Text
                    Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ
СТАТЬИ И МАТЕРИАЛЫ
ПОД РЕДАКЦИЕЙ
А' С. ДОЛИНИНА
ПЕТЕРБУРГ
ЦЕНТРАЛЬНОЕ'КООПЕРАТИВНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО „МЫСЛЬ
1922


РЦ. Х° 592. Печ. 2000 экз. Заказ № 611. 26-я Государственная типография. Петербург, Измайловский проспект, 20
ОТ РЕДАКТОРА. В месяцы промежуточные между юбилеем смерти и юбилеем рождения Достоевского составлялся настоящий сборник, посвященный его памяти. От подведения итогов тому, что о нем уже сказано, что стало уже явным, отодвину¬ лось в область пережитого, отчасти и преодоленного, к иска¬ нию новых к нему подходов, к выяснению тех сторон его творчества, которые до сих пор почему-то ускользали с поля внимания и лишь в Haiffli доя начинают более или менее на¬ мечаться,— по знакам, как бы символически указанным этлм двойным чествованием: умершего и рожденного, дви¬ галась мысль тех, кто вновь в это время углубленно вдумы¬ вался в судьбы Достоевскою мыслителя и Достоевского ху¬ дожника. При жизни Достоевский кавался человеком определенной партии; современники соглашались или спорили с ним, как с равным, мерили его своей мерой: узкой4чи временной. Истин¬ ное понимание пришло уже после ею смерти; В течение слишком тридцати лет до наших дней Достоевскою воспри¬ нимали почтя исключительно со стороны идейной—какъ фи¬ лософа; мыслителя. И несмотря на всю суб’- ектнэноотЬ, тотОрая*filjра<Хрхы о нем в этом направлении,—проникновение в дух едЪ, сутцйбЬгь ею идей¬ ного творчества, нужно считать, б. м., несколько односторон¬ ним, но в основе все же верным. Тенденции развития его ре¬ лигиозно-философских воззрений уловлены во всяком слу¬ чае правильно; и здесь грани, указанные двойным его юби¬ леем, обязывали к одному—подвести итоги достигнутому, с тем, чтобы дальше итти по тому же пути. Первая часть нашею сборника, целиком посвященная религиозно - философским воззрениям Достоевскою, нами и мыслится как попытка дальнейшего развития и углубления результатов уже достигнутых. Открываясь общей, как бы вводной*, статьей С. А. Аскольдова о «религиозно-этическом зпаченггя^Достоевского»—статьей, примыкающей в основных очертаниях своих к течению «пео-христианскому» в духе Вл. Соловьева, ш в то же время зовущей, на почве мистического ре¬ ализма, смелее и определеннее к оптимистическому приятию мира во всем его многообразии;—первая часть уделяет за¬ тем особое внимание, в работе Л. П. Карсавина, центральному пункту в системе религиозно-философских идей Достоевского: ^ сущности католицизма и значении ею в исторических судь- X
бах западного человечества. При изучении Достоевского про¬ блема католичества тем более важна, что положительная часть, его воззрений, связанных с очень сложным фнлософскп-исто- рическнм, этическим, по как бы намеренно подчеркнуто от¬ нюдь не мистическим толкованием православия, может быть выяснена всего лучше из этой неустанной и страстной поле¬ мики его с церковью католической, из тончайшей его кри¬ тики отрицательных сторон ее, обнаружившихся не только в лрозрлом, но сказывающихся, как думает Достоевский, еще ярче н гибельнее в настоящем. Христос и Антихрист или, как Достоевский его называет, «умный Дух»—так противостоят они у него, обе церкви, в аспекте, по крайней мере, историческом. И в полном соответ¬ ствии с тем, что все силы мысли и творчества направлены, главным образом, на «горнило -сомнедий», без которых «Осанна» и не может быть прочной, нах своих *есно примыкающая к предыдущей проблеме, НТрает вторую, столь же центральную, роль в миросозерцании Достоевского. Н. О. Лосский в статье: «О природе сатаиип- ской» пытается решать ее в плоскости метафизико-психологи¬ ческой на анализе его художественных произведений. Кате¬ гория этическая, самая глашяая и самая важная для Достоев¬ ского, получает, т; о., свое освещение не только в процессе исторической реализации, но и через проникновение в мета¬ физическую природу полярности «Добра и Зла». Конструировать цельную философскую систему Достоев¬ ского еще пе настало время. Об cm гносеологии и космологии еще ничего почти не сказано. Необычайная сложность его ху- доженггаенн1«.даищен15^_ щесяэегчГ-йс его со¬ средоточенностью на проблемах этического характера делают, б. м.. эту задачу для исследователя самой трудной, рядом с ко¬ торой эстетика Достоевского кажется в гораздо более счастли¬ вых условиях. Свои взгляды на искусство, на художественное творчество, Достоевский часто высказывает не только устами своих героев, но в целом ряде статей—прямо и категориче¬ ски. И. И. Лапшин дает, как нам кажется, более иди менее исчерпывающее представление об его эстетических воззре¬ ниях на фоне ие только русской, по и западно-европейской эстетики различных литературных школ. Как бы завершением первой части является неболь¬ шая работа Э. Л. Радлова: «Достоевский и Владимир Соло¬ вьев». Касаясь в общих чертах основных пунктов сходства и различия миросозерцаний. Э. Л. Радлов уделяет особое внимайте характеру пх мышления, устанавливая два диаме¬ трально противоположных типа: зштунтивно-гар^онйвирую- щпй у Достоевского й догматико^дналектическйЙ: у Бл. Соло- г.тева. Так создается естественный переход ко второй части П
нашего сборника, посвященной в первой своей части художе¬ ственному творчеству Достоевского. Вторая часть и открывается статьей В. Л. Комаровыми: «Ненаписанная поэма—Житие великого грешника». В связи с внутренней биографией Достоевского, с биографией его духа, ставится проблема о форме его художественных творе¬ ний, о глубочайших чаяниях его и пределах его достижений. Интуитивный тип мышления Достоевского рассматривается еще раз в плоскости художественного творчества и здесь по¬ лучает дальнейшую свою конкретизацию. Но как ни исключительна индивидуальность Достоев- скрго, как ни своеобразен мир, им сотворенный, — точки со¬ прикосновения между ним и его временем, исходные пункты его мыслей, его творений, необходимо установить как мозрю тщательнее. Досго*е®ского,-*нно крайней, мере, первого, дока- тиржпого периода — абсолютно нельзя изучать вне обра¬ мления его эпохи, вне связи с т. н. Гоголевской школой, с ко¬ торой он боролся, от нее отталкиваясь, на преодоление кото¬ рой он потратил так много творческих сил. В. В. Виноградов (в статье: «Стиль и композиция Двойника») и ставит вопрос о стиле и композиции его ранних творений на фсше литера¬ турных течений 30-х и 40-х годов, еще теснее—на фоне Гого¬ левских приемов. Работы в этом направлении—над формой Достоевского в широком смысле этого слова—кажутся нам чрезвычайно нуж¬ ными л плодотворными. Мы бы готовы были посвятить им зддаэдо $олыце внимания и места, если бы не стесненные й рамках ддаоройчдолжлы были, уместиться и общественно-политические воззрения Достоевского. В статье К. Покровской, вновь пересматривается вопрос •об отношении Достоевского к Петрашевцам, на основании весьма ценного документа — письма, принадлежащего перу Ап. Майкова, как известно, одного из самых близких друзей и единомышленников Достоевского. Майков определенно сви¬ детельствует, что интерес Достоевского к социализму был далеко не только теоретический: если бы не внезапный арест, Достоевский вступил бы на путь активной борьбы с тогдашним «сдоем, безусловно стал бы «Нечаевцем». В кружке Дурова пбта&фи в этом направлении уже делались, и Достоевский играл в них большую роль. Подй«|яраются также пересмотру (в статье: «Герцен и До¬ стоевский») общественно политические его воззрения эпохи ■бо-х годов, делается попытка точнее определить место его в системе идей, являющихся дальнейшим развитием западни¬ чества и славяпофилъства', в частности—его отношение к об¬ щественно-политическим взглядам Герцена. Традиция рус¬ ской мысли, идущие от Герцена, как бы раздваиваются, ш
являясь, с одной стороны, главной основой «почвенничества» Достоевского, с другой—системы народничества 70-х годов. Сказывается органически общность происхождения, и ясно улавливаются нити, связующие творчество Достоевского с творчеством народника Глеба Успенского, на фоне основных интересов той эпохи. Такова тема работы Л. К. Ильинского: «Достоевский и Глеб Успенский». На этом кончается исследовательская часть сборника, тре¬ тья часть которого посвящена целиком материалам. Идут вначале его неизданные произведения: подробный план «Жития великого грешника», страницы из «Записок из Мерт¬ вого Дома» и задержанная цензурой статья его о «Петрашев¬ цах». Затем письма к Гончарову, Полонскому, Майкову и це¬ лому ряду других лиц; среди этих писем особенпо цснпы— не только в смысле, т. ск., житейскл-бнографическом, но и со- стороны истории и психологии его творчества—письма к Ап. Майкову. Впервые печатается также часть воспоминаний Анны Григорьевны Достоевской, относящихся к началу 70-х годов; г. конкретной, семейной обстановке рисуется личность До- отоевского. — Это пока первые штрихи для создания образа его житейского, в оболочке, его земному близкой и трепетно волнующей, для чего до сюс нор было у нас так мало данных.. Таков план, которым мы руководствовались при соста¬ влении настоящего сборника. В общих чертах своих этот же план должен лечь в основу мсчтаемого нами периодиче¬ ского издания: «Достоевский и его современники». Общими усилиями петербуржцев я москвичей, как вам известно, усердно и плодотворно работающих над творчеством Достоев¬ ского, эта мечта наша-г-мы надеемся—вскоре начпет осуще¬ ствляться. Долгом считаем выразить здесь глубочайшую. свой благо¬ дарность всем тем, которые дали в наш сборник материалы по биографии и творчеству Достоевского, в особенности— глубокоуважаемому и дорогому Борису Львовичу Модзалев- скому, которому мы обязаны большинством ценнейших для всякого исследователя материалов, вошедших в третью часть. Выражаем также пашу искрёнпюю признательность А. С. Николаеву, принимавшему столь горячее участие в Осу¬ ществлении нашего замысла. Ему же мы обязапы и самой мыслью о сборнике. За помощь и поддержку наша благодар¬ ность и И. Л. Маяковскому. А. Додииий. IV
Q. АСКОЛЬДОВ.
I Религиозно-этическое значение Достоевского. Чем дорог нам Достоевский? Явил ли он нам законченные красоты руВДЮЮ *&ык&, подобно Тургеневу, был ли он быто- писцем и изобразителем типов, как Гоголь, Островский, Ле¬ сков, Л. Толстой, размахнулся ли он в игарь исторических эпопей, подобных -«Войне и миру», или, паконец, подобно тому же Толстому, выступил в роли учителя жизни и рели¬ гиозного проповедника? Нет—как стилист, он неряшлив и подчас томителен своими длиннотами, нагромождением ^ета~- лей. Быт и русского человека он знал, и, несомненно, мог бы изобразить своих героев в различных жизненных лозах и си¬ туациях. Отчасти он и сделал это. Но жизненной правде его изображений все же ^нельзя доверять. По его произведениям нельзя ^исторически правдиво воспроизводить 'русскую~3кизнь jgM?* это вполне возможно по творчеству /ЗОбу^ого. До все изображе¬ ния впептпей и внутрепней жизни егб действующих лиц слиш¬ ком вклинивается его собственная личность, посторонние по¬ длинному реализму замыслы и точки зрения. Тона же про¬ поведника, учителя и мудреца он никогда не брал не только в своих художественных произведениях, но и в публицисти¬ ческой деятельности. EL если ему всегда хотелось страстно прокричать что-то свое, глубоко пережитое и передуманное о жизни, то кричал он каким-то надтреснутым, слишком не им¬ понирующим голосом, кричал не столько для того, чтобы убе¬ лить других, сколько для того, чтобы сказать «dixi et animam И скорее безнадежность в своей убедительности зву¬ чит в~его речах, часто как бы нарочно направленных к тому, чтобы И£ убедить, а раздосадовать иначе мыслящих. Слпшком он останавливается па том, что им не по вкусу, а иногда и не по разумению. Так ли говорят проповедники н учителя жизни? , И, однако, он научил, продолжает и, быть может, еще в большей степени будет учить, в меру духовного возрастания своей литературной аудитории. Но учит он как-то по-особо¬ му и, во всяком случае, не так, как тот же Л. Толстой. Муд- 1
рость Достоевского слишком психологического происхожде¬ ния и чужда всякой рационализации. Чтобы его понять, на¬ до его перечувствовать, психологически заразиться им. Ему мало было бы сказать: «имеющие уши—да слышат», а надо было бы воскликнуть: «имеющие душу живую да переживут со мной». Именно переживая Достоевского, мы заражаемся его жизненными оценками. ‘А оценки приводят к определен¬ ному мировоззрению. Вскрыть основы этого мировоззрения в его религиозно-этическом содержании и будет» нашей задачей. Первый этический тезис Достоевского есть нечто на пер¬ вый взгляд наиболее формальное и, однако, в известном смысле наиболее важное. «Будь личностью»—говорит он мак всеми своими оценками и симпатиями. Шз что—гакое лич¬ ность? Это опять-таки выясняет нам наилучшим образом До¬ стоевский. Есть четыре вида оформленноетж душевноЯ ададни,; 1) Темперамент—это оформленность, зависящая 15йб- логичеехдо!, точнее, анатомо-физиологических особенностей человеческой природы. 2) Тип^-оформленность, идущая от внешних государ¬ ственных, сословных и* бытовых условий." Типы чйще всего формируются в эпики " оощественного застоя. Ими богаты именно такие неподвижные эпохи, как в России царствова¬ ния Николая I. И Гоголь—цектральная^игура типолисателей этого периода. Чем ближе к шшхему времени, тем подвижнее жизнь. И в соответствии с этим тип мельчает, слишком инди¬ видуализируется. Современная литература дает мало типов. Ей негде их взять. Тины это своего рода штампы да челове- ческой душе от заменившихся условий чкнсФЙиФ^щд^рйЪ- ской, мещанской, помещичьей, крестьянской, купеческой жцзли. 3) Характеры—это уже более впутреннис, самопроиз¬ вольно выработанные душевные офорушёпиТГсти. Однако, их внутреннее происхождение все же относительно. Человек усваивает себе те или иные взгляды, оценки, а в результате— и весь волевой аппарат своего поведения и жизни. Но откуда берет он эти взгляды и оценки? Все же в большинстве слу¬ чаев извне. Он все же не изобретатель своего жизненного пу¬ ти. Выработапиый характер—это лишь осознанность этого пути, стойкое пров^ение его до конца. Характеры—это об¬ разования более сложных, подвижных и сравнительно интел¬ лектуальных культур. Они гораздо разнообразнее типов* 4) _Ддздоеть — это оформленность наиболее внутреннего происхождения и наиболее индивидуализированная. В ней всегда явственно ощутим неизменяемый, для всяких внешних воздействий непреодолимый стержень единственного в мере и неповторяемого человеческого «я». Потенциально этот стер- 2
5кень заложен ro всяком человеке, но далеко не многие его осознают, сохраняют и раскрывают. Столкновения характе¬ ров с внешними условиями драматичны. Это борьба, в кото¬ рой обыкновенно есть исход и примирение. Столкновение личностей, их внешние и внутренние антиномии трагичны. При внешпем давлении они или сторонятся и скрываются в подполье, пли вступают в борьбу, исход которой во всяком случае нс примирение. Жизнь не может перековать их на свой лад. И& этого не следует, что они неизменны. Личность часто претерпевает коренные метаморфозы. Ей в высокой степени свойственна гибкость. Но эти метаморфозы идут изнутри. В этом отношении их рост наиболее органичен, что, однако, не исключает в их жизни самых острых кризисов. j Если- по преимуществу изс- 1В|18№йгЙгаг типов. Тургенев и Л. Толстой;—характеров, то спе¬ циальность Достоевского тпбрагптттА ■"•"iltiftjpeifc Эта его специальность есть в то же время его жизненное требование и оценка. Лишь на появе сильно выраженного личного начала возникает и решается во всей глубине и полноте проблема слгысла жизня»,' Личности всегда разрушает традицию, ^нЙелирует к’ переоценке и духовной свободе. Она есть "сти¬ мул *и главный фактор новых откровений о назначении чело¬ века. И если не всегда эти процессы совершаются в ней са¬ мой, то, во всяком случае, через нее. # Вот, думается, истинное основание исключительного ии- как фи¬ лософское, так п жизненное тпорчество. ТТ понять вес значе¬ ние этого принципа, перевести его из области теоретической философии в сферу художественных интуиций,—уже это одно составляет величайшую заслугу Достоевского. И уже в силу этого, одного романы Достоевского не просто «беллетри¬ стика», не просто «художественное творчество», а некоторая своеобразная философия жизип. И в этом видим мы разгадку всех своеобразий Достоевского, как художника, оправдание «больного» таланта, больше чем оправдание—открытие в Щ Щетинного духовного здоровья. У ''Годные действующие лица романов Достоевского по своим згез&бмлениям до чрезвычайности разнообразны. Но у всех их есть одна общая черта, заключающаяся в неотступном требовании чего-то своего. Если они любят, то трагически неотвязна, ч-уЕственно""или душевно приковавшись взглядом к какой-нибудь родинке, к какому-нибудь выражению глаз, индивидуальному изгибу души или тела. Так магнетически неподвижно приковываются к своим избранницам неистовые 3
в своей неотступности Карамазовы, Рогожин, Версилов, Сви¬ дригайлов и др. Такой индивидуализации любви, какую мы находим у Достоевского, не встретишь ни у кого из рома¬ нистов. 1 > «Вертер» Гете—классический роман безысходного чув¬ ства любви. Но как ни остра влюбленность Вертера,—се ин¬ дивидуальная безысходность все же слишком притуплена раз¬ ными объективными оценками и мотивациями. Любовь имеет в данном случае свою сложную эволюцию. Читатель видит, чем она питается и на чем держится. И именно условия разви¬ тия этого чувства имеют уже более типический характер. Лю¬ бовные же трагедии Достоевского поразительны по простоте своей внутренней мотивировки. Одна индивидуальность пора¬ жает другую как бы магнетически и действует, так сказать, на расстоянии. По крайней мере, автор чаще всего не рисует нам никакой эволюции чувства, не передает ДОЗЗОДоров и во¬ обще событий, ведущих к любовному очарованию. ЕгЗТ'ерои любви обыкновенно даже отделены друг от друга различными жизненными условиями, лишь издали наблюдают друг за другом, иногда только^нают о существовании ‘друг друга (Версидов). И этого совершенно достаточно для неотврати¬ мости их индивидуально-магнетических притяжений. Столь же индивидуально отточены и все другие ^ этиче¬ ские, общественные и религиозные id£e fixe героев Достоев¬ ского. В тайниках души созревают и вынашиваются они, на¬ ходя себе очень мало, а иногда и никакой внешней опоры и точек отправления. Особеппостыо Достоевского является, од¬ нако, чрезвычайная осложненность проявленй« ,,л4ЯадаЕб_?а" чала в индивидуальной; семейной й Общественной жизпи. Его герои переживают обыкновенно сразу несколько жизненных трагедий, впутаны в многообразные конфликты жизненных отношений. Романические связи, семейные привязанности, общественная идеология с одинаковой силой определяют в его романах ход событий. Если особенностью резко выраженной личности является самобытность и независимость от внешпих влияний, то роко¬ вой судьбой ее оказывается та или иная форма конфликта с внешними условиями, как некоторой нивелирующей силой. Формы этого конфликта разнообразны и обнаруживаются, прежде всего, в некоторых внешних столкновениях со всяко¬ го рода общепринятостью. И уже эта внешняя форма вызова и борьбы чрезвычайно характерна для героев Достоевского. Почти все* они нарушители общего порядка в общем смысле этого слова,—нарушители приличий» такта, общепринятых норм и привычек,—своеуо рода «скандалисты» жизни. Его герой постоянно ошеломляют окружающих той или иной не- 4
ожиданностью: то в разгаре светского вечера кусают ухо са¬ новнику, то дают ничем не мотивированную пощечину, то делают неожиданное признание и т. п., и т. п. Даже старец Зосима скандализирует общее настроение, опускаясь на ко¬ лени перед Дмитрием Карамазовым. Развитие романов «Под¬ росток» и «Идиот», можно сказать, есть сплошное нанизыва¬ ние скандализирующих положений. Копечпо, скандалы в известном смысле характерны и для жизни и для реалистической литературы. Но между этими ординарными жизненными скандалами, совершаемыми на каждом шагу Ноздревым и подобными ему типами, и скан¬ далами героев Достоевского, существует громадная разница. Не разнузданность и не аффект лежйт в их основе, а разно¬ образные формы вызова, Hpdrecia*jH даже просто откровен- нб£тйг, иногда цинически бесстыжей, к&к у Ф. П. Карамазова, иногда стыдливой, как в скандализирующей^ искренности Мышкина» В других случаях, как, например, у «Подростка», это неумелое выражение чувства собственного достоинства и разного рода благороднейших побуждений. Но во всех этих бесконечно разнообразных внутренних стимулах к скандала^, начиная от цинической дерзости и кончая благороднейшими добуэвдениями души, есть у героев Достоевского одна общая нота: «я не хочу» иди «не могу молчать», «подчиняться обще¬ принятому, ложному и условному». И на это общее дерзно¬ вение проявлять сво^ внутреннее «я» наперекор и вопреки общепринятым формам также как бы благословляет Досто¬ евский своих герЬ'ев» ТИмг потому, что та или иная степень сочувствия и солкдарйЪЙги автора с его героями ощущается даже и тогда, когда дело идет о чем- либо нравственно безобразном. Дерзостный вызов фальшивой благопристойности человеческих отношений все же дорог ду¬ ше автора, хотя бы он исходил от смрадной души старика Карамазова. Дорог потому, что и старик Карамазов есть лич¬ ность, а разного рода благопристойные Лужины, Бьоринги не имеют ничего специфически «своего». Но «скандал» есть, конечно, наиболее внешнее и по¬ верхностное обнаружение того пафоса личности, который так характерен для Достоевского. Личное начало неизбежно должно заявить свои права и в более глубокой области ду¬ шевной жизни, а именно, в области моральпых оценок и' норм. Здесь конфликт, с общепринятым п общепризнанным имеет своим наиболее ярким выражением уже не скандал, а преступление. Преступление есть (условной эпизод почти всех романов Достоевского. Не только к одному, а по¬ чти ко всем его главным произведениям в известном смысле подходит заглавие: «Преступление и наказание». Правда, 5
это не всегда преступление осуществленное, иногда только замышляемое или ыеудавшееся, но оно всегда нависает в той атмосфере, которая окружает его действующих лиц,—нави¬ сает потому, что среди них всегда есть принципиальные на¬ рушители основных нравственных норм, и притом чаще не один, а несколько. Т\олмпртнство людей принимает моральный закон в его индивидуальной или общественной формеГ’как нечто извне данное, внушаемое той духовной средой, в которой оятг нахо¬ дятся. Авторитет общественного мнения и отдельных лиц играет в этом отношении решающую роль. Не таково разви¬ тие людей с резко выраженным личным началом. Они йико- гда не могут довольствоваться одним лишь усвоением извне }данного без внутреннего претворения и переоценки. Гипноз /общественного внушения па них не действу . t скорее на- ' страивает на протест* Всемерны должны получить их личйу*> санкцию,* должны быть пзоранытго^е- нен^иЛи рефлектирующей мыслью или иррациональной мо¬ ральной интуицией и опытом. Этот период участия внутрен¬ него начала личности в проверке и усвоении или в отверже¬ нии преднаходимых в общественной среде нравственных норм 'всегда бывает периодом кризисным. Такой кризис нрав¬ ственного самоопределения наступает у разных людей*? раз¬ личные возрасты. Не одно лишь дозревание духовш^Яфеде- ляет его срок, но и различные перипетий и внешние условия их личной биографии. И критическая мысль, и так или ина¬ че возбужденное и развившееся чувство или страсть в из*- вестный момент произносят вдруг свое о воду того, что раньше было принято ■^ЙдаЙЙЯС^^ЭТЙ^йЗге- ния. И"ато той или иной мотивации, клонящейся или к оправданию, или к отвержению того, что рапьше казалось незыблемым законом. Так ставит и решает лпчноспГпроблему морали. И в эти именно моменты почти неизбежно, если нс практически, то теоретически, ниспровергаются в сознании человека все нрав- ствелпые основы человеческого существования. «Р>се позво¬ лено» кажется тогда отвергнувшей все . внешние дуты мо¬ рального закона человеческой душе. Это «все позволено»,, провозглашаемое умом пли совестью, и есть та почва, на ко¬ торой возникает возможность, а иногда и неизбежность ступлення; Здесь опять-таки приходится отметить существенное раз¬ личие между преступлениями и всякого рода парушенияйи норм в тех случаях, о которых мы говорим, и между весьма обычными их нарушениями в общественной и индивидуаль¬ ной жизни. Нет человека, который в той или ипой форме не 6
нарушал бы нравственного закона, и, вероятно, нсг часа, ко¬ гда где-нибудь на земцом шаре не совершалось бы уголовное преступление самого тяжелого свойства. Но эти ординарные нарушения и преступления, переполняющие человеческую жизнь, совершаются не в порядке внутренней переоценки, а прости на почве оголенного своеволия и эгоизма, лишь при¬ крытого смягчающим обстоятельством аффекта, страсти, без¬ выходности и л. Они совершаются обыкновенно все же с полным признанием авторитета нарушаемых норм в или без всякого вопроса об их значимости. Иначе говоря, они совер¬ шаются пли против голоса совести, или без всякого его уча- с т ия—«бессовестно». Но именно те духовные кризисы, которые характерны дичности, не представляют из себя -Зфос^ого . а мбрал^ный скепсис и переоценку, Уростос ниспроверййЙЙ&Г закона вообще, а требование иш закона—высшего или, случаН;- ммеющего более глубокое обоснование. Это извест^гей^аяу- хренняя работа ума, совести и моральной интуиции, или оста¬ навливающаяся на определенное время на состоянии скерси- £а и отрицания, или приводящая к определенному разреше¬ ний» нравственной проблемы. Словом, это всегда известное нравственное творчество, хотя и возникающее на предвари¬ тельном разрушении. ^ Такие кризисы морального сознания характерны не ческого просвещения. Эти же слова были Дтроизнесены и в наше время, как итог разложения религиозного сознания в едр^В^Йской духовной культуре. «Сумерки богов» есть то со- ££Ояние общественной жизни, в которой: раздаются то в од¬ ном, то в другом месте эти роковые слова. Однако, эта формула, а в еще большей мере соответ¬ ственные действия, совершаемые в добровольном искании fegnero и как преодоление предрассудка, исходят дишь о? Щ|йюгих, наиболее смелых. Даже подорванный в своем обо- нравственный закон еще долго продолжает жить в общ&4ве в качестве вкоренившейся и властной прйвычхи, получая, Kj>oj*e того, еще п новые точки опоры чисто прак¬ тического характера. И особая смелость нужна, чтобы произ¬ нести эти слова впервые после долгого исторического забве¬ ния или в народности, где они никогда не произносились. Едва ли можно сомневаться, что именно Достоевскому принадлежит это первенство, если не в среде европейских 2 Ф. М. Доооеоский.
писателей', то, по крайней мере, в России. Пи и для Европы он. во всяком случае, сказал их по-ыовому и гораздо много¬ значительнее своего предшественника Штирнера, слишком закутавшего моральную сторону вопроса своеобразной фи¬ лософской теорией, приближающейся к соллнпспзму. Что ка¬ сается Ницше, то он пошел уже но следам Достоевского, хотя и определялся совсем особой мотивацией. По существу же вопроса Ницше не внес ничего принципиально нового. Во всяком случае, тема «все позволено» развита Достоевским до конца и со всеми вариациями ее возможных разрешений и последствий. Ницше\ же представил лишь ее один вариант, и притом дающий весьма туманный и неясный исход. Значение Достоевского не только в том, что он был вы¬ разителем этого неизбежного морального» кризиса безрели- гиозного сознания, но и в том. что он работу разрушения то¬ го. что держалось в лишь в каче¬ стве условностц^|М9Й1Р^^^^> завершил ! зи^а^ей.гШ^лустое Место морального нигилизма оставил он после Себя, как софисты древней Греции, а подкрепленную и обновленную веру в то вечное, что было подвергнуто лишь временному, по существу очистнтельпому и обогащающему сомнению. Мы йазывйем это сомнение «очистительным» имен¬ но потому, что им отвергаются ложные и призрачные осно¬ вания морального сознания,—основания* делаюй*ц$ вд* шч&у5- ществу фальшивой маской. Утверждением, "эдш в Бога и в бессмертие, то упраздняется всякий нравственный закон, выраженным через Ивана Карамазова Достоевского, обличается дряблость и негодность тех гуманистических под- мосткрв, уто^ымит эпоха «ши шла заменн№^Ш?ШЙ^^ Ьябру нравственного закона—религию. Бунт против религии и морали, столь ха¬ рактерный для его героев, есть в то же время бунт против тех жалких ее суррогатов, которыми пробавляется безрелигиоз- ■ное сознание европейских интеллигентов последнего-сдоле- !тня. Нельзя металлическое изваяние ставить на глиняные йо- ’Ги; Нельзя твердыню нравственного закона опирать на жид¬ кие теории утилитаризма, на философские измышления и т. п. —вот сущность морального пафос?а Достоевского, направлен¬ ного не столько на4 самое существо моральных норм, сколько 1!^’Й^-твГилые подпорки. РГменно это настойчиво твердит он с^ой&щ^ег. действиями своих героев: Раскольникова, рамазадй,тСтаврогйна, Версилова, Кирилова и даже отца-Ка- рамазова и Свидригайлова. Многообразен этот моральный бунт души, описываемый Достоевским. Но всегда этот бупт пмеет два острия, напра¬ вленные на два фронта: с одной стороны на религию и нрав- ft
ственность, а с другой—на их многочисленные суррогаты и фальсификацию. II в одном уже этом оздоровляющее влия¬ ние Достоевского. Он производит необходимое оцеживаыие н разделение мутных источников современной духовной жизни. Именно Достоевский, как никто, понял, что главня бо¬ лезнь современности в ее неорганической синкретичностн, в механическом и. во всяком случае, ложном сочетании разно¬ родных начал. II именно потому-то и дорога Достоевскому личность, как таковая, что в ней, при всяком ее жизненном со¬ держании. заключено требование органичности и настоящего единства духовной жизни. Мутное и компромиссное ей пре¬ тит. ибо она при всяком своем внутреннем содержании со¬ знает невозможность тех духовных пантеонов, которые столь щ характерны ддя современности, как и для- последней эпо¬ хе Рима, v~ ^ ’г Достоевский всеми своими художествеМШШк симпатия¬ ми и оценками провозглашает одно весьма важное Йбаоже- ипе: злодей, святой, обыкновенный грешник, доведшие до последней черты свое личное начало, имеют все же некото¬ рую равную ценность именно в качестве личности, противо¬ стоящей мутным течениям все. нивелирующей «среды». . Ка^ ковы бы они ни были, они все же ведут эту среду к осознанию своих духовных устоев. С них всегда начинается тот духов¬ ный водораздел, которого так недостает современности, и не¬ обходимость которого так ясно сознавал Достоевский. «Или— н^^^^^^^^^^щщекой^^^е^ознает всякая сильная ствентгому вкусу Достоевского, > обра- зах Зоспмы. Мышкина, Раскольникова или даже Ставрогипа и Свидригайлова. Для внимательного читателя ясно, что дажё Свидригайлов и Смердяков имеют у Достоевского некоторое своеобразное оправдание и признание. Все они так или ина¬ че ведут себя и других к основному и окончательному само¬ определению. каждый по-своему дезинфецируют мутную об¬ щественную атмосферу. ЕсЛи первой задачей Достоевского было приведение к духовному водоразделу каждого, способного заразиться его духовным опытом, то второй, еще более важной, является са¬ мое решение,, резко поставленной дилеммы. Л это решение дано было Достоевским всей второй половиной его жизни и .деятельности." Конечно—это решепие не теоретико-философ¬ ское, а интуитивно-художественное. Если в теории опреде¬ ленное разрешение жизненной дилеммы дается отвлеченными аргументами, то непосредственная жизнь аргументирует по- ‘Своему. Ее аргумент—паказание. не в смысле, конечно, кары уголовного кодекса, а вообще той или иной формы страда-
,» иля. Преступление в романах Достоевского—это жизненная I постановка религиозно-этической проблемы. Наказание эго форма ее разрешения. Поэтому то и другое представляет ос¬ новную тему творчества Достоевского,—тему, разработанную в нескольких вариантах, из которых центральными являются «Преступление и наказание», затем вся часть «Братьев Кара¬ мазовых», связанная с личностью Ивана, и, наконец, совер¬ шенно второстепенная вставка в том же романе в виде авто¬ биографического воспоминания Зосимы, озаглавленного: «Таинственный посетитель». Эта вставка, при-всей ее храткс}- сти, имеет, на наш взгляд, весьма большое аЬ&ченне по за¬ конченности того душевного кризиса, который в неЙ-З&обра- жается.' В ней же имеются весьма цепные прозрения Достоев¬ ского и в историческое будущее религиозною процесса. Если задаться в опросов кз#;ф^резщ$егс£ у Достоевского ют морально^ “ “ * ~ ^Чвсе позволено», то ответить на’пего слова- мн^ ав^бра без соответственных доуяснений и дополнений до¬ вольно трудно. Даже наиболее подробное развитие, этой темы в истории Раскольникова не дает достаточно ясных указаний. Вместо аргументов мысли, им представлены лишь душевные переживания. Но как в жизни, так и ^ .художественных изо¬ бражениях, внутрейняя лбпв^а я блемы не раскрываете^:ве£pBf гое, а может быть и самоеf значительное, происходит под его порогом. Диалектика идей и понятий заменяется здесь диа¬ лектикой чувств и рационально не мотивированных оценок. деле, если задай вопрос, что собственно привело Раскольни¬ кова к покаянию—от категорического «позволено»—к «не позволено»—то придется указать на различные основания. •Первое из них заключается в том, что, в сущности^. £$£#й пе¬ риод скепсиса и чисто теоретического отрицания тов^ёртпзет- ся в душе человека в состоянии до известной степени раз- I двоенного сознания. Для Достоевскою чрезвычайно характер¬ на Мысль, что всякое преступление совершается в состоянии ~*;как бы некоторого навождения, 'в котором одна дОдО- 1Г вина человеческого существа как бы одолевает* другую, ггрн- ч& JK5NX нахождение имеет иногда характер какого-то фатума.- РаС^рльнНКОв еще до совершения преступления поло¬ виной своего существа чувствовал его внутреннюю невозмож¬ ность и неосуществимость чисто психологически. И, одййко, совершил его чисто автоматически, словно кто-то другой ру¬ ководил его мыслью и действиями. Эта раздвоенность лично¬ сти, столь ярко изображаемая Достоевским, вовсе не протп- 10
ьоречит ее единству, особенно, подчеркнутому именно в лич¬ ности. И это единство в том именно и обнаруживается, что личность сознает свое раздвоение, им мучптся. Человек со слабо выраженным личным началом просто не замечает сво- сгомге только что раздвоения, а как бы раздробления ыа Не¬ сколько частей, не замечает, что жизнь, люди, обстоятельства дергают его. как своего рода манекен за разные веревочки. Эта столь частая' в романах Достоевского идея раздвое¬ ния не имеет обыкновенно простого смысла эмпирической не¬ устойчивости сознания, а именно мистический смысл наво- ждення. Многие его герои прямо видят и сознают своего двой¬ ника. отожествляемого иногда с чортом. чувствуют на себе его тяготеющую власть. «Молчи, Соня».—говорпт Раскольников,— «я совсем не- смеюс*^ я, сам знаю, что меня чорт'та- щвлж! Tfa*эвё н ему образ в .приладке одержпмостн своим двойнйК^В^^Влэобще ^двойник» есть слишком упорный мистический обра^^ ДО^&эевского, чтобы он не пграл роли в его основной теме. И имейсо-атот образ дает один-из ключей к пониманию того внутреннего переворота, который переживается его героями. В сущности, человек еще< до исполнения своего замысла совершает суд лад Освоим будущим преступлением. Но этот суд заглушается той силой, которой он временно обречёй, как жертва. Таким образом, разрешение религиозно-морального кри¬ зиса есть в изображении Достоевского борьба живущих в челове-ке^двр^'^чал/И то. которое влечет человека к престу- ^феживаниям, есть не¬ что', дадите- ловетгом. Версплов. рассказывая тгбдрс: впечатлении от Ахмаковой. прямо говорит, что это был его «фатум». Но эта фатальность внедренной в человека иску¬ шающей силы, в виде ли двойника или магнетической стра¬ сти, не отменяет его свободы. И свобода обнаруживается именно в том. что содеянное беззаконие может вести к двум итогам.—к тому, чтобы человек в нем укоренился иЛи что¬ бы раскаялся. В последнем случае падение не только ведет к восстановлению, но и превращается в средство гораздо более упроченного п обогащенного возрождения в человеческой душе того, что .раньше было отвергнуто. В индивидуальной ••еловеческой душе vr мппиатюре разыгрывается религиозная история человечества. Зло попускается, ему дается сила и власть, чтобы на опыте зла взросло прочнейшее п обогащен¬ ное доброе начало... И здесь кроется об’ясттенпс особой склонности Достоев¬ ского к падшим в том или ином отпошеипи.—склонности, ко¬ торую нельзя мпиовать. говоря о его жизненных оценках. Не 11
к уравновешенным и нормальным нравственным людям тяго¬ теет жизненный и художественный вкус Достоевского, а именно к тем, кто имеет глубокие рубцы и шрамы всякого ро¬ да душевного травматизма. Нормальность, перманентное ду¬ шевное здоровье положительно претит его духу. Оно е£ть лишь ненадежная внешняя кора человеческого существа. Оно тем хуже, что под ним неизбежно гнездится какое-нибудь не¬ вскрытое зло, в конце-концов, самое страшное зло—самодоволь¬ ство. Нормальные всегда самодовольные. Это те, которые, вы¬ ражаясь словами Мармеладова—«возглаголят» про падших: «Господи, цочто сих приемлеши», и которым будет дан от¬ вет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю* ра¬ зумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего». То, что сказано Мармеладовым о пьяненьких, слабень¬ ких н скромниках, относится, конечно, и к падшим вообще. Конечно, если падение было осознано, как. таковое. И мы ясно дюжем с£бё *федс*авпть, беспощад¬ ный^ сдгд. тфОзЛйеС Достоевский над все более п более овла- д€&аот$йм современной духовной культурой моральным аме¬ риканизмом,—той фабрикацией морально-уравновешенного человека, которая столь характерна для нынешних педагоги¬ ческих направлений, того воспитания ребенка и человека, в котором все предусмотрено и гарантировано, так что не только что упасть, но д поскользнуться человеческой: душе не на чем. Бесконечно блйже дуйте^Достоенского вс&х этих норм человеческою развйтпя н поведения—заПятненная, зачернен¬ ная. неопрятпая, иногда искалечеппая человеческая душа, пе¬ ренесшая опыт добра п зла п, главное, его осознавшая. Блуд¬ ный сын ближе Достоевскому,, чем, непогрешивший. И все его iroBet№ в смысле, жизодшве ва¬ риации на npifwy о блудном сыне. Итак, первый ответ на вопрос о пути возврата к ранее отвергнутому нравственному закону заключается в указании на вечно живущее в человеке, хотя временно им и earjryxqieH- ное, сознание религиозной правды этого закона,—сознание, наиболее оживающее именно после того, как были выброшены его гнилые безрелигиозные подпорки. Закон жизни отвер¬ гается и нарушается испытующим духом человеческой лич¬ ности, лишь как извне навязанное условие с тем, чтобы воз¬ родиться в иной форме. В душевной драме Раскольникова это особенно ясно. Что возрождает его к новой жизни? Мемее всего теоретические рассуждения. И посте совершения пре¬ ступления он упрямо продолжает рассуждать по-ста¬ рому, пытается бороться своей отвлеченной идеологией про¬ тив нахлынувших новых чувств. И трезвые (и во многом правдивые) рассуждения Порфнрия п аргументы Сони не 12
попадают в центр'его мыслительных твердынь. Он прпзнаету что он обманулся лишь в одном: он «не Наполеон», а такая же жалкая «вошь», как убитая старушенка. Но, конечно, не в этом признании заключается разрешение его кризиса,—раз¬ решение в романе лишь намеченное, но не доведенное до конца. Гораздо более сильные аргументы для Раскольникова— это онять-такл травматически поврежденная, хотя и в другом отношении, совесть Сони М а р м е л а д о в о й, а та'кже совесть его сестры п матер п. Сопри¬ косновение с этпмп женщинами, не испытавшими оныта двойника, который-вообще не свойственен женской душе, есть второй пункт опорам для возрождения Раскольникова. Он просто aapaJKaexcf ю б и м ы х им людей. Это, конечно, пб суЩёству СбвершетЩ^чем внушение и авторитет общественного мнения, хотбрйгФ^Дад.. так злобно ■нивки что онр« «кидывал. Третья оимра для его бО'ЗрОЙС^еяяя— это душа и совесть народа, которую он почувствовал лишь после преступления и с помощью той же Сони. До пре- отупления люди были для него лишь собрание отдельных одоб&й. Но душу народа, как сверхличное сознание, как це¬ лостность, а не коллектив, он не сознавал. Голос этой народ- 0 ной души проник его слух весьма разнообразными путями. Тут играет роль и возглас мещанина: сгы убивец», и ложно принявший на себя преступление молодой парень-мастеро- шейная слабость тюмсшата ему это сделать так, как оно ри¬ совалось и воображении еп> и Сони. Признание в конторе есть только несущественная осечка в выполнении этого на¬ мерения. И здесь опять приходится отметить, что эта совесть на¬ рода не есть возврат к авторитету среды, а по существу со- вершенно-иная инстанция. Это есть именно возврат к рели¬ гиозной оспове нравственного закона. Гораздо явственнее раскрыто по существу то же разрешение состояния религиоз¬ ного аморализма во вставке романа «Братья Карамазовы»— «Таинственный посетитель», которая относится* роману «Престуиление и наказание», как эскиз к картине, однако, эскиз в основных своих чертах более полный. Здесь уже дает¬ ся читателю образ полного релпгпозного обног.леппя .и про¬ светления. Вообще из всех вариантов темы «преступление и наказа¬ ние», ясно видно, что тот духовный водораздел, к которому подводит Достоевский своих героев, а вместе с ппмп и чита- 13
л теля, есть разделение религиозного и безрелигнозного созна¬ ния. Без религии только мнимое благополучие жизни, а, в конце концов., непременно ужас жизни, потому что место ре¬ лигии не остаётся пустым; суррогаты и фальсификация ее в г.иде атеистических теорий морали, роковым образом, заме¬ щаются более властной силой «князя мира сего». То религиоз¬ ное миросозерцание, которое раскрывается Достоевскому но выходе из темы, первоначально только этической, лишь условно можно называть миросозерцанием. Его правильнее было бы назвать религиозным «мироощущением». Но, ко¬ нечно, ему соответствует и известное миросозерцание. По су¬ ществу, это ^христианство, однако, почувствованное и пере¬ житое в новых тональностях. То христианство, к которому пришел Достоевский, есть нс только возрождение старого ду¬ ховного достояния, по и достижение нового. О творчестве Достоевского можно говорить Как о некоторой^рвоеобразной, а именно, художеСтвектой форме религиозного бтйрбйбтгия. Конечна, ; I" области догматического учения христианства у него ксё остаётся по-старому, по нмеино религпознре ощуще¬ ние мира является существенно новым и имеющим характер своеобразного религиозного пророчества. ТТ Мы^ можем ска¬ зать, что это пророчество не осталбсь одиноким; в плане его неясных перспектив набрасываются бол^е подробные очер¬ тания его, если не последователей, то религи^йяа жоюепи- альных ему Вл. Соловьева ж А. Н. Шмидт. Но Прйсде. чем перейти к этой пророческой стороне, остановимся на том но¬ вом. что дает нам его религиозное мироощущение. Новизна эта заключается в сознании им большей разлйтостп в мире богоприсутствия, в более ш^родох идеи прови- дёнияй прЬ^ёМ. у&е говорили, касаясь те*гы амора¬ лизма и преступления, что религиозный процесс жизни До- стоевским больше чувствуется нс в нормах жзиии. а в ее из¬ вращениях, в человеческом падении, в борении человеческих страстей. В естественных распадах твердынь человеческого самоутверждения он больше чувствует Бога, чем в том пря¬ мом восхождении к небу, которое присуще традиционному пути христианского подвижничества и святости. В сущности, во всех этих своеобразных влечениях Достоевского к извра¬ щенному, падшему, страстному просвечивает одна мысль большого значения, хотя и не высказанная Досгоевскцк отчетливой форме, но напрашивающаяся как неизбежный вывод его-религиозных пнфицпй. Мысль эта заключается в том. что высшие религиозные достижения имеют какую-то органическую связь с некоторыми греховными проявлениями человеческой воли, что очищенная и сублимированная хри¬ стианская нравственность не есть удел человеческого сугце- 14
ства. Если таковая п есть, .то она все же имеет коренную связь с грехом в биографическом прошлом. Грех есть как бы то духовное удобрение, тот навоз, без присутствия которого нс может возрасти пышный п прочный религиозный побег. Конечно, пе грех сам по себе, а то в человеческой душе, с чем он органически связан—искренность, страдание, униже¬ ние, раскаяние. Это вовлечение в религиозный процесс очи¬ щения* кроме чистого религиозного добра, также 'и некото¬ рых видов зла, а именно, зла внешнего, телесного и душевно¬ го. но не духовного, которое заключается в гордыне и само¬ утверждении, имееет своим результатом и существенно новое понимание религиозного пути человека в жизни. Он заклю¬ чается, по Достоевскому не в отречении от мира а, в преодо¬ лении и претво^енин ж^^^с^аскетизм проповедует Досто- евскйй* а Тёсйёйпгее соп^й^д%йё’Й^Й^ Сс мирским и грехов¬ ным, не сбрасывание ноши человечеЛбг^^Ш^ а.-под’ек этой ноши на высоту. «Каждый за всех и за все винойа^Э^^-Оджо из многозначительных изречений Достоевского говорит нам о невозможности спасаться/ в отъединении от мира. В челове¬ честве ест^ таинственное единство и соучастие всех в общих всем грехах и подвигах веры и воли. При таком соучастии можйй ли говорить об изолированном спасении чистых и не¬ порочных? Об этом долге смешения и соучастия, чистого и высеого с грязным и низким говорит Достоевский устами старца Зосимы, в образе и поучениях которого и обрисовы- ПУТЬ> который, правда, иночества в ми р'у7“ ко¬ сима Алешу Карамазова, того единственного героя романов Достоевского, на котором сосредоточены его религиозные чаяния и надежды. II именно Алеша дает нам возможность понять сущность и своеобразие этого нового пути, на пер¬ вый взгляд столь рискованного и внутренно противоречиво¬ го. Именно на личности Алеши Достоевский показывает нам. как чистое п высокое должно войти в солрикосновние с загрязненным и низким, чтобы исполнить свою религиоз¬ ную м'исспго. Задача этого соприкосновения, конечно,' не в том, чтобы непременно замарать своп белые духовные одеж¬ ды, а в том, чтобы внутренне пережить грех с другим?!!, ЙГёре- жить простым сочувствием и понимаяйём. Особен¬ ностью .Алеши является именно то, что о^н способен к этому сочувствию и пониманию. Он отпрыск той же греховной и распаленной карамазовской крови, которая течет и в Иване, и в Дмитрии, но только отпрыск позднейший, получивший тя¬ желое наследство греха в состоянии уже его внутреннего пре¬ одоления. Поэтому-то Алеша все понимает, всему сочувствуй 15
ет, но, к его счастию, не соучаствует. Этим сочувствием он берет на себя чужие ноши греха, но сво^нх не прибавляет. Он чист, но это не мешает ему быть в общении с грязным, которое он понимает. Все своеобразие его натуры в том, что, он имеет в себе опыт греха, но лишь в своеобразном виде переживания его, как чужого. Но п в нем самом этот грех не щустая фикция 'я полная отрешенность, а, напротив, всегда живая возможность. Он, несомненно, имеет и личные соблазны и находится в борьбе с ними,—недаром братья его уличают в тожестве его натуры с ихней. Но если ^леше при¬ суща карамазовщина, то лишь как ослабленный резонанс. Он не имеет оцыга двойника и освобожден от него приятием то¬ го,\ что быдр отвергнуто его братьями—религиозного церков¬ ного сознания. Его общение с косимой п послушание сделал»» его неуязвимым, недоступным покоряющей di.ie страстей, которые в нем только шевелятся, май инородные, извне при¬ ходящие переживания^ не <>тож4с^ж^1^ся:^. Поэдому-зЕр^ Ъв#» в силу его сочувствия, но Не "соучастия с греж&шзрр*м, Ьн и имеет особую силу влияния на других,—си- ^ f лу обращения. Лоэтому-то старец и заповедал ему пребывать в миру. Этот путь, рекомендованный для Алеши, есть для Зоей мы вместе с тем и общий путь жизненно-активного хри¬ стианства будущего. В этих немногих словах «иночества ву миру» заключается мысль громадной важносхощправда, лишь почувствованная Достоевским- во рационально £М'_Нё 'рЖЙи- тая во всей значительности ее содержания. Её раскрытие есть дело его ближайших преемников в настоящем и будущем. Кое-что здесь уже начинает проясняться отчасти в богословии ^ Вл. Соловьева и его последователей* jyie£, за¬ ключается #с6зйаЦнё^исторической законченности того аске¬ тического направления Христианства, которое вообще связа¬ но с монашеским отречением от мира. Христианство в этом своем одностороннем устремлении, как показал опыт послед¬ него исторического периода, оказалось бессильным осуще¬ ствить ту задачу, которая, несомненно, все же лежит в плане религиозного процесса псторпи, — задачу проникновения ду¬ хом христианства не индивидуальных лишь форм отношения людей, но именно общественных форм человеческой жизни, т.-е.и культуры вообще п социальных отношений в частно¬ сти. Аскетизм мог выполнить лпшь одну часть плана истории, как ббгояедовеческого процесса, а именно, исключительно связанную с идеей Бога .н осуществляемую в культе, веро¬ учении и личном подвиге святости. Принцип человечности в его органически-общественном содержании остался непро¬ светленным в этой односторонней работе религиозной волн. 1б
действовавшей не в объединении, а соединении. Именно в- силу этою гуманизм и стал делаться все более и более враж¬ дебной христианству силой. Новейшая история обнаружила ясно, в наиболее резкой форме, что этому одностороннему устремлению Должен быть положен конец, что христианство должно разрешить полностью проблему жизни, т.-е. перейти от личного и индивидуального к общечеловеческому. Это на наш взгляд достаточно ярко и убедительно раскрыл Вл. Со¬ ловьев, что и составляет его специальную заслугу, делающую его богословом мирового масштаба. Но иочз'вствовано и в художественной форме выражено это было уже Достоевским. И, прежде всего, в живом образе и поучениях Зосимы. Хотя Зосима—типичный. старец-монах, если брать этот образ со стороны общей ^фордом. чрюМреднгиоз но-д сихологл чес кого со- держаннЯр'Ио^Ййутренйнй глубоко отличает¬ ся от того типа старца п мопаха, котбр1Й?^й№йщгообразно был воплощен в русской релпгпозпой жизни. гово¬ рим о том, что Зосима совершенно чужд обычной строгости и суровости монаха-подвпжника. «Конфетою прельщался», яз¬ вит его память отец Ферапонт. настоящий представитель строгого монашества аскетического типа. Но в отношении мягкости и снисходительности, по крайней мере, к другим, ему еще можно было бы подыскать сходственные образы в пределах прежнего аскетического уклона, хотя бы, напр., Се¬ рафима воровского и даже Амвросия Оптинского. Но все со- ^ержанад^, тОН снисходительных речей Зосимы существен- -Дзmac мира, церкви, как культу "и религиозному мопопдешму. порывая с этими устоями религиозной жизни, оставаясь ти¬ пично православпым по любви к церковности, в этом смысле Зосшй, однако, не основывается исключительно- на них. Он нй в чем не порывает с православием, но его значитель¬ но расширяет. Если мы переведем его Наставления, размыш¬ ления и действия на язьус отвлеченной мысли, те^мы можем сказать, что его заботой является 'не конденсирование и акку¬ мулирование религиозной идеи в отдельных, вырванных ив мира лицах, а растворение этой идеи в мире. Он не зЗкиды- вает религиозной сети в мир. как в инородную сред^. чгтобй откуда выломить всех нзбранпых, а сам всеми сЪоими помы¬ слами устремляется в эту среду, внутренно живет ее жизнью и хочет ее претворить в ее собственных пределах. Его учение состоит не в развитии церковно-догматиче¬ ских идей, а в пробуждении религиозных чувств- и свободной медитации.—«Наполнял ум помышлением надменным»—по¬ рицает его тот же отец Ферапонт. ТТ. действительно, Зосима 17
•яе богословствует. а религиозно свободно размышляет о жиз¬ ни *п, пожалуй, даже больше о жизни этой земной, а не поту¬ сторонней. Можно сказать, что Зоспма учит религиозно по¬ нимать и переживать окружающую действительность и, глав¬ ным образом, переживать страдание и даже трех‘чужой и соб¬ ственный. как неизбежный спутник мирской жизни. В этом п заключается специфически снисходительное отношение 'Зо- епмы к греху, не имеющее ничего общего с потворством, и в то же *время существенно отличающееся от типичного для аскетизма осуждения и отрешения от греха.; «Братья, не бой¬ тесь греха людей, любите человека и в грехе его»—говорит он в своих поучениях. Зоспма слишком ясно сознает сверх-ии- дивидуальную основу греха, чтобы ставить его в счет каждо¬ му индивидуальному человеку. Как спасение в хр^стиапстве соборно, так и грех имеет соборный характер. II в нем также нельзя соединяться друг от друга* как и в акте спасения че- :^ез Христа. Это и вложено Достоевским в слова, ададщего брата Зосдаг^-^воистину всякий перед всеми и во всем тшнп- ват».‘ЙЙЙ?ино это сознание солидарности всех в грехе и спа- da0 сепии, растворение личных падений п заслуг в некотором сверхличном организме v церковно-общественного организма и есть то, чего, главным образом, не доставало аскетически- церкойному пути исторического христианства. На почве од¬ ного лишь соучастия в ритуале и исповедании религиозной догмы никогда не могло получиться то единство церковно¬ общественной жизни, которое составляет задачу будущего. А эта задача весьма ясно сознается Зосимой. В этом отпошення весьма* существенным дополнением к поучениям Зосимьг яв- ляются его^^автобиографическце воспоВДшишя,- ц, главным на него силь¬ ное влияние. Мы говорим о том же «странном посетителе», история которого занимает столь видное место в духовном развитии самого Зоей мы. В уста этого руководителя первых шагов Зосимы вложены, быть может, самые значительные сло¬ ва Достоевского о религиозном будущем, сказанные пм через его действующих лиц. «Чтобы цередслать мир по-новому, на¬ до. чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше, чем пе сделаешься Ь самом деле всякому братом, не наступит братство. Никогда .люди никакой наукой и никакой выгодой не сумеют безобидно разделиться в соб- ственйосги своей л в правах своих. Все будет для каждого мало, и асе будут роптать, завидовать и истреблять Друг дру¬ га. Вы спрашиваете, когда спе будет. Сбудется, но сначала должен заключиться период человеческого уединения. Какого это уединения, спрашиваю его. «А такрго, какое те¬ перь везде царствует, и особедно в нашем, веке, 'но не заклю- 18
чплся еще весь и не пришел еще срок ему». 11 далее: «Повсе¬ местно ныне ум человеческий начинает насмешливо не пони^- мать, что истинное обеспечение лица состоит не в лычном уединенном его усилии, а в людской общей целостности, ido непременно будет так, что придет срок и сему страшному уединению, и поймут все разом, как неестественно отделились один от другого. Таково уже будет веяние времени, и удивят¬ ся тому, что так долго сидели во тьме, а свет не видели». В этих словах заключается признание принципиальной невоз¬ можности привести историю к осуществлению основной цели при помощи всех видов и форм ю'ридически-правовой поли¬ тики, основанной на пауке н принципе «выгоды» или поль¬ зы, и необходимости: .чисто» внутренней религиозной основы, опять-з&к&'£е?&вувдев^^ периоде истории в смлу какой-то роковой непоотсйгы-^едщиозного сознания. Убежденность с необходимом осуществлении, полноты звучит в последних словах о периоде «единения», в' словах, подтвержденных пророческим возгласом самого Зислмы (с на¬ чале романа): «сие п буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено свершиться». Этим «буди» проникнута вся религиозность Достоевского. Здесь видим мы прозрение новой и окончательной христианской эры, хотя, быть может, и кратковременной я причастной далеко пе все¬ му человечеству, но необходимой, как дающей полное завер¬ шение идеи: христианства. Это, в конце концов, то асе вещее гвю$, &акш^ проникнуто все бого- Шмидт, крупнейших преемников идеалп. Апокалиптические пастроеппя присущи были разным периодам истории. Мы оставляем в стороне вопрос, действи¬ тельно ли они дискредитируют друг друга постоянным не¬ осуществлением апокалиптических чаяний и надежд 1). Существенно лишь то, что эта апокалиптическая настроен¬ ность—«последнее времена»—ведущая свое начало от До¬ стоевского, имеет совершенно особые основания. Она не вы¬ звана острыми историческими кризисами или разрушениями культур, как раньше, а возникла в мирную эпоху внешнего „благополучия. Это не диагноз больного, почувствовавшего гсе- бя плохо, а диагноз врача, чутко прослушавшего вге вскрыв- г) По существу мы не находим' в этих предчувствиях полного религиоз¬ ного самообмана. История имеет несколько частичных апокалипсисов н лишь один универсальный. Обманчиво здесь лишь смешение частного с всеобщим. Но и ото смешение не вполне обманчиво, как нс вполне обманчиво, когда чело¬ век в приступе тяжелой, но переходящей болезни чует веяпяе смерти, ибо бо- лезпь есть частичная смерть; она безвозвратно похищает часть здоровья. И в частичных апокалипсисах история" нечто отмирает безвозвратно, п делается ре¬ шительный шаг к последнему концу. 19
шуюся еще, но уже назревшую смертельную болезнь. Эта бо¬ лезнь в современной истории—нарастающий с каждым деся¬ тилетием нафос безрелпгиозного строительства жизни на на¬ чалах государственной и классовой борьбы, на началах юри- дпчески-правовых норм, механизирующих^человеческую нрав¬ ственность. на началах материальной культуры, поглощаю¬ щей всю духовную энергию человечества. Достоевский, как никто из писателей-художников, почувствовал эту болезнь, имеющую двусторонний результат—апокалиптическую смерть н с нею связанное апокалиптическое созревание идеи хри¬ стианства,—почувствовал не во внешних ужасах жизни, а. в ее духовных принципах, в созревании зла, в одолении жизни соблазнами ложно поставленных общес1*венных идеалов. Это же рационально вскрыла и обнаружила религиозно-философ¬ ская мысль Соловьева и связанная с новыми религиозными откровениями мистическая интуиция А. Н. Шмидт. Именно в плане этого столь разнообразно почувствованного и подтвер¬ жденного наступления новой религиозной эпохи и находится ябвая Щ&ССйя христианства, «иночество в миру». заповедан¬ ная Зосимой Алеше Карамазову. Религиозность Достоевского* поскольку она выражается в художественных образах Зоснмы и Алеши, иногда харак¬ теризуется, как «розовое христианство». Если такая характе¬ ристика является отчасти справедливой, по отношению -к ре¬ лигиозному циклу идей п настроений «братьев Карамазовых», то в целом к мировоззрению Достоевского она далеко не под¬ ходит. II смотрел на мир’ и чувствовал мир Достоевский далеко не «розово». Можно указать обратное. Никто так не чувство¬ вал и не, донимал всю роковую силу зла. и пеотвратимбсть его он. ИбйЯТь эту частичную «розовость» в общей трагической картине жизни у Достоевского можно лишь разобравшись в тех разнообразных видах зла, которые занимали его ум и художественное воображение. Для этого необходимо дать как-бы некоторую классификацию зла, кото¬ рая, если и не дана Достоевским в отчетливой мысленной форме, то ж» всяком случае ясно намечается его художествен¬ ными образами и теоретическими размышлениями в «Днев¬ нике писателя». Руководствуясь этими данными, которые на наш взгляд .вполне совпадают с религиозно-философской точ¬ кой зрения на этот вопрос, мы должны установить четыре основных вида зла: I) зло эмпирическое личное, Это самое ординарное и бесконечно разнообразие зло инди¬ видуальных человеческих страстей, недостатков, пороков и грехов. Достоевский изображал его мастерски н в бесконечно разнообразных вариациях и проявлениях. Цо отношению к этому злу у Достоевского нет никакого ни религиозного, ни этического пафоса. Здесь 4он является только тонким психо.то- 20
гоаi. Именно по отношению к этой области и проявляется его религиозная «розовость». Этого зла он, видимо, религиозно ни¬ сколько не боится, ‘напротив—прощает п даже приемлет, как некоторый вспомогательный для роста добра стимул. К этому примешивается и эстетически положительная оценка в тех случаях, когда это зло является жизненно-красивым, смелым, свободным. Именно поэтому почти все его излюбленные герои и героини Щедро одарены автором различными видами лич¬ ного эмпирического зла, страстями, капризами и различными вариациями душевной неукротимости. Лиза Хохлакова, Гру- шеиька, Настасья Филипповна. Лиза из «Бесов», Рогожин, Катерина в повести* «Хозяйка», Ахмакова и многие другие,— разве это йе прощенные автором и даже не родные душе автора грешницы и греЩйййи^ ^тщогда просто милые каприз¬ ницы? И даже такие тонущие в своих стщстях люди, как Сви¬ дригайлов и Ф. II. Карамазов, несомненно, tiafe-iQ этически и религиозно прощаются автором. Разве не авторское прощение та красивая и жизненно благородная форма смерти, которую он дает Свидригайлову, умирающему с шуткой на устах, по¬ добно древнему эпикурейцу, изображенному Майковым в его «Три смгерти»? Разве не прощено Свидригайлову многое за то, что он выпускает Дуню, когда она находится в'ею полной властй? Именно в этой области наиболее ярко и обнаружи¬ вается тот религиозно-этический пародокс Достоевского, сущ¬ ность которого мы выяснили в предыдущем изложении— религиозная дюбовь- к греху^ мйщр иче'ское сверх лич¬ ное, т.-е. коренящееся в условиях тд^ ной жизни. Достоевского, как художника, ПОлд5кительио мало интересует. А, поскольку он его пмеет в виду в публицисти¬ ческих статьях, его отношение к нему принципиально то же. "что п к злу личного происхождения. Третий вид зла—з л о личное трансцендент¬ ного (потустороннего)" происхождения—область особого внимания п интереса Достоевского. Это зло мистической природы и происхождения. В человеческой душе оно только проявляется, но его корни и причины где-то глубже и дальше человеческого сознания, вообще за его пределами. Оно пмеет характер или роковой иепопятностп человеческого поведения, иногда как-бы автоматизма, как у Ставротина* иногда как-бы явного или скрытого навождения, как у Раскольникова,'Ивана Карамазова, Версилова, или в странных сюжетах «Хозяйки» и «Неточкп Незвановой». «Двойники» и всякого рода призрач¬ ные спутники—наиболее конкретное выражение этого зла. К этому злу Достоевский относится уже далеко не «розово», чувствует всю его неотвратимую власть и силу. Конечно, это зло не состоит только в тайных зовах, внушениях и одержи¬ мости, идущих откуда-то со стороны. Потустороннее зло 21
внедряется н в обыкновенные человеческие страсти и деяния, придавая им характер чею-ти рокового и иногда непонятного для самого действующего лица. Так Версилов кощунственно разбивает образ, сам н£ понимая, зачем .собственно vui это де¬ лает. Ставрогнн весь сплошь психологически «иррациональ¬ ная» фигура. Серьезность этого зла имении м заключается в том, что оно всегда какая-то неизвестная величина, до отно¬ шению к которой все эмпирически возможные средства ду¬ шевной борьбы с ним—рассуждение, совесть, пример—оказы¬ ваются зачастую бессильными и, вообще, представляющими непригодное оружие, ломающееся, как шпага Валентина.' пе¬ ред Мефистофелем. Кроме того, оно и наиболее мучительное зло, как вносящее в душу человека роковое раздвоение, иногда прямо как-бы разрыв сознания. Но, сознавая всю силу этого зла, ДоСтоевский все-же не признает его жизненно непобеди¬ мым. Его неотвратимость все же временная, импульсивная. Оно влечет человека *с преступления!*, ЖЬ результаты этих gpegiygiff ентий все-же исправимы. П в этом огношеиитг, и в нем. далее* зд?ь своя положительная сторона, поскольку человек, одержимый этим видом зла, обыкновенно испивает чашу зла1 до «дна» и в конце-концов обнаруживает внутреннюю пу¬ стоту потустороннего соблазна.' Поэтому-то в художественных изображениях этого зла у Достоевского мы находим явный наклон к оптимистическому исходу или, во всяком случае, к рели^иозно ^обнадеживающему давдется, ясно видно из судьбы главных героев этого зла—Раскольникова, Ивана Карамазова, Версилова, Ставрогпна. Раскольников к концу романа подводится автором к порогу новой жизни, ко¬ торую он, правда, не изображает, но с несомненностью пред- скааыва^хвоём.у херо^^^д^юх^ему, уже первый шаг в этом направления своим разоблачением и принятием на себя уго¬ ловной кары. Иван Карамазов, лравдК, не показывается нам уже исцеленным. Однако, ясно, что он после всех передряг судебного процесса уже не тот человек, который раньше так дерзко провозглашал свое «все позволено». Уже и для него это^свсе позволено» превратилось в одну лишь боль и пустоту. Версилов, наиболее благородного и тонкого профиля образ из серии «грешников», опять таки показывается нам в конце романа явно освободившимся от своего двойника и внушен¬ ной им роковой страсти. Что сказать о Ставрогине, этом наи¬ более загадочном герое Достоевского? <л1мое существенное, что надо иметь в виду в отношении’Сташрогина, это .то, что зло рисуется в нем уже не в своей активной форме, а лишь в ро¬ ковых последствиях душевного опустошения. f Напрасно стали-бы мы искать в душе Ставрогина каких-либо проявле¬ ний активного зла. Перед нами человек без всяких страстей, склонностей и намерений, и в то же время человек полный силы и всяких возможностей. В этой потенции иепроявляю- 22
щихся почему-то сил вся его обольщающая красота. Но что этически н религиозно дурного н злого делает Ставрогин, как центральная фитура романа? Правда, Лиза его жертва; но разве он был активен в ее гибели, а не сама она бросилась под его удар, как под бездушно падающий с высоты камень? Поло¬ жительно все зло Ставрогнна не в действенном сюжете романа, а в прошлом. Ставрогин испил до дна чашу зла где-то там, в Петербурге. Здесь перед нами, в провинциальном городке, он—человек, уже явно отвратившийся от зла, человек, уже ни¬ чем не соблазняемый и в этх>м смысле находящийся на пути исцеления. Правда, он прерывает этот путь самоубийством, которое с религиозной точки зрения может рассматриваться, как наиболее тяжпоое преступление. Но религиозный суд над самоубийством — дело весьма сложного и тонкого порядка. Во всяком случае, религиозная точка зрения должна учиты¬ вать не только то, как пресекается человеческая жизнь, а куда она направлена в своем последнем повороте. Но отно¬ сительно Ставрогиыа именно и приходится констатировать явный поворот от зла. Конечно, в этом повороте не видно и никакой направленности к добру. Это именно та нулевая точка безразличия, на которой человек делается нежизнеспо¬ собным. Если это не победа добра, то и не победа зла, какая-то игра в ничью в эмпирическом плане жизни. А о продолжении этой игры в потустороннем мы можем только сказать одно «ignorabimus». Что Достоевский не мог видеть жизненный maximum ада в личном начале человеческой природы—это йа наш взгляд вполне оправдывается и теорети¬ чески. Всякая личность, как-бы сильна она ни была, есть все же слишком малая величина перед силами историческими. Личные силы зла всегда находят свой предел или в каких- либо неодолимых препятствиях личной судьбы, или в неизбеж¬ ном разочаровании, в жизненной скуке. И в самом худшем случае итог личного зла—это потухающий костер, не способ¬ ный возгореться никаким пламенем, как мы имеем это на примере Ставрогнна. Победу зла, очевидно, можно предугады¬ вать не здесь, а в пламени постоянно возгорающемся и разго¬ рающемся от притока новых горючих материалов. Таким не¬ угасимым иг крепнущим пламенем является зло всей истории человечества, тот четвертый и самый роковой вид ала, который надо определить как зло сверх личное и трансцен¬ дентное по своему происхождению. Изображал-ли и чув- ствовал-ли его Достоевский? В этом не может быть сомнений, если вдуматься в смысл его «легенды о великом инквизиторе», его «Бесов», различных вещих снов и предчувствий его героев, главным образом, Раскольникова и Версилова, и, наконец, не¬ которых мест его «Дневнийа писателя», представляющих его философски-исторические взгляды в будущее. Ф. М. Достоевский. 23
Сущность этого зла не столько во внешней объективности^ вещей ы действий, сколько в одухотворяющем их начале, в том, что Достоевский, словами Версилова, обозначил как «женевские идеи», т.-е. индивидуальная п общественная мораль без Бога п без Христа, безрелигиозный гуманизм, в конце-концов, своеобразная «религия» человекобожества. В этой своей природе оио сверхлнчно, представляет тонкий, по сильно действующий яд, постепенно напитывающий всю атмосферу человеческой жизни, контагиозно заражающий мысли и чувства людей своими внешними и не имеющими внутренней ценности достижениями в области человеческой культуры. Чувствовал-ли Достоевский трансцендентность этого зла? Думается, что достаточным ответом на это являются «ле¬ генда о великом инквизиторе» и «Бесы». «Умный дух», движу¬ щий историю, вдохновляющий великого инквизитора н даль¬ нейших продолжателей его дела, в устах.Достоевского не мог быть простой фигурой олицетворения. Ещё более. мистиче¬ ская потусторонняя природа этого зла чувствуется в романе «Бесы>. Не только этим заглавием и эпиграфом из Пушкина, но всем развитием сюжета, в части, касающейся затеи Верхо¬ венского, Достоевскпй дает чувствовать силу какого-то кол¬ лективного цавождения. Перед людьми встает мираж какого-то дела, пз которого каждый ухватывает и понимает лишь какие- то обрывки. П цсе же, все йуда-то устремляются, верят, что из этой мути несогласимых чаяний и ожиданий что-то про¬ изойдет. Сон Раскольникова и предчувствие конца истории у Версилова говорят о теш-же самом, о руководимом какой-то знающей рукой распаде человечности, распаде, к которому именко изведет знание, с нависью: ,«гоАьво, человечность». Э/гот^рЗйздй^ снастой¬ чив и планомерен в смысле разнообразия средств, ведущих к ' одной и той-же цели, чтобы не видеть здесь одну над челове¬ чеством стоящую темную силу. Достоевский только не назвал эту силу тем именем, которое ясно прозвучало от наиболее родственного ему по остроте сознаппя мистической силы зла Вл. Соловьева. Но принцип действия этой силы, сущность ее природы, как наиболее принципиального зла, угадан Достоев¬ ским в полной адекватности религиозно-философской мысли. Замена потусторонних вечных цепиостей земными эмпириче¬ скими,—хлебом, властью, роскошью технической культуры (чудо»5---вот цель и смысл всех гуманистических соблазнов- Мехаяйзм,,,. в широком смысле понимаемый, т.-е. в реальном взаимодействии .с природой техники, в мысли узкий рацио¬ нализм и схематизм, в общественной этпке лрпнцшт борьбы н юридического права—вот замена христианского двуединого пути—любви к Богу и ближнему (нс отвлеченному «человеку», а именно к ближнему). 24
Вся сила этого зла состоит в его внешней убедительности и соблазнительности. Оно непобедимо в эмпирической исто¬ рии именно потому, что опирается на самые сильные двига¬ тели исторического процесса, а именно, на разные виды обще¬ человеческого инстинкта самосохранения и самоутверждения. Великий инквизитор, с уверенностью, виолие обоснованной на знании человеческой нрироды, говорит Христу о том, что «они» (люди) пойдут именно за ним, потому, что оя им даст все то, что отнимал своим учением Христос. Победа зла сверх- личного, трансцендентного в конце истории предуказана пра¬ вильными расчетами на слабость человеческой природы. Ко¬ нечно, эта победа не превращает христианство в религию безысходного пессимизма. И признавая его победу в плане земной истории, хрйстдад^твр сохраняет свой в общем опти-~ мистический взгляд не *о#Щ5 Щ бсё ДйрОБюе целое, но даже и на ту же историю. Ведь оно верит тому зкё, о чем говорит и оосима. т.-е что с победою зла почти пли вполне* Чэдаовре- мешю созреет и законченный плод добра в виде христиан¬ ской общественности, которая где-то и как-то осуществляется. II если победа зла закончится все же его неизбежной эмпи¬ рической смертью, совпадающей с концом истории, то для Церкви Христовой, как бы мала она нп была, закон смерти не будет иметь никакой силы. Вообще взгляд на будущее христианства .имеет свое вы¬ ражение у Достоевского не столько в положительном содер¬ жании замысла проведения христианских начал жизни в сфе¬ ру отДойгелйй,. сколько в противополо- общественного зла также рисуется Достоёвскйм, ~Шк в окон¬ чательной, так и предваряющих стадпях. Представление об¬ щественной смерти постоянно предносится взорам Достоев¬ ского, как некий неотвязный кошмар, иногда в страшных тонах общественного распада и войны всех против всех (сон Раскольникова в эпилоге), иногда й виде осеннего увядания жизпи. какой-то бледной смертельной немочп (размышления Версилова о безрелигиозном конце исторпи). Поскольку речь идет о конце истории, его представления, несомненно, туман¬ ны н неясны, по его ощущение хода этого процесса в совре¬ менной жпзнп ярко и конкретно. Это ощущение и угадыва¬ ние антихристова шествйя паиболее выразилось у Достоев¬ ского в ромапе «Бесы». Именно в этом романе и в «Дневник? писателя» нашли себе наиболее полное выражение его обще¬ ственно-религиозные взгляды п оценки. Если религия определяет водораздел личной нравствен¬ ное ги, осуществляемой в индивидуально-личных отноше¬ ниях, то она же определяет два основных пути в разрешении о ществеплой проблемы. Как в личной морали Достоевский
ясно почувствовал сведение всех вариаций поведения к двум, основным формам; «все позволено» и «все подчинено рели¬ гиозному закону любви и единства», точно так же и в плане общественного созидания он ясно чувствует роковую дилем¬ му: «с Хрисюм» или «без Христа». Личность должна само¬ определиться н в этом общественном плане. Как бы ни была, сильна и самобытна личнооть, она может иметь свой личный индивидуальный путь лишь в области индивидуальных от¬ ношений, стремлений и оценок. В осуществлении же обще¬ ственных форм жизни, т.-е. в плане истории, онаг всегда под¬ чинена основным факторам исторического процесса, его основным течениям. Здесь самоопределение, личное творче¬ ство и ответственность заключаются почти «исключительно в выборе одного из основных течений. Однако, выбирать здесь гораздо труднее и, главным образом, потому, что поляр¬ ная двойственность двух основных по глубине общественно- формирующих сил замаскирована разнообразными поверх¬ ностными течениями, а также частичными сходствами в том,, что по глубочайшей своей сущности противоположно. Если особым даром личности является четкое осязание основной* моральной дилеммы личного поведения, то эта же острота и четкость ее морально-религиозной интуиции обнаруживается и в сфере общественных проблем и отношений. Раскольни¬ ков, Иван Карамазов, Версилов, Ставрогци, Шатов,—у всех у лих выбор «с Богом» или «без Бога», «с Христом* или «без. Христа» одновременно определяет как их личные отноше¬ ния л поведение, так и выбор того или иного общественного русла. Если в области индивидуальных отношений почти все они, хотя бы теоретически, прошли через формулу «вес по- зъолёйб», т*Гв сфере ббхцёстйЬйЯых путей почти^все они про¬ шли через так называемые «женевские ндеп». «Женевские- идеи» это, по меткому определению Версилова, «добродетель без Христа», «идеи или, лучше сказать, идея всей теперешней: цивилизации». Конечно, эта добродетель—общественная— самоотверженная забота о благе человечества. Достоевский обыкновенно не изображет, как прониклись его герои этими идеями. Он представляет их читателю уже прошедшими че¬ рез них, прошедшими обыкновенно где-то там, за-границей,. во Франций, Швейцарии, Америке. Если про них нельзя ска¬ зать, что они все побывали там, то, несомненно, все они по¬ бывали под властью этих идей. Читатель обыкновенно за¬ стает у&е их в кризисном колебании выбора или, что более* характерно для героев Достоевского, в периоде отречения от *тих идей. Следует призпать, что мотивация этого отречения- в переживаниях героев Достоевского далеко не.так ясна и подробно развита, как в области индпвидуально-моральлой, 26
лроблемы. Дело « том, что те герои Достоевского, ум которых затронут общественной проблемой—'Ив. Карамазов, Верен* лов, Ставрогнн—вовсе не являются вполне определившимися в религиозном отношении. И, однако, все они от женевских идей брезгливо отворачиваются. Почему? «Псийло*, «тошно- творно», «скучно», «лживо»—говорят они всеми своими ми¬ нами, позами, действиями, отчасти и словами. Какие бы они ни были—с Христом или без Христа,—но всякая фальсифи¬ кация им все же претит. Вообще рационализация и мотиви¬ ровка отречения от «женевских идей» исходит уже от самого .Достоевского. Роман «Бесы», а по преимуществу главный в них деятель по рецепту «женевских идей», Петр Верховенский, и есть такая мотивировку. Именно на этом персонаже обна¬ руживает Достоевский, Что сердцевиной общественного слу¬ жения подобных людей является по существу вовсе не благо человечества, пе любовь к людям и даже не Общественный идеал, а именно мой идеал, мой план н его осуще¬ ствление, или, по крайней мере, наш идеал, наш план. Все дело не в людях и не в человечестве и его благе, а в тор¬ жестве «моего» и «н а ш е г о», хотя бы для этого тор¬ жества нужно было бы сделать гекатомбу из всего человече¬ ства. Правда, в романе Верховепский перешагивает лишь че¬ рез труп Шатова, настоящим убийцей которого и является; однако, он ^проделывает это так легко н беззаботно, что нет сомнений, что всt его служение общественным целям проис¬ ходит на. почве йодного внутреннего душевного опустоше¬ ния и па основе одного лишь горделивого самообольщения: «я лучше других, я сделаю лучше других». Вообще все почти сотрудники Верховенского внутренне опустошенные люди. Как в индивидуальном срыве, в аморализме человек одер¬ жим своим двойнпком, так в срыве общественном он руково¬ дим девизом: «цеЬь оправдывает средства»; действуют уже не люди, а какие-то одержимые бесами, про которых остается только воскликнуть: «сколько их, куда их гонит». Из всей этой бесовской кутерьмы выбирается- на твердую Дорогу один лишь Шатов. Характерно, что как Раскольников через сопри¬ косновение с сознанием парода, как целого, выходит из ду¬ шевного кризиса аморализма, так же точно Шатов освобож¬ дается от атеизма через веру в «народ-богоносец». Для пего народ «тело Христово», и через это тело он познает сначала Христа, ч затем Бога. Душевный процесс опознания бесов¬ щины у Шатова наиболее адекватен тому же процессу в со¬ знании самого Дбстоевского. В душевном кризисе Ставроги- на выбор общественного пути слишком осложнен выбором лнчпо-индивидуального пути. Безбожный путь общественно¬ го служения им, несомненно, преодолен, но в области лично¬ 27
индивидуального поведения он все еще находится под властью злой силы. В этом причина его расхождения с Шатовым. Религиозное значение романа «Бесы» не исчерпывается разоблачением истинной природы «женевских идей» и обще¬ ственного служения под их флагом. В этом же романе нахо¬ дятся неясные, но все же многозначительные проблески тех интуиций, которые уже относятся к области чисто теорети¬ ческих религиозных представлений. Их выразительницей яв¬ ляется хромоножка, формальная жена Ставрогина. Впрочем, в данном случае она говорит со слов одной старицы; «Бого¬ родица—великая мать -сыра-земля есть», научает ее последняя. В эти мимоходом брошенные слова вложена одна из заду¬ шевных идей Достоевского, которую он по иному выражает и в «Братьях Карамазовых» через Зосиму и Алешу. Зоснма говорит: «люби повергаться на землю я лобызать ее. Землю целуй и неустанно, ненасых&о люби». Ж Алеша следует это¬ му завету старца, но неумышленно и не думая, а повергаясь на землю с какой-то экстатической интуицией, как к живому существу, после сна о «Кане Галилейской». Взаимная связь этих трех мест ясно выражает одну мысль: земля жйвое су¬ щество, и притом Существо мира горнего, отожествляемое старицей с Богородицей. Для читателя, конечно, естественно пройти мимо всего этого: «мало, что взбредет на уи экзаль¬ тированным людям». И, однако, мимо этого нельзя пройти, если принять в расчет, что та же мысль прорывается *в послед¬ нее время иными путями и по существу находится в плане по¬ следних религиозных откровений А. Н. Шмидт и отчастп Вл. Соловьева. Идея ппостасного женского начала, то отожествляе¬ мая о Церковью, то с Со,ф$е$ Цремудростью Божией, то с ду- ttotf KtfpSf £3^^ стучится в сознание камболее чутких религиозных мистиков и мыслителей последнего вре¬ мени, чтобы не видеть в пей проблеск какого-то нового от¬ кровения догматического характера. Неясность и туманность имеющихся в этой области отожествлений и раздичеппй, трудность установить граппцы между отдельными персонп- фпкацпями этпх высших начал мира и человечества, нисколь¬ ко не дискредитирует эти проблески. Человеческий опыт во¬ обще чужд тому, что для высших форм бытия является ха¬ рактерной особенностью, а именно, слиянпости личных на¬ чал^ благодаря которой одно является в каком-то отношении н*мно№м, а многое одним. Эта своего рода как бы перелив¬ чатость высших форм бытия друг в друге есть нечто непости¬ жимое' для нашего опыта раздробленного п раз’единенного эмпирического мира, а потому п нечто непостижимое для аде^ваткого мысленного выражения. П, однако, об этом не¬ доступном твердо' и уверенпо говорит откровение и религи¬ озная мысль не одного лишь христианства, а п другпх ретп- 23
гпй. Новизна прозрений Достоевского, Соловьева и Шмидт заключается лишь в том, что дело идет именно о женском на¬ чале и устанавливаются новые персопификации. Нельзя не сопоставить с этим п чисто философские построения, относя¬ щиеся отчасти к той же области п особенно созвучные с той формой интуиции, которую мы находим у Достоевского. Мы имеем в виду свеобразную п до сих пор несправедливо пре¬ небрегаемую религиозную философию Фехнера, известного больше лишь в качестве автора по существу малозначащего психологического закона. Основной мыслью Фехиера как раз п является признание небесных светил и, в частности, земли одушевленными личными существами. Ни по характеру сво¬ его творчества, ни по происхождению своих теорий, Фехнер не ш^еет с’ Достоевсхмг ничего общего. Тем значительнее это совпадение крупного философа с*художником, постигавшим религиозную истину чисто пнтуитпвным путем. Вообще в художественных интуициях Достоевского очень мнбгб‘‘проро¬ ческого пли, во Всяком случае, предвосхищающего новое. II •в этом смысле его произведения в наше время обладают го¬ раздо большею жизненностью и более доступны для понима¬ ния, чем в его время. Как мы уже упоминали, особенностью религиозного со¬ знания Достоевского является его устремленность к земле. Он больше думает о земных задачах и путях религиозной идеи, чем о её потусторонней цели. И поскольку эта направлен¬ ность 'Ц6^рЩЩ£ра1!Ё6хЬ интереса относится к об’емлещему йелбйу иЗДЭрпй, Ъ зздонченно^у цдкду, приближающемуся к своему последнему £кту* ^ето~художе¬ ственное творчество п отчасти публицистика находится в сфере тех проблем, которые в теоретический философии отно¬ сятся к ф и л о с о ф п н истории, понимаемой в религиоз¬ ном смысле. Наиболее характерным для Достоевского является именно пророческая лнтупцпя. его о завершенности истори¬ ческого процесса в смысле одновременного созревания добра л зла. Здесь мы опять не можем не привести в связь творче¬ ство Достоевского с богословием п философией религии Вл. Соловьева. Их угадывания в принципе до чрезвычайности со¬ впадают и отпосятся друг к другу отчасти как продолжение к началу, отчасти же как теоретическое раз’ясяение к интуи¬ тивным постнЖепиям. Достоевский, подобно Ссшзвьеву, острее других почувствовал то взаимоотношение добра и зла в чело¬ веческой истории, которое совпадает с религиозным понятием соблазна. Вопрос идет, конечно, не о соблазнах личной воли, а о сверхличном, относящемся к общественным идеалам. По мысли Достоевского, петорпчеекпй процесс в своем рели¬ гиозном содержании протекает в роковом соблазне морально- общественнымп ценностями, которые по форме совпадают даже ' 29
л с христианством, но лишь наполнены иным (внутренним со¬ держанием. Эта мысль получает слое наиболее яркое выраже¬ ние в «Легенде о великом инквизиторе», этой вставке в «Братья Карамазовы», имеющей в то же время значение вполне само¬ стоятельного произведения. Эта легенда имеет, несомненно, в виду соблазн католической церкви. Но по тому смыслу, кото¬ рый в нее вложен, она далеко выходит за пределы одного лишь исторического прошлого. В сущности, это продолжение того же соблазна и ложного пути католичества в будущем дано До¬ стоевским в замечательном отрывке из «Дневника писателя» за март 1876 г., озаглавленном: «силы мертвые и силы гряду¬ щие». Здесь, в набрасываемых перспективах союза папы рим¬ ского с новой нарождающейся силой демоса, в перспективах подмены истинного Христа ложным, на все готовым и на все согласным, опять-таки поразительное совпадение того, что предвидел Соловьев в своей повести об Аптихристе. Правда, Соловьев, предрекает частичную измену Христу всех трех церквей, У Достоевского слишком подчеркнутая анти¬ патия к католичеству, чтобы его не выделить. Нельзя, одна¬ ко, Me признать, что эта антипатия основана на слишком рез¬ ко выраженных в истории фактах постоянного соблазна ка¬ толичества земною властью. Но не это выделекие или урав¬ нение католичества существенно во всем этом вопросе, а то, что на судьбе католичества Достоевским необычайно ясно вскрыты универсальные принципы соблазна, которые по су¬ ществу одни и те же, обращаемся ли мы к церковной или внС-религиозной политике. Несомненно лишь, что измена католической церкви была первым и самым роковым, по неиз¬ бежности своих последствий, срывом христианства с пра¬ вильного пути. Здесь именно враждебное христианству "ка- * чало забралось й самую сердцевину его телесного организма и соблазнило именно возглавление земной церкви в лице па¬ пы и высшей церковной иерархии. На почве этого соблазпа и произошла первая пзмепа внутреннему содержанию хри¬ стианства и тот распад религиозного сознания, который по¬ родил реформацию со всеми ее последствиями и отголоска¬ ми, а, главное, породил массовое отпадение от религии тысяч и миллионов ^верующих. Но антихристово начало истории, разделив человека с Богом, распространило свой «метод» дей¬ ствия на оба обособившиеся фронта. Оно, несомненно, актив¬ но й в том стане, который имеет на своем знамени распятого Христа, сбивая его на старые, осужденные всем ходом исто- *рии, пути католичества. Но наибольшие завоевания делает оноу конечно, в противоположном лагере. Здесь соблазн внешними достижениями культуры проявляется во всей силе, не сдерживаемый никакими противодействиями со стороны учения евангельского, и, что важнее всего, распространяется 30
на массы, тогда как там он отравляет сознание, главным об¬ разом, лишь власть имеющих. Но по существу, соблазн этот везде одинаков. Это тот же тройственный соблазн властью над природой (техника н «чудо»), властью над человеком и экономическим устроением («хлебом*), который предстоял в дьявбльском искушении в пустыне перед началом земното служения Христа. Но то, что отверг Христос, постоянно при¬ нимает изменяющее ему человечество, принимает в разно¬ образных формах п выражениях. Если в «Легенде о великом инквизиторе» мы имеем разоблачение основной и общей фор¬ мы этого соблазна, то к (вариациям его Достоевский обра¬ щается многократно и по разным поводам, как в своих рома¬ нах, так и в «Дневнике писателя»* Если в «Бесах» срывается маска с общественного служения человечеству «мимо Хри¬ ста», обнаруживается гнилая сердцевина лишь в теории воз¬ вышенных «женевских идей», то в разнообразных публици¬ стических выступлениях Достоевский то тут, то там ловит общественную жпзнь, ее плепяющие и одурманивающие ло¬ зунги, на фальшивых шагах обнаруживает внутреннюю ложь в различных общественных «вывесках» о правде, справедли¬ вости и общем благе. Больше всего обрушивается он, ко¬ нечно, на то, что в его эпоху именовалось «либерализмом». -Характерен в этом отношении его специфический инте¬ рес к суду присяжных, и именно к той стороне судебного про¬ цесса, которая наиболее отражала либеральную тенденцию его времени, к делу защиты* Красноречивый адвокат—посто¬ янная мипгёйь выпадов и злостных, сарказмов Достоевского. Казалось ‘бы, это диссонирует со всем остальным содеряеа- лием его религиозности, с его снисходительностью и пони¬ манием греха п преступления. Но этого, конечно, пет. До¬ стоевский снисходителен лишь в плане религиозного суда и осуждения, но вовсе не уголовного государственного. Ведь он приемлет грех лишь со всею полпотою его религиозных последствий, т.-е. с наказанием и раскаянием. И нарушать оргаппческую связь этих трех моментов, в чем он видит как бы главную роль защитника, есть для него именно с рели¬ гиозной точки зрения величайшее зло и развращение. Но, кроме того, здесь есть нечто, что в'озмущает его в гораздо большей степени, а имеипо—некоторый вид общественно- санкционированной лжи. По виду дело защиты есть дело че¬ ловеколюбия. Но именно «по виду»—возмущается Достоев¬ ский. В основе своей опа чаще всего не имеет с пим ничего об¬ щею, потому что, защищая преступление, опа обвипяет пли ставит вне защиты пострадавшего. С особенным душевным над¬ рывом следит Достоевский за процессами по преступлениям, направленным на детей. Здесь для него защитник становит¬ ся сам преступником по отношению к пострадавшему ребен- 31
kv. Судебный процесс в его либеральной форме есть лишь одва из масок, срываемых Достоевским с внешне плени¬ тельного прогрессивного либерализма. Но, конечно, таких масок множество, и притом во всех лагерях, партиях и на¬ правлениях. Их совлечение—одна из основных задач худо¬ жественной п публицистической деятельности Достоевского. Он не выделялся бы этим из среды многих других писателей Европы и России, если бы делал это случайно, не руководи¬ мый одной общей тенденцией п мыслью. Особенностью До¬ стоевского именно и является его сознание внутреннего един¬ ства всех видов лжи и обмана. И эта особенность происте¬ кает из его общего религиозного восприятия истории и со¬ временной жизни, пз его осознания ее конца и ее религиоз¬ ного смысла. Осмысливание исторического процесса с точки зрения внутреннего раскола единого богочеловечгеского процесса, порожденного средневековым» католичеством, разоблачение 'соблазнов зла, расйутыванне тех предательских узлов, в ко¬ торые связаны человеческой л нечеловеческой хитростью до¬ бро и зло-различных ценностей и порядков—основная и наи¬ более насущная тема религиозной мысли настоящего и буду¬ щего. Для развития этой темы в надлежащей ясности до спх пор еще не было достаточно исторического Опыта и материала. В настоящее время она назрела, зг в смысле своей возмож¬ ности, л в смысле своей необходимости. Без ясной аналити¬ ческой работы в этом направленин,—работы теоретической мысли и непосредственной нптупции совести,—без рассече¬ ния роковых связей добра и зла, толкающих мало .чуткую со¬ веет# Ж е^рдвже нечуткие уЫгна:*Ложные доги, невозможно практическое ^зрепгентге религиозно-общественной задачи, переданной подготовительной эпохой прошлого завершающе¬ му будущему. Трудно сказать, хуже пли лучше современное человечество человечества прошлого. Но одно можно сказать уверенно: никогда человеческая совесть п ум не были так запутаны в своих исканиях хитросплетениями добра п зла. Теоретическое и практическое разъединение этих хитроспле¬ тений составляет неотложпую задачу деятельного христиан¬ ства. Если эта задача именно теперь поставлен^ п именно те¬ перь доступна разрешению, то несомненно, что Достоевский iffe.только нас к ней подвел, по и дал громадной ценности пн- ’туиЙЙйые постижения, облегчающие для религиозной воли н кыелта эту трудную работу. В этом состоит его историче¬ ское-значение для религиозной жпзпп не только России, но л всего человечества. С- Аскольдов. 32
Л. КАРСАВИН. ДОСТОЕВСКИЙ и КАТОЛИЧЕСТВО-
Достоевский и католичество. «Идеал гражданского устройства в обществе человеческом»- «есть единственно только продукт нравственного самосовер¬ шенствования единиц, с него и начинаетсябыло так с покон века и пребудет во веки веков. При начале всякого народа, вся¬ кой национальности, идея нравственная всегда предшествовала: зарождению национальности, ибо она же п созда¬ вала ее. Исходила же эта нравственная идея Всегда из идей мистических, из убеждений, что человек вечен, что он не простое земное животное, а связан с другими ми¬ рами и с вечностью. Эти убеждения формулирова¬ лись всегда и везде в религию, в исповедание новой идеи, и всегда, как только начиналась новая религия, как тотчас же и создавалась гражданская новая национальность» *). , Таково основоположение той философии общества и исто¬ рии, которую развивает Достоевский как в романах своих, так и в статьях, и которую необходимо ни на мгновение не упус¬ кать пз виду, касаясь его отношения к той либо иной религии, в частности—к католичеству. Понимание и оценка католиче¬ ства являются производными общей философской концепции. В этом и трудность проблемы, л ее интерес.—Общественный идеал в существе и истоке своем—идеал религиозный; он— одно из обнаружений религиозности, хотя бы и не всегда со¬ знаваемое как таковое. Л что он не всегда понимается рели¬ гиозно, па самом деле будучи религиозным—это хорошо из¬ вестно Достоевскому н хорошо нм показано в целом ряде крат¬ ких и подробных характеристик таких явлений, как социа¬ лизм. Однако, понимание общественного идеала, как нерели¬ гиозного, точнее—непонимание всеобъемлющего значения ре¬ лигиозности глубоко ошибочно и неизбежно сказывается во внутренних противоречиях и саморазложении всякого мирг ского строительства. а) «Дневник Писателя», 1SS0 авг. ПГ, 3. В дальнейшем даю сокращеннее указание—«Дн.», приводя год, мегяп, главу н часть. Курсив веэде принадлежит' Достоевскому, разрядка—мне. -— 35
Общественно-религиозный идеал необходимо является также идеалом национальным, а вернее—идеалом гармониче¬ ского синтеза, организмом его национальных аспектов или выражений. Для Достоевского, познавшего абсолютную цен¬ ность всякой индивидуальности, близка и понятна абсолют¬ ная ценность всякой нацпи, всякого народа. Отсюда вытекает своеобразная трудность всей его общественно-философской и, •еще более, религиозной концепции, разрешаемая в духе сла¬ вянофильского мессианства. О мессианстве л славянофильстве нам придется сказать несколько далее. Но уже теперь необходимо обратить внимание на то, чем и как обосновывается кратко формулированная выше основная идея. Разумеется, не историческими приме¬ рами, приводимыми на тех же страницах «Дневника», т.-е.— не ими главным образом. Вес это правдоподобно и вероятно: национальная общественность евреев иди арабов слагается в связи с законом Моисея и Кораном, на них оеновдна; с па¬ дением религиозного идеала падают и общественность и на¬ циональность. Совершенно справедливо: «когда.утрачивается в национальности потребность общего единичного самосовер¬ шенствования в том, духе, который зародил' ее, тогда постепенно исчезают «все гражданские учреждения», ибо нечего более охранять. Но примерами ничего доказать не¬ возможно, уже потому, что их можно толковать и по*инрму, на¬ пример, в духе исторического материализма считать духовно¬ религиозное следствием или эпифеноменом общественного, т.-е. переворачивать причинную связь, устанавливаемую авто¬ ром. Достоевский поставленного мною сейчас вопроса не ста¬ вит. Нр ом отвечает нц не^с^^1^р(Рблематике и лсихелоппгсвоих •героев, отаеч&ё* н гениальный аналитик, «Нет добродетели, если нет бессмертпя», утверждает ГТван Карамазов. Любовь на земле «пе от закона естественного, а -единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие». Не следует понимать эти слова вульгарно и сплетать их ‘со стра¬ хом пред загробными карами. «Уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в пем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ни¬ чего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия». Тогда «нравственный закон природы должен немедленно, измениться в полную противоположность преж¬ нему религиозному, н... эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже лрнзпан пербходи- мым, с а м ьтм' р а з у м н ы м п чуть ли не благородным исхо¬ дом в его положении». IT это вовсе не холодная диалектика, 30
это—слова «блаженного» пли «несчастного» сердца, «горняя мудрствующего и горняя ищущего». Иван Федорович не «шу¬ тит» и в беседе с Алешей вскрывает весь смысл поставленного им вопроса, который обрекает его своею для него неразреши¬ мостью на жизнь «с адом в груди и в голове». В больном юноше Маркеле, брате Зосимы, просыпается всеоб’емлющая любовь, как будто и не религиозная. Он говеет для того, чтобы «обрадовать и успокоить мать». Но когда нянька зажигает лампадку в его комнате, Маркел, прежде не допускавший этого, вдруг говорит: «Зажигай, мплая, зажигай, изверг я был, что претпл вам прежде... Ты Богу, лампадку за¬ жигая. молишься, а я, на тебя радуюсь, молюсь. Значит, од¬ ному Богу н молимся». Так напряженная любовь становится верою или раскрывает свою религиозную природу; и религиозна она целиком у саного старца Зосимы. Достоев¬ ский" неоднократно вскрывает религиозную природу русского социализма и нигилизма; и опять-такп «тем же методом» обна¬ руживает неполноту п несовершенство земной любви без веры в бессмертие п Бога. Версилову предносится фантастическая картина будущего безрелпгиозного человечества, .когда «весь великий избыток прежней любви к Тому, который и был бес¬ смертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, па всякую былинку». Версилов трепещет внутренно этою лю¬ бовью; он уже читает во взглядах будущих людей бесконечную взаимную пежную любовь, любовь, но и «грусть». Мечта¬ тель не может «обойтись» без Него, не может «не вообра¬ зить Его, наконец, посреди осиротевших людей. Он при¬ ходил к ним, простирал к ним руки и говорил: «Как могли вы забыть Его?» II тут как бы пелена упадала Ct> всёк май^ и раз- давался бы великий восторженный гимн нового я последнего воскресения». , , , О том же говорит Зоснме «таинственный посетитель». «Рай в каждом из нас затаен», но «чтобы переделать мир по новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу», стали друг другу братьями, а Для этого «дол¬ жен заключиться период человеческого уедннени я», т.-е. обгоняемой недостаточностью веры раз’ед'иненности или, в конце концов, самоубийства. «Но непременно будет так, что придет срок и сему страшному уединению, и поймут все ра* зом, как неестественно отделились один от другого. Та®ово уже «будет веяние времени, и удивятся тому, что так Долго сидели во тьме, а света не видели. Тогда и явится знамение Сына Человеческого па небеси...» Это будёт царство любви, но ведь в любви-то н дапо «ощущение живой связи пашей с миром иным, с миром горним и высшим»; все живет и живо лишь ^к), лишь чувством «соприкосновения своего таинственным 'мирам иным». 37
С намерением я подчеркиваю «метод» Достоевского, как: метод возведения проблемы к основным тенденциям душевной жизни, изучаемой во всей ее конкретности. Только поняв и оценив значение и силу этого метода, можно понять идеи До¬ стоевского нс как безответственные мечты и фантазии, а как. нечто внутренно обоснованное. «Он», как метко выразился К. Леонтьев, «знает гораздо более психическим строем лиц, чем строем социальны м». , ГГтак, смысл жизни человечества на земле, начало и цель- ее—любовно-религиозное единение со Христом каждого и всех, единство всех и всего во Христе. Это не единство немно¬ гих, неприемлемое и непереноспое для религиозного чувства, а единство всех; не единство отвлеченно-духовное, но—це¬ лостное, включающее в себе все: и «клейкие листочки, н доро¬ гие могилы, и голубое небо, и любимую женщину». В нем должны найтись место и радость и для Свидригайлова, и для Федора Павловича Карамазова, уже здесь на1 земле как-то при¬ емлемого любовью старца Зосимы. Оно—единство со Христом и духа человеческого, и всей материи обоженной, Богоматери. Всеединство не может быть отрицанием чего-бы то ни было: в нем должно быть все, ибо только в этом случае оно все-единство. Значит, есть правда во всяком искании че¬ ловечества. И Достоевский усматривает ее, убежденный в огра¬ ниченности и недостаточности социализма и анархизма, даже в предлагаемой ими «переделке всего человечества по новому штату»: «ведь это один же чорт выйдет, все те же вопроси, только с другого конца», как говорит Иван Карамазов. Именно поэтому религиозный идеал не может н*е быть и общественным. Общественный идеал без религиозного осно¬ вания только снанически-трусливая потребность единения, с единственною целью «спасти животишки», т.-е. «самая бессиль¬ ная и последняя идея из всех идей, единящих человечество... начало конца, предшествие конца». Бсзрслигисшгое общество— «муравейник»,' в себе самом несущий начала разложения, обреченный на гибель. Потрясаемый клокотанием «четвертого элемента». Гибель такого общества рано или поздно неиз¬ бежна, и Достоевскому казалось, что она уже близка. Если же мы вспомним уже приведенные выше мысли о религиозном происхождении всякого общества, нам станет очевидным, что в самой первоначальной идее его, хотя и религиозной, должна заключаться какая-то ошибка. Эта ошибка и есть католиче¬ ское или иайское понимаете христианства. Религиозно-общественный идеал выдвигает ряд основных проблем, которые ставятся и частично решаются в творчестве Достоевского. Первая может быть определена, как проблема зла и оправдания. К ней автор только подошел, но решения 38
ее нс дал пли дать не решился, хотя только такое решение и может привести в гармонию те противоречия, которыми столь богаты его романы. .Вторая ограничена сферою общественно¬ сти и сводится к вопросу об оправдании уже не индивидуаль¬ ных, а грунновых ценностей, более же всего к оправданию национального во вселенском. Третья, в данной связи и для нас самая существенная, возвращает к основной идее Достоев¬ ского и может быть условно формулирована, как проблема от- нодгёйия между церковью и государством или организованной общественностью. , Иовидимому, национальное несовместимо со всечеловече¬ ским, н вселенское или всечеловеческое неизбежно должно быть интернациональным. Достоевский, действительно, разли¬ чает «мировое значение», часто «яеисследимое» по своей глу¬ бине, и «ореол местной национальной ^характерности». Од¬ нако, мировое для пеги не является отрицание* яахрюнадь- ного, несмотря на всю очевидность отрицательности во Л&СНКОН национальном эгоизме. «Европа», говорит Версилов, «создала благородные типы француза, англичанина, немца, но о буду¬ щем своем человеке она еще почти ничего не знает... Всякий француз 'может служить не только своей Франции, но даже н человечеству, под тем лишь условием, что останется наиболее французом, разно—англичанин и немец». В этом ограничен¬ ность лх национализма, отсутствие в национальном всечело¬ веческого. Отсюда и их взаимная вражда. «Им еще долго суж¬ дено драться, потому что они—еще слишком немцы и ели ш&ож французы ^ й цде к.о нчиличв ое дело е щ е в этКх ролях». Неизбежным эгоизма является разЧ-динеииость пли «уединение», пронизы¬ вающее все стороны жизни и отрицающее рслпгиозно-общсст- венпый Христов идеал. Однако, «всякий великий парод верит и должен верить, если хочет быть долго жив, что в~пем-то, и только в нем одном и заключается спасение мира, что живет он на то, чтобы стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести гое в согласном хоре к окончательной цели, всем им нредиазиа- ченгной» (Дн. 1877, япв. II, i). Повиднмому, это положение противоречит приведенным выше. Можно точнее выразить его, отиётцв, что вера в свою миссию не должна сочетайся с «эгоизмом национальных требований», который обеспложи¬ вает и убивает самое веру. Не должно быть того, .что Достоев¬ ский резко ставит в вину еврейскому пароду—«веры в то, что существует в мире' лишь одна пародная личность—еврей, а ^другие хоть есть, но все равно надо считать, что как бы их и не существовало». «Выйди из пародов и составь свою особь, и знай, что с сих пор ты един у Бога, остальных пстребп, или в рабов преврати, или эксплоатируй. Верь в победу над 4 Ф. м. Доотоездкпй. 39
всем мирам, верь, что все покорится тебе. Строго всем гну¬ шайся и ни с кем в быту своем не сообщайся» (Дн. 1877, март, II, 3). Такова формула национального эгоизма, которого нс должно быть по всеедилстве. Г Как же тогда мыслимо сохранение абсолютно ценных на¬ циональных личностей во всечеловечестве, немыслимом как интернационал? Достоевский не дает полного и яспого от¬ вета—оп отвечает по-славянофильски: чрез осуществление русской идеи; и в этой славянофильской формуле должно ис¬ кать существо его мысли. «Мы», говорит он, «первые о'бявим миру, что не чрез подавление личностей ино¬ племенных нам национальностей хотим мыдоСтагнуть собственного преуспеяния, а, напротив, видим его лишь в свббод нейшем п самостоятельнейшем развитии всех других наций и в братском едииении с ними, восполняясь одна другою, прививая к себе их орга¬ нические особенности и уд един юс н т>т для n^gLgg^KH, сообщаясь с ними душою и духом, учась у них п Чуча let и так до тех нор, когда человечество, восполняясь ми¬ ровым общением народов до всеобщего единства, как великое и великолепное дерево осенит собою счастливую землю» (Дн. 1877, апр. II, 2). Так, поясняет Достоевский в своей «Речи о Пушкине», будет у казан .«исход европейской тоске в... русской -будег оказакр «Слов# общей гармонии ..б^айгскОгр окоичательнрго согласия всСК ЦЛёМе! йо Христову евангельскому закону». Здесь надо отметить несколько неравноценных мыслей. Во-первых, веечеловечество должно быть таким организмом, сохраняется из национального все, обладающее аб- рода. So-вторых, все эти национальные личности взаимно вос¬ полняют друг друга и живым взаимодействием и создают сам»» человечество. Таким образом, француз не должен перестать быть французом, немец—немцем, по Ьшг должны; быть не только французами или лемцами, а и вссчеловеками;—пункт. Достоевским до конца не выясненный. В-третьих—н это наи¬ более спорная мысль, стоящая в связи с неясностью второго пункта—веечеловечество нуждается в особом конкретном но¬ сителе, в иароде-месснн. который именно поэтому подвер¬ гается опасности во псечеловечностн своей утратить нацдо- наЗгьяое лицо. Народ-мессия есть русский народ. Конечно, речь идет не о яснсщ сознании им своей всечеловеческой миссии, тем ме¬ нее—об осуществлен пости ее. Всечсловечиость русского на¬ рода надо рассматривать как потенцию, актуализирующуюся лишь частично та неполно—полная актуализация ее—а в это 40
Достоевский верит—принадлежит будущему. При этой ого¬ ворке уже не страшны указания на недостаток культуры, на невежество и грубость русскою мужика, на дикость иравов; а, с другой стороны, благодаря этой же оговорке, получается возможность понять национальную типичность русской интел¬ лигенции. — Признавая русский народ народом-месспею, Достоевский невольно отожествляет его всечеловечлость с его национально¬ стью, растворяя вторую в первой. Главною народною нашей чертой, говорит он, является отсутствие национального эгоизма? терпимость ко всему иноплеменному. А с терпимостью орга¬ нически связана и другая особенность—отзывчивость на все чужое, способность перевоплощаться. «Один лишь русский, даже в наше время, т.-е. гораздо етце раньше, чем будет подве¬ ден всеобщий итог, получил -у жл sjl особность стано- виться/ваибол ее русским и мен tirb дя ш ь тогда, когда он гг а п б о *i с е е в р о и е е и. Это й с ть с а- м о с существенное н а ц п о н а л ь и о е различие наше от всех.;. Я во Франции—француз, с немцем—немец, с древним греком—грек и, тем самым, наиболее русский, тем самым я—настоящий русский *и наиболее служу для России, ибо выставляю ее главную мысль». Этп слова Версилова, неиз¬ бежным выводом из которых должна быть дилемма: или ги¬ бель—растворение русской национальности, или русифика¬ ция Европы (от последнего Достоевский иногда и не так уже далек), подтверждаются на примере Пушкина, на его «спо¬ собности всемирной отзывчивости и полнейшего перевопло¬ щения в гений чужвгк нациЯ*^ щчтщ свер¬ шенного». «Способность эта есть всёцелб'сЪЪ'бЛЙгоёй’^^усская, национальная, и Пушкин только делит ее со всем пародом нашим...» «Родственно и задушевно», целиком соединившись со своим народов, «став вполне народным поэтом», Пушкин стал н «общеевролейцем», «всечсловеком». Если терпимость к нпоплемепному лишь выражение «спо¬ собности к перевоплощению», то сама эта способность выра¬ жает жажду «всемирного счастья», стремление «ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами вели¬ кого Арийского рода». Наш русский удел «и есть всемпрпость, и не мечом приобретенная» (русснфпкацпя в этом плая&шаблей отбрасывается), «а снлой*братства и братского сгрёмлёния на- дпего к воссоединению людей». Вот в чем смысл русской исто¬ рии, смысл всех страданий русского народа. Р» «и ;ео» его, в духе его заключается живая потребность всеедпискря чело¬ веческого. всеедпнения у ж с с п о л н ы м у в а ж е н и е м в над и о^и альиим л п ч п о с т я м и к сохранению их. к сохранению полной свободы людей п с указанием, в чем имедпо эта свобода п заключае 41
В чем же именно? Основание перевоплощаемости, тожест¬ венной с национальным самораскрытием, лежит в самоуглуб¬ ления, в обращении в себя самого. Но для этого надо отбро¬ сить все внешнее, ошибочно считаемое мною моим, отказаться от эмпирического я. «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудйсь на родной пиве». Только чрез смире¬ ние можно приобщиться народному дз'ху. «Не вне тебя..., а в тебе самом, найди себя в себе, подчини себя себе, овладей со¬ бой и узришь правду». Но обладание истинным (не эмпири¬ ческим) самим собою уже и есть истинная свобода. ^Победишь себя, усмиришь себя,—:н станешь свободен, как нвпкяеда и Н£ воображал себе, л начнешь великое дело, и других свобод¬ ными сделаешь, и узрншт. счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь, наконец, парод свой и святую правду его. Не у цы¬ ган» (Достоевский говорит об Джек о) нигде мировая гармо¬ ния, сслп ты первый- сам ее недостоин, злобой % й *ре- 6gg ДарЗЗС уаже не предполагая* что за нее надобно Йуть к самопостижеыию п л н «смирению» лежит яре** страдания и завершается страданием—жертвой. Поэтому н на¬ род русский, а в зцачит^гьной мере я все славянское племя должны обладать свойством в страдании, укрепляться политически в угнетениях уни¬ жения соединяться взаимно в любвп и в Христовой истине». «Славянская идея в высшем смысле ее» «есть жертва, потреб¬ ность жертвы даже собою за б.ратьсв, и чувство добровольного долга сильнейшему из славянских племен заступиться за сла- J^^-М-яЛгЬ^ ^Ь с^ собощ в- свободе и . самгш оепОватй впредь великое всеславянское единение во имя Христовой истйыы, т.-е. на пользу, любовь и службу всему человече¬ ству, на защиту всех слабых и угнетенных в мире». (Дд., 1876, авг., Post-Script.). Что-либо из двух. Илп данная Достоевским характери¬ стика является характеристикою национально-русского аснскта всечеловечности, или она дает всечеловсчиость вообще. Во вто¬ ром сл}гчае остается неясным, в чем же собственно-русское, ибо и другие пароды должны придтп к тому же; в первом—отса- В&цаётся необоснованною исключптельиая роль русского на: роДа^(кед& всечеловеческое не может быть ограничено только одним из* с$йях аспектов), п проблема исторической миссия России остается не разрешенной... Но для нас существенны не эти противоречия, возникающие попутно, а сама характе¬ ристика основных черт русского народа, взятая, в последней ее психологической глубине.- II вот тут-то и оказывается, что русский национально-всечеловеческий идеал, будучи идеалом 42
гражданственным, по существу своему есть идеал религиозный, «Христов». Это—служение во Христе, «служение Христу и жажда подвига за Христа», проблема «судеб настоящих и су¬ деб будущих православного христпапства» (Дн. 1876, декабрь, IT, 3) ; это—«ластоящее воздвпжелие Христовой истины, сохра¬ няющейся на Востоке, настоящее новое воздвпжеппе Креста Христова и окончательное слово Православия, во главе кото¬ рого давпо уже стоит Росспя» (ib. нюль-авг., I, 4). Православный идеал нерасторжимо, органически сочетает в себе религиозное, общественное и политическое начало. Он даст «формулу граждапственпости», пз пего проистекающей й от него неотделимой. Поэтому, в православном понимании, церковь, как единство людей во Христе, должна заключать в себе всё, все стороны жизни. Церковь не «союз людей для религиозных целей», подобный «всякому общественному союзу»; она не противоположна государству"н йе подобна ему, но, в идеале, включает в себя государство, которое должно «обратиться в церковь вполне и стать ничем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели». «Государство», как формулирует приведенную мысль Ивана Карамазова отец Папсий, «должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью, п ничем иным более». Тогда общественно-моральный идеал, вырастающий, как мы видели, из индивидуально-морального, снова обнару¬ жит себя и как индивидуальный, став «идеею о возрождении вновь человека, о воскресении его и о спасении его». Вся¬ кие асе отношения. *с е ж &&церковью и государством, всякое разграничение сфер их действия пым, необходимым егце в наше грешное и незавершившееся время компромиссом». При всем этом человечество должно на¬ чинать с духовного единения, с истока. Оно сначала должно об'едпниться духовно п внутреяно, и только «потом уже в силу этого духовного соединения всех во Христе» и «социально» (Дн. 1877 май-пюнь, III, т). Теперь мне не трудно ответить, па недоуменный вопрос читателя : какое все это имеет отношение к католияеству? Впрочем, полагаю, догадливый читатель п сам уже понял, что всём сказанным вопрос о католичестве ^ешеп, и оценка его \ произнесена. Остается лишь детализировать и коцкрётйз йро- \ ватт, общую мысль. Еще до появления христианства европейское человечество жило «идеею всемирного единения людей». Эта идея создала западную цивилизацию и стала ее целью; она выражена древ¬ ним Римом в «форме всемирной монархии». Но Рим, а вместе с ним и его «формула», пали пред хрпстнапством. Однако, пала лишь «формула», не сама'идея, бывшая своего рода предвосхи¬ щением христианского религиозно-общественного идеала. Хри- 43
стианство заключало в себе эту идею искони, хотя ко времени падения Рима п своей победы еще не раскрыло ее с полною ясностью. II она осталась во всей своей чистоте, но и потен¬ циально в христианстве восточном, в православии, ныне воз¬ главляемом и хранимом Россиею. В западном же христианстве или катод и чествс, в церкви папской христианский идеал видо¬ изменился, «не утратив свое христианское, духовное начала п поделившись им с древне-римским наследством». Католиче¬ ство провозгласило, что «христианство и идея его, без всемир¬ ного владения землями и народами, не духовно, а госу¬ дарственно,—другими словами, без осуществления на земле новей всемирпой мопархнп, во главе которой будет уже не римский император, а папа.—осуществимо быть ие может». Католичество считало (и считает) необходимым «сначала за¬ ручиться прочным государственным единением в виде всемир¬ ной монархии» с тем, чтобы по?ом,-ччтжалуй», создать и ду¬ ховное единение (Дя. 187?,' май-июнь, III.). ТГо йервойачальному заданию (разумеется, не сущест¬ венно: насколько сознательному) католичества всемирно-госу¬ дарственное пли внешнее единение—средство, духовное— цель. Но средство неизбежно превращается в цель и ее отме¬ няет. Поэтому в р а з в и rt и папской идеи «самая существен¬ ная часть христианского начала почти утратилась вовое»4^рям- ская, светская государственность поглотила и растворила хри¬ стианский идеал, князь мира сего победил наместников Хри¬ стовых. Отсюда—омирщение церкви и омирщснис всей хри¬ стианской культуры и жизни. И с этой точки зрения француз¬ ская революция и все социалистическое, движение представ¬ ляю^ кезбкодим&да развитий общественность и государ¬ ственность, как мы уже знаем, приводят к раз'ед пней поста. к борьбе всех йротив всех: к борьбе государств, .наций, общест¬ венных групп и классов. Вырождение католической культуры и ‘самого католичества, как папской церкви, ставящей себе мир¬ ские цели и применяющей мирские средства, завершающей себя в иезуитском братстве, неизбежно. Иначе и быть пе мо¬ жет, ибо католическое задание в самой основе своей оптибочпо и греховпо. Римская или папская идея—«третье диаволово ис¬ кушение». Можно не соглашаться и спорить с тем, что православие в том виде, как его описывает Достоевский, пе только идеал, но и, хотя бы в малой своей доле, действительность. Входить здесь в рассмотрение этого вопроса неуместпо. Ограничусь лишь указанием на то, что, если православие Достоевского пе более, чем идеал (впрочем, п для идеала должны быть неко¬ торые реальные предпосылки), он принципиально отличен от католического идеала. Ио прав пли нс прав Достоевский в ха- 44
рактеристлке православия, он безусловно и во многом прав в характеристике исторического католицизма *). Спорить с фактами—предприятие безнадежное. Католиче¬ ство—это, пожалуй, уже стало общим местом—отличается от православия, и к выгоде своей и к невыгоде, деятельным ха¬ рактером* Оно, коиечло, не отрицает ни жизни, ни царства бу¬ дущего века, напротив—в них усматривает последнюю цель и ими обесценивает земную жизиь. Но практически и реально оно псе и этой, теоретически обесцениваемой им, земной жизниг всецело занято ее устроением, поглощено ее целями и ее зада¬ чам подчиняет идеалы будущего мира, который и сам пред¬ стает пред ним в чертах и красках мира земного. Христиан¬ ская идея наряду с царством небесный, понятие которого до¬ ныне остался неуясненным, предполагает и преображение земной действительности усилиями сынов Божьих. И это пре¬ ображение можно или относить r далекое будущее; л йонцу времен, небрежа земным трудом, в чем повинно восточное зфн- стианство, или считать его постоянным и необходимым зада¬ нием. Понимая свою цель во втором смысле (в чем его большое значение), католичество, во-первых, рассматривает Земную деятельность, как средство достнжеиия небесного царства, а во-вторых, самое земную деятельность берет в ее чистом виде, забывая о ее преображении. И в том и в другом—его измена христианскому идеалу. На деле католичество сосредоточилось н*а земных целях, заставляя служить нм даже ушедших из мира монахов, кото¬ рыми 'оно укомиле*товы%ае^ армйд _ воинствующей йё£квн. Оно—религия человеческая, слишком человЛеЙс&“Г ©to не ждет, когда государство «сподобится» стать церковью, по и не стремится себе его уподобить, само ему уподобляясь. Достоев¬ ский с полным основанием выдвигает момент земного влады- чёствовапня, римскую традицию. С неменьшим правом можно указать на католическую мораль, раёсудочпо-расчетливую в ти¬ пичных спонх обнаружениях и скользящую по грани бухгал¬ терии, па холодно-рассудочпое богословие, па мистику, кото¬ рая вносит в отпошепия к Божеству человеческую «прелесть», земную эротику. Косвенно, на рассудочность католичества До¬ стоевский и памекает в речи Шатова в «Бесах». * «Народы», 3*6- ворпт Шатов, «слагаются и движутся» не разумом или рйёсуд- ком. не паукою, а «силою иною, повелеваюЩёю’й господствую¬ *) Во избежание напрасны* недоразумении, считаю нужным отметить,' что моя книга «Католичество» рассматривает его. в сто существе и идеале, не в историческом обнаружении, со стороны положительно и абсолютно-пеиноу в нем, по со стороны его недостаточности. К тому же п начинается она с услов¬ ных предложений. Поэтому никакого противоречия между ее содержанием и тем, что утверждаю я здесь, нот, как ясно из одновременно почти выпгёдшей в свет моей «Культуры Средневековья». По ныпепптм временам и людям, к сожале¬ нию, приходится делать подобные отоворки. 45
щею, но происхождение которой неизвестно и псоб'яспимо. Эта*сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая. Это сстт, сила беспрерывного и пеустанпого подтверждения своего бытия и отрицания смерти», «искание Бога». Она может быть и есть далее в необ¬ разованном и диком, некультурном пароде, как может отсут¬ ствовать и часто отсутствует в образованном и учепом человеке. «Ни один народ еще не устраивался .на началах науки и разума: не было ни разу такого примера, разве па одну ми¬ нуту, по глупости... Разум и наука в жизни народов всегда, те¬ перь п с начала веков, исполняли лишь должность второстепен¬ ную и служебную: так и будут исполнять до конца\ веков», И религия основываться на разуме ттс может. Ведь «ппкогта раз¬ ум не в силах был определить зло и добро или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал...» А какая же религия ^без различения добра и зла? Если принять во внимание, что имевшему веграво- славном или русской народе Достоевский усматривает эту высшую CHjtjr, делающую простого русского мужика носителем истинно-христианского идеала, и если сопоставить с этим, по¬ следовательный рационализм католического богословия, ,вы¬ двинутое мною положение оказывается отчетливо не высказан¬ ным у Достоевского только по недоразумению или случайным обстоятельствам. Но. конечно, и рационализм ложен- лишь как отрицающий высшее ведение и горделиво ставящий себя на его место, не довольствуясь скромною служебною ролью. Таков рационализм католичества, и в этом тот же основ пой недоста¬ ток римской религии. Все почти, если не все, высказывания Достоевского о ка¬ толичестве контексте. ТЯ все Ш совер¬ шенно очевЙ^д,^ТО он видел в католицизме п печто положи¬ тельное. «Католическая идея» «износилась» («Граждапттл», 1873, ^ 5Т)» но пс целиком: в ней осталось христианское со¬ держание. Как идея религиозная, опа являлась и является принципом общественной и политической жизни, образуя на¬ циональности и давая нм «живую жизнь» «ТТод этой идеей впродолжение тысячелетия» «сложились» нации, «проникну¬ тые ею насквозь» (Дн. 1877, янв., I, х). создалась «западно-ка¬ толическая цивилизация» ('«Гражданин», 1874, № т). И по¬ добно' тому, как православная идея наиболее полно и совер¬ шенно выразилась в России, возглавляющей славянство, идеА католичества стала «главиото идеею» Франции и сделала Фран¬ цию совершеннейшею свсею выразительницей. В течеппс «по¬ чти двух веков, Франция, вплоть до самого недавнего погрома и уныния своего, все время и бесспорно—считала себя во главе мира, по крайней мере, тгравствеипо, а временами п политиче¬ ски, предводительницей хода его и указательиицей его буду¬ щего» (Дн. 1877. янв. И, т)- Таким образом, Франции в за- 46
падно-христианском мире принадлежит то же самое место, что России в восточно-христианском. Следовательно,4-^ католиче¬ ство обладает известною организацией л объединяющей силой, несмотря на свою ошибочность и недостаточность, па свое стиль ярко сказавшееся в той же Франции вырождение. If, разумеется, не Достоевскому, защитнику абсолютной ценно¬ сти индивидуального и национального, отрицать гголожигель- ное значение этой страны католицизма. Впрочем, здесь он не вполпе точен, особенно если не принимать во внимание про¬ слеживаемого им вырождения католичества в социализм. С од¬ ной стороны, слагая нации, в частности, французскую, как гла¬ венствующую, католичество, с другой стороны, националь¬ ность разлагает. Оно, вводящее везде один латинский язык, отрицающее местные церкви, только терпящее местные беобен- ностя, отвергает идею всечеловеческого организма или взанмо- дополняющсгося единения наций во имя религиозного интер¬ национала, во имя единства отвлеченного л рассудочного. Все это, как и взгляды самого Достоевского, может пока¬ заться голословными утверждениями, в лучшем случае—безот¬ ветственными интуициями: ведь мы не верим фактам, не убеж¬ дены в правильном н беспристрастном их подборе. Для обос¬ нования изложенной концепции католичества необходимо, пользуясь охарактеризованным выше «методом», углубиться в психологический анализ католической идеи и выяснить нераз¬ рывную, органическую связь ее моментов. Такой анализ дан в «Легенде о Великом Инквизиторе», и не следует смущаться некоторою неясностью изложения; она неизбежна потому,-что взгляды Достоевского высказывает Йван Федорович JCjipaMa- зов, характеризующий (немпого, конечно, сильно) свою ле~ генду, как «только бестолковую поэму бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал». «Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни эти сделались хлебами». Вот первое дьявольское искушение, настолько свя¬ занное с двумя другим^, что оно без них, как и они без него, немыслимо, не выражено вполне. О по покоится на глубоком знании эмпирической челопеческой природы, соединенном с презрительным неверием в возможность обожепия человека. Всякая деятельность человека, в частности, моральная и гиозпая его деятельность—так думает «страшнцй* .и- ^уйный дух, дух самоуничтожения и небытия»—мотивировка бенов- пымн потребностями эмцирической человеческой природы. 1о- воря грубо и конкретно, человек живет и действует, созна¬ тельно либо бессознательно руководствуясь надеждою на хлеб земной и насущный. Никаких идеальных потребностей, ника¬ кой тяги к абсолютному в нем нет; а если и есть, то лишь как нечто второстепенное и производное. «Накорми, тогда и спра¬ шивай с них добродетели!» «Ты», говорит инквизитор Христу, «хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обб- 47
том свободы, которого они, в простоте своей и в прирож¬ денном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся,—ибо ничего и никогда не было для человека и человеческого общества невыносимее свободы! Л видишь ли сил камни в этой нагой и раскаленной гпетыпе? Обрати* их в хлебы, и за Тобой побежит человечество, как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что Ты отымешь руку Свою, и прекратятся им хлебы Твои». Действительно, свобода и необходимость заботиться о хлебе насущном несовместимы. Ради хлеба, ради удовлетворе¬ ния своих насущпых эмпирических потребностей человек пой¬ дет в рабство: «лучше поработите нас, по накормите нас*. А в царстве свободы он очень быстро убедится, что «свобода п хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо ни¬ когда, пи когда не сумеют они разделиться между собою». По¬ чему же не сумеют?—Да потому, что люди «малосильны, по- рочпы, ничтожна и бунтовщики», потому, что м-’яЬс рбйльна лишь эмпирическая природа. Но это значит, что они не могут быть и свободными в том высшем смысле, какой раскрыт До¬ стоевским в применении к идеалу православия. Свобода— «хлеб небесный», но небесному хлебу «в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени» не срав¬ ниться с земным. Мотивация исето эмпирическими потребно¬ стями, утилитаризм в религии и морали, является отрицанием свободы, ибо свобода как раз и есть независимость от эмпирии, обладание самим собою истинным, которое, как мы знаем, при¬ обретается самопознанием—смирением и страданием, а не гор¬ дынею мнимо-своим. Тем, что люди вместо «знамени хлеба пебесного» стремятся к «знамени хлеба земного», они показы- вашзу что дарсвобоДы до* тйжеаг, что онй готовы*- отдать 'свою свободу за их усцокбёние. Но как же люди, отдающие свою свободу, могут быть «бунтовщиками»?—Да, они и отдлют-то свободу свою потому, что «устроены бунтовщиками», а бунтовщики не могут быть счастливы. Это во-первых; во-вторых—надо различать свободу истинную от свободы мнимо£, которая на самом деле рабство, и помнить, что, отказываясь от первой и будучи на самом деле рабом, человек может считать и считает себя свободным. «Ho- знай», говорит инквизитор, «что теперь... эти люди уверены более, чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем, сами же они принесли нам свободу свою и покорпо положилхг ее к йогам нашим». Однйко, из одних эмпирических потребностей, пз хлеба земного все не выводимо: «тайна бытия человеческого не в том, чтобы трлько жить, а в том для чего жить». Без цели жизнй человек откажется и от хлеба. В психике челове¬ ческой есть иррациональные с точки зрештя утилитаризма, но осиовпые стремления. И «единоличное существо» п «целое 48
человечество» шцут, «пред кем преклониться». Им нужно нечто бесспорное, т.-е. такое, чтобы все его признавали, нечто абсо¬ лютное. Если не все признают поклоняемое достойным покло¬ нения, оно не бесспорно. II «потребность общности пре- клонепия и есть главнейшее мучение всех людей, которое ве¬ дет ic борьбе, к взаимному истреблению. Это понятно.—По су¬ ществу своему потребность в «преклонении» является тягою к абсолютному. Свободное существо для того, чтобы остаться свободным, должно само найти и признать абсолютное, не в силу пользы его и не в силу его эмпирической убедительности. Но для существа песвободпого или рабствующего эмпирии аб¬ солютность определяется эмпирическими признаками, т.-е. именно пользою или «хлебом» и общезначимостью, как всеоб¬ щим признанием. А всеобщее признание, в свою очередь, опре¬ деляется внешними признаками. Только «внешнее силы» мо¬ гут «навеки победить и пленить совесть... слабосильных бун¬ товщиков». Есть три таких силы—чудо, тайна и авторитет. Их отверг Христос, отвергая искушения умного духа. Он отказался от них потому, чт/ef «возжелал свободной любви человека», свобод¬ ного избраийя добра, свободного следования Ему. Но людям подобное искушение не но силам. Их природа ие может отка¬ заться от чуда, как отказался от него Христос; они не могут полагаться на свободное решение своего сердца в минуты «са¬ мых страшных основных и мучительных душевных вопросов своих». «Человек ищет не столько Бога, сколько чудес»„и, от¬ вергнув чудо, сейчас же отвергнет и Бота. Далее.—«Вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда» Христос, высоко ставя достоин¬ ство человека и желая свободного признания и свободного ре- шения, «взял все, что есть необычайного, гадательного и не¬ определенного». а поставил это перед людьми. Он указал на тайну; по предоставив раскрытие ее свободным усилиям своих последователей. П непостижимой тайною остается, почему* столь немногие осуществляют Его завет, почему так, мало, по- видимому, избранных, Как же решить эту тайпу слабому чело¬ веческому уму, как успокоиться человеческому сердцу? Только одним способом можно достичь, если пе первого, то второго, практически наиболее важпого: надо убедить людей,-что «не свободное решение сердец их важно ii не любовь, а тайна, ко¬ торой онп повиноваться должны слепо, даже мимо пх сове¬ сти». Убедить же можно лишь посредством чуда и посредством авторитета, который основывается на том же чуде и на хлебе Земном. Итак, .анализ эмпирической природы человека приводит к весьма низкой его оценке. В нем и над ним господствуют ма¬ териальные потребности, без удовлетворения которых ом жить не может, и которые определяют всю его деятельность, равно—
и религию н мораль. Правда, в нем есть п жажда абсолютного, требующего преклонения, и потребность в этом преклонении, и—«третье п последнее мучение»—«потребность всемирного соединения». Но эти иррациональные потребности, во-пер¬ вых, связаны с основною материальной, а, во-вторых, истинно утолпмы лишь путем свободпого искания, свободного труда и свободной любви, путем свободы, т.-е. преодоления первой п основной. Если нет сил на свободу, т.-е., если материальная потребность господствует, жажда абсолютного может быть онравдана лишь внешне—авторитетом, чудом, тайною и, в кон¬ це концов, удовлетворением потребности материальной или пользою. Само «всемирное единение» при этой условна может быть осуществлено только извне, внешнею силою, т.-е. тоже посредством чуда, тайпы и авторитета п посредством зсыпой власти. Христос ис бросился впиз, остался тверд в своей вере сво¬ бодной. «О, конечно, Ты 'поступил туг ’Гордо и великолепно, как Бог, но люди~то,~но слабое буптующее племя это-^о^ш-то боги’ лай» Не боги, отвечает христианский идеал, по свободпо могут обожиться; да и Христос победил искушение и ^посту¬ пил тут» не «как Бог»,, а как человек. Инквизитор обожил человеческое, а, с другой сторопы, отверг возможность обоже- нпя человека. Потому он и поддался на «третье диаволово ис¬ кушение», т.-е. признал ошибку в отказе, Христа от земной власти л правоту католичества, эту власть йзявитетб * свои руки и «исправившего» дело Христа. Грех католичества в том, что оно нс верит л Хрнста-Бо- гочеловетса л Хрлсту-Богочеловеку, а верит скептическому и циническому уму дьявола. Но это еще не все. У Христа на¬ шлись ученики, нашедшие в ееб^енлу для по¬ двига свободьг. Только таких избрал ни¬ ков немного, «несколько тысяч, да и то богов». Остальные— слабые и лукавые бунтующие рабы. За что же они гибнут в «неопокойстве, смятении и несчастий»Или—несколько рас¬ ширяя и видоизменяя вопрос—за что страдают люди, страдают невинные дети: за что «замученный ребенок... бил себя ку¬ лачком в грудь и молился в зловопной конуре своей нсискуп- ленпыми слезками своими к «Божепт.ке»? Как же могло так •случиться, что Бог Любви «отверг сдинствсттый путь, которым можно было устроить людей счастливыми» (а ведь надо сде¬ лать счастливыми и спасти всех)’ Возлюбивший людей «по¬ ступил какУш и не любя их вовсе». Значит, Он пли не Любил их, ПлП ошибся. Мало признать грех католичества и основную его ошибку. Надо еще понять, что она ошибка любви, правда — любовь уничтожающая. Великий Инквизитор тоже был В пустыне, питался акридами и благословлял свободу; ои «готовился стать г число пзбраппнков... «восполнить число». Но ои «очнулся
ir нс захотел служить безумию». Он не захотел личного своего спасения ради любви к слабым, немощным и подлым и, зная, что его или подобных ему ждут муки, на эти муки идет во имя счастья людей. «Неужели мы не любили человече¬ ства», спрашивает он, «столь смиренно сознав его бессилие, с любовью облегчив его ношу...?» «Нет, нам дороги и слабые».— Они любили человечество, по тот же Великий Инквизитор говорит совершеннейшему Человеку: «Я не хочу любви Твоей, потому что сам и с люблю Тебя... Мы не с Тобой, а с ним, вот наша тайна!» А если нет любви к Человеку, нет и не может быть любви и к людям, и, следовательно, первоисточное чувство было пе любовью, по чем-то совсем иным. Иначе оно не привело бы себя к саморазложению и самоотрицанию, иначе христианство в католичестве нс стало бы люцифериапством, А оно становится им. Исходя из оцепки и понимания человечества не верою Христовой, но верою в слова «умного духа», католичество хочет превратить камни в хлебы, накор¬ мить голодных, для того, чтобы они пошли за ним. Оно, зная тайну свободы, стремится поработить людей о б м а п о м, вы¬ ставляя себя, как истинное учение Христово. «В обмане этом и будет заключаться наше страдание, пбо мы должны бу¬ дем лгать». Оно «исправляет» подвиг Христа и основы¬ вает его на ч у д с, тайне п авт о-p п т е т е. И. наконец, сознавая необходимость для себя земной власти, оно смело берет третий дар дьявола: «мы взяли от него Рим и меч Ке¬ саря и об’явили лишь себя царями земными, царями еди¬ ными...». Оно умеет ждать, трезво оценивая человеческую при¬ роду, п зЯает: человечество истомится в своей свободе и при¬ несет ее к погам того, кто даст ему хлеб и обманом успокоит его совесть. Пускай сейчас люди бунтуют, пускай даже отвер¬ гают Бога. Все равпо, рано или поздно «глупые дети» рас¬ каются и, запутавшись в дебрях, куда заведут их «свободный ум и наука», возолигот о помощи. И тогда католическая цер¬ ковь даст им «тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы». Запуганных п робких за¬ ставит оно работать, но зато даст им радости., «разрешит нм и грех», а для успокоения их примет всю ответственность на себя. «И вес будут счастливы, вес миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только и будем несчастны... Тихо умрут они, тйхо угас¬ нут во имя Т вое, п за гробом обрящут лить смерть. Но мы сохрацпм секрет, и для их же счастья будем манить их паградою небеспою' п вечною». Есть своя величавая красота в этой любви, убивающей себя и все же,как-то оправдываемой безмолвным, тихим поце¬ луем Христа. Но мне сзтцественпо подчеркнуть глубину, вну¬ треннюю силу и убедительность диалектики, такую се орга¬ ничность, что по одному звену необходимо восстанавливаются 61
все остальные. II это не злостная, пристрастная диалектика полемиста, сводящего весь католицизм к погоне за «материаль¬ ными скверными благами». — Католичество взято в самом благородном споем обнаружении, в героизме величайшей жер¬ твы ; и взято со стороны «руководящей», «высшей идеи» своей, не со стороны того, насколько и как она опознается'и чем она, сознательно или бессознательно, подменяется. Пускай даже нн один католик, пи один иезуит никогда не договаривался до идеи «Великого Инквизитора»: она тем пе меиее можег быть основною в католичестве и как-то должна быть осиовиою в силу внутренней своей убедительности. Довольно «и одного такого, стоящей» во главе, чтобы нашлась, наконец, настоящая руководящая идея всего римского дела, со всеми его армиями и иезуитами...'Я... твердо верую, что этот единый человек и не оскудевал никогда между стоящими во главе движения». Итак, основанием католичества, как индивидуальной и как социальной религиозности, является утвержденпс, что царство Христово от мира сего* Ътй ХрйстОс царства земного удер¬ жаться не («Гражданин», 1874, №л). Римская цер- ковв ме *ожет уступить и ни за что нс уступит своей светской власти и «лучше согласится, чтоб погибло христианство со- ^ всем, чем погибнуть светскому царству Церкви». Но провоз¬ гласив такое положение, католичество «тем самым провозгла¬ сило Христа нового, на прежнего не похожего, прельстивше¬ гося на третье диаволовег мскуАеигге, на царство земное». При этом земное властвование римской церкви, кайГидеал ее. •должно быть понято шире, чем простое обладание государ¬ ством Петра. — «Об'едп ценная Италия стучалась уже в во¬ рота Рима», а панство как раз и открыло «спой секрет», но- новому выразило свою вековечную идею. Эта новая формула, vаЫеет догмат непогрешимости к свет¬ ской и-государственной власти? Он. повпдимому. устанавли¬ вает только одно: при известных условиях безошибочны пап¬ ские решения в вопросах перм, культа и дисциплины. Можно обвинять папство в гордыне, человеческой илтгантихристовой; но какое основание виде/ь в догмате непогрешимости фор¬ мулу притязаний иа государственную власть? — Признать себя высшим судьей и законодателем в делах веры при усло¬ вии приоритета религиозного начала и необходимости подчи¬ нить ему все. значит, рассуждает Достоевский, признать себя главою всех государей земпых. воскресить древнюю идею всемирного владычества и единения* и окончательно продать Христа ва царство земное. В 1§7з г. 7 августа Пий IX обратился с письмом к импе¬ ратору Вильгельму, где, между прочим, он говорит: «... эти меры могут'лишь колебать ваш престол. Говорю откровенно... потому, что считаю своим долгом говорить истину всем, хотя 52
бы и не като^рам, ибо всякий приявший креще¬ ние прина дл сжит более или менее — я не могу здесь из’яснить в подробности почему — принадлежит, го¬ ворю , более или менее i*a н е». Конкретно — папа заступается^ перед императором за его подданных, даже за еретиков, и за¬ ступается не как предстатель, но как власть имеющий, ибо даже еретики имеют право принадлежать ему, папе. Если вспомнить, что в религиозном вопросе невозможен никакой компромисс, станет ясным, что из слов папского послания вы¬ текает и государственное верховенство иаитд. Вот почему До¬ стоевский и считает возможным дать такое свободное пере¬ ложение мыслей Пия IX: «Это вы думаете, что я только ти¬ тулом государя Папской области удовольствуюсь? Знайте же, чю я всегда считал себя в л*а дикой всего мира и всех д а р е й з е м н ы х, и не духовным только, а земным, настоящим и х господином, властителем и им¬ ператором. Это я — царь над царями игоспо- д и н над гос и о д с т в у ю ш и м и, и мне одному принад¬ лежат на земле судьбы, времена и сроки; и вот я всемирно об’япляю это теперь в догме моей непогрешимости» (Дп. 1876, март I, 5. Ср. 1877, май—июнь, III, з). Нет вообще вопроса, который бы стоял вне религии. Но это положение приобретает,особый смысл, когда речь идет о католичестве, и когда Достоевский утверждает, «что нет теперь в Европе вопроса, который бы труднее было разрешить, как вопрос католический, и что нег и не будет отныне в будущем Европы такого политического и социального затруднения, к которому не примазался бы и с которым не соединился бы католический римский вопрос» («Гражданин», 1874, № i). Тут надо различать две стороны. — Во-первых, в существе своем католичество является выражением западно-ромаиской куль¬ туры и тденолыю принимается всеми «за общее знамя соеди¬ нения всего старого порядка вещей» (Дп. 1877, май—июнь. II, 2). Сознательно или бессознательно для всего романского мира его культура есть культура римская и католическая. Во- вторых, сама римская церковь представляет активную силу, которая пронизывает всю жизнь, всю ее стремится сплотить в себе и себе подчинить. Выше уже указано, что римская религия создала и орга¬ низовала романскую культуру, высшее и совершеннейшее вы¬ ражение которой дано во Франции, «нации католической кполпе и всецело». "В XIX в. кажется смешным называть Францию «католической, представительницей катил и честна», может быть, это еще смешнее в веке XX. И тем нс менее До¬ стоевский убежден в своей правоте: «Франция есть именпо та¬ кая страпа, которая, е с л н-б в пей и с оставалось даже Ли единого человека, веря нГе го п е толь в лапу, подажевБога. все-таки будет оставаться страной ( 53
но преимуществу католической, представптеЛницей, так ска¬ зать, всего католического оргаппзма, знаменем его...» (ib.). Иными словами, развитие культуры Запада п культуры Фран¬ ции преимущественно п есть развитие римского католичества. Как недостаточное и грешное выражение христианства, католичество пе может быть внутрепно единым; оно несет в себе начальную раздвоенпость, семя разложения, прежде всего — противоречие христианской и римской идеи. Л и сама римская, древне-римская идея может дать только внеш¬ нее и временное единство, обреченная на разложение. С этой точкй зрения, Великая Французская Революция была ничем иным, как «последним видопзменепием и перевоплощением той же древне-римской формулы всемирного единения» иди видоизменением папской формулы, в которой вслед за отвер¬ жением христианства отвергнуто уже и панство. Великая Революция — самоотрицание католичества, переродившегося в чистый общественно - политический идеал, безрелигиозный (Дневн., 1877, дай—июнь, ПТ, 1). Это идея «успокЬетия и устройства человеческого общества уже без Христа л вне Хркста», давно подмененного папизмом. ГТ Франция «устами самых Отделенных атеистов своих» провозгласила «Liberte, figalite, Fratemite — ou la mort», т.-е. точь-в-точь как бы провозгласил это сам папа;.. — «его слогом, его духом, настоящим духом я" слогом папы средних веков» (ib., япв., I, i). Атеизм — как ясно уже йа‘«Легепдн о Ве¬ ликом Инквизиторе» — противоречит католпцпЗму только видимо. «Франция», повторяет Шатов мысли Ставрогипа. «в продолжение всей своей длинной истории была одним лишь воплощением и развитием лдел римского бога и .если сбро¬ сила, .наконец, в бездну своего, бота -и, у дарилась в довдзц* м&тг %сФ-тйкп здьрбййёг ^ ^атЪ;ШчеСтва». Если она «мучается..., то едпнетвеппо по вине католичества, ибо отвергла смрадного бога рпйского. а пог.ого не сыскала». Революция умножила армию собственников и предала Францию в руки буржуазии. А буржуазия, перйый я есте- ‘ственнтлй враг демоса, «извратила естественный ход стремле¬ ний демократических и обратила их в жажду мести и непа- висти». Так был сделан дальнейший шаг к разъединению или обособлению — «в сущности, единение исчезло окончательно. Олигархи имеют в виду лишь пользу богатых, демократия лншъ пользу бедных, а об общественной пользе, пользе всех п ббудущем^всей Франции... иикто не заботится, кроме мечта- телей-соЦиадистов л мечтателей-лозитивнетов, выставляющих вперед науку...». Ио паука бесспльпа, во всяком случае — бессильна В данный момент, а «мечтатели», хотя п управляют, самл управляемы «спекулянтами». Демос, которого олптархи держали в темноте и невежестве, думает только о «грабеже
собственников», наивно предполагая, что этим путем разбо¬ гатеет, и «что в том-то и состоит вся социальная идея, о кото¬ рой... толкуют... вожаки». (Дн., 1876, март/1, 4). Таков реальный процесс. Он выражает собою внутрен¬ нее развитие идеи католицизма. — «Новая формула» Великой Революции «оказалась недостаточною». Но вековечное стре¬ мление человечества к искандю «новых формул идеала и но¬ вого слова, необходимых для развития человеческого орга¬ низма», увлекло мечтателей далее. Они «бросились ко всем униженным и обойденным, ко всем не получившим доли в но¬ вой формуле • всечеловеческого единения, провозглашенной» 1789-м годом. «Они провозгласили... всеединенис людей на основаниях всеобщего уже равенства, при участии всех и ка¬ ждого в пользовании благами мира сего, какие бы они там ни оказались» (Ди.,. 1877, май—июнь, III, 1). Это и есть со¬ циалистическая идея, «совершенно естественный фазис... преж¬ ней мировой католической идеи и развитее ее» (ib., янв,, II, i). Правда, французский социализм кажется проте¬ стом против католицизма всех «задушенных» им «людей и наций». Но, во-первых, это не мешает ему быть «заверше¬ нием» католической идеи, а, во-вторых, идея «и а с и л ь- Чгтвеиного единения человека», идущая от древнего мира и сохраненная в католичестве даже в смысле «идеи освобожде¬ ния духа человеческого от католичества», «облеклась тут именно в самые тесные формы католические, заимствованные в самом сердце духа его, в букве его, в материализме его, в деспотизме его, в нравственности его» (ib.). Французский социализм весь построен «по католическому шаблону, с като¬ лической организацией и закваской» (ib., май—нюнь. И. 2). Социализм — продукт разложения като’пццпзма пли сама католическая идея, доведенная до последних своих логических пределов. Он такое же атеистическое перерождение католи¬ чества, как и вера Великого Инквизитора, более этого—он и есть сама эта вера, а Великий Инквизитор па самом деле со¬ циалист. Отсюда ясно, что дальнейшее развитие социали¬ стической идеи должно ее привести к самоуничтожению и к тому возврату в церковь и к религии, о котором пророчествует герой «Легенды». Весь вопрос в том. способно, ли само като¬ личество дать изголодавшемуся человечеству хлебы, превратить в них камин своего учения. А в связи с этим стой! другой во¬ прос: какова политика папства и его идеалы во вторую поло¬ вину семидесятых годов, когда Достоевский писал свой «Днев- цйк». Социальная революция, по мнению и предчувствиям До¬ стоевского, неизбежна: она вытекает из логически-цеобходи- мого развития западно-романской культуры, т.-е. чз развития католической идеи. Надвигается что-то грозное, «социальный, нравственный и коренной переворот во всей западно-евро- 5 Ф. М. ДостоевскпП. 65
пейской жизни». Страшная революция «грозит потрясти все царства буржуазии во всем мире, ...грозит сковырнуть их прочь и стать на их место». Поэтому все. кому дорог существующий порядок, долнсрА блюсти католичество, как «общее знамя соединения всего старого порядка вещей». (Ди., 1877 май— июнь, II, 2). Стремящееся к власти над миром папство должно учитывать этот момент. И «армия папы» — пезупты — уже направила своп ряды на Францию. «Им несомненно необхо¬ димо обработать Францию в новом и уже окончательном виде..., дать стране новый организм... на веки вечные». В этом ^для Достоевского вся подкладка авантюры Мак^Магона (ib., III, 4). В этом же для него последнее основание политики Бисмарка, который, стремясь уничтожить Францию, борется за протестантизм против клппичестпа: «важнейшая опасность для соединенной Германии кроется именно в римском католиче¬ стве», что Достоевский старается-показать, я путем позитивно- дипломатическою анализа. Во всём мире 'у папства только один защатяиУГ— Франция, на ее меч папство только .и может расчитывать, «если только этот меч она успеет опять' тверд о захватить в свою рук у» iil>., сен¬ тябрь, I. з). «Пока жива Франция, у католицизма есть силь¬ ный меч, и есть надежды на европейскую коалицию» fib.' ноябрь, III, 2); п сам он может /еще объединять Фракцию «хотя бы внешне-политически». У папства своп цели. И если, в чем нельзя сомневаться, католический вопрос есть вопрос мировой, он и должен ре¬ шаться в мировом масштабе. Защищая н осуществляя себя, католичество должно вступить в борьбу с православной идеей. II действительно, воинствующие клерикалы ненавидят Рос- йгю. ~'40Ь. т, прелат, а сам папа* громко, в с радостью говорил о «победах ту¬ рок» й Предрекал России «страшную будущпость». Этот уми¬ рающий старик, да еще «глава христианства», нс постыдился высказать всенародно, что каждый раз с веселием выслуши¬ вает о поражении русских» (Дн., 1877, сентябрь, I, 3). Дорога католичества намечена. — Как только загорелся восточный во¬ прос, иезуптьг бросились во Францию, чтобы произвести там государственный переворот и вызвать войну с Германией, исконным врагом католицизма. «Франция была выбрана и предназначена для страшного боя. и бой будет. Бой неми- хотя я «есть еще малый шанс, что будет отложен». Но, нач$ДОэввс£, этот бой сразу же станет всеевропейским гг выдви- не! восточный вопрос. * Достоевский надеялся на победу пра¬ вославного Востока (ib., сентябрь. I, $). Теперь, когда мы успели основательно забыть историю семидесятых годбв, и Бисмарка, и Мак-Магона, и генерала Черняева, соображения ДосДоевского могут показаться пло¬ дом своеобразной мании преследования, тем более, что он не¬ бо
однократно и настойчиво пишет о «католическом заговоре». Мы, конечно, не помним, что тогда и в английских и в немец¬ ких газетах писалось о «воинствующем католицизме», о Фран¬ ции и катил ичестве. как главных врагах Германии. Впрочем, дело не в этом... В европейской политике XIX в. церковь не выступала, как явственный, очевидно-влиятельный, осознан¬ ный собою и противниками фактор борьбы. Религиозная проблема решалась в категориях борьбы светской, понималась, как проблема только политическая и культурная. Но это не препятствовало ей оставаться религиозною л в смысле неосо¬ знанной подпочвы движения, и в том смысле, который позво¬ ляет считать французскую революцию п французский социа¬ лизм фазисами развития католицизма. Ведь римская церковь омирщплась; и естественно, что религиозная борьба стала борьбою 'мирскою. Можно, как Достоевский, считать рели¬ гиозное основною скрытою пружиною всего, а светское — только внешностью. В этом случае неизбежно придется пред¬ полагать или раскрывать «католические заговоры» и «масон¬ ские» организации. Можно, с другой стороны, считать осно¬ вою всего политические, даже социально-экономические явле¬ ния и рассматривать все религиозные или церковные факты, позволяющие предполагать заговоры, весьма характерною для эпохи идеологическою надстройкою п необходимыми эпифе¬ номенами процесса. Ни то, нн другое не правильно с точки зрения истинной идеи Достоевского. — Вся политико-соци¬ ально-религиозная жизнь представляет единство, религиозные илп же социально-политические явления — не более, как односторонние ее обнаружения. И. в конце копцов. не столь уже важно для существа дела, хотя и весьма показа¬ тельно, в каком ряду явлений ярче и полнее обнаруживает себя исторический процесс. Предположения Достоевского в конкретности своей не оправдались; он бы сказал: «католический заговор» не удался. Но это не изменяет его прогноза. Он полагал, что последняя попытка католичества захватить власть все равно закончится для него неудачею, а потому поставит его перед новою пробле¬ мою. Ведь католическая идея не умерла. — «Католичество умирать не хочет, социальная же революция и новый социаль¬ ный период в Европе тоже несомненен: две сцлы несомненно должны согласиться, два течения сбиться» (Дн., 1877^ ноябрь, II[. з). Как же иначе, раз оба течения, обе силы — два аспекта одного и того же католичества? Расчеты на Фран¬ цию оправдаться не могут: она рано или поздпо будет раз¬ давлена. Тем самым католичество потеряет меч и не сможет уже опереться на земных государей или государства. Ему придется искать иную опору, п оно найдет ее в народных массах. Если Достоевский уб-жден в неизбежности социального переворота и торжества «четвертого сословия» в Европе, то 57
столь же он убежден и в саморазложении социалистической идеи и нового социального строя. Попытки построить новое общество, по его мнению, приведут к борьбе всех против всех, к отчаянию л разочарованию. Глупое людское стадо долго будет метаться из стороны в сторону, но. в конце концов, пой¬ мет, что без веры, без Бога жизни не устроишь. II тогда-то пробьет час торжества для папской идеи, уже знакомой Пам на слов Великого Инквизитора. «Если папство... будет покинуто и отброшено правитель¬ ствами мира сего, то весьма и весьма может случиться, что оно бросится ц об'ятйя социализма и соединится с ним воедино». «Пана выйдет ко всем нищим пеш и бос и скажет, что все, чему они учат и чего хотят, давно уже есть в Евангелии, что до сих пор лишь время нс наступало пм про это узнать, а теперь наступило, л что он, папа, отдает им Христа и.верит в муравейник». Тогда придет время папству еще раз указать на себя, как на "единственную всемирную власти (Дн., t8?JV III, з). Католицизм «обратится к народу, ибо некуда ему идти больше, обратится именно к предводи¬ телям наиболее подвижного и иодымчатого элемента в народе, социалистам». Социализм вдруг предстанет, как подлинно¬ католическое учение, а католичество, окончательно продав Христа, даст социализму организацию, единство и абсолют¬ ное, повидпмому, оправдание. (Дн., 1877, ноябрь, III, 3), У папы, скажут новые проповедники, ключи царства небесного, 7i «вера п Бога есть лишь пера в папу», непогрешимого заме¬ стителя Бога на земле, владыки времен п сроков. Сначала выше всего ставилось см»ирен<иё, но тейерь папа его отменил, и «если ста^шС братья вгПхгп неЛ Хотят^ вас принять if себе, как братьей,■ tif 4 палки 'и сами войдите в их дом и за¬ ставьте их быть .вашими братьями силой». Теперь сам Хри¬ стос говорит: «Fraternite on la niort» (Будь мне братом или го¬ лову долой!)». II о грехах нечего беспокоиться Т все грехи происходили от бедности. «Только веруйте, да и не в Бога, а только в Папу п в то, что лишь он один есть царь земной, а прочие должны исчезнуть, ибо и им срок пришел. Радуй¬ тесь же теперь и веселитесь, ибо теперь наступил рай земной, все вы станете богаты, а через богатство л праведны, потому что все ваши желания будут исполнены, и у вас будет отпята всякая .причина ко злу». (Дн., 187 март, I, 5). Та#Л*редставляется Достоевскому последний фазис в раз¬ витий католичества и его идеи, который является окончатель¬ ной дехристйанцзацией католичества и действительным кон¬ цом всей Католической культуры, открывающим дорогу пол¬ ному торжеству на земле истинного христианства или право¬ славия. В торжестве православия на земле он убежден: «Сие и буди, буди!». 58
Трудно, разумеется, оценивать гадания и пророчества, и всякая попытка начертить путь конкретного будущего спра¬ ведливо вызывает сомнения и недоверие. Прежде чем по¬ дойти к правде этого недоверия, я должен указать на то, что к тем же гаданиям и пророчествам Достоевского возможен и иной подход. Именно, их можно и должно рассматривать, как своеобразное проектирование в будущее наблюдений над на¬ стоящим и оценок его. II с этой точки зрения они оказыва¬ ются чрезвычайно плодотворными и меткими. Мы привыкли рационалистически раз’едннять и противо¬ поставлять друг другу различные сферы жизни. Мы говорим о политике, как о чем-то совершенно отдельном и отличном от религии, даже от социальной и экономической жизни*. И разъединяя ряды явлений, мы затрудняем себя в большинстве случаев искусственными вопросами о влиянии одного ряда ыа другой. Так мы признаем аксиомою, что религия есть внутреннее, индивидуальное дело, и считаем единственно правильною по¬ становкою вопроса ту, которая покоится на противоположе¬ нии церкви и государства, как некоторых самостоятельных п особых величии. Разумеется, всякий скажет, что церковь и государство переплетаются, что разделение их во многом ис¬ кусственно. Но все же основанием является не связанность их нерасторжимая, а расторженность. Для нас единство является производною множества. П я знаю лпшь один вид «монизма» — монизм исторического материализма. Однако этот монизм тоже исходит из множества, предполагая, что основание жизни находится только в одной категория ее про¬ явлений. Утверждением всеединства, пониманием религии в смысле всеединства, раскрывающегося не только как религиозное, но п как политическое, и как социальное, Достоевский противо¬ поставляет механистнчески-атомистической концепции обще¬ ства органическую. Для него единство первее «множества, об¬ разуя п ставя его. Раз’единенность — факт вторичный, а со¬ знание отличггости, скажем, общественно-политической жизни от религиозной объясняется недостаточным проникновением в сущность вопроса. Ведь только на пердый взгляд социа¬ лист. н атеист кажется человеком нерелигиозным, а француз¬ ская революция отрицанием религиозного идеала. .Щря бли¬ жайшем рассмотрении единство жиэвй вегшгйвает я обнару¬ живает себя. Поэтому установление отношений между цер¬ ковью и государством является не только чем-то недолжным, но н нереальным, мнимым. А с другой стороны, неясность или невысказанность религиозного момента в политике либо общественности чили общественно-политического в религиоз¬ ности нисколько не соответствует подлинной действительно¬ сти. Может быть, никто не видит протестантско-религиозного 59
момента в дипломатии князя Бисмарка, может быть, и сам он его не видит и не подозревает в мотивах своей деятельности. II тем не менее он может, существовать и существует. Точно так же возможно, что Великий Инквизитор только образ фап- тазпи, и подобного ему никогда не было и не будет; и все-гаки он типичен н в некотором смысле существует. Сам Достоев¬ ский не формулировал свою идею с полною ясностью, он ино¬ гда поддавался господствующему уклону мысли п говорил о каком-то реально существующем «католическом заговоре». Но нам-то существенна его подлинная идея, а не недостаточность ее определения. , Мы не склонны считать религию п церковь могучями дви¬ гателями жизни: достойно ли это просвещенного человека, признавшего религию личным делом каждого? Что же ка¬ сается психологии темных масс п «бессознательной» жизни, так это — не должное, а потому и... не существующее. Есте¬ ственно. что мы недооцениваем политическую деятельность католичества н связь ее с католической идеей. Но если только- мы отрешимся от высокомерной своей предвз&тости, мЫ сейчас же у$йдйм7 'fitf католичество было политически действенным и политикайствующнм не только в Средние Века пли в XVI— XVII веках, айв XVIII и в XIX, что оно политично и сейчас. Приводимые Достоевским факты могут быть умножены. Не будет недостатка и в принципиальных .высказываниях. В 1881 г. лапа Лев XIII в энциклике «Diuturrititn illud* высказал чрезвычайно интересные и показательные соображения. — Естественным п необходимым началом власти, гопорпт он, является Бог: таково учение католичества. Однако это уче¬ ние ничего еще не говорит о формах власти п ее организации, «de rerum publicarum modis». Для церкви (значит^ церковь — высшая решающая , инстанции безразлично (nihil enim est, cur non Г.Г), будет jrti власть в руках одного пли в руках многих, только бы налравлепа она была на общую пользу. Поэтому «н^ запрещаются» (non prohibentur) и рес¬ публики. В прежнее время «первосвятители римские, устано¬ вив священную империю, освятили политическую власть как единоличную». Теперь, очевидно, они в лице Льва XIII освящают ее и как республиканскую. Беда не в демократии, а в новых политических учениях, отрицающих божественное происхождение власти и возводящих начало ее к «решений* толпы» (arbitritfm multittiidinie). Это учение дало начало «лжи¬ вой фйлософии, так называемому новому нраву». Из него же лройсз^Ми cfinimae pestes», т.-е. коммунизм, социализм п ни^лизяГ.~ Впрочем, если обратить внимание на политику Льва ХПГт! тайие явления, как «христианский социализм»,, можно усмотреть в католичестве тенденции не только к при¬ знание демократического принципа вообще, но и к призна¬ нию принципа социалистического,—конечно, с отрицанием СО
крайних выводов, атеизма. материализма и классовой борьбы. В общем н целом существо католической идеи, заключен¬ ные в ней потенции и стремления схвачены Достоевским верно, хи1я, по условиям полемики, л недостаточно освещена цоло- жительиая сторона католичества, правда, не столь уже важная, поскольку проблема поставлена «эсхатологически», и внимание направлено на последние судьбы человечества и царство Хри¬ стово на земле. Но тут мы и подходим к вопросу о правде недоверия ко всяким эсхатологическим построениям и гада¬ ниям. Признавая всю ценность эсхатологизма, как метода из¬ ложения л концентрации идеи, мы должны выяснить свое от¬ ношение к нему и по существу. В брошюре «Наши новые христиане» * *) Константин Леон¬ тьев резко высказался против мечты Достоевского о всеобщем примирении людей в лоне православия. Это, утверждает Ле¬ онтьев, «не есть православное пророчество, а какое-то обще- гуманитарное». Мечта Достоевского носит «слишком розовый оттенок»; она слащава и бессодержательна и сво¬ дится к той «окончательной гармонии пли благоустройству человечества» (примем. 1885 г., стр. 2I3), которые остроумно высмеяны самим же Достоевским в «Записках из Подполья». Пользуясь tep.Mii пологие ft Достоевского, можно сказать, что Леонтьев обвиняет его в сочувствии «католическому» идеалу. С другой стороны, мо мнению Леонтьева, христианство пе ве¬ рит в возможность земного рая, и Церковь «ничего особенно благотворного» в будущем от человечества пе ждет. «Любовь, прощение обид, правда, великодуйгие были й останутся на¬ всегда только коррективами жизни, паллиативными сред¬ ствами, елеем на неизбежные и даже полезные нам язвы. Никогда любовь п правда не будут воздухом, которым бы люди дышали, почти не замечая его». Так будет л так должно быть по учению Церкви.' Царство Божие н*е 6т мира сего, о «той же новой землей о том новом небе, которые обещаны нам Спасителем* п учениками его, по уничтоже¬ нии этой земли со всеми человеческими делами ее», мы ничего не знаем. Несомненпо, прав Вл. Соловьев, а не Леонтьев, и Достоев¬ ский разумел под «всемирной гармонией и благоденствием» нечто принципиально отличное от идеала социалистических утопий и католицизма. Но все же ^Достоевский мечтал о та¬ кой гармонпи, как о завершающем моменте в развитии чедове- М 1SS-J г.: перепечатана г дополнениями п "Собрании сочинений», т. 8, сц>. 151—215; вторая статья—«О всемирной любви. Речь Ф. М. Достоевского на вупшпвекон празднике», cip. 173 ел. Ср. В л. Соловьев «Приложение» * «Трем речам в память Достоевского»—«Заметка в защиту Достоевского от обвинения в «ловом христианстве». Собрание сочинений. 2-е изд., т. Ш, с ip. 219—223. *1
чества «здесь, на земле», и указания Соловьева на изменчи¬ вость самой земли, на зависимость ее состояния от нравствен¬ ного состояния людей, дела не меняют. Воп-рос в том, является ли истинное единение людей концом пли целью всего их раз¬ вития или же чем-то лежащим в совсем иной категории, чем-то в буквальном смысле слова потусторонпим. Достоев¬ ский склонялся к первом}' ответу. В этом его «хилиазм», в :»гом его укчон к католичеству, во имя земного искажающий абсолютное п обусловливающий существенные ошибки по¬ строения. Всеединение людей и мира должно заключать в себе всех людей: и еще не рожденных, и живых, и умерших. Поэтому оно не может быть временным моментом развития. Напротив, включая все ценное п самом времени, все cm мгновения, очи по необходимости должно быть всевремеиным. Для него со¬ вершенно не существенно, наступит ли когда-пибудъ пли не наступит относительное земное благоденствие; а всякое земное благоденствие неизбежно относительно уже' *тгЬтомут что на земле включить умерших не может. Идея прогресса неприемлема и ложна ро самому существу своему, с необхо¬ димостью приводя или к «душевной драме Герцена», пли к проклятым вопросам Ивана Карамазова, или к необдуманно- наивному фантазированию Федорова. Истинное всеединство в условиях земного бытия не должно быть и не 'может быть. Продолжим несколько эту мысль. — Предполагая истин¬ ное бытие как вссединос. мы тем самым включаем в его все- временность и надмпрпость все моменты времепп и мира, по крайней мере постольку, поскольку они бытийны. а потому и ценпы. И следовательно, смысл и цель земного бытия вообше не могут быть выражены в накоА-яйбуЖь его моменте, а тольйо^-во^*к^единстве всех моментов. - Но точно так же и смысл или цель Индивидуального ,существования и суще¬ ствования народа лпбо общества должны быть понимаемы только с точки зрения всеединства. ТТ если действительно у русского пли французского народа есть своя особая миссия, эта миссия осуществляется в целом народного развития, а не в какой-ппбудь момепт времени. Ее осущесТвлснность не в конце народной жизни п не в начале ее. и не в какой-нибудь Точке на линии, конец с началом связующей.. Допуская, что миссия Росснл правильно определена Достоевским, нет необ¬ ходимости допускать, что она в какой-то момент целиком и конкретно выразится. Во-первых, все равно целостное выра¬ жение ее-В: условиях действитёлт.пости земной невозможно. Во-втор&х, мыслимо, что целостность эта созидается всеедин¬ ством эмпирически, времепно тт иространствепно, раздроблен¬ ных моментов, .среди которых найдется местр и опознанию ее Достоевским. Равным образом, п католичество не нуждается для полноты своего олицетворения ч той картине, которую R2
.дал нам Достоевский. Картина эта должна Сыть понята только как проекция всеврсмеиного единства ца плоскости временной Жизни,—проекция, может быть, психологически и неизбежная, ыо условная. Она может покоиться на прозрении, только не в будущее, а во всевременность, и для правильной оценки ее необходимо отказаться от понимания ее как пророческой. Некоторые намеки на развиваемые мною соображения у Достоевского есть: они рассеяны в словах старца Збснмы и в передаче их Алешею. По ясно Достоевский себр этого не представлял. Он подошел к проблеме с навыками и запросами человеческого разума, для которого всеединство и всевремен¬ ность весьма мало постижимы. Поэтому его эсхатологиям и принял форму современного хилиазма, граничащего с осмеян¬ ной им же утопией земного безрёлигиозного рая. Но рацио¬ налистический, т.-е. по преимуществу человеческий и созна¬ тельно-нерелигиозный подход характерен как раз для католи¬ чества, достаточно показавшего его в своей догматике и дея¬ тельности. Он уместнее п естественнее в католицизме. Од¬ нако. скажут "мне, именно в католицизме он по данному во¬ просу н не выражен с такою полнотой и яркостью. Это спра¬ ведливо, и для этого есть свои причины. Католицизм, рабствуя эмлирнп п служа «князю века сего», строит земпое царство, тогда как православие, по край¬ ней мере, доныне, менее всего занято подобною задачею. Но. всецело погружаясь п мир и омдрщаись. католицизм, пока жива в нем идея Божества и потустороннего мира, рассматри¬ вает земную эмпирическую жизнь как средство достижения жизпп небесной, правда, представляющейся ему в очертаниях ц красках земной. Для пего земной труд самоценностью и абсолютным значением не обладает Кгб теория резко про¬ тиворечит практике, н для католика вполпе мыслима самая бессмысленная деятельность, лпшь бы она предписывалась религиозным законом. Эта внутреннее противоречие католи¬ цизма находит себе внешнее выражение в противоречии принципиального обесценения земной жизни рели¬ гиозным католичеством и принципиального утвержде¬ ния ее католичеством безрелиглозным. т.-е. западные социализм ком. Но безрелнгнозиое католичество зрке перестает быть хри¬ стианством и, как религия, гибнет. Иными словами, католиче¬ ство может строить хлл-иастическую концепцию только в меру утраты нм христианского момента. Православие, практически как будто равнодушное к эм¬ пирии, тем не менее глубоко ощущает £е божественную ткань. КУпо приемлет жпзнь*так, как принимал ее и сам Достоевский. Ohq ищет бытие и правду в последних низинах зла. Оно старается все понять и все оправдать, т.-е. во всем Усмотреть божественную основу. Для православия поэтому абсолютным Значением обладает всякая индивидуальность, бесконечно це¬ 63
нен всякий творческий, ие «рабский», а «сыновний», труд. И оно не может допустить, чтобы люди жили, трудились и стра¬ дали только для нравственного упражнения, только для того,, чтобы спасти себя. Попятно, что в своей концепции буду¬ щего православие не может обойтись без земной жизни и этим сближается с тем католичеством, которое католичество рели¬ гиозное отрицает. Для православия соблазнительны хнлпа- стическне утопии, но оно понимает их религиозно. И сам До¬ стоевский отметил эту своеобразную особенность русского социализма, коммунизма и нигилизма. Очевидно, проблема удовлетворительным для православия образом не может быть разрешена п духе релпгиозно-катодл- ческого теоретического отрицания преображенного мпра с утверждением иепреображешюго мпра на практике. Точно так же неприемлемо для православия и решение, предлагае¬ мое безрелш*лозным католичеством. Остается, повиднмому, только путь синтеза обоих решений. Надо попытаться, взяв второе решение, понять его "религиозно. Но этот путь заво¬ дит а тупик. Он оставляет без ответа Карамазовскис вопросы, не оправдывает достаточным образом предшествующие эпохе благодепствия моменты и труд всякого. Он ведет к нелепой мечге о магическом воскрешении мертвых, как «общем деле», или к отчаянию. Наконец* он является человеческим, рацио¬ налистическим, а потому и недостаточным решением* Достоевский и остановился в этом тупике. Чтобы выйти из него, он должен был преодолеть остаток живого и в нем католицизма — религиозный рационализм, отказаться от сво¬ его религиозного хилиазма, который, как ни как, а очень на¬ поминает изображаемый им последний фазис католичества, совершенно отброса?* идей, прогресса х прямом полно поста- щагмг Пробл ему -То*$а сами собой, отпали бы га¬ дания й вызывающие сомнения н недоверие пророчества. Тогда бы идея его предстала в более реальном и конкретном виде, а оценка католичества выиграла в полноте и ясности. И Здесь Достоевский поставил проблемы. Но тем он н глубок неисчерпаемо, что требует не согласия с собою, а творческого развития его мыслей. 9 Л. Карсавин^
О ПРИРОДЕ САТАНИНСКОЙ
О природе сатанинской, (По Достоевскому). Художественное видение жизни направлено у Достоев¬ ского преимущественно на те моменты бытия, в которых скре¬ щиваются в сгущенном виде самые насущные религиозные, этические и социальные интересы, особенно на те, где мировое зло обнажается до самых своих корней и проедает душу чело¬ века насквозь. Поэтому его образы дают богатый материал для исследования проблемы зла. Статья моя посвящена лишь не¬ большой части этой проблемы,—именно, содержит в себе лишь этически-релипюзпос рассмотрение вопроса о существе, до¬ шедшем до предела зла, о природе сатанинской. Спешу огово¬ риться при этом* что читатель, отвергающий существование сатаны, может разуметь под сатанинскою природою просто характер всякого существа, дошедшего до крайней ступени зл&. Взгляды, изложенные мною, не представляют собою уче¬ ния Достоевского. В отвлеченной форме он нигде не выска¬ зывал их от себя; поэтому я и не решаюсь утверждать, что Достоевский признал бы их выражением своих мыслей. Свя¬ зал ы они с Достоевским тем. что для развития их отправным пунктом служит в статье жизнь в тех ее проявлениях, которые раскрыты Достоевским, особенно в «Братьях Карамазовых». Обсуждение вопроса о крайней ступени злой'воли воз¬ можно лишь с точки зрения целой системы этики и даже все¬ стороннего учения о всех ценностях. Здесь, в краткой статье, такая система и с может быть развита и обоснована; поэтому приходится опереться на готовую и широко известную систему этических и религиозных учений. Исходным пунктом для меня послужит христианское миропонимание, тем более, что и Достоевский стоял на его основе. Христианин убежден., что абсолютная ценность есть Бог и Царство Божие, т.-е. первозданный мир, поскольку он про¬ должает дело Божие, пребывая в совершенном единении со своим Творцом; а в том царстве мира, которое состоит из су¬ ществ, временно заблудшихся или даже бесповоротно отпав¬ 67
ших от Бога, положительною ценностью обладает все то, что ведет вновь к Царству Божию. Существо, дошедшее д«> предела зла. ненавидит Бога и Царство Божие, а также все, что ведет к Нему. Оно борется против Бога и всех, кто вступает на путь Божий. Это положе¬ ние принимают, пожалуй, все христиане, но вслед за ним, для проникновения в тайники природы Сатаны, нужно решить еще вопрос, есть ли для него борьба пр'отпв Бога первичная цель, цель сама по себе, или же она только средство для достижения еще более дорогой ему цела* В первом случае перед нами было бы существо, бескорыстно сеюш;ее зло вокруг себя, наслаждающееся гибелью и страданиями всего живого просто потому, что чужое страдание есть страдание. Во втором случае эго—существо, корыстно злое, т.-е. при¬ чиняющее зло ради приобретения себе какого-либо блага. Само собою разумеется, бескорыстно злой более ужасен, чем ко¬ рыстно злой. Если существо, враждебное Богу ради какой либо своей ^мнимой) выгоды, есть Сатана, то тот, кто ненавидит Бога просто и непосредственно, без всякого отношения к своему я, есть Сверхсатана. Для более ясного понимания раз¬ личия .между этими двумя видами существ, остается еще только определить, какое именно благо, несовместимое с бытием Бога и любовью к Нему, может Сатана предпочесть Богу? Ответ вы¬ текает из самого вопроса: быть самому Богом,, быть выше Бога—вот притязание гордыни сатанинской; отсюда вытекает, как следствие, как производное явление, ненависть к Богу и творению Его. Краткого размышления достаточно, чтобы убедиться, что существо, названное нами .Сверхсатаною, невозможно. Непо- ср£д£тйенная ненависть к Богу и сотворенному Им-бытию, как таковому* была бы также непосредственною ненавистью л к своему собственному бытию; но непосредственное отри¬ цание самого себя—невозможно; ненависть к себе возникает всегда лишь как производное явление, напр., как следствие недовольства тем, что я трусдий, или неостроумен, или не¬ красив, вообще не обладаю каким-либо воображаемым или действительным достоинством. Невозможность непосредственной ненависти к Богу и ко всякому бытию, как таковому, есть одно из следствий неосу¬ ществимости вообще абсолютного зла, тогда как абсолютное добро, именно, Бог и Царство Божие, существует. Абсолютное ЗД&, уничтожение бытия просто ради уничтожения его, будучи высшею целью Сверхсатапы. не вносило бы никакого раздвоения в его поведение: такое существо, прибегая ко лжи и лицемерию, надевая на себя личину добродетели или даже используя в целях обмана смесь подлинного добра со злом, было бы вполне последовательным, раз только средства ведут к ег£> верховной цели—уничтожению бытия. 68
Известию, как современные этические системы, выросшие на основе «Критики практического разума» Канта, дорожат по¬ следовательностью поведения (Липис, Коген, Мюнстерберг и др.). считая ее существенным признаком нравственности. Сверхсатана, будучи последовательным, был бы удовлетворен своею деятельностью, поскольку достижение его верховной цели зависит от него; единственным источником страдаипй этого существа было бы сознание того, что оно способно до¬ стигать только умаления бытия, но никогда не будет в силах довести до полной гибели других и самого себя. гак. чтобы водворилось совершенное Ничто. Если бы такое существо было возможно, то в мире встре¬ чались бы случаи истязания, производимого просто ради истязания, не из мести, не из ненависти, не вследствие собствеиной измученности, вызвавшей слепое озлобление про¬ тив всех, не для упоенпя своею силою, не для победного тор¬ жества над чужим бытием н далее не от скуки, а просто потому, что чужое страдание давало бы удовлетворение истя¬ зателю само по себе, без всякого отношения к нуждам £го я, т.-е. совершенно бескорыстно. Удовле¬ творение от чужого мучения здесь не было бы корыстью, так как, согласно иредположеипю, верховная цель за¬ ключалась бы в причинении другому существу страданий, а удовлетворение истязателя было бы только выражением того, что цель его достигнута; точно так же, напр., бескорыстное жертвование собою ради блага отечества, правда, дает удовле¬ творение герою, до не ради этого чувства своей удовле- творенностн^ совершает он свой подвиг, и потому эта приятная внутренняя отметка того, что верховная цель (спасение •отечества) достигнута, нс придает поступку никакого оттенка корысти. Вследствие органической сращенносгн всякого инди¬ видуума с мировым целым1), такое бескорыстное, самозабвен¬ ное принятие к сердцу блага других индивидуальностей, а также .высшего, чем моя индивидуальность, бытия вполне воз¬ можно, но невозможно, чтобы существовала такая же самозаб¬ венная, бескорыстная работа, направленная на осуществление чужих страданий. Правда, Достоевский дает много, слишком даже много картин беспричинного, повидимому, мучительства; •общий осадок от его мира остается такой, как будто он допу¬ скал сверхсатанинскую злобу; однако, в столь утоячч-епном вопросе нельзя полагаться на общее впечатлений, необходимо подвергнуть анализу хоть некото^е, наиболее яркие из его образов. Особенно сконцентрированы они в главе «Бунт» Ивана Карамазова. Здесь туркам бросающие вверхч грудных ^младенцев и подхватывающие их на'штыки на глазах матерей, 1) См., напр., мировоззрение, выраженное в моей квите «Мир, как орга¬ ническое пеюе». №
турки, ласкающие младенца, чтобы его рассмешить, и в тот момент, когда он радостно хохочет и тянется ручонками к пи¬ столету, спускающие курок; здесь и русский мужик, оппсап- ный Некрасовым, мужик, секущий слабосильную лошаденку по плачущим, .но «кротким глазам»; здесь генерал, затравив¬ ший в глазах матери дворового мальчика за то, что он, играя камнем, нечаянно зашиб ногу любимой генеральской гончей. Однако, это не те люди, в душу которых, вплоть до самых со¬ кровенных тайников, вводит пас Достоевский; глубочайшие мотивы их поступков остаются нам неизвестными: быть мо¬ жет, национальная вражда между турками и славянами, замо¬ ре нность мужика, безумное самомнение генерала, удалившее его на безмерное расстояние от «подлого раба» (так, что травля ребенка есть для него не более, как интересное зрелище)— источники этих гнусностей. Более знакомы нам основные причины самого возмути¬ тельного явления—истязания детей своими родителями* Иван Карамазов рассказывает, как «интеллигентный образованный господин и его дама секут собственную дочку, младенца семи , лет, розгами»... «Папенька рад, что прутья с сучками, «садче будет», говорит он, и вот начинает «сажать» родную дочь. Я знаю наверно, есть такие секущие, которые разгорячаются с каждым ударом до сладострастия, до буквального сладостра¬ стия, с каждым последующим ударом все* больше и больше, псе прогрессивнее. Секут минуту, секут, наконец, пять минут, се¬ кут десять минут, дал мне. больше, чаще, садчс. Ребенок кричит, ребенок наконец не может кричать, задыхается > «Папа, папа, папочка, папочка!» *). Далее он говорит о пятилегией дебрчке, которую родители «били, секли, иииали ногами, ие-зная сани за что, обратили все т&ю синяки; наконец, дршли и до высшей утончен¬ ности: в холод, в мороз заппралп ее на псю ночь в отхожее место, и за то, что опа не просилась почыо (как будто пяти¬ летий ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще может в этп лета научиться проситься)—за это обмазывали ей всё лицо ее же калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла!» (XIII, 256). Первый из этих рассказов, пи- видимому, есть намек на «дело Кронеберга» и защиту его в суде Спасовичем, о чем подробно рассказано в «Дневнике писателя» ,за 1876 г. у). На суде оказалось, что отец, приезжая вечером домр# со службы, наказывал свою девочку за проступки, со- 'верщейадье ею днем, за дАсъ, за развившийся, по его мнению, у реЙ^ЯГ^затаепный порок», а в день особентйо тяжелого истязатйгя-^за то, что ребе и ой рылся в сундуке мачехи, сломал ее вязальный-крючек, взял («украл», как говорили родители) 1 21) Собр. соч. Достоевского, лзд. G, 1004 т. т. XIII, стр. 255. 2) Фсвра4ь, гл. П, стр. 57—84, т. XI (нзд. G, 1905 г.). 70
из ее сундука чернослив. Без сомнения, здесь нет истязания ради истязания. Первоисточники этой жестокости в борьбе родителей с недостатками детей очень сложпы и разнообразны, здесь есть задетая семейная гордость, честь п честолюбие, и возмущение падением идеала детской невинности, и ненависть человека к собственным порокам, как в зеркале, отраженным в детях, и властолюбие самодура, не допускающего, в особен¬ ности, чтобы близкие и подчиненные ему люди преступали его запреты, п т. п. мотивы. Наказание или борьба уже в процессе своего осуществления может превратиться в истязание. «Тут именно иезащищспность-то этих созданий», говорит Достоев¬ ский, «и соблазняет мучителей, ангельская доверчивость ди¬ тяти, которому некуда деться и не к кому нтти,—вот это то и распаляет гадкую кровь истязателя. Во всяком человеке, ко¬ нечно, таится зверь,—зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу спущенного с цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печепок, и проч. (XIII, 256). Думается, что этот ужас возникает так: наказание, как и всякое нападение, пробуждает сильные эмоции, чрезвычайно понижающие сознательность человека: в таком состоянии легко могут проснуться самые архаические, атавистические ин¬ стинкты, и тогда ребенок, хватающийся ручкою за палец своего мучителя, ища спасения у него же и от пего же, ка¬ жется мучителю злобно сопротивляющимся и еще более рас¬ паляет его ярость; тут каждый дальнейший шаг ведет еще ниже в глубину дочеловеческой жизни с ее страшною напря¬ женностью борьбы и звериными проявлениями упоения по¬ бедою, окончательного преодоления и т. п чувствами и по¬ ступками *). Гораздо более сложны и утончеины проявления зла в душе причудливого создания фантазии Достоевского, у Лизы Хохлаковой (в главе «Бесенок» в «Братьях Карамазовых», XIV, стр. 265—270). Она преподносит любимому его Алеше целый букет душевных извращенностей самого гадкого свой¬ ства. «Вы в мужья не годитесь», говорит она, «я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому, которого по¬ люблю после вас, вы возьмете и непременпо отнесете, да еще ответ принесете». Она заявляет ему, что не стыдится его н не уважает, потом продолжает: «Я все хочу зажечь дом. Я воображаю: как я пойду и зажгу потихоньку, непременно, чтобы потихоньку. Они- то тушат, а он то горит. А'я знаю, да молчу. Ах, глупости! И как скучно! *) См. об эмоции, как рудиментарном поступке, как о рудименте живот¬ ных, до-человеческих инстинктов, мою книгу «Основные учения психологии о точки зрения волюнтаризма», гл. «Эмоции». в Ф. М. Достоевский. 71
Она с отвращением махнула ручкой. — Богато живете,—тихо проговорил Алеша»... «Пусть я богата, а все бедные, я буду конфекты есть п сливки пить, а тем никому не дам».., «13ы злое принимаете за доброе», говорит Алепга, «это минутный кризис, в этом ваша прежняя болезнь, может быть, виновата. — А вы таки меня презираете! Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать злое, и никакой тут болезни нет. — Зачем делать злое? — А чтобы нигде ничего не осталось. Ах, как бы хорошо, кабы ничего не осталось! Знаете, Алеша, я иногда думаю наделать ужасно много зла и всего скверного, и долго буду тихонько делать, и вдруг все узнают. Все меня обступят и будут показывать на меня пальцами, а я буду на всех смотреть. Это очень приятно»... «А может быть, вы думаете, что я вам всё это нарочно, чтобы вас дразнить? — Нет, не думаю... хотя, может быть, и есть немного этой потребности. — Немного есть, никогда перед вами не солгу, про¬ говорила она, со сверкнувшими каким-то огоньком 'гла¬ зами. \ Самую отвратительную мерзость она преподносит ему под конец: «Я читала про какой-то, где-то суд, что жид четырех¬ летнему мальчику сначала все'пальчики обрезал на обоих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и рас¬ пял, п поток на суде сказал, что мальчик умер скоро, через четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, все сто¬ нал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо! — Хороню? — Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит н стонет, а я сяду против него и буду ананас¬ ный компот есть. Я очень люблю ананасный компот. Вы любите? Трудно понять, как у человека язык поворачивается ска¬ зать такое; кажется, что перед нами существо, неисцелимо извращенное, дошедшее до предела падепия, а между тем, стоя*/.Всмотреться внимательнее, и тотчас же обнаружится, что здесь нет сверхсатанинской злобы, и что в числе слож¬ ных источников этого извращения есть требование чистого добра, чистой любви без малейшей примеси личных мотивов, и презрение к себе за неспособность к такому добру. Кончает она беседу просьбою: .72
«Алеша, спасите меня!» «Я убью себя, потому, что мне все гадко! Я не хочу -жить, потому, что мне все гадко! Мне все гадко, все гадко! Алеша, зачем вы меня совсем, совсем не любите!», закончила она в исступлении. — Нет, люблю!—горячо ответил Алеша. — А будете обо мне плакать, будете? — Буду. — Нс за то. что я вашею женою не захотела быть, а просто обо мне плакать, просто? — Буду. — Спасибо. Мне только ваших слез надо. А все остальные пусть казнят меня и раздавят ногой, все. все, не исключая никого! Потому, что я нс люблю никого. Слышите, ни-ко-го! Напротив, ненавижу! Ступайте, Алеша, вам нора к брату!—оторвалась она от него вдруг. — Как же вы останетесь?—почти в испуге прогово¬ рил Алеша. — Ступайте к брату, острог запрут, ступайте, вот ваша шляпа! Поцелуйте Митю, ступайте, ступайте! И она с силой почти выпихнула Алешу в двери». Чистой любви она требует от Алеши, без сомнения, также и от себя. Ананасный компот впервые появился на сцену так: «Знаете, я про жида этого как прочла, то в^ю ночь так и тряслась в слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и пла¬ чет (ведь четырехлетние мальчики понимают), а у меня все зта мысль про компот не отстает» (XIV, 269). Только что человеческая душа прониклась чистою сим- патлею к страдающему ребенку, п вдруг причудливая игра Ассоциаций подсовывает дш области подсознательного неле- иый компот. Как не возмутиться духом против этой гнуспо- «сти, тем более, что такое странное сочетапне представлений вовсе не есть чисто теоретический и притом непроизвольный процесс смены образов: под ассоциациями, самыми хаотиче¬ скими, даже возникающими в состоянии душевной болезни, кроются, как первоисточник их, подсознательные устремле¬ ния воли. Трудно сказать, какой мотив таился в душе Лизы. Быть может, яркая, ужасающая картина распятия мальчика не только потрясла ее душу состраданием к ребенку, но и бессознательно пробудила страх за себя, как это часто бывает, когда человек видит или даже только цредставляет себе что- либо особенно ужасное; однако, тотчас же является и. созна¬ ние того, что мне то бояться нечего, я в полной безопасности и довольстве, в такой же мере, как бывает тогда, когда «ем любимый ананасный компот». Эта примесь к страху за дру¬ гого еще и страха за себя, да к тому же с таким нелепым само¬ успокоением, «подрывает веру в добро, вселяет в душу пре¬
зрение к себе и ко всему миру: «псе гадко», «ах, как бы хорошо, кабы ничего не осталось!» Такой быстрый переход от усмотрения зла в себе к отрицанию добра и в других, ко¬ нечно, возникает уже на почве гораздо более глубокой порчи души, чем страх,—именно, на основе гордости, не допускающей, возможности того, чтобы, если я оказался плохим, другие был» хороши. Сердцеведец Зосима знает этот путь, прямо ведущий к вратам ада, и предостерегает от недоверия к себе и другим: «Брезгливости убегайте тоже, и к другим и к себе: то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается.,.» «Не пугайтесь никогда собственного . вашего малодушия в достижеппи любви, даже дурных при этом поступков ваших нс пугайтесь очень» (XIII, 6з). Какую спстематическую форму может принять это не¬ верие в добро, мы знаем из разреза души Ивана Карамазова. Как и Лиза, не найдя чистого добра в себе, он стал не в меру зорким к злу в других и усомнился в существовании добра вообще. «Он сам, может, верит ананасному компоту» говорит Алеша. «Он тоже очень теперь болен, Lise». — Да, верит!—засверкала глазамд Лиза. — Он никого не презирает,—продолжал Алеша.—Он. только никому не верит. Коль не верит, то, конечно, и прези¬ рает» (XIV- 269). Что отрицание добра не есть первичная основа воли Лизы, видно уже из того, как она казнит себя за «бесенка» л душе своей : «только что удалился Алеша, она тотчас же отвернула щеколду,. приотворяла капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд "через десять, высвободив руку, она тихо, мед¬ ленно прошла на свое кресло, села, вся выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик на выдавившуюся из под ногтя кровь. Губы ее дрожали л она быстро, быстро шептала пром:ебя: «подлая, подлая, под¬ лая, подлая» (270). Утонченные формы истязания путем причинения не физических, а нравственных страданий, напр., отношение Екатерины Ивановны к Дмитрию Федоровичу Карамазову, отношен не Грушенькн к людям, Настасьи Филипповны, Фомы ОпяЬхияа и др. героев Достоевского, явным образом также возникают, как вторичное явление, обыкновенно, на почве какой-либо психической травмы (душевного поранения), развивающей жажду мести всем людям, всему обществу, не¬ доверие ко всякому человеку. Конечно, всякое поранение предполагает душу, несовер¬ шенную, испорченную какими-либо видами самолюбия или.
•себялюбия, которые весьма разнообразны. Так, бывают, напр.. себялюбцы, вовсе не интересующиеся другими людьми, не гордые и не завистливые, а только сосредоточенные на -своей деятельности, любящие свою активность, проявле¬ ние своей энергии,—бывают среди них и такие, которые направляют эту энергию на высокие, сверхлпчпые цели, .однако так, что сверхличное служит для них лишь сред¬ ством удовлетворить свою самость, наполнить свою душев- лую жизнь разнообразимы: интересным содержанием или из¬ гладиться своею ловкостью, искусством, талантом и т. п. (Эгоцентрические характеры, см. о них в главе «Характер» л моей книге «Основные учения психологии с точки зрения волюнтаризма») ; наоборот, другие себялюбцы сосредоточены на отношении их самости к другим я; у них пет равнодушия ж чужой жизни, они проявляют чрезвычайно подвышенный, однако отрицательный интерес к другим я, выражающийся в .зависти или гордости, не терпящей чужого превосходства. Таким образом всякая форма самолюбия и себялюбия ведет к отчуждению от других людей,, которое может дойти до таких пределов, что себялюбец, ничуть не будучи злобным или мстительным, способен причинять людям тяжкие стра¬ дания просто лишь от скуки (Клеопатра, втыкающая булавки в грудь невольниц) или из любопытства (Ставрогин, кото¬ рому одинаково доступна красота «и зверского сладострастия и подвига», что возможно только при крайнем эгоцен¬ тризме). Принимая во внимание множество и разнообразие путей возникновения зла на основе нарушения гармонии между человеком и миром, вследствие большей, чем должно, любви к своему я. приходится признать, что даже и Достоевский не дает образов, устанавливающих бесспорно существование нс- пависти к чужому благу, как первичного устремления воли, нс дает права допускать такую природу, которую мы назвали сверхсатанинскою. Н. К. Михайловский, в своей статье о Достоевском: «Же¬ стокий талант», утверждает, что «есть люди, мучающие других людей не из корысти, не ради мести, не потому, что бы те .люди им как нибудь поперек дороги стояли, а для удовлетво¬ рения своей мучнтельской наклонности» *). По его мнению, многие герои Достоевского такие истя¬ затели. Напр., «Человек из подполья» мучит своими разгово¬ рами проститутку, доводя ее до неутешных рыданий, и в изо¬ бражении этого утонченного истязания «Достоевский отверг «все впешние, посторонние мотивы: герой мучит, потому что ему хочется, нравился мучить. Ни причины, ни цели тут нет, да вовсе их, по мысли автора, и не надо, ибо есть жестокость, *) Собр. соч., т. V. изд. 4. стр. 58 с.
безусловная жестокость an uiul t'iir sicli и опа-то интересная (там же, стр. и). Сам Достоевский, по его мнеппю, такой же истязатель, отличающийся только от обыкновенных мучителей своим великим художественным талантом, который он пополь¬ зует для истязанпя читателя. Доказывает оп свой тезис путем рассмотрения ранних произведений Достоевского, изобилую¬ щих художественными недостатками: «Двойник», «Чужая жена и муж иод кроватью», «Вечный муж». Характерно, что н совершеннейшие произведения Достоевского Михайловский считает содержащими в себе множество орудий бесцельной пытки, но не доказывает своей мысли анализом их по не¬ достатку времени и места. «Позднейшие произведения», го¬ ворит он, начиная с «Преступления и наказания», и особенно самые последние—«Бесы», «Братья Карамазовы»—переполне¬ ны ненужною жестокостью через край» (стр. 49). Следуя трафарету нашей передовой печати все и вся об’яснять условиями социальной жизни, Михайловский усма¬ тривает причину развития «жестокого таланта» у Достоев¬ ского в том, что у него не было определенного общественного идеала, и особенно в том, что русская действительность до эпохи великих реформ, а также вскоре после нее, препятство¬ вала выработке таких идеалов и активной общественной жизни. Из рассуждений Михайловского, однако, явствует, что он не поставил проблему мучительства, как первич¬ ного мотива воли, достаточно отчетливо и не доказал суще¬ ствования такого явления. Он говорит о мучительстве «без: утилитарной подкладки», без материальной «выгоды» для мучителя. Но выгоду, в более утонченном смысле, наир., для утоления самолюбия, он вряд ли стал бы отрицать; по край¬ ней мере о Фоме Опискине («Село Степанчиково и его оби¬ татели»), на подробном обследовании которого on основывает свою статью, он говорит: «словами «ненужная жестокость» исчерпывается вся нравственная физиономия Фомы и, если прибавить безмерное самолюбие при полном ничтожестве, так вот и весь^Фома Опискин» (стр. 25). Но самолюбие, к кото¬ рому нужно прибавить еще упижения, испытанные им, как приживальщиком, от генерала, прежнего владельца села Сте- панчикова, а также обиды от неудач на литературном по¬ прище—вот первичные страсти и чувства, из которых роди¬ лась его мстительность, выражающаяся в издевательстве над. людьми. Йтгц^ ненависть всегда есть производное явление, обусловдефшое догонею за каким-нибудь личным благом; од¬ нако, благо это может быть не физическим, а утонченным ду- шевлым. ^аже отпадение Сатаны есть не первичное проявле¬ ние его воли, а производное. По мнению отца церкви св. Григория Богослова, «первейший из небесных светов» утра¬ тил свет и славу «по гордости своей» и «захотев быть богом,. 76
весь стал тьмою» М. Отсюда следует, что сатана знает о совер¬ шенстве Бога. И попятно: абсолютная цепность всяким, кто усмотрел ее (даже настолько, что позавидовал ей), не может быть не признана ценностью, но может быть отвергнута волею или. вернее, может стать предметом извращенного отпошения к ней воли: сатана вместо того, чтобы полюбить Бога больше себя, любит только идею божественности и хочет присвоить себе это достоинство, или, буде это невозможно, унизить Бога, чтобы удовлетворить своей первичной стра¬ сти—гордости. Он примирился бы с Господом, если-бы Господь исполнил его требование, когда он, указывая на все царства вселенной, сказал: «все это дам тебе, если, иадшн, покло¬ нишься мне» (Мф. IV, 9). Такой дух, видящий больше, чем мы, не может ипой раз не поддаться очарованию неотразимого превосходства Бога, и существ, сливающихся в согласной любви к нему, но до конца, до преклонения перед Господом, оно не дойдет. «Я был при том», говорит чорт Иван Федоровича, «когда умершее на кресте Слово восходило в небо, неся па персях своих душу распятого одесную разбойника, я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих «осанна», п громовый вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и все миро¬ здание. И вот клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми «осанна!». Уже сле¬ тало, уже рвалось из груди, я ведь, ты знаешь, очень чувстви¬ телен и художественно восприимчив. Но здравый смысл,— о, самое несчастное свойство моей природы—удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение!» (XIV, 337). Благими намерениями ад вымощен, да„ именно благими: ведь дьявол, отвергая Бога и Царство Божие, уж конечно не говорит себе и, тем более, другим: «я поступаю так из гордости, зависти и самолюбия»; без сомнения, он оправдывает свое по¬ ведение какими-либо соразмерными своей дерзости, весьма высокими мотивами, напр., уверениями, что он любит людей, больше, чем Бог, и хотел бы дать им больше счастья, чем пре¬ доставил им Творец. «Мефистофель, говорит Карамазовский чорт, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ыу, это как ему угодно, я~же совершенно напротив. Я, может быть, единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра» (XIV, 336 стр.). Облик такого существа и все поведение его оказывается в высшей степени сложным, двойственным, сотканным, пови- димому, из противоречий, как и рисует его Достоевский. Она *)*) См. об этом в о мнениях других отцов церкви—Макария «Православно- дошатичское богословие», нзд. 5, ецх 404—411. X 77
выступает с намерением не губить, а созидать, однако, не¬ пременно свое царство, по своему плану, Ломимо Бога и вопреки Богу. Сравнительно простейший путь для этого со¬ стоит в том. чтобы обольстить чсювска благами ннсшего порядка, направить все помыслы его на устройство с помощью науки «муравейника» (любимое сравнение Достоевского), в котором все были бы обеспечены хлебом земным. В торопли¬ вом беге к этой цели человек, отвергший Бога, считает себя в праве начать с истребления всех, кто кажется неподходящим по складу своей души для муравьиной жизни, и, таким обра¬ зом, вместо любви на деле выступает на первый план нена¬ висть. «Они прямо об’явдяют, говорит Достоевский в «Диев- нике писателя», что для себя ничего нс хотят и работают лишь' для человечества, хотят добиться нового строя вещей для счастья человечества. Но тут их ждет буржуа на довольно твердой почве и им прямо ставит на вид, что опи хотят за¬ ставить его стать братом пролетарию и поделить с ним име¬ ние—палкою и кровью. Несмотря на то, что это довольно похоже на правду, коноводы отвечают им, что они вовсе не считают их, буржуазию, способными стать братьями народу, и потом)г-то и идут на них просто силой, из братства их исключают вовсе, братство де образуется потом, из пролета¬ риев, а вы—сто миллионов обреченных к истреблению голов, и только. С вами покопчено для счастья человечества» (XII, 63 стр.). ' Чиновник Лебедев в «Идиоте» говорит: «Слишком шумно и промышленно становится в человечестве, мало спо¬ койствия духовного, жалуется один удалившийся мыслитель. Пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человече¬ ству, может быть, лучше спокойствия духовного, отвечает тому победительно друерй,-раз’езжатощий повсеместно, мысли¬ тель,—и уходит от него с тщеславием. Не верю я. гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству. Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного осно¬ вания поступку, могут прехладнокровпо исключить из насла¬ ждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было»... (VII, 368 стр.). Однако, несостоятельность этого научно-атеистического способа устроения жизни человечества обнаружится слишком скоро и черезчур явно: «Начав возводить свою «вавилонскую башню» без Бога и без всякой религии, человек кончит «амропофагиею» (XIII, 274), «ибо никогда, никогда не суме1р!Г они разделиться между собою» (XIII, 269). Поэтому Отец лжи создаст для человека соблазн, гораздо более утон¬ ченный: лжебога и ложную религию, основапную па потвор¬ стве земным вожделепиям человека, но так, чтобы совесть человека была усыплена мнимым согласием с заветами Бога. Основы этого величайшего соблазна раскрывает поэма Ивана 78
Карамазова «Великий Инквизитор» (XIII, -261—27в). Герой ес сам заявляет Христу: «мы не с Тобою, а с ним» (273), с «страшным п умным духом», который уже в трех вопросах, предложенных Христу в пустыне, обнаружил «вековечный и абсолютный ум свой» (267). Следуя этому уму, Великий Инквизитор признал, что религия Христа несоразмерна с силами человека. «Вместо того, чтоб овладеть свободой людей, Ты увеличил им ее еще больше!..» «Нет ничего обольститель¬ нее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. И вот, вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда—Ты взял все, что есть не¬ обычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не *10 силам людям, а потому поступил как бы и не любя их вовсе»... «Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобою, прельщенный и пленен¬ ный Тобою. Вместо твердого древнего закона,—свободным сердцем должен был человек решать впредь сам,—что добро и что зло, имея лишь в* руководстве Твой образ перед собою» (270)... «Ты обещал им хлеб небеспый, но, повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным. И если за Тобою, во имя хлеба небесного, пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы,- многочи¬ сленные, лак песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет. нам дороги и слабые» (269). Итак, перед нами великий гуманист, восставший про¬ тив йога, во имя любви к человеку, и решивший «исправить подвиг» Христа (276). Он не требует от человека величия духа, поднятия на себя креста Господня, свободного подвига. За то и обещает он человеку не бесконечное блаженство обла¬ дания абсолютным добром, а «тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы» (274)... «О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, л они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, «то всякий грех будет искуплен, если сделан будет с .нашего позволения; позволяем же мы нм гре¬ шить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас ’они будут обожать, как благодетелей, понесших йа себе их грехи пред Богом».,. «Тихо умрут они, тихо угаснут во имя Твое, п за гробом обрящут лишь смерть. Но.мы сохраним секрет, и для их же счастья будрм манить их наградою небесною и вечною. Ибо если бы и было что на том свете, то, уж, конечно, не для таких, как они» (275). Чтобы успокоить их совесть, « мы ска¬
жем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твое» (269). «основывая религию на чуде, т айне и аиторите г е» (273). «Правы мы были уча н делая так? скажи. Неужели мы не любим человечества, столь смиренно совпав его бессилье, с любовью облегчив его ношу и разрешив слабосильной при¬ роде его хотя бы и грех, но с нашего позволения?..» (273). Достоевский не раз в своих произведениях развивает эту идею водворения счастьй иа земле путем поощрения челове¬ ческих слабостей или4 даже путем принижения человеческой природы. Розанов в своей книге: «Великий Инквизитор» осо¬ бенно остановился на этой мысли. Чрезвычайно грубое выра¬ жение ее дано в «Бесах» Шпгалевым и подхвачено Петром Верховенским, который говорит Ставрогину: «У него хорошо в тетради,—у него шпионство. У пего каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить. Каждый принад¬ лежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а, главное, равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и та¬ лантов. Высокий уровень наук п талантов доступен только высшим способностям, — не надо высших способностей. Высшие способности всегда захватывали власть и были де¬ спотами». («Бесы», т. VIII, стр. 370). Мысль; что дух зла выступает не прямо, как разрушитель и человеконенавистник, а. наоборот, .как гуманист, задаю¬ щийся целью создать царство всеобщего счастья, конечно, не¬ пременно на земле без Преображения ее, обстоятельио раз¬ вита Вл. Соловьевым в его «Краткой повести об антихристе». Соловьев полагает, что в последпий раз попытка создать зем¬ ное царство счастья возникнет не на основе материализма, а с помощью «религиозного самозванства, когда кмй Хрйстово присвоят себе такие силы в человечестве, кото¬ рые па деле н по существу чужды и прямо враждебны Христу и Духу его» *).• Антихрист в изображении Соловьева оказывается «вели¬ ким спиритуалистом, аскетом и филантропом» (561 стр.). Став вселенским императором, он стремится облагодетельствовать человечество государственным строем, обеспечивающим вся¬ кому гражданину «хлеб и зрелища» (panem el dreenses), но источник всей его деятельности не любовь к человеку, а без¬ мерное самолюбие, побуждающее его в конце концов об'явить себя «единственным истинным воплощением верхов- нойСбойсества вселенной» (580 стр). 'IjM&HHOCTb, хотя бы и мнимая, созидательная работа, хотя 6U й ложно направленная, разве все это не противоре¬ чит общепринятому убеждению, что диавол есть дух неб ы- тйя, как это признает и Великий Инквизитор (267)? Про- 11) Вл. Соловьев, три разговора, ообр. соч. т. VIII, стр. 527. 80
тиворечия здесь, конечно, нет: полнота бытия возможна только в Царстве Божием; всякое отпадение от Бога и по¬ пытки созидания царства, противящегося Богу, ведут к ума¬ лению бытия, к уничтожению одних существ другими и в ко¬ нечном итоге к тому страшному распаду, жуткое переживание которого дано у Флоренского в его книге: «Столп и утвержде¬ ние истины». «Вопрос о смерти второ й—болезненный искренний вопрос. Однажды во сне я пережил его со всею конкретностью. У меня не было образов, а были одпи чисто внутренние переживания. Беспросветная тьма, почти веще¬ ственно-густая, окружала меня. Какие-то силы увлекли меня на край, и я почувствовал, что это—край бытля Божия, что вне его—абсолютное Ничто. Я хотел вскрикнуть и— не мог. Я знал, что еще одно мгновение, и я буду извергнут во тьму внешнюю. Тьма начала вливаться во все существо мое. Само¬ сознание наполовину было утеряно, и я зпал, что это—абсо¬ лютное, метафизическое уничтожение. Р* последнем отчаянии я завопил не своим голосом: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи. Господи, услышп глас мой...» В этих словах тогда вылилась душа. Чьи-то руки мощно схватили меня, утопаю¬ щего, и отбросили куда-то, далеко qt бездны. Толчок был внрзатшый и властный. Вдруг я очутился в обычной обста¬ новке, в своей комнате, кажется ; из мистического небытия по¬ пал в обычное житейское бывание. Тут почувствовал себя пред лицом Божиим и тогда проснулся, весь мокрый от хо¬ лодного пота» (стр. 205). Великий Инквизитор называет диавола не только духом небытия, по н духом самоуничтожения (267). Однако, первич¬ ное устремление волн к самоуничтожению невозможно; сле¬ довательно, это—явление производное, п падо выяснить, как оно возникает. Гордый замысел диавола создать свое цар¬ ство, лучшее, чем мир Божий, мотивируется, как сказано, пе¬ ред другими и даже перед самим собою не низменною завистью, а мнимою любовью к добру. Призрачный блеск добра—такова основная ложь диавольской природы. Но этого мало, всякая попытка созидания, если она, хотя бы временно, ведет не к чистому разрушепию, а действительно к устроению 'какого-то царства, возможна не иначе, как путем использо¬ вания бытия, уже сотворенного Богом, и принципов жизни, заповеданных Им, вроде солидарности, гармонии, верности долгу, взятых, однако, нс в абсолютной широте, а в такой относительности, которая искажает и* основную цель и ведет в результате не к полноте бытия Царства Божия, а к умалению и стеснению бытия; так, народ, ослепленный гор¬ дынею, может проявить в войне чудеса храбрости, стройпой организованности, верности долгу, по вся эта кипучая жизнь, чем она интенсивнее, чем более она использовала силы добра ради конечного зла, влечет в тем* более страшную бездну раз¬
рушения. Таков путь дьявола: весь насквозь он пропитан лживостью; на словах и в средствах—добро, а в конечной цели—зло или же в конечной цели—мнимое добро, а в сред¬ ствах—зло. Сам Иисус Христос говорит: «он лжец и отец лжи» (Иоаи. 8, 44). Такое существо, по мере развития своей деятельности и опознания ее, должно придти к лицемерию и созна¬ тельной л ж и. Но сознательная ложь есть признание своей слабости и превосходства противника; отсюда неизбежны величайшие страдания для гордого существа, природе кото¬ рого соответствует открытое нападение, обнаруживающее воочию перед всеми его превосходство. Страдания от своей собственной деятельности должны породить в нем, в конце концов, ненависть также и ко всем своим предприятиям, и даже к самому себе. Если и такой конец не приведет его к раскаянию, то ненависть к Богу и миру Его должна возрасти до последних пределов вместе с сознанием тщеты всех по¬ пыток преодолеть Господа. Вся* жизнь такого существа пре¬ вращается в\ толчение воды в ступе, и потому страдания его ужасны своею пустотою, отсутствием в них жизни. «Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное», говорит чорт Ивана Федоровича, «даже при всем своем бесспорном уме. В этом их и трагедия. Ну и страдают, конечно, но... вес же за то живут, живут реально, не фантастически; ибо стра¬ дания-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие; все обратилось бы в один бесконечный моле¬ бен: оно свято, но скучновато. Ну, а я? Я страдаю, и все же не ярву. Я икс в неопределенном уравнении, я какой-то призрак, который потерял все концы и пачала н даже сам позабыл, наконец, как и назвать себя» (XIV, 331). Страдание, утратившее си&сл, есть уныние (acedia), один из смертных грехов. Оно прямой путь к небытию. Существо, впавшее в уныние, обыкновенно, стремится покончить с собой путем повешения и готово было бы ежедневно совершать над собою этот отвратительный акт, если бы могло надеяться придти таким пуТем к полному небытию, но и в момент самой гибели своей, оно, пока пребывает в унынии, не раскаялось бы и не перестало бы ненавидеть того, кому хотело причинить зло. Так, Смердяков повесился, пе оставив записки о том, что убийство совершено им, хотя и был увереп, что Иван Федо¬ рович не сообщит в суде рассказанную ему историю ирссту- яьдедия (XIV, 321). духи тьмы становятся духами «самоуничтожения и небытйя» (XIII, 267); не имея средств уничтожить себя до конца, они «требуют» от Бога «себе уничтожения» (XIV, 331). Старец Зоеима говорит о них: «Ненасытимы во веки веков, и прощение отвергают, Бога, зовущего их, проклинают. Бога живого без ненависти созерцать не могут и требуют, 82
чтобы не было Бога жизни, чтобы уничтожил себя Бог и вес создание свое. И будут гореть в огне гнева своего вечно, жа¬ ждать смерти и пебытля. Но не получат смерти»... (XIII, 343)* Вечность этого пребывания во зле, среди адских мучений, от своей собственной воли н чувств кажется нормальному человеку непонятною. Повидимому, так естественно, дойдя до позорных последствий зла, например лжи. прозреть, усты¬ диться своего падения и раскаяться. И действительно, благо¬ даря свободе воли, перед каждым существом открыта возмож¬ ность преодоления себя. Но, с другой стороны, именно бла¬ годаря свободе, эта возможность нс необходимо становится действительностью, и нельзя отрицать того, что могут найтись существа, которые вечно пребудут в состоянии отпадения от Бога. Своими силами мы неспособны узнать, существует ли этот факт, но Откровение, данное нам, повидимому, содержит в себе указание на то, что он имеет место. Духами зла именно и следует, пожалуй, называть некоторые существа из числа отпавших на веки. Чтобы понять такое упорство, незачем спускаться в ад, достаточно заглянуть поглубже в свое сердце и присмотреться хотя бы к мелким повседневным проявле¬ ниям гордости и самолюбйя, окружающим нас со всех сторон. Малейший намек па приказание, распоряжение, требование,, запрещение, особенно если оно исходит от лица, считаемого нами стоящим ниже нас, болезненно задевает нас. Социаль¬ ные перевороты, устранившие сначала родовую аристокра¬ тию, а теперь имеющие целью уничтожить деление на хозяев л рабочих, обусловлены не только экономическими отноше¬ ниями и не только справедливым стремлением оградить до¬ стоинство человека, но н притязаниями гордыни и самолюбия не терпящих чужого превосходства и чужой власти даже и там и в тех отношениях, в которых неравенство морально и. технически правомерно. Даже признание своей вины—с каким трудом1 оно дается: человеку! Достоевский рисует тяжелую картину этого процесса в исповеди «таинственного посетителя» перед Зосимою (XIII, 319—331). Для многих людей исповедь, требуемая пра¬ вославною и католическою церковью, есть непреодолимое препятствие, мешающее им вернуться к церкви. Много лл есть* людей/ способных, согласно православному обычаю, и&я на исповедь, подойти к своим близким, попросить у них проще¬ ния за грехи против них, и сделать это просто, естественно,, без вымученных чувств и сдавленного голоса! Даже мелкие оплошности против требований вежливости ликвидируются зачастую не так, как должно. В России, вместо прежнего «извините» или «прошу извинения», недавно появилась новая формула: «извиняюсь». В ней нет скромного обращения к чужой воле: она констатирует факт, осуществляющийся в моей индивидуальности, вроде выражений .«моюсь, причесываюсь». 83
Поразительно, как охотно была подхвачена эта форма изви¬ нения всеми и даже иптеллигенциею. Если мелкие столкновения гордой и самолюбивой ноли со средою столь чувствительны, то что же говорить о крупных. У Достоевского находим целую галлерею исковерканных душ, и все они изуродованы какою-нибудь тяж'кою обидою, со¬ циальною (социальным неравенством, имущественною зави¬ симостью, связанною с унижениями, и т. п.) или индивидуаль¬ ною (особенно поруганием любви). Тяжкие обиды возводят одних людей на высоты святости, а других, особенно гордых и самолюбивых, загоняют в подполье или в застенок, где они с даслаждением отдаются самоистязапию или истязанию дру¬ гих или же превращаются в шутов. Таковы у Достоевского Настасья Филипповна. Грушенька, Катерина Ивановна, Под¬ росток, Ипполит, Федор Павлович Карамазов (бывший при¬ живальщик в молодости), Фома Опискин, штабс-капитан Сне¬ гирев, Смердяков и множество других лиц. Уязвленное сердце самолюбивого человека непрестанно, днем и ночью, ^терзается болью и готово каждую минуту по ничтожному поводу к нелепой вспышке озлобления. Подро¬ сток, незаконный &ын Версилова, носящий фамилию Долго¬ рукий, впадает в бешеную ярость, когда новый знакомый предполагает, что он князь Долгорукий. «Позвольте, однако, узнать вашу фамилию:- вы все смо?рели на меня», ступил вдруг ко мне учитель с поддейгаей улыбкой. — Долгорукий. — Князь Долгорукий? Нет, просто Долгорукий, сын бывшего крепостного Ма¬ кара Долгорукого и незаконный сын моего бывшего барина, г-на Версилова. Не беспокойтесь, господа, я вовсегне для того, чтббысейчас же бросились ко мне за это на шею и чтобы вы все завыли, как телята, от умиления! Громкий и самый бесцеремонный залп хохота раздался разом, так что заснувший за дверью ребепок проснулся н за¬ пищал. Я трепетал от ярости» (IX, 56, см. также стр. 8). В России, где никакие частицы von или dc не отличают дворянскую фамилию от недворянской,—как многие лица, выросшие в интеллигентной среде, сравнительно поздно узнают, что они не дворяне, и как часто это открытие уязвляет жъ до глубины души, ставит в смешное положение при по- пытках скрыть свою принадлежность к другому сословию или ^бйфждает ненависть к дворянству и приводит к отрицанию сосдойных различий, не столько на' основании сверхличных соображений о социальной пользе и справедливости, сколько под влиянием ущемленного самолюбия. В «Братьях Карамазовых» даже великий постник и мол¬ чальник отец Ферапонт. юродивый, малрграмотный, иеиптел- 84
лигентиый монах без священнического чипа, таит в своей самоуверенной душе те же чувства, что и Подросток. «Я то ют их хлеба уйду, не нуждаясь в нем вовсе, хотя бы и в лес, и там груздем проживу или ягодой, а они здесь не уйдут от своего хлеба, стало быть, чорху связаны» (XIII, стр. 17S). У игумена и других монахов он видит чертей: «у которого на персях сидит, под рясу прячется, токмо рожки выглядывают; у которого из кармапа высматривает, глаза быстрые, меня-то боится: у которого во чреве поселился, в самом нечистом брюхе его, а у некоего так на шее висит, уцепился, так и носит, а его не видит. — Вы... видите?—осведомился монашек. — Говорю вижу, наскрозь вижу» (стр. 178). Ему является Дух Святой и Христос: «Правда ли про вас великая слава идет, даже до отда¬ ленных земель, будто со Святым Духом беспрерывное обще¬ ние имеете? — Слетает. Бывает.. — К ас же слетает? В каком виде? — Птицею. — Снятый Дух в виде голуби не? — То Святый Дух, а то Святодух. Святодух иное, тот может и другою птицею снизойти: ипо ласточкой, ино щеглом, а ино синицею. — Как же вы узнаете его от синицы-то? — Говорит. — Как же говорит, каким язьреом?^ — Человечьим. *— А что же он вам говорпт? — Вот сегодня возвестил, что дурак посетит и спраши¬ вать будет негоже. Много, инок, знать хочешь. — Ужасные словеса ваши, блаженнейший и святейший отче, качал головою монашек. В пугливых глазках его зави- .делась, впрочем, и недоверчивость. — Л видишь ли дерево сие?—спросил, помолчав, отец Оерапонт. — Винсу, блаженнейший отче. — По-твоему вяз, а по-моему иная картина. — Какая же?—помолчал в тщетном ожидании мойЙшек. — Бывает в нощи. Видишь сии два сука? В нощи же и се Христос руде ко мне простирает и руками теми ищет меня, явно вижу и трепещу. Страйшо, о, страшно! — Что-же страшного, коли сам бы Христос? — А захватит и вознесет. — Живого-то? —• А в духе и славе Илии, не слыхал, что ли? Обымет и Занесет»... (ХШ. 179). 85
Ученых монахов этот изувер не любит и особенно нена¬ видит иеромонаха старца Зосиму, окруженного почитателями и людьми, ищущими у него совета и утешения. У гроба старца, после ряда непристойных выходок, он выдает свои сокровенные чувства. «Над ним заутра «Помощника л Покро¬ вителя» станут петь—канон преславный,—а надо мною, когда подохну, всего лишь «Кая житейская сладость»—стихиртак малый,—проговорил он слезно п сожалитсльно. Возгордились и возпеслись. Пусто место спе!—завопил он вдруг, как безум¬ ный, и, махнув рукой, быстро повернулся и быстро сошел по ступенькам с крылечка вниз» (XIV, стр. и). Всякое возвышенное чувство или положение внушают к себе почтение и любовь, пока они далеки от пас и являются нам почти лишь в воображении, по не воплощены вот здесь, в этом живом человеке, стоящем рядом. «Унизительное стра¬ дание, унижающее меня, голод, например, еще допустит во мне мой благодетель, но чуть повыше страдание, за идею, на¬ пример, нет, он это в редких разве случаях допустит, потому что он, например, посмотрит на меня и. вдруг увидит, что у меня вовсе не то лицо, какое по его фантазии должно бы быть у человека, страдающего за такую-то, например, идею» (XIII, 251). «Любит человек падение праведного и позор его» (XIII, 331), не раз утверждает Достоевский. Грушенька просит Ра¬ китина привести к ней Ал£шу* «приведи ты его, я с него ряску стащу» (XIII, 87). Ракитин, улучив удобную минуту, ведет Алешу к Грушеньке с величайшпм наслаждением. «Не для радости Грушепькиной он вел к пей Алешу; был он человек серьезный и без выгодной для себя цели ничего не предпринимал. Цель же у него теперь была двоякая, во-пер¬ вых, мстительная, т.-е. увидеть ^шозор рраведного» и вероятное «падение» Алеши «из святых во грешники», чем он уже за¬ ранее упивался, а во-вторых, была у нею также в виду и некоторая материальная, весьма' для него выгодная цель» (Грушенька обещала ему за это 25 рублей). Своеобразная группа проявлений гордости и самолюбия возникает в случае столкновения этих чувств с покоряющей силой любви: ненависть в любви (la haine dans Гашоиг), так ярко и поэтично изображенная Гамсуном в его романах: «Пан» и «Виктория». У Достоевского эти чувства обнаружи¬ ваются, как привходящий элемент в любви многих его героев, например у Версилова, у Лизы Хохлаковой (см. выше). Даже и добру в себе самом властный, гордый, самолюби¬ вей человек покоряется только после борьбы и преодоления себя. Особенно упорным становится сопротивление, когда человеку кажется, что чужая воля, воля общества, государства, Bora обращается к нему с требованием добра, осущест¬ вления его, как д о л ж п о г о. «Я нпкому ничего не должен», заявляет Подросток, «я плачу обществу деньги в виде фи¬ 86
скальных позоров за то. чтоб меня не обокрали, не прибили п не убили, а больше никто, ничего с меня требовать не смеет. Я”. может быть, лично и других идей, и захочу служить чело¬ вечеству и буду, и, может быть, в десять раз больше буду, чем все проповедники, но только я хочу, чтобы с меня этого никто не смел треб о ват ь... Моя полная свобода, если я даже и пальца не подыму» (JX, 53). Но и безличная сила добра не без сопротивления овладевает сердцем гордого человека. Иван Карамазов, мучи¬ мый совестью ноете преступления Смердякова, приписывает в беседе с Алешею своем)' чорту следующую оценку своего поведения. «Ты идешь совершить подвиг добродетели, а в добродетель то и не веришь—вот что тебя злит и мучает, вот отчего ты такой мстительный» (XIV, 343). Алеша так пони¬ мает его душевное состояние: «Муки гордого решения, глу¬ бокая совесть», Бог, которому он нс верил, и правда Его одо¬ левали сердце, все еще не хотевшее подчиниться. «Да, неслось в голове Алеши, уже лежавшей па подушке, да, коль Смердя¬ ков умер, то показанию Ивана никто уже не гювериг; но он пойдет и покажет». Алеша тихо улыбнулся: «Бог победит», подумал он. «Или' восстанет в свете правды, или... погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не верит», горько прибавил Алеша и опять помолился за Ивана» (XIV, 345). Глубокое и всепроникающее влияние гордости и само¬ любив на все стороны душевной жизни дает право считать их стоящими во главе вс&с пороков. Понятно поэтому восхва¬ ление смирения в христианской этике; но, конечно,'не следует смешивать подлинного смирения с тем извращением его, о котором гово|Атся : «уничижение паче гордости». Есть у До- стОвского слабые, исковерканные души, пребывающие в со¬ стоянии крайнего самоунижения денно и нощно. «Николай Ильич Снегирев-с, русской пехоты бывший штабс-капитан-с, хоть и посрамленный своими пороками, по все же штабс- капитан. Скорее бы надо сказать: штабс-капитан Словоерсов, jjjb.jte £негиРев> ибо лишь со второй половины жизни стал го¬ ворить слово-ерсами. Слово—ер-с приобретается в униже¬ нии^,—*^Это так точно», усмехнулся Алеша,—только невольно приобретается, или нарочно?» ’ (XIII, 211). Через минуту после такбго пресмыкания Снегирев, узнав, что сын его Илюша'укусил далец Алеши, кричит: «Сейчас высеку-с. Сею минутой высеку-с, совсем уже вскочил со стула штабс-капи¬ тан».—«Да А ведь вовсе не жалуюсь, я только рассказал... я вовсе не хочу, чтобы вы его высекли. Да он, кажется, теперь и болен»... «А Ьы думали я высеку-с? Что я Илюшечку возьму да сейчас и высеку пред вами для вашего полного удовлетво¬ рения? Скоро вам это надо-с?» проговорил штабс-капитан, вдруг повернувшись к Алеше с таким жестом как будто хотел i Ф. М. Достоевский 87
на него броситься.-—Жалею, сударь. машем пальчике, но не хотите ли: я, прежде чем Ильюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас же, иа вашлх глазах, для вашего справедливого удовле¬ творения, вот этим самым пожом оттяпаю. Четврех-то пальцев я думаю вам будет доводьно-с, для утоления жажды мщешгя-с. пятого не потребуете?.. Он вдруг остановился п как бы за- дохся. Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным вызовом. Он был как бы в иссту¬ плении» (XIII, 211). У мощных натур, таких, как Грушепька, это самоуниже¬ ние проскальзывает на секунду, но тотчас же наверстывается какою-нибудь грандиозно-мстительною выходкою, ведущею к адским последствиям. Когда Катерина Ивановна с *взвинЧен- ченною восторженностью расхваливает Груптенысу и даже целует ее ручку, Грушепька в ответ берет ее руку со словами: «Вот я, милая барышня, вашу ручку возьму и также, как вы мне, поцелую. Вы мне три раза поцеловали, а мне бы вам падо триста раз за это поцеловать чтобы скви¬ таться. Да так уж л быть, а затем пусть как Бог пошлет. Может, я вам полная раба буду и во всем пожелаю вам рабски угодить. Как Бог положит, пусть так оно и будет, безо всяких между собой сговоров и обещаний. Ручка-то, ручка-то у вас милая, ручка-то! Барышня вы моя милая, раскрасавица вы моя невозможная! О irk тихо понесла эту ручку к губам своим, правда, с странною целью: «сквитаться» поцелуями. Катерина Ивановна не отняла руки: она с робкою надеждою вы¬ слушала последнее, хотя тоже очень странно выражепное обещание Грушеньки рабски угодить ей; она найряжецно ускбтреда ей в глаза: она видела в этих главах все то же простодушное, доверчивое выражение, все ту же ясную веселость... «Она, может быть, Слишком наивна!»—про¬ мелькнуло надеждой в сердце Катерины Ивановны. Гру- шенька меж тем как бы в восхищении от «милой ручки» медленно поднимала ее к губам своим. Но у самых губ она вдруг ручку задержала на два, па три мгновения, как бы раздумывая о чем-то. — А знаете что, ангел-барышпя, вдруг протянула она самым уже нежным и слагцавейпгим голоском,—знаете что, возьму я да вашу ручку и не поцелую. II она засмся- j лась маленьким развеселым смешком. * ~ Как хотите... Что с вами?—вздрогнула вдруг Ка¬ терина Ивановна. •— А так и оставайтесь с тем на память, что вы-то у меня ручку целовали, а я у Еас нет.—Что-то сверкнуло вдруг в ее глазах. Она ужасно пристально смотрела на Катерину Ивановну. 88
— Наглая!—проговорила вдруг Катерина Ивановка, как бы вдруг что-то поняв, вся вспыхнула и вскочила с места. Не спеша поднялась и Грушепька. — Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне цело¬ вали ручку, а я-то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться! — Мерзавка, вон ! — Ах. как стыдно, барышня, ах, как стыдно это вам, даже и непристойно совсем такие слова, милая барышня. — Вон, продажная тварь!—завопила Катерина .Ива¬ новна.—Всякая черточка дрожала в ее совсем исказив¬ шемся лице. — Ну уж и продажная.’Сами вы девицей к кавале¬ рам за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту про¬ давать приносили, ведь я же знаю. Катерина Ивановна вскрикнула и бросилась было на нее. но ее удержал всею силой Алеша... — Это тигр!—давопила Катерина Ивановна (когда Грушепька выбежала из комнаты). Зачем вьг удержали меня, Алексей Федорович, я бы избила ее, избила! Она не в силах была сдерживать себя перед Алешей, может быть, н не хотела сдерживаться. — Ее нужно плетью, на эшафоте, через палача, при пароде! f —Алеша поцятился^к дверям. — Но Боже!—вскрикнула- в&руг Катерина Ивановна, всплеснув руками,—он то! Он мог быт*, так бесчестен, так бесчеловечен! Ведь он рассказал этой твари о том, что было там, в тогдашний роковой, вечно проклятый, проклятый день! «Приходили красу продавать, милая барышня!» Она знает! Ваш брат подлец, Алексей Федо¬ рович!» (XIII, 163 стр.). Смирение необходимо даже для веры в Бога, потому что гордый человек, как это ни смептпо, готов померять#* силами С самим Господом Саваофом, или, по крайней мере, пытается отвергнуть бытие столь недосягаемо великого Существа. Когда такай человек приводит доводы против бытия Божия, пора¬ жаешься иногда, как мало в них логической связности;—при¬ слушаешься к интонациям его, всмотришься в мимику й уви¬ дишь, что подсознательная основа неверия у него—зависть к Богу и отвращение к мысли, что есть существо, бесконечно -более высокое, чем он. Даже и тогда, когда такие люди верят в Бога, их вера может оказаться деланною. Подросток спра¬ шивает Васина о Версилове: «неужели вы думаете, что он может верить в Бога?»—«Это очень гордый человек, как вь сейчас сами сказали», ответил Васин, «а многие из очень гор¬ дых лю^ей любят верить в Бога, особенно несколько ирези- 7* f 89
рающне людей. У многих сильных людей есть, кажется, нату¬ ральная какая-то потребность—найти кого-нибудь или что- нибудь, перед чем преклониться. Сильному человеку иногда очень трудно переносить свою силу... Они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми ;—разумеется, сами не ведая, как это в них делается; преклониться перед Богом не так обидно. Из них выходят чрезвычайно горячо верующие,— вернее сказат, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся» (IX, 57). Когда такие натуры начинают бороться с Богом и, следо¬ вательно, вступают в область инфернального бытия, они, как уже сказано, оправдывают свое поведение высокими мотивами. «О гордости же сатанинской мыслю так», говорит старец Зо¬ ей ма, «трудно нам на земле ее и постичь, а потому скодь легко впасть в ошибку и приобщиться ей. да еще полагая, что нечто великое и прекрасное делаем» (XIII, 339). Но крушение гор¬ деливых планов, построенных без благословения Божия и даже хотя бы сомнение в своем превосходстве, порождает и такой самолюбивой воле все иаростающую ненависть, ярко изображенную в «Повести об антихристе» Вл. Соловьева. «Ждет горделивый праведник высшей санкции, чтобы начать, свое спасение человечества, л не дождется. Ему уже мйнуло тридцать лет, проходят еще три года. И вот мелькает в его уме и до мозга костей горячей дрожью пронизывает ёто мысль: «а если... а вдруг не я, а тот... Галилеянин... вдруг Он не предтеча мой, а настоящий, первый и последний? Ио ведь тогда он должен быть ж и в... Что я скажу Ему? Ведь я должен буду склониться перед Ним, как последний глупый христиа¬ нин, как русский мужик какой-нибудь бессмысленно бормо¬ тать: «Господи Сусе Христе, помилуй мя грешного»,—или как польская баба растянуться кжиЖем. Я, светлый гений сверхчеловек! Нет, никогда!» II тут на место прежнего разум¬ ного холодного уважения к Богу и Хрйсту зарождается и ра¬ стет в его сердце сначала какой-то ужас, а потом жгучая и все его существо сжимающая и стягивающая зависть и ярост¬ ная, захватывающая дух ненависть. «Я, я, а не Он. Нет Его в живых, нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя...» И с пеня¬ щимся ртом, судорожными прыжками выскакивает из дому,, из саду, и в глухую черную ночь бежит по скалистой тро¬ пинке;.. Ярость утихла и сменилась сухим и тяжелым, как эти скалы, мрачным, как эта ночь, отчаянием. Он остановился у отвесного обрыве» и услышал далеко внизу смутный шум бе¬ гущего по уамяям потока. Нестерпимая тоска давила ею сердце. Вд*рут в нем что-то шевельнулось: «Позвать Его,—сщи>- сить, что мне делать?» Hi среди темноты ему представился кроткий и грустный образ: «Он меня жалеет... Нет, никогда! НО
Не воскрес, не воскрес!» II он бросился с обрыва. Но что-то упругое, как водяной столб, удержало его в воздухе» *). Став вселенским императором, он созывает вселенски Г! собор. Здесь вождь православных, старец Иоанн, говорит ему: «На вопрос твой: что можешь сделать для нас,—вот наш пря¬ мой ответ: исповедуй здесь теперь перед нами Иисуса Хри¬ ста,—Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего,—исповедуй Его, и мы с любовью примем тебя, как истинного предтечу Его второго славного пришествия». Он замолчал и уставился взором в лицо императора. С тем делалось что-то недоброе. Внутри его поднялась такая же ад¬ ская буря, как та. что он испытал в ту роковую ночь. Он совершенно потерял внутреннее равновесие, и все его мысли •сосредоточились на том, чтобы не лишиться и наружного самообладания и не выдать себя прежде времени. Он делал нечеловеческие усилия, чтобы не броситься с диким воплем на говорившею и не начать грызть его зубами» (575 стр.). Такое существо на веки может пребыть в ненависти к Господу Богу,—хотя и обладает силою для преодоления себя, но не воспользуется ею. Ненависть эта терзает душу непре¬ станно и наполняет ее адскими мученияйи, но не Бог создает эти вечные муки, а сам тот, кто любит себя больше, чем Пред¬ вечное Добро. Благодать Божия может проявиться в отноше¬ нии к этим существам лишь в том, чтобы оставить их в свой¬ ственной им сфере и не повышать мучений их приближением к ним сияния Славы Своей. Сведенборг рассказывает, что во время одного из его видений у него сявилась мысль: каким образом возкожно, чтобы благость Господа допускала бесам вечно оставаться й аду. Только что я это помыслил, как один из ангелов правого предсердия чрезвычайно быстро низри¬ нулся в седалищную область великого Сатаны и извлек оттуда, по внушению от Господа, одного из самых дурных бесов, чтобы доставить ему небесное блаженство. Но мне было дано видеть, что по мере того, как ангел восходил к небесным сферам, его пленник менял гордое выражение своего лфица на •страдающее, и тело его чернело; когда же он, несмотря на свое сопротивление, был вовлечен в средние небеса, то с ним сде¬ лались страшные конвульсии, он всем своим видом н движе¬ ниями показывал, что испытывает величайшие и нестерпимые муки; когда же он приблизился к сердечной области небес, то язык его вышел далеко наружу, как у очень уставшего и жаждущего пса, а глаза лопнули, как от жгучего жара. И мне сделалось его жаль, и я взмолился Господу, чтобы велел ангелу отпустить его. и когда, по соизволению Господа, он был отпу¬ щен, то бросился вниз головою с такою стремительностью, что я мог видеть только, как мелькнули его чрезвычайно черные *) Bi. Соловьев, т. VHI, стр- 502, * 91
пятки. II тогда мне было внушено: Пребывание кого-нибудь в небесах или в аду зависит не от произвола Божия, а от вну¬ треннего состояния самого существа, и перемещение по чужой воле из ада в небеса было бы так ж*е мучительно для переме¬ щаемого, как переселение из небес в ад... И таким образом я понял, что вечность ада, для тех, кто находит в нем свое на¬ слаждение, одинаково соответствует как премудрости, так и благости Божией»1). Н. Лосский. / *) Memorabilia, приник, к «Arcana Coelestia» Сведенборга; пнтата и* статьи Вл. Содовьева о Сведенборге (т. IX собр. соч. Соловьева. 243 с.). 92
И. ЛАПШИН. ЭСТЕТИКА ДОСТОЕВСКОГО.
Эстетика Достоевского, i. Эстетические взгляды художников, то, что Фехнер назы- ва^ активною эстетикой, конечно, не представляют собою науко¬ образною. систематического, философского исследования. Тем не менее они возбуждают болырой философский интерес. У вся¬ кого великого художника имеется известное мировоззрение, не формулированное отчетливо и тем не менее типичное потен¬ циально в его произведениях. Оно проявляется: i) в те^с данных, которые составляют материал для его биографии- письма, дневники, ртрывочные высказывания; 2) в его эстети¬ ческих статьях; 3) в том, что можно назвать искусством в ис¬ кусстве, 'г.-е. в тон, как отображаются процессы художественно¬ го творчества и восприятия н всевозможные эстетические идеи в его лирике, в высказываниях его героев и в его собственных высказываниях. Раскрытие такого, ест и так можно выразиться, э с т е т и ч е с к о г о м и р о ч у в с т в и я представляет высо¬ кий интерес. «Следить за мыслями великого человека—наука самая занимательная» (Пушкин). Однако, разрешение подоб- ной задачи представлявi ту бнасность, что комментатор рискует чрезмерно рационализировать идеи художника, придать им такую систематичность, которая отнюдь не была осознана ху¬ дожником, не делая при этом оговорки, что это именно он, ком¬ ментатор, объединяет разрозненные, хотя, быть может, и вполне гармонирующие между собою мнения. Если вы сказали одна¬ жды : а есть в, а в другой раз: с <?сть at то вывод, который я от¬ сюда делаю: с есть в. уже принадлежит мне, и я должен огово¬ рить это обстоятельство. Пушкин сказал однажды Полевому про коммептаторов Шекспира, что они чорт знает что насочи¬ нили на него, Шекспир же творил в простоте, он был «гениаль¬ ный мужичек?. Таким образом, то искусство, которое напоми¬ нает ыаевтику Сократа, и которое Бекар «L’esthetiqte cTAristote» называет «Fart de faire aocoucher lea grands esprits», требует <5ольшой осторожности. I
В настоящее время вопрос об эстетике Достоевского ни¬ кому не покажется страпным, но четверть века тому пазад он вызвал бы у многих литераторов недоумение. Выл распростра¬ нен взгляд, что_Дос тое вс к и й—ху дож*н п к, со в ерш ен но прен ё брё- гающий художественнЫГ^рмб!! за ече1 идейного тадерясаиия, и потому нечего о жи дат iT ол“] fe г о у хл у 6.7ei ni я “в ТГроблёмы зОТе-*" тики. Так, мне вспоминается рецензия на «Братьев Карамазо¬ вых», помещенная в «Деле» за 1881 г., где автора хвалят за гу¬ манные чувства, одушевлявшее его при создании его эпопеи, но роман признается крайне неудовлетворительным в худо*, /ксственном отношении. В настоящее время подобное от¬ ношение к эстетической стороне творепий Достоевского пред¬ ставляет, думается мне, лишь исторический интерес. Упреки, которые делались Достоевскому за «пренебреже¬ ние» эстетической фермий, например, покойными историкамп литературы А. Н. Веселовским и И. Н. Ждановым, основаны на том, что, по справедливому указанию Меймана'1), в творче¬ стве^ художника постоянно взаимодействуют две тенденции:— стремление к выражению и стремление к художественной <Ьоо- мё,^причем первый фактор" может быть Тплодотворным,—поро¬ ждая новыё художественные формы, и губительным, разрушая или нарушая эстетическую форму. Могут быть художники, в которых оба стремления гармонически поддерживают друг друга (Пушкин, Римский-Корсаков); у других же, даже перво¬ классных художников, стремление к форме может порой свя¬ зывать силу экспрессии (Тургенс'н, Гончаров;; у третьих, па- оборот, сила выражения причиняет ущерб форме (Толстой и Достоевский). Взаимная антипатия Тургенева и Достоевского, быть может, не имела чисто личный характер, но имела свои корни и в противоположности прямая творчества. Вот почему, быть может» ТурАнев не мог схватить необычайную художе¬ ственную «новь» в том,-что* казалось ему просто «больничной кислятиной», а Достоевский в своей карикатуре на Тургенева в образе беллетриста Кармазннова (в «Бесах») подчеркивает прдлизанноёть письма и мелко*гравчатость художественной формы. Говорить о пренебрежении художественной формой у . Достоевского так же неосновательно, как говорить__о подобном пренёбрежедпн формой у автора «Тристану. Не пренебреже¬ ние, а роковой перевес~стремления к выразительности над чувством формы, сказываясь ~ва ^второстепенных произведе¬ ниях подобных художников, однако, не помешал им проявить пор&зитедьрое чувство формы в их наивысщих созданиях («Престу&леш&е и наказание» и, с некоторыми оговорками, «Братья Карамазовы» у Достоевского). *) у Меймана до вопросу об отношения стремления к форме п стремле¬ ния к выражению см.: «Эстетика»,'ч. 11-я: Система Эстетики, глава третьи: «Аналиэ художественного творчества», стр. 54—104. Москва, 1920 г., пер. Самсопова. 96
II. Л1ислп Достоевского касательно самого процесса худо¬ жественного творчества, к сожалению, немного¬ численны и отрывочны. Прежде всего остановим наше внима¬ ние на том. как описывает Достоевский свою артистиче¬ скую н а б л ю д а т е л во с п. Если Пушкин описывает наблюдательность фланирующего по городу па коне героя не¬ оконченного романа в письмах, а Гончаров—при изображении пробуждения творческих наклонностей у Райского, то Достоев¬ ский прямо пишет о себе: «Я люблю, бродя по ули¬ цам, присматриваться к иным совсем незнакомым прохожим, изучать их лица и угадывать, кто они, как они живут, чем занимаются, и что их в данную минуту занимает». Слово у га¬ ды в а т ь в применении к расшифрованию характера употреб¬ лял ранее Достоевского Пушкин, говоря Гоголю о его даровании. В наблюдательности своей, кроме ее психологической приро¬ ды, Достоевский оттеняет и ее незаинтересованный характер—интерпретация житейского впечатления идет не в сторону практического вывода, как у психиатра или судебного следователя, но в сторону творческой эстетической фантазии; тяготение к артистическому чувству формы перевешивает в подобной наблюдательности и чпето интеллектуальный, и чи¬ сто практический моменты: почерпнутое из реальной действи¬ тельности мгновенно изолируется от нее и переносится и область художественной фантазии, тесно сплетаясь с продук¬ тами творческого воображения художника. В «Белых ночах», описывая мечтания молодогоjnema,‘фла¬ нирующего по улицам Петербурга, Достоевский весьма той ко отмечает, как фантазия художника, рассеянно и невнимательно воспринимающего уличные впечатления и поглощенного своим внутренним миром, все же ассимилирует эти невольные восприятия: «Но все та-же фантазия п о д хватила на своем игривом полете старушку и любопытных прохожих, и смею¬ щуюся девочку и мужичйов, которые тут-же вечеряют на бар¬ ках, запруд лвших Фонтанку, заткала шаловливо всех и всев свою канву, как мух в паутину, и с новым приобретением чудак уже вошел к себе в отрадную норку». (Сочинения, т. II, сто. 130, 1904). ^ Можно предположить, что Достоевский иногда и зарисо- в ы вал~11пттуры, особенно поразившие его воображение. И о крайней мере, я в ид ел^боТтег^гствертхГ века тбму назад у незаб- венногоЯ. И. Полонского портрет Федора Павловича Карамазо- ва, набросанпый к5рандЬт<ЯГ~Ф, М. Достоевским. Кому из го¬ стей Полонского принадлежал набросок, я не знаю. Ри¬ сунок вполне соответствовал иконографической Характеристи¬ ке Федора. Павловича, которая дана в романе, и был сделан, как мне показалось, довольно искусно. 97
Весьма интересны указания Достоевского на значение сновидений для развития творческой фантазии. В этом отно¬ шении заслуживают внимания три сноведения, описываемые им: первое оттеняет художественный реализм некоторых сновидений, их удивительное правдоподо¬ бие в глазах грезящего; второе подчеркивает космиче¬ ский размах комбинационной способности воображении; третье — ту психологическую проницатель¬ ность, которую мы обнаруживаем иногда в уразумении сво¬ его характера, как и своего собственного существа, на что обратил внимание в некоторых отношениях родственный по духу Достоевскому философ Банзен (в своих: «Beitrage zur Charactepologie»; об этом подробности см. в моей книге «Фи¬ лософия изобретения», пятая глава, т. 1-й, 1922 г. «Творческое воображение»). i) «В болезненном сновидении сны часто отличаются не¬ обыкновенной выпуклостью, яркостью ц необыкновенным сходством с действительностью. Слагаются ино¬ гда картины чудовищные, но обстановка и процесс всего пред¬ ставления бывают при этом до того вероятны и с такими тон¬ кими, неожиданными, но художественными, соответ¬ ствующими всей полноте Картины подробностями, что их .и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Те же сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на уже возбужденный организм человека («Преступление и наказание», стр. 37-я, издание сочинений Достоевского в 14 то¬ ках 1906 года) 1). Ту же мысль о художественном творчестве во сне по¬ вторяет чорт в кошмаре Ивана Карамазова. Он прибавляет да¬ лее по поводу вопроса об изобретательности во сне вообще: «Насчет этого даже целая задача: один министр говорил мне, *го все лучшие идеи его приходят к пему. когда он спит». («Братья Карамазовы», т. II. 328 стр.). И) Герою «Хозяйки», молодому ученому Ордынцеву, ка¬ жется, что он видит во сне: «все свое прошлое, начиная с не¬ ясных детских грез, все, что вычитал в книгах; оно одушевля¬ лось, воплощалось, вставало в колоссальных формах и размерах, раскидывались волшебные сады, складывались и разрушались целые города, целые кладбища «высылали ему мертвых, которые начинали жить сызнова, рождались и умножались целые пле¬ мена и народы, каждая греза воплощалась почти в миг заро¬ ждения, он мыслил не бесплотными идеями, а целыми мира¬ 1) Какую роль подобные сновидения играют у художника в процессе их творчества, об этом я писал в ра(юте: «О перевоплощаемости в художествен¬ но^ творчестве», «Вопросы теории и йсихологин творчества», издание Лезила, вып. У-й, 1913 г.).
ми». Это описание не есть романтическая выдумка поэта, но чрезвычайно тонкое изображение тий и ллюз и и восприятия космоса, которая возникает на почве удивительного расшире¬ ния круга творческой сновидной фантазии. Подобные пере¬ живания описывает в своем дневнике Амиель (см. мою книгу «Проблема чужого Язи. III) «Меня охватывает новое чувство, невыразимое, кото¬ рого я еще не испытывал никогда, и сильное, как весь мир. О, я уже не в силах теперь уйти ни за что. О, как мне нравится, что это так бесстыдно. Я схватил ее за руки, прикосновение ее рук мучительно сотрясает меня, и я приближаю губы мои к ее наглым, алым, дрожащим от смеха и зовущим меня губам. О, прочь это низкое воспоминание! Проклятый сон! Клянусь, что до этого мерзостного сна не было в моем уме даже хоть чего- нибудь, похожего на эту позорную мысль (мысль использовать некоторые письма с целью шаптажировать знакомую девушку И. Л.), даже невольной, какой-нибудь в этом роде мечты не было (хотя я и хранил документ в кармане^и хватался иногда за карман со странной усмешкой). Откуда же это все явилось совсем готовое? Это—оттого, что во мне была душа паука. Это значит, что все уже зародилось и лежало в развратном сердце моем, в желании моем лежало. Но сердце еще сты¬ дилось наяву, и ум не хотел еще представить что-нибудь по¬ добное сознательно, а во сне душа сама все представила и вы¬ ложила, что было в сердце в совершенной точности в самой полной картине н в пророческой форме» («Подро¬ сток»). Здесь с замечательным /Мастерством описан процесс психологической догадки человека о том, что «на дне души таится» (Штекель) в сповидной грезе, процесс, представляю¬ щий аналогию и с процессами художественной тпорческой до¬ гадки во сне. В самом процессе творчества Достоевский отмечает две стадии: одну подготовительную, которую РпмгкийгКормчгптт х) называет хроническим вдохновением: «Лучше подождать побольше синтезу, подольше подумать, подождать, пока мно¬ гое мелкое* выражающее одну идею, соберется в одно большое, в Один крупный рельефный образ, и тогда выражать его. Не выражать же все промежуточные пробы и эскизы» (Письма, 87).* В письме к брату от 31 июля 1858 года Достоевский ука¬ зывает на огромное значение в творчестве непрерывного труда, на то, как.Пушкин отделывал свои стихи. Он упрекает брата в пренебрежении отделкой и прибавляет: «Ты явно смеши¬ ваешь вдохновение, т.-е. первое мгновение создания кцртины или движения в душе (что всегда так и делается) с работой. Я, например, сцену тотчас же и записываю так, как опа мне яви¬ J) См. мою статью: «О музыкальном творчестве», Музыкальный Совре¬ менник, 1915, ЛЬ 1. лл
лась впервые; и рад ей, но потом целые месяцы, год обрабаты¬ ваю ее, вдохновляясь ею по несколько раз (курсив До¬ стоевского), а нс один (потому, что люблю ату сцену), п каж¬ дый раз прибавлю в ней или убавлю что-нибудь, как уже и было у меня, и, поверь, что выходило гораздо лучше». (Био¬ графия, письма etc. 1883 г., нзд. Страхова, стр. 113). Другая стадия, которую Римский-Корсаков называет о с т р ы^^тт^ггьрением. отличалась у Достоевского, как и у многих великих художников, необычайной быстротой и на¬ пряженностью работы. Интересно сопоставить в этом отноше¬ нии одно место из писем Пушкина с приводимыми ниже сло¬ вами молодого писателя, героя «Униженных и оскорбленных». «Ты не можешь вообразить, к а к ж и в о работает вооб¬ ражение, когда сидишь один между четырех степ или хо¬ дишь по лесам, когда никто не мешает нам думать, до того, что г о л о в а закружите я». (Письма, изд. Венгерова, № 93П 93—)• Именно такую быстроту работы творческой фан¬ тазии, но уже в самом процессе писания," описывает Достоевский; устами своего героя сообщает, что ok сочинял свою повесть с такой лихорадочной быстротой, что 3У2 пе¬ чатных листа были сочинены в 2 дня и 2 ночи («Униженные и Оскорбленные», 56 стр.), что не помешало рецензенту заме¬ тить в критической статг>£, что повесть «пахнет потом и отделана до приторности» Р а дек: тптворчества. связанные с процессом пере¬ воплощав м о с т в действующих лиц романа' Ifi Г'.тлг^ч- « ы м и чувствами симпатии к своим героям, Достоевский опи¬ сывает в том же романе следующим образом: «Цели я был счастлив когда-нибудь, то это даже и не во время первых упоительных минут моего успеха, а тогда, когда ^ еще не читал и не показывал никому моей рукописи, в тс долгие ночи среди восторженных надежд и мечтаний и страстной любви i труду, когда я сжился с мое и фантазией, с лицами, которых сам создал* как с родными, как будто с действительно существовавшими, любил их и подчас и плакал самыми искренними слезами над незатейливым героем моим», («Униженные и Оскорбленные», 25). Если в процессе перевоплощаемости играет известную роль конгенпаль- н ость натуры художника и соответствия его ^й'пгшгтт^режи- ванйй изображаемому в романе, как это, напр., отмечает До¬ стоевский по поводу создания типа Фомы О пи скина в «Селе Степанчикове», то, с другой стороны, самый сюжет произведе¬ ния, его герои и общий тон могут быть* в полном несоотлет- стви-й~с“"ХТГч н W М Я_переживаниями художника в данный мо¬ мент. ‘В "воспоминаниях Всеволода I Соловьева о Достоевском последний сообщает, что ««Маленький герой», эта очарователь¬ ная повесть пз детской жкзни, был написан в крепости, в ожи¬ 100
дании каторги, а может быть и смертпой казни. Подобным же образом «Свадьба Кречинекого» была написана Сухово-Кобы- линым в тюрьме, в ожидании сулаг грозивитрго кяторгпУ-^гГг^ как известно, ложно обвинялся в убийстве француженки Дн- манш. Подобное же несоответствие ф и ктивпых чувств ху¬ дожника с реал'ьи ы м и переживаниями момента было пре¬ красно описано уже Пушкиным, который оттеняет трудность передачи известных чувствований в тот момент, когда они все¬ цело заполняют душу поэта, в его реальной жизни. Любви безумную тревогу Я безотрадно испытал. Блажен, кто с нею сочетал Горячку рифм: он тем удвоил Поэзии священный бред, Петрарки шествуя во след, А муки сердца успокоил, Поймал и славу между тем. Но я любя был глух и нем. Прошла любовь — явилась муза. ^ П прояснился темный ум. v Свободный, вновь ищу союза \ Волшебпых звуков, чувств и дум. Пишу, и сердце не тоскует. Даже в лирической поэзии художник воплощает не ннди- впдуально личньГб, а Т Н й"и ч е с к и-индивидуальные пережи- ваяяй7 и притом^ и К т и в ног о поря д к а—ЯОеитЪлем является его идеализированное фиктивное Я (Schein-Ich, по выражению Гартманна). Эту эстетическую истину учуяли и Пушкин и Достоевский. Чтобы уяснить себе, как Достоевский описывает творче- , ский процесс Формирования художестйеин ого т*и па, надо прежде всего определить его отношение к пат у- р сГл и з м если под этим термином мы условимся разуметь тенденцию "дать в произведении искусства ничем пе отли¬ чимую от оригинала копию. Уже Пушкин (в статье о драме) осуждает подобную тенденцию, указывая на то, что статуи не раскрашиваются. Быть может, он не знал о раскрашивании статуй древними, но ТО'была стилизо¬ ванная окраска, а не та, которая здесь имеется в виду, какая применяется в паноптикумах на восковых фигурах, т.-е. детальная окраска, вводящая зрителя в. заблуждение, побу¬ ждающая его смешивать живых людей с восковыми подобиями. Уже Вольтер осуждает с эстетической точки зрепия изобрете¬ ние самодвижущихся кукол-автоматов. Так по поводу зиаме- 101
питого флейтиста Вокансона, раскрашенной жуклы, игравшей на флейте, он пишет в своем: «Discours en vefs snr I'homme»: ... D’une main sterilement vantee; Le hardi Vocanson, rival de Promethee, Semblait de la nature imitant les ressorts Prendre le feu des cteux pour animer les corps. *). M il м e 3-ELC. подражание действительности, является од¬ ним из существенных факторов эстетического удовольствий: при созерцании об’ектов искусства, но при натуралистиче¬ ской подделке под действительность мы имеем дело не с эстетической иллюзией, а с мистификацией, при которой действительное и фиктивное делаются совершенно не¬ различными. Такие подделки могут нравиться лишь эстети- -чески неразвитым существам, например, .маленьким детям. Достоевский рассказывает, что шестилетний мальчик уви¬ дел в витрине на улице, в окне за стеклом, «три маленькие куклы,/разодетые в красные и зеленые платьица и совсем, со¬ всем, как живые! Какой-хо-старичек сидит и будто бы играет на большой скрипке* двое других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках и в такт качают головками и друг на друга смотрят, и *убы у них шевелятся—говорят, совсем гово¬ рят, только вот из-за стекла не слышно! II подумал сперва мальчик, что они ж* иные, а как догадался совсем, что это куколки, вдруг р а с с м е я л с я». («Дневник Писателя»: «Мальчик у Христа на елке», Сочине¬ ния, т. XI-й, стр. 17, издание 1904 года). В «Бедных людях» также упоминается зябнущий мальчик, который заглядывает¬ ся, как у немца-шарманщика куколки танцуют. (См. «Бедные люди», стр. 90-я). Мысли Достоевского о процессе формирйваниз художе? ственного тип£ несколько напоминают взгляды Аполлона Гри- горьеаа^который говорит о трех процессах: копирование, ти¬ пизация (собирание характерных черт—процесс неумышлен¬ ный. не сознательный) и идеализация. Под последним процес¬ сом он разумеет нахождение художником свободного создания, т.-е. тот момент, когда тип начинает жить идеальной жизнью в фантазии и йотом в произведении художника, действовать и говорить вполне соответственно своему характеру. Именно этот дар отмечает у себя Гоголь, дар «угадать человека, т.-е. угадать, что он должен в таких и таких случаях сказать с удер¬ жанием самого его склада, его образа мыслей и речей» (см. А. Григорьева: «Сочинения», т. I. О правде и искренности в искусстве. Гоголь, «Исповедь», соч. т. IV-й, стр. 795* 1884 г.). 11) «Смелый Виконсон, тщетво ирославлеппый 8а свое искусство, каза¬ лось, соперник Прометея, подражая силам Природы, похитил с неба огонь, дабы одушевлять тела». 102
Гегель в своей эстетике (Введение) и за ним Гоголь в ге¬ ниальном «Портрете» отмечают тот факт, что неотличимое сходство оригинала и художественной копии производят на разви^Ьго чел(5тста № эстетическое, а иногда прямо отталки¬ вающее впечатление:* СтрС’ЮШГиё патурализма 'восгГрШГЗиесттг реальность, как «вещь в себе», не только антихудожествен¬ но, но философски’нелепо. В духе Канта и Шиллера Достоевский пишет: «Сущность вещей человеку недоступна, а воспринимает он природу так, как она отражается в его идее, пройдя через его чувство. В зеркальном отражении не видно, как зеркало смотрит на предмет пли, лучше сказать, видно, что оно совсем не смотрит и отражает пассивно механически» (Ре- | цензия на академическую выставку 1861—62 гг. Последнее из-— дание сочинений т. ХХН-й)'. «Диккенс никогда не видел Пушкина собственными гла¬ зами, а заметил его только в миогоразличии наблюдаемой им действительности, создал лицо и представил егр, как резуль¬ тат своих наблюдений». Это лицо—реально, хотя оно «идеал действительности». В этом бесконечно глубокое отли¬ чие глаза художника от фотографического аппарата. Худож¬ ник не копирует, а типизирует, улавливая главную черту лица. В этом эмоциадьном процессе типизации интеллектуальная работа стоит на втором плане сознания; в противном случае можно было бы подобрать типические черты путем интеллектуальной работы холодного наблюдения. Такую нарочитость в подборе характерных черточек, словечек, жестов, скажем солдата или поповича, Достоевский называет эссен- циозностью. В статье: «Ряженый» он уличил автора в том, что он притворился духовным лицом, написав про¬ тив Достоевского статью, переполненную поповскими выраже¬ ниями. Подобный недостаток Тургенев отличает у Жорж Занд в романе Франсуа д е-Ш а м п и, где она злоупотребляет провинциализмом местного крестьянского говора. (См. письма Тургенева). ^ Фотографический снимок может в редких; слу- f чаях возвыситься до значения художественного произведения, | ло только изредка это возможно: «В редких только мгновениях \ человеческое лицо выражает главную свою черту, свою самую характерную мысль. Художник изучает лицо и угадывает эту главную мысль лица, хотя бы в тот момевгг, когда онъ списывает ее, ее и не было вовсе на лице. Фотография же забтает человека, как он есть, и весьма возможно, что Наполеон в иную минуту вышел бы глупым, а Бисмарк—нежным. Здесь- же в этом портрете солнце застало Соню в ее главном мгнове¬ нии стыдливой, кроткой любви и несколько дикого пугливого её целомудрия» (Подросток, 431). В этих тонких замечаниях Достоевский предвосхищает идеи современного эстетика Ро- 8 *. М. Достоваева!. 103
берта де ля Слзераина («Les questions d’esthetique contempo- raine»: La photographic est-elle un art?). Приведеыиое нами место напоминает одну картппу в i-ft главе романа: «La recherche de l'Absolu» Бальзака, где описы¬ вается лицо жены Бальтазара де-Клаэс, случайпо озаренное солнцем как раз в момент его наивысшей выразительности. Б «Идиоте» (1-я глава IV части)’ Достоевский задается следующим вопросом: «что делать романисту с людьми орди¬ нарными, совершенно обыкновенными, и как выставить их пе¬ ред читателем, чтоб сделать их. хотя сколько-нибудь интерес¬ ными? Совершенно миновать их в рассказе нельзя, потому что ординарные люди поминутно п в большинстве необходимое звено в связи житейских событий,—миновав их, стало быть, н а- рущнм п р а в д о и о д о б и е». По мнению Достоевского, чтобы сделать их интересными, художник должен осветить в их личности ту сторону, в которой проявляется йк желаппе быть^Орнтжудьными. «Наглб^ТТ ЯТТЯТЛПУ стй», «н е- с о м н е м а-елиго 6 Ъ ь» подобного человека в себе и в своем та¬ ланте—вот та черта, которую с успехом может использовать поэт, как это и сделал, например,- Гоголь, в изображении пору¬ чика Пирогова («Невский проспект»). Процесс типизации художником образа, выделения в нем характерного, существенного, связан с некоторым подчерки¬ ванием типических черт известным преувеличением, но мера такого преувеличения не может быть постигнута и п- каким расчетом., но лишь артистической чуткостью, вдохновением художника. Мелодраматичность, грубая кари¬ катура отделены здесь от истинно артистического произведе¬ ния, нередко едва уловимым «чуть-чуть», в котором Тол¬ стой* ;яйдаоряя слова Брюллова, видит сущности художества; ту же мысль с за|1^атет£иой~1Лубиттй~ргаивет и vДостоевский. Последний говорит: «Р>се искусство состоит в известной доле преувеличения, с тем однако же, чтобы опо_не переходило известных границ. Портретисты это знают очень : хорошо* Например, у оригинала несколько велик нос, для елль- Viieflinero сходства надо сделать его чуть-чуть подлиннее, но за¬ тем, если еще прибавить носа, выйдет карикатура. ^Зная это очень хорошо, плохие художники никак не могут справиться с обыкновенными лицами, художнику средней руки никак не удался бы портрет Павла Ивановича Чичикова» («Идиот», lb.). „Разбирая «Бедную невесту» Островского и не удовлетворяясь художественным выполнением образа, Тургенев удивительно метко говорит (Собр. сочинений, т. I, стр. 338-я): «Необходи¬ мости, жизненной необходимости в образе нет. Автор добро¬ совестно и старательно гоняется за ней, за этою неулови¬ мою чертою жизни и пе достигает ее до конца. Из математики нам известно, что, переломленная на самые ма- 104
лые доли прямая линия может только бесконечно п р и б л и *ж а т ь с я к линии круга, и о никогда не сольется с ней. Точпо так же и ум. труд, наблюдение проводят, если так молено выразиться, прямые линии, одной поэзии дана та вол¬ нистая линия, о которой говорил Гогарт». Что творчество ху¬ дожника есть сочетание сознательной, умышленной работы ума со стихийными порывами вдохновения, улавливающими искомое «ч у т ь-ч у т ь», это прекрасно выразил Пушкин, пред¬ восхищая мысли Тургенева и Достоевского, говоря о портрете полководца работы Доу: ^ Свою ли точно м ы^с ль художник обнажил, Когда он таковым его изобразил, Или случайное т о б ььл о вдохновенье, Но Доу дал ему такое выраженье. В замечательной статье по поводу выставки картин в Ака¬ демии Художеств (сезон 1861—62 г.) Достоевский на анализе картины Якоби: «Привал арестантов* чрезвычайно убедитель¬ но показывает, что ни ум, ни забота о правдоподобии, ни тех¬ ническое мастерство недостаточны для уловления «черты жиз¬ ни», и художпик при отсутствии подлинного вдохновения не¬ избежно впадет в мелодраму: «Точность, верность элементарно необходимы, но они лишь материал для художественного про¬ изведения, орудие творчеств а». Чрезвычайно интересны замечания Достоевского об и с- торинеско й _л й ту и &Н д . худржника. Написать истори¬ ческую картину—это не^значнт пррсто воснроизйёсте'СГ архёЪ- логнческой точностью и психологическим правдоподобием dramatis personas минувшего момента, тут нужно нечто гораздо большее, чего, по мнению нашего поэта, не хватает в картине Гс «Тайная вечеря»: «Если изображать прошедшее событие, то событие непременно представится в его законченном виде, т.-е. с прибавкою всего его последую пх е- г о развития, еще и не происходившего в тот историче¬ ский момент, в котором художник старался изобразить лицо или событие». По мнению Достоевского, у Ге не чувствуется в его картипе исторической значительности изобра¬ жаемого им момента, а просто изображена группа, быть может, весьма почтенных евреев, собравшихся поужинать (см. Днев¬ ник Писателя, 1873 г., статья о передвижной выставке, на кото¬ рой была выставлепа .эта картина). Весьма часто так называе¬ мые исторические картины ыё осуществляют даже психологи¬ ческого правдоподобия, ограничиваясь чисто внешним маска¬ радом. Так оценивает Достоевский картину на выставке в Ака¬ демии Художеств (сезон 1861—62 г.)’ «София Витовтовна по¬ рывает пояс Василия Косого на свадьбе Василия II Темного» 8* ДОЗ
vf Проблемы комического и отвратительного почти jie затр011угы“ДоСтоевс!Ги м—о трагическом речь сбудет ниже. Мысли Достоевского о_смехе являются как бы преддверием теории комического, которая~ однако у него от¬ сутствует: «Часто в смехе людей обнаруживается нечто пошлое, нечто как бы унижающее смеющихся. Смеющийся, как спя¬ щий, не знает, какое у него лицо. Чрезвычайное множество людей не умеют смеяться; впрочем, это дар, и его не выде¬ ляешь... Выделяешь разве лишь Ч:ем, что перевоспитаешь себя к лучшему, тогда и смех такого человека переменится к луч¬ шему. Смех требует беззлобия, а люди всего чаще смеются злобно. Иной характер долго не раскусишь, а засмеется человек, и вдруг весь характер его окажется, как на ладони. Смех есть самая верная проба души. Смеющийся ребенок это луч из рая, это—от¬ кровение из будущего, когда человек станет так же простоду¬ шен и чист, как дитя» («Подросток», 331, 333). Это тонкое на¬ блюдение можно было бы иллЬстрировать яркими примерами из литературы. Приведу два—один из Тургенева, другой—из Толстого: смех одного офицера; выдававший его природную глупость, у Толстого и смех «великаго» Губарева в «Дыме», смех, обнаруживавший пошлость его натуры. Мысль Достоев- ;ского показывает, как глубоко чувствовал он ту корре¬ ляцию психических свойств, в силу которой все основные черты человеческой личности законообразно связаны между собой, так что по одной из них при достаточной проницательности можно угадать другую. ^ Достоевский величайший мастер в художественном изобра¬ жении в литературе отвратительного, и в этом отнойгетнн^-он значительно расширил сферу объектов, изображаемых ис¬ кусством. Но В изпбряэтугрдтлтм ИСКУСгтп* ^ rTnfcrjwg Кантовско-Шиллеровской точке зрегщя. Кант сознавал, что не красота одна является содержанием искусства, «ху¬ дожественное произведение прекрасно ^описывает БСщи, ко¬ торые в природе были бы отвратительными или безобразны¬ ми». Красота в искусстве—п рекрас ное представле¬ ние, о велщи». Но Кант и Шиллер о г ра пин! в а ю т это положение оговоркою, с которого тоже м о.ж н о согласиться, но крайне трудно в конкретных Случаях определить границы ее приме н е- Л нйя: «Только то, что будит отвращение, \то силою у в наше наслаждение, то не подлежит изображению». * Так, смерть не подлежит^ изображению в скульптуре, и древние никогда не делали ее предметоаГЪлаСТИЧеских искусств. Damals trat kein grassliches Gerippe, Vor das Bett der Sterbender, ein Kuss 106
Nahm das letztc Leben von der Lippe, Seine Fackel senkt ein Genius *)• В упомянутой рецензии на академическою jibicjanKy (1861—62) по поводу картины Клодта 1-го: «Последняя весна» * Достоевский пишет: «Художник поставил~себе чрезвычайно трудную задачу — отвратительное представить п р е к р а с н rt,—это никогда никому не удастся. Представьте себе, что актер или актриса стали бы умирать на сцене по всем правилам патологии, со всевозможной не сценической, а есте¬ ственной правдой. . . да все зрители разбежались бы от такого представления». Может быть, Достоевский и прав по отноше¬ нию к оценке данной картины, но остается все же несомнен¬ ным, что отвратительное, как момент или часть художествен¬ ного целого, может находить себе противовес в человечески значительном содержании целого и совершенстве ху¬ дожественной формы. Это одинаково касается и буд¬ ничного пошлого, вульгарного, низкого и отвратительного. Если общее эстетическое впечатление от данного произведе¬ ния обозначить через X, чувство отвращения через О, а про¬ тиводействующие ему факторы через П, то мы получим урав¬ нение Х = П — О, где величина П зависит от значительности общего замысла художника и силы его таланта. Приведенную выше цитату из Достоевского следует по¬ ставить в связь со следующими рассуждениями филлера из его статьи: «Мысли об употреблении подглого и низкбгб' В ис¬ кусстве»: «Высокий ум, благородный дух с'умеет возвысить даже пошлое, и именно тем, что поставит "его в связь <ГЭДй- н и б тадГдуховным'" и открбСТ 6 ШШ ваЖЯуНГсторояу». «Т£огд2 Гомер изображает нам Уллпса в нищенской рубНЩС, то зави¬ сит от нас, как подробно мы можем себе представить эту кар¬ тину. Но она пи в каком случае не имеет достаточной живо¬ сти, чтобы сделаться нам неприятною или протпвпою. Если же живописец, а тем более актер вздумал бы верно изобразить Улиса по Гомеру, мы бы с отвращением от него отвернулись: в этом случае сила впечатления не находится в нашей власти». Очень верно замечание Гоголя, рассказывающего, как однажды в детстве он вздумал срисовать безобразное сухое дерево, и окружающие стали осуждать его: «хороший живописец выби¬ рает дерево рослое, хорошее, на котором и листы были бы све¬ жие, хорошо растущие, а не сухие»... «Чем предмет обыкновение е,—говорит Гоголь,—т ем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкно¬ венное, и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная истина, мгновенная высокая мысль, вдруг объем¬ лющая священным холодом вдохновение читателя». *) „Тогда у ложа умирающего но появлялся пшеакой отвратительный костяк с по следи им поцелуем отлетала жизнь с губ умирающего, и гений опускал свой факел9* 107
Изображения скелета, черепа, обезображенного трупа, отвергает неся законом антпчно1Г~ пластики, были вклеены в сферу искусства христианством, и это было боТьнГим шагом вперед. Если рассуждать по-Шнллеровскн, то пришлось бы за¬ браковать и базельские фрески, и «Totentanz» Гольбейна, и «Audi ein Totentanz» Ретеля, и скульптуру. Бьегаса (поляка, а не немца Бсгаса), и изумитсльиое распятие Груневальда, и автопортрет Беклипа со смертью, играющей на скрипке. Рассуждение Шиллера и Достоевского применимо вполне к картине одного испанского художника, о котором сообщает Барте в своем «Essai sur le beau» (1802 г.), на которой грубо¬ натуралистически был изображен совершенно разложившийся труп, с распавшимися внутренностями, весь покрытый чер¬ вями. Барте рассказывает, что зрители, подойдя к картине, тот¬ час же шарахались от нее прочь, заткнувши нос от мерещив¬ шегося им зловония. В период сочинения _«Идиота» Д о- стоевский отступил от взглядов Шиллера, й признает замечательным доаизвелеиие.м живописи картину, имевшуюся У РогОЖи^Тонейоечь будет аиже) и изо<эоажав- ( имевшуюся у \ шую *шун Хр: ToTJ шую труп Христа без всякой идеализации, вб всем безобразии смерти, но сооощавшую зрителю "волнующие душу чувства и мысли. Во взглядах на сценическое творчество, Достоевский бли¬ зок к Пушкину. В замечательной своей статье о драме Пушкин в согласии с современными воззрениями пытается установить гармонический синтез между односторонностью и д е а л и- стического и реалистического трактования дра¬ мы. Если под идеалистической тенденцией разуметь тенден¬ цию к обобщению, стилизации, тидиаац*и7~а под реалистиче¬ ской—тенденцию я^сгущению образов и положений конкрет¬ ными деталями реальной жизни, то, как справедливо указывает Гроос, обе тенденции законны и имеют свой плюс и ми¬ нус: идеализация сообщает произведению широту об’ема, конкретизация—п ол ноту содержания. Трагедия требует в известной, мере идеализации, и з о л я ц и и от повседневной действительности (Тамани) более других родов искусства, благодаря возвышенному патетическому содержанию и осо¬ бенностям сценической условности. Это особенно касается правдоподобия внешней обстановки, которое в из¬ вестной мере приносится в жертву правдоподобию психологи¬ ческому—правдоподобию характеров, разговоров, чувств и страстей* Достоевский пишет: «Дело театральных групп со¬ стоит В'произведении наибольшего эффекта без особенно боль¬ ших хлопот о естественности; эффект сценически условен, он обусловливается потребностями театральных подмостков, и, чтобы не говорить о других условиях, вспомним только о том, что актеры не имеют права стать спиною к публике и стано- 108
вятся не иначе, как лицом, и уже не далее повертываются, чем в профиль». Но «зритель привыкает к условпям сценического эффекта». Быть может, и Пушкин, и Достоевский читали статью Дидро (1746 года): «Essai sur l’art dramatique», В ней Дидро указывает, что цель драматурга—и л л ю з и я. Сила сцениче¬ ской иллюзии зависит от соотношения двух факторов: п о- ложительного — это совокупность всех правдоподобных обстоятельств—circonstanccs communes, и отрицательного, того, что представляется невероятным, исключительным—«cir- constances extraordinairee». Сила иллюзии, скажем, как в выше¬ приведенном нами уравнении = Х, который равняется сумме величин положительной А и отрицательной (—В), т.-е.г Х=А—В. Это X есть постоянная величина для одного чело¬ века, для равных же индивидуумов различна, но драматург «осужден создавать иллюзию решительно для всех». Отаогаение_художника к создаваемым им образам чрез- вычайно своеобразно: пельзя сказать, чтобы для него (или для читателя) эти образы были “частью реальной ДёйсТвйтсльио- сти, ни того, чтобы <5нй "были ~5йвёд6мой выдумкой^онТГопу- скает их реальность и переживает с чрезвычайной яркостью соответствующие фиктивные чувства, как будто то, что он созерцает, было реальностью: II ты невольно сим явлением Даруешь жиз1ни красоты, И этим милым заблуждениям И веришь, и не веришь ты. (Майков). Французы и англичане называют это иллюзией (Дидро), немцы (начиная с Канта и Шиллера)—видимо¬ стью, Schein, а Пушкин и Достоевский—обманом. Вот как описывает Достоевский эту эстетическую веру в реальность художественных фикций: «И ведь так легко, так натурально создается этот сказочный, фантастический мир. Как будто и впрямь все это не призрак. Право, верить готов в иную ми¬ нуту, что вся эта жизнь—не возбуждение чувства, не мираж, не обман воображения, а что это.и впрямь действительное, настоя¬ щее, сущее». Так Пушкин говорит в «Каменном Госте». Я вольно предавался вдохновенью: Слова лились, как будто их рождала Не память робкая, но сердце. Вот примеры употребления термина «о в ми н» у Пушкина: «Мечтатель» (1815 г.): Гоц.ите мрачную печаль, Пленяйте ум обманом, II милой жизни светлу даль Кажите за туманом. 109
«Послание к кпязю Горчакову» (1816) : А мой удел—за пасмурным туманом Зачем же мне грядущее скрывать? Увы! нельзя мне вечным жить обманом И счастья тень, забывшись, обнимать, «Сон» (1816): Тогда волной с лазурной высоты Волшебники, волшебницы слетали, Обманами мой сои обворожаля. , Эстетической иллюзии—обману, мечтанию Пушкин про¬ тивопоставляет термин существенность в смысле р е- альность (Капитанская дочка (сон Гринева), Арап Петра Великого). Слово существенность вместо реальность употреблялось тогда и в русской философской литературе, на¬ пример, в «Картине Человека» Галича, вышедшей года за два до «Капитанской дочки». В более поздних сочинениях Пуш¬ кин продолжает употреблять термин обман (нас возвышаю¬ щий обман, упоительный обман). Отмечая ниже, на той же странице* силу чувствований Ху¬ дожника, направленных на фиктивные об’екты, Достоевский называет эту художественную иллюзию обманом. Я думаю, что это JH у Пушкина, и у Достоевского эквивалент слова и л- л ю з и я, которая первоначально означает именно заблужде¬ ние, обман (например, у Жуковского в дневнике: «Ис иллю¬ зия, но уверение»). Психологическое, а тем более специально эстетическое значение слово иллюзия приобрело лишь во второй половине XIX века. Великие художники не раз отмечали близость художе¬ ственного обмана к тому, что Достоевский называет эсте¬ тическим враньем. Рассказывая о разных приключе¬ ниях, которые в детстве приписывал себе в вымышленных историях, Гете замечает: «Я доставлял особенное удовольствие Другим детям, когда сам являлся героем своих рассказов. Если- бы я не получил по природной склонности потребности пре¬ творять такие видения и вымыслы в художественную форму, то моя ранняя слава не могла бы не сопровождать¬ ся дурными последствиям и». Пушкин в своей статье о Дельвиге сообщает, что у Дельвига в бытность его в лицее проявлялась удивительная способность импровизировать ка- ку#-яибудь историю, подкупающую слушателя своим правдой подобием. Однажды он увлек весь лицей рассказами о приклю¬ чениях своей семьи, между тем как все, сообщенное им, было артистической выдумкой. Гоголь в известном письме по пово¬ ду «Ревизора» .описывает нам, как Хлестаков лжет «не холодно, не декламаторски-театральпо, по с чувством, в глазах его вы¬ 110
ражается наслаждение, получаемое им от этого». Вот подоб- ному-то «эстетическому вранью», наклонность к ко¬ торому Достоевский считает специфической особенностью рус¬ ского обывателя, он уделяет несколько бесподобных страниц в «Дневнике Писателя». IV. Область красоты и область искусства совсем не одно и то¬ же, и вопрос о ценности красоты человеческой в ж из п и ле¬ жит за пределами эстетики, ~хотя и соприкасается с~тей'.~~Это прекрасно понимали иТГушкин, и-Достоевский. В проблеме ценности красоты в жизни художникам дередко бросались в глаза четыре обстоятельства: I) Красота человека и во- j гда совпадает с высокими нравственным nj качествами, в этом смысле поэт говорит о «с в я т ы н с/ красоты»: «моя Мадонна—чистейшей прелести чистейший образе ц», «гений чистой красоты». Если верить запискам Смирновой, то для Пушкина красота-«г а р- м о п и я» совпадает с добром в действии, как в жизни, так и в искусстве. Подобным же образом и Достоевский под¬ черкивает совпадение с красотою высоких нравственных ка¬ честв, исключительного благородства души, которые он даег в «Неточке Незвановой» (княжна) и в «Маленьком 1 герое» (г-жа М.); 2) Краеота человека иногда самым резким образом не совпадает с его нрав¬ ственными свойствами. Эта мысль особенно сильно поразила Гоголя, Он взял (быть может, умышленно) тот самый образ Мадонны Перуджипо, который пленил Пушкина, как идеальное выражение нравственной гармонии духа,"и придал его проститутке. Когда художник Пискарев последовал за «Впайкой», он попал в публичный дом. Красавица улыбалась ему: «Но эта улыбка была исполнена какой-то жалкой нагло- стию, она была странна и так же мало шла к ее лицу, как идет выражение набожности к роже взяточника или бухгалтерская книга поэту». Достоевский в своем творчестве уделяет особен¬ но много внимания сочетанию красоты с порочностью; он дает целую гадлерею подобных типов: Ставрогин, Версилов, J3ep- ховенский, Вельчапинов, Грушенька, Трусоцкая, Вальковский, лондонская проститутка («Зимние заметки о летних впечатле¬ ниях»). Весьма любопытно, что Достоевский в своих описа¬ ниях порочной красоты оттеняет или ее грубоватый ха¬ рактер, импонирующий в значительной степени пе эстети¬ ческому чувству, а половым влечениям окружающих (Гру¬ шенька), пли дефекты, бросающиеся в глаза с эстетической точки зрения, какую-то дисгармонию, выражающуюся в том, что лицо, несмотря на свежесть и правильность, произво- 111
дпт впечатление м а с к и (Ставрогни), или имело недоброе вы¬ ражение, что производило иепрпятпое впечатление. Спенсер в статье «Личная красота» обменяет несоответствие .красоты и нравственных (а также и умственных) качеств тем, что одни черты лица или характера от одних предков, а другие от дру¬ гих. Такие наблюдения Достоевского, повидимому, блестяще иллюстрируют описанную и биологически истолкованную Спенсером дисгармонию во внешних и внутренних качествах человека. К этому можно прибавить, что симметрия форм и правильность еще не есть красота, между тем пышность форм, стройность движений и богатство волос и образуют то, что вульгарно понимается, как красота; з) Влечение к кра¬ соте иравстве ни о возвышает человека. По¬ добно Пушкипу в йодражании Данте и А. Толстому в «Порт¬ рете», Достоевский изумительно описывает в Ii-летием маль¬ чике зарождение чувства красоты, удивление перед своими переживаниями, восхищение перед жен¬ ской красотой и героический поступки,, на которые может по¬ двинуть она молодую душу,. Здесь удивительно, описание смутного предчувствия и полового влечения, и эстетического чувства: «Какое-то непонятное мне самому ощущение овла¬ дело мною; что-то шслсстило уже по моему сердцу, до сих пор незнакомое и неведанное ему, но от чего оно подчас горело и билось, будто испуганное, и часто неожиданным румянцем об¬ ливалось лицо мое. Другой раз как будто удивле н*ш е охватывало меня, и я уходил куда-нибудь, где-бы не могли ме¬ ня видеть, как будто для того, чтобы перевести дух и п р и п о- мнить ч т p-т о такое, что до сих пор, казалось мне, я очень хорошо помнил, и про что теперь вдруг позабыл, но без чего однако же мне никуда нельзя показаться и никак нельзя б1ггьэ* (Соч. т. II, стр, 316, издание 1904 г.). По поводу этих мыслей вспоминается: а) указание Гегеля на то, что удивление начало философии, религии и и с- к у с с т в а, что в красоте загадка и манит, и отталки¬ вает («Vorlesungen ueber Acstlietik», «В I, Einleitung») б) Мысль Платона об e’ovajiviQatc , как источнике прекрасного: оно познается не из опыта, это—идея, подобная идее спра¬ ведливости («Гиппий старший»). Я не хочу ^тим сказать, что припоминание, о котором говорит маленький герой, есть «анамнезис» Платона, но что в зарождении чувства эсте¬ тической формы нс все определяется внешними впечатления¬ ми* но и унаследованной нами структурой сознания, аффективными наклонностями и инстинктами; —чувство знакомости проистекает здесь от отчетли¬ вого осознания смутпо почуянной ранее красоты. Внут¬ реннее откровение сообщает ребенку необычайное мужество it страстное стремление, хотя бы с величайшей опасностью для 112
,себя, принести жертву любимому существу, хотя в данном слу¬ чае ис может быть речи о силе полового влечения в собствен¬ ном смысле слова, но лишь об импульсах морального и эстети¬ ческого порядка. 4) В л е ч е п и е к красоте нравст¬ венно унижает человека: «Красота—эт£ страшная и ужасная вещь. Страшная потому, что неопределенная и опре¬ делить нельзя, потому что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут противоречия все живут... Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек на¬ чинает с идеала Мадонны и кончает идеалом Содома. Еще страшнее, как с идеалом содомским в душе не отрицает п идеа¬ ла Мадонны, и горит от него сердце его и во-истину, во-истину горит, как и в юпые беспорочные годы... Что уму-предста¬ вляется позором, то сердцу сплошь красотой. В Содоме-л и кра¬ сота? Верь, что в Содоме-то она и сидит для огромного боль¬ шинства людей—знал-лн ты эту тайну или нет? Ужасно то* что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы—сердца людей» (Сочи¬ нения, т. 13-й, «Братья Карамазовы», ч. I, стр. 117). Так гово¬ рит у Достоевского Митя Карамазов, которого так трагически сгубила женская красота,- но многие повторяют эти слова Ка¬ рамазова, как окончательную формулу самого Достоевского. Быть может, слова эти (упоминание о двух идеалах) навеяны одною сценою пз романа Теофпла Готье: «Mademoiselle de Maupin» (1835 г.). Герой Теофила Готье сообщает читателю, что од утратил способность различать добро и зло, что он смот¬ рит на все с точки зрения эстетической формы- В со** боре он созерцает изображение Мадонны, исследует ее внеш¬ ность, как петый знаток женской красоты, по всем статьям, даже в воображении прикасается к се телу и целует ее в «мистиче¬ скую розу», но затем, сопоставив ее мысленно с виденной нм ранее Афродитой Анадиоменой, он отдает решительное пред¬ почтение на этом своеобразном «конкурсе красавиц» послед¬ ней: «красота физическая» в его глазах стоит вьпре «красоты духовной». Однако, я думаю, что для читателя совершенно очевидны серьезность в.постановке вопр о&а и выражение мучительного разлада, вызы¬ ваемого антиномией добра и красот-ы —;у Мити, и бездушно холодное, бесстыжее р eVo- нерство героя Готье. Уже Пушкина поражала мысль о том, как красота может сделать* человека /Скотиной1), и «Египетские ночи» не даром особенно поразили воображение Дрстоевского, как это видно пз «Бе¬ лых Ночей». г) В одном из набросков повести по поводу картины, изображающей Похищение Европы Юпитером в образе быка. из
V. Во взглядах художников XIX века на отношение искус¬ ства к науке можно отметить два односторонних Р к л о н а. Одди—пережиток интеллектуал изма XVIII века)— заключается в том, что искусство как будто сводит¬ ся к науке. Современный художник—это своего рода пси¬ холог, натуралист и социолог, описывающий в своих произве¬ дениях моральные явления, классифицирующий и обгоняю¬ щий их подобно Кювье или Жуфруа Сент-Илеру. Так говорит о себе Бальзак в предисловии к своей грандиозной (97 томов) «Comedie Humaine». Презрительно называя ученых—«pures abstractifs», он самого себя величает «docteur dee sciences eocia- 1<£&. Те же идеи повторяет Золя в «Ье гошап experimental». У не¬ мецких романтикоп-мпстнков выступает другая идея, что на¬ ука как будто сводится к искусству. Эта, наме¬ чаемая еще Шиллером, мысль у мистика Шеллинга находит себе полное выражение. Шиллер говорит об ученом: ^ Wenn seine Wissenschaft der Schonheit zugereifet, Zum Kanstwerk wird geadett sein 1). А Шеллинг прямо утверждает, что в будущем рассуждения науки сменятся интуитивным артистическим познанием ху¬ дожника (оо Ьтом подробности см. в моей книге: «Философия изобретения и изобретение в философии», т. И-й, 1922 г., глава: «Три пути в философии изобретения»). Поэтому для мистиков ценность научных теорий, «по¬ рожденных механической деятельностью рассудка, а не твор¬ ческим гением, который свойственен только сфере искусства», ниже цен н ост и искусства, которое од н.о дает нечто аечнФе* непреходящее, абс9лпотно ценное. Весьма любопытно, что эту идею мистиков разделяют и скеп¬ тики, наприм., отец новейшего скептицизма Юм. Это психо¬ логически вполне понятно, так как и у мистиков, и у скептиков общий враг—{человеческий разум—Hure Vernunft, как выра¬ жался Лютер, илй Vernunft Pest, как говорил Песталоцци. Достоевский в повести «Хозяйка» описывает процесс в а- у ч н о г о творчества, кот о р ый сближает с я с худо¬ жественным. Молодой ученый, историк церкви, Ордын¬ цев обдумывает свое будущее научное исследование. Это— «первый восторг, первый жар, первая горячка художника..,. Он сак создавал себе систему, она выживалась в нем года¬ ми, и в душе*его мало по малу вставал уже еще темный, неяс¬ ный, но'как-то дивно отрадный образ идеи, воплощен- *) Когда его наука дозреет до красоты, она достигнет благородства худо¬ жественного произведения». Ш
ной в новую определенную форму, п эта форма просилась из души его, терзая эту душу; он еще робко чувствовал истин у, оригинальность и самобытность ее, творчество уже сказывалось силам его, оно формировалось и крепло. Но срок воплощения и создания был еще далек, может быть, совсем не¬ возможен (Собр. сочинений, II, 1904 г., «Хозяйка», 309). Да¬ лее Достоевский прибавляет: «Может быть, ему суждено было быть художником в науке» (371). Здесь Достоевский дает гениальное описание процесса научпого творче¬ ств а, в котором есть черты некоторого сходства с художествен¬ ным, но есть и черта глубокого различия, совершеппо неиз¬ вестного ему. Это не мешает описанию быть удивительно вер¬ ным. «Образ иде и», как я показал в исследовании «Ф и- лософия изобретена я», весьма напоминает то, что Бергсон в философском строительстве систем называет «image m£diatriee» (см. его статью «Ф и л о с о ф с к а я интуици я». Новые идеи в философии. Сборник № i). Нужно еще приба¬ вить, что Достоевский име'ет здесь в виду неоправдав¬ шую с я творческую интуицию в науке: Ордын- цеву не удалось завершить его творческих порывов—они ока*- зались в конечном итоге бесплодными. Преклонение перед ценностями искусства, об'единяющее взгляды скептиков и мистиков в их вражде к рассудочным на¬ укам, можно оценить из следующих сопоставлений: Скептицизм. Юм: «В то время, как Платон, Аристотель, Эпикур, Декарт властвуют, сменяя одип другого, Теренций п Впргилий очаровывают все века, и я и кто не оспаривает за ними этой чести; филосо¬ фия Цицерона не пользуется популярпостью, по мы еще восхищаемся его красноре¬ чием». Мистицизм. Каролина Шлегель: «Критика погибает, люди сходят со сцены, системы сменяются, но, если мир когда-пибудь вспыхнет, как фигурки, вырезанные из бу¬ маги, то художественные произведения будут послед¬ ними живыми искрами, ко¬ торые войдут в дом Божи£». Пушкин, который любил скептика Монтеня, может быть, читал Юма и, быть может, имел сведения о мистической эсте¬ тике представителей германского идеологнзма, как он выражается, мог почерпнуть эту идею йз того или дру¬ гого источника нля самостоятельно додуматься до нее. Он пи¬ сал в своих заметках следующее: «Произведения великих поэ¬ тов остаются свежи и вечно юны, между тем, как представители старинной астрономии, физики, медицины и философии один за другим стареют, одип другому уступают место; одпа поэзия
остается на своем неподвижно и никогда не теряет своей мо¬ лодости». (Сочинения, изд. .Суворина. VIII, 329). Мысль эта снова-встречается в пс'реииске 1'ерцена с Тургеневым; от¬ голосок ее мы имеем в «Довольно»—в том самом произведении, которое пародировано в виде повести Mersi» в романе «Бесы». После всех этих исторических справок можно указать, что и у Достоевского встречается романтическая идея о превосход¬ стве искусства над наукой, но он нигде не высказывает этой • мысли от собственного имени. В романе «Бесы» Степан Трофимович Верховедсюуй го- ворят на публичном празднестве: «А я утверждаю, что Шек¬ спир и Рафаэль выше освобождения крестьян, вьгаге народно*- сти, выше социализма, выше юного поколения, выгЦе химтш, выше почти всего человеческого, ибо они уже плод, настоя¬ щий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть! Форма красоты уже достигнутая, без которой я, может быть, и жить-то не соглащусь». («Бесы», йзд* 5904, 428 стр.). VI. г / Весьма интересны взгляды Достоевского на взаимное от¬ ношение искусства н нравственности. Толстой подчиняет искусство нравственности, он разрушает триаду истины, добра и красоты, подчипяя второму члену триады два остальных, отчасти даже противопоставляя их. Ницше порой склоняется к обратному л готов подчинить и науку, и особенно мораль искусству: «ибо, только как эстетический феномен, существование (Dasein) и мир вечно ■оправданы». Достоевский, заявляя, что к р.а со та спа¬ сает мир! -не .думает бднако. об субординации Нрав¬ ственности искусству или обратно: искусства — нрав¬ ственности, но об их координации, подобно Канту и Шиллеру и в новейшее время Когену. Слово «красота» в приведенной тираде следует понимать в смысле высшей гармонии, а не в смысле специально искусства, художества. Я не нахожу у Достоевского мыслей о происхожде¬ нии искусства, но он влагает в уста своего любимого ге¬ роя, Алеши Карамазова, Канто-Шиллеровскую мысль о срод¬ стве между искусством и игрой. Когда Коля Кра- соттсин при первом знакомстве с Алешей спешит уверить его, что елух, будто он, Коля, играл с другими мальчиками для соб¬ ственного удовольствия, а не для их развлечения, в разбойни¬ ки, есть чистейшая клевета, Алеша замечает: а А вы рассуж¬ дайте так: в театр, например, ездят же взрослые, а в театре тоже представляют приключения всяких героев, ино- 116
гда тоже с разбойниками н с войной, так разве это не то же са¬ мое, и своем, разумеется, роде? А игра в войну у молодых лю¬ дей в рекреационное время или там в разбойники—это ведь тоже зарождающееся искусство, зарождаю¬ щаяся потребность искусства в юной душе, и эти игры иногда даже сочиняются складнее, чем представления в театре; только в том разница, что в театры ездят смотреть ак¬ теров, а тут молодежи—сама актеры» (См. «Братья Карамазо¬ вы», том II, стр. 219, Собрание сочинений, т. XIV, изд. 1904 г.). Выше мы видели, что Достоевский отмечает два момента в зарождении эстетической потребности: Г) влечение к гар¬ монии и к р а с о т е; 2) удовольствие, получаемое от подра¬ жания. Ниже мы увидим, ч$о рн выдвинет и третий важный момент—разлад с окружающей действительностью, стремление привести в равновесие свой духовный строй. - Б вопросе об отношении искусства к нрав¬ ственности Достоевский в общем стоит на Канто-Шплле- ровской точке зрелия, провозглашая автономность ху¬ дожественного творчества. Главным признаком художествен¬ ности произведения является «согласие, по возможно¬ сти полное, идеи с той формою, в которой она воплощена (Соч. т. X, стр. 56). Скажем еще яснее: худо¬ жественность, ыапр., хотя бы в романисте, есть способность до того ясно выразить в лицах и образах ро¬ мана своего мысль, что читатель, прочтя ро-^ ман, совершенно так же понимает мысль писа¬ теля, как сам писатель донимал ее, создавая свое произведение». Здесь под мыслью, очевидно, нужно понимать нс отвлеченную мысль, пе смысл логический, нс метафизическую идею вообще, а змоцналыюс мышление, то-ссть все эстетическое переживание худож¬ ника, со всем его богатством эмоциального содержания. Таким образом, художественность опреде¬ ляется двумя моментами, из которых первый определяет вто¬ рой : чем совершеннее художественная форма, тем адэкватггее перевоплощаемость артисти¬ ческих чувств читателя в душу поэта и изоб¬ ражаемых им героев. Такая формула художественно¬ сти близко подходит к определению искусства Толстимой £юйо. Толстой пишет: «Вызвать в себе раз испытанное- чувство и, вызвав его в себе, посредством движений, линий, красок, обра¬ зов, выраженных словами, передать это чувство так, чтобы другие испытали то йсс чувство-—в этом состоит деятель¬ ность искусства» («Что такое искусство»). В определении Тол¬ стого. однако, отсутствует самое важное: эстетическая ф о р м а, о которой говорит Достоевский. Чтобы пояснить свою мысль, Достоевский иллюстрирует антиномию чистого эстс- 117
тизма («искусство для искусства») и чистого утилитаризма в таком художественном образе. Предположим, что в Лиссабоне на другой день после страшного землетрясения (175° г0 в местном «Лиссабонском Меркурии» вдруг вместо статей, взы¬ вающих о помощи пострадавшему населению, появилось бы стихотворение вроде «Шепот, робкое дыханье, трели соловья». По всей вероятности, лиссабонцы казнили бы за безтактность автора, а лет через пятьдесят ему же был бы воздвигнут па¬ мятник в том же Лиссабоне. Нельзя требовать от мира искусства, чтобы он прямо непосредственно, по чьему- нибудь указу, служил пользе общественной и нравствен¬ ному совершенствованию людей. Истинное искусство всегда совершенно и всегда косвенно содействует моральному прогрессу по в широком масштабе, в своем совокупном дей¬ ствии на духовное развитие человека. Художественные ценности непреходящи во все времена, злободневные же представления о пользе не могут иметь зна¬ чения исключительных руководящих мотивов для творчества. В этом смысле великие поэмы Гомера, в которых так ярко вы¬ разились общественные идеалы античности, могут оказаться более современными, чем произведения из современной жизни, в отношении воспитательного воздействия па человека. Если в общих чертах этические идеалы человечества заключают в себе нечто твердо установленное, навеки приобретенное, то мйогое остается здесь отнюдь не фиксироваппым и развиваю¬ щимся. Достоевский в связи с этими мыслями высказывает по¬ ложение, которое сходно с одною мыслью Жорж Занд, цити¬ руемой А. Григорьевым. Я приведу слова их в непосредствен¬ ном сопоставлении: *) Признавая за искусством огромную косвсппую роль в нрав¬ ственном развитии общества и человечества, Достоевский категорически отвер¬ гает всякое умышленное стремление художника быть полезным моральным воздействием па окружающих. «Цель искусства не нравоучение, но идеал— писал Пушкин. «Лукиан, Тассо, Спенсер,—пишет Перси Бёши Шелли,—не¬ редко преследовали моральную цель, и действие их поэзии уменьшалось в пря¬ мом соотношении с большей или мепьшей очевидностью таких наморениб» («The defense of poetry»). Достоевский повторяет ту же мысль: «всякое ху¬ дожественное произведение без предвзятого направления, исполненное един¬ ственно из художественной потребности, и даже* на сюжет совсем посторонний, совсем и не намекающий па что-нибудь «направнтельпое»... такое произве¬ дение окажется гораздо полезнее для его же (критика-утилитариста в искус¬ стве) целей, чем, например, все песни о рубашке (не Гуда, а наших писате¬ лей), хотя с виду и походило бы на то, что называют «удовлетворением празд¬ ного любопытства». Достоевский опасался увидеть в «Бурлаках» Репина тен¬ денциозную картину, но, к его величайшей радости, картина пленяла его своими чисто художественными достоинствами—он усмотрел в ней Гоголевские фигуры («Дневник Писателя», за 1873 г. «По поводу выставки, т. X, стр. 233—35, изд. 1904 года). 118
Жорж Занд. | Достоевский: j Можно угадывать, изобре¬ тать, предполагать и расчи¬ тывать, но невозможно рас- . читать каждый будущий шаг I всего человечества, вроде ка¬ лендаря, поэтому, как опре¬ делить совершенно верно, что вред по, п что—полезно? Наши эстетические чувствования, по Достоевскому, мо¬ рально преобразуют пилу личность нс в розницу, а оптом. Мир искусства, как огромная динамо-машина, сообщает нам все более и более с течением времени аккумулирую¬ щийся запас впечатлений, который постепенно преобразует ваш духовный мир. При этом какое-нибудь отдельное, глубоко запавшее в душу впечатление—ощущение высшей красоты, может сыграть решающую роль в положительном смысле, как мотив, действующий в нашей сйутно~" сознательной области: «может быть, при таких ощущениях высшей красоты, при этом сотрясении нерв в человеке, происходит какая-нибудь внут¬ ренняя перемена, какое-нибудь передвижение частиц, какой- нибудь гальванический ток, делающий в одно мгновенье преж¬ нее уже не прежним, кусок обыкновенного железа магни¬ том». «И кто знает? может быть, двадцать лет спустя после глубокого эстетического впечатления юности, может быть, в массе причин, заставивших его поступить так, а не эдак, за¬ ключалось, бессЬзнательно для н£го, и впечатление Аполлона Бельведерского, навеянное им двадцать лет назад. Вы смеетесь? Действительно, это похоже па бред. Но во-первых, в подобных фактах, вы сами еще ничего ровно не знаете. Может быть, впо¬ следствии узнаете («мы верим в науку»). Во-вторых, можно привести в подтверждение исторические факты—возбуждаю¬ щее энтузиазм воздействие Корнейля и Расина в эпоху вели¬ кой фрапцузской революции». Немного ниже мы увидим, насколько прав был Достоев¬ ский ii в теоретической, и в исторической части своего утверждения, а теперь следует отметить глубокую СВЯЗЬ искусства с жизнью, с ее исканиями и борениями: £По*реб- ность красоты развивается наиболее тогда, когда человек в разладе с действительностью, в не гармонии, борьбе, то-есть когда наиболее живет, потому что человек живет именно в то время, когда чего-нибудь ищет и добивается». «Красота— гармония, в ней успокоение». Шеллинг в заключительной главе своей «System d. Transcendentalen Idealismus» Тйпиет: «So muss auch der Kujistlerische Trieb a u s eirTt nf^s о 1- Я не знаю, настанет ли день, когда человек решит, не обманчиво, а окончательно, что полезно для тело- века. 9 ф. М. Достоевский. 119
c h е г G е f й Ь 1 des \ n n n е г n W i d е г s р г и с h s h е г v о г- gehen» М. Это чувство приводит в движение всего человека и охва¬ тывает корень его существа. Это чувство противоречия разре¬ шается im G е f u h 1 е i п е г u n е n d 1 i с h е и Harmonic, Ruhrung, она воплощает человеку п человечеству его идеалы». В таких поисках за идеалом художник может обращаться и прошлому, «переживая байронический энтузиазм перед идеа¬ лами красоты, созданными прошедшим и оставленными нам в вековечное наследство. Мы изливаем часто всю тоску о на¬ стоящем; это тоска по идеалу, которого мы в муках добиваем¬ ся». Достоевский иллюстрирует эту последнюю мысль свою сти¬ хотворением Майкова, где дан образ статуи «Дианы»: «Богини девственной округлые черты». «Последние две строчки этого стихотворения ( .«мрамор недвижимый белел передо мной красой непостижимой») полны такой страстной жизненности, такой тоски, такого значения, что мы не знаем ничего более сильного, более жизненного во всей русской поэзии» (Ibi¬ dem, 76). Обратимся теперь к рассмотрению того, прав ли Достоев¬ ский м сторическн в своей теории воспитательного воз¬ действия искусства, Здесь, как и в других случаях, он оказался художником-пророком. Напомню Читателю замечательный рас¬ сказ Глеба Успенского: «Быпрймила»,—рассказ, прешз водя¬ ной впечатление лично пережитого или подмеченного в окру¬ жающей действительности—отнюдь не выдуманного происше¬ ствия. Учитель в минуты тяжелых дум по поводу обществен¬ ных неладов нашей жизни, навеянных картиной: «Проводы новобранца в деревне», впадает в тяжелое забытье. «Я сам чувствовал каждый миг, что несчастие сверлит мой мозг. И афуг я почувствовал, что-то другое.... на сердце у меня ше- вельнудась какая-то горючая капля, еще секунда,'что-то горя¬ чее вспыйснуло сильным к радостным пламенем. Я вздрогпут всем телом, как вздрагивают дети, когда они растут, и открыл глаза. Сознания несчастия—как не бывало. Я чувствовал себя свежо и возбужденно. Что же это такое, и отткуда это счестье?» Его источником были три образа, сменявшие один другой в фантазии учителя: i) Образ бабы на сенокосе с граблями в ру¬ ках. Она была «так легка, изящна, так «жила», а не работала, жила* в полной гармонии с природой, с солнцем, с ветром, с этим сеном, со всем ландшафтом, с которым были слиты и ее тело, и ее душа, что я долго-долго смотрел на нее и чувствовал только одно: как хорошо». II) Второй образ—это «печаль де¬ вушки с монашеским лицом о не своем горе», то-есть, образ ре¬ волюционерки, п, по словам С. А. Венгерова—Веры Фигнер. ^ *) Художественное влечение должно исходить из подобного чувства впу- треннего^протнворечшк 12С
IllJ Третий образ, образ Венеры Милосской, виденный когда- то учителем r Лувре. Подставьте в приведенные выше рассуж¬ дения Достоевского о силе искусства, косвенно, но мощно воз¬ действующей на наше поведение, вместо Аполлона Венеру, и предсказание Достоевского окажется сбыв- ш и м с я буквально. VII. Что касается самой теории Достоевского, то я считаю ее глубоко верной и совершенно новой для его времени. Позволю себе развить его мысль, отнюдь не навязывая, разумеется, ему моего комментария. Художник, конечно, не копирует, но вое- производит в известной~дерераобТНё Я *иды, наблюдаемые^it действительности; он дает, таким образом, отображенн е действительности.ЗГо вместе с тем он нередко вносит в изобра¬ женное существенно новые чррты; в его творчестве имеется преображение действительности. В обоих случаях у ху¬ дожника имеется идеализация; и даже у самого «объективного» художника, который,"йо выражению Пушкина, б е с п р и- страстен, как судьба, имеется известное, хотя бы глу• боко запрятанное, чувство оценки in bonam partem или in ma- lam partem. Оценка эта сказывается хотя бы в выборе сюжета, группировке действующих лиц, в выборе известного рельефа или фокуса при постройке всего произведения. Но больше того, художник может предвосхищать явления жизни людей и события. Отображение, преображение и п р е д в о с х н щ е й н е,—нот три момента художественного творчества в его отношении к изображаемому. В процессе эстетического восприятия третьему моменту ни¬ чего не соответствует, ибо прозорливость художника предвос¬ хищает появление модели; но для первых двух моментов ъ эсте¬ тическом восприятии имеются соответствующие корреляты. Отображение соответствует узнаванию себя или д р у- г и к в художественном образе. Когда художественный образ близок к индивидуальной модели, воспринимающий узнает себя в нем. Так критик Беклин узнал себя в его «ма¬ сках», Ганелик—себя в Бекмессере, русские музыкальные'об¬ скуранты—себя в «Райке» Мусоргского, и т. п. Но ча^це чита¬ тель, слушатель или зритель познает себя или другого в типе. Да и в приведенном случае личности имеют значение отнюдь не индивидуальное, по типически индивидуал ь но е. Такое узнавание может быть или неприятным, или приятным, в зависимости от сочувственного или несочувственного от¬ ношения художника к изображаемому типу. И это опознание себя или другого, связанное с известным чувством оценки, ^ е проходит с л едтгтгтргй повёде н и я данного
г л и ц а в ж и з н л. Стыд, раскаяние, злоба, радость, унижение— самые разнообразные эмицыи могут при этом оказаться дви¬ гателями нашего поведения. При этом узнавание возможно: I) прямое в отношении Лх характеру и з о б р а-1 жен'ного типа; 2) прямое в отношении к со- с т о я н и ю н л и житейскому поло ж е н и ю изобра¬ женного типа; з) символическое, когда читатель усмат¬ ривает ипогда смутную аналогию между собой и изобра¬ жаемым типом; 4) символическое, когда усматривается такая-же аналогия в ситуации. К сказанному чрезвычайно важно добавить, что речь идет не о простом интеллекту¬ альном опознавании себя в типе, а об опознавании в образе художника через перевоплощение, то-есть о процессе эмоциональном. Узнавание может быть привлека¬ тельным и отталкивающим, касаться себя или других, харак¬ тера или ситуации. Процессу н р е с^б р а ж е н и я в эстетическом восприятии соответствует п ^аж ай ire или~т о рможение через .конт¬ растное представлёнйеТ НовиЗнаГ^ттау в который привнесены некие черты худЬжййКом, возбуждает интерес и заставляет чи¬ тателя подражать герою, или, если Последний производит на него отталкивающее впечатление, всячески на будущее время противодействовать совершению поступков, подобных совер¬ шаемым им,—з а т о р м а ж п в а т ь их. Процесс преображе¬ ния имеет разновидности, подобные вышеприведенным. При¬ чем надо иметь в виду, что оба момента творчества—отображе¬ ние п преображение—текучи, переливаются один в другой; и то же можно сказать о моментах восприятия: узпавания л следующего за ним подражания. Примером узнавания других могут быть всевоз¬ можные хвалебмые гили презрительные Литератур вне кли «Степной лсород т> Лир» [у Тургенева), Ставрогпн («Бесы»')—Шекспировский Принц Г а р р п, Пииолпт-Ноздрев п трагедии («Идиот»), князь Мышкин - Пушкинский Рыцарь бедный и т. п. Очаровательно письмо Девушкина к его подруге, в котором он выражает свое отчаяние по поводу того, что черновик его письма попался в руки знакомых, и того, что они над ними обоими издевались п прозвали ёго Ловеласом. Позднее же он пишет про литератора, который хотел их обоих «описать»: «А что тогда Ловеласом-то он меня назвал, так это вовсе не брзнь или название какое неприличное—он мне об’яснил это слово: слово с иностранного взято л значит—провор¬ ный малы й>. Вот пример узнавания себя из «Униженных и Оскорбленных»: Наташа, больная, сидя за самоваром, говорит Ване, вспоминая стихи Некрасова: «Самовар мой кипит на дубовом столе.... я больная брожу».—«Какие это мучительные 122 :
стихи, Ваня, и какая фантастическая, раздающаяся картина! Канва одна, и только имеется узор—вышивай, что знаешь». Вот пример узнавания другого в портрете, являю¬ щемся дорогим воспоминанием. Когда Наташа покпнула дом родителей, мать часто разговаривала с картиной, на которой заезжий живописец изобразил Наташу Купидоном: «Говорю с ней вслух, когда одна остаешься, спрошу что-нибудь и пред¬ ставлю, будто она мне ответила, и еще спрошу» («Ун. тт Осе:»). В данном случае мы имеем пример того, что Га манн в своей «Эстетике» называет монументальным искусством, ко¬ торое служит напоминанием об отсутствующих или умевших лицах. В «Бедных Людях» Достоевский с удивительным мастер¬ ством показывает, как его дгерой, Девушкин, читая, что ему по¬ падется под руку, сначала увлекается нелепыми «Итальянски¬ ми страстями» и «Ермаком и 3юлейкой» бойкого писаки Рата- зяева (Достоевский ловко имитирует его стиль) и затем, по¬ знакомившись £ Пушкиным, испытывает при'чтении «Стан¬ ционного смотрителя» совершенно особые переживания : «Ведь вот. скажу я вам, маточка, — пишет он Варваре Алексеев¬ не,—случается же так, что живешь и не знаешь, что там у тебя под боком книжка есть, где вся-то жнзнт» твоя как по пальцам разложена. Да и что самому прежде не в догад бы л-о, так вот здесь, как начнешь читать в такой книжке, так сам все помаленьку и припо¬ мнишь, и разыщешь п р а з г а.д а е nj ь». Его поражает простота .наложения : «Да я делото простое, Бог мой, до чего. Право, п я так же бы написал; отчего же бы й не написать? Ведь ,я 'то же самое чувствую, вот совершенно так, как в книжке, да я и сам в таких же положе¬ ниях подчас находился, как примерно сказать этот Самсон-то Вырин, бедняга». Его трогает до слез жизненность, натуральность описаний. И в знакомом чиновнике Горшкове он опознает подобие Вырнна: «дело то оно общее, маточка, и над вами п надо мной может случиться». Примерами символического опознавания „могут служить несколько эпизодов в повестях Тургенева. Героиню цгйа^ тишья*, Марию Ивановну, которая не любит стихов, необшаго- венно поражает Пушкинский «Анчар». В образе Пушкину («Но человека человек послал к Анчару властным взглядом..; н умер бедный раб у ног непобедимого владыки»") она пове¬ ствовала какое-то смутное сходство с рАковмо. вдастыо4 над собой несчастной страсти и трагическим исходом своей судьбы. Нечто подобное представляет* собою и «Фауст» Турге¬ нева. где молодая женщина, избегавшая чтения романов и не ведавшай страстей, испытывает сильнейшее впечатление от Гетевского Фауста, где усматривает сходство именно между •123
своей судьбой и судьбой Маргариты, отдавшейся во власть злого духа. В «Накануне» Елена, присутствуя на представле¬ нии «Травиаты» в Венеции, усматривает аналогию между пе¬ чальной судьбой чахоточной «Травиаты» и своего, тоже уми¬ рающего от чахотки, мужа. Процессы подражания и торможения тесно при¬ мыкают к узнавДн'ик), ДОСкильку ичтз б ражен п е жизни яу- дожником всегда в известной мере связано и с процессом преображения. Подобное подражание нередко бывает чисто внешним, как это мы видим в модном подражании ко¬ стюмам, материям, языку и внешним формам бцта; точно так же, когда «Пир Трималхиона» инсценировали при Ганновер¬ ском дворе, пли когда Шли май пытался создать себе в Афинах обстановку древнегреческого дома, то подобное подражание представляет лишь исключительную эстетическую причуду, хотя и весьма интересную для психолога. Для нас сейчас осо¬ бенно интересны случаи, когда воздействие эстетического об¬ раза влияет на самые мотивы поведения данного человека вне искусства в самой жизни. Человек, под (влиянием знакомства с художественным типом, в который он невольно эстетически перевоплощается при чтении, начинает вообра¬ жать себя подобием изображаемого героя и подражать ему в жизни. Этот процесс подробно проанализировал во француз¬ ской литературе Жюль Готье в его книге: «Le bovarysme». Этот странный термин ведет свое происхождение от имени героини Флоберовского романа, которая трагически погибла, изломав свою жизнь подражанием героиням романов, которых начита¬ лась в детстве и юности. В нашей литературе это явление ге¬ ниально подмечено и опясанц впервые Пушкиным,1 а затем ДФйревскимс Первый обозначает этот процесс глаголом в о- ображ.ах^сд*, tамосочинзгться 1), т.-е. выдумывать для себя воображаемую личность, не соответ¬ ствующую подлинному «Я», и под псе подгонять евин поступки: Воображаясь героиней Своих излюбленных творцов, Клариссой, Юлией, Дельфиной, Татьяна в .тишине лесов Одна с опасной кнпжкой бродит. Она в ней ищет п находит Свой юный жар, своп мечты— Плоды сердечной полноты. (лшфвекнй («Русская Старина». 1899, юбилейный №, по¬ священный памяти Пушкина) указывает, что письмо Татьяны к Онегину в 17 местах напоминает письмо героя «Новой Злон- 0 Чсювек всю яоГзнь не живет, а сочиняет себя, самосочиняетея», заметка по поводу Катерины Ивановны в Братьях Карамазовых. («Из запис¬ ной кпвжкп» в Биографии, пнеаппой Страховым, стр. 359-я). 124*
зы» Руссо. Пушкин здесь гениально передает эту наклонность юной души выражать спои чувства языком любимого героя. В «Метели» Пушкин описывает, как Бургин объясняется в любви Марии Гавриловне языком Руссо, и как она опознает литературный источник его красноречия. Здесь описаны оба процесса узнавания и< подражания. Точно так же Пушкин за¬ мечает, что при дворе в «Пиковой Даме» опознают ifH. Голи¬ цыну, а гвардейские офицеры понтируют на троицу, семерку и даму. Добрый Дук и Анджело подражает Гарун-Аль-Рашиду, о котором он читал. Особенно замечательный пример подра¬ жания в «Египетских ночах». Великосветской даме и молодому человеку приходит в голову воспроизвести в Петербурге страшный эксперимент «Египетских *ночей». Толстой в «Детстве и отрочестве» отмечает ту легкость, ко¬ торая замечается у юношей и подростков в этой наклонности «самосочппяться» п<>д влиянием худижественной литературы. В «Хозяйке» Достоевский. лает поразптельноё описание воздействия на душу влюбленного народной' 1Т5с1Гпактирую поет страстно любимая им женщина. Пробудившись от сна, Ордынцев почувствовал состояние полнейшей напряженности души; «могучим порывом закипела по пробуждении его страсть». «Почти в ту же минуту и как бы в ответ на тоску его, в4 ответ его задрожавшему сердцу зазвучал знакомый, как та внутренняя музыка, знакомая душе человека в ч^с радости я жизни своей, в час безмятежного счастья—густой серебристый гилос Катерины. Близко, возле, почти над изголовьем его, нача¬ лась песня сначала тяхо и заунывно. Голос то возвышался,/то спадал, судорожно замирая, словно тая про'себя й лелея свою- же мятежную муку нснасытимого, сдавленного желания, без¬ выходно затаенного в пустующем сердце, то снова разливался соловьиной трелью и, весь дрожа пламенем уже неудержимой страсти, разливался в целое море восторгов, в море ^огучмх, беспредельных, как первый час блаженства любви, звуков. Ордынцев слышал и слова; они были просты, заду¬ шевны, сложенные дивно прямым, спокойным и ясным самому себе чувством. Но он забывал их, он слыша* лишь 'одни звуки. Сквозь простой, наивный с к л ад песни ему сверкали другие слова, гремевшие в.£;ем стремлением, которое наполняло его же грудь, д ав~т и е отклик сокровеннейшим, ему же н еХ. д о м ы м изгибам страсти, прозвучавшим ему же ясно, целым сознанием о ней» («Хозяйка», стр. 352—353, Собр. соч. т. I, 1904 г/). Здесь Достоевский мастерски оттеняет нссответ- ствне э м о ц и а л ь н о г о содержания и текста простой спокойной, заунывной народной песни с личными эмоциальными переживаниями Ордынцева, для которого песня с ее содержанием была лишь толчком к пробуждению страсти. 1*25
Б л и з о с т ь. л ю 6 ii мо й ж* е н щ и и и, т е м б р е с г о л о с а и п о л п а я л и я и о й страсти манера и с п о л нения былтг внеэстетнчсскнми факторами в переживании Ордыицева. В не эстетическое воздействие музы кального Произведения, пробуждение под его влиянием чувственной * ^/страсти, мы находим позднее у Толстого в «Крейцеровой Со¬ нате». а в «Войне и Мире» Толстой оттеняет тот факт, что в музыкальном эстетическом наслаждении можно искать само¬ забвения от угрыз е ни £ совести. Для Ростова в песне Катюши открывается прекрасное: «независимо от всего в мире и выше всего в мире. Можно зарезать, украсть и всё-таки быть счастливым» ($Война и Мир», т. II, ^стр. 77). .Вельчанинов в «Вечном муже» Дистоег.скпгп пользуется песнями для обольще¬ ния Нади: «Он допел романс Глпнки: «Когда в час веселый откроешь ты губки и мне заворкуешь нежнее голубки», свер¬ кающим взглядом обращаясь к Наде». Наоборот, умиротворяющее, приводящее в гармонию ду¬ шевный -стройт *воздействие музыки прекрасно опийшо Пуш¬ киным, Тургеневым и Толстым. Гость Лауры в «Каменном Госте»'говорит ей: Благодарим, волшебница, ты сердце Чаруешь нам; из наслаждений жизни Одной любви музыка 'уступает Но и л ю б о в ь—м е лоди я. Взгляни: Сам К а р л о с т р о н у т, т в о й угрюмый г о с т ь. В «Певцах» Тургенев, описывая вдохновенное пенис Яко¬ ва п очарование, испытываемое слушателями, отмечает про Ддкого-Барина, грубого, .порочного человек^ с почти с в и- рёягым хицюи: «Дигай^нр&х'посбивался Каяам-xo доб¬ рыми жечкзр st никак не'ожидал встретить на его лице». Наконец, Толстой в‘ «А л ь б е р т е» дает изумительно тонкое и детальное сопоставление переживаний apTiicTaj иг¬ рающего на скрипке, и восхищенных им слушателей: «Слуша¬ тели незаметно были перенесены вдруг в совершенно другой, забытый ими мир». В последних приведенных нами приме¬ рах музыка, если и вызывает в слушателях личные чувства внеэстетпческого порядка, то все же созерцательного характера: сладкие и сладко-грустные мечты и воспоминания; в первых же примерах она воздействует на хотение реальное, на^чузственные страсти, направленные на будущее. Jfc /«Детстве и Отрочестве» Николенька говорит по тговоду чтения им романов Эжена Сю, Поль-де-Кока и Дюма:’«Все са¬ мые неестественные лица и события были для меня так же живы, как действительность». «Я находил в себе все описывае¬ мые страсти и сходство со всеми характерами и героями, гг зло¬ деями».
Фатеева («Люди сороковых годов» Писемского) рассказы¬ вает о себе: «Я училась в пансионе... нас водили в первый 4эаз смотреть музей редкостей, где между прочим были ста¬ туи. только когда приехали мы домой и легли спать, одна из воспитанниц, шалунья она^ужасная была, и говорит: «пред¬ ставимте, mesdames, сами из себя статуй». II взяли, сняли с себя рубашечки, встали на окна п начали разные позы прини¬ мать...» Начальница строго наказала пх за эту затею (См Пи- семсгсий. Поли. Собр. Соч.. нзд. 3-е. 1911 г., т. Y-й. стр. 244-я). У Л. Толстого в «Набеге» есть изумительная характери¬ стика одного кавказского' офицера: «Это был один из наших молодых офицеров-удальцов, «джигитов», образовавшихся по Марл и некому и Лермонтову. Эти люди смотрят на Кавказ не иначе, как сквозь призму «Героев нашего времени», Мулла Нуров и т. п., и во всех своих действиях руковод¬ ствуются не собственными наклонностями, а при м е р а ми собственных образцов» (Соч. Л. Н. Толстого, изд. 1893 т-*9 т* стр. 71—72). Любя высшее общество, будучи скромным, деликатным и подлинно добрым человеком и не имея никаких заклятых врагов, он был груб с представителями высшего общества, жаждал мести своим воображаемым врагам, убивал без надобности и a contre-coeur немирных татар, и в силу этого был совершенно непонятен, как характер, для окру¬ жающей среды. s У Чехова есть хороший пример торможения под влиянием эстетического рассказа. Отец застал ребенка куря¬ щим н вместо всякях Оставлений с’шгаровизнровйл^ яеред ним печальную историю мальчика, который курил. Талантли¬ вый рассказ вызвал в ребенке твердое намерение никогда не курить. Достоевский в «Подростке» описывает глубокое впечатле¬ ние на всю жизнь, какое произвело на дву# подростков, маль¬ чика и девочку, чтение одной сцены (о ней речь будет ниже) в романе Диккенса: «Лавка древностей». В «Братьях Карамазо¬ вых» мы имеем яркий пример символического узнавания и в то же время, в известной мере, торможения. При встрече Мити с блатом Алешей он говорит ему, восторженно декламируя стихи Шиллера о Церере «Робок, наг и дик скрывался»* Ф ко¬ торых его особенно трогают слова об униженном меддоехе, ка¬ ким он считает п себя: «Не думай, что я только хамв офицер¬ ском чине, который пьет коньяк и развратничает».... А да¬ лее замечает, что, когда ему случается погружаться в разврат, то он всегда это стихотворение вспоминает. «Исправляло оно меня? Никогда!» Но и в разврате, в самых низких падениях, он сохранил способность чувствовать крйсоту идеала. «Пусть- же я проклят, пусть я низок и подл, но п^сть и я. целую край той ризы, в которую облекается Бог мой». Дойдя до стихов: 127
Насекомым—сладострастье, Ангел—Богу предстоит, ои говорит: «Я, брат, это самое насекомое и есть, и $то обо мне специально сказано» («Бр. Карамазовы», 115—пб, ч. I, изд. 1904 г.). Шиллер ие спас Митю Карамазова от падения и по¬ зора, но он.тюмешал ему Гр. связи с другими положительными влияниями) стать вторым экземпляром его отца, Федора Пав¬ ловича; в нем сохранилась на всю жпзнъ способность к нрав¬ ственному возрождению. Отожествляя себя со сладострастным насекомым, Митя знает, что это верно лишь отчасти, п что в нем, в отлйчнеиот такого насекомого, еще не потерян образ Ма¬ донна рядом с кумиром Содомским. Оп бессилен затормажи¬ вать порочные порывы, он не .может не совершать грязных по¬ ступков, но ои оказался в силах помешать развратным влече¬ ниям окончательно загрязнить его душу. Самая поразительная форма воздействия художника на об¬ щество, на которую указывает Достоевский, это—?р~е~д во с- х кщ е н н & пророческий* ^ДЙЙЩЗЬ1! fta r#>ha аавЪяця^ гя WAr ^удржнИКОВ^ НО НИ В О^НОМ ИЗВёСТНОМ МНе курсе эстетики, кромр Гтйо это замечательное'явлечпге арти¬ стической Диви нации типов и событий не подвергается исследованию. Поэтому я считаю весьма полезным, говоря об этой важной эстетической мысли Достоевского, дать ее исто¬ рию, которая нигде не написана. Родоначальником идеи поэта- пророка, предсказания которого в будущем превзойдут потуги ученых «savoir pour р re voir», является Шеллинг. Художники, начиная с Пушкина, нс заходят так^далеко, но признают за поэтом способность упреждать лица п события. Поэт для Пуш¬ кина пророк со сверхчеловеческой гиперэстезией, он волхв, «за^&ой грядущею вестник». В записках Смирновой Пушкин говорит! в дворянстве» представал эпи¬ демию равенства XVIII века». Среди французов эту мысль вы¬ сказывают Бальзак и Прудон. «Художник—это человек, ода¬ ренный довольно высокой степенью способности предчувствия идеала» («Искусство, его основания и общественное значе¬ ние»). Бальзак, Уоворя об архитектуре, которой ои посвящал в своих романах очень детальные описания, замечает: «В гла¬ зах человека прошедшее поразительно напоминает будущее. Рассказах ему то, что было, не значит ли это всегда почти то же самое, что предречь будущее?» («La recherche de TAbsolu»). Аполлон Григорьев пишет: «Искусство, связанное с жнзж&щ видит однако далее, чем сама жизнь, видит и то, что уже есть в- жизни, что носится в воздухе эпохи: постоянное или преходящее оно отразит, $ак фокус, п отразит так, что вся¬ кий почувствует правду отражения, что всякий готов дивиться, как ему самому не представилась прежде эта высшая правда жвзни столь же ярко» (По поводу «Дворянского гнезда», соч. 128 %
т. I, стр. 113-яЬ Высказывая эти мысли, Григорьев опирается на Шеллинга и Гегеля: «Искусство чает, заранее чувствует ппрближающесся будущее, как птицы чувствуют вёдро пли не¬ настье: трагическая черта в величавых лицах олимпийских изваяний, глубоко подмеченная Гегелем-, или, что все равно, трагическое и грозное провещаине Эсхиловского Прометея— одно из ручательств за непосредственную прозорливость ис¬ кусства, за его истинно божественное происхождение. Величий философ (Шеллинг) признает его даже за единственный истин¬ ный орган его трансцендентальной философии». Во II томе своей «Эстетики», в главе «О роке», Гегель, ^упоминая о молча¬ ливой печали олимпийских божеств, добавляет: «Причиной этой печали является рок, он обнаруживает,* что над их голо¬ вами тяготеет нечто высшее, по сравнению с ними, и что все эти индивидуальности должны уступить место общему един¬ ству, которое поглотит всех их». Рагпер пишет: «Художник видит вещи в более точной интуиции, фиксирует ее и пере¬ дает другим». В другом месте: «Оперный композитор может дать юноше точный образ его бессознательной деятельности» И еще в одном месте: «Мелодия музыкальной драмы должна превосходить первобытную мелодию настолько же, -насколько интуиция, видящая будущее человечества, превосходит смутную интуицию первобытного человека (W., IV, 142). В своей статье: «Упадок искусства лжи» Оскар Уайльд выступает в парадоксальной, но очень остроумной форме с протестом против мысли, что искусство—зеркало жизни. Ложь он понимает дочти так же, как Пушкий-'Н^Ьво обмана Теперь она с таким волненьем Читает сладостный роман; С таким живым очарованьем Пьет обольстительный обман. По Уайльду не искусство воспроизводит жизнь, а скорее жнзнгг—искусство. Романтизм всегда впереди жизни (Romanti¬ cism is always in front of life). Русские писатели : TypfCriefl U До- екпй, по его словам, выдумали нигилистов, и потом они появи¬ лись. Может быть, до него дошло о Тургеневе следующее со¬ общение, напечатанное в «Temps» 23 марта 1877 года., В 3*6й газете печатался роман «Новь», п вот в переписке Тургенева с редактором газеты сообщается, что роман предвосхитил ре¬ альные события, выяснившиеся на политическом процессе в С.-Петербургском Сенате: «Действительно, в этом процессе находим мы те же самые иллюзии и заблуждения—до неожи¬ данности браков и браков фиктивных'включительно» г). Едва- 11) Покойным С. А. Венгеров говори мне, что у Тургенева было в руках соответствующее дело Сената, когда он писал роман. 129
ли Уайльду было известно, что роман «Преступление и Нака¬ зание» уже печатался на страницах «Русского Вестника», кэгда происходил в Москве процесс студента Данилова, убпвшего Ростовщика пз сверхличных побуждений, аналогичных с ндея- мгг Раскольникова. Достоевский не только обладал в исключительной форме даром артистического предвосхищения типов и событий, но и сознательно» подобно А. Григорьеву признавал у велигих ху¬ дой; ни ков наличность этого дара. Так в своей статье о Жсрж- Занд он называет ее «великой цредчу вствен н и- - це й» лучшего бу^щего человечества. видеть в нем со i \ i г о л о птч сск у ю индукцию,—род научного пред* '‘видения. Такое предвосхищение основано на чуткости, пропи- пахельности, которые, однако, связаны с большим знанием :изнп и человеческой души. Во всяком, случае, такое предчув * гвие и предвосхищение ^шйний раз показывает, что удачное редсказание ученого и удачная нщтуиция^дажннка одина¬ ково) возможны только потому, что характеры 'Людей я .-яри-* рода их действий строго" закономерны. Эту за!:Ьномёрность художник * угадывает иа основании смутных чувств аналогии, а ученый дешифрируйст и истолковывает при помощи отчетливых понятий. Это, разумеется, ни¬ сколько не исключает и того факта, что у ученого есть своя ин¬ туиция, родственная артистической, но отнюдь не тожествен¬ ная с ней. (Об этом см. мою книгу: «Философия изобретения л изобретение в философии»). Способность предвидения предполагает непременно у ху- дояе&н&а уменье «с высот?* взирать на жизнь», tfo-ёсть, если не поНиматЦ живо чувствовать удельный вес наблюдаемых ти¬ пов и направление кривой крупных, развертывающихся пе¬ ред ними событий. Предвосхищение их представляет н^м_выс- шую форму влияния художника на общество рядом с ^вумя указанными выше. Гюйо так выражает эту мысль: ♦Гений не есть толй^ггохражение, он творчество, вымысел, следовательно, ''главным образом пре д.в оехптцение гр яд у щ е г о ^общества, п даже идеального общества». Гюйо в книге «Искусство с социологической точки зрения» (стр. 63-я) со¬ поставляет три общества: I) Предшествующее реальное об¬ щество^ которое обусловливает-^ отчасти порождает гения; II) Общество идеально-измененное, которое создается самим гением; мир желаний, страстей, рассуждений, который он по¬ рождает в своем уме. и который есть созерцание возмож¬ ного; III) Последующее образование нового общества поклонников гения, которые в большей или меньшей степени осуществляют в себе его нововведения путем подражания». 130
Следуя за идеями Достоевского и развивая их, мы, я думаю, видим, что механизм воздействия поэта на общество, в общем верно угаданный Гюйо, оказывается гораздо более сложным, ибо Гюйо упустил из виду роль узнавания для восприни¬ мающих поэтическое произведение и роль предвосхище¬ ния в творчестве художника. Круг влияния гения отнюдь не ограничивается его поклонниками. Чиновники в «Театральном раз’езде» Гоголя, узнавшие себя в «Ревизоре» п с пеною у рта бранящие Гоголя, не могут быть названы его поклонниками, но*произведение поэта не прошло даже и для них бесследно. VIII. Может ли поэт, выражающий ярко, и притом в поэтиче¬ ской форме, нравственные порывы к добру, призывать к &лу- жению челойечёству, писать: Поэтом можешь ты пе быть, Но гражданином быть обязан, — и в то же время изменять своим общественным идеалам? В старину по этому поводу высказывалась мысль, будто истинный поэт всегда добродетелен, в но¬ вейшее время в моде то, что Базаров называл «противопо¬ ложное общее мест о», а именно, будто истинные поэты всегда были антиморальны. Такого мне¬ ния, например, придерживается проф. Евлахов («Философия художественного творчества», т. 11-й). Достоевский в заключи¬ тельной статье о Некрасове затрагивает этот сложный вопрос, который так часто пытаются решат* с ребяческим легкомыс¬ лием. Достоевский, разумеется, считает вздором мнимую добро ¬ детель поэтов; он допускает, что великий поэт, как и всякий человек, может быть слаб волей в борьбе со страстями и падать нравственно очень низко; но он предполагает, что эти проти¬ воречия между нравственными идеалами, которые вдохновден- но выражает художник в своих лирических порывах, и его жи¬ тейским малодушием,—что эти противоречия стоят поэту мно¬ гих тяжелых душевных мук. Человек же, которому, по самой природе его, чужды альтруистические на- к л о н н'о сти и влечение к добру, не может быть- великим гениальным поэтом; и лишь в этом смысле верны сзШ-* ва' Пушкинского Моцарта: «Гений и злодейство—две везцй не- совместпые». Быть может, эта мысль была навеяна Пушкину статьею Шелли: «The Defense of Poetry», где Шелли пишет: «В числе тех грехов, которые распространенное мнение вме¬ няет поэтам в преступление, мы не видим Жестокости, алчно¬ сти, мести, зависти и страстей, дурных по своей сущности». «Уведи меня в стан погибающих За великое дело любви».— 131
«Это писал тот самый поэт. который в другом стихотворе¬ нии поведал нам, какой «демон» осилил его, и он никуда не пошел. «В кармане моем миллион»—вот имя этому демо¬ ну.—миллион, как средство достигнуть гордой независимости в жизни. Но как же совместить эту страсть к наживе с задушев- ний лирикой печальника о народном горе? Гамлет говорит о плачущем актере: «что ему Гекуба?». Вопрос предстоит пря¬ мой: был ли наш Некрасов такой же самый актер, т.-е. способ¬ ный искренно (курсив Достоевского) заплакать о себе и о той святыне духовной, которой сам лишил себя, излить затем скорбь свою (настоящую скорбь!) в бессмертной красоты сти¬ хах и на завтра действительно утешиться.... этой красотой стихов? Красотою стихов—п только. Мало того,—взглянуть на эту красоту стихов, как на «практическую» вещь, способную доставить деньги, прибыль, славу, и употребить эту вещь в этом смысле?» Или скорбь поэта продолжала его мучить в ж и з н и и после написания стихов? Достоевский, тонко ана¬ лизируя духовный мир Некрасова, чрезвычайно убедительно показывает, что любовь к народу была для Некрасова сущест¬ венной стороной «в его натуре, исходом его собственной скорби по себе самом», «катарзяссхн» от тех мук, которые ощу¬ тил поэт, сознавая несоответствие между своими идеальными стремлениями и своим действительным образом жизни: Video meliora proboque,, Deteriora sequor l). (Статья Достоевского о Некрасове напечатана в «Дневни¬ ке Писателя», декабрь, 1877 г. Собр/сочинений, изд. 6-е, т. ХН-й, стр. 390—,408, 1904 г.). IX. В знаменитой речи о Пушкине у Достоевского на первом плане, разумеется, не Эстетическая проблема, по он мимоходом отличает те признаки, по которым оригинальность ху¬ дожественного гения выделяется из более или менее удачных проявлений подражательности в искусстве. Первыми та¬ кими признаками он отмечает самостоятсль h^ocj^b страдания. Он, очевидно, хочет эТйм^^ЗЯТЬ На~то7что пушкинское творчество не представляет собою перепевов бай¬ ронизма, как утверждает, например, Брандес, но является про¬ дуктом подлинно пережитой духовной дисгармонии, которую, кактю видели, он# во след Шеллингу, представляет источни¬ ком к созданию новых самобытных эстетических форм. Пуш¬ кин осмеивает в самом себе подражательность, проявленную г) «Вижу-гул шее и одобряю, а следую за гудшим». 132
в «Бахчисарайском Фошане» и выражавшуюся в аффсктиро ванном описании ст1)астей, свойственном юным поэтам, кото¬ рые отображают в своих созданиях литературные влияния чу¬ жого творчества. Он согласен с теми критиками, которые на¬ ходили ходульными некоторые стихи в поэме. Точно так же Достоевский, как справедливо указывает Тынянов, стремится преодолеть в себе влияние гоголевского стиля (Тынянов: «Достоевский и Гоголь»; к теории пародии. 1921 г.). Вторым признаком гениальности Достоевский при¬ знает глубину с а.м осознания. Я думаю, что эта глубина определяется прежде 5СЕТО силою ума. которая препятствует великому художнику «самосочиняться», силой художественного вкуса, который подсказывает поэту верное понимание артистических средств и целей в процессе творчества, и нравственной высотой, спо¬ собностью «с высоты взирать на жизнь». Давая со¬ чувственный отзыв о драме Кнчепского, Достоевский упрекает его, что он, благожелательно изображая одного молодого парня, слишком отожествляет свой нравствен¬ ны ft у р~о вень с точкой зрения на вещи своего героя: «автор слишком полюбил его и не решается ни разу посметреть на него свысока. Нам кажется, что мало ещё верно выставить все данные свойства лица, надо реши¬ тельно осветить его собственным художественным взглядом. Настоящему художнику ни за что нельзя оставаться на¬ равне с изображаемым им лицом, довольствуясь одною его реальною правдой». «Художественный эффект полу¬ чился бы больший; и герой стал бы зрителю еще «милее», если бы автор допустил немного, капельку лишь иро¬ нии над изображаемым типом». (По поводу одной драмы, «Дневнпк Писателя», 1873 г., стр. 261 — 262 1). Третьим признаком творческой оригинальности Достоевский Указывает в с е н а р о д и о тут т. н че тертым — всечелове.ч- ность. Он разумеет при этом дар п ернндлтлттщн’тго- с т и, причем усматривает у Пушкина совершенно исключи¬ тельную способность перевоплощаться в типы других нацио¬ нальностей. Если верить Запискам Смирновой, то всенародно¬ сти и всечеловечности придавал и Пушкин капитальное зна¬ чение при оценке с художественной точки зрения оригииаль- ности поэта. Образом дремучего бора он обозначал на¬ родную стихию, из недр которой выросгает индивидуальное творчество художника; «священная роща» у древних греков была для него как бу символом всечеловеческой сти¬ хии в поэзии, и он расходился с Хомяковым, отстаивая про¬ 1) Быть может, эта чрезмерная близость автора к моральной идеологии его героев побудила Достоевского назвать Островского в его ранних пронзве- > дениях поэтом без идеала. Письмо к А. Майкову 1S япваря 1856 г. 133
тив него права русского поэта перевоплощаться в иностранные типы и не порывать вообще связей с художественным творче¬ ством Запада. Он называл приходской узко националь¬ ную точку зрения на искусство, которую отвергает и Достоев¬ ский. Равным образом, он мечтает о времени, когда «Борис» станет доступным народным массам, и видит во всенародности поэта наиболее почетную «славу». X. Признавая великие произведения искусства ценностями всевремеыными, непреходящими, Достоевский Признает также за ними значение универсальное, т.-е. всечело¬ веческое п всенародное. Разумеется, он понимает эту универсальность, как ц о т е н ц и а л ь п у ю: классиками искус¬ ства являются не те, которые признаны таковыми «Его Вели¬ чеством Большинством», но те, которые признаны таковыми большинством людей, обладающих, и по природной одарен¬ ности, и по культурному развитию, способностью к верным су¬ ждениям вкуса* Универсальность произведений искусства есть,, как выражается Каят, Идея—бесконечное задание.-!Келатель- /но, чтобы все великое в искусстве стало доступно, И о-в о з- 'можн ос т и, всем людям, способным к эстетическому восприя¬ тию. К такому идеалу человечество должно стремиться, ио на практике это стремление наталкивается на трудности, к koto- ч. рым относятся: i) трудность понимания произведений других народов, трудность эстетического перевоплощения в душу художника другого народа, 2) труд ностьвос прия¬ тия художественных произведений людьми с низким умственным, эстетическим и нравствен¬ ным: уровнен. Нрймёрон нсрвМ трудность может служить проблема х у д о ж е ото перевода иностранных по¬ этов. Если, до итальянской пословице «traduttore-traditorc»— переводчики-предатели, то в области поэзии это особенно чувствительно. Вот по поводу понимания русских классиков (Пушкина, Гоголя, Тургенева) иностранцами в переводе на какой-нибудь европейский язык и понимания иностранного писателя (например, Диккенса) нами в переводе на русский язык, Достоевский отмечает, что в наших писателях «все харак¬ терное, все наше национальное по преимуществу и, стало быть, все истинно художественное, для Европы неузна¬ ваемо, и чем крупнее и своеобразнее талант, тем он будет не¬ узнаваемее» (Соч. изд. 6-е, т. io-й, 1904 г. стр. 229). «Между тем мы на.русском языке понимаем Диккенса, я уверен, почти так же, как н англичане, да еще, может быть, со всеми оттенками, даже любим его не меньше его соотечественников». Достоев¬ ский предполагает две возможные причины подобного явления: 134
i) Наше превосходство перед европейцами в способности к- и*е ревоплощаемости, 2) Недостаточное знакомство и недостаточный интерес европейцев к русскому быту п русской жизни. (ibidem, 230 стр.). Достоевского весьма интересовал вопрос об эстетической пропаганде в народных массах, и его занимала психология ху¬ дожественного творчества и восприятия в этих массах. Живо интересуясь распространением грамотности в народе, Достоев- екпй осибспно заботился, чтобы при составлении программы книг для народного чтения не был, упущен момент эстетической занимательности, дабы таким путем приохотить массы вообще к чтению кпнг. В высокой степени интересно описание театральных представлений в тюрьме (в «Записках из мертвого дома»). В э^гой замечательной главе Достоевский в очень ярких красках описывает подробности представления- двух льес: «филатка и Мироптка» и «Кедрпла Обжора», ^тмечгая проявление исключительной одаренности многих из мира пре¬ ступников и в сценической игре, л в способности тс импрови¬ зации, п в музыкальных выступлениях: «Можно было даже удивляться, смотря па этих импровизированных актеров, и не¬ вольно подумать: сколько с и л и таланта погибает у нас н а Р у С и иногда почти даром в неволе н is тяжкой доле». (Сочинения, изд. 6-е, 1905 г., стр. 150). Наряду с этим, отменяется Достоевским гуманизирующее мо¬ ральное воздействие театра на каторжан: «Я утвердительно, скажу, что театр и благодарность за то, что его позволили, б|1Л причиною того, что на праздниках не было ни одного серьез¬ ного беспорядка в остроге, ни одной злокачественной .ссоры*- пн одпого вбрдвств’а» (там же, стр, 137-я). Каторжные были увлечены спектаклем (и актеры, п зрители) и переживали все перипетии спектакля с такой же непосредственностью н с таким же азартом, как дети. Но если внимание Достоевского направлено на зачатки эстетических потребностей и дарований в -душе нравственно падшего человека, то, с другой .стороны, от его внимания не ускользают и самые уродливые проявления подобных потребно¬ стей в пошлых и низких натурах. У Достоевского мы встречаем^ ряд образчиков глупых, подлых и* нередко пошленьких пронз-v ведений низкой души. Смердяков с1 гитарой поет ,poifa|fcv< «Непонятной силой я привязан к милой». Вот второй «Царская коройа, Была бы моя милая здорова, Господи помилуй, ' Ее и меня, Ее и меня, Ее и меня». Его собеседница находит, что в прошлый раз лучше ветхо* дило: «была бы моя милочка здорова». 10 Ф. М. Достоенсжл*. I 135
— «Стихи вздор-с»,—сказал Смердяков. — «Ах, нет, я очень стишок люблю». • — «Это, чтобы стнх-с, то это существенный вздор-с. Рас¬ судите сами: кто же на свете в рифму говорит. И если бы мы все стали в рифму говорить, хотя бы даже ни приказанию на¬ чальства, то много ли бы мы насказали-с». («Братья Карама¬ зовы», т. I, 257 стр.). Мы встречаем образчики рифмованной лакейщипы в «Идиоте» (258 стр.) «Лева Шнейдера шинелью», в «Бесах» (417): «Здравствуй, здравствуй гувернантка». «Жил на свете таракан»—в Бесах же (158) ; там же (238): «Краса кра¬ сот, сломала член», там же (стр. 133) пародирование Фета и в «Братьях Карамазовых» (27) : «Уж какая это ножка», etc. XI. Впечатление правдрнодобия — существенный фактор в создании эстетического впечатления, и все великие художники принимают его в расчет. Так, Пушкин снабжает поэму: «Братья разбойники» примечанием, в котором поясняет, .нто не следует считать выдумкою факт, о котором сообщается в поэме: двое каторжных, скованные между собою, переплыли реку. Ой указывает, что это' сообщение—подлинный факт, 6 котором можпо узнйть из судебного дела об этих разбойниках. Байрон, рассказывающий в «Дон-Жуане» и турке, впившемся зубами в пятку русского офицера так крепко, что, только когда голова турка была отрублена, ее можпо было отделить от пятки, прибавляет: Но факт есть факт, и истинный поэт Остерегаться выдумок обязан: В стихах, как в прозе, лгать заслуги нет. («Доя^ 86J- ЗЬчмо так^се'п До^оёвёбй; весьма оза- бочеЯ. «Я;вывел неотразимое за¬ ключение, что писатель художественный, кроме поэмы, должен знать до мельчайшей точности ('исторической и текущей) изо¬ бражаемую им действительность». (Письма, изд.' Страхова в прилож. к биографии, стр. 317-я)- Та же мысль о правдопо¬ добии запимаст Достоевского при писании «Братьев Карама¬ зовых». что видно из его писем, напечатанных в «Былом» (1917, № 15). В письме к Майкову из Флоренции (от 11/23 декабря 1868 года) оп пишет: «Пересказать только то, что мы( все. русские, пережили за последние ю лет! Дм разве не закричат реалисты, что это фантазия». Достоев¬ ской я? впоследствии упрекали в неправдоподобии, указы¬ вая на чрезмерно быструю смену событий и внезапную кол- центрацто исключительных происшествий, но оп, повиднмому, порой “йрнменял практически такой силлогизм: Кажущиеся не¬ вероятными события случаются каждый день, но то, что слу¬ 136
чается ежедневно, есть вероятное событие. Следовательно, не¬ которые вероятные события могут казаться невероятными. Проблема фантастического в Искусстве затраги¬ вается у нас уже Пушкиным. Он осуждает ребячество и урод¬ ливость восточной фантастики Мура. В начале четвертой песни «Руслана» он пишет: *** Я каждый день, восстав от сна, Благодарю сердечно Бога, За то, что в паши времена Волшебников не так уж много. Поэзии чудесный гений, Певец таинственных видений, Любви, мечтаний и чертей. Могил и рая верцый житель И музы ветре и ной моей Наперсник, пестун и хранитель! Прости мне, северный Орфей. Что в повести моей забавной Теперь вослед тебе лечу И музулпры своенравной Во л ж п прелестной обличу. «Фернейский злой крикун», т.-е. Вольтер* о котором Пуш¬ кин упоминает здесь в опущенной строфе, так характеризует фантазию в своей^«Рисе11е» (XIV, р. 246—47): Elle repand ses faveurs les plus chores Sur nos romans, nos nouveaux opiras Et son empire assez longtemps dura Sur le theatre, en barreau dans les chaires, Pr£s d’elle etait le Galimatias, Monstre bavard car esse dans ses bras *)• Пушкин здесь, очевидно, признает за фантастикой в сказке право, не впадая ни в доктринерство материалистов XVIII века, ни в идеологию романтиков, которые верили в чудеса. Ттпгекйм отголоском материализма XVIII века является про¬ тест прбТйв всякой фантастики в искусстве у Дюринга. Го¬ воря в своей книге «Великие люди в литературе», о Шекспире, он приводит слова Джульетты, обращенные к коням Феба.: «Вы, огненные кони Феба. Спешите на огненных ногах Скорей к его дворцу... 11) «Она изливает свое сердечное благоволение на нашп романсы, новые опоры, ео господство было довольно продолжительно над театром, над судей¬ скими трибуналами; нрп ней находилось болтливое чудовище Галиматья, кото¬ рое она ласково обнимала руками». ю- 137
Он замечает, что слова эти доказывают только, что Джульетта была дура, не усвоила элементов космографии. Смысл фанта¬ стики и ее эстетическое значение могут быть попятй правильно только, если принять в расчет отношение поэта или изобра¬ жаемого им лица к об’ектлвной реальности. II в этом смысле фаитастика, думается мне, может быть трех родов: i) Фантастика наивная, где художник в жизни верит в подлинность свсрх'естественных существ и чудесных происшествий. Подражание наивной народной фантастике тре¬ бует от поэта исключительного дара перевоплощаемости (Пуш¬ кин, *РимскнЙ-Корсаков), чтобы быть эстетически убедитель¬ ным: «Искусство быть наивным есть противоречие, говорит Кант, но представить наивное в тшмышлешгом лпце вполне возможно, и это прекрасное, хотя и редкое искусство» («Крити¬ ка силы суждения, стр. 213). 2) Фантастика трансцендентная, метафизиче¬ ская, при которой фантастыче?кие явления не прямо, но кос¬ венным образом «яко зеркалом в гаданий» указуют на воздей¬ ствие на нас трансцендентных сил,. «Существенный интерес и значение фантастического в поэзии, яшиет Вл. Соловьев; дер¬ жится на уверенности, что все, происходящее в мире и особенно в жизни человеческой, зависит, кроме своих наличных и оче¬ видных причин, еще от какой-то другой причинности, более глубокой7и многооб’емлющей, но за то менее явной. Если бы жизпенная связь всего существующего была проста и про¬ зрачна, как дважды два—четыре, то этим исключалось бы все фантастическое» (Собрание сочинений, т. VIII-й, стр. 410-я). 3) Фаитастика имманентная, в которой худож¬ ник нарушает правдоподобие в известном от¬ ношении, делая какое-нибудь невероятное допущение в н е^ш йФ.то хамуктера, что<м$ при, помощ«'додсг<^го_доду- щевия'^йадо^оДоЙнай формё какие-ипбудь человечески значительные переживания, т.-е. явления внутрен¬ него порядка,—словом,,прибегая к тому, что проф. Овсяннко- Кулпковский называет э к с п е р и м е п т а ц и е й в искусстве. Примерами^ -наивной фантастики могут быть чудесные лица и события в религиозных мифах.я сказках, например, описание небесного свода, которое имеется в Коране, н о ко¬ тором Пушкин, подражая ему, замечает: «Плохая география, но за то какая поэзия!» Трансцендентная фантастика, прису¬ щая поэтам новейшего времени, которые уже не вполне наивно относятся к продуктам своей фантазии, все же предполагает с их стороны веру в потусторонний мир и его тауматургическое воздействие на мир опыта, (напр. Скрябин). Разумеется, гра¬ дации от совершенно наивной фантастики к суеверию созна¬ тельных сторонников трансцендентности фантастики непре¬ рывны. К тому типу, который я называю трансцендентной фан¬ тастикой, Достоевский относит Гофмана: «Ой олицетворяет 138
силы природы в образах, вводит в свои рассказы волшебников, духов и даже иногда ищет свой идеал вне зем- н о г о, в каком-то необыкновенном мире, принимая этот мир за высший, как будто сам верит в непременное существование волшебпого мира» (ХХП-й т. сочинений, статья о Поэ). Примером имманентной фантастики является фанта¬ стика Поэ, который, по словам Достоевского,/«только допу¬ скает внешнюю возможности неестественного события, (дока¬ зывая, впрочем, его возможность и иногда даже чрезвычайно хитро) и, допуская это событие, во всем остальпом совершенно верен действительности». Эдгар Поэ «почти всегда берет самую исключительную действительность, ставит сво¬ его героя в самое исключительное внешнее или психологиче¬ ское положение». Но он убеждает читателя привлечением мно¬ жества живых и ярких подробностей. «Попррбуйте, напри¬ мер, сами вообразить что-нибудь нс совсем обыкновенное или даже не встречающееся в действительности или только воз¬ можное,—образ, который нарисуется перед вами, всегда будет заключать одни более или м е н е*е общие черты всей картины или остановится на како й-н н- бу дь особенности, частности ее. Но в повестях Поэ вы до такой степени ярко* видите все подробности предста- зленного вам образа или события, что, наконец, кцк бы убеждаетесь в его возможности. действительности, тогда как событие это или почти совсем невозможно, илп еще никогда не случалось на свете». Так, например, он описал с какими яркими подробностями еще не совершенный в то врЫя лере- лет через океан из Америки в Европу, что публика поверила ему, между тем как это была утка. (Т. XXII, стр. 234 ч). Достоевский отдает предпочтение таланту Гофмана перед, талантом Поэ, но сам он в своих произведениях стоит за то. что я называю имманентной фантастикой. Во что бы ли верил Достоевскпй-метафизик, как бы он ни склонялся допу¬ скать «соприкосновения мирам ины м», не допускает в своих произведениях чудес, в которые он хотел .бы заставить -уверовать читателя. К фантастике Достоевский прибегает, как и Поэ, согласно’’ вышеприведенному его описанию, именно в целях выс¬ шего психологического правдопо д.о бия и углубленности сюжета. Рассказ: «Кроткая» представляет потрясающую историю одной самоубийцы. Рассказ ведется от имени мужа погибшей, который, .размышляя над происшед- шим, уясняет себе его моральный смысл. Чтобы передать такое, многие часы продолжавшееся душевное состояние ^че¬ ловека, Достоевский прибегает к фикции почти стено-; графической записи его тяжелых дум, написав рас¬ сказ от пмени мужа: «Если бы мог подслушать его и все за ним записать стенограф, то вышло бы несколько шаршавее, 139
необделаннес, чем представляется у меня, но, сколько мне ка¬ жется, психологический порядок, может быть, и остался бы тот же самый». Достоевский указывает далее, что- к подобной же фикции стенографической записи прибегал с большим успехом Виктор Гюго в «Последнем дне осужден¬ ного». Чтобы раскрыть всю неискоренимость низменных жела¬ ний и душевной пошлости человека, Достоевский в «Бобке» создает фикцию разговора между собою па клад¬ бище покойни.ков, причем передает этот разговор, как рассказ полупьяного и полусумасшедшего литератора. Эдгар Поэ, по словам Достоевского, вынуждает у на с веру в неправдоподобное, привнося в рассказ массу ярких реальных подробностей материального характера, в чем наш поэт усматривает американскую черту характера. Сам же Достоевский, наоборот, отнимает иногда известную долю чувства реальности, при восприятии будничной обстановки, й тем сообщает ей характер призрачности, фанта¬ стичности. Таково известное описание фантастичного сырого, туманного петербургского утра, которое заканчивается словами повестка: «Вот они все (пешеходы) кидаются и мечутся, а, по¬ чем знать, мбжет быть всh это чей-нибудь сон, и пн одного-то здесь нет настоящего, истинного, ни одного поступка действи¬ тельного. Кто-нибудь вдруг проснется, коз!у все это грезится— и все вдруг исчезнет». («Подросток», 129—130). Это место можно сопоставить с следующими словами: «Все это были странные чудные фигуры, не доп-Карлосы н не Позы, а пполпе титу¬ лярные советники, и в то же время как будто какие-то ф а н- тастическпе титулярные советники. Кто-то гримасничал передо мною, спрятавшись за всю эту фантастическую толпу и передергивал какие-то нитки, пружины, ж куколки этц двигались, а он хохотал и все хохотал». (Соч. т. ХХИ-й, стр. 183-я). Высочайший образчик пмманентпой фанта¬ стики дан Достоевским в сцене появления чорта у Ивана Карамазова. Моральный п философский символизм в этой сцене приведены в полную гармонию с физиче¬ ским и психологическим правдоподобием изображаемых со¬ бытий. Подобно Пушкину, давшему художественное изобра¬ жение пророческого сна в «Капитанской Дочке», Толстому, сделавшему то же самое в «Анне Карениной», п Тургеневу, дав¬ шему подобное же описание в рассказе «Сои»,—Достоевский, ствшвая «пророческий сон» Вельчашгпова в «Вечпом муже», остается ц рамках имманентной фаптастики. Художественные стремления Достоевского и других наших великйЯ писате¬ лей—по возможности держаться в романе рамок имманентной фантастики-^-л рекрас но выражены Влад. Соловьевым: «Вот окончательный признак подлинно фантастического: оно ни¬ когда не является, так сказать, в обнаженном виде. Его U0
явления никогда не должны вызывать принуди¬ тельной веры в мистический смысл жизнен¬ ных происшествий, а скорее должны указывать и а - м е к а м и на него. В подлинно фапгастическом всегда остается формальная возможность объяснения из обыкновенной всегдашней связи явлеппй, причем однако это объяснение окончательно лишается внутренней вероятно¬ сти» (Сочипепия, т. VIII, стр. 411-я). Эффект таинственного, необычайного усиливается именно в самой будничной, повсе¬ дневной смене событий. «Никто не станет читать вашей фан¬ тастической поэмы, если в ней рассказывается, как в вашу комнату влетел шестикрылый ангел и поднес вам прекрасное золотое пальто с алмазными пуговицами» (Соч., т. VI, 411). XII. •Символ и з м в области искусства может означать две различных вещи: во-первых, известную коренную черту вся¬ кого художественного тБбрчества, во-вторых,' пзвестпос пхто- рико-литературное обозначение определенного направления в поэзии и других искусствах. Б первом значении £ И 5ГИ о- лизм ectb термин эстетический, во втором— историк о-л итературный, подобно акмеизму, адамиз- му, футуризму, имажинянму и т/п. Имея в виду отношение До¬ стоевского к символизму лишь в эстетическом значении этого слова, я_пр^йсде всего замечу, что над проблемой символизма в искусстве задумывались уже Пушкин и Гоголь, но лишь в той мере, в какой они касались поэтического языка. Элементы символизма имеются в самой структуре язьг к а, в мета- форе. Если у поэтов-мистиков была всегда тенденция преуве¬ личивать значение символизма в поэзии до Пар и натуры, то у рационализирующих умов была всегда тенденция язык, даже поэтический, очистить от метафор,—безумное предприя¬ тие, ибо метафора н символизм—живдя стихия всякого языка. Ти*Г очень удачно осмеял нелер^гттт ттпдобилгп предприятия: «Утренняя заря рассыпает розы»—«можно ли придумать что- нииз'дг, глупее?—«Солнце погружается в море»—ерунда.— «Утро пробуждается»—нет никакого утра.—Как же оно моэя&т спать? Это. ведь ничто иное, как час восхода солнца.^ Прокля¬ тие! Ведь, солнце даже пе восходит,—и это уже бессмыслица и поэзия. О, если бы мпе была предоставлена власть над языком, я бы хорошо его вычистил и вымел... О, проклятье! 1> этом вечно лт'уГцем мире нельзя обойтись без того, чтобы нс гово¬ рить бессмыслицы». «Есть два рода бессмыслицы, пишет Пуш¬ кин: одна происходит от недостатка, чувств import, заме¬ няемых словами, друга^чэт полноты^дудств. и мыслей и недо¬ статка слов для их выражения» (1827 г.. Суворинское изд. сочи¬ нений, V, 55 стр.). «Байрон не мог изъяснить некоторые свои 141
стихи». Мне приходит в голову, не имеет ли в виду Пушкин одно замечание Байрона, но поводу тех стихов в «Абндосской левеете», где поэт говорит, что прекрасная музыка проявля¬ лась в чертах его героини. Байрон указывает, что слова эти могут казаться нелепыми только тому, кто не чувствует жен¬ ской красоты. Гоголь в интересной статье о малороссийских песнях указывает на то, что в них часто усматривают налич¬ ность бессвязности п бессмыслицы там, где на самом деле имеется удачный поэтический образ. Так, например, вместо того, чтобы сказать «был вечер», народный поэт говорит: Июли корови из дуброви, J А овечки с поля, Выплакала кари очи, Край мплова стоя. Иногда такие импровизации кажутся беспорядочными потому, что сочиняются мгновенно. «Мы имеем здесь д*ло с очаровательной безотчетностью поэзия». «В подобных стихах соединяются самая яркая живопись и самая звучная звонкость елоа,, н'еенк сочиняется не с пером в руке, на бумаге, но в забвенииу К(рд% ^ша ^вучит. Только тогда, когда вино пере¬ мешает и разрушитель прозаический порядок мыслей, когда мысли непостижимо страяда ж а,с и я звучат •внутренним согласием, в каком-то разгуле* торже¬ ственном более, чем веселом, душа в непостижимой загадке изливается нестерпимо унылыми звуками». Поэзия мыслей более доступна каждому, нежели поэзия звуков или, лучше сказать, поэзпя поэзии» (Соч., т. IV, «Переписка с друзьями»)*. Гоголь даст удивительный образчик описапия той спутанности впечатлений, которую испытывает при головокружении крайне взвшнованный образом прелестной женщины юноша: «Tjroriy^ карета с скачущими лошадьми ка¬ залась недвижимой, мост растягивался л ломался на* споей арке, дом стоял крышею ви&з, будка валилась к нему па- встречу, а алебарда часового вместе с золотыми словами вы¬ вески и нарисованными пожницами блестели, казалось, iia самой реснице его глаз. И все это произвел один глаз, один поворот хорошенькой головки» («Невский проспект», Соч., т. IV'). Чрезвычайно метки указания Гончарова относительно неспособности Райского овладеть абстрактным научным сим¬ волизмом алгебры: «он в изучении алгебры едва мог дойти jp уравнений». Но за то он tfor путем «сверкающей до- иногда решать задачи, руководствуясь не традицион¬ ными правилами математики, а споим собственным символиз¬ мом, «замещая математические знаки самодельными обра¬ зами» : «У- него в голове было свое царство цифр в образах: они по-своему строились у него так, как солдаты. Он приду¬ мал им какие-то свои знаки или физиономии, но которым они 142
становились в ряды, слагались, множились и делились; все фигуры их рисовались то знакомыми людьми, то походили на разных животных» (Сочинспьгя, -т. IV. стр. 55-я, «Обрыв», ч. 1-я). Здесь, конечно, символизм в образном мышдепии по¬ этической натуры служит нс художественным, а познаватель¬ ным целям. С другой 'стороны, Тургенев приводит в «Рудине» стихи поэта Лйбулата, где напряженность метафоры по¬ рождает бессмыслицу. И до конца печальных дней Ни гордый опыт, ни рассудок, Ис пзомпут рукой своей Кровавых жизни незабудок. Толстой же в «Что такое искусство» резко осуждает ту¬ манность и искусственность символизма у некоторых фран¬ цузских поэтов. 11о символизм в поэзии проявляется не только в Языке, но и в_одухотворении животных, растений и неоду¬ шевленных предметов,—так называемое символическое вчуТГ- ствовапйё—й, наконец, в тракт о'ва u h_ji известного образа, ситуации, или ц е.цэ г о сюжета в каче¬ стве символа, выражающего эмоХи'она л ь н оё впечатление от того, чт 6 ire утгзгагд ы'в’а е тГс я" прямо пи в какую картину, сцену или нагляд¬ ное представ л е и и е. Такова сфера безмерно вели¬ кого и без-мер и о м а л о г о—идеи Бога, мира, мирового * зла, смысла жйзли, человечества, социальной революции и, с .другой стороны, едва уловимых, мимолетных, тончайших, но значительныно своему действенному характеру, д в и ж Яг и й человеческой д у ш и. ^ этом смысле художественный нмнрессионизм есть вид эсте- тическот~Т5"мшэТы:ша. У великих гениев искусства есть :>вое определенное эмоциональное, отношение к миру, как целому, своя определенная артистическая реакция на микрокосм и макрокосм. В этом смысле символично «сЪдугтч^ «Божегтврнная Комедия», «Медный Всадник», «Братья Карамазовы», и именно о б этом виде символизма (не употребляя однако,, подобно Пушкину, Гоголю, Гончарову и Тургеневу, самого термина) с т а вит шопоос Достоевский» Как мыслителя, его волновала проблема мирового, ..зла, как художника—потребность эмоционально вы ради ть в искусстве при посредстве образов, полиых~5Г;i зшц а не мертвых дидак¬ тических аллегорий, волновавшие его искания дух<г—дать •«Русского Кандида» не в форме философской теодицеи, а в художественном произведении, воздействующем на душу чи¬ тателя исключительно через посредство эстетической формы. Он говорит: «М о Ж е т-л и мерещиться в образе то, что не имеет образа?» .(«Идиот», стр. 317). Как о« раз¬ 143
решает поставленный вопрос, мы увидим немного ниже. Ска¬ жем прежде, какие философские идеи о со б еп но волну ю г его, как художника. Не будем разбирать вопроса о том, каковы философские взгляды Достоевского, как человека и публициста, ибо это далеко не одно и то же. Я думаю, со мною согласятся лица, весьма различно толкующие идеологию Достоевского, как Человека и публициста, что Достоевский по преимуществу поэт безысходно трагического в жизни человека. Ему, как художнику, доступна <друга^'1Г0ЛО1ггпта-~жиз!ттг»7''жГакга meta», по выражению итальянского футуриста Пан и ни: тем¬ ные, страшные, бессмысленные стороны человеческого бытия. Бесстрашие, с которым он заглянул чорту в глаза, сцособность созерцать сразу две бездны, по его собственному выраже¬ нию,—это и было то, что привлекло к нему мировое внимание, что побудило Ницше назвать его первым психологом нашего времени. Аристотель понижал трагическое исключительно в форме страдания, которое постигает праведную, но согрешившую натуру! ClрадаШПГ отпиленного мерзавца трагично; зритель будет думать: «поделом вору и мука!» Страдание же совершенно невинного человека не может быть, с точкп зре¬ ния Аристотеля, предметом трагедии, ибо подобное допуще¬ ние нечестиво. В новейшее врем^ Гегель усматривает сущ¬ ность трагедии^ шаднкдювении Д >аце^герс^_нера зр е ш им о го конфликта .между _двумя моральными побуждениями. (ПоррёЕ pflichten, как выражается^Па11зе7Г), который приводит героя к гибели. В этом смысле Гегель считает самой совершенной трагедией в мире «Антигону» у Софокла, в которой героиня погибает потому, что она, побуждаемая- лю.бовью к брату, по¬ хоронила его; но исполпив, таким^горазом, по отношению к нему долг любящей сестры, она нарушила свой долг по отно¬ шению к государству, которое запрещало хоронить тех, кто, подобно ее брату, боролся против Фив. Подобным же образом В. Гюго в «93 году» изображает конфликт между чувством со¬ страдания и гражданскими обязанностями, рассказывая, как маркиз Лантенак освобождает из горящей башни, с опасностью жизни, трех детей пленной республиканки, как его, опасней¬ шего врага революции, арестует Симурдэн, комиссар рево¬ люционного совета, и как республиканец Говен освобождает его, * расплачиваясь жизнью за такой коптр-революционпый поступок. Гюго одобряет подобный выход из трагического конфликта. Геройский поступок Лаптенака «абсолютно- человеческое», и оно выше «абсолютно-революционного»* Здесь вметалось неведомое, Ппсоппи, l’Avertisseur mysterieux, la grande Lueur etemelle. (См. книгу Arreat: «La morale dans le drame, Гepopee et le roman»). Достоевский не ограничивает область трагического конфликтом морального сознанмя? как Гегелъ7"Е аитки 1рД1ятаг^6Тб7ТЕГТОвершеппо отвергает идею 144
поэтической справедливости и приближается к Шопенгауэру и Банзепу.“Он подчеркивает полное Пиесошг5^гтигптгр между ужасами человеческого существования л сферою власти чело¬ веческой воли над природой. Но непостижимость мирового зла с точки зрения пашего «эвклпдовского ума» ие повергает его в безысходный пессимизм Банзсна. пика он находит^ ^Цход_не._^л1оральиой вере, как Еант, а в «мистическом чувстве», «соприкосновении мирам иным»— практический выход_и^~мучптел1ГГюго раздвоения м'бр^ГЛгного* создания. Достоевский в лиде свои х^ГтнТбтгм ы х^ёрбсЪ7 [оо с и м ы ^ Алеши) пе постулир)гет актом веры бытие Бога, бессмертие и свободу воли, а непосредственно ощущает эти реальности. Его герои уверены, что опи переживают*то, что Вл. Соловьев называет чувством Бога. Свои философские ^деи До¬ стоевский эстетйчески Bono^^ajs^^gp^KHM^oegasoM: или делая своих героев выразителями известной идеологии (атеизма или мистики) и приводя в столкновение их мпение в живых диа¬ логах, как Платон (например, Иван и Алеша Карамазовы), или влагая в уста какого-нибуль действующего лида монолог философского содержания^ (Легенда о великом Инквизиторе), причем иногда в другом его сочинении у другого действую¬ щего лида имеется монолог, диалектически противо¬ речащий первому по содержанию, но на ту же тему. Так, на¬ пример, в ртатье: «Приговор» самоубийца доказывает, что жизнь имеет нравственный смысл лишь при допущении идеи бессмер¬ тия, а в монологе Версилова в «Подростке» доказывается, что* высокие моральные чувства альтрз'изма в человечестве пробу¬ дятся лишь тогда, когда оно окончательно убедятся, что бес¬ смертия нет. Третий художественный прием, которым поль¬ зуется Достоевский—это эстетический символизм, в котором мировые идеи: зла, бессилия человеческой волн, нелепости мысли о бессмертии и противоположные—идея Бога, бессмер¬ тия и свободы волн—находят себе эмбцпальпые эстети¬ ческие эквиваленты в нзвестпых образах. Приведенный нами выше вопрос Достоевского: «может лп мерещиться в образе то, что пе имеет образа», он связывает с идеей мирового зла, как стихии мира, мощной, реальпой и враждебной Богу. Замечательно, что в данном случае мысли и самые образы Достоевского аналогичны с. идеями Виктора Гюго. Бот что следует у ^Достоевского непосредственно за по¬ ставленным вопросом: «Но мне как-будто казалось време¬ нами, что я вижу в какой-то странной и невозможной форме эту бесконечную силу, это глухое, темное и "немое существо. Я помню, что кто-то повел меня за руку со свечей в руке, по¬ казал мле какого-то огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это-то самое темное, глухое и всесильное существо, л смеялся над мо#м негодова¬ нием» («Идйот» писало в 1868-9 г*> СТР« Зх7^* «Есть чудовища,
пишет Гюго, организм которых представляет чудо совершенства в своем ро^е, и это совершенство имеет целью Истребление. оно есть как бы само зло в самом совершенном виде. Оптимизм почти становится втуиик перед некоторыми существами.Всякое сквер¬ ное животное, как и всякий злой дух, есть сфинкс, ужасный сфинкс, задающий ужасную загадку, загадку зла. Это совер¬ шенство зла п заставляло иногда великие умы склоняться к верованию в двойное божестви, в .ужасного двуликого бога маиикеев». («Труженики моря», 1868 г., цитата взята мною из книги Гюйо: «Искусство с социологической точки зрения»). Ужас при мысли о нелепости бесконечной жизни символизи¬ руется в образе пауков в «Преступлении и Наказании». (Собр. сочинений, т. Y'1-fi. стр. 359-я. нзд. 1904 гЛ «Я нс верю в буду¬ щую жизнь»,—сказал Раскольников. Свидригайлов сидел в за¬ ду мчи воет|[: — А что если там одни пауки или что-нибудь в этом роде?—сказал он вдруг. — «Это сумасшедший»,—подумал Раскольников. — Нам вот все представляется вечность, как идея, кото¬ рую.понять нельзя, что-то огромное, огромное. Да, почему же непременно огромное? — Ж вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, и по всем углам пауки—и 'вот и вся вёчност*. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится». Сознание смутных, но мощных порочных импульсов в на¬ шей воле, делающих порой бессильными наш разум в борьбе со страстями, аннулирующими свободу воли, Достоевский символизирует опять же 8 образе наука в «Подростке», в приведенной нами выше цитате. В целях эстетиче¬ ского символизма Достоевский прибегает и к живопис¬ ных 'Иузмкайьным образам. Приведенные выше из «Идиота» размышления о мировом зле поставлены у Достоев¬ ского в связь с описанием картины, которую имел Рогожин: «Художники обыкновенно изображают умершего Христа все еще с оттенком необыкновенной красоты в лице, эту красоту они ищут придать ему даже при самых страшных муках»; в картине же Рогожина, это в полном виде труп человека, испытавшего тяжелые муки, по ничего еще не успело окосте¬ неть, 1гак-что на лице умершего еще проглядывает страдание, как будто-бы еще и теперь нм ощущаемое (это очень хорошо ^схвачено артистом), но зато лицо не пощажено нисколько. невольно приходит понятие, что если так ужаёна смерть, и так сильны законы природы, то как же одолеть их? Как одо¬ леть их, когда не победил их даже Тот? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то неумолимого и не¬ мого зверя ма в виде какой-нибудь громадной машины но¬ вейшего устройства, которая «бессмысленно захватила,, раз¬ .146
дробила и поглотила в себя глухо и бессчувственно великое и бесценное существо». В том же романс Достоевский описы¬ вает другую картину. О ней говорит «Идиот». Он, видевший в Швейцарии близко процедуру смертной казни и описываю¬ щий с замечательным проникновением душевное /состояние казнимого, выражает пожелание/ чтобы Епанчина написала картину, передающую последний момент перед казпью: «На¬ рисуйте эшафот гак, чтобы видна была ясно н близко одна только последняя ступень, преступник ступил па нее: голова, лицо бледное, как бумага, священник протягивает крест, тот с жадностью протягивает свои синие губы и глядит—и все знает (курсив Достоевского). Крест и голова—вот картина, л гЩО*священ ника, палача, его двух служителей и несколько голов и глаз снизу—все это должно нарисовать как бы па третьем плане, для аксессуара». Идиот находит^полезной та¬ кую картипу («Идиот», стр. 67-я V Достоевекпй, подобно Канту, дорожит идеей бессмертия пегому, что она у него связана Cv идеей абсолютной ц е и ноет и человеческой ли ч- пости. Подобная картина дает возможность живо почувство¬ вать в поэтическом символе, как преступно посягательство на эту ценность со стороны всех сторонников застенка и рас¬ стрелов. Достоевский, насколько я помню, никогда в своих сочи¬ нениях не употреблял термина: «свобода вол и», но идея свободы воли и ее связь с идеей нравственной ответ¬ ственности у иегб’ ясно выражена. Он, подобно Канту, утверждает, что у преступников всегда бывает сознание того, что онп нарушают нравственный закон. Он отличает в чело¬ веке, поступающем дурно, паличйость сознания, что он мог/ поступить иначе. Герой «Униженных п оскорбленных», видя неудержимое влечение Наташи пойти к князю, замечает: «Да, ведь ты же сама говорила сейчас Анне Андреевне, что мож^т быть, не пойдешь из дому ко всенощной» (курсив Достоевского). С чувством свободы выбора связано сожаление о бесповоротности совершенного, горечь позднего и бесплодного раскаяния, ибо прошедшее не могут изменить сами боги, как говорит Гораций (Оды, III, XXIX, 43). «О, если-б мож1го было переменить прежнее и начать совер¬ шенно новое!» Мучительное сознание непоправимости со¬ деянного—«это раз пронзает сердце п йотом навеки остается рана». Достоевский приводит три литературных примера изо¬ бражения «больных сцен», «которые всю жизнь потом с болыо припоминаются: i) последнее свидание Онегина с Татьяной, 2) сцепа Жана Вадкжана с девочкой у холодца, 3) пре^смерт-^ ный монолог Отелло. Сам же он приводит пример из живо-’ писи, символическое значение которого очевидно. В «Под¬ ростке» рассказывается об одном изверге-отце, который довел своего шестилетнего ребенка до того, что мальчик, из страха ) 147
.наказания, утонился. Это так поразило отца, что с ним произо¬ шел глубокий нравственный переворот, и он просил одного художника нарисовать ему картину, изображающую ребенка .с кулачками, прижатыми к груди, собирающегося в порыве отчаяния броситься с крутого берега в реку. Кроме символических картин живописного порядка, у Достоевского имеются три подобных же музыкальных сцены. Молодой композитор мечтает (в «Подростке», стр. 410—411) написать нечто вроде оперной сцены из «Фауста»; Маргарита тоскует, мучится в соборе, а хор гремит безучастно строго: «Dies irae, dies ilia». С божественным# гимнами сплетается голос дьявола, напоминающий Гретхен былое ц, наконец, воз¬ вещающий ей, что прощения нет, и что она проклята. Но за - вдруг раздается как бы удар голосов, хор победоносный, вдохновенный, н все переходит в восторженный всеобщий: «Hosanna!» «Как будтЬ крик всей вселенной. Л ее все несут, .несут,—п вот туг опустить занавес». В «Неточке Незвановой» есть сцена, в которой скрипач, дурно обращавшийся с женой, когда она умерла, под наплывом укоров совести, в безумном отчаянии начинает играть какую-то дикую фантазию. Нако¬ нец, в «Бееах» революционер Дямшин играет па фортеппапо талантливо задуманную фантазию, передающую живо торже¬ ство хамства, пошлости и грубой седы над идеей революции. Пьеса представляет импровизацию* которая'начинается вели¬ чественной марсельезой, но мало по малу появляется сначала, в виде намека, пошлейший «Augustin», который, все разро- стаясь, наконец раздавливает марсельезу. Это—реминисцен¬ ция победы немцев над французами в войпе 1870—уъ^т.т. Можно еще указать на* два замечательные символиче¬ ские сна, один Раскольникова, другой—Версилова: I) Странный сон, который привиделся Раскольникову перед соведщеи^ем убийства, представляет потрясающее душу развитие мотйва, намеченного у Гюго:'у того и другого рья¬ ный ломовик, нагрузив телегу непомерной тяжестью, зверски •бьет запряженную в телегу клячу н, дойдя до последней сте¬ пени остервенения при виде, что она* нс может везти воз, убнвает се. У обоих художников картина имеет символический «смысл, раскрывая всю глубину радикальпого-зла,. таяще¬ гося в человеческой душе. Но у Достоевского картина обогаще¬ на массою реальных подробностей—сцена в пять цаз превосхо¬ дит длиною стихотворение Гюго. Для усиления ужаса До-, стоевский вводит веселую компанию приятелей, для которых йвбденде и убийство лошади является веселой потехой, с дру¬ гой Йошжы, чувство сострадания к избиваемому животному он выьстазывает ие от.себя, но отражает это страняоегзрслнще в душе маленького ребенка (Раскольников во сне видит себя маленьким мальчиком). Привожу текст Гюго и его русский перевод—эта строфа из поэмы «Melancholia»: 148 * /
Le pesant chariot porte 6norme pierre. Le limonier suant du mors a la croupiire 'Tire, et le roulier fouette~et le pave glissant Monte, et le cheval triste a la poitrail en sang. II tire, traine, geint, tire encore et s'arrete; Le fouet n^ir tourbillonne au-dessus de sa tete; Cest Iundi: Phomme hier buvait au Porcherons Un vin plein de furenr, de cris et de jurons; Oh! quelle est la loi formidable qui livre L’etre i P6tre, et la bete effaree к Phomme ivre? L’animal t*pcrdu ne peut plus faire un pas; II sent Pombre sur lui peser- il ne sait pas, Sous le bloc qui Pecrase et fe fouet qui Passomme, Ce qui lui veut la pierre et ce qui lui veut Phgmme. Et le roullier n’est plus qu’un osage de coups Tombant sur ce format qui traine les licous, Qui souffre ct ne connait ni repos, ni dimanches, Si la corde se casse, il frappe avec la manche, Et si le fouet se casse, il frappe avec le pie; Et le cheval tremblant, hagard, estropie Baisse son cou lugubre et sa tete £gar£e. On entend sous le coup de la botte ferree Sonner le ventre nu du pauvre etre muet! Il rale; tout i Pheure encore il remuait; Mais il ne bouge plus et sa force est linie, Et les coups lurieux pleuvent; son agonie Tente un dernier effort; son pied fait un ecart, Il tombe et le voilA brisi sous le brancard; Et dans Pombre pendant que son bourreau redouble 11 regarde Quelqu’un de sa prunelle trouble Et Pon voit lentement s'eteindre humble et terni Son oeuU plein de stupeurs sombres de Pinfini, Ou luit vaguement Pame effrayante des choses, Helas! (Cm. «Les contemplations», tome I, 1856, p.209—210. Melancholia). Вот перевод: «Грузная телега тянет огромный камень, битюг, обливаясь потом от узды до крупа, тянет, а ‘пищик хле¬ щет лошадь; скользкая мчэстовая подымается в гору; у груст¬ ной лошади грудь окровавлена; лойф^ь дергает,чтянет, сто¬ нет, еще раз дергает—и останавливается. Черный кнут'сыплет град ударов на ее голову. Сегодня понедельник—вощи к пьянствовал вчера,—в нем вино вызывает неистовство, крики и проклятия. О, что это за ужасный закон, связующий одно существо с другим, запуганное животное с пьяным ч^овеком! Потерявшееся животное не мо*кет сделать более ни чпагу— оно чует, что на него надвигается страшная' тень. Под давле¬ нием непосильной тяжести и ударами ошеломляющего кнута 149
оно не понимает, чего хочет от него камень и чего—человек^ А вощик весь превратился в град ударов, сыпящихся на^этого каторжника, тянущего упряжь и не ведающего в страданиях ни праздников, ни отдыха. Оборвись веревка кнута, вощик бьет кпутовпщем, сломайся кнутовище, он пустит в ход его наконечник, и трепещущая, растерянная, израненная лошадь печально склоняет свою растерянную голову. Слышно, как звонко отдается удар железного сапога в голос брюхо бедного немого животного—оно хрииит, оно еще двигалось, но теперь оно уже пе подвинется более, его силы исчерпаны, бешеные удары сыплются по-прежнему; в агонии лошадь делает еще последнюю попытку двинуться, но, оступившись, она падает, наконец, под тяжестью оглоблей, л в то время, как ее палач усиленно истязает жертву, лошадь потускневшим зрачком ви¬ дит Кого-то. Гас простертая на земле, она медленно, смиренно угасает, в ее взоре застыл мрачный ужас перед Бесконечным, в котором неясно просвечивает страшная тайна бытия». 2) Любопытную форму применения эстетического симво¬ лизма к сновидениям представляет описание Версиловым того сна, который он однажды видел. В Дрездене его внимание не¬ однократно привлекала картина Клода Лоррена: «Атис и Га- латёя», которую оп почему-то назвал: «Золотой век». Эта кар¬ тина, изображающая безмятежную, блаженную сцену из * древне-греческой жизни среди благодатной црироды, присни¬ лась ему, как реальность, как подлинный золотой век, пережи¬ тый человечеством, па заре его юности. Он испытал чувство необычайного счастья, переживая эти грезы. Чувство радости, Э'милепия и всечеловеческой любви он продолжал переживать и в первые мгновения по пробуждении. «Был уже полный вечер. В окно моей маленькой комнаты, сквозь зелень стояв¬ ших ыа окне цветов, прорывался пук лучей и обливал меня светом^ И вот, друг мой, й вот это заходящее солнце первого дня европейского человечества", которое я видел во спе, обра¬ тилось для мепя, когда я проснулся, в заходящее солнце последнего дня человечества» («Подросток», нзд. 1906, т. IX, стр. 437)* Версилов с последними словами вспоминает о ком¬ муне 1871 года в^Париже. Эта картина «Золотого века» в зна¬ чительно разработанной форме встречается в: «Рассказе смеш¬ ного человека». Мне остается еще з^азать на три мистических пейзажа, имеющие символическое значение: один связан с идеей Боже¬ ства, другой—с идеей бессмертия, третий—с идеей свободы Ноли. Сам Достоевский указывает на литературный источпик, который повлиял ыа него нри «создании этпх картин, У Дик¬ кенса в «©Id curiosity sliop» (Лавка Древностей) есть трога¬ тельная сцена, в которой тринадцатилетняя девочка со своим старым дедушкой после многих тяжелых испытапий нашли себе лрлют в старом городе, где есть старинный собор; де- 150
воч!$а состоит при нем сторожихой, показывая его достопри¬ мечательности посетителям. «И вот, раз закатывается солнце, и этот ребенок на паперти собора, вся облитая последними лу¬ чами, стоит и смотрит на закат с тихим задумчивым созерца¬ нием в детской душе, удивленной душе, как будто перед какой-то загадкой, потому что и то, и другое, ведь, как за¬ гадка—солнце, как мысль Божия, а собор, как мысль челове¬ ческая, не правда-ли?» Достоевский тут же сообщает, какое неизгладимое впечатление производит эта сцена на чистые юные души. Мальчик, кончающий гимназию, с сестрою такого же возраста читали вместе эту сцену. «Мы сидели с ней на террассе под нашими старыми липами и читали этот роман, и солнце тоже закатывалось, и вдруг мы перестали читать и ска¬ зали друг другу, чтб и мы будем так-же добрыми, что и мы будем прекрасными...» («Подросток», стр. 411). У Достоевского есть аналогичный пейзаж в «Бесах»:—Уйду я, бывало, на берег к о^еру, с одной стороны наш монастырь, а с другой—наша острая гора, так и зовут ее горой Острой. Взойду я на эту гору, обращусь к востоку я, припаду к земле, плачу, плачу я, и не помню я тогда, и не знаю я тогда ничего. Встану потом, обра¬ щусь назад, а солнце заходит, да такое большое, да пышное, да славное. Любишь ты на солнце смотреть. Шатушка? Хо¬ рошо, да грустно! Повернусь я опять назад к востоку, а тень- то, тень от нашей горы далеко по озеру, как стрела, бежит, узкая, длинНая-длинная и на версту дальше до самого на озере острова, и тот каменный остров совсем как есть попо¬ лам его перережет, и как перережет пополам, тут и солнце зайдет, и все погаснет» («Бесы», 129-130). Идея бессмертия у Достоевского была связана с мистической мыслью о внутрен¬ ней связи между всеми живыми существами, между универ¬ сальной жизнью Макрокосма и индивидуальною Микрокосма. Эта мысль (вместе с христианской идеей о всеобщем воскресении во плоти) у Достоевского общая с Фурье. Она находит себе эстетическое выражение в символической картине, изображающей умирающего брата Зоснмы: «Выхо¬ дили окна комнаты его в сад, а сад у нас был тенистый, с деревьями старыми, на деревьях завязались весенние почки, прилетали рашше птички, гогочут, поют ему в окна. И стал он вдруг, тля,{я на них и любуясь, просить п у них прощения: «Птички Божия, птички радостные, простите и вы меня, по¬ тому что п перед вам>п я грешен». («Бр. Карамазовы», ч. II, сто, 301). Наконец, глубокий духовный переворот—лробу- лкдение непоколебимого сознания в1 себе разумпой свободпой волц на почве на всю жизнь нерушимо с л о ж и в- шейся моральн о-p е л и г и о з но й убежден ноет и— великолепно описан в том же романе: «Над ним (Алешей) широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих ■‘сияющих звезд. С заката до горизонта двоился еще И У*. М. Достоевский. 151
неясный млечный путь. Светлая и тихая до неподвижности облекла ночь землю. Белые облака и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскбшные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась а небесною, тайна земная соприкасалась со звезд¬ ною. Алеша стоял, смотрел и вдруг, как подкошенный, по¬ вергся на землю: «Облей землю слезами радости твоем и люби сии слёзы твои». Как будто нити ото всех этих миров Божиих сошлись разом в душе его, и он весь трепетал, соприкасаясь мирам иным. Простить ему хотелось всех и за все. Какая-то, как бы идея воцарилась в уме его. и это уже на всю жизнь, на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь борцом и сознал и почувствовал это вдруг» («Братья Карамазовы», ч. II). Перед нами здесь, быть может, самый яркий поэтический символ Достоевского, где в незабываемом образе мерещится то. что, по его словам, не может быть образом, та духов¬ ная революция, тот внезапный и мгновенный, но долго подго¬ товлявшийся, по выражению Канта, взрыв «Explosion», за которым следует кристаллизация нравственной личности человека, которым бесповоротно овладе¬ вает одна «идея» х): «Звездное небо надо мною, и нравственный закон во мне!». И. Лапшин. 17 августа 1921 г. 11) В мою задачу не входит исследование вопроса о том, каким влиянием определялось раавтияе эстетических идей Достоевского. Поэтому я ограничусь лишь немногими беглыми замечаниями, Предполагая, что этот вопрос может быть полностью решен лишь после опубликования богатого материала, имеюще¬ гося в архиве А. Г. Достоевской. Эстетика Достоевского в своих предпосыл¬ ках может быть названа Канто-Шиллсровской, причем всего вероятнее предпо¬ ложить, что самого «Канта («Критика способности суждения», I-я часть) До¬ стоевский не читал. Учение об эстетической видимости, сближение искусства с игрою, взгляд на эстетическую форму, на процесс образования художественного типа, учение об отвратительном в искусстве, иделг об эстетическом символизме (symboliche Bodcutung)—все это идет от Шиллера. С другой стороны, идея пророческой роли художника, сближения между наукой и искусством и мысль о чувстве дисгармонии, разлада с окружающей действительностью, как глав¬ ном стимуле в поисках за новыми эстетическими формами—эти идеи идут, повидимому, от Шеллинга через посредство, может быть, Аполлона Григорьева. ^Наконец, стремление к характерному, типическому, и притом к детализации и жизненной конкретизации художественных образов, н&помннают воззрения Тэна и Прудона. Был ли Достоевский, однако, знаком с их эстетическими тру¬ дами, я не могу с уверенностью сказать. 0 Прудоном его об'еднняет идея пророческой миссии художника п любовь к средневековому искусству («Dies irae», которыми восхищались и Прудон, н Достоевский). 152
Э. Л. РАДЛОВ. / СОЛОВЬЕВ и ДОСТОЕВСКИЙ. \
I Соловьев и Достоевский. i. Большая аудитория С.-Петербургских Высших Женских Курсов в Бот куском доме на Сергиевской переполнена слу¬ шательницами, среди них много стриженных. Двери в при¬ легающую залу открыты, и около дверей толпятся студентки, не нашедшие себе места в аудитории. Только отрывочные фразы и слова, сказанные особенно громко, проникают сю- ■да, как, иапр.: сне стало духовного вождя русского народа», и т. п.,—повторенные несколько раз. На всех лицах сосредо¬ точенное внимание и серьезность, выражающие сознание гро¬ мадности потери, понесенной русской землей. Читает Вла¬ димир Соловьев о значении великого только что скончавше¬ гося писателя. Голос Соловьева звучит как-то необычно, в нем слышится какой-то надрыв, попадаются слишком часто вы¬ сокие, почти плачущие ноты, свидетельствующие о сильном волнении. Соловьев говорит' о том, что Достоевскому по праву при¬ надлежит название пророка, т.-е. лица, которое предвидит будущее и вещает о нем; ему одинаково свойственны и ре¬ лигиозное, и философское, и художественное вдохновениё. Как художник, он учит, что красота спасет мир, но красоту' он не отделяет от добра и истины. В искусстве он является предтечей нового религиозного направления, которое идет на смену бездушному реализму. Он, прежде всего, любит живую человеческую душу во всем- и везде, а так как живая душа выражается в движении, то в его художественных произведет ниях все в брожении и движении. Его не интересует быт или неподвижное состояние общества, а его изменения, и он предугадывает направления движения; он не ограничивается простым описанием движений, но, подобно ветхозаветному пророку, судит о них и осуждает всякое уклонение от цели, которую ои предугадал. Цель эта достигается трудом и по¬ двигом. В чем состоит эта цель? Эта цель выяснилась вели- 155
кому покойнику только постепенно: еще будучи в Мертвом Доме, он понял, что отдельные лица, хотя бы и лучшие лю¬ ди, не имеют права насиловать общество во имя своего лич¬ ного превосходства, что общественная правда не выдумы¬ вается отдельными умами, а коренится в народном чувстве, и что эта правда имеет значение религиозное и связана с ве¬ рой в Христа. Отсюда естественно связать общественный идеал с грядущим Царством Божии** и, ранее всего, с Церковью; этим же определяется и путь достижения идеала. Но под церковью Достоевский понимает не фактически существующее учреждение со всеми его ограничениями и не* достатками, не внешнюю храмовую^ 'церковь,—хотя и она должна существовать, и притом первее всего, как все чув¬ ственное и осязательное, первее внутреннего,—и не внутрен¬ нее личное, домашнее христианство, служащее к спа¬ сению отдельного лица, а свободное христианское единение или вселенскую церковь, являющуюся задачей, решае¬ мой людьми веры, творящими жизнь, а не людьми факта, жи¬ вущими чужой жизнью. Во вселенском христианстве исчезнут все различия человечества, причем народы, однако, не поте¬ ряют своих национальных черт—они освободятся только от национального эгоизма. Дело, однако, не только в единстве,, но и в свободном согласии на единство. Этот идеал вселен¬ ского христианства определяет особую задачу, выпавшую на* долю России. В русских людях Достоевский ценит в особен¬ ности две черты, а именно, способность перевоплощаться а духовную суть всех наций и сознание своей греховности, связанное с требованием лучшей жизни. Эти свойства дела¬ ют русский народ особенно способным к выполнению той роли, которая предназначена ему Провидением. Значение России в служении истинному вселенскому христианству, поэтому- русский народ есть народ избранный, однако, не в. том смысле, что он превосходит другие, а в том, что он сво»- бодно служит другим. Русский народ, несмотря на свой зве¬ риный образ, Bv глубине души сохраняет образ Христа, по¬ этому он соединит и примирит во вселенском христианстве все народы, и притом не только одной верою, но и на деле. Достоевский понял, что полная действительность беско¬ нечной человеческой души осуществлена в Христе, но воз¬ можность или искра этой бескочности и полноты .существует во всякой душе, даже при самой большой глубине падения. Как же осуществляется этот идеал? Человек, который в своем нравственном падении на зло¬ бе и безумии основывает свое право переделывать мир по- своему, есть убийца. Первейший шаг к /спасению со¬ стоит в том, чтобы почувствовать свое бессилие и свою не¬ волю. Но кто останавливается на этом, тот становится само- 156
убийцей: он сознает свою несостоятельность и в этом обнаруживает внутреннее противоречие—акт силы и свободы, с одной стороны, и отсутствие веры в возможность исцеления, т.-е. веры в добро, которое спасает—с другой стороны. А эта вера возвращает и веру в человека, как свободного участника в деле Божьем и носителя божественной силы. Но эта вера заключает в себе и уверенность в воплощении *Ьожества, т.-е. в соединении его с нашим существом не только духовным, но и плотским; это значит, поверить в искупление, освящение и обожеине материи в лице посредника—Богочеловека. Верить в Царство Божие значит с верою в Бога соединять веру в человека и веру в его природу. Все заблуждения происходят от разделения этих трех вер,—разделения, обнаруживающе¬ гося £ мистике, в философском идеализме и материализме. До¬ стоевский понял, что эта триединая христианская вера должг на быть основой духовного развития человечества. Сущность истинного христианства есть синтез этих трех вер, распав¬ шихся в исторических судьбах народов, и состоит в примире¬ нии Востока и Запада, католичества и иудейства: примирить их значит отделить в них то, что от Бога, от того, что от че¬ ловека. Эта задача выпала на долю России, благодаря духов¬ ным свойствам русского народа. Осуществление этого идеала представляет собой нравственное возрождение и духовный подвиг не отдельного лица, а целого общества н народа, и этот подвиг спасет мир. В таких чертах изобразил Соловьев к своей речи значе¬ ние Достоевского, и естественно, что эта смерть глубоко лог трясла молодого философа, ибо он потерял руководителя и со- т^дыика в общем деле, проводившего в ярких художествен¬ ных образах идеи, которые философ развивал в отвлеченных понятиях. Соловьеву приходилось особенно скорбеть еще и потому о смерти своего знаменитого союзника, что слава его и художественные произведения его1 находили доступ к го¬ раздо большему кругу людей и выслушивались с большим вниманием, чем слова молодого, только что начинавшего при¬ обретать известность философа. Р» речи Соловьев следовал правильной мысли Достоевско¬ го, высказанной в «Дневнике писателя»: «чтобы судить о нравственной силе народа и о том. к чему он способен в бу¬ дущем, надо брать в соображение не ту степень безобразия, до которого он временно, и даже хотя бы в большинстве сво¬ ем. может унизиться, а надо брать в соображение лишь ту высоту духа, на которую он может подеяться, когда придет к тому срок». Что справедливо относительно народа, то спра¬ ведливо п относительно отдельного лица. Применив эту мысль н Пушкину. Дбстоевскпй усмотрел в нем высочайшее дости¬ жение и полнейшее выражение русского духа; подобно этому, 157
и Соловьев, в своих трех напечатанных речах о Достоевском, рисует не столько действительное лицо, сколько идеальный его образ, в котором опущены все второстепенные и несу¬ щественные черты и сохранены лишь результативные мечты и мысли великого писателя. Эти мечты и мысли оказались настолько сходными с кру¬ гом идей, в котором жил и которому поклонялся в конце 8о-х годов прошлого столетия молодой философ,—может быть, от¬ части и под влиянием Достоевского,—что невольно закрады¬ вается сомнение, не слишком ли он сблизил и сочетал два различных духовных мира. И эта мысль приобретает тем большую вероятность, что душевный уклад обоих писателей был совершенно различный. Это различие очень скоро сказа¬ лось, и Соловьев не остановился на том. чему учил великий романист. Путь развития обоих писателей был прямо обрат¬ ный: Соловьев начал с того, чем кончил Достоевский. Со¬ ловьев начал с увлечения славянофильством и разочаровался в нем, хотя и не вполне. Достоевский, напротив, начал с по¬ клонения общечеловеческим, гуманным идеям запада и кон¬ чил славянофильским национализмом. Это ч заставляет заду¬ маться о том, чтб в Соловьеве осталось родственного Достоев¬ скому, после расхождения их путей. II. Когда и где началось личное знакомство Соловьева с До¬ стоевским—этого я в точности сказать не могу, но, по всей вероятности, это знакомство завязалось не ранее 1877 года, когда в марте месяце этого года Соловьев переселился в Пе¬ тербург, где он прожил без больших перерывов влечение че¬ тырех лет. Достоевский в это время почти безвыездно, по крайней мере, зимой, жил в Петербурге. Страхов, в своих воспоминаниях о Достоевском, приложенных к i-му тому со¬ брания сочинений этого писателя, на стр. 301 пишет: «в 1879 ГОДУ- в июне месяце, была сделана вместе с Вл. Соловье¬ вым поездка в Оптииу Пустынь, где они оставались почти неделю. Отражение этой поездки читатели найдут в «Братьях Карамазовых». Некоторые находят.—например., Мишель д'Эр- биньи.—что Алеша Карамазов представляет портрет Вл. Со¬ ловьева. Розанов в двух фельетонах «Нового Времени» (1903, № 9535 и 9556) сообщает, что эта поездка была предпринята ради свидания с отцом Амвросием, и что Достоевский и Со¬ ловьев встретились там и с К. Леонтьевым, который в это время жил в Оптиной Пустыри. Совместная поездка двух пи¬ сателей указывает на несомненную их близость, и можно за¬ ключить, что они уже нашли много точек соприкосновения в мыслях. Это подтверждается письмом Достоевского от 24. марта 158
1878 г. к Н. П. Петерсону, в котором первый пишет по поводу Н. Федорова, мечтавшего о научном воскресении мертвых, сле¬ дующее : «Сегодня я прочел их (т.-е. изложение мыслей Н. Фе¬ дорова) В. Сер. Соловьеву, молодому нашему философу, читаю¬ щему теперь лекции о религии—лекции, посещаемые чуть не тысячною толпою. Я нарочно ждал его, чтобы ему прочесть Ва¬ ше изложение идей мыслителя, так как нашел в его воззре¬ ниях много сходного. Это нам дало два прекрасных часа. Он глубоко сочувствует мыслителю и почти то же самое хотел читать в следующую лекцию (ему осталось еще четыре лекции из 12). Но вот положительный твердый вопрос... без Сомне¬ ния, самое существенное, есть долг воскресения прежде жив¬ ших предков, который, если.'бы был выполнен, то остановил бы деторождение, и наступило бы то, что обозначено в Еван¬ гелии и в < Апокалипсисе воскресеньем первым». Далее Досто¬ евский спрашивает, как понимает Н. Федоров воскресение— аллегорически, как Ренан, или же буквально, и добавляет: «предупреждаю, что мы здесь, т.-е. я и Соловьев—по крейней мере, верим в воскресение реальное, буквальное, личное и в то, что оно будет на земле». Это письмо пс/казывает, что уже в марте 1878 г. Достоевский и Соловьев частенько говорили о религиозных вопросах и во многом оказались одинаково мыслящими. Третье свидетельство близости обоих писателей заклю¬ чается в письме Достоевского к г-же N. N., от т88о г. Он пи¬ шет: «На недавном здесь диспуте молодого философа Вл. Со¬ ловьева на доктора философиичя услышал от него глубокую фразу: «Человечество, по моему глубокому убеждению, знает гораздо больше, чем до сих пор успело высказать в науке и искусстве. Ну, вот так и со мною. Я чувствую, что во мне го¬ раздо больше сокрыто, чем сколько я до сих пор высказал, как писатель». Итак Достоевский посещал лекции Соловьева о' Богочеловечестве в 1878 г., и был на его докторском диспуте, имевшем место 30 апреля 1880 г. Переписки между ними, по- видимому, не было* .ибо онп, живя в одном городе, могли по¬ стоянно видеться, когда была необходимость. Наконец, по¬ следнее свидетельство о близости этих двух мыслителей за¬ ключается в трех речах, которые Соловьев напечатал о До-* стоевском после смерти последнего. Отметим еще, что внук Соловьева говорит, что его деду в Достоевском более всего нравились некоторые места из «Бесов». Едва ли не самое раннее упоминание Соловьева о До¬ стоевском содержится в письме к Селевнной от 19 июня 1873 г- «Не знаю, почему тебя возмутило «Преступление и На¬ казание»? Дочти его до конца, да и всего Достоевского полез¬ но было 6U прочитать: это один из немногих писателей, со¬ хранивших еще в наше время образ и подобие Божие». 15*
Некоторое разочарование чувствуется в том, что Со¬ ловьев писал Н. Страхову в 1889 году: «С тем, что Вы пише¬ те о Достоевском и о Л. Толстом, я решительно несогласен. Некоторая непрямота н неискренность (так сказать, сугубость) была у Достоевского лишь той шелухой, о которой Вы пре¬ красно говорите, но он был способен разбивать и отбрасывать, эту шелуху, и тогда оказывалось много настоящего иг хоро¬ шего. в то время как у Толстого...». Естественно, возникает вопрос: что влекло их друг к дру¬ гу, и чем каждый из них мог быть для другого? В краткой формуле на этот вопрос можно ответить так: Достоевский искал и находил частью разрешение своих религиозных со¬ мнений в Соловьеве, частью отвлеченное оправдание своих мыслей, Соловьев же находил в Достоевском глубокое знание и понимание темных по преимуществу сторон человеческого духа и неожиданные н логически неоправданные откровения. Соловьев очень ценил эту сторону инспирации, даже в таких писателях, которые совершенно не способны были к логиче¬ скому развитию мыслей» *). III. 1 Душевный уклад обоих писателей, которыми земля рус¬ ская вправе гордиться, весьма различный. И все же в них со¬ хранились некоторые общие, весьма важные черты, показы¬ вающие их внутреннее сродство. Достоевский, в своем «Дневнике писателя», такими сло¬ вами характеризует свою манеру изложения: «По свойству натуры моей начну с конца, а не с начала, разом выставлю всю мою мысль. Никогда-то я не умел писать постепенно, подхо¬ дить подходами и выставлять идею лишь тогда , когда уже успею всю разжевать -предварительно и доказать, по возмож¬ ности. Терпения не хватало, характер препятствовал, чем яу конечно, вредил .себе».... Ранее мы уже имели случай приве¬ сти характерные слова Достоевского: «Я чувствую, что во мне гораздо больше сокрыто, чем сколько я до сих пор мог выска¬ зать, как писатель». Такая манера письма оправдывает в известном смысле восторженные слова Белинского, повторен¬ ные автору «Бедных людей» несколько раз: «Да, вы пони¬ маете ли сами, что это вы такое написали?» Действительно, логического развития, строгих доказательств высказываемых мыслей мы напрасно стали бы искать у Достоевского: мысли его возникают как бы из недр бессознательного, обладают внутренней самоочевидностью, не нуждающейся в силлог»- *) При написания этой павы я воспользовался некоторыми фактиче¬ скими указаниями профессоров Д. И. Абрамовича и С. М. Лукьянова. 160
стике; каждая отдельная мысль стоит как бы сама по себе и. не боится как-будто нисколько того, что она противоречит другой, столь же живой, образной и самоочевидной. Противо¬ речие для Достоевского вовсе не есть критерий истины, и истинные мысли вовсе не должны образовывать системы, в. которой одна зависит ог другой и поддерживает другую. Мог же он написать в «братьях Карамазовых», несмотря на свою гуманность: «Издали еще можно любить ближнего, но вбли¬ зи—низачто, никогда». Точно так же мечты о вселенской цер¬ кви, которую, как думает Достоевский, русский народ носит в глубине души, и мечты о его православии вовсе не мешают тому, что, рассуждая об одиночестве русского народа, о том, что он ни в ком не находит поддержки, кроме Бога и царя, ни* словом не упоминает о духовенстве, как будто бы действи¬ тельной православной церкви вовсе не существует. И» это не сознательное опущение, а бессознательное чувство, говоря¬ щее Достоевскому, -что церковное ^православие так же далеко от народа, как п интеллигентское просвещение. Достоевский интуитивно схватывал и осязал самую глубину души челове¬ ческой; он чувствовал, что природа души алогична, поэтому - и может быть выражена лишь в приблизительных образах и в фантастических мыслях, а не в строго логических, лишен¬ ных противоречия, формулах. Те кемногие случаи, когда мне выпало на долю видеть и говорить с Достоевским—это было на вечерах у К. Н. Бесту¬ жева-Рюмина,^ где собирались многие выдающиеся люди, налр., К. Леонтьев, Н. Страхов и др.,—меня поражала одна его особенность: высказав какугоглибо мысль, он, казалось, попадал в плен этой мысли, и доводы, самые разнообразные, по большей части конкретные образы и исторические факты,, не всегда точно воспроизводившие действительность, выплы*. вали как-то неожиданно, как будто непроизвольно и незави¬ симо от воли и сознания говорившего. Это мне напоминает рассказ Легувэ о Ламартине, который однажды спроспл своего друга: «что Вы это делаете?» «Я думаю»,—был ответ. «Как странно, заметил Ламартин: я никогда не думаю, мои идеи думают за меня». Когда одна дама попросила Ламартина на¬ писать на память ей в альбом несколько строчек, то он мгно¬ венно, нисколько не подумав* гаписал следующие шесть пре¬ лестных строчек»: * ...Le livre de la vie est Ie Iivre supr£me —Qu’on ne peut ni fermer, ni rouvrir a son choix; ... Le passage attachant ne s’y lit pas deux fois; ^..Mais le feuillet fatal se toume de lui тёше ...On voudrait revenir к la page ou Гоп aime ...Et la page ou on meurt est d£g& sous nos doigts.
Не помню, кому из двух: Альфреду Мюссэ или Леконт де .Лилю,—кажется, первому,—принадлежат следующие две строчки: ...On ne travaille pas, on 6coute, on attend ...C’est comme un stranger qui vous parle a l'oreille. Таково казалось и творчество Достоевского: мысли бро- .дили, связывались и принимали более или менее определен¬ ные контуры, как будто независимо от его воли! Духовный облик Соловьева совершенно иной. Когда он говорил или писал, то чувствовалось, что это именно о н го¬ ворит, а не что-то в нем пребывающее, независимое от него. ,Даже когда он касался мистических явлений или таинствен¬ ных переживаний, то и эти явления получали у него чисто рациональную форму. Если природа их и не могла быть вы¬ ведена и понята чистой логикой* то необходимость призна¬ ния их и внутреннее и$с оправдание велось всегда чисто ра¬ циональным путем. Этой чертой его души, мне кажется, обго¬ няется его склонность к католицизму п к западным католи¬ ческим писателям, которые веру понимают совершенно ра¬ ционально и учат, что существо Бога совершенно познаваемо. Интуитивный момент в мышлении Соловьева играет второ¬ степенную роль по сравнению с логической дедукцией. Его мышление совершенно отвлеченно, и он заботится о доказа¬ тельности .своей мысли и о том, чтобы в них не было вну1- - треннего противоречия, чтобы их можно было сложить в стройную и цельную систему. Он превосходно» владеет диа¬ лектикой, этим высшим цветением логического мышления— недаром побывал он в школе Канта и Гегеля—и своим гро¬ мадным запасом знаний он свободно располагает, извлекая из него то, что каждый раз ему кажется необходимым, и скла¬ дывая из тастей различные схемы й целые строения. Несмотря на диалектику и громадный критический та¬ лант Соловьева, его мышление остается догматическим, в то время, как интуитивное мышление Достоевского, несмотря на противоречивость и несвязность отдельных' частей, имеет ха¬ рактер критический. Достоевский более заботился о выясне¬ нии отдельных конкретных душевных явлений, чем о том. чтобы понять их в их целостности. Для ^его, как он сам пипге^г в «Дневнике писателя», «все в вопросах»; для Соловьева же. напротив, истина дана, и задание состоит только в том, чтобы ее оправдать логически. Поэтому его мысли, как бы тал!нт- ливы и высоки они ни были, все же являются лишь вариация¬ ми на заданную тему, подобно фантазиям, которые гениаль¬ ней музыкант исполняет на определенную мелодию. Новы пути оправдания, но не самые положения. Когда Соловьев говорит о церкви, то он имеет в виду исторические явление <л принимает его, как данный и необходимый факт, содержа¬ 162
щий в себе законное осуществление христианской идеи; все* ленская -церковь Достоевского, которая, по его уверению, жи¬ вет в глубине души русского народа, есть лишь расплывча¬ тый образ и неопределенная задача, возможность осуществле¬ ния которой едва намечена. Прд таком глубоком различии душевного обли^са не уди- вительно, что у обоих писателей должно было получиться рас¬ хождение. Если у Достоевского все было в брожении щ дви¬ жении, и не было ничего твердого, то у Соловьева, наоборот,, основные контуры мировоззрения оставались неизменными,, несмотря на глубокие потрясения, как, напр., то загадочное,, о котором он упоминает в предисловии к «Трем разговорам». В конце жизни он все же1 мог о себе сказать: «Не тронуты в душе все лучшие надежды... И призраки ушлю, но вера неизменна». Итак, в творчестве Достоевского преобладал элемент бес¬ сознательного вдохновения, в Соловьеве же преобладала ло¬ гическая, сознательная мысль, державшая, так сказать, в ру¬ ках его вдохновение. Недаром Соловьев так осторожно гово¬ рит об этом состоянии, когда ему приходится касаться этого предмета, напр., по поводу Пушкина или диалога Платона «Ион». Он ни разу не высказал своей полной мысли и остана¬ вливается лишь на условиях вдохновения или на передаче* чужих мыслей. Он даже находит мысль Аристотеля, подхва¬ ченную в книге Ломброво «Гений н помешательство», о «срод¬ стве вдохновения с умопомрачением»,—заслуживающей вни¬ мания, хотя и не оо’ясняющей дела. Между тем, казалось бы, для Соловьева именно было лег¬ ко построить теорию вдохновения. Ведь центральная мысль его системы есть Богочеловечество, т.-е. та мысль, которая в ином смысле встречается у антипатичного ему писателя Ниц¬ ше. что человек есть мост. Человек, и по мысли Соловьева, есть соединительное звено двух сфер,—одной, находящейся ниже его, и другой, помещенной выше его. Мысль о том, что' чело¬ век есть венец творения, т,-е. окончательный этап эволюцион¬ ного процесса, была ему совершенно чужда. Низшая сфера по отношению к человеку него воплощалась в* духе зем¬ ли, о котором он так часто говорит в своих стихЬтворениях: Родного сердца пламень ощутил я, Услышал трепет жизни мировой. В полуденных лучах такою негой жгучей Сходила благодать сияющпх небес, И блеску тихому несли привет певучий т
И вольная река, и многошумный лес. И в явном таинстве вновь вижу сочетание Земной души со светом неземным. II от огня любви житейское страдание, Уносится, как мимолетный дым. Множество неразрывных уз приковывает человека,—все- гго человека, и его тело, и его душу,—к земле-владычнце; от .нео чедовек получает все свои дарования, от нее же и все на¬ слаждения и страдания. Земля-владычица, эта сфера бессо¬ знательного, алогичная, от которой душа получает свое со¬ держание, и только «свет неземной» озаряет эту темную сфе¬ ру одержимости благодатью сознания. Дух и сознание, по древнему учению греков, появляется как бы извне в человеке и в форме рассудка вносит порядок в хаос разнообразных впечатлений, исходящих от земли-владычицы, а в форме ра¬ зума стремится в высь, пытаясь разорвать цепи, чтобы при¬ стать к нездешним берегам. Мы все аавек незримыми цепями ( Прикованы к нездешним берегам, Но и в цепях должны свершить мы сами Тот путь, что боА очертили нам. Путь, которым боги могут воздействовать на человека, состоит в том, что религия называет благодатью, а поэзия вдохновением, состоянием, прямо противоположным одержи¬ мости. Чтобы благодать стала в нас действенной силой, необ¬ ходимо участие самого человека: Все, что на волю высшую согласно, Своею волей высшую творит, И, нод личиной вещества бесстрастной, Везде отонь божественный горит. К восприятию благодати и вдохновения человек может готовиться и может сделать это состояние длительным. Это есть путь нравственного подвига, «и не погаснет то, что раз в душе зажглось». Почему же Соловьев не развил этих мыслей в целую теорию вдохновения? Ведь сам он испытал на себе действие «Аета неземного». Не могло его, конечно, смущать то, что про подобную теорию Спенсер, напр., сказал бы: «да это ведь есть верование дикарей, которые убеждены, что души умерших или души предков могут проникать, во спе ли нли ка-яву, в душу живых и там производить разные странные явления, какие, напр., производят шаманы». Это не могло смущать Соловьева, который верил, что человечество знает гораздо большё, чем оно высказало в науке и искусстве; по- - этому возможно, что и дикари могут выразить, в соотяетствен- 164
иых, конечно, их умственному кругозору формах, верную мысль. Он слишком хорошо знал, что все учение христиан¬ ства есть соблазн для иудеев и безумие для эллинов. Итак, в чем же причина? Не в том ли, что область бессознательного еще мало исследована, и что многие факты еще недостаточно проверены и необъяснимы? И не в том ли также, что на вдох¬ новение могут ссылаться и ре, дела коих ничего общего с благодатью или божественным законом не имеют? Не видел ля Соловьев перед глазами пример самого Достоевского, вдохновение которого увлекало ^го часто по пути, по кото¬ рому за ним следовать Соловьев никак не мог? IV В изложении Соловьева воззрений Достоевского сглаже¬ ны цекотЬрые черты, вследствие чего и могло получиться впе¬ чатление чрезвычайной близости воззрений обоих мыслите¬ лей. Между тем, как в духовном укладе, так равно и в реше¬ нии различных проблем, именно вследствие психического различия обоих, были существенные пункты расхождения. Общая основа обоих была и оставалась всю их жизнь в том, что они в религии видели самое' существенное и полное выражение человеческой природы,—и не только в религии во¬ обще, а именно в религии Христа, в идее Богочеловечества. Поэтому у них были и общие враги, как-то: атеизм и социа¬ лизм^—у Достоевского еще и католицизм, поскольку он ви¬ дел в нем источник атеизма и материализма. Социализм по¬ тому казался обоим мыслителям ложной теорией, что он пе¬ реносит центр тяжести человеческой жизни вовсе не туда, где ему надлежит быть, ибо распределение и увеличение мате¬ риальных благ само по себе не имеет никакого отношения к человеческому счастью; мир во зле лежит, и исцелением мо¬ жет быть лишь вера в Царство Божие. Рассуждения Соловье¬ ва о социализме более тонки и менее прямолинейны, чем рас¬ суждения Достоевского, как это видно* напр., и из его фраш- цузского письма к J. Huret. опубликованному в книге этого автора: Enquete sur la question sociale en Europe. Paris, 1897. Оба мыслителя должны были относиться одинаково враж¬ дебно к учению о непротивлении злу и видеть в войне не только одно зло, так как бывают и «священные войны». «И перед пастию дракона, Ты понял: крест и меч—одно». Эта общая основа заключала в себе и прикрывала собой и ■значительные расхождения, которые, оставляя в стороне ме¬ нее значительное, сводились к различию в пони