта дата стала днем рождения золоторудного Балея, началом его официальной биографии. Обработка балейских руд велась пока на одной бегунной чаше.
Вокруг происхождения балейского золота разгорелся ожесточенный спор. Геологоразведочный сектор треста «Востсибзолото» еще в 1932 г. пропел отходную Балею: «В разрезе пятилетнего плана золотодобычи Балейский рудник должен рассматриваться как предприятие, постепенно сокращающее свою деятельность. Согласно перспективным наметкам на вторую пятилетку кривая движения запасов по Балею построена с постепенным затуханием, имея своим максимумом 1933 г.». Таково было заключение треста.
402


Самым сильным оружием в борьбе с маловерами, хоронившими Балейское месторождение, были разведки, которые мы вели все возрастающими темпами, изучение залежей. С волнением ожидалась каждая новая проба руды, и, чем больше было этих проб, тем явственней становились богатства Балея. На его защиту стали виднейшие геологи и ученые: профессора Н. Н. Горностаев, Б. Л. Степанов, И. С. Яговкин.
Б. Л. Степанов, начавший свой путь геолога еще в дореволюционное время, был ученым-«сибиряком», связавшим свою жизнь и деятельность с золотыми приисками Сибири, особенно Забайкалья. Он не находил лучшего места для отдыха, чем Балей, и летом приезжал сюда с женой и дочерью.
Опираясь на разведочные данные, профессор Степанов в 1933 г. так определил характер золоторудного Балея: «Месторождение необычное в практике золотой промышленности Союза, с своеобразным пластинчатым псев- докальцитовым кварцем, с тонким, измеряемым микронами, золотом, с недлинными, маломощными жилами, расположенными сетками, петлями. Жилы недлинны, но их много. Жилы маломощны, но окружающий их каолиновый материал является золотосодержащим (что сильно увеличивает запасы золота). Золото тонкое, но концентрация его значительна». На глубину до 210 метров установлено содержание золота в жилах. И вывод: общие перспективы Балея весьма значительны. А профессор Горностаев добавил: «Слава Балея долго не померкнет».
Месторождение богатое, но трудное для разработки. В первые годы рудник развивался медленно. Успех пришел позже, вместе с помощью, которую Орджоникидзе оказал Балею. Открытие И. В. Копейным многожильно- сти месторождения, широко распахнувшее двери в завтрашний день Балея, сплотило и воодушевило весь коллектив. Вместе с Копейным и после него геологи А. П. Евдокимов, В. И. Твердышев, С. Н. Березовский, П. С. Титов, Н. Я. Кудряшов открывали один за другим клады Балейской горы. Они дали горнякам ключи к разработкам недр, и горняки под руководством главного инженера комбината «Балейзолото» коммуниста М. С. Во- лонтэя и группы молодых инженеров и техников умело использовали эти ключи.
403


Нет, не по затухающей кривой, а уверенным шагом, по большевистской прямой шел наш Балей. Коллектив работал увлеченно, с перспективой. Это боевое настроение выразил приезжавший на рудник поэт Александр Жаров:
Звонкой данью новой пятилетке Вырастает золотой Балей!
Действительно, за годы первой пятилетки Балей занял ведущее место в золотой промышленности страны, давая самую большую добычу самого дешевого золота. Уже в 1933 г. Балей дал золота больше, чем все прииски треста «Лензолото», вместе взятые. При этом 87% золотого металла давал рудник, добыча золота из россыпей составляла 13%. В последующие годы Балей значительно увеличил добычу золота.
В 1934 г. А. П. Серебровский снова приехал на Балей и потом писал в своей книге: «...я не узнал рудника. Кругом кипела жизнь... По прекрасному новому шоссе мы поехали на рудники, переправившись на пароме через Шилку, одну из красивейших рек мира, более красивую, чем верховья Сакраменто или Американской реки в Калифорнии. Уже издали увидали мы новый город Балей, с его школами, театром, трехэтажными кирпичными домами. Издали было видно громадное здание новой, третьей фабрики, построенной инженером Вязельщико- вым.
Все это: театр, клуб, школа, больница, новые каменные дома, поселок — выросло почти на том же месте, где раньше была царская каторга... Вместо прежней безжалостной эксплуатации — радостный труд, веселая жизнь там, где раньше звенели кандалы каторжан...»
Откуда же, из каких источников рудник черпал средства для всего этого? Их создавали сами горняки, совершенствуя производство, повышая производительность труда. Немалую роль в повышении производительности труда и качества работы сыграла система поощрения лучших рабочих прогрессивно-премиальной оплатой и введение льгот для кадровых рабочих, проработавших на Ба- лее не менее пяти лет, и отличников производства. Инженерно-технический и административный персонал был переведен на премиальную оплату в зависимости от выпол' нения качественных и количественных заданий плана,
404


Давая ежегодно прирост добычи золота в 30—40%, комбинат стал заканчивать годовые планы с прибылью от снижения фабрично-заводской себестоимости грамма золота. Около половины прибыли поступало в распоряжение директора на культурно-бытовые нужды коллектива, а это выражалось в суммах, близких к миллиону рублей.
И шагал наш золотой Балей саженьими шагами. Годовое продвижение подземных горных выработок с 2 км дошло до 9 км, добыча и обработка руды значительно увеличились.
Коллектив рабочих стал девятитысячным, число жителей Балея возросло до 25 тыс., количество старателей в районе превысило 2500 человек.
С. Орджоникидзе, приветствуя коллектив с очередным выполнением плана, пожелал ему и впредь выполнять планы так же блестяще, «по-балейски».
Серебровский провел тогда на Балее несколько дней. Во все вопросы он вникал со знанием дела. В забое сам орудовал перфоратором, на драге проверял съем золота, в механической мастерской показывал ученикам, как действовать напильником и молотком, как стоять, работая у станка, как работать у наждачного точила.
«Вечером был слет стахановцев...— продолжает свой рассказ в книге Серебровский,— пришли те самые забойщики, которых я только что видел на работе в руднике. Но они уже переоделись и по виду своему не отличались ничем от квалифицированных рабочих лучших московских заводов. Они сумели не только орудовать с перфоратором в забоях, но и с карандашом в руках могли подсчитать программу, проверить нормы выработки.
Вместе с новым рудником выросли и новые люди. Исключительное удовольствие испытывал я, участвуя на стахановском слете в работе этих дисциплинированных, молодых, технически подкованных людей».
После слета был показан спектакль в новом здании театра со зрительным залом на 1000 мест. Театр был сооружен методом народной стройки по проекту и под руководством нашего инженера-строителя Савченко. Все рабочие, служащие, старатели, домохозяйки, инженеры и руководители выходили на трехчасовые субботники после трудового дня.
405


Серебровский вспоминает, что «артисты играли пьесу Островского, и играли очень неплохо». Он только забыл упомянуть, что спектакль был поставлен гостившей у нас труппой Московского театра имени Вахтангова и в нем участвовали такие артисты, как Щукин, Захава, Мансурова и др.
В газете «Забой» мы напечатали потом для всеобщего сведения телеграмму вахтанговцев из Москвы: «Бригада артистов-вахтанговцев шлет горячий привет. Никогда не забудем той заботы, которой нас окружили за время работы на Балее. Желаем Балейскому комбинату новых побед и достижений». Вахтанговцы приезжали на Балей еще раз.
Почин шахтеров Стаханова, Концедалова и других ударников Донбасса нашел на Балее горячий отклик. К этому времени ручное бурение было вытеснено перфораторным. Горняки-забойщики Петрулин, Вавилов, Грицких, Корчуганов, Худяков, Кибирев, Степаненко возглавили шеренгу борцов за высокую производительность. Бурильщик Бахтиданов за один цикл проходил 5—6 м вместо 1,2 м по норме. Высокий темп забойщиков поддержали крепильщики проходческих работ Бородин, Кузьмин, Васильев, сортировщицы руды Щеглова, Батухтина и многие, многие другие.
Самое примечательное во всем этом, что я назвал бы резервами социализма,— это рост сознательности, чувства ответственности перед государством, перед обществом. Горняки третьего горизонта вызвали на соревнование первый горизонт под лозунгом досрочного выполнения плана. Ударники Данилов и Кузнецов по поручению своих товарищей ответили: «Вы упустили основное в соцдоговоре — снижение себестоимости тонны руды и погонного метра проходки. Вызываем вас по этим показателям на снижение себестоимости не меньше чем на пять процентов». В этом призыве прозвучал голос заботливого хозяина, следующего передовым экономическим принципам.
Вспоминается митинг, посвященный разраставшемуся стахановскому движению. Первым взял тогда слово бригадир Петр Худяков. Говорил спокойно, обдуманно. Обязался работать по-новому и нормы перекрыть. И в первые же смены выдал по десять норм. В несколько раз увеличилась выработка его бригады. Авторитет Худяко406


ва вырос еще больше. Его любили и за дела, и за веселый, общительный характер. Любил он песню, сам лихо плясал — залюбуешься! Худяков всегда был желанным собеседником, добрым советчиком. Умел он красиво жить, отменно трудиться.
Росли люди. Тот же бурильщик П. Худяков был избран председателем Балейского райисполкома, а затем депутатом Верховного Совета РСФСР. Другой выдающийся бурильщик — С. Бахтиданов стал председателем Балейского городского Совета. Горняк Д. Шелковников был выдвинут на должность заместителя председателя Читинского областного исполкома. Все трое — коммунисты, кадровые балейцы.
Из среды рабочих-старателей вышел Н. Баранников, ставший секретарем балейской партийной организации. Комсомолец Коростяков рос без родителей, работать начал буроносом, выучился на отпальщика, упорно учился путем самообразования. Всеми своими интересами, помыслами он был спаян с жизнью молодых горняков, и они выбрали его секретарем комсомольского комитета.
Раз докладывал я наркому о делах комбината. Серго внимательно выслушал, улыбнулся и очень по-доброму, задушевно, как это было ему присуще, сказал:
— Знаю, вы отлично выполняете план. Серебровский называет ваш Балей лучшим золотым предприятием. Это хорошо. Заявка твоя на автомашины и тракторы будет рассмотрена. Но ты расскажи мне, как живут рабочие, как питаются, одеваются, какое у них настроение?
Я сообщил наркому, что мы построили в минувшем году 5000 кв. м жилой площади и в текущем году удвоим эту цифру. Воздвигаем на Балее первые большие каменные дома с удобствами, с центральным отоплением. Сотни семей рабочих и служащих строят индивидуальные домики. Мы выдаем им ссуды, помогаем материалами.
— Помните, Григорий Константинович, весной 1934 г. вы отдельным приказом предложили особо заботиться о культурно-бытовых условиях жизни трудящихся на приисках и рекомендовали: «Всячески стимулировать обзаведение рабочих и ИТР домашним скотом, птицей, индивидуальными огородами и сенокосами?»
И я порадовал Серго, рассказав, что мы в совхозе комбината распахали 686 га и собрали хороший урожай. 1748 семей возделывали коллективные и индивидуальные огороды.


— Значит, обеспечили себя овощами сами, без завоза со стороны? — спросил Серго.
— Да, обеспечили.
— Ас промтоварами как? Ведь золотые прииски снабжаются хорошо?
— Да, но достатки рабочего населения растут. Большой спрос на добротную одежду, кожаные сапоги. Требуют велосипеды, патефоны, фотоаппараты, радиоприемники.
Нарком распорядился увеличить комбинату фонды на такие товары.
Бывало, когда едешь в Москву, всегда возникало желание повидаться с Орджоникидзе. Его вопросы, сами встречи несказанно радовали и воодушевляли. Серго любил молодежь, много уделял ей внимания. Я счастлив, что частица его внимания согревала меня и тогда, когда я работал в комсомоле, в ЦКК—РКИ и в годы моей хозяйственной деятельности.
Он хорошо сказал с трибуны XVII съезда партии, обращаясь к молодым:
— У старых инженеров учитесь тому, что они знают ценного, но их рутине, их косности ни в коем случае не поддавайтесь. Жестокую борьбу с этой рутиной надо повести...
Серго относился к молодым специалистам внимательно. Он видел и понимал, что среди молодых «сколько угодно людей капризных, из которых, возможно, ничего и не выйдет, но в целом это наше поколение, это наша техническая интеллигенция», которую надо растить, учить, воспитывать и вести вперед.
Вокруг Серго всегда было много молодых. Истинно по-отцовски — я наблюдал это много раз — относился он к молодым способным работникам, выросшим в видных советских деятелей,— Тевосяну, Завенягину, Бутенко, Ломинадзе, Чаплину, Гвахария, Игнату, Яковлеву, Хитарову — всех не перечесть.
И в этот свой приезд в Москву я позвонил наркому и в назначенное время был в приемной у его помощника Семушкина. В кабинете шло большое совещание. Я заикнулся Семушкину, что приду завтра. Он зашел к Серго, и тот велел мне ждать.
Наступил вечер. Серго выглядел очень утомленным, к тому же он недавно болел.
408


— Товарищ Серго, вы устали, я приду завтра.
— Нет, поговорим сегодня, поедем со мной.
Вместе вышли, сели в машину. Когда вошли в его кремлевскую квартиру, мне показался укоризненным взгляд встретившей нас его жены Зинаиды Гавриловны. Наверно, она подумала: «И дома не дают покоя...» А Серго уже требовал:
— Расскажи о жизни рудника. Открывая где-то в глуши золото, мы осваиваем и заселяем новые районы. Как несем мы культуру людям, как украшаем нашу советскую жизнь?
— В наших школах,— сказал я,— учатся все дети: работников комбината, старателей, колхозников — 5 тыс. школьников; в детских садах— 1200 ребятишек; летом вывозим в пионерские лагеря 700 школьников и еще для 800 малышей создаем детские площадки.
Я рассказал наркому, что на прииске есть каменное здание театра и собственная артистическая труппа, рабфак, парашютная вышка и собственные самолеты; местные художники устраивают выставки картин, видные профессора читают забойщикам лекции, а отпускники едут отдыхать на собственный курорт Ургучан.
Интересна история Ургучана. Главный врач комбината Сигизмунд Иванович Вержбицкий уже не раз твердил мне о чудодейственном источнике Ургучан. Этот источник минеральной воды высокой радиоактивности, дающий целебные грязевые отложения, издавна был известен населению, особенно прилегающих бурятских районов. Больного ревматизмом или страдающего желудочными недугами везли верхом, вели под руки либо он добирался туда сам. На месте валили большое дерево, долбили из него корыто. Ведрами носили ургучанскую воду, нагревали ее раскаленными на костре камнями, и больной ложился в колоду.
Однажды мы с С. И. Вержбицким направились к источнику. Машину пришлось оставить на шоссе, примерно на полпути от Балея до станции Приисковая. Несколько километров надо было идти пешком лесом.
Местность вокруг изумительная. Живописные сопки, яркие краски, леса, цветы... Пили вкусную, очень холодную, газированную воду источника. Наполнили несколько бутылей для отправки воды на исследование. Дорогой в машине два раза «стреляло» — пробки вылетали из 409


бутылок. Анализы воды, сделанные в лабораториях Ленинграда, Томска и Иркутска, подтвердили ее лечебную ценность.
В 1935 г. был построен дом отдыха «Ургучан» на 65 мест, с подсобными службами и помещением для минеральных ванн и грязелечения. К зиме дом отдыха расширили и отеплили, он стал принимать больных круглый год. Слава об «Ургучане» разнеслась быстро. Балейцы охотно проводили отпуск на своем курорте.
Когда я потом рассказал Серго о горняцком курорте, он одобрительно отозвался о нашей инициативе, с большим интересом разглядывал фотоснимки:
— Место-то какое, прямо забайкальская Швейцария!
...Время летело быстро. Три года я не был в отпуске. Оказывается, кто-то сказал Серго, что я нездоров. Серго попросил начальника санитарного управления Кремля Ходоровского проверить мое здоровье. Я прошел врачебный осмотр и уехал. Ходоровский же передал Орджоникидзе заключение врачей. Через какое-то время меня вызвали в Москву. Иду к наркому.
— Подойди, подойди поближе,— позвал Серго, как только мы поздоровались. И ощупал мою шею, не увеличены ли железы, проверил глаза, приговаривая:
— Я ведь фельдшер, как-никак...
Мы пошутили. Серго сказал, что не находит у меня признаков базедовой болезни, но все равно лечиться и отдохнуть надо как следует: без разговоров ехать немедленно на два месяца в санаторий, сначала в Гагры, а потом в Кисловодск.
— Это приказ! А почему ордена не вижу? До отъезда получи. Поздравляю тебя. Молодец!
Серго обнял меня. Вышел я ликующий.
Орденом, о котором говорил Серго, я был награжден в числе большой группы работников золотой промышленности в марте 1935 г. Мы были счастливы, что вместе с нами был награжден и Орджоникидзе.
В конце ноября того же года, напечатав рапорт А. Серебровского о досрочном выполнении годового плана по всей золото-платиновой промышленности, «Правда» охарактеризовала этот успех как блестящую, важнейшую победу социалистического хозяйства.
Радостно было думать, что здесь есть доля и работников Балея.
410


Рост добычи золота в СССР, активный баланс внешней торговли, мобилизация валютных запасов подняли платежеспособность Советского государства, отказавшегося от невыгодных кредитов по внешней торговле. Большая часть импортных товаров покупалась теперь за наличный расчет, страна располагала золотыми и валютными резервами. Работники золотой промышленности помогали поднять еще выше международный авторитет нашей Родины и заслужили теплую и лестную оценку на страницах центрального органа партии. «От кустарного промысла надо было перейти к настоящей индустрии золотодобычи... И золотые прииски пережили свою техническую революцию. Сюда явились преданные делу социализма «золотых дел мастера» во главе со своим талантливым руководителем А. Серебровским. Сюда пришла самая передовая техника, ввезенная из Америки. Мы учились у американцев искусству искать и добывать этот благородный металл. И научились быстро и основательно. Настолько основательно, что теперь ученик — советская золотая промышленность — уже обгоняет своего учителя — американцев. В самом деле: по количеству добываемого золота мы уже оставили позади Соединенные Штаты Америки... Победа советской золотой промышленности— это победа всей тяжелой индустрии социализма...» 1
♦ ♦ ♦
С тех пор минуло более трех десятилетий. Золотая промышленность, технически перевооруженная, находится на подъеме. На Балее разрабатывается новое, Тасе- евское золоторудное месторождение, большое и богатое, близнец Балейской горы, заменивший ее. На россыпях действуют красавицы электродраги.
В городе свыше 30 тыс. населения. Появились большие благоустроенные дома. В 18 школах, вечернем горном техникуме, медицинском и педагогическом училищах, в вечерних школах рабочей молодежи и школе-интернате учится 10 тыс. человек. Построен Дворец культуры «Горняк». Выстроены два широкоэкранных кинотеатра.
1 «Правда», 29 ноября 1935 г.
411


В балейский аэропорт прилетают большие самолеты... Невозможно коротко рассказать, как вырос золотой Балей— детище первой пятилетки.
Но вот что еще интересно отметить: в личном пользовании трудящихся уже 200 легковых автомобилей и 4 тыс. мотоциклов и мотороллеров. А ведь в 1933 г. в Балее имелась единственная легковая машина — «газик», в котором разъезжал директор.
Представляю себе, как иду по центральной асфальтированной улице Ленина от управления комбината к Дворцу культуры, и мне приятно сознавать, что эти здания воздвигнуты еще в начале второй пятилетки. Любуюсь фабрикой имени Орджоникидзе, она перестроена и расширена и выглядит совсем другой. Кругом новые современные сооружения: шахты, электростанция, Тасе- евская фабрика, которую балейцы хотят назвать именем Серебровского, так много сделавшего для Балея.
Вспоминается, как выходили рабочие, комсомольцы, школьники на посадку первых деревьев и кустов в городском саду. А теперь зелень всюду, и в центре — парк культуры и отдыха.
В голове теснятся мысли о пережитом, и ощущается связь времен, преемственность творческого труда советских людей.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Все, о чем рассказывают авторы в прочитанной вами книге, относится к отрезку времени в полтора десятилетия.
В этот сравнительно небольшой исторический период в экономике нашей Родины произошли гигантские изменения. Для того чтобы представить себе подлинный размах перемен, происшедших в нашей стране за предвоенные годы, вспомним, с чего пришлось начинать первой в мире стране рабочих и крестьян, что получила она в наследство от дореволюционной России.
Царская Россия была одной из отсталых в техникоэкономическом отношении стран. Более трех четвертей ее населения было неграмотно. В 1913 г. на долю России приходилось немногим более 4% мировой промышленной продукции. Первая мировая война и последовавшие за ней экономическая блокада империалистических государств, вооруженная иностранная интервенция и гражданская война привели к разрухе в народном хозяйстве. Достаточно сказать, что в 1920 г. выплавка чугуна составила всего 2,4% от уровня 1913 г.
Важнейшие отрасли промышленности, такие, как химия, энергетика, машиностроение, были очень слабо развиты. Автомобилестроение, тракторостроение, авиационная промышленность отсутствовали в нашей стране вовсе.
Экономическая блокада отрезала Советскую республику от остального мира. Наша Родина вынуждена была развивать свою экономику, опираясь только на собственные силы. Никакой экономической поддержки извне, никаких кредитов Страна Советов ни от кого не получала. Сквозь глухую стену ненависти и недоброжелательства пробивалось только сочувствие рабочих и немногочисленных групп прогрессивной интеллигенции зарубежных стран. Они рады были бы содействовать экономическому 413


подъему первой социалистической страны, но могущественные ресурсы капиталистических держав были не в их руках.
Все, что требовалось для реализации планов индустриализации: добывать средства и обретать опыт, осуществлять гигантское строительство и оснащать его совершенным оборудованием, осваивать новые виды техники и ликвидировать элементарную неграмотность более чем трех четвертей населения, изыскивать новые материалы и новые источники материальных ресурсов, ставить на службу индустриализации новые нефтеносные районы, новые угольные пласты, новые золотые россыпи и выковывать многотысячные пополнения квалифицированных производственников, рабочих, инженеров, ученых,— все это осуществить в самые сжатые, казалось, немыслимо короткие, исторические сроки, все это только своими силами должен был сделать советский народ. И все это с невиданным в истории человечества подъемом, самоотверженностью и энтузиазмом совершил великий народ нашей Родины, вдохновляемый и руководимый мудростью Коммунистической партии.
Подлинное величие этого подвига народа наши друзья и наши враги постигли в полной мере, когда в историческом столкновении с германским фашизмом наша Родина нашла в себе достаточно сил, чтобы разгромить его военную машину и одержать полную и решительную победу, последствия которой сказываются по сей день во всех концах нашей планеты.
Нынешнее могущество Союза Советских Социалистических Республик, нынешний уровень советской науки и техники, жизненные силы современной советской экономики, успехи мирного строительства и Вооруженных Сил, стоящих на страже мира и прогресса,— все это своими истоками имеет героический подвиг советских людей в годы первых пятилеток, индустриализации страны.
Большевистский напор, самоотверженность и энтузиазм, проявленные советскими людьми в годы индустриализации, и сейчас служат нержавеющим оружием в борьбе за построение в нашей стране коммунизма.


СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 3
Зискинд А. В. Талантливый организатор и руководитель социалистической промышленности 6
Серов К. П. Ленинград на заре индустриализации 19
Водолагин М. А. Первенец тракторостроения 43
Ку ч у м о в П. С. Волжский богатырь 66
Данишевский И. М. Рождение авиационного завода 91
Ч а р о м с к и й А. Д. Первые шаги советского авиационно¬
го моторостроения 108
Носовский Н. Э. Пушки на конвейере 128
Б риткин А. С. Освобождаясь от иностранной зависимости 149
Мякушков В. А. За Крестьянской заставой 167
Пешкин И. С. Становление советской металлургии 181
Митрофанов А. И. Коммунисты Кузнецкстроя 232
Смеляков Н. Н. В тридцатые годы 255
Сапожников Н. П. Как я стал доменщиком 277
Амосов В. М. Я варил сталь для индустриализации 285
Герасимов П. М. Гора Магнитная 297
Богданов Н.П. Наша гордость, наша слава — Днепрогэс 310
Трофимук А. А. У колыбели Второго Баку 329
Чин акал Н. А. В борьбе за уголь 351
Парамонов И. В. Внедрение прогрессивного метода 364
Деев И. В. У истоков медной реки 388
Мильчаков А. И. На «золотом фронте» 399
Заключение 413


БЫЛИ ИНДУСТРИАЛЬНЫЕ
Заведующий редакцией В. Т. Пискунов
Редактор М. А. Рабинович
Младший редактор С. Е. Басина
Художник Б. Н. Юдкин
Художественный редактор С. И. Сергеев
Технический редактор Н. П. Межерицкая
Сдано в набор 10 декабря 1972 г. Подписано в печать 29 марта 1973 г. Формат 84 X Ю8’/з2. Бумага типографская № 1. Условн. печ. л. 22,68. Учетноизд. л. 22,67. Тираж 28 тыс. экз. А 04560. Заказ № 1959. Цена 99 коп.
Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий*.
Москва, Краснопролетарская, 16.


9 9 коп