lilllllllllllllllllHIIIIIIIIIIIIIIIIII IIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIKIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIIHIIIIIHU
lllllllllllllllllllllllll llllllll11 lltllll llllllllllllllllllllllllllllllltlllllllllll llllllIIIILUJJHIWMI
iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiniiiiiiiii iiiiiiiiiiiuiii iii ini iiiiiiini ни niiiiiiiiiiimuiiiiii
1993
in in huh min in пни пн iiiiiiiii in i и пн и i in mi in iiiuiiii инн iiiiiiiiiiiiiiiiiiiiiirc
Поздравляем наших читателей со светлой Пасхой!
Христос Воскресе!
Сошествие ВО ад. Икона XV века
ЖУРНАЛ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
Выходит с марта 1957 г.
Я ЯжА
УЧРЕДИТЕЛИ:	\
Союз писателей России
Российский Фонд Мира	Л
Трудовой коллектив	/ । wlQ
журнала «Москва»	" / |
СОДЕРЖАНИЕ
Страничка главного редактора
Леонид БОРОДИН. Осколки............................................ 4
ПРОЗА
Борис ШИШАЕВ. Непрошеный гость. Повесть........................... 10
Иеромонах РОМАН. Земля Святая. Записки паломника.................. 63
НАШИ ПУБЛИКАЦИИ
Алексей ЛОСЕВ. Женщина-мыслитель. Роман. Предисловие Геннадия ЗВЕРЕВА 98
Михаил БУЛГАКОВ. В кафэ. Публикация, предисловие и примечания А. КРУ-
ЧИНИНА .......................................................... 120
ПОЭЗИЯ
Константин БАЛЬМОНТ. Церковь....................................... 3
Вечеслав КАЗАКЕВИЧ. Стихи.......................................... 7
Николай ТУРОВЕРОВ. Свирель прадедовского края. Публикация и вступительная
заметка Михаила ШАПОВАЛОВА........................................ 60
ПУБЛИЦИСТИКА
Дмитрий ЛЕНДЕНЕВ. Декорации к демократии. Августовская революция: пред-
варительные итоги................................................ 124
Отечественный бизнес. Андрей АНДРЕЕВ. Банки и экономика России ....	129
Подчиняться совести и своему делу. Беседа А. НИКИШИНА с В. Г. ГАЛАШОВЫМ 135
Зарубежные параллели. Александр Жуков. Китай: на пути к национальному воз-
рождению ........................................................ 138
ИСТОРИЯ: ФАКТЫ. ГИПОТЕЗЫ. КОММЕНТАРИИ
Вадим КОЖИНОВ. 180 лет со дня взятия Берлина..................... 142
А. ШИШОВ. Славный «Азов»......................................... 145
Григорий РАМЕНДИК. Смутное время — все в прошлом! Запоздалые заметки
к юбилею Н. М. Карамзина......................................... 147
Леонтий САВЕЛЬЕВ. Записки по русской философии................... 154
1
ПОРТРЕТ ВРЕМЕНИ
Из дневника критика. Валентин КУРБАТОВ. Женихи, студенты и голая современ-
ность.— Вячеслав САВВАТЕЕВ. Авангард для бедных........................ 183
НАД СТРАНИЦАМИ КНИГИ
Игорь ШТОКМАН. Черное зеркало..............................187
Издается в провинции. Николай ПЕРЕЯСЛОВ. Сибирская заявка..................... 190
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
Святой праведный Иоанн КРОНШТАДТСКИЙ. Вход Господень в Иерусалим.—
Протоиерей Павел МАТВИЕЦКИЙ. Воскресение Иисуса Христа.— Архиепископ
АМВРОСИЙ. Слово о назначении женщины.— Архиепископ ГЕДЕОН. О почитании
Матери Божией.— Записки игумена Феодосия................................ 193
Митрополит ИОАНН. Судьбы Православия в современном мире..................204
ИЗ ПОЧТЫ «МОСКВЫ»
Комментарии излишни.................................................. 137
Протестантская агрессия в	России..................................153
Владимир ШЕПЕЛЕВСКИЙ.	«Брокер» или посредник!.........................191
Памяти товарища ..................................................... 192
Главный редактор Л. И. БОРОДИН
Редакционная коллегия:
С. Д. СЕЛИВАНОВА (заместитель главного редактора), В. Н. КРУПИН (обозреватель),
А. Г. ВАСИЛЬЕВА (ответственный секретарь), В. В. АРТЕМОВ (редактор отдела литературы),
Г. Ю. ПОДЛЕССКИХ (редактор отдела публицистики), Э. А. ШУГАЕВА (редактор отдела
культуры).
Заведующий производственным отделом В. Ю. Питюков
Художественно-технический редактор М. Т. Солышко
Корректор О. И. Киреенко
Редакция не рецензирует рукописи и не имеет возможности возвращать их почтой.
Во всех случаях полиграфического брака просим обращаться в Чеховский полиграфический комбинат по адресу:
142300, г. Чехов Московской области
Сдано в набор 17.02.93. Подписано в печать 23.03.93. Формат 70X108 '/|6. Бумага типографская Н® 2.
Печать офсетная 18,9 усл. печ. л. 21,7 усл. кр.-отт. 23,83 уч.-изд. л. Тираж 40 000 экз. Заказ 284.
Адрес редакции 121918, ГСП, Москва, Г-2, ул. Арбат, 20.
Телефоны: 291-71-10 (главный редактор), 291-83-86 (зам. главного редактора), 291-83-64 (ответственный секретарь),
291-83-91 (отдел художественной литературы), 291-68-01 (отдел культуры), 291-83-88 (отдел очерка и публицистики).
Факс (095) 291-07-32.
Ордена Трудового Красного Знамени Чеховский полиграфический комбинат Министерства печати и массовой
информации Российской Федерации. 142300, г. Чехов Московской области
© Журнал «Москва» Н® 4, 1993.
2
КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ
Церковь
Душе одна в беде есть радость — Церковь,
Легко вздохнешь, пришедши с ношей грусти,
Синеет ладан, в сердце смотрят свечи,
Иконы, гуды звонов, свет и сумрак,
И радостно сияет Матерь Божья,
Когда поют: «Воистину воскресе!»
Христос воскрес. Воистину воскресе.
Созиждилась на нерушимом Церковь,
Пчела над цветом — послушница Божья,
Молитва — исцеление от грусти,
И будь мохнат и страшен в жизни сумрак,
В нем «Отче наш» затеплит сразу свечи.
Древа, фиалки, ландыш, это — свечи,
Они поют: «Воистину воскресе!»
Когда еще дымится утром сумрак,
Крестом чрез версты ярко светит Церковь,
И Утренней Звезды, в лазурной грусти,
В лазурной мгле горит лампада Божья.
Везде светло разлита милость Божья,
Сквозь ночь горят ведущие нас свечи.
О тех, кто в боли, в пытке, в острой грусти,
Знал Тот, о Ком поют: «Христос воскресе!»
Все знает всех приемлющая Церковь.
Приди, слепец! Молись! Омоешь сумрак!
Был целой жизни чадный, цепкий сумрак
На том, кому открылась правда Божья,
И Он, Кто миру дал и путь, и Церковь,
В разбойнике зажег, в час смерти, свечи,
Разбойник первый спел: «Христос воскресе!» —
Вступая в Рай, прозрел в лучистой грусти.
Святая Мать, Ты уврачуй от грусти
Меня и всех, в ком бездорожный сумрак,
Дух жив, когда пою: «Христос воскресе!»
Явись, явись опять нам милость Божья,
Тринадцать лет горим мы, тают свечи,
Верни нам Русь и озвезди в ней Церковь!
Родная — Церковь. Помни, сердце в грусти.
До неба светят свечи в звездный сумрак.
И Божья песнь: «Воистину воскресе!»
1930
1*
Страничка главного редактора
осколки
Сорок четвертый год... Детский дом в Иркутской области — об-
несенная условным забором территория в стороне от прочих насе-
ленных пунктов. Барачные строения в два ряда и высокие деревянные
тротуары, соединяющие бараки с одним, самым главным из них —
столовой. Есть и главный тротуар — от барака старшей группы. Он
чуть шире других. На нем проводятся «торжественные линейки»,
выстраивается весь детдом кроме дошколят, председатель пионерской
дружины принимает рапорты младших по рангу пионерских началь-
ников о выполнении обязательств. Их уйма — этих обязательств.
Особенно летом: сбор березовых почек, лекарственных трав, ко-
лосков, древесной золы. Зимой обязательств поменьше, но они тя-
желее — заготовка дров, например... «Рапортование» закончено, и
директор детдома, безногий фронтовик с костылем ядовито-желтого
цвета, хриплым, но торжественным голосом сообщает об освобож-
денных городах и населенных пунктах. Затем взмах рукой — и мы
все воодушевленно поем: «Вставай, страна огромная...»
Вечером в бараке при керосиновой лампе «воспиталка» читает
нам, первоклашкам, книжку, которая называется «Сердца смелых».
Я помню первую строчку: такого-то числа, месяца и года немцы во-
шли в Краснодон.
Когда они туда вошли, несколько парней и девчонок создали
подпольную организацию, чтобы бороться с фашистами, боролись
они здорово, и все, все погибли мученической смертью, а были они
совсем молодые и хорошие... И на всю оставшуюся жизнь входят в мое
сознание имена: Олег Кошевой, Ульяна Громова, Иван Земнухов,
Любовь Шевцова. И город Краснодон. И еще туда же, в мое сознание,
протискиваются имена врагов и предателей. Один из них — бурго-
мистр Стеценко.
(Поясню несведущим: книгу «Сердца смелых» написали два фрон-
товых журналиста, вошедшие в Краснодон с освобождавшими его
частями Красной Армии. Фадеев был намного позже. С появлением
«Молодой гвардии» эта книжка была изъята из библиотек.)
Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год... На скамейке у лагер-
ного барака политлагеря я играю в шахматы с очень старым, груз-
ным, большеголовым и угрюмым человеком. Он досиживает уже
двадцать какой-то год, у него хронический склероз, иногда он под-
нимает шахматную фигуру, забывает о ней, рассеянно смотрит на
доску, на опустевшую клетку, тяжелые надбровные дуги его вздра-
гивают удивленно, обнаружив фигуру в собственной руке, он хму-
рится озабоченно, шевелит губами, затем делает ход. Играет, тем
не менее, хорошо. Но проигрываю я не по этой причине. Мне невоз-
можно сосредоточиться. Ведь передо мной антигерой моего военного
детства — бургомистр города Краснодона Стеценко. Характер моего
волнения не ясен мне самому, что за маета в груди, почему подра-
гивают пальцы, отчего мне трудно смотреть ему в глаза и почему
очень хочется взглянуть. С таким же успехом я мог бы встретиться
с Кощеем Бессмертным...
Боже мой! Сколько раз в детстве я убивал ему подобных и его
лично! Я расстреливал его из ППШ, закалывал штыком, взрывал
гранатой, давил танком, разносил на кусочки авиабомбой! А он вот
он — жив! Идет рядом со мной в строю в рабочую зону или в сто-
ловую, и что самое удивительное, у меня уже нет никаких недобрых
пожеланий в его адрес. Добрых, впрочем, тоже нет. Есть любопытство,
граничащее с нетерпением. Хочется войти в его мозг, в его память,
в его сознание, прочитать его мысли и просмотреть его видения...
Увы! Невозможно! Но можно же спросить... Однажды решаюсь и
спрашиваю. Молчит так долго, что подумываю уже отойти. Вдруг он
бормочет: «Я же их всех освободил от мобилизации в Германию...»
И для меня замолкает навсегда. И в шахматы со мной больше не
играет. Просто отворачивается.
В цехе готовой продукции, в отдельном специализированном по-
мещении, трудится другой... Помощник (или как он там назывался?)
начальника полиции села Ровеньки. Вся «Молодая гвардия» у меня
в голове. В этом селе был арестован Олег Кошевой, когда пытался
уйти из Краснодона. Может быть, вот он, этот, его и арестовал и пе-
редал немецким властям? Здесь он на особом положении, потому
что у него «золотые» руки. По заказу высших чинов Дубровлага
изготовляет он из дерева воистину прекрасные вещи, за что и зэками
уважаем. Со мной он разговорчив, потому что знает — политический
не побежит к «оперу» и не доложит, что, дескать, такой-то не рас-
каялся и поносит политику Советской власти. Сидит тоже двадцать
какой-то год.
«Да брось ты,— говорит он мне снисходительно,— какие они в...
герои! Грабили машины с подарками немецких офицеров и попа-
лись».
Но этот номер ему не проходит. Я уже много знаю и про войну,
и про партизан, и про подпольщиков, и про немецкую карательную
систему и, вцепившись в его зрачки, возражаю со знанием дела:
«За воровство продуктов немцы не расстреливали, а судили и сажали
на большие срока в тюрьмы (где, кстати, кормили зэков лучше, чем
нас во Владимирской тюрьме через четверть века после войны). А тут
вдруг сотню мальчишек и девчонок мордовали несколько месяцев,
а потом полуживых побросали в шахту? За что? За то, что они воровали
шоколад и губные гармошки?
Мнется, хмыкает, продолжает уже с меньшей охотой: «Кое-кому
из наших захотелось выслужиться перед немцами, вот и раздули
дело до политики».
«Но,— настаиваю,— дело вели не ваши, а немцы, та самая фирма,
которой непросто втереть очки».
«Да когда там было разбираться, когда «советы» уже поджи-
мали... А потом, когда Фадеев все расписал, народу побили больше,
чем этих самых “молодогвардейцев"...»
Нет, не убедил. Хотя еще в начале шестидесятых встречался я с
бывшим членом «Молодой гвардии» Георгием Арутюнянцем и узнал
от него много печальной правды обо всей этой драматической исто-
рии; помню, как недобро произносилась им фамилия многолетне-
го главы советских писателей. Не убедил. Сидим и молча курим.
Входят еще двое. Один высохший, скрюченный, с желтым лицом и
синеватыми губами, рабочая лагерная куртка наперекосяк, уже от
двери на лице жалкая, заискивающая улыбка. Другой, напротив,
этакий ладненький, даже почти кругленький, с «булганинской» бо-
родкой, рабочая одежда пригнана к комплекции и даже будто от-
глажена. В дверях он оттирает «доходягу» и с дружеской улыбкой
направляется к моему собеседнику, принципиально не замечая моего
присутствия.
«Артемыч, рукояточки нам не отстрогаешь?..»
Он, этот второй, высокого ранга офицер СМЕРШа во время войны,
а после войны — министр внутренних дел одной из южных республик,
осужден по делу Берии. От работы фактически освобожден. Люби-
мое занятие в свободное время — кормить голубей посередине
зоны. Хлеб ему — не проблема. Мы, политические, для него выродки
и ублюдки. Наши чувства взаимны.
Другой, который «доходяга», бывший фронтовик, начал войну
в Крыму, закончил в Праге. Вернулся в разоренное войной село,
однажды подловил свою младшую несовершеннолетнюю сестренку
с каким-то «уполномоченным» и вышвырнул его из дома. Вышвы-
риваясь, тот неловко стукнулся обо что-то железное в дверном пере-
плете и обеспечил сердитому фронтовику обвинение в политическом
терроре. Высшая мера с заменой на «четвертак». Физически и ду-
ховно сломленный ГУЛАГом, он подвизается в зоне в роли «прили-
палы» и «стукача», но, судя по цвету лица, до свободы ему не до-
жить...
Мне, разумеется, надо уйти — компания, не делающая чести,
но сижу и смотрю, я — ребенок великой войны, на них — ее осколков,
и, не особенно вслушиваясь в свои чувства, чувствами этими все же
смятен и обескуражен, потому что приучен судьбою иметь мнение
обо всем, потому что присвоил себе право судить, ибо сам судим,
а как же иначе, ведь не могу же я позволить себе плюрализм —
тогда исчезает грань между черным и белым, а сумеречное бес-
цветие — это болото, где увязнешь и пропадешь, а я обязан сохра-
нять форму...
Сейчас выйду из этого цеха и в соседнем, располировочном,
встречу старшего нарядчика^ сурового человека, сохранившего воен-
ную выправку и командные интонации в голосе. Он русский, москвич,
бывший офицер вермахта, гауптман. Среди прочих его подвигов —
личное руководство разгромом партизанского отряда Константина
Заслонова. Если я захочу, он расскажет мне о том, как «политотде-
ловцы» сбрасывали на парашютах «энкавэдэшников», те подкараули-
вали немецкие обозы и подстреливали обозников, чтобы спровоци-
ровать карательные действия против местного населения, которому
больше ничего не оставалось, как уходить в партизаны. Как потом,
подчиненные общему командованию, эти партизанские отряды ис-
пользовались в роли камикадзе на безнадежных участках фронта
и тыла. Он безжалостно будет добивать меня цифрами потерь наших
войск в оборонительных и наступательных действиях, доказывая,
что большевики позорно проиграли войну в сорок втором и выиграли
в сорок пятом, закидав немцев трупами своих солдат. Он будет рас-
сказывать о безнадежном героизме поступка генерала Власова, воз-
намерившегося силами немцев свергнуть жидобольшевистскую дикта-
туру, а затем всей мощью освобожденного народа обрушиться на
тупоголовых германцев и навсегда отбить у них охоту к «дранг нах
остен».
Он, убежденный в неопровержимости своих суждений, не знает
одного: что я — военный ребенок, что мне достаточно представить
его в гитлеровской форме, и все его доводы и аргументы станут
как бы обтекать мое сознание и, сойдясь за спиной, уйдут в никуда,
что, слушая его, я вспоминаю лихих, чубастых молодцев в орденах
и медалях, летом сорок пятого обосновавшихся лагерем в окрест-
ностях нашего детского дома, катавших нас, детдомовскую шпану,
на упряжках лошадей невиданной «трофейной» масти с решетками
вместо привычных российских дуг. Он, обсыпанный заусеницами
осколок войны, не может знать, что первые аккорды знаменитой
«Вставай, страна огромная...» навсегда вошли в мою память с одним-
единственным смыслом: «Вставай и не мудрствуй лукаво, потому
что дело правое!»
Однако и фраза Виктора Астафьева, так обидевшая Василя Бы-
кова, что, мол, вся правда о прошлой войне еще не сказана и не на-
писана, запомнилась мне с первого прочтения. Она еще поджидает
нас где-то, эта нелицеприятная правда о важнейшем периоде нашей
истории, и я не уверен, что мое — последнее военное — поколение
готово к ее восприятию. Может быть, и для ПРАВДЫ существует
понятие времени и места...
ЛЕОНИД БОРОДИН
6
ВЕЧЕСЛАВ КАЗАКЕВИЧ
Ручной пулемет
Калашникова
Какой там к черту Трансвааль!
В тени березняка,
задумчиво глазея вдаль,
сидит он с РПК.
Горят, рекламами маня,
Нью-Йорк, Берлин, Париж...
О Русь моя, страна моя,
ты лучше всех горишь!
И тот, кто сгинет средь войны,
не скажет никому,
какие пламенные сны
увиделись ему.
А выбравшийся из огня
забудет обо всем
и для поимки журавля
воздвигнет печь с котом.
И век пройдет, и рухнет печь,
а в мире мрак такой,
что надо родину зажечь,
чтоб нос увидеть свой.
И одичают бедный кот
и сада белый дым...
Но снова станет пулемет
действительно ручным...
* * *
Ночью звери
умнее, чем днем,
и вздыхают они,
размышляя о чем-то своем.
Приоткрой лишь ворота
сарая, что спит за избой,
и, возможно, корова
решит покалякать с тобой.
Скажет: «Что я тут видела?
Только хозяйкину злость.
7
Вот под пальмами Индии
мне бы лучше, наверно, жилось!»
Переспорь-ка животное,
подивись с распахнувшимся ртом
на страну беззаботную,
что лежит за коровьим хребтом.
Сш
и
цие
Так классно найти на проселке
сухую, но крепкую палку
и знать, что сермяжные волки
не сбились в соседнюю балку.
Бредешь, а в сторонке рыдает
сосна с золотыми губами,
сова на ветвях восседает,
как будто мешок с отрубями.
Ботинок в кору постучится,
и сердце сильнее забьется...
Но серая грузная птица
насмешливо не проснется.
И вы, кучевые деревья,
стоните и осыпайтесь
и, словно алкаш, в отделенье
уснувший, не просыпайтесь!
Я сам лишь лунатик и соня,
который в орущей столице
оперся о подоконник
и видит мордастую птицу.
Бредешь в облаках по карнизу,
а видишь себя на проселке,
и смотрят в волнении снизу
в платочках и в галстуках волки...
Молитва
Белорусский шляхтич жил когда-то
средь болот оршанского повета,
он ругался матом на косматых
зубров и «Пся крев!» орал при этом.
Нежных панночек смущал в костеле,
пару виршей помнил на латыни
и, к коню припав, скакал на воле
по грязище в дали золотые.
8
То на Краков несся с казаками,
то в Смоленске с ляхами буянил,
а его фольварок васильками
покрывался и тонул в бурьяне.
Вскидывался шляхтич на попоне
и не мог душе своей ответить,
почему деревьям нет покоя,
для чего он сам живет на свете?
Вырывал он из земли березку,
потную склонял со стоном выю
и молил о чем-то Матку Воску,
русскую Заступницу Марию.
И по новой бражничал и хвастал,
надо всеми насмехался гордо,
будто знал, что форсунам горластым
поспешают перерезать горло...
Матерь Божья! Кланяюсь я редко,
но сегодня попрошу негромко:
сжалься над моим оршанским предком,
смилуйся и над его потомком.
Забавы
Подарили мне в детстве волшебную трубку.
Я встряхнул в ней цветные стекляшки, и сразу
к слюдяному окошку в волнении хрупком
присосался восторженным выпуклым глазом.
Повернешь потихоньку цилиндр из картона,
перед взглядом, шурша, возникают узоры,
вот и школа явилась кирпичная в кленах,
и кудлатый, в столицу несущийся скорый.
Замелькали вороны и пламя из пушек,
астраханские рыбы и письма от братца,
лапы древних избушек и ноги подружек —
все сплеталось, спеша... И давай повторяться.
Снегопады, пьянчуги, машины, рассветы,
магазины, собаки, правительство, ели,
облака, светофоры, картошка, поэты —
до чего же вы все-таки мне надоели!
Пусть пихнут меня к стенке, не дав папироску,
или примутся вешать, сминая прическу,
брошу только одно безо всякого ора,
что такого еще я не видел узора...
9
« БОРИС ШИШАЕВ
НЕПРОШЕНЫЙ
ГОСТЬ
ПОВЕСТЬ
Шишаев Борис Михайлович ро-
дился в 1946 году в поселке Сын-
тул Касимовского района Рязан-
ской области. Окончил Литера-
турный институт имени Горького.
Автор трех поэтических книг, а
также романов «Цепь», «Доля
наследства», повести «Сердечная
боль» (в журнальном варианте
«Шрамы»); публиковался в жур-
налах «Новый мир», «Наш совре-
менник», «Москва», «Нева»,
«Подъем», в еженедельнике «Ли-
тературная Россия». Живет в Ря-
зани.
1
Ночью опять шел дождь — не-
громкий, скучный, надревший всему
земному. Но перед рассветом поднял-
ся порывистый тревожный ветер, ра-
стрепал, разнес в клочья и угнал ку-
да-то низкие тяжелые тучи.
Сейчас светило солнце, но нера-
достно было в лесу, потому что ветер,
едва утихнув, налетал снова, вер-
хушки деревьев шумели, качаясь, и
жила во всем, таилась вокруг напря-
женная тоскливая забота. «Да какая
уж радость теперь...— усмехнув-
шись, с горечью подумал Анд-
рей Арефьевич.— Август, седина вон
пошла». Сединой он называл первые
среди зелени деревьев пожелтевшие
листья. Их срывало с берез неожи-
данными нервозными наскоками вет-
ра, и они летели с высоты поначалу
стремительно, но внизу замедляли
свой полет и, кружась, как бы нехотя
опускались на сырую землю.
Было все вокруг напитано влагой,
и даже не напитано, а пресыщено,
переполнено ею. Дожди шли, шли и
шли, сверх краев стояла вода в боло-
тах, озерках и ямах, и ни разу за лето
не удалось земле по-настоящему про-
сохнуть, подышать с легкостью.
Андрей Арефьевич приглядывал-
ся к лесу и замечал то, чего рань-
ше никогда не было. Вот, к примеру,
живая сильная ель — в самой силе,
лет пятьдесят ей, может,— а по ство-
лу снизу вверх сероватый мошок про-
рос, незнакомый, непонятный этакий
мошок, колючий. По живой-то коре.
И на осинах такой же встречается,
и на березах тоже есть. Ненормаль-
ная штука, от большой влаги при-
жился какой-то паразит. Не должно
так быть, нет, не должно. Папорот-
ник в это время обычно всегда соч-
ный стоял, зеленый, а нынче словно
ржавчина побила его — местами
свернулся, засох. «Да-а...— Анд-
рей Арефьевич вздохнул сокрушен-
но.— Болеет природа, жмет ее что-
то, корежит, никак ей не удается
пожить в полном здравии...»
Не хотелось сегодня завтракать,
и за грибами не хотелось идти, тянуло
полежать, да так, чтоб посвободней,
подольше, ни на что не отвлекаясь.
Однако Андрей Арефьевич пересилил
себя: коль уж выделил Господь Бог
10
денек без дождя, то надо поблагодарить да использовать, без грибов-то
ведь нельзя. Тех, что успел запасти урывками, не хватит на зиму, еще хотя
бы полстолько белых насушить, а на солку только-только начинают лезть.
Он чувствовал, что много грибов вряд ли ему понадобится, что еще одну
зиму, может, удастся осилить, но не желал рушить обычный свой порядок.
Чего хорошего — протянуть лапки и ждать? Да нет уж, надо жить как
жил — в этом только и подмога душе и телу. Тебе не понадобятся грибы —
Варе сгодятся, ей особо-то некогда их собирать. Пусть и трав будет насу-
шено вдоволь, и грибов запасено, как всегда. Да еще и картошку выроем —
справимся потихоньку-полегоньку. А потом ведь ты чувствуешь одно, а в
сердцевине жизни для тебя может быть приготовлено совсем иное — вдруг
да выправишься и одолеешь еще не одну зиму...
Грибы от избытка сырости росли все какие-то несерьезные — боро-
вики с тонкими мягкими ножками, шляпки плоские, да и черныши, волнуш-
ки тоже некрепкие, водянистые, крошатся. Андрей Арефьевич набрал, од-
нако, уже более половины корзинки — правда, небольшая корзиночка-то,
с большой он теперь не отваживался ходить, надо экономить силы.
Бродил потихоньку меж кустов да древесных стволов, подрезал неспеш-
но грибы и в общем-то почти не устал пока, слава Богу, хотя брезентовый,
с капюшоном, дождевик, который надел, не доверяя уже ясной погоде, стал
казаться тяжеловатым.
Васек, умная добрая лайка, временами удалялся куда-то в заросли, ис-
чезал довольно надолго, но потом возвращался и бегал рядом, заглядывая
в лицо хозяину,— просил внимания.
— Радуешься, баловник...— нагибаясь, ласково трепал Васька за шею
Андрей Арефьевич.— Чему радуешься-то? Ну давай бегай, бегай...
Васек подпрыгивал высоко от избытка чувств и опять исчезал.
Но вот, появившись невесть откуда, собака вдруг сделала несколько
резких нервных скачков в сторону темной вековой ели, стоящей шагах в
сорока в окружении густых кустов орешника. Напряженно застыв на
месте, Васек оскалил зубы, зарычал глухо, и шерсть на его загривке взды-
билась, загнутый к спине хвост мелко задрожал.
Сердце у Андрея Арефьевича застучало сильно, но тут же, совладав с
собою, старик настороженно прислушался. Ни малейшего постороннего
шороха, ни треска он, однако, не уловил своим еще неплохим слухом.
Мешал, правда, нарастающий временами шум ветра. «А все ж человек там,
видать,— подумал Андрей Арефьевич.— Причем не грибник, не-ет...»
Васек умел чутьем отличать людей на расстоянии. Грибников, которые
хоть и очень редко, но забирались сюда, он сразу же начинал весело облаи-
вать издалека — вот, дескать, сейчас я тебя напугаю. Если же чуял зверя,
то мгновенно бросался наперерез и, сблизившись, всячески старался не
дать уйти, держал на месте. Знал Андрей Арефьевич, какой у Васька лай по
лосю, какой по кабану, какой по зайцу, белке. А тут нет, тут наверняка че-
ловек — так Васек ведет себя обычно в тех случаях, когда чует ружейную
смазку.
«Охотник если какой забрел?..— продолжал прикидывать старик.—
Да охоты-то все пока еще закрыты. Браконьер, может,— у этих в любое
время ни стыда ни совести».
Собака зарычала опять, и Андрей Арефьевич тихо позвал ее:
— Ко мне, Васек. Живо ко мне!
Васек послушался — подбежал и сел рядом, но все продолжал напря-
женно смотреть в сторону ели, с глухим нутряным рычанием скалил зубы.
«И-эх!..— усмехнулся вдруг Андрей Арефьевич.— Совсем уж чего-то я
подносился — испужался, гляди-ка ты... Да кому мы теперь нужны, какой
тебя бес нынче тронет? А ну-ка проверим, кто там у нас блукает...»
— Васек,— негромко приказал он,— пошли. Рядом пошли, рядом.
И собака, поняв, что должна быть недалеко от хозяина, сторожко, слов-
но крадучись, пошла впереди. Продравшись вслед за Васьком сквозь
густые заросли орешника, Андрей Арефьевич остолбенел, и сердце его
вновь затукало гулко и быстро: под старой елью на подстилке из еловых
11
же ветвей лежал человек. Лежал он на спине, с закрытыми глазами, нелов-
ко привалившись головой к могучему стволу дерева. Лицо его было тем-
ным, заросшим густой щетиной и сильно исхудавшим. Страшно выгляде-
ли губы — обметанные болячками, вспухшие и потрескавшиеся.
В первое мгновение старику показалось, что человек мертв, но потом
Андрей Арефьевич услышал его дыхание — неровное, с хрипом. «Больной
совсем,— стараясь усмирить тяжело бьющееся сердце, начал наконец со-
ображать старик.— Без памяти, наверно. А может... Может, ранил кто?
Кровяного-то вроде ничего не видать...»
И вдруг он увидел оружие — мужчина держал его за рукоятку, прижав
к бедру, и палец был рядом со спусковым крючком. И сразу же
Андрей Арефьевич понял, что оружие это, с недлинным стволом и высоким
намушником, настоящее, грозное — автомат.
Васек, вытянувшись в струнку, остановился метрах в трех от лежащего,
напряжение переполняло его. И собака не выдержала — взлаяла громко и
нервно, с подвизгом.
— Тихо, Васек! — приказал шепотом старик.— Ко мне! А ну-ка бы-
стро! — И пес подбежал к Андрею Арефьевичу, сел рядом.
Человек под елью очнулся и увидел собаку, старика. Некоторое время
он смотрел провалившимися воспаленными глазами, не двигаясь, сообра-
жая, видимо, что к чему, потом стал поднимать автомат. Заметно было —
большая в его теле слабость и руки не слушаются. Старик с собакой не
шевелились, глядели будто завороженные, и мужчина, собрав в себе остат-
ки сил, вздернулся вдруг всем телом, привалился к ели спиной. Сидя ему
легче стало управляться с оружием, и, уперев автомат в живот, он потянул
на себя затвор. Щелкнуло холодно, и Андрей Арефьевич понял, что оружие
взведено. Зрачок ствола смотрел на него.
— Стой, дед,— с трудом разлепив больные губы, прохрипел мужчи-
на.— Стой, где стоишь. А я... я подумаю... Наверно... придется... уло-
жить тебя здесь... Вместе с собакой...— Его начала бить дрожь — видать,
была высокая температура, и автомат подрагивал тоже.— И... не вздумай
бежать,— продолжал мужчина.— Пуля... догонит.
— Стар я уж бегать-то,— чувствуя, как свело холодом спину, ответил
Андрей Арефьевич.— Ходить потихоньку — и то вот палка помогает.
Старик подумал, что если тот нажмет сейчас на спусковой крючок, то
пули легко прошьют тело и полетят дальше сквозь кусты. Несколько, мо-
жет, пуль... Один только миг — и все кончено. Легче легкого. А то жди там,
впереди,— как оно будет? Глядишь, еще намучаешься, лежа-то в посте-
ли,— замытарят слабость да боль... «Эх, мужик...— усмехнулся он в душе
и начал вдруг успокаиваться — прошла оторопь, и сердце стало входить
в норму.— Нашел, чем загрозить... Если вот только по Ваську попадет,
Васька жалко».
— За что же ты меня убивать-то собрался? Увидал человека в первый
раз — и сразу уж убивать... Чего я тебе сделал плохого?
— Ты, дед... заложишь. Пр... продашь. И придут... загребать. Начнут
стрелять. А мне... Мне этого не надо. Ты можешь продать... Вот я и...
Васек опять зарычал.
— Тихо! Сидеть! — прикрикнул на него Андрей Арефьевич.
— Вот...— направляя оружие на Васька, продолжал мужчина.— И со-
бака... рычит. Тоже... может навести...
— Никто тебя тут не продаст,— Андрей Арефьевич шагнул к нему и
заслонил собою Васька.— Не дури...
— Стой, дед. Еще шаг... И... сделаю решето.
— Говорю — не дури. Никто тебя продавать не собирается. Твое дело...
пускай твое и будет. Бог тебе судья.
— Бог... судья. Пр... правильно. А вам... не верю никому. Одному пове-
ришь... и... точка.
Дрожь била его все сильнее, но автомат он продолжал удержи-
вать, вскидываясь время от времени, словно пытаясь стряхнуть с себя бо-
лезнь.
12
— Больной ты совсем,— сказал Андрей Арефьевич.— Тебя лечить на-
до, а ты... убивать.
— И лечить... никому... продадут враз. Лучше... сдохну тут.
— Заладил — продадут, продадут... Кому продавать-то — я один тут
живу, больше ни одной души в округе.
— Где это ты... живешь один? Далеко деревня?
— Какая тебе деревня! До деревни девять верст с гаком, да и то если
напрямки. А у меня здесь кордон.
— Стой. Значит... дом один... и ты в нем... один? И больше... кругом ни-
кого?
— Ни души кроме меня. Чего ты все не веришь-то?
— Стой, дед... Дай... подумать.
Ему делалось все хуже, глаза закрывались сами собою, но автомат,
магазином в колено, по-прежнему был нацелен на старика.
— Да чего думать,— сказал Андрей Арефьевич.— Вставай потихоньку
и пойдем с Божьей помощью. Хватит уж целиться-то. Плохо тебе совсем,
лечить тебя надо. Тут недалеко, меньше километра. Никто не найдет, не
узнает — не бойся.
Мужчина встряхнулся опять, и Васек выскочил вперед, зарычал.
— Скажи... своему псу...— прохрипел больной.— Скажи, чтоб... не
хрюкал. А то... пристрелю.
— Ты его не трогай, и он не тронет тебя.— Андрей Арефьевич присел
на корточки, погладил собаку и ласково попросил: — Тихо, Васек, успо-
койся, родной. Это свой. Свой это — понял?
Васек сразу отмяк, даже замахал хвостом.
— Свой, значит...— Мужчина пошевелился.— Ладно... Придется...
Поверю тебе, дед. Но... гляди... Если готовишь мне точку... У меня.,
выход один...
— Да брось уж грозить-то! Изгрозился весь. Вставай, давай помогу.
А то потеряешь сознание — разве мне тебя дотащить?
— Нет! — дернув автоматом, с яростным хрипом выдохнул тот, и ста-
рик, шагнувший уже было к нему, замер на месте.— Мы... по-другому. Ты с
собакой... впереди. Десять шагов... Будешь дальше... начнешь уходить...
Срежу... знай.
— Эх ты!..— с досадой махнул рукой Андрей Арефьевич.— Фома
без веры. Ну пойдем так, если охота, веди старика под прицелом. Да вста-
вай уж, а то сомлеешь вконец.
Мужчина надел ремень автомата на плечо и, направляя оружие теперь
уже одной рукой, а другой опираясь о дерево, стал подниматься. Сра-
зу это ему не удалось — рука скользнула по коре ели, и он опять сел.
— Давай помогу-то,— снова не выдержал Андрей Арефьевич,—
ослаб же ведь, ноги не слушаются.
— Стой.
— Тьфу ты! Прости меня, Господи...
Наконец тот поднялся и, привалившись всем телом к стволу дерева
между двух сухих обломанных сучьев, стоял некоторое время, не забывая
держать автомат наизготовку, стараясь, видимо, справиться с головокру-
жением. И по высокой его фигуре стало заметно, что это не мужик еще, а
парень, в возрасте, правда, и крепко, наверно, обкатанный. Одет он был в
черную измызганную робу, наподобие рабочей спецовки, и такие же брю-
ки, кирзовые сапоги казались рыжими от налипшей на них многоднев-
ной, видать, грязи.
Парень сделал первый неуверенный шаг от ствола ели и постоял еще
так, осваиваясь. Его покачивало и не отпускал озноб — слышно даже бы-
ло, как стучат зубы.
— Л... ладно,— он медленно поправил на плече зеленый автоматный
ремень.— Пошли. Только... ты, дед... впереди. Десять шагов.
— Да знаю уж. Рулетки, жалко, нету, а то бы отмерили в тютельку.
Пойдем, Васек.
Пробираясь через орешник, Андрей Арефьевич не оглядывался, но слы-
13
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
шал — тащится и тот, шумно тащится, с треском, хватаясь, наверно, поми-
нутно за ветки и волоча ноги. Доносилось его прерывистое хриплое дыха-
ние. Васек бежал спокойно — поверил, значит: коль хозяин не велит зло-
биться, то все в порядке.
Дальше лес был почище, без особых зарослей, и старик шел, выбирая
места поровней, где не встречалось валежника. Теперь он изредка огляды-
вался, чтобы соблюдать расстояние. Парень с автоматом, хватаясь за де-
ревья, продвигался следом, его качало, как пьяного. Потом он упал, заце-
пив ногой за валежину, растянулся пластом. И торопливо завозился на
земле, стараясь поскорей подняться, прохрипел:
— Стой...
— Да стою, куда я денусь.
Не выпуская из рук оружия, парень утвердился сначала на коленях.
Рядом стояла березка, и, уцепившись за ее ствол, он медленно поднялся в
рост, привалился к дереву плечом. Березка гнулась под его тяжестью, а он
сипел, задыхался. Васек побежал было к нему — хотел, наверно, обню-
хать,— но почему-то раздумал, вернулся.
Старик ждал, и до горечи в сердце вдруг стало ему обидно, что без кон-
ца направляют и направляют на него боевое оружие.
— Эх ты,— подавляя в горле комок этой горечи, выдохнул он.— Я всю
войну прошел, осколками доставало, пулей, но никакому немцу не удалось
меня так вот... под дулом. А здесь на старости лет... Свой — и ведет... будто
под конвоем. Грех тебе...
— Хватит! — зло просипел тот.— Дви... двигай.
Понемногу Андрей Арефьевич освободился от обиды и стал думать с
тревогой: чего же он натворил, этот парень, откуда и от кого вырвался,
причем с таким оружием? Убил ли? А что ж — вполне могло быть. Вон он
как — погибает, а стервенится хлеще волка. Не верит никому и нипочем.
С крепостью, с железом-кремнем в душе, видать, мужик-то. А может... где-
нибудь довели человека до предела? Нынче это умеют. Из тюрьмы, может...
Волосы короткие, стриженый... Лечить надо будет...
Парень, ковыляя из последних сил, упорно продвигался следом.
Когда завиднелся кордон — дом близ озерка и небольшое подворье,
огород, обнесенные пряслом,— он приказал остановиться.
— Собаку... к себе. Позови... Ну!
Андрей Арефьевич поманил Васька, тот подбежал. Опустившись на
корточки, старик стал гладить его, и Васек радостно лизнул ему щеку.
«Неужто постреляет нас сейчас — на пороге, считай? — обдало стари-
ка холодом.— Неужто вел, чтоб только узнать дорогу?..»
Зрачок автоматного ствола, подрагивая, смотрел прямо в лицо.
— Пес...— прислонясь к дереву спиной, продолжал парень преры-
вистым сипом,— чтоб... рядом. И... ни звука. Если... там... Если в доме...
хоть кто-нибудь... то... всех...
— Господи ты мой правый...— тяжело опираясь на палку, Ан-
дрей Арефьевич выпрямился, побледневший, и перекрестился.— Да вот
те крест, нету там никого!
— Все. Дава|й.
Старик приказал Ваську идти рядом, и они направились к жердяным
воротцам. Парень держался теперь позади метрах в трех.
Силы у него иссякли на крылечке. Сначала сильно качнуло назад, но он
устоял, потом упал на колени, ударился головой о стойку. Андрей Арефь-
евич, который был уже в сенцах, бросился к нему. Закинув руку парня себе
на шею, с большим трудом, но поднял-таки его на ноги, кое-как доволок до
кровати. Тот рухнул поперек кровати лицом вниз, автомат, сорвавшись
с плеча, шлепнулся рядом. И больше парень не шевелился.
— Бог ты мой...— Андрей Арефьевич схватил автомат и никак не мог
сообразить, куда его деть.— Боже милостивый, как бы уж не помер...
Наконец он догадался сунуть оружие подальше на печь и кинулся ста-
скивать со своего нежданного гостя грязные сапоги.
14
2
Странно было Андрею Арефьевичу, что совсем он не чувствует уста-
лости, и самое удивительное — внутри утихло все, ничуть не беспокоит
боль, прошло это поганое нытье. «Во-о как,— усмехнулся он.— Куда чего
девается, когда не о себе, а о другом-то заботишься. Знамо дело, так-то
оно...»
Остаток вчерашнего дня прошел у него в больших хлопотах, и ночью
пришлось вставать не раз. Разве будешь тут сидеть сложа руки — поми-
рает ведь человек, надо выручать. С большим трудом раздел он парня до
трусов, уложил как положено и, прикладываясь ухом к его груди, к спине,
послушал. Да в общем-то и без того было ясно — сильно простужены
легкие, опасное в них воспаление, все там у него горит. И, видать, уж давно,
застарело. А вдобавок еще и глотошная — ангина, даже вспухла шея.
Кругом весь в воспалении-горячке, жаром от него пышет на метр. Тяжелое
дело.
«Та-ак...— Андрей Арефьевич подумал немного.— Перво-наперво надо
накалить песку. Обязательно горячего песку. А уж потом остальное».
Он затопил маленькую печку с плитой, которая была сложена в одно с
большой русской печью, и, пока разгорались дрова, накопал за огородом,
в давней яме у озерка, крупного желтого песку. Потом разыскал все сво-
бодные мешочки из-под круп и прочих продуктов, стал калить песок на
плите в большой сковородке. Пересыпав его, прокаленный, в мешочки так,
чтоб они были плоскими, завязал их, дал простынуть до нормы — и обло-
жил ими парня: два под спину, два с боков и на грудь один. Укрыл больного
теплым одеялом, сверху еще свой старый полушубок накинул.
Второе дело, решил старик,— надо дать организму питание, иначе
вяло будет бороться, а то еще и не будет совсем. Оголодал, видать, бедола-
га здорово. Хоть и крепкий по натуре — это заметно, но худоба в нем боль-
шая, ослаб вконец. Много дней, наверное, бедовал.
Быстро удалось подманить во дворе и поймать старую курицу.
Андрей Арефьевич зарубил ее, и когда сидел, щипал, не отпускали тревож-
ные думы. Откуда он такой взялся, какие за его спиной дела? Скрывается.
Ищут ведь наверняка. А ну как заглянут сюда? Да вряд ли вообще-то —
который уж год никто кроме Вари не ходит...
Раздевая больного, обнаружил у него под робой подсумок на ремне.
С тремя отделениями подсумок, в двух запасные магазины к автомату.
Тяжелые — полные, сразу понятно. Целую роту можно пострелять. И нож
еще в ножнах. Серьезный нож, к стволу автомата, видать, приставляется.
Эх, беда... А ремень-то — солдатский, с бляхой, новый почти совсем. Или
шпион какой? Тоже вряд ли, больше все-таки смахивает на тюремника.
Но оружие-то этакое... Откуда? Эх, дела-делишки... Ну ладно, чего те-
перь... Главное сейчас — не дать человеку сгибнуть.
И вдруг словно опалило: а ведь Варя-то скоро придет. Давно не была,
обязательно наведается на днях. Господи, как же тут сделать-то? Ка-
раулить-поджидать если, перехватить во дворе? Да разве укараулишь —
дел-то вон сколько... Войдет неожиданно в дом — и здрасьте. Васек, мо-
жет, упредит лаем? Но ведь он ее встречает всегда без лая, с радостью...
Ну... в крайнем случае... куда ж денешься? Придется объяснить. Поймет
она. Варя все может понять, она не скажет никому.
Куриный бульон Андрей Арефьевич варил по-особому — добавил в него
одному ему только известные корешки и травку, которые помогают орга-
низму браться за силу. Рот у парня был раскрыт, но для верности старик
вставил ему между зубов алюминиевую воронку и стал вливать понемнож-
ку бульон. Полстакана прошло. Потом он вливал еще через каждые пол-
часа, и тоже вроде шло нормально.
А вечером приготовил специальный отвар из кореньев и трав, малины
сухой в него добавил — от воспаления и чтоб вышибало болезнь с потом.
И опять понемногу вливал бульон в рот через каждые полчаса.
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
15
К ночи лицо парня покрылось крупными бисеринами пота, и начал он
метаться, бредить. «Ага,— обрадовался Андрей Арефьевич,— пошел орга-
низм. Пошел в борьбу. Ладно, пока порядок». Он вытащил из-под больного
мешочки с остывающим песком, взял те, что были с боков и на груди и, пе-
ресыпая песок в сковороду, нагрел его опять, обложил парня горячими
мешочками на ночь, укрыл, тщательно подоткнув со всех сторон одеяло.
«Вот,— подумал удовлетворенно,— пускай теперь попотеет, ничего».
И ночью несколько раз вставал — зажигал лампу, вливал парню в рот
через воронку стоящий на плите теплый целебный отвар. Перед рассветом
тот перестал метаться, затих. Тут уж Андрей Арефьевич заснул по-на-
стоящему и спал, как ему показалось, долго, хорошо.
И вот пожалуйста — даже и выспался вроде бы, и самочувствие на-
много лучше, чем вчерашним утром. Это слава Богу — самому-то теперь
киснуть недосуг.
Парень лежал тихо, короткие темные волосы над его лбом слиплись от
пота. И дыхание стало другим — не с хрипом уже, а с хлюпаньем. Ан-
дрей Арефьевич подошел, приложил руку ко лбу больного. Заметно уба-
вился и жар. «Ну, слава Богу,— перекрестился старик.— Кажись, ма-
лость отмякло. Теперь надо только поддерживать, не упускать — и должен
выдраться. Молодой, жилистый — обязательно должен». Он пощупал под
одеялом — там было мокро от пота.
И снова Андрей Арефьевич принялся за дела. Вытащил из-под парня
сырую простыню, вытер его насухо полотенцем, достал из шкафчика и под-
стелил плотную свежую холстину.
Все это стоило ему немалого труда, и старик замаялся, сел передох-
нуть, утихомирить сердце. А потом пошло легче, уже привычное — он
пересыпал и подогрел песок, обложил парня горячими мешочками, укрыл
его, перевернув одеяло другой стороной. Подушку под голову больному
подложил ту, на которой спал сам, а промокшую под парнем насквозь вы-
нес вместе с простыней во двор, устроил просыхать на ветерке. И опять
по малой толике поил теплым бульоном, снадобьем, приготовленным уже
несколько по-иному — чтоб не так сильно гнало пот. Когда поворачивал
парня, приподнимал ему голову, тот стонал, бормотал что-то невнятно
однажды даже приоткрыл на мгновение мутные глаза, но так и не пришел
в себя ни разу. «Ничего,-— думал Андрей Арефьевич.— Очнется, настанет
время. Пропотел-то уж больно хорошо...»
В избе стояла духота оттого, что не раз приходилось подтапливать печ-
ку, и старик приоткрыл дверь — воздух должен быть свежим, это уж
обязательно. И к тому же можно услышать, если неожиданно нагрянет
Варя.
Ясная погода стояла и сегодня, ветер шумел теперь в вершинах де-
ревьев спокойно. И чувствовал Андрей Арефьевич, что не будет дождя
в ближайшие дни, должно постоять. «Дай-то Бог,— вздохнул.— При
солнышке-то любой организм к здоровью тянется».
В заботах о больном он совсем забыл об остальных — и кур вчера не
покормил толком, и Ленку, олениху, только выпустил за ограду, чтоб она
погуляла на воле да попила из озерка, а настоящего пойла сгото-
вить ей так и не успел. И Васек с Анфисой за весь день поели одних лишь
куриных потрохов. Рыжка не видать, промышляет, наверно, где-нибудь
по хорошей погоде. Ну да, орехи-то поспели, запасает, прячет теперь.
Анфиса, зеленоглазая серая кошка, терлась о ноги, просила есть.
— Сейчас,— сказал Андрей Арефьевич.— Потерпи уж еще-то чуток.
Он принес из сеней чугун со вчерашними щами, поставил подаль-
ше в печку на угли. Потом плеснул на сковородку масла, наложил в нее ри-
совой каши, тоже приготовленной вчера. Уместилась в печке и сковорода.
Пока все это разогревалось, приготовил корм курам — прошлогодняя
вялая картошка, сваренная утром на плите, еще не успела остыть, и Ан-
дрей Арефьевич быстро искрошил ее вместе с кожурой, смешал с пшени-
цей. «Хорошо с пшеницей-то,— порадовался,— самое оно. Спасибо Варе,
заботнице, а то бы беда...» Часть картошки он использовал для пойла
16
Ленке-оленихе. Бросил также в ведро несколько сухарей, изрезал туда
большую кормовую свеклу заодно с ботвой. Свеклу эту выдернул на огоро-
де еще вчерашним утром, да вот только дошли руки.
Управившись, Андрей Арефьевич налил полную миску щей Ваську,
каши в них добавил. Дождалась наконец своей очереди и кошка Анфи-
са — жадно хлебала из жестяной банки у печки.
«Да и самому теперь не грех бы подзаправиться,— посидев неко-
торое время в раздумье, усмехнулся старик.— А то скоро и ноги не будешь
таскать от таких забот». И почувствовал вдруг — действительно хочется
есть. И удивился опять, обрадовался: надо же... Давно уж не было никако-
го аппетита, силой себя заставлял есть, и вот поди ж ты...
С удовольствием съел полную тарелку щей и каши поел тоже.
После еды Андрея Арефьевича потянуло в сон. Голова клонилась сама
собою, закрывались глаза. «И это,— пытаясь стряхнуть с себя дрему, по-
качал он головой,— как в былые хорошие времена...» Глянул на больно-
го — тот лежал спокойно на спине, лишь при дыхании, тяжелом еще пока и
учащенном, продолжало у него слегка хлюпать где-то внутри. Старик ре-
шил: «Надо тоже лечь, коль уж так тянет. Дело нужное — силы-то ох как
пригодятся. Мы... недолго, на полчасика...»
Проспал он, однако, около двух часов. Разбудили стоны — больной
опять начал бредить. «Бог ты мой,— встрепенулся Андрей Арефьевич.—
Чего ж это я, продрых все на свете...»
И вскоре уже бодро, уверенно продолжал свои лекарские хлопоты.
3
Хоть и был настороже Андрей Арефьевич, а Варя пришла-таки неожи-
данно. Донесся со двора ее голос — разговаривала с бурно встречав-
шим ее Васьком, и пока старик метался по избе, не зная, как быть, она
уже поднялась на крыльцо, вошла в сенцы. Засеменил было навстречу,
хотел изобразить радость, чем-либо отвлечь, но Варя сразу же заметила,
что он не в себе.
— Ты чего такой? Встрепанный, будто... кур ловил. Чего делаешь-то?
— Да я... Пойдем-ка сядем на крылечке. Тебя все ждал, вот и... Пойдем
на крыльцо, расскажешь...
— Зачем на крыльцо-то? У меня вот полная сумка, надо выложить.
— Поставь пока, а потом выложим. Поговорим хоть...
— Да в чем дело-то? — удивилась Варя.— Не пускает в избу, испуган-
ный какой-то. Может, прячешь у себя кого? А ну-ка глянем...
И Варя решительно потащила в избу свою сумку на колесиках. Лежа-
щего на кровати она заметила не сразу, а когда увидела, то вздрогнула
и прижала руки к груди.
— Господи... Кто это у тебя?
— Тс-с...— приложил палец к губам Андрей Арефьевич.— Выйдем-ка
лучше наружу, я тебе поясню.
Но Варя, быстро опомнившись от испуга, приблизилась к кровати,
стала разглядывать лицо больного, посмотрела и сверху, и сбоку. И только
после этого, бросив на старика непонятный хмурый взгляд, направилась
к двери. Спустившись с крылечка, села на скамейку. Андрей Арефьевич
растерянно опустился рядом и молчал.
Подбежал Васек, хотел на радостях лизнуть ее в лицо.
— Погоди, Васек,— отстранилась Варя.— Погоди немного.
Рыжок прыгнул с крыльца прямо на плечо Андрею Арефьевичу — он
вздрогнул.
— Тоже,— сказал виноватым голосом,— чует, что ты пришла. Рад.
Варя достала из кармана куртки орешек и протянула Рыжку. Тот взял
орешек лапками, зажал в зубах и, спрыгнув на землю, стал грызть. Собака,
не в силах совладать со своею радостью, лизнула его, и Рыжок отскочил,
выронив орешек, недовольно зафырчал.
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
17
— Ну чего же ты? — сурово глянула на старика Варя.— Рассказы-
вай.
— Да видишь вот...— начал скованно старик.— Захворал человек
сильно, плохо ему. Лечу...
— И что же это за человек, кто он такой?
— Он... Да нашел случаем в лесу, доходит, гляжу... Отощал, ослаб вко-
нец. Лежит, гляжу, под елкой...
— Зовут-то хоть как — знаешь?
— Не знаю. Где уж тут знать — еле-еле... до избы-то. Третьи уж сутки
не приходит в себя. Стараюсь вроде, должен бы уж очнуться, а вот...
— Эх, деда, деда... Тебе бы о себе подумать как следует, а ты... Такая
обуза — не ешь, небось, не спишь? Сам ведь свалишься.
— Не, я, брат Варя, хорошо. Ей-Богу, прямо лучше и не надо. И ем, и
сплю, и дела делаю. У меня...
— Ага, герой ты у нас. Сляжешь сам... я тогда... не знаю...
— Не боись, ничего со мной не станется. А тут... Сгибнуть ведь может
человек-то. Ну что ж мне — завалить его на тележку да отвезть, сошвыр-
нуть в чаще? Неужто тебе не понятно? Тебе-то?
— Мне понятно. Мне очень даже понятно. Понятно даже... кто это
такой.
— Ты...— вскинул голову старик.— Откуда ты можешь знать?
— Откуда... Эх, деда... Да угадала я его. Враз угадала. Фотографию
видела в районной газете. И в областной тоже, говорят, была. Он хоть и
оброс щетиной, а все равно узнала.
— Ну и чего там... в газетах-то?
— Чего... Пишут, что убежал из... из заключения. Опасный. Просят
сообщить. Так-то, деда.
— А... еще чего пишут? Не убил он?
— Этого не пишут. Стой!..— Варя вдруг выпрямилась, лицо ее поблед-
нело.— Вооружен ведь! Вооружен — вот что там еще написано. Ну?! Было
у него вооружение? Говори давай.
— Вроде как...
— Ну чего ты все мнешься-то? Говори — есть или нет?
— Дык... прибрал я его.
— Во-о... Ясно тебе теперь? Ясно, кого лечишь? За это, знаешь... И он...
может ведь убить. Ему свидетели не нужны. Ну? Понял ты или нет?
— Я давно понял.— Старик заговорил вдруг по-иному — сурово и
твердо.— И ты, Варятка, успокойся. Убить... Это не так просто. И Господь
Бог не допустит. Зачем парню убивать меня? Я никого не привел, вызволяю
от смерти. Нет, не тронет он. Я чую правильно, и ты мое чутье знаешь.
— Преступник же, опасный! Ну как тебе еще...
— Ты мне не ещекай,— перебил все тем же суровым тоном Ан-
дрей Арефьевич.— И знай: чего там за ним есть — это его грех. Придет
время — ответит: и перед Богом, и перед кем следует. А мой грех будет —
ежели я человеку не пособлю в его тяжелый час. За это с меня спросится.
И... никаких. Ты только вникни душой: человек же при смерти.
— Да еще разобраться надо, человек или...
— Все равно человек! — упрямо отрезал старик.
Узловатые сухие ладони его дрожали на коленях, губы тоже подраги-
вали. Варя заметила это и, помолчав немного, сказала:
— Ладно уж, чего теперь. Пошли, выложу из сумки, да надо вымыть
полы, прибрать тут... у вас по-человечески. А то... темнеть стало рано.
— Точное дело,— облегченно согласился Андрей Арефьевич.— Рано
стало смеркаться — осень на носу. А лета, считай, не было. Полы-то
вымыть, Варя,— может, я сам как-нибудь? А ты бы отдохнула — походи
тут с Васьком. Погода, слава Богу, наладилась. А хошь — посиди,
дай ногам покой. Все-таки далековато от шоссейки-то, устала небось.
— Ну да, не хватало еще тебе самому мыть полы. Отдыхай теперь
ты, а я займусь делами.
Привезла она стопку выстиранного и выглаженного белья, несколько
18
буханок хлеба, черного и белого, большую пластмассовую канистру мо-
лока, потом выложила банки с консервами, увесистый кусок сыра,
масло, мясо, конфеты и сахарный песок в пакете.
— Ух ты! — удивлялся Андрей Арефьевич.— Откуда столько всего?
В магазинах-то — сама говорила — шаром покати.
— Я уж сколько раз объясняла, деда. Тебе паек полагается — как
фронтовику. А молоко — тоже знаешь — свежее, с фермы.
— Вот молочка-то — это хорошо,— радовался он. Молочка ему сейчас
в самый раз. Прямо как в воду глядела. А остальное — куда столько?
Оставила бы себе.
— Опять ты, деда, за свое.
И принялась Варя за дела. Принесла воды из озерка, нагрела ее на
керосинке в сенцах и стала мыть посуду. Вымела сор, протерла в избе
полы. Андрей Арефьевич топтался неудельно, стараясь не мешать, зная,
что помогать она не позволит. Лишь подходил в нужное время к больному,
поил лечебным отваром. Парень изредка стонал в забытьи, и Варя, отор-
вавшись от дела, выпрямлялась, смотрела тревожно сначала на него, по-
том на старика.
— Ничего,— шептал Андрей Арефьевич.— Очнется, подымется. У него
крепкая жила, я точно чую.
Потом Варя замерла вдруг посреди избы с половой тряпкой в руке
и сказала тихо:
— Вспомнила.
— Чего? — насторожился старик.
— Евгений... Ну да, Евгений Сергеевич — вот как его зовут. Там
написано. А фамилия... Нет, не помню.
— Хм, Евгений, значит...
Наведя в доме полный порядок, Варя стала готовить на керосинке обед.
Сварила щи, картошку с мясом.
— Пожиже сделаю,— сказала.— Когда болеешь, почему-то всегда
охота жиденького. Очнется — может, поест.
— Правильно,— одобрил Андрей Арефьевич.— Сделай пожиже.
Когда основные дела были закончены, Варя собрала грязное белье ста-
рика, затолкала в сумку.
— Может, и это постирать? — кивнула она на заляпанную грязью тем-
ную робу парня.
— Это...— растерялся отчего-то Андрей Арефьевич,— не надо пока.
Я сам. Да и другое-то все зачем ты берешь? Неужто я не постираю? Когда
тебе — встаешь ни свет ни заря.
Но она будто не слышала его слов — сидела и смотрела задумчиво на
больного, поглаживая кошку Анфису, которая устроилась у нее на коленях.
Потом повернулась к старику и сказала:
— Ох, деда, задал ты мне заботы... На ферму завтра с утра, а то бы не
ушла отсюда никуда. Страшно оставлять тебя тут с ним. Знала бы, так пре-
дупредила, чтоб подменили меня на ферме. Как вот я теперь пойду? В го-
лову-то станет лезть всякое.
— Ну, брат Варя, это ты зря,— погладил он ее по плечу.— Ступай спо-
койно и ничего плохого в уме не держи. Очнется — будет как миленький,
помяни мое слово.
— Ох, легко тебе говорить...
— Точно говорю, и не убивайся ты так. Человек есть человек — чего его
бояться?
— Да разные бывают люди-то. Знал бы ты, что творится вокруг!
— Знаю, что творится. Забыли друг друга, в себя каждый ударился, в
свою пустую гордость. И не замечают, какой урон. А я вот поставлю чело-
века на ноги — он мне спасибо скажет.
— Ска-ажет... J4y ладно, надо все-таки идти, а то уж к сумеркам дело.
Эх, Ленку-то я покормить не успела. Хоть кусочек хлеба ей дать...
Варя отломила от буханки кусок и, взявшись за сумку, потащила ее
19
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
во двор. Андрей Арефьевич пошел проводить. Олениха стояла во дворе,
будто ждала. Варя дала ей с ладони хлеб, погладила.
— Я, Варь, чего хотел попросить...— заговорил смущенно старик.—
Ты... только не обижайся. Короче... не приходи скоро. С недельку или дней,
может, девять повремени.
— С недельку?! Да я же с ума там сойду!
— А ты не надо, укрепись. Он ведь... понимаешь ли, не знает, что ты
приходила, и пускай пока не знает. А то подхватится, неокрепший,— и дай
Бог ноги... И ткнется где-либо опять. Ему окрепнуть надо, пообду-
мать свое получше. Бежал-то, видать,— не думал, навроде загнанного
волка.
— Окрепнет, расстараешься на свою шею. А может, и еще на чью-ни-
будь. Ох, деда ты, деда...
— Ну ничего, ничего.
Андрей Арефьевич немного проводил Варю по старой дороге в сторону
шоссе и, когда расставались, сказал:
— Ты уж, Варятка, там смотри... никому. Сама понимаешь, такая шту-
ка... Пускай человек о себе сам решает, а наше дело — помочь.
— Деда ты, деда... Неужто не знаешь меня?
— Да знаю, знаю,— смутившись опять, погладил он ее по плечу.— Так
уж я, по-стариковски зудю. Не придавай внимания.
4
Парень очнулся в этот же вечер, когда уже стемнело. Андрей Арефьевич
поил его отваром, и больной вдруг зашевелился, открыл глаза. Старик
вынул воронку у него изо рта и замер.
Парень долго смотрел на старика мутным бессмысленным взором, по-
том стал медленно оглядывать потолок, стены, тускло освещенные кероси-
новой лампой, снова посмотрел на Андрея Арефьевича, и во взгляде
появилось беспокойство.
'	— Где я? — слабым голосом, почти шепотом, спросил больной.
— На кордоне на моем, где ж еще. В моей избе. Неужто не помнишь,
как вел-то меня, конвоировал? Под елкой тебя нашел, помирал ты, брат,
совсем.
— Под елкой... A-а... Чего-то помню, как в тумане... Дед... собака...
— Во-во! — обрадовался Андрей Арефьевич.— Я это и был. И Васек,
лайка моя. Дотащился ты, значит, до кордона, а на крыльце-то силы и
кончились, потерял сознание.
— А что со мной?
— Простыл весь, воспаление в тебе большое. И оголодал, видать, силь-
но. Ты счас много не говори, с разговором быстро силы истратишь.
Больной помолчал немного, потом спросил:
— И... долго я тут лежу?
— Да вот уж, считай, четвертые сутки пошли.
— Четвертые? — парень забеспокоился еще больше.— И чего же —
все время... без сознания?
— Все время. Слава Богу, корешки мои лечебные да травки, а то бы и не
знаю... Грел тебя, подкармливал потихоньку. Вот,— старик с улыбкой по-
казал воронку, которую держал в руке.— Через эту штуковину и потчевал
отварами-то да куриным супчиком. Ну и... теперь, значит, очнулся ты. Де-
ло хорошее, скоро пойдешь на поправку.
Андрей Арефьевич чувствовал, что говорит много и торопливо, может,
лучше было бы объяснять поспокойней, повнушительней, но не получалось
у него так — хотелось, чтоб скорее больной обвыкся в незнакомой обста-
новке.
— А был тут еще кто-нибудь?
— Да кто тут будет?.. Никого не было. Кордон в глуши, на десяток
верст ни одного селения. Шоссейка, правда... километрах в пяти.
20
— В пяти? Вроде рядом с ней шел...
— Нет, километров пять будет. Ты, видать, крепко забрал в сторону, в
самую глушь. Сюда не ходит никто, я давно уж один живу.
— Никого, значит? А я... во сне послышалось — вроде разговор ка-
кой-то... женский голос.
— Ну-у, разговор... Бредил — вот и почудилось в бреду-то. Ты счас
беспокойся меньше, копи силы. Никто сюда за тобой не придет, никакая
милиция...
— А откуда... почему ты знаешь, что за мной могут прийти?
— Дык...— подрастерялся Андрей Арефьевич.— Когда нашел я тебя
под елкой-то, вроде как дал ты понять, что опасаешься их, постре-
лять можешь кого хошь.
— Пострелять... Стоп.— Больной дернулся, хотел сесть, но слабость
еще велика была в нем, ему лишь удалось выпростать из-под одеяла
руку.— Где? Где автомат? Рожки к нему... Где?
— Никуда твой автомат не делся. На печке вон лежит.
— Давай его сюда.— Он опять зашевелился, пытаясь приподняться.—
Давай... быстро.
— Эх ты! — махнул рукой старик.— Фома и есть Фома. Только пришел
в себя, и скорей ему автомат. В руках-то сейчас его не удержишь. На кой
он тебе? Кого стрелять-то?
— Давай! — прохрипел парень.
— Да возьми, черт с тобой, прости меня, Господи. Не верит никому, не
может без этой своей игрушки...
Андрей Арефьевич с досадой швырнул на стол воронку и полез на печь
за автоматом. Достав оружие, он положил его парню на грудь и сказал:
— Ты осторожней со своей дурью-то. Там патрон в стволе. Взвел
ведь тогда, под елкой-то, так оно взведенное и осталось.
— Рожки...— парень, борясь со слабостью, щелкнул чем-то на автома-
те — видать, поставил на предохранитель, пристроил оружие у стены, под
правую руку.— Рожки запасные... тоже тащи.
Старик молча достал и подсумок с магазинами, почти бросил его
на одеяло, которым был укрыт больной.
— И ножик притащить? — чувствуя нарастающее в груди раздраже-
ние, язвительно спросил старик.— Автомат, может, как-либо удержишь в
руках, а ножик возьмешь в зубы. И будешь всю ночь воевать с воздухом.
Неожиданно больной улыбнулся.
— Ну ты, дед, даешь...— сказал он обессиленно.— Нет, нож... пока не
нужен.
А глаза его уже закрывались — тянуло в сон, и Андрей Арефьевич
встрепенулся:
— Погоди, парень. Подержись еще маленько, не засыпай. Мы счас...
Надо нам успеть, раз такое дело...
Старик быстро налил в миску жидкой картошки с мясом, сготовлен-
ной Варей, теплой еще, ложку схватил и подсел на кровать к больному.
— Необходимо, брат, поесть путем, а то худо. Пора по-настоящему
силу копить.
— Не... не хочу.
— Ну вот те! Нет, уж ты давай-ка. Вот я тебя сейчас малость приподни-
му, и будем потихоньку питаться.
И парень пересилил себя, послушался — видно, понимал, что без еды
нельзя. Андрей Арефьевич приподнял его, дал в руку ложку. Больной
начал было есть, но получалось это у него плохо — с ложки лилось обратно
в миску, которую держал перед ним старик.
— Эх ты,— сказал Андрей Арефьевич.— Ложку не может удержать, а
подавай ему автомат. А ну-ка, мы вот так...
Он взял у парня ложку, поставил миску рядом на табурет и стал кор-
мить его сам. Потом дал попить молока. Управившись, попросил опять:
— Подержись еще малость. Надо сменить под тобой, а то мокро. Счас
чуть-чуть посидишь, ноги мы тебе спустим, и я в момент...
21
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
Больной сидел на краю железной кровати, держась обеими руками за
спинку и привалившись к ней, а Андрей Арефьевич, быстренько убрав
мокрое, постелил ветхое байковое одеяло, чистую простыню. Потом он уло-
жил парня, и тот сразу же закрыл глаза. «Теперь порядок,— глядя на
него, подумал старик.— Теперь во сне к здоровью пойдет».
— Ты здесь, дед? — не открывая глаз, неожиданно спросил больной.
— Здесь, рядом вот стою.
— Выходит... ты меня от смерти спас?
— Выходит, так.
— Я... не забуду. А точно... никто не придет?
— Спи спокойно. Если б догадывались, давно б уж пришли.
— Я... сплю...
Андрей Арефьевич приготовил себе постель, лампу погасил и улегся
тоже. Й провалился в сон почти сразу же — спокойно уснул, крепко.
Когда очнулся, уже рассвело, и он встрепенулся, сел, протирая глаза.
Качал головой и удивлялся: «Эх, елушки-моталушки, это когда же я в
последний раз так беспросыпно дрых? Продрых ведь все кругом, непуте-
вый...» И было в груди хорошее какое-то настроение.
Парень дышал во сне ровно, чувствовалось, что проснется он не
скоро, что началось, пошло наполнение его организма здоровьем.
«А перебил я воспаление-то,— с удовлетворением думал Андрей Арефье-
вич.— Теперь питать надо как следует. Чайку с калганцем, с трав-
кой, чтоб крепилось, дубело все внутри. Супца бы ему из чирка сейчас, из
дичатинки полезной. А мясо, которое Варя принесла, оно рановато для
него пока, грубовато. Полкурицы еще осталось, но куриный-то суп все
время — тоже слишком он резок для желудка... Это уж потом».
И Андрей Арефьевич решил вдруг пойти и убить чирка. Давно он
прекратил всякую охоту, жалко стало любую живность, но тут дело
такое — одного чирочка придется все же взять. Старик вздохнул
с сожалением и, стараясь не шуметь, вытащил из шкафа ружье,
ототкнул стволы. Разломил, глянул на свет — ничего, порядок. А патроны?
Эх, долго лежат без применения. Порох-то небось уж силу потерял.
Ну да куда ж денешься, какие уж есть, может, не подведут.
Он выбрал четыре патрона, которые показались более надежными,
чем все остальные, положил их в карман.
Накормил кур, Анфисе дал поесть, а Васька кормить не стал.
И оленихе приготовить пойла решил после. А пока пусть она походит
вокруг кордона, попитается тем, что знает сама.
Васек почуял ружье, заволновался, напрягся весь от радости.
— Не радуйся больно-то,— сказал ему Андрей Арефьевич.—В воду
придется лезть. И чтоб тихо у меня! Пойдешь возле ноги. К ноге.
Понял?
И лайка сразу поняла, пошла рядом, не отрываясь ни на метр,
касаясь боком ноги старика.
Выводок чирков и выводок кряквы жили в озерке у кордона,
они выплывали с противоположной стороны из тростника и совсем почти
не боялись человека, но Андрей Арефьевич не хотел трогать тут
ни одной живой души — как-то оно... родное здесь все. Он пошел на
дальнее озеро — всего-то их, озер, в округе было три, и это дальнее,
самое большое, находилось в глухой стороне, примерно в километре от
кордона.
Подобрались к бережку удачно. Васек знал, какая предстоит охота,
и вел себя тихо, сторожко, словно бы подражал хозяину. Разогнув-
шись потихоньку с ружьем в руках, Андрей Арефьевич глянул
поверх камыша и сразу увидел выводок чирков — они кормились,
ныряя. Уж ему-то хорошо было известно, что в это время утки обязатель-
но жируют здесь, на мели. Медленно поднял ружье, выцелил одно-
го, поодаль. Руки подрагивали. «Какие уж теперь из нас охотники,—
подумалось с грустью.— Ружье-то хоть удержать...»
Громыхнул выстрел, эхо стегануло далеко по лесу. Чирок трепыхнулся
22
дважды и застыл на воде. Остальные сорвались с; шумом и, описывая
большой плавный полукруг, полетели к противоположному берегу.
«А ничего патроны-то еще,— удивился Андрей.^Арефьевич.— Отдача
резкая». И обратился душой к улетающим чиркам и к тому, что
лежал на воде: «Простите уж меня. Один только раз, для дела. Больше
не буду».
— Ну, Васек,— приказал,— плыви за ним. Вперед, брат, давай плыви.
Доставать надо.
И собака ринулась сквозь камыш в озеро. Бывалые охотники
удивились бы, что лайка работает по болотной дичи, а Андрей
Арефьевич не удивлялся. Он как-то довольно легко приучил Васька
к утиной охоте, когда тот был еще совсем молодой. Да и вообще не
бил, не обижал собаку ничем, считал, что она понимает жизнь не
хуже человека, надо только найти подход.
Васек сплавал за чирком и, продравшись через камыш обратно,
подбежал с уткой в зубах, с явным сожалением уронил ее у ног
хозяина, отряхнулся.
— Молодец,— опустившись на колени, взял его за голову и поцеловал
в мокрый лоб Андрей Арефьевич.— Умница ты, Васюшка, спасибо тебе.
И не переживай — сейчас пойдем, накормлю тебя как следует. Карто-
шечки дам с мясом. Варя вчера сготовила. Похлебаешь — бу-
дешь рад, не переживай, что чирочка потрепать-погрызть нельзя.
...Войдя в избу с ружьем и чирком в руках, Андрей Арефьевич
вздрогнул — опять смотрел на него черный глазок автоматного дула.
Парень полулежал, опершись спиною на поставленную стоймя подушку,
и направлял оружие на дверь.
— Тьфу! — всерьез разозлился старик, когда прошла оторопь.—
Целится и целится, другого дела у него нету! И как только не надоест?
Не может расстаться с этой своей тутукалкой — и все тут. Женился бы,
что ли, на ней. Да и женился уж, в постели с собой держишь.
— Ты, дед, не злись,— невольная улыбка тронула густо обросшее
щетиной бледное лицо парня.— Я проснулся и слышу: где-то выстрел,
А тебя нет. Всякое лезет в голову. Твой, значит, выстрел-то был?
— Чирка вот убил на дальнем озере — суп тебе сварить. Его на
ноги хотят поставить, а он все целится.
— Ну ладно, ладно. Порядок, значит?
— Порядок, порядок у дуры между грядок...— по инерции ворчал
Андрей Арефьевич.
5
Пока варился суп из чирка, старик подогрел лечебный отвар,
налил в кружку.
— На-ка вот попей,— сказал он.
Парень лежал тихо с закрытыми глазами, но чувствовалось —
не спит. Открыв глаза, приподнялся с трудом, молча взял из рук
старика кружку и стал пить.
— Горькое,— поморщился слегка, допив-таки до конца.
— А-а...— торжествующе усмехнулся Андрей Арефьевич.— Чуять на7
чал — чего горькое, чего какое. Коль уж начал чуять, значит, верное
пошло дело, скоро встанешь на ноги.
— Скорей бы.
— А ты давай-ка не торопись. Спешка-то — она только при ловле
блох нужна, а тут штука серьезная. Организм путем наладить —
это тебе не в бирюльки играть. Никто тебя отсюда не гонит.
Окрепнешь по-людски, а потом уж решай.
Парень опять прикрыл глаза и молчал.
Старик подогрел картошку с мясом, приготовил пойло Ленке.
Накормив Васька и напоив олениху, вернулся в избу, потоптался в
нерешительности, глянул на парня и предложил вдруг:
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
23
— А знаешь, что? Давай-ка мы тебя побреем. А то зарос весь —
на кабана похож, аж противно смотреть.
— Да какая бритва теперь мою щетину возьмет?..— засомневался
тот.
— Э-э, брат, моя возьмет. У меня бритва — такими нынче уж никто
не бреется. Содержу ее в порядке, и она чего хошь возьмет. Счас
вот только малость подправим на ремешке...
— Опасная?
— Само собой.
Андрей Арефьевич тщательно направил бритву на ремне, который ви-
сел на стене, помазком взбил в мыльнице пену. Парень лежал мол-
ча, глаза его по-прежнему были прикрыты.
— Та-ак...— подсел к нему с мыльницей и помазком в руках старик.—
Начнем-ка. Ты только немножко подушку повыше. Давай помогу.
И не трепыхайся, лежи спокойно. Я все сам.
Обильно намылив больному щеки, подбородок и шею, Андрей
Арефьевич начал потихоньку брить.
— Во-от та-ак...— приговаривал он, время от времени счищая с
бритвы на газету налипшие вместе с мылом волосы.— Берет под
корень, работает, как миленькая.
— А ты, дед...4— приоткрыв глаза и скосив их на старика, произнес
вдруг парень,— не махнешь мне случайно по горлу, как этому...
Остапу Бендеру?
Андрей Арефьевич застыл с бритвой в руке и смотрел на него,
укоризненно покачивая головой.
— Дурак ты,— сказал наконец.— Дурак и больше никто. По горлу...
Остапу какому-то... Да если бы что... Если б я чего держал против
тебя... На кой бы хрен ты мне сдался... прости, Господи. Легче легко-
го ведь — сдыхай себе сколько хошь. Или пойти на шоссейку,
сказать любому шоферу, чтоб заявил в милицию...
— Ну, ты уж прямо сразу всерьез. Да пошутил я, дед. Пошу-
тил, не обижайся.
— Шутки, брат, у тебя... Нехорошие какие-то. Дикой ты и неве-
рующий.
— Дикой и неверующий... Это точно.
— Ладно, хватит уж ересь-то пороть. Дай-ка добрить.
Закончив бритье, Андрей Арефьевич насухо вытер лицо и шею
парня полотенцем. Присмотрелся как следует, и лицо ему понравилось.
«Дури на себя напустил,— подумал старик,— у них это нынче в моде —
с лихой дурью-то ходить. А так чего ж — парень справный, и не
видать, не заметно в нем вроде злого да преступного-то. Даже
смахивает на образованного человека».
— Одеколон есть,— сказал он.— Можно освежиться.
— Хорошо бы. Маленько хоть, а то провонял я весь.
Андрей Арефьевич достал из шкафчика одеколон и, плеснув на
ладонь, начал натирать им парню лицо, шею.
— Уф-ф...— слабо взмахнув руками, довольно фыркнул тот.—
Щиплет. Знатно, дед, ох, знатно! Спасибо тебе.
Когда сварился суп, Андрей Арефьевич вынул из чугунка утку,
отделил упарившееся мясо от костей и, порезав мелко-мелко,
высыпал обратно в чугунок. Жарко стало в избе от протопившейся
печки, и он приоткрыл дверь. Припрыгал откуда-то Рыжок, старик
по привычке дал ему сушеный гриб, и белка стала быстро грызть
его своими остренькими зубками. Потом Рыжок прыгнул на шкаф —
там у него было любимое место — и сидел на краю, чистился
лапками.
Парень не видел ничего этого — наверно, одолевала немощь, и он
лежал на спине, смежив веки. И, выбритый чисто, походил на
мертвого.
Рыжок вдруг прыгнул со шкафа на кровать, прямо на живот боль-
24
ному, и тот встрепенулся, удивленно уставился на белку. Та испуга-
лась тоже — зафыркав, махнула с кровати к двери и выскочила
наружу.
— Это...— никак не мог прийти в себя парень.— Что это у тебя
такое?
— Напужался? — усмехнулся старик.— Да белка у меня живет, Рыж-
ком ее звать. Живет вот, привыкла к дому.
— Что же... Почему она привыкла?
— Детенышем взял, из дупла выпала. Мамашу-то, видать, либо
лиса подцепила, либо еще какая беда приключилась. А этот с
голоду, наверно, и полез из дупла, упал. Совсем был малютка, с палец.
Ну и пришлось выкармливать — теперь вот прыгает себе, радуется.
Кошка его не трогает, собака тоже. Свыклись. А он по лесу вокруг кордона
походит-походит, и опять сюда.
Устроившись поудобней, парень молча принял миску с чирковым
супом, ложку и начал есть. Давалось это ему с трудом, он быстро начал
уставать. Тогда Андрей Арефьевич взял у него миску и стал держать
сам.
— Может... хватит? — умоляюще глянул парень.
— Нет, не хватит. Это сила. Нужно съесть все. Тебе сила нужна?
— Нужна.
— Вот и ешь. И молока еще выпьешь. А в обед калганцу
заварим, чтоб закрепилось в организме по-настоящему.
И больной съел все, выпил и молока. Обессиленный вконец, он
лежал некоторое время молча, потом спросил:
— Тебя, дед, как хоть звать-то?
— Называешь дедом, чего ж тебе еще?
— Ну... ты для меня стараешься от души. А я даже не знаю, как
зовут. Скажи уж.
— Если хошь, зови дедом Андреем. А тебя, значит... Гхм...
Раз такое дело — давай уж и ты себя называй. Знакомиться —
так знакомиться.
— Я... Я тоже Андрей. Тезки мы, оказывается.
— Тезки, выходит...— Андрей Арефьевич помрачнел.— Та-ак... Вот и
ладно, познакомились.
Он вспомнил, что надо бы теперь и самому поесть, поставил
разогревать сваренные вчера Варей щи, остатки картошки с мясом.
— А что же ты не спросишь,— заговорил опять больной,— отку-
да... я такой взялся. Голодный, еле живой да еще... с автоматом...
— Чего мне спрашивать? Захочешь — расскажешь сам. Не захо-
чешь — не обижусь, таскай свое при себе, если оно у тебя такое легкое.
— Хм... Интересный ты дед.
— Какой уж есть.
— А сам-то почему не ешь? Поел бы тоже. А то... старый, устал
небось. Сколько тебе лет-то?
— Сколько есть — все мои. Поем сейчас. Грею вот щи. Вчера Ва...
Варил вчера. Тебе-то пока щи — грубовато, организм, боюсь, не
справится, а я их поем.
— Ну и правильно.
Когда Андрей Арефьевич ел, парень, назвавшийся тезкой, уже
спал крепким спокойным сном. Автомат, упертый магазином в край
кровати, был прислонен к стене.
Старик подошел и, положив оружие плашмя, прикрыл одеялом.
Спящий не почувствовал ничего, даже не пошевелился.
6
Не было настоящего тепла — как-то скупо, мутновато светило
солнце, словно затаило в себе, спрятало свой пыл, и даже в середине
дня нет-нет да и повевало над землей островатой свежестью.
25
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
Однако продолжало стоять без дождя, лишь один раз покропило не-
много случайное облачко.
Заметно просохло в лесу, лишь по утрам тянуло из чащоб влагой
и прелью. Прибавилось в кронах лиственных деревьев «седины»,
забагровела вершина старой осины, стоящей у озерка, и, освещаемые
неярким солнечным светом, листья ее чутко трепетали на длинных
своих черенках от малейшего ветерка.
Выходя из дома, Андрей Арефьевич с каждым разом все острее
ощущал глубиною души приближение осени, и эти ощущения вызыва-
ли в нем на несколько мгновений смутную печаль и тревогу. И по-
таенная боль внутри тела начинала оказывать себя.
Старик смотрел вокруг, вздыхал тяжко и успокаивал сердце:
«Ничего, и осень пройдет, и зима пройдет, и опять все тут распустит-
ся, расцветет. Все тут останется, и я останусь здесь, слава тебе,
Господи...» И становилось ему легче.
В свое время рассадил Андрей Арефьевич на огороде вишенье —
расположил его ровной линией вдоль прясла, со стороны озерка.
Выйдешь в мае на крыльцо — ив глаза тебе белый цвет среди свежей
весенней зелени. И две яблони — эти стоят поближе к дому. И тоже
цветут почти каждую весну. В деревне в одну из зим сильный мороз
погубил у всех сады, а здесь у Андрея Арефьевича яблони уце-
лели. Спас их, видать, лес — в лесу-то зимой насколько теплей, боль-
шой заслон от ледяного ветра. Хороших сортов яблони, и сейчас
вон яблоки на них висят.
Шесть дней прошло с того дня, как парень очнулся, и теперь он
уже начал понемногу вставать — на кровати сидел, по избе старался хоть
маленько пройтись, во двор выходил по нужде. Андрей Арефьевич
остерегал его от этого — боялся, как бы снова не застудился. Слабый
же пока, заметно даже — ноги дрожат. Уговаривал ходить в ведро, ко-
торое стояло в сенцах, но тот не слушался. Стесняется, значит,
есть в душе, имеется кое-что, слава Богу. Хорошо, хоть удалось уго-
ворить его накидывать на плечи полушубок. Несговорчивый — боль-
шого, видать, упрямства мужик.
Душу в нем чувствовал Андрей Арефьевич еще и по Ваську.
Васек равнодушных да злых определяет моментально — не только
погладить не дается, но даже и близко к себе такого не подпустит.
А если уж пристают слишком настырно, то и зарычит, оскалится.
Может и цапнуть. А этого принял враз, без всяких-яких своий
почел.
Старик чувствовал в душе некоторую досаду оттого, что не понимает
его толком. Назвался чужим именем, столько уж дней прошло, а
ничего о себе, ни полслова. От досады Андрей Арефьевич и
дверью иногда хлопал излишне резко, и на стол ставил что-либо
с ненужным стуком. И отвечал порой парню неспокойно, с обидой
будто, Андреем старался не называть, если уж только по необходи-
мости. Но потом вдруг заметил за собой этот гонор и устыдился,
укорил себя: «Боже ты мой, да разве ж так можно? Он беглый,
больной, опасается пока, не знает, как быть. Лежит вон — все
мыслит и мыслит... А ты — гляди-ка, расквасился-разобиделся. По-
думает еще, что надоел тебе, что выживаешь его. Эх, обидчивый ты
стал, Арефьич, старый ты, непутевый старик...» И больше уже не давал
места в душе никакому раздражению.
Спросил парень внезапно, откуда продукты, хлеб.
— Дык...— быстро нашелся Андрей Арефьевич,— хожу раз в неделю
на шоссейку. А там... Лешка Хлудяков, шофер из нашей деревни,
мне все подвозит... Время у нас с ним договорено. И пенсию за меня
получает, и покупает, и подвозит. Ага, так-то оно, добрый мужик.
И даже сам себе удивился — как складно удалось соврать.
— Скоро опять пойдешь?
— Ну... пока все у нас есть.
26
— А пойдешь — небось не утерпишь, заложишь меня этому доброму?
— Тьфу ты, зараза! — в сердцах стукнул по столу ладонью ста-
рик.— Прости, Господи. Я ведь уж говорил: хотел бы — давно бы
тебя тут не было. Давно бы лечили в другом месте.
— Ну ладно, ладно, дед. Не обижайся, не духарись.
— А ты вот что — больше так со мной не шуткуй. Ясно тебе?
— Ясно, дед, ясно.
Однако тревога все сильнее сковывала старику сердце — нет,
не выдержит Варя девять дней, вот-вот нагрянет. Наверняка места
себе там не находит. Придет опять неожиданно — и что тогда полу-
чится? Опасается парень крепко, рисковый, видать, до предела. Ору-
жие постоянно у него под рукой. А у Вари язычок похлеще
любого кнутика... Господи, не вышло бы какой беды. Или уж лучше расска-
зать ему, что она была тут, видела его? Да нет, нельзя —
подхватится и уйдет, не иначе. И ткнется где-либо снова — ночи хо-
лодные, повторного воспаления ему не выдержать. Да оно и это-то в
нем еще окончательно не улеглось. От безысхода может наделать ко-
му-нибудь большого зла — душа-то у него сейчас устояться не успела.
Время нужно. Эх, забота ты, забота, как же тут понадежней приду-
мать-то?
Но ничего пока не придумывалось.
Сегодня Андрей Арефьевич решил истопить баньку — пропарить боль-
ного покрепче, повыгнать из него хворь еще и таким способом.
Да и самому тоже пора помыться.
Банька была совсем маленькая, низкая, умещалась в ней одна
лишь скамейка, на которой, правда, париться лежа можно вполне свобод-
но. Старик не спеша, с отдыхом, наносил на коромысле воды. За-
черпывал из озерка по полведра — только так теперь было ему под силу.
Наполнил и печной котел, и чан в углу, снял с жердочки в пред-
баннике сухой майский веник.
Парень, когда узнал, что топится баня,— обрадовался.
— Ух ты, дед... Баня, значит, есть. Хорошо... А то, честное слово...
Провонял я сверху донизу, аж самому противно.
При виде этой первой его радости поднялось настроение и у Андрея
Арефьевича.
— Ну, раз такое дело,— с нарочитой серьезностью сказал старик,—
давай подымайся, поменяем постельное.
Они сменили постельное белье, потом Андрей Арефьевич, покопав-
шись в шкафу, достал свои чистые нательную рубаху, трусы и протя-
нул парню, который сидел на кровати, накинув на плечи полушубок.
— На-ка вот, наденешь после бани. Рубаха, конечно, будет маловата.
Если и треснет где от тесноты — не придавай внимания, Бог с нею.
А трусы просторные, эти подойдут как раз.
— Спасибо, дед,— благодарно и даже стеснительно опять улыбнулся
тот.— Большое тебе спасибо.
— А чего сидишь с голыми ногами? Надевай давай эту свою...
спецовку-то. И ложись пока сверху, на одеяло, полушубком накрой-
ся. А баня — она счас, теперь уж скоро...
Два дня назад Андрей Арефьевич выстирал, как умел, заляпанную
грязью черную робу парня, и сейчас тот послушно облачился в нее,
лег.
Мала была банька, но зато быстро набирала жар и хорошо держала
его. Не раз Андрей Арефьевич поблагодарил друга своего, ныне
покойного, Трофимыча Буланова — удачную, крепкую сложил тот печку,
до сей поры выдает она парок наипервейшего сорта. Удостоверив-
шись, что можно начинать, и запарив веник, старик вернулся в
избу и сказал:
— Ну, пошли с Богом. Готова.
Автомат парень взял с собой, прихватил и подсумок с магази-
нами. От этого настроение у Андрея Арефьевича слегка подпор-
27
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
тилось. Хотелось сказать что-либо едкое, однако промолчал. Пока
тот раздевался в предбаннике, старик вошел в баню и, открыв
поддавало, плеснул туда, на голыши, из ковшика — раз, другой. И от-
прянул к двери — резким, сухим был моментально заполнивший ма-
ленькое помещение невидимый пар. Шагнув в предбанник, старик
поплотнее захлопнул за собою дверь, выждал минуты две и легонько
шлепнул парня по голой мускулистой спине:
— Давай-ка, брат, суйся туда.
— А как там, чего...
— Ничего. Ложись на скамейку и лежи, спокойно грейся. Кожа
откроется, пот сплошняком пойдет — тогда крикнешь, я тебя попарю.
Эх, уж я тебя обработаю...
Тот взял автомат, подсумок и, пригнувшись, нырнул в пекло.
— Смотри пальбу там не устрой,— не утерпел-таки, бросил ему
вслед старик.— А то жар-то в голову ударит, и начнешь отстрели-
ваться.
Ждать пришлось недолго.
— Дед...— послышалось из бани.— Я тут коньки отброшу. Скорей...
Андрей Арефьевич сбросил с плеч телогрейку, снял кальсоны и,
выдернув из шайки веник, поспешил к парню. Тот лежал на животе,
свесив со скамейки голову. Крупное поджарое тело его блестело от
пота, прогрелся вроде, но старик все же остался недоволен.
— Мало полежал,— сказал он.— Ты чего — иль пару боишься?
— Да где, когда я его видал? Ух, сдохну к чертям, колеса в
голове крутятся... Откуда я знал... что здесь... такая душегубка?
— Тогда не болтай, дыши потихоньку носом. Эх, ты! Пару настояще-
го он боится. А еще ходит с автоматом...
— Ой, не могу... Отброшу коньки.
— Не трепись, говорю. От пару еще никто не помер. А такому,
как ты, полдня можно париться.
Он плеснул в поддавало еще немного и приступил — для нача-
ла прошелся веником по телу парня легонько.
— У-у-у...— закрыв голову руками, глухо простонал тот.
Парил старик больного минут десять — то потише, словно оглажи-
вая, то хлестал по-настоящему, заставляя переворачиваться. Па-
рень стонал сквозь зубы, но подчинялся. А потом постепенно за-
тих, притерпелся будто бы. Андрей Арефьевич, черпая ковшиком из
ведра чуть теплую воду, стал обливать его улепленное березовыми
листьями, распаренное тело, полил и на голову.
— Ух, хорошо...— подал тот голос.
— Ну, вставай, Аника-воин. Ступай маленько охолони.
У ложного тезки подгибались ноги — он с трудом выбрался в пред-
банник. Старик закрыл поддавало, ополоснул из ведра скамейку и
вышел тоже, оставив распахнутой дверь. Заставил парня накинуть на
плечи полушубок, сам прикрылся телогрейкой.
— Во как,— тяжело дыша, усмехнулся Андрей Арефьевич.— Да-
же и про «пукалку» свою забыл.— Он взял автомат, который стоял
в бане у дверного косяка, подсумок и бесцеремонно опустил их,
почти бросил, на пол.— Каждый день парить тебя — может, и совсем
забудешь.
Тот промолчал.
В предбаннике было свежо, но они не ощущали этой свежести —
сидели рядом на скамейке, не произнося больше ни слова, и стара-
лись отдышаться. У старика сильно колотилось сердце, и он решил:
«Ничего, помоюсь с открытой дверью».
— А хорошо, дед Андрей,— подняв голову и сияя глазами, сказал
парень.— Ей-Богу, хорошо.
Посидели еще немного, и Андрей Арефьевич приказал:
— Ладно, хватит. Пошли, помою тебя.
— Опять мыться?!
28
— А как же? С мыльцем-то надо, как следует.
— Тогда... сам я как-нибудь...
— Да где уж тебе! Иди ложись опять на скамейку, я быстрей
справлюсь.
В бане стало попрохладней. Закрыв дверь, старик намыливал, тер
парня от души настоящей лыковой мочалкой, смывал и опять намы-
ливал.
Когда тот оделся, сидеть ему в предбаннике Андрей Арефьевич
больше не разрешил — велел идти в избу и чтоб сразу под одеяло.
— Счас я, мигом вымоюсь, и поставим чайку. Освежающего на-
пьемся — эх, есть у меня травка да корешки...
Парень не прекословил — шумно вздохнув, улыбнулся и, подняв авто-
мат, подсумок, держа их за ремни на весу, медленно поплелся к
дому.
А когда старик, изрядно обессилевший, с блаженным ощущением
легкости и чистоты и сам наконец переступил порог избы, его
ложный тезка спал.
«Вот это дело,— удовлетворенно подумал Андрей Арефьевич.—
Хорошее дело». И не стал он ставить никакого чая — тоже лег и
быстро потерял себя во сне.
7
Утром Андрей Арефьевич вышел на огород копать картошку. Даль-
ше тянуть нельзя, решил он, а то разненастится опять, и тогда
намучаешься с нею до смерти.
Напоил-накормил нынче всех пораньше, лекарственное снадобье при-
готовил, дал больному. И того после завтрака разморило — заснул
опять. Это хорошо — сила к нему идет. Так что время есть, посво-
бодней стало, слава Богу. Вот и надо не упустить, управиться с
картошкой.
Картошка уродилась плохая, много попадалось гнилой. Да и немудре-
но — лило и лило все лето. Хорошо хоть место высокое, а то бы
замокла вконец, и вовсе бы ничего не выбрать. Андрей Арефьевич
выкапывал садило за садилом, не спеша, умело расходуя силы, а по-
том так же неспешно собирал картошку в два ведра. В одно бро-
сал хорошую, а в другое — с гнильцой да мелкую, на корм Ленке и ку-
рам. Собирать на корточках было, пожалуй, тяжелей, чем выкапывать,
но ничего, шло. Набрав неполное ведро, Андрей Арефьевич нес
картошку к пряслу, отделяющему от двора огород, и высыпал ее там
на расстеленное целлофановое полотно. Она быстро просыхала на
ветерке.
Время от времени Андрей Арефьевич прерывал работу и стоял,
задумчиво обводя взглядом лесную округу.
Васек бегал по огороду, с фырканьем старался выкопать что-то
в освобожденной от картошки борозде, потом устремлялся к хозяину
и стоял перед ним, нетерпеливо перебирая лапами и помахивая
хвостом: дескать, отвлекись на минутку, глянь, какой я довольный,
как хорошо мне оттого, что мы вместе. Андрей Арефьевич трепал
его ласково за холку и говорил, вздыхая:
— Хорошо, Васек, хорошо...
Ленка застыла во дворе у прясла и смотрела на огород — ей
тоже хотелось сюда. С отрешенным независимым видом, будто бы в
поисках чего-то. расхаживала по меже Анфиса. Как-то уж так повелось,
что когда Андрей Арефьевич занимался делом во дворе или на огороде,
то все они обязательно являлись кто откуда и держались неподалеку.
Рыжка, правда, не виДать нигде пока, но, гляди, скоро и он
объявится, будет скакать по жердям прясла, шурша облетающей корой
и словно бы ни на кого не обращая внимания.
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
29
Вдруг Васек, взвизгнув радостно, со всех ног бросился к дому.
Андрей Арефьевич глянул туда и увидел парня — тот сидел возле крыль-
ца на скамейке. Выспался, наверно, от души, и потянуло на воздух.
Собака подбежала к нему и, подпрыгнув, лизнула в щеку. Парень
взял ее за голову и потряс ласково, прильнул лбом к ее лбу. «Надо
же,— хмыкнул Андрей Арефьевич,— будто всю жизнь друг друга знают.
Видать, и впрямь есть в этом автоматчике хорошая жилка, чует ее
Васек...»
Парень гладил Васька и смотрел, как старик копает. Потом он исчез в
доме, а через некоторое время вышел опять, держа за ремни на весу
автомат и подсумок, и направился к Андрею Арефьевичу.
— Ты чего? — всполошился старик.— Куда это собрался-то?
Парень положил автомат с подсумком на межу и сказал:
— Дай-ка сюда лопату, дед. Не могу я смотреть, как ты, старый, тут
гнешься один.
— С ума, что ли, сошел? Тебе еще лежать да лежать надо.
— Хватит мне лежать. Я от этой лежки... и вправду с катушек слечу.
— Да ведь вспотеешь — охватит тебя, и опять получай то же самое.
Мне тогда в десять раз хуже гнуться-то придется. Не окреп же еще
путем, скулы вон торчат, и бледный...
— Ничего.— Парень взял у него лопату.— Надо разминаться по-
немногу, не век же мне у тебя на шее сидеть.
— Господи, до чего ж ты неуговорный. От этой неуговорности и
беды-то, небось, твои происходят.
— Точно, дед. От нее от самой.
Он начал выкапывать картошку.
— Ну тогда...— пришлось смириться Андрею Арефьевичу.— Гляди
только мне — как начнешь потеть, так сразу домой. Ясно?
— Да ладно, ладно.
Андрей Арефьевич посмотрел на автомат и покачал головой.
— И опять эту игрушку с собой. Как увижу — прямо аж внутри все
переворачивается. Будто война идет. Ну кто тебя здесь в самом
деле...
— Слушай, дед...— выпрямившись, перебил парень.— Неужели ты не
понял до сих пор? Я ведь не в казаки-разбойники играю. И не
хочу, чтоб меня застали врасплох, взяли голеньким да тепленьким.
— Ну, а если хороший какой-нибудь человек...
— А написано у него на лбу, что он хороший да надежный? Рванет
на шоссе и заложит первому встречному, наведет ментов с автома-
тами.
— Так чего ж — будешь, значит, стрелять, не разбираясь?
— Не знаю я, дед! — рявкнул парень и с силой вонзил в землю лопа-
ту. И тут же слетело с него, сказал тихо: — Тебе честно скажу:
не знаю. Знаю только, что это,— кивнул он на автомат,— должно
быть всегда при мне. Вляпаться сглупу, лопухнуться мне никак
нельзя, я тогда вообще... И живым я им не дамся.
— Ну... ты уж...— положив руку ему на плечо, просительно загля-
нул в глаза старик,— не пори горячку-то, если что. Постарайся при-
слушаться ко мне, я ведь... не могу обмануть.
— Эх, дед Андрей... Может, и прислушиваться-то некогда будет.
Ладно, давай копать.
Выкапывал он хорошо, и Андрей Арефьевич похвалил:
— Молодец. Прямо как на блюдечке выдаешь, ни одной картошечки
под землей не остается.
— Эт-то дело знакомое. Всю жизнь мы, дед Андрей, в дружном
советском коллективе, а значит, землю ворочать научились классно.
Еще в детдоме большой был участок — и копали, и пололи, и выкапывали.
— В детдоме? Неужто... ни отца, ни матери?
— Да почему ж — наверно, топают где-либо, ходят по одной с нами
земле. Интересно бы глянуть, что за рожи. А может, и не рожи
30
вовсе — может, интеллигентные умные личики. Очень даже умные...
И хватит, дед, не будем об этом...
И вдруг вздрогнули оба от звонкого женского возгласа:
— Привет труду!
У входа на огород стояла на меже Варя.
Лайка бросилась к ней стремглав, начала прыгать вокруг, взвизгивая
от радости. Андрей Арефьевич оцепенел — и ноги стали ватными, и в горле
пересохло. Парень тоже некоторое время смотрел не двигаясь на
появившуюся невесть откуда молодую женщину. Потом он быстро
оглядел все кругом и пошел сторожко к меже, поднял автомат, на-
дел на плечо солдатский ремень с подсумком. И снова напряженно
повел взглядом вокруг кордона.
— Ну-у, Васек,— обнимая собаку, которая, поднявшись на задние ла-
пы, тянулась к ее лицу, сказала Варя.— У вас тут, смотрю, чего-
то воевать собрались...
— Ты кто такая? — хрипло спросил парень.— Откуда взялась?
— Постой, сынок,— Андрей Арефьевич опомнился наконец,— не кипя-
тись. Это Варя. Варя это наша.
— Не подходи, дед! — жестко приказал тот, продолжая насторо-
женно косить взглядом по сторонам.— Торчи там, не мешай! Какая
еще к чертям Варя? Ты же говорил, что никто сюда...
— Дак ведь своя она...— прижав дрожащие руки к груди, растерянно
топтался на месте старик.— Не горячись, Андрей, я счас все тебе
поясню...
— А чего это, деда, ты его Андреем-то зовешь? — брякнула неожи-
данно Варя.— Он же у нас, кажись,1 Евгений Сергеевич...
Парень, вскинувшись весь, застыл на миг и вслед затем быстро
дернул затвор автомата. Варя побледнела, даже словно бы похудела
мгновенно — до нее, видно, только теперь дошло по-настоящему, что шу-
тить тут никто не собирается. И пошла вдруг по меже к нему.
— Н-ну...— сказала она звенящим от волнения голосом,— стреляй,
Евгений Сергеич. Валяй, если ты такой смелый,— и в бабу стреляй, и в
старика...
Андрей Арефьевич опередил ее — устремился к парню, схватил за ствол
автомат.
— Уйди, дед! — рванул у него из рук оружие парень.— Ты мне,
гляжу, хитрую подлянку решил устряпать. Говорил, что не придет никто,
что один совсем, а тут являются какие-то свои, внуки какие-то. Кто
она, откуда меня знает?!
— Ты сначала выслушай как человек, а потом уж решай, пороть тебе
горячку или нет.— Андрей Арефьевич опять шагнул к нему и упрямым
швырком отвел в сторону автомат.— Она тебя видела. Приходи-
ла, когда ты без сознания лежал. Ясно? А как звать — из газеты
знает, там напечатано, что убег из заключения. И... фотография там твоя.
— Вот это номер... А почему же молчал? Я ведь слышал голос —
значит, это не в бреду, а ее голос был. Почему скрыл от меня?
— Почему, почему... Непонятно, что ль? Ведь ушел бы ты. Упрямый,
думаю,— на карачках, а все равно уйдет. Видел же, как опасаешься-то.
Потащился бы напролом и ткнулся бы где-либо в чащобе. Пожалел
тебя. Его спасают, а он опять игрушкой своей трясет.
— Гм, спасают... Откуда я знаю — а может, эта твоя внучка приволок-
ла за собой на хвосте пачку ментов?
— Ага, приволокла,— сказала из-за спины Андрея Арефьевича Варя.
И крикнула вдруг довольно громко: — Эй, менты! Вот он, взять его!
Эхо прокатилось далеко по лесу.
Андрей Арефьевич с парнем остолбенели от неожиданности. А она
рассмеялась — нервно, с издевкой:
— Ух, страху-то... Ну чего ж ты, Евгений Сергеич? Валяй, пали
из своего вооружения. Вон они, вон — за каждым кустом сидят.
— Да ты...— возмущенный, с дрожащими губами, повернулся к ней
31
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
Андрей Арефьевич.— Чего тебя раздирает-то — душу людям без толку
возбуждать? Человек больной, на ноги только встал, и есть ему чего
опасаться...
— А мозги он случаем не застудил заодно? — не унималась Ва-
ря.— А то бы, наверно, догадался, что если б я шлепнула где-нибудь
языком, то ждать бы не стали — еще полторы недели назад взяли
бы здесь тепленького и проводили лечиться куда полагается.
— Ну чего несешь...— сказал устало старик.— Он тебя видит в первый
раз, совсем о тебе не знает. О чем тут можно догадаться, с таким
смятежом в душе?.. Ох, глупая ты, Варятка... Беда бы ведь могла
быть. И... ну вас всех, тяжело мне с вами, молодыми...
Андрей Арефьевич опустился вдруг обессиленно и сел на меже пря-
мо здесь же, где стоял,— неудобно как-то, боком. Варя растерялась —
поняла, что и в самом деле переборщила. Она закусила нижнюю
губу, и уголки мягких серых глаз ее, как бы немного приспущенные
у висков, от огорчения опустились еще ниже.
На ней были спортивные брюки, заправленные в резиновые сапож-
ки, и поношенная легкая курточка, а пышные русые волосы свои
Варя убрала под косынку — видно, собралась копать картошку. Она
глянула на парня — тот стоял, держа автомат за рукоятку стволом
вниз, ремень с подсумком болтался на плече. Парень тоже был
растерян, жалок даже чем-то, несмотря на оружие. На бледном лице
его проступили сплошняком мелкие капли пота.
— Ну вот...— отведя взгляд, пробормотала Варя.— Познакомились,
называется...— И тронула старика за плечо: — Вставай, деда. Земля хо-
лодная. И... зачем же ты так опять — взялся без меня копать
картошку. Я же предупреждала... Ну зачем тоже... огорчаешь-то?
— Да ведь оно как...— поднялся послушно Андрей Арефьевич.—
Не терпится душе-то. Думаю, потихоньку-полегоньку выкопаю. Хотел, чтоб
тебе посвободней, а то маешься день и ночь — ни покоя, ни отдыха.
— Разве будет мне покой, если ты сам за все берешься?
Она пошла к борозде, где торчала лопата, начала копать.
— Ну...— направился следом старик,— хоть выбирать за тобой буду
неспехом.
— Нечего тебе тут гнуться,— ответила Варя.— Я сама. Делай ступай
что-нибудь полегче. А лучше отдохни.
Парень продолжал стоять неудельно, ощущая, видимо, как нелеп и
чужд он тут сейчас с оружием в руках, потом опустил автомат на
межу, сбросил с плеча подсумок и пошел к Варе, молча взял у нее из
рук лопату. Варя смотрела на него удивленно несколько мгновений,
потом сказала:
— Шел бы лучше в дом. В поту весь.
— Ничего.
— Не-е, брат,— горячо запротестовал Андрей Арефьевич,— этак не
пойдет. Одет легко, охватит тебя сейчас в момент — и весь мой труд
насмарку. Иди-ка, в самом деле, ложись. Если уж хочешь поправиться,
то надо отлежаться понадежней.
— Да брось ты, дед,— отмахнулся тот.— Хватит со мной валандать-
ся. Лежать, лежать... С ума сойдешь. Ни рожна мне не сделается —
точно чую.
Варя вдруг молча пошла к дому.
— Ты...— окончательно всполошился старик.— Куда ты, Варятка?
— Да сейчас,— обернулась она на ходу.— Есть там у меня...
Покопавшись у крыльца в сумке, Варя быстро вернулась, держа в руке
что-то серое.
— Надевай-ка вот, Евгений Сергеич,— с едва заметной усмешкой
протянула парню.— По-моему, должен подойти.
Это был свитер — правда, сильно поношенный, вытертый местами,
но вполне еще годный.
— Мне? — удивленно смотрел парень.— Ты... Зачем?
32
— Да надевай, хватит уж.
Продолжая недоумевать, он натянул свитер поверх робы.
— Ну вот,— сказала Варя,— в самый раз.
— Хм...— оглядел он себя смущенно, по-детски даже как-то.—
За что это мне? Где взяла-то?
— Какая тебе разница?
— Ну... спасибо. А... курева захватить не догадалась случайно?
— Силен. Еще и курева ему подавай. Но так уж и быть —
случайно догадалась.
— Да ты что?! Правда, что ль?
Не отвечая, Варя опять пошла к дому.
— Во,— сказал парню Андрей Арефьевич,— я же тебе говорил: Ва-
рятка — она еще понадежней меня будет.
— Да ничего ты мне не говорил.
— От те! — рассмеявшись, хлопнул его по плечу старик.— А мне
уж прямо кажется, что говорил...
Варя принесла пачку сигарет, спички, и парень сел на меже
рядом с оружием, закурил.
— Ты бы не надо на землю-то,— попытался остеречь Андрей
Арефьевич.— Прохватит ведь, не окреп еще.
Но тот продолжал сидеть, затягиваясь жадно раз за разом и
блаженно посматривая на них.
— Ух ты,— сказал он удивленно,— голова кружится, аж поплыло
все. И вы плывете.— И рассмеялся: — Прямо косею, елки-палки...
— Ну, Евгений Сергеич,— усмехнулась Варя,— теперь ты у нас настоя-
щий... разбойник, все у тебя есть.
Тот мгновенно посерьезнел.
— Не надоело еще? — глянул жестко.— Запомни: я разбойником
никогда не был. И прекращай эти свои... Заладила — Евгений Сергеич,
Евгений Сергеич... Женька я.
— Вот спасибо-то. Слава тебе, Господи.
— А язычок у тебя, девушка... Жгучий слишком язычок.
— Какой есть, другого не имеем.
— Ты уж, Варятка,— вмешался примиряюще Андрей Арефьевич,—
в самом деле... Так тебя и тащит сбивать настроение без толку.
А ты, Женя, не придавай внимания, у них это бывает.
Евгений докурил сигарету до самого фильтра, загасил о землю и,
молча взяв лопату, начал копать. Варя постояла немного, глядя
с недоверием на его работу, но потом-таки склонилась над бороздой,
стала собирать в ведра картошку. Андрей Арефьевич потоптался воз-
ле них, словно обездоленный, потрепал за холку Васька — мол, не
нужны мы тут с тобой — и поплелся к дому. Но вскоре опять
появился на огороде — с двумя ведрами в руках, принялся набирать
в них просохший на целлофановом полотне картофель.
— Ну, деда! — увидев, крикнула Варя.— Сколько можно, зачем ты
опять? Я потом сама перетаскаю.
— Да по половинке набираю-то.— В голосе старика звучала обида.—
Под силу же мне. Запрещает и запрещает, сама и сама она...
Пришлось ей смириться.
— Чего ты дергаешь старика? — тихо сказал Евгений.— Пусть шеве-
лится помаленьку, если хочется.
— Тебя забыла спросить.— Она помолчала немного, подавляя, ви-
димо, раздражение.— У деды болезнь, ясно? И от тяжелого дела ему
становится плохо.
— Вон оно что... Какая же болезнь-то?
— А тебе не все равно?
— Хм, вопросик... Он же меня с того света выволок.
— Вот и радуйся.
— Да, с тобой тут нарадуешься...
— Ну тогда молчи.
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
2 Москва № 4
33
— Слушай,— прекратив копать, выпрямился он,— что я тебе сделал
плохого?
— А хорошего-то чего сделал? — Варя, не глядя на него, про-
должала быстро подбирать с борозды картошку.— Или, может, у
тебя считается хорошим таскаться по лесам с вооружением и
наставлять его на первого встречного?
— Конечно, я таскаюсь...— Голос у Евгения сделался глухим.—
Только надо разобраться, почему я таскаюсь. И ты, девушка, кончай
меня щипать. Шустрые граждане судьи и без тебя найдутся, общиплют
в момент. А что нынче так вышло — извиняй уж, не знал я о тебе. Деду
назвался Андреем, а тут вдруг возникает неизвестно откуда бойкая
дамочка, которая знает мое настоящее имя-отчество... Тут... наверно,
можно понять-то.
' Варя не отвечала, даже не подняла головы.
Долго работали молча. Слышались лишь звонкие стуки картофелин
о стенки ведер, шелест сухой коры — Рыжок явился откуда-то и
прыгал по жердям прясла — да тяжелое, прерывистое дыхание Евгения.
Наверное, ему было нелегко — щеки запали, лицо приобрело известковый
оттенок, и пот катился с него градом. Однако он копал и копал, не
останавливаясь. Андрей Арефьевич, который таскал в подпол картошку,
поглядывая на парня, сокрушенно покачивал головой. Варя вдруг
не выдержала:
— Куда гонишь-то, как на пожар? Отдохни. И... нечего злиться.
Евгений разогнулся с трудом, вытер лицо рукавом и, отдышавшись
немного, усмехнулся:
— Да я-то не злюсь.
Она сходила, высыпала из ведер картошку и опять склонилась
над бороздой.
— Ав газете...— спросил он,— чего там про меня пишут? В какой
газете-то?
— Ив районной, и в областной. Что есть, то и пишут. Убежал из
заключения, вооруженный. Сколько лет, как звать. Ну и это... приме-
ты перечислены, фотографии две штуки. И потом пишут... Опасный ты.
Просят сообщать.
— Конечно,— опять усмехнулся он,— для них я очень опасный.
Ну и что ж ты не сообщила?
— Да надо было бы, если уж тебе так охота. А если честно...—
Варя выпрямилась, отряхнула руки и посмотрела ему прямо в глаза.—
Прав ты давеча был — и без меня судья найдется. Коль есть грех —
ответа все равно не минуешь. А мы... У нас с дедой... совсем другое в
жизни дело.
— Какое же оно у вас такое?
— Жалко, что до сих не понял.
Варя опять принялась собирать картошку в ведра, а он стоял,
опершись на лопату, смотрел молча, как ловко снуют ее руки. Потом
спросил:
— А свитер этот, сигареты... У мужа, что ль, взяла?
— Нет у меня никакого мужа,— сердито глянула она снизу.—
Не беспокойся, никто о тебе больше не знает. И хватит выпыты-
вать. Копать — так копай давай.
— На тебя не угодишь. То отдохни, то копай...
— Да отдыхай сколько хочешь. А болтать... Как будто не видит,
что неохота мне разговаривать.
Взялись все вместе таскать в подпол картошку, и Евгению пока-
залось, что носить ее ведрами неспоро, долго.
— Дал бы, дед, какую-нибудь...— попросил он.— Мешок, что ли.
А то бегаю с этими наперстками — одна суета.
— Да не надо бы тебе совсем таскать. Не знаешь ты, брат,
меры и слушать никого не хочешь — вот беда твоя. Сейчас в горячке
перетрудишь себя, а завтра скажется.
34
Но парень настоял на своем — стал носить картофель в мешке, насыпая
по три, а то и по четыре ведра.
— Упрямство...— вздохнул сокрушенно старик.— И самому тяжело, и
другим плохо.
Варя молчала.
8
Когда она выкладывала из сумки на стол продукты, Евгений
кивнул Андрею Арефьевичу с усмешкой:
— Шофер-то этот тебе подвозит?
— Дак...— виновато улыбнулся тот.— Ясное дело — этот.
— Не умеешь врать-то, дед. Я враз почуял — что-то не так.
— Хм, вроде складно врал.
— Да нет, чувствительно было. Потому и торчал я все время
настороже.
Варя вдруг вынула из сумки бутылку водки.
— Ух ты,— удивился Андрей Арефьевич.— Это, брат Варятка... по ка-
кому же случаю?
— Премию мне дали, деда. Ну и картошку вот вырыли. И по-
том... возьму, думаю, может, нужна... для лечения.
— Ох, нужна,— засуетился старик.— Хорошо, Варятка, угадала.
Счас мы... Перво-наперво разотрем его покрепче.— И приказал парню:—
Ну-ка живо давай снимай с себя.
— Да зачем добро-то переводить? — запротестовал тот. Он лежал на
кровати, укрывшись полушубком, и чувствовалось, что его познабли-
вает.— Лучше вовнутрь употребить.
— Употребишь и вовнутрь. Счас подогреем кровь и снаружи, и
с нутра, забегает она повеселей. Ох, вовремя! Глядишь еще и обой-
дется — не затянет тебя, упрямца, обратно в болезнь.
Откупорив бутылку, он отлил немного водки в кружку. Потом,
вспомнив о чем-то, устремился в сени, принес оттуда какие-то
длинные корешки,, спешно начал кромсать их на столе ножом. На-
мельчил горстку и, отбавив из бутылки теперь уже в стеклянную
банку, побольше, бросил корешки туда. Водка сразу же начала
приобретать рубиновый цвет.
— А это тебе особый нутряной подогрев,— бормотал старик.—
Пока то да се — успеет хоть малость настояться.
Обрабатывал он парня щедро — плескал из кружки на ладонь
еще и еще, до тех пор втирал, пока водка не впиталась в тело
вся досуха.
— Хорошо, дед,— постанывал от удовольствия тот.— Уф, хорошо...
А запах... Я уж, считай, и забыл ее запах.
— Хорошо ему...— ворчал Андрей Арефьевич.— Так-то оно, разлю-
безный. А тебе все кажется, что плохого желают, Фома ты неуговор-
ный...
Евгений после растирания начал потихоньку задремывать.
Варя молча готовила обед, и старик тоже прилег, зная, что все
равно она делать ничего больше не позволит. Лежал, и приятно было
чувствовать их присутствие, слышать, как временами начинает посапывать
на кровати парень, как Варя стучит ножом, быстро нарезая лук.
«Да, хорошо...— думал он медленно.— Вроде бы все получается по-
человечески...»
Потом Варя позвала их за стол, но прежде чем сели, протя-
нула Евгению что-то завернутое в газету:
— На-ка вот глянь, подойдут или нет.
Он взял, развернул удивленно. В свертке оказались дешевые,
под джинсы, брюки, клетчатая поношенная рубашка.
2*	35
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕННЫЙ ГОСТЬ
— Откуда? — в коричневых глазах его, как и в прошлый раз,
когда Варя отдавала ему свитер, промелькнуло что-то растерянно-
детское.— Зачем еще и это-то?
— Да примеряй. Опять он со своими вопросами...
И Варя вышла из избы.
Брюки подошли, лишь немного широки были в поясе.
— Ничего,— успокоил Андрей Арефьевич.— Это ты от болезни съехал
телом. Поправишься, и придутся впору.
А рубаха оказалась в самый раз. Варя вернулась, глянула мель-
ком и, хотя не сказала ни слова, осталась, видимо, довольна.
— За какие же это заслуги? — неуверенно обращаясь к ней, пожал
плечами Евгений.— Свитер да еще вот...
— Если уж так интересует,— ответила она,— могу сказать. А то,
пожалуй, и вправду подумаешь, будто особые заслуги у тебя, за кото-
рые надо осыпать благодеяниями. Просто... сумела догадаться, что в
тюремном-то, в летнем, дальше скрываться не с руки — опасно да
и холодно. Ну и... придется кого-нибудь ограбить, раздеть где-
либо на дороге. Или у деды взять... хоть и размер маловат.
А у деды ничего лишнего нету. Вот и поехала на толкучку —
думаю, все меньше будет греха, и... уйдет, может, поскорей.
После ее слов тихо стало в избе, слышалось лишь, как тика-
ют ходики и Анфиса лакает из своей банки возле печки. Парень,
сунув руки в карманы новых брюк, смотрел теперь Варе под ноги,
и челюсти его были стиснуты плотно, скулы слегка порозовели.
— Ну, Варятка,— сказал Андрей Арефьевич,— ты уж прямо... не в лоб,
а по лбу.
— Но ведь он же допытывается — откуда, как да почему. Мне,
значит, что же — врать, будто я из любви да жалости позаботиться
о нем решила?
— Правильно решила,— не отрывая взгляда от пола, глухо произнес
Евгений.— Я уже не раз думал, как мне быть насчет шмоток.
И... помогла крепко, спасибо тебе. Расплачусь за все, знай. Если...
доживу.
— Да не нужны мне никакие твои расплаты...
— Только уходи поскорей,— усмехнувшись, перебил он.— Так, что ль?
— За стол скорей садитесь,— с нажимом сказала Варя.— А то остыва-
ет все.
Сели наконец за стол, она наполнила большую миску свежими
пахучими щами, поставила ее на середку. Андрей Арефьевич взялся
разливать по старинным граненым стаканчикам водку. Себе и Варе
налил из бутылки, а Евгению — рубиновой, из банки.
— Мне чего-то опять...— улыбнулся тот,— благодеяние. Какая-то
особая.
— Для пущего нутряного сугреву,— строго сказал старик.— Для
страховки. Ну, браты мои,— поднял он свой стаканчик,— давайте-
ка почеканимся. Чтоб, значит... все было хорошо.
Звякнув стопками, выпили, стали молча есть из общей посудины
щи. Когда управились с ними, Андрей Арефьевич опять взялся за
бутылку, и Варя предупредила:
— Тебе, деда, хватит. И мне... половиночку. А то еще идти да
ехать.
— А вот и налью себе! — озорно плеснул он в свой стаканчик
несколько капель.— Вот и не послушаюсь командиршу! А, каково?
И радостно, по-детски, рассмеялся. Варя с Евгением переглянулись
и рассмеялись тоже.
Выпили еще, и обед продолжался уже с разговорами. Старик
сетовал, что картошка родится год от года все хуже, даже здесь,
в лесу, земля стала хворать, а как же тогда в людных местах...
Варя выкладывала деревенские новости. Рассказала про Семена Шурико-
ва, который загрузил ночью лодку кирпичом на той стороне озера,
36
где строили дом какому-то городскому начальнику, а когда греб
обратно, то лодка на самой середке ушла из-под него на дно
вместе с грузом, и он едва выплыл на свой берег с одними веслами.
А потом, отогреваясь в бане самогонкой, напился с расстройства и
остаток ночи стоял на берегу на коленях и орал: «Водяной, зараза!
Отдай мою лодку, отдай кирпич! Отдай! Я лодку целый месяц делал,
а кирпича мне тоже положено!»
Евгений слушал все это молча, усмехался временами, но заметно
было, что свои у него, отдельные от их разговора, мысли. Он сунул
в рот сигарету, хотел прикурить, но тут же опомнился, встал,
чтобы выйти на крыльцо.
— Да кури здесь,— сказал Андрей Арефьевич.— В окно вытянет.
Варя приоткрыла окно.
Парень чиркнул спичкой и, шумно выдохнув дым в сторону, заго-
ворил вдруг:
— А я... Понял я, что скрывать от вас... Короче, зря скрываю.
Небось, подумаете: окосел, мол, вот и понесло. Конечно, с непривычки
есть малость. Но... не из-за этого. От души говорю: сто лет уж не верил
никому, а вам верю. Обоим.
— Ну спасибо,— сказала Варя.— По виду-то — до тридцати, наверно,
еще жить да жить, а не верит уж сто лет.
— А ты не перебивай, строгая,— выставил он ладонь.— И знай:
бывает, когда человеку начинает казаться, что не верит он никому, в
четыре раза дольше, чем живет на свете. Вот. Рванул я, значит, из
мест... не столь отдаленных, как их называют, второй месяц в бегах...
Да это вы знаете.— Чувствовалось, что каждое слово дается ему с
трудом.— Ну и... дошел до крантов, если бы не ты, дед Андрей, то...
Я понимаю. Хотел подольше не лезть никому на глаза, до осени, думаю
себе, прокантуюсь как-либо без людей, а иначе—один только контакт,
и... точка. А там, глядишь, парок повыйдет из них, начнут привыкать к
тому, что не выныриваю нигде, и розыск будет уже не тот. Мне...
У меня такая штука — попадаться никак нельзя. Хватит, живым я им
больше не дамся. Вот, какое, значит, дело...
— Ты... убил? — тихо спросил старик.
— Я?! — удивленно ткнул себя в грудь большим пальцем парень.
И, посмотрев на Варю, застывшую напряженно, потом опять на
Андрея Арефьевича, рассмеялся вдруг облегченно:— A-а, вон оно что...
Да никого я не убивал, ничего мокрого за мной нету. И не грабил
сроду. Воровать приходилось. Я не скрываю — было. Да и то... чтоб
не квакнуться окончательно с голоду. Ну... и дрался, конечно. Тут
уж... Отмахнуться-то надо уметь, а то могут и стоптать... Не-ет, я не
убивал. Только вот... когда заболел, заковылял на карачках, когда
стал зубами за жизнь, за свободу цепляться, то... Тут уж я не знаю...
Не знаю, наверно, и мог бы... Такая была во мне горячка...
— А это...— кивнул Андрей Арефьевич на автомат с подсумком,
пристроенные на кровати у стены.— Коль уж пошло у нас на откровен-
ность, то... Что же — в подарок тебе вручили?
— Это... Пришлось... Выключил я его малость. Иначе было нельзя.
— Кого выключил?
— Ну... вэвэшника, солдата.
— Он что — приемник, что ль? Как понять — выключил-то?
— По чердаку маленько. Да теперь уж небось бегает вовсю, замали-
вает потерю оружия и бдительности. А может, определили на зону,—
усмехнулся он,— уже в другой форме.— И кивнул на свою робу,
висящую на спинке кровати.— В такой вот. Пускай хлебнет, каково в
ней.
— Ты...— растерянно смотрела Варя.— Почему ты... так? Устроил
человеку беду и даже... радуешься. Он ведь солдат, его мать, отец,
небось, ждут со службы...
— Пропадлйна — вот он кто. Эх... Да если уж начал, расскажу.
37
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
У нас к одному долгосрочнику приехал на свиданку отец. И привез
ему денег, полторы тысячи. С деньгами в лагере жить можно, вот
и решил, значит, поддержать сына. А ведь так-то просто не отдашь
их ни в коем случае — не положено, строгость большая. И во время
свиданки как-то сумел отец сделать намек — указал на этого солдата:
дескать, вон тому вручил я деньги, полторы, он тебе передаст.
Потом уехал отец, проходит день, другой, третий... Солдатик ни гугу. Тогда
выбрал мужик подходящую минутку и говорит ему: «Чего ж ты, давай
деньги-то. Пять сотен можешь себе оставить». А тот вытаращился.
«Какие деньги?! Ну-ка живо вали в строй!» И автоматом —
швырь в грудь. Но Бог есть — у меня момент выпал прямо на этого
гаденыша...
Евгений замолчал.
— Какой момент? — спросила Варя.
— Ну... Ушел-то я... когда именно он был рядом, за мою охрану
отвечал.
— А если бы другой был?
— Нет, при другом не получилось бы момента.
— Да о каком ты все моменте-то? — сдвинула Варя брови.— Момент,
момент... Объясни по-человечески.
— Тут... такое дело. Всем, кто торчит на зоне, почему-то
кажется, что уйти невозможно. А я поглядел-прикинул, и вижу —
вполне бывают моменты. Но надо мигом решиться. Потому что мо-
менты, может, и сечет каждый, но решиться умеет мало кто. Ну а тут...
Копали мы траншею возле зоны — открытое место, вышки-пулеметы...
Рядом офицер и этот краснопупик. Я поначалу и в уме-то не вел.
Выглянул из траншеи — валит здоровущая грозовая туча, черная аж вся.
И дождик уже накрапывает. А неподалеку железная дорога, и поезд
виден — какие-то цистерны сплошь, приближается на бешеном ходу, четко
так стучит по рельсам. И смотрю, офицерик исчез куда-то, а козелка этого с
нами одного оставил. А тот прямо надо мной, тоже глазеет на тучу, землица
из-под сапога в траншею осыпается. И просквозило меня — момент.
Зыркнул на вышки — там спокойно, ни гугу. И рванул я его к себе, мигом
приласкал внизу камешком. Вполне бесшумно получилось. Мужики глаза
вытаращили — четверо нас было,— а я им: «Копай, не гоношись». Хоп,
хоп краснопупика по карманам — нигде нет денег. Тогда я за автомат, ре-
мень с подсумком и ножом сдернул с него. Все это — секунды.
И успел ребятам сказать: «Братцы, нету при нем ни куска, где-то
припрятал денежки, гнида. Так и передайте Вершку. А я пошел, не по-
минайте лихом». Вымахнул из траншеи и рванул изо всех моих сил пря-
миком к железной дороге. Поезд ближе, ближе, и дождь — как
ливанет! Эх, думаю, только бы не поскользнуться. Через рельсы проско-
чить успел метрах в пяти от электровоза, и загромыхал состав за спиной,
заслонил меня надежно — длиннющий был. И что тут началось! Ли-:
вень сплошным потоком, ветер дикий крутит его и треплет, и молнии
режут, слепят кругом, гром лупит со страшной силой. И кажется, что
все это целит в меня, а я бегу, оскальзываюсь, падаю и опять
бегу, мокрый, измочаленный в пух и прах. Овраг какой-то пересек,
потом лес начался. Обезумел, рычу самому себе: «Не останавливаться^
только вперед!» И не останавливался — чесал и чесал по лесу. Гроза
давно уж стихла, высохло все, а мне не до отдыха, даже на секунду
не задержался, чтоб передохнуть, пер и пер. Долго я бежал — до тех
пор, пока не попала под ноги какая-то хворостина. Запахал мордой
по земле и встать уже не смог — сил больше не было. Так и уснул.
Очнулся на рассвете — холодно, плохо... Ну... двинулся дальше, сориенти-
ровался помаленьку. Вышел к шоссе, стал пробираться вдоль него —;
на удалении, конечно. Только бы, думаю, подольше не встретиться ни
с кем. Сильно одичал, любой человек вдали врагом казался. А по-!
том заболел — дожди меня доконали, сырость... Вот, значит... это и]
есть момент...
38
Он умолк и сидел, неподвижно глядя в одну точку. Молчали и
Варя с Андреем Арефьевичем. Они почему-то избегали смотреть друг
на друга.
— Да-а,— вздохнув тяжко, произнес наконец старик,— довелось, бра-
тец, хлебнуть тебе... И... может, я, конечно, чересчур любопытничаю,
но... хочу все-таки спросить: за что же ты там сидел-то?
— За побег.
— Как так? И до этого, значит, сидел?
— Сидел.
— И тогда, выходит, убег?
— Ага, ушел в побег. Взяли.
— От те раз. Ну а тогда-то за что посадили?
— Опять же за побег.
— Ну и ну...— вконец опешил Андрей Арефьевич.— Это сколько же
раз...
— В третий раз ухожу. Бог троицу любит. И больше не дамся им —
хватит.
— Ты...— продолжал старик расспрашивать парня,— зачем же это
так? Ей-Богу, охота мне понять.
— Да у меня... Как тут получше объяснить... Свободная болезнь у
меня.
— Чего? Что еще за болезнь такая?
— Ну... болею, значит, свободой, не могу без нее никак. Там, за забо-
рами, за проволокой... Конечно, есть люди и на зоне, хоть и мало, но...
все равно я не выдерживал. И уходил в бега. Раз такое дело,
думаю, отобрали мою свободу, то я верну ее сам — ногами, руками,
зубами... кровью, а верну! Вот... Чего тут еще объяснять? _
— Ух, хо-хо, хо-хо...— покачал головой Андрей Арефьевич.— Упрям-
ства у тебя... Ну а все-таки... в первый-то раз посадили за что же?
— Да ни за что, считай. Да вы не поверите небось. Нашему
брату мало кто верит — и правильно. Каждый почти, вышедший с
зоны, распишет тебе, как несправедливо пострадал... А я не расписываю,
я честно... Своротил скулу, но ведь за дело же, правильно своротил.
Э-э, да хватит уж, и без того натрёкал я вам целый воз.
И опять некоторое время сидели молча. Варя сосредоточенно ка-
тала по столу хлебный шарик.
— Вы не думайте,— сказал Евгений,— я скоро уйду. Может... через
денек-другой.
— Никто тебя не гонит,— ответил Андрей Арефьевич.— Живи,
сколько хочешь. Ты твердо решил — не даваться-то им больше?
— Железно решил. Хватит с меня.
— Ну, тогда никуда тебе сейчас идти нельзя. После первых же
двух ночей повтор тебя свалит. Так что набирайся сил и обдумывай
все свое получше. А там... может, и забудут они.
— Они не забудут.
— А коль так, то тем паче — нужно себя покрепче подготовить.
И потом — куда идти, ждут, что ли, где?
— Идти... Есть куда. Только... тяжело туда будет пробраться. Может,
и не ждут, но... там-то уж я пригожусь, точно.
— Далеко это?
— Далеко.
— Значит, опять же нельзя спешить. Долгая дорога много силы
возьмет.
— Да, возьмет, видать, много...
— Хватит уж дутье-то разводить,— сказала Варя.— Обиделся. Поста-
вил бы себя на наше место. Там, в газете-то... любого кинет в дрожь.
И — не упрямься давай, тебе дело говорят.
— Да я...— смутился Евгений,— не обижаюсь ничуть, еще чего... Толь-
ко... как говорится, пора и честь знать. Я же вижу — дед совсем
замотался со мной. И... нахлебником-то быть...
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
39
— Не будь. Тут дела хватает.— Варя поднялась из-за стола.—
Ну, мне время идти, а то темнота захватит в дороге.
И стала молча собирать в свою колесную сумку все грязное
для стирки. Потом отломила от буханки кусок хлеба для Ленки и присела
на табурет, держа хлеб на коленях, задумчиво глядя в одну точку
перед собой.
— Ты чего закручинилась-то? — тихо спросил Андрей Арефьевич.
— Да так,— вздохнула она.— Уходить неохота. А все ж таки пора.
Ладно, я денька через три... Не кисните тут.
Ленка ждала во дворе. Варя отдала оленихе хлеб с руки, погладила
ее, потрепала за уши ласково и заспешила со своей сумкой к жердяным
воротцам. Васек бдительно бежал впереди, Андрей Арефьевич едва
успевал за ними. За изгородью Варя оглянулась, и Евгений махнул с
крыльца рукой.
Быстро надвигался вечер. Евгений зябко стянул на груди борта
старого потертого полушубка и, вобрав голову в плечи, присел на перила.
Ленка подошла к ступенькам и уставила на него свой влажный тем-
ный взгляд. Несколько мгновений они — больной измученный человек
и доверчивое животное — смотрели друг другу в глаза, потом он
пошел в дом, взял с тарелки кусок хлеба и принес ей. Олениха
понюхала хлеб на ладони, но есть не стала, отошла от крыльца.
Вернулись Андрей Арефьевич с Васьком.
— Вот,— пожаловался старику Евгений,— даю ей хлеба, а она у меня
почему-то не берет.
— Э-э, брат,— ответил тот,— Ленка резаный не возьмет. Для нее
хлеб обязательно ломать надо.
— Это почему же?
— Чует, видать, не выносит запаха металла.
9
Ночью Андрея Арефьевича разбудил дождь. Ветер налетал порыв
за порывом, лес шумел тревожно, и капли дождя дробили в стекла
обильной осыпью. «Как с картошкой-то мы управились хорошо,—
подумал старик.— Лежит сухая в подполе, слава тебе, Господи».
Он хотел встать, глянуть на часы — долго ли до рассвета, но побоялся,
что парень проснется. А тот спросил неожиданно:
— Тоже не спишь, дед Андрей?
Старик вздрогнул.
— Не сплю,— ответил он.— Думаю вот — картошку-то мы как успе-
ли...
— А знаешь, дед Андрей... Давай впустим Васька.
— Вон чего. Собаке во дворе место, а в избе какая от нее служба?
— Ну... разреши уж разок-то. Плохо же там одному — дождик да
ветер.
— Ты, Женька, прям... как маленький. Впускай, чего ж теперь с тобой
поделаешь.
Выйдя на крыльцо, Евгений позвал собаку, и она мигом оказа-
лась возле него. Когда Васек осторожно, все еще не веря, что позволяют,
ступил в избу, Анфиса, которая лежала возле печки, вскочила и, выгнув
спину дугой, подняв шерсть на загривке дыбом, уставилась на него
округлившимися зелеными глазами, словно гипнотизируя. Рыжок на
шкафу зацвыркал возмущенно, задергал своим пушистым хвостом.
— Интересное получается дело,— покачал головой Евгений.— Там,
на дворе, они вроде бы все свои, а здесь... Пришел Васек в тепло к ним,
и гляди-ка ты — как на чужого.
— Да нет,— сказал Андрей Арефьевич,— ничего. Это они с непри-
вычки. Свое ведь у каждого место.
Васек, виновато и в то же время радостно повиливая хвостом,
подошел к нему, и старик погладил собаку, потрепал за шею:
40
— Явился? Ну ладно, грейся.
И вскоре Васек уже спал, блаженно растянувшись возле кро-
вати Евгения. И тот спал тоже — его свесившаяся рука касалась головы
собаки.
И сам Андрей Арефьевич незаметно уснул.
А утром светило солнце, и стояла вокруг тишина, слышно
было, как, шурша, опадает с деревьев лист. Пришло бабье лето.
Боль не беспокоила, и старик с настроением принялся за дела. Потом
проснулся Евгений, сел на кровати и потянулся с хрустом.
— Н-ну, дед, я тебе говорил, что конец моим болячкам. Давай
какой-либо общественно-полезный труд, а то буду деревья с корнем
дергать.
— Найдем труд. Вот позавтракаем, и можно дрова попилить.
...Дрова были нетолстые, и пилить их, да еще вдвоем, одно удоволь-
ствие, однако Евгений, как оказалось, сроду не имел дела с двуручной
пилой. Он с силой тащил ее на себя и отдавал тоже слишком
усердно — пила застревала и гнулась. С таким напарником старик
быстро умаялся.
— Да не тащи дуром-то,— вышел он из терпения.— Ты вникни.
Пила двуручная — так? Пилят два человека. А ты таскаешь меня туда-
сюда, словно пилишь один. Надо, чтоб двое в одно — понял? Когда две
души в одно, то идет легче легкого.
— Да на словах-то ясно,— смотрел виновато Евгений.— А на деле
чего-то вот никак.
— А это... такой уж ты, видать, по характеру. Вот Варятка — та как-то
умеет потрафить, та ловит с лету.
— Варятка, Варятка...— пробормотал раздраженно парень.— Варе,
может, с детства приходилось пилить, а я... где мне? В лагерях...
там такую пилу не особо-то и доверят — боятся, что пустят
ее на ножи.
Некоторое время пилили молча, потом старик сокрушенно пока-
чал головой и сказал:
— А все-таки странно мне. Странная получается штуковина.
— Чего тебе странно-то?
— Ну сам посуди: вырос человек, выходит в мир Божий, а пилу в руках
не держал, не знает, как по-настоящему перепилить дерево. А вот ав-
томат... Здесь надо и прицел точно установить, и патрон дослать, и прице-
литься, спуск нажать правильно. И все это ты умеешь. Значит, что же —
идет в мир человек, готовый... чтоб мог убить человека же. А чтобы он мог
прокормить себя или другого... Или хоть вот пилить с другим в одно...
Такое вроде и не обязательно. Страшное получается дело. Самому-то
тебе неужто не удивительно?
— Ничего мне не удивительно, дед. Мне тошно.
— И... наверное, много нынче таких.
— Много. Гораздо больше, чем таких, как Варя.
Евгений помрачнел, и Андрею Арефьевичу тоже стало не по себе, он
жалел уже, что затеял этот нелегкий разговор.
Понемногу, однако, дело у них налаживалось — парень приноро-
вился, не выбивался больше из ритма, и потекла работа легко,
отрадно.
Ленка подошла к Андрею Арефьевичу и толкнула его легонько
лбом в бок.
— Ага,— перестав пилить, повернулся он к ней.— Избаловал я тебя —
вот что.
И стал почесывать ей шею. Ленка от удовольствия задирала голову
все выше, а Васек сидел рядом и, помахивая хвостом, внимательно
наблюдал за этим действом — завидовал, а может, радовался за олениху.
Пребывала неподалеку и кошка — лежала вроде бы безучастно возле
сарая на колоде, предназначенной для рубки сучьев и всего прочего.
А глянув кругом, неожиданно обнаружил Евгений и Рыжка — тот качался
41
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
на ветке молодого клена, стоящего между сараем и домом. Большие
желтые листья срывались с этой ветки и, медленно кружась, опуска-
лись на землю. Белка вдруг спрыгнула с дерева, и куры, которые
бродили под ним, бросились от испуга врассыпную.
— А куры,— спросил Евгений,— наверно, опасно им тут? Может ведь
лиса стибрить или еще какой-либо зверь.
— Да нет, брат, за Васьком они, как за каменной стеной. Где собакой
пахнет, туда лиса не пойдет. А если пойдет, то не сдобровать ей — чутье
у него отменное.
Старик шутливо оттолкнул олениху и оглядел все вокруг просвет-
ленным теплым взглядом. Ничто не напоминало о недавней непогоде,
словно вовсе и не было вчера ни дождя, ни ветра. Тихо роняли
чуткий лист разомлевшие на солнце деревья, расцвеченные осен-
ними красками, едва ощутимый ветерок проносил над огородом паутину.
— Господи,— вздохнул Андрей Арефьевич,— как хорошо все устроено
на свете для человека. И как плохо человек все устраивает. Самое про-
стое — любовь к ближнему — не может постигнуть, хоть ты убейся.
— Интересный ты дед,— усмехнулся Евгений.— Пожалуй, я таких
дедов еще не видал.
— Старый я — чего тут интересного? Жизнь кончается, а уж больно
охота, чтоб зажили хоть маленько по-человечески. Вот тебе и весь
интерес.
Васек вдруг взвизгнул радостно и со всех ног бросился к жердяным
воротцам — во двор входила Варя. На сей раз почему-то не было при ней
колесной сумки, несла она в руке лишь целлофановый пакет, в котором
виднелось немного грибов. И с собакой, как обычно «здороваться»
не стала, отстранила ее:
— Погоди, Васек, погоди.
Старик сразу почуял неладное.
— Пошли в дом,— сказала Варя.— Поговорить надо.
Евгений поднял автомат, подсумок, которые лежали неподалеку, и она,
глянув мельком, помрачнела еще больше. Однако промолчала.
10
В избе Варя присела на табуретку возле стола и, переводя дух,
вздохнула.
— Ну,— поторопил Андрей Арефьевич,— говори давай. Чего-то на-
пужала ты нас.
Она вздохнула опять, опустила на пол пакет с грибами и сказала
Евгению:
— Тебя ищут.
— Кто? — в нем подобралось все мгновенно, и лицо вытянулось
слегка, закаменело.— И где?
Варя рассказала.
Сегодня утром явился к ней посыльный из сельсовета — срочно, мол,
вызывает председатель. Она пошла. Возле сельсовета стоял новень-
кий зеленый «УАЗ», а в кабинете председателя кроме него были еще
люди— Червонное, участковый, в форме и при кобуре своей, и трое
незнакомых в штатском. У этих Варя тоже увидела оружие — такое,
как у Евгения, только покороче. «Вот, Зарядина,— сказал председа-
тель,— поговорить с тобой хотят». Она испугалась. «Мы тут узнали
случайно,— обратился к ней один из незнакомых, который был по-
старше,— что у тебя вроде бы родственник в лесу живет. Или... кто он там
тебе...» «Деда мой,— ответила Варя.— Точно, живет в лесу, на девятом
кордоне». «А ты бываешь у него?» — «Почти каждую неделю. Недавно
вот была. Навещала».— «Ну и... не заметила ничего особенного?» —
«А что там может быть особого? Кордон — он и есть кордон. И деда...
живет как жил». Мужчина внимательно смотрел на нее, и остальные
42
тоже не спускали глаз. Он помолчал немного и продолжал: «Тут, ви-
дишь ли, дело такое... Ты, может, слышала — бежал из мест заключения
опасный преступник. В газетах писали. Читала, может?» — «Читала».—
«Вот, значит... Месяц назад в лесу, неподалеку от сто восемьдесят
второго километра шоссе, видели человека. Видели, правда, на довольно
большом расстоянии, но приметы вроде совпадают. И с той поры больше
не выныривал. Есть предположение, что скрывается где-нибудь в
здешней округе. Может, конечно, и ушел, давно уж в других краях,
но все-таки решили мы взять под контроль каждое жилое место
в лесах. А тут вдруг выясняется,— мужчина улыбнулся,— что кордона-то
вашего нет у нас на карте. Давай-ка уж покажи, где прячется твой дед».
Он вынул карту и развернул на столе, помог Варе сориентироваться
на ней. Дали карандаш и попросили обозначить дорогу, ведущую от
шоссе к кордону, сам кордон. Узнав, какая мера длины принимается
тут за километр, Варя все им начертила. «Это у нас, значит...— склонился
над картой один из тех, что был помоложе,— двадцать первый квад-
рат». «А где сто восемьдесят второй километр?» — спросила Варя.
Ей показали. «Не так уж и далеко,— сказала она.— За такое время
давно мог бы набрести на кордон. Все-таки... целый месяц». «Тут не уга-
даешь,— ответил старший.— Может, вообще не появится, а вдруг завтра
его туда занесет или через неделю. Потому и надо быть готовыми».
— Та-ак...— Евгений встал резко и, сложив руки на груди, прошелся
туда-сюда по избе.— На квадраты, значит, разбили... Ладно, надо
уходить.
— Нечего тебе уходить,— сказала Варя.— Я их завтра сюда приведу.
Он повернулся к ней и замер, коричневые глаза стали совсем
темными — расширились зрачки.
— Ты что? Неужто заложила меня? И... хочешь, чтоб я их тут дож-
дался?
— Ты, Варятка...— пораженно смотрел на нее и Андрей Арефьевич.—
В самом деле... зачем они здесь нужны?
— Куда ты сейчас пойдешь? — сказала Варя.— Каким осторожным
ни будь, а от каждого глаза не спрячешься, глаз много. И надо привести
их сюда. Пусть убедятся — никого чужого нет. Переждешь в лесу,
а уйдут — вернешься.
Вечером Андрей Арефьевич накормил парня как следует, вместе
прибрали в избе и во дворе так, чтоб ни единая мелочь не выдала присут-
ствие тут второго мужчины, и пошли к дальнему озеру.
Евгений напряженно приглядывался ко всему — старался запом-
нить дорогу. Дороги как таковой не было, когда-то пролегала здесь тро-
па, но со временем она заросла, и лишь кое-где оставались едва
уловимые признаки ее. Парень тащил под мышкой перехваченный
солдатским ремнем тюк — полушубок и ватное одеяло. На ремне были
и подсумок с магазинами, нож. Автомат болтался у него за плечом.
Андрей Арефьевич захватил с собой топор, а в старой матерчатой
сумке нес еду — сваренные вкрутую яйца, несколько картошек,
лук, соль и хлеб. Вдруг пробудут эти завтрашние долго.
Васек, рыская в зарослях, бежал впереди.
Вышли к левому краю озера, где оно переходило в узкое болото,
поросшее по берегам густым тальником, а в середке — высоким камышом.
Место это казалось непролазным, однако когда Андрей Арефьевич
раздвинул кусты, то обнаружилась старая гать. Жерди хоть и погнили,
но вполне держали еще.
— Моя работа,— сказал он.— И кроме нас с Варяткой вряд ли кто
знает этот переход.
Потом они выбрали на противоположном берегу озера, подаль-
ше от воды, хорошее местечко. Тут стояла огромная развесистая ель,
а вокруг заслонял все частый подрост.
Наломали лапника, устроили под елью постель.
Потом сидели вместе над озером, Евгений курил. Берег здесь был
43
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
довольно высокий, выдавался в виде мыса, и потому хорошо просмат-
ривалось с него все водное пространство, противоположная поло-
гая сторона.
— Тут тебе надежно будет,— сказал Андрей Арефьевич.— Любой
шорох, любой треск оттуда слыхать, и потом водой ты отгорожен.
А отсюда, с тылу, не появится никто — там чаща и путей-то никаких.
Смеркалось. Тепло было и тихо. Озерная гладь простиралась чистым
застывшим зеркалом, неподвижно лежали на ней опавшие желтые
листья. Даже собаку заворожила эта тишина — Васек сидел впереди,
застыв как изваяние, смотрел на воду.
— Благодать,— вздохнул старик.— И, скажу тебе, теплая будет
ночь, слава Богу.
Когда они ушли, парень долго еще сидел на том же месте.
Сгустилась вокруг тьма, высыпали на небе крупные по-осеннему
звезды.
Евгений представил себе, как старик идет сейчас через темный
лес, цепляясь за ветки и спотыкаясь о сучья, попавшие под ноги,
как войдет в пустую избу и станет зажигать на ощупь лампу. И сжалось,
заныло сердце.
Проснулся он словно от толчка — рванулся и сел, не понимая, где
находится. А когда понял, то сразу же ощутил в душе беспокойство.
Глянул на карманные часы, которые оставил ему дед,— четверть вось-
мого. Выбравшись из-под ели, Евгений внимательно осмотрел из-за
кустов противоположный берег и только после этого спустился по крутому
откосу к воде. Плеснув несколько раз в лицо, он вытерся рукавом свитера,
скользнул взглядом вокруг еще раз и полез обратно, вернулся в свое
логово.
Есть не хотелось. Евгений лег, закинув руки под голову, но тут же
сел, а потом и поднялся. «Да...— размышлял он,— вечером одни мысли,
а утром совсем другие. И дела утром могут быть совсем другие». Перепоя-
савшись поверх свитера ремнем с ножом и подсумком, взял автомат и на-
правился вдоль берега к гати.
Хороший опять начинался день, солнце щедро золотило верхи де-
ревьев. Перебравшись через болото, Евгений несколько раз терял из виду
признаки бывшей тропы, по которой шли с дедом с кордона, и уже начал
было сомневаться: может, в сторону забрал? Но потом увидел наконец
громадную разлапистую ель — ее-то он хорошо запомнил — и успокоился.
Эта ель и нужна была ему — еще вчера, когда проходили мимо, подума-
лось, что если залезть на нее, то, наверное, кордон будет виден. А теперь
думалось и другое: если пойдут туда, за озеро, то никто его тут, наверху,
не заметит.
Шел уже девятый час. Он передвинул подсумок с магазинами назад,
перекинул автоматный ремень через плечо, устроил оружие за спиной
стволом вниз и полез.
Действительно, в прогал между деревьями открывалась часть кор-
дона — хорошо видны были жердяные воротца, дом и почти половина
двора, горка напиленных вчера дров около сарая. Виднелись во дворе
куры, Ленка трепала возле изгороди какой-то куст. Он увидел старика —
тот вышел из дома и направился к воротцам. Постояв немного возле
них, дед вернулся к крыльцу и тяжело опустился на нижнюю ступеньку.
Появился откуда-то Васек, подбежал к нему, и старик стал гладить собаку,
наверное, разговаривал с ней.
Ждать пришлось долго. Затекли руки и ноги, устала спина. Накап-
ливалась нервозность. Дед тоже не находил себе места — то исчезал в
избе, то снова возвращался во двор, подходил к воротцам. Но вот он затоп-
тался растерянно, остановился посреди двора, и Евгений понял: наверное,
44
идут. И точно — появилась вскоре Варя с колесной сумкой, а за ней трое
мужчин. Шли они гуськом, на приличном расстоянии друг от друга.
«Хм, опасаются,— подумал Евгений,— настороже...» У двоих он разглядел
оружие — укороченные автоматы.
Васек бросился к незнакомцам с лаем, Ленка затрусила в сторону
вдоль изгороди и пропала из виду. Варя уговаривала, сдерживала
собаку, но без толку — гости явно пришлись Ваську не по вкусу. И только
деду удалось успокоить его. И лай, и обрывки разговора долетали до
Евгения, но слова он разбирал лишь некоторые.
Мужчина, который шел первым, приблизился к старику, пожал ему
руку. А двое других, с автоматами, будто бы от нечего делать, стали
разглядывать двор, постройки. Один из них подошел к куче напиленных
дров. «Хорошо, хоть двор догадались вымести вчера,— подумал Евге-
ний,— и там, где пилили, завалили с противоположной стороны чурбака-
ми, словно работал дед в одиночку. Это все он догадался, вот же
старый... И даже рейку свою прибил опять к ручкам пилы. И шмотье
лагерное сожгли в печке — правильно сделали».
Варя стояла рядом с дедом и мужчиной, который был, наверное, глав-
ным,— вели втроем какой-то разговор. Потом она потащила свою колес-
ную сумку в избу, и дед с этим главным пошли за ней. А те двое с автома-
тами разошлись в разные стороны. Тот, что повыше, направился к огоро-
ду — на баньку, наверное, глянуть, а другой задержался у клена, между
сараем и домом, осмотрел все внимательно и двинулся дальше.
«Серьезно изучают дислокацию,— усмехнулся Евгений.— С такими,
если сядут на хвост, не соскучишься». Через некоторое время они появи-
лись вместе со стороны огорода и остановились напротив крыльца.
Высокий закурил. Похоже, ничего подозрительного не обнаружили.
Евгений усмехнулся опять и стал потихоньку менять положение
тела — встал на сук, который был под ногами, и обнял ствол ели. Правой
рукой передвинул автомат из-за спины на грудь, снял с шеи ремень. Потом,
прижавшись щекой к чешуйчатой жесткой коре, установил прицел.
«Вот,— думал он,— одна только длинная очередь... Да не трону я вас, жи-
вите себе, омонщики-догонщики. Только посидите маленько на мушке —
я-то у вашего брата на мушке сидел».
Вышли из дома главный, Варя и дед, и Евгений опустил оружие.
Некоторое время они стояли во дворе все вместе, разговаривали
о чем-то, потом главный быстро зашагал к воротцам и, уцепившись
слева от них за верхнюю жердь, стал дергать ее. Оторвав один конец
и опустив его на землю, он повернулся к остальным, стал объяснять
им что-то. Потом поднял жердь и приткнул на место. «Интересно...—
хмыкнул Евгений.— Зачем же изгородь-то ломать?»
Наконец гости потянулись со двора, пошла с ними и Варя. Направля-
лись в ту сторону, откуда появились. «А ведь там где-нибудь машина
стоит, оставили, наверное, перед завалами,— подумал он.— Эх, жалко,
что не умею водить. А то бы поискали вы меня, голуби... А Варя-то поче-
му же с ними опять? Если уезжает, взяла бы сумку, а она ее вроде не взяла.
Проводить, может, решила?..»
Дед стоял во дворе, некоторое время смотрел им вслед, потом побрел
устало к крыльцу, в который уже раз опустился на нижнюю ступеньку.
И снова подбежала к нему собака, старик стал гладить ее.
Евгений продолжал наблюдать, оглядывая время от времени и близ-
лежащую местность. Вот собака стремглав кинулась через двор к ворот-
цам, и вскоре показалась Варя. Прошла и села рядом с дедом.
12
Спустившись с дерева, Евгений направился обратно к озеру. Смутно
было на душе. Через некоторое время он понял, что сбился с пути —
не встречалось ни единого признака тропы, все казалось незнакомым,
нехоженым. Свернул влево, думая, что именно там должны обнару-
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
45
житься какие-нибудь ориентиры, но ничего не обнаруживалось, лес тут
выглядел и вовсе чужим. Начал забирать теперь уже вправо. А вскоре
и последнюю уверенность потерял, стал блуждать по-настоящему. Пере-
полняла сердце тревога.
И вдруг совсем неподалеку хрустнула сухая ветка. Он замер. Кто-то
шел по лесу. Ощущая хлынувший мгновенно по всему телу жар, Евгений
тихонько сдвинул на автомате предохранитель, осторожно взвел ору-
жие. Сделав несколько быстрых, бесшумных по-кошачьи, шагов наперерез
идущему, он припал к стволу дерева, стал высматривать. И увидел Ва-
рю — она проходила мимо, буквально в десятке метров от него. Напряже-
ние сменилось в нем теплым радостным чувством,и Евгений окликнул
негромко:
— Варятка!
Девушка вздрогнула, застыла на мгновение, потом, приложив руку
к груди, медленно повернулась к нему:
— Ой, Господи... Как ты меня напугал...— И сразу вскинула удив-
ленно брови, уголки ее глаз распрямились.— А ты... почему здесь?
Деда сказал, что ты там...
— Я, Варвара... Николаевна,— сдерживая улыбку, ответил он,—
понял вот сейчас: когда человек не верит, то... начинает блуждать.
А где путь, тропа эта, к озеру?
— Да вот я на ней стою. Ты чего в самом деле?
— Надо же,— рассмеялся он,— значит, крутился где-то тут — считай,
на одном месте. Заблудился я, Варя...
— Но зачем ты здесь-то ходишь? — продолжала недоумевать она.—
Оттуда, что ли, идешь?
— Я давно оттуда. Видел с дерева и гостей, и все — от и до. А потом
заблудился.*
— Видел, значит? — промелькнул в ее глазах испуг.— А если бы сучок
сломался? Если бы они услыхали? Разве так можно — под носом у них...
Тебя же деда специально спрятал, чтоб никакой опасности, а ты... Глупый
ты, вот что я скажу.
— Ну...— он набрал полную грудь воздуха и выдохнул с шумом,—
и ладно, раз такая петрушка. Будем считать, что обошлось. Пошли, забе-
рем за озером вещи. А то не найду я тут без тебя ни черта.
Пока шли туда, а потом обратно, Варя порассказала о «гостях».
— Они вообще-то не особенно подозревают тут. Предполагают,
что прошел ты вдоль шоссейки дальше. А сюда приезжали на всякий
случай. Сказали: коль явится, то надо, мол, с ним по-хорошему — не злить
ничем, чего ни попросит, все дать. А я и думаю себе: мы с ним по-хорошему,
догадались и без вас.— Она улыбнулась.— Сказали, чтоб деда для меня
сигнал устроил. Иду я, скажем, на кордон — и вижу издалека сигнал.
Значит, явился ты, находишься там, у деды. И тогда надо мне поворачи-
вать обратно, сообщить в сельсовет. И просто так сообщать велели
после каждого прихода сюда — была, дескать, все нормально.
— А изгородь-то зачем же они ломали?
— А это вот как раз показывали сигнал,— рассмеялась Варя.—
Издалека, мол, видно. Оторвана с одной стороны жердь — значит, пре-
ступник на кордоне, а на месте она — преступника нету.
На подходе к кордону Евгений вдруг замедлил шаг и махнул рукой:
— Погоди.
Она остановилась, удивленно глядя на него, а он стал наблюдать
из-за ветвей за двором и домом. Во дворе стояла Ленка.
— Ты чего? — не поняла Варя.— В чем дело-то?
— Чего, чего... Привычки мои волчьи — вот чего. Разве не могут
эти умные вернуться?
— С какой стати...
— А если углядели где-нибудь во дворе след моего сапога или еще
что-либо усекли? Сделали вид: порядок, дескать, пошли мы, спасибо
вам. А сами потом... врасплох. Может быть или нет?
46
— Я... как-то и не подумала.
— А я вот подумал. Конечно,— усмехнулся он криво,— наверно,
похоже на болезнь... Похоже ведь?
— Не знаю...
— Да сам чувствую. Но без такой болезни мне, видать, сейчас нельзя.
Хм, добавка к той, к свободной...
— Тогда... пойду сначала одна. Выйду на крыльцо и махну тебе.
— Это если там никого постороннего. А если есть? — Евгений улыб-
нулся.— Только уж не отрывай жердь-то.
Варя тоже улыбнулась, но через силу как-то, словно принудила себя.
— Если кто есть, то махать не буду, сразу обратно в дом.
Из дома Варя вышла сразу же, махнула. Появился на крыльце и дед.
Евгений поднял свернутые одеяло с полушубком, снял с сучка сумку
с нетронутой едой и пошел к ним. Радостно встречал его возле двора
Васек.
Андрей Арефьевич был подавлен, сумрачен — сказалось, видно, пе-
режитое напряжение.
— Ты куда же все-таки собрался-то? — спросил вдруг он.— Не таись.
— Чего мне от вас таиться, я уж все, считай; о себе выложил. В Юж-
ную Осетию мне надо прорваться.
— Это... на Кавказе. Да там ведь война.
— Правильно, там стреляют. А ты откуда знаешь? У тебя же тут
ни газет, ни радио.
— У меня приемничек есть. Варятке вот спасибо — подарила ко
Дню Победы. Я по нему слушаю все, и про Южную Осетию слыхал.
В шкафу вон стоит — батарейки совсем выдохлись. И ты... Зачем ты туда*
с какой стати?
И Евгений рассказал.
В лагере он подружился с одним парнем, осетином по имени Хазби.
Осетин этот сразу понял «свободную болезнь» Евгения, единственный,
может, из всех почуял, что тот обязательно опять уйдет в побег. Кое-чем
Евгений поделился с ним, и Хазби покачал головой: дескать, зачем
без пользы бегать, надо с пользой бегать. И дал понять: мол, тоже хочу
уйти, но уходить лучше поодиночке. Евгений тоже так думал да и хорошо
знал по опыту. Если удастся оторваться, сказал Хазби, то пробивайся
к нам в Южную Осетию, там помогут. Будешь настоящее мужское
дело делать. Южная Осетия не хочет с Грузией, хочет с Северной Осетией,
которая с Россией. А грузины не дают — села жгут, виноградники
топчут, убивают даже стариков и детей. Надо защищать осетинскую
землю, людей. Осетинам пользу принесешь — России пользу принесешь.
Иди туда, зачем бегать без толку? Документы дадут, возьмешь другую
фамилию. Какая тебе разница, если и эта фамилия придуманная.
У нас не выдадут никогда. И Хазби назвал адрес, помог заучить несколько
осетинских слов. Придешь по этому адресу, объяснил он, произнесешь
слова — и примут, все сделают как надо. Гораздо лучше будет — посове-
товал — если придешь с оружием. Там, глядишь, и встретимся.
— Чего тебе там делать, в Осетии-то? — опять заволновался Андрей
Арефьевич.— У них свои счеты, разберутся без тебя. Это же... все равно,
что в чужую семью лезть. Или... два соседа дерутся, а третий лезет
заступаться за кого-нибудь из них. И они оба начинают валтузить того
самого заступника. Пойми ты.
— А куда мне деваться? Здесь меня будут гонять и травить, как пар-
шивую собаку, пока не загонят обратно в лагерь. Все, хватит. В лагерь я
больше не ходок. Лучше пулю схлопотать. Все, с этим решено. А там...
хоть людей защитить. Нет у меня другого выхода. Ну? Где он? Может,
ты знаешь или еще кто?
— Бог знает.
— Бог знает, а я не знаю.
— Плохо, значит, спрашивал у него. А видать, и совсем не спра-
шивал. Эх...
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
47
Андрей Арефьевич поднялся и вышел вдруг из избы.
Вылез из-за стола и Евгений, взяв сигареты, пошел на крыльцо.
Старик сидел там. Парень закурил и присел рядом.
— В голову лезет всякое,— сказал Андрей Арефьевич.— Давеча ты
послал Варятку вперед, чтоб глянула,- нет ли тут кого, и я подумал:
а ведь вправду могут... Старшой ихний чего-то уж больно присматри-
вался к избе. А сейчас вот сижу, и предчувствие какое-то... Может,
лучше пошли бы с Варяткой куда-нибудь, грибов бы, что ли, посбира-
ли — ночи теплые, должны быть грибы.
— Да я уж тут наследить успел.
— Подмету опять двор. И в избе тоже устрою повнимательней.
И лягу — чего-то полежать клонит.
13
Ушли они километра за полтора — здесь был высокий стройный
березняк, и рябило в глазах от белизны стволов. Манило дальше и дальше
меж них по устланной желтым листом земле, и временами сердце
замирало вдруг от щедрого солнечно-березового света.
Васька не взяли — Андрей Арефьевич оставил его на случай, если
появятся те, чтоб предупредил лаем.
Автомат Евгений нес с собой.
— А если они, к примеру, выйдут из-за деревьев,— спросила Варя,—
ты что же — стрелять начнешь?
— Не знаю. Знаю лишь одно: больше я им не дамся.
— Но ведь они тоже будут стрелять. Могут в меня попасть, а мне
надо ходить к деде. И ты... неужели тебе все равно, только бы не даться?
— Не знаю я, Варя,— болезненно поморщился он.— Не знаю я ничего,
и не спрашивай ты меня об этом.
Грибов попадалось много, и, набрав полную корзинку, они вышли
к кордону возле озерка, которое лежало позади огорода. Тут, у прясла,
стояла скамейка, врытая в землю,— Евгений впервые увидел ее. Варя
подошла к скамейке и молча села.
Он поставил корзинку с грибами и сквозь ветви стоящих на огороде
вишен внимательно присмотрелся к дому и двору. Ленка чесалась
о стойку крыльца, все вроде было спокойно. А по огороду уже мчался
к ним Васек — зачуял. Он проскочил между вишен, перелетел через
жердь прясла мимо Евгения и бросился к Варе. Она стала гладить собаку,
ласково трепать за уши. Евгений подошел и сел рядом.
Сидели без единого слова и смотрели, как, убирая с воды золотистый
блеск, уходит за вершины деревьев солнце.
Сидели и слушали осеннюю тишину. И вдруг он попросил:
— Варь... положи руку мне на плечо.
— Зачем?—удивленно вскинула она голову.
— Холодно.
И, вглядевшись в его лицо, Варя осторожно положила ему на плечо
РУКУ-
На удивление стояли дни — сухие, теплые, совсем почти без ветра.
Андрей Арефьевич с Евгением допилили дрова, и старик терпеливо
учил его, показывал, как надо колоть их — не умел парень и этого.
— Я в кино видал,— сказал Евгений,— там по-другому кололи. Топор
вонзят в чурбак, перевернут и лупят обухом о колоду. И чурбак раска-
лывается.
— В кино он видал...— ворчал Андрей Арефьевич.— Глупых людей ты
там видал — и топор уродуют, и силы не жалеют. Топор-то, он для
чего? Рубить — понял? Дрова если рубить, то поперек можно — нетолстые,
сучки, к примеру. А повдоль-то их не рубят, а колют. Для этого колун
предназначен. Вот погляди: гоп! И она идет на раскол. Попадай только
48
точно, чтоб раскол шел между сучков. Сначала пополам чурку, потом
половинки эти пополам. И не гони колун в чурку со всей силой, а то поло-
винки разлетаются в разные стороны — бегаешь за ними. С чутьем бей —
на какой чурбак сколько силы надо, чтоб jdh мягко разваливался.
Душой действуй, а не дурной силой. Чутье пойдет — значит, научился.
Понемногу Евгений освоил эту премудрость.
Потом Андрей Арефьевич решил обкосить возле озерца зеленую
мягкую траву, и опять Евгений учился. Здесь было посложней, по-
потеть пришлось как следует, однако докашивал он сам уже — и коса
больше не втыкалась в землю, и траву приноровился хоть и не брить
по-настоящему, но все-таки и не мять.
— Ну вот,— посмеивался старик,— женишься на деревенской —
она на тебя не обидится. Хоть что-то да будешь уметь.
— На Варе, к примеру...— улыбнулся Евгений.
— На Варе...— помрачнел Андрей Арефьевич.— Варятке, конечно,
пора бы, но ты же у нас в Осетию собрался. Воин за Россию...
Пропала улыбка и у парня.
— Да, сижу здесь...— глядя под ноги, сказал он.— А давно бы пора
сорваться. Скоро холода пойдут, тогда пробиваться намного трудней
будет, по опыту знаю.
— Куда тебе сейчас — они небось всех вокруг предупредили.
— Сейчас нельзя, это точно. Нутром чую — если пойду — залечу.
Был бы бандюгой,— усмехнулся он,— тогда плевое дело. А тут... охота
никого не зацепить.
— А Варятка-то...— помолчав, спросил Андрей Арефьевич,— чего ж,
или нравится тебе?
— Варя,— поднял голову парень,— она своя.
Вечером, после дел, любили они посидеть за углом сарая. Старик
поставил к стене два чурбака, и хорошо было тут, на предвечернем
неярком солнышке. К тому же наиболее безопасно — если появится
кто, то Васек залает, и стоит лишь пройти вдоль стены, перебраться
через прясло, и ты уже в лесу. С автоматом Евгений не расставался.
Нынче повыдергали и убрали в подпол свеклу, морковь. Капусту
старик оставил на грядках — сказал, что рановато пока ее рубить, пусть
стоит себе, крепчает до заморозков. Потом заменили две подгнившие
нижние жерди в прясле, доложили в поленницу дрова. И, управившись,
пошли, привычно уже, за сарай, сели. Евгений поставил к стене автомат,
закурил. И тяжело вздохнул — раз, другой.
— Ты чего-то нынче совсем смурной,— сказал старик.— Молчишь
и молчишь весь день.
— Тоска у меня, дед. Мысли лезут всякие...
— Насчет Осетии, что ль?
— Да нет. И хватит ты о ней. Я вот... понять не могу, почему проис-
ходит такая жизнь.
— Какая?
— Ты не думай, я хоть и мало пожил, но жизнь чуять научился
снизу доверху и сверху донизу. И вижу: идет вокруг сволочное смыкание.
— Какое еще смыкание?
— Да те, которые наверху, и всякая беззаконная подлота. Они
между собой... Короче, смыкаются, гужуются. Даже в лагере у нас хо-
рошо видно. Начальство там... С теми, за кем покрупней дела, они по-
ласковей, поглядывают на таких совсем по-другому. Дескать, я тебя
понимаю, и ты меня понимаешь. И через них нас держат в руках. И мы,
простые, терпим двойное издевательство — и от начальства, и от этих
тузов козырных, у которых руки пахнут деньгами и кровью. И на воле...
Я давно понял — на воле то же самое, только пошире во много раз.
У верхних смыкание с любым жульем. Скажем, с директором торга,
с начальником базы. А эти завязываются на сволочей пониже — завмаг
там или завскладом. А уж те с настоящими оторвягами держат связь:
толкнуть-продать, припугнуть кого, с дороги убрать. Смыкание от боль-
49
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
ших верхов до самой подлой швали. И все они нами правят — ясно?
А мы?.. Мы под ними, как стадо злых голодных собак. Питаться нам
нечем — эти сомкнутые все к себе гребут, и...— Евгений усмехнулся
зло,— пошло у нас питание друг другом. И кого в первую очередь сжи-
рают? Кто лучше, кто с совестью — вот кого. Мешают ведь, значит,
надо сожрать. Тебя сжирают, Варю сжирают, меня... то же самое, хоть я,
может, и не из лучших. Все равно — жрут за то, что сожрать себя не даю.
Так-то вот, дед. Ты не думай, кое над чем и я башку-то помучил. Только
вот... гляжу и не понимаю: от каких причин, почему это происходит?
Ну почему — можешь ты мне сказать?
— Могу,— ответил Андрей Арефьевич.— Сдвинут светильник.
— Чего?
— Светильник, говорю, сдвинут.
— Ты о чем? Какой еще, к чертям, светильник?
— Пойдем-ка в дом — есть у меня книжица, я тебе прочитаю допод-
линно. Пойдем, пойдем, если уж охота знать.
— Хм... Ну, пошли.
В избе старик вынул из шкафчика старую, толстую и пожелтевшую
от времени книгу без обложки и сразу раскрыл ее на нужной странице —
там у него была закладка. Потом достал старые, скрепленные тонкой
проволочкой очки и, нацепив их, прочитал: «Итак, вспомни, откуда ты
ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе
и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься».
— Вот,— сказал Андрей Арефьевич.— Пришел и сдвинул. Тебе, на-
верно, непонятно?
— Тут... чего-то со смыслом. В темноте мы, что ль?
— Я насчет этого так обдумал. Есть два света — один для глаз,
а другой длячдуши. Для глаз — вот он, кругом. При нем ты видишь меня,
я — тебя, все окружающее видим. А для души свет — при том человеку
становится ясно, кто ему родной, кто чужой, что хорошо, что плохо, что
можно делать, а что нельзя. Ну и представь: взяли да и убрали его, который
для души-то. И какая же получается штука? Мрак душевный получа-
ется. А во мраке родной кажется чужим, чужой — родным, хорошее
за плохое принимается, а плохое — за хорошее. Самое вредное, к примеру,
действие, а человек думает: только так, мол, действовать и надо. А самые
нужные дела считает необязательными, даже позорными. Можно с чем
сравнить: например, ночью много людей в избе, и стоит в середке
свечка. И ты видишь, кто чей да какой он. А отнеси эту свечку в самый
дальний угол — тогда тебе красивое лицо уродливой харей покажется.
И не узнаешь никого толком. Такое мое разумение.
— Интересно... А за что же светильник-то сдвинули?
— А здесь вот сказано: «...имею против тебя то, что ты оставил
первую любовь твою».
— Первая любовь... Женщины-то при чем тут?
— Эх, Женька, поистине глупеныш ты. Самая первая-то любовь
какая была у человека? Любовь к Богу, который его создал, к миру,
к земле, ко всему сущему, Богом опять же созданному. А женщины — это
уж потом. Написано же: «...вспомни, откуда ты ниспал, и покайся...»
Дескать, забыл ты, кто тебе жизнь-то дал, забыл, что ему обязан всем,
и пошел вертеть-крутить по-своему, гордыню великую нажил — сам себе
голова. Вернись, мол, к нему, попроси прощения и старайся привести
себя к прежней праведности. А мы вернулись, попросили? Нет, не просим
как следует, не покаялись. Вот за это и сдвинут светильник, за это
и муки.
Парень не сказал больше ничего, снял сапоги и лег на кровать, закинув
руки под голову. Андрей Арефьевич взял сковороду с картошкой, кото-
рую не доели утром, пошел в сенцы разогревать на керосинке. Потом
вернулся, стал резать хлеб.
— Чего-то Вари долго нет,— подал наконец голос Евгений.— Может,
завтра придет.
50
— Да прошло-то всего три дня. Рано ей, теперь если только в конце
недели.
За ужином не говорили почти ни о чем, и Евгений забывал
иногда про еду, держа вилку перед собой, смотрел в окно неподвижным
взглядом.
— Да, дед...— вздохнул он.— Остались мы, значит, без светильника.
14
Утром через открытое окно Евгений услышал вдруг доносящийся
из леса прерывистый шум двигателя.
— Кто-то на мотоцикле,— бросился он к висящему на спинке кровати
автомату.— Ты же вроде говорил, что нельзя проехать сюда ни на чем.
— Да на мотоцикле-то, может, и проедешь...— растерялся Андрей
Арефьевич.— Завалы если стороной с ним обходить.
Шум приближался, переходя временами в рев, и вскоре уже залился
злым лаем Васек.
— Вот так номер,— замер с автоматом в руках Евгений.— Сторо-
жился я, сторожился, а... может, и кордон-то уж давно окружен.
Он щелкнул затвором — дослал в ствол патрон. Потом приблизился
сбоку к окну, глянул. Как раз в это время человек на мотоцикле подъехал
к воротцам и выключил мотор. Васек бешено бросался на него, тот начал
отбиваться ногой.
— Чего ты стоишь? — обернулся к старику парень.— Посмотри, что за
деятель.
Андрей Арефьевич подошел, тоже стал вглядываться. Собака кида-
лась на приехавшего все злей, и, не выдержав ее натиска, он вдруг
опрокинулся вместе с мотоциклом. И, прижатый к земле, замахал руками,
завопил что есть силы:
— Андрюха! Туды твою мать, где ты там?! Вылезай скорей, а то
сожрет ведь он меня.
— Господи,— сказал старик.— Это же Федька.
— Какой еще Федька?
— Да моей знакомой, Вероны сын.
— Чего ему тут надо?
— Может, с нею что, а может... С похмелья он в любые дебри попрется.
Мотоцикл откуда-то... Так. Быстро давай-ка в то окно. И... стой за углом.
А когда подойду с ним к крыльцу, то можно в сарай — тогда уже не видно
будет, как ты туда прошмыгнешь. Я крикну. Крикну тебе... «Васек, иди
в сарай!» Лезь на сушило. А в лес лучше не суйся, мало ли чего... Я поста-
раюсь быстро его спровадить. Пойду скорей, а то Васек там с него и штаны,
и шкуру донизу спустит.
Андрей Арефьевич вышел, а Евгений оглядел все в избе внимательно,
быстро убрал со стола на полку вторую миску с ложкой, кружку. Поправил
впопыхах кровать и, схватив ремень с подсумком и ножом, повесив
автомат на шею, распахнул окно и потихоньку вылез. Потом осторожно
прикрыл за собою створки и притаился за углом дома. Слышно было,
как дед усмиряет Васька, но тот еще лютился, лаял.
— Сколько можно звать-то тебя?! — злился на старика приехав-
ший.— Убери, говорю, к чертям своего волкодава, он, зараза, мне руку
прокусил!
— Нечего было махать руками!
Наконец Васек успокоился, и они заговорили приглушенно —
слов уже нельзя было разобрать. А вскоре Евгений услышал громкое:
— Васек, иди в сарай!
Бесшумно преодолев расстояние между избой и сараем, он осмотрел-
ся в полумраке, потом опоясался ремнем с магазинами и ножом
и выглянул чуть-чуть. Крыльцо скрывал угол дома, ни деда, ни Федьки
отсюда не было видно. Но стояли они там — доносились обрывки
фраз. Андрей Арефьевич как будто убеждал в чем-то Федьку, а тот не
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
51
соглашался, психовал. «Выжрать, наверно, охота, просит,— подумал Евге-
ний.— Выйти бы сейчас и дать как следует по рогам, чтоб до мотоцикла,
безрогий, кувыркался».
Он забрался по лестнице на сушило, стал смотреть, где тут получше
устроиться. Справа — лежало сено, а слева... Ему сделалось не по себе —
в левой стороне стоял, опираясь на стропилину, гроб, а к нему был присло-
нен крест, дубовый, наверно. «Неужели...— замерло сердце,— дед все
это для себя?.. Конечно, а для кого же еще?» Несколько мгнове-
ний Евгений не мог двинуться с места — стоял и взирал оцепенело на су-
ровые и в то же время будничные атрибуты смерти.
Потом он пробрался по сену в конец сушила и обнаружил здесь
дверцу. Снял крючок и попробовал на всякий случай открыть — она рас-
пахнулась сразу же. Спрыгнуть если придется — не так уж и высоко,
а лес в двух шагах. Разговора деда и Федьки с сушила не было слышно,
а может, они зашли в избу. Евгений потрогал кровлю со стороны двора —
старые, подгнившие кое-где драницы, и одна из них шевельнулась. Ему
удалось немного сдвинуть драницу, образовалась щель. Через нее видны
были двор, крыльцо. Действительно, наверно, дед увел Федьку в дом.
Возле крыльца, все еще не в силах успокоиться, ходил туда-сюда один
лишь Васек.
Парень лег на сено, положил рядом автомат. На душе было нехорошо,
и не столько беспокоил его приезд Федьки, сидящего сейчас в доме,
сколько угнетали стоящие за творилом гроб и крепкий дубовый крест.
Послышался со двора сдержанный кашель, и он увидел в щель
спешащего к сараю деда. Евгений подполз к творилу; старик вошел
в сарай и, глянув наверх, встретился с ним взглядом.
— Я ему там налил...— задыхаясь от волнения, зашептал Андрей
Арефьевич.— Оставалось-то у нас... А мне, Женя, надо скорей в дерев-
ню. И, похоже, одним днем не обернуться. А ты тут хозяйствуй,
корми всех — видал, наверно, как я-то делаю. И сам тоже... сготовишь
там себе чего-нибудь. Только поосторожней будь, не горячись, если что.
Ну, я пошел, а то, неровен час, вылезет еще, сюда попрется. Может...—
обернулся старик у выхода,— Варя придет, если я задержусь.
Парень только раскрыл было рот, чтобы спросить, в чем дело, почему
обязательно надо в деревню, но дед уже исчез. Через некоторое
время послышался со двора разговор. Евгений наблюдал в щель, как
спустился с крыльца дед, а за ним Федька. Это был чернявый, сухостой-
ного склада мужик в обвисшем темном пиджаке, с узкой проплешиной
от лба до затылка. Сейчас он успокоился, держался с развязной насмеш-
ливостью. «Сразу видать —гнида,— подумал парень.— Не зря у меня
руки на него чешутся. Еще уронит деда где-либо в буреломе». И вторично
появилось вдруг острое желание пойти и надавать пинков нахальному
типу. А деду сказать: ты что, мол, с ума сошел — ехать на мотоцикле
с таким паскудным недоделком? Он слышал, как старик приказывал
Ваську:
— Сторожить! И чтоб никуда мне ни шагу! Крепко сторожить —
понял?!
Васек сидел в позе «смирно», лишь едва заметно помахивал хвостом:
понял, дескать.
Федька завел мотоцикл, и тот взревел на всю округу от предельно
выкрученного газа. Дед неуклюже устроился на заднем сиденье, и, резко
рванув с места, они замелькали между деревьев.
Парень слез с сушила и пошел к крыльцу. Собака радостно
бросилась к нему.
— Ну, вот, Васек,— опустившись на корточки, обнял ее Евгений.—
Остались мы с тобой за хозяев. Что бы это значило?
Не вернулся дед ни вечером, ни на следующий день. Не было и Вари.
Усиливалась на душе тревога. Выходя на крыльцо, Евгений прислуши-
вался к каждому лесному звуку, к каждому шороху. Он старательно
52
выполнял все, что велел старик,— готовил пойло Ленке, кормил кур,
Васька и Анфису. И белке, питавшейся большей частью самостоятельно,
не забывал дать сухой грибок, когда та появлялась,— так частенько
делал дед. Кончился хлеб, и Евгений стал размачивать сухари, которые
лежали в мешочках на печке.
Время от времени приходила мысль: сколько можно торчать тут? Пора
уходить и пробираться дальше, как задумано. Но глубинное чувство,
на которое, умудренный опытом беглого, он привык полагаться, под-
сказывало: нет, сейчас ни в коем случае нельзя — опасно. И сразу же
начинал корить себя: люди из кожи вон лезли, вытащили из такой
тяжкой болезни, укрывают-берегут — на преступление, можно сказать,
пошли, а ты хочешь смыться по-тихому, будто глубоко плевать на них
тебе. Что подумает Варя? Сказала же — нас теперь двое у деда. Даже
Васек вот — как он посмотрит тебе вслед? Предатель, мол, а гово-
рил — оба мы с тобой за хозяев. А дед? Наверно, ведь не так просто
задерживается там — какая-нибудь вышла загвоздка, закорючка. И Ва-
ри нет. А вдруг он заболел в деревне, слег?
С каждым часом возрастало в нем беспокойство, и Евгений старался
как можно меньше находиться в доме. Подолгу сидел на скамей-
ке за огородом или брал корзинку и уходил за грибами, не
слишком удаляясь от кордона. Васька он оставлял сторожить, и тот слу-
шался — с неохотой, но оставался. Возвращаясь, Евгений долго
высматривал из-за кустов, не изменилось ли что во дворе, нет ли какой
опасности. И только после этого шел к дому, но опять-таки с большой
осторожностью — держа руку на автомате возле спускового крючка
и прижимая оружие к боку. Наскучавшийся Васек радостно встре-
чал его.
Близился к концу уже третий день. Евгений сидел у озерка,
и в душе у него царила полная сумятица: в чем дело, что там у них
стряслось? Если не придут к ночи Варя или дед, решил Евгений,
то и нечего больше испытывать судьбу — утром пораньше надо
уходить.
Васек на сей раз был с ним — сидел рядом серьезный и
тихий. Чувствовал, видать, что Евгению сейчас не до него, да и сам,
наверно, беспокоился, почему так долго нет ни деда, ни Вари.
Погода изменилась — к вечеру затянуло небо сплошной низкой облач-
ностью, подул свежий ветер. Он порывами налетал на деревья,
охапками срывая с них последние листья, а те долго и суматошно
кружились в воздухе, прежде чем опуститься на воду. И сгоняло их все.
зябкой рябью в дальний угол озерка — там накопилось обширное
желтое покрывало.
Собака вдруг'насторожилась и, подбежав к пряслу, стала вглядывать-
ся в сторону двора. Хвост ее напряженно подрагивал. А в следующее мгно-
вение, подвизгивая от нетерпения, Васек уже вихрем несся по огороду.
Разглядел наконец в сумраке старика и Евгений — седая голова
Андрея Арефьевича белела над воротцами. И парень тоже, сорвался с
места — забыв о всякой осторожности, лихо перемахнул через
изгородь и бросился к деду напрямую.
Подбежав, Евгений растерялся: дед едва держался на ногах, был
бледный, осунувшийся. Идти дальше он не мог — уцепившись за верхнюю
перекладину, тяжело припал к воротцам. Сумка валялась у ног, буханка
хлеба выпала из нее.
— Зачем ты...— рывком сдвинув автомат за спину, парень подхватил
старика и осторожно повел к крыльцу.— Сумку еще какую-то...
Неужели пешком шел?
— От шоссейки пешком...— едва слышно пролепетал Андрей Арефье-
вич.— Мне бы сейчас лечь. Болит...
— Что же этот козел обратно-то не довез? Эх... зря я его тут землицы
пожрать не заставил.
— Он... лежит, пьяный совсем. А ты... не надо, не ругайся.
53
БОРИС ШИШАЕВ НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
В избе Евгений помог деду снять пиджак, быстро расшнуровав,
сдернул с его ног старые стоптанные ботинки, и вскоре Андрей
Арефьевич уже лежал на кровати, укрытый полушубком, смотрел на
парня обостренным каким-то и очень ясным взглядом.
— А Варя где же? — опустился тот рядом на корточки.—
Почему она тебя одного-то отпустила?
— Варя... уехала Варя.
— Куда?
— Послали учиться. Чего-то там... доить по-новому. Она не хотела
ехать, а я настоял.
— И надолго она?
— Недели, может, две. Ты не беспокойся. Я в сельсовете был.
Председатель сказал — возле Пореченского охотхозяйства какой-то с
оружием. Видели... тоже издалека. Думают, что ты. А был браконьер,
наверно. Значит, сюда им теперь без надобности.
— А где оно, это охотхозяйство?
— Совсем в другой стороне. За шоссейкой далеко.
— Что у тебя хоть болит-то? Сильно?
— Сильно. Кругом одна боль.
— Может, лекарство какое? Скажи, ты же знаешь. И поесть ведь
надо тебе.
— Я... мы поели. Все как полагается. Ты сам-то здесь...
на одной картошке. Сумка... Сумку у ворот оставили. Сходи при-
неси. Там кутья... все там. Помяни.
— Чего поминать, кого? — не понял Евгений.— Ты скажи, чем помочь.
Есть же травы, корешки — мне-то готовил. И я тебе сварю враз, только
объясни потихоньку.
— Сумку принеси, помяни.
— Да о чем ты? Кого поминать? Или уж умирать надумал?
Я вот те умру.
— Разве я... не сказал? Верония... похоронил ведь ее.
— Так значит...— привстал от удивления парень,— ты хоронил...
— На руках у меня умерла. А похоронить путем/, пять старух
нашлось добрых и мужиков трое... за водку. Варя кой-чем помогла.
Если б ей не уезжать... Но ничего, справились. Все как пола-
гается. Ты помяни. А то Васек... опередит враз. Там, в сумке-то... и
мясное есть.
— Эх... Зачем тащил-то? Не тащил бы — может, и ничего.
— Помянуть надо. Святое дело.
Парень пошел за сумкой, и когда был уже у двери, Андрей Арефьевич
позвал тихонько:
— Женя...
Тот обернулся.
— Покаялась Верона,— сказал старик.— Перед самым концом...
а покаялась. И я... попросил у нее прощения. Слава тебе, Господи.
Вернувшись в дом, Евгений увидел, что дед в забытьи. Губы его
едва заметно шевелились — видимо, шептал что-то в бреду.
15
Лампа стояла на столе с прикрученным фитилем и освещала
избу тусклым красноватым светом. Евгений лежал на топчане и думал:
«Так-то вот оно... Пришлось нам с дедом поменяться местами...»
Он почти не спал. Окутывала временами вязкая дрема, но едва дед
начинал опять стонать в бреду, все напрягалось у Евгения в душе, и, под-
нявшись с топчана, он брал лампу, подходил с нею к кровати.
Дыхание старика было редким, словно бы рывками, и после
каждого такого вздоха пробегала по его телу быстрая судорога.
Временами он бормотал что-то, и Евгений различал отдельные сло-
ва, но так и не мог ни разу уловить связи между ними.
54
Очень хотелось хоть чем-нибудь помочь деду, но как это -сде-
лать, парень не знал. Сильного жара вроде бы не было, однако
Евгений намочил в холодной воде полотенце и, свернув его, поло-
жил на лоб старику — может, все-таки станет легче. И действительно
как будто полегчало — Андрей Арефьевич перестал стонать. Но через
некоторое время стоны возобновились, и сделалось парню от своего
бессилия и вовсе муторно. «Если попробовать разбудить как-нибудь,
привести его в себя? — думал он.— Может, сказал бы, чем облегчить...
Но ведь кто знает,— а вдруг еще хуже станет ему. Нет, наверно,
все же нельзя трогать...»
Евгений вышел на крыльцо и позвал Васька. Собака ступила в
избу осторожно — видно, сразу же поняла, что с хозяином
беда. Подойдя к нему, Васек постоял немного в растерянности, а
потом лизнул руку Андрея Арефьевича, свесившуюся с кровати.
И дед перестал вдруг стонать, а через мгновение произнес явственно:
— Пришел...
Но тут же опять забормотал несвязное, и собака легла рядом на
полу, свернувшись, горестно положила голову на лапы.
Очнулся Андрей Арефьевич на рассвете.
— Сынок...— произнес он едва слышно.
Евгений взлетел с топчана, словно подброшенный пружиной, склонил-
ся над ним. Старик лежал на спине. Щеки у него ввалились глубоко,
лицо казалось восковым.
— Дед...— от волнения у парня затряслись руки.— Деда...
Слава Богу. Ты только погоди, не теряй больше сознания. Скажи:
какую траву...
— Не пеле...— произнес тот.— Не пере... живай. Сха... Скажу.
Там... на полке корешки... наверху... газете.
Бросившись к полке, Евгений сразу же нащупал сверток, развернул
впопыхах.
— Ну? Сколько? Как?
— Три... Нет, шесть штук, шесть. Воды... на кело... синке пол... пол...
— Поллитра?
Андрей Арефьевич показал глазами: правильно, мол.
Евгений кинулся делать лекарство.
Дед сильно мучился.
— Господи...— шептал он.— Как болит... Боль... боль... Наверно, много
виноват... перед тобой, Боже мой правый... Прости...
Васек с грустными глазами сидел неподвижно возле кровати.
Отвар, как показалось Евгению, очень долго не остывал. Но на-
конец, приподняв деду голову, парень стал поить его и почувствовал
всем своим существом, насколько мучительно для старика это, не-
большое вроде бы, напряжение. Выпил к Андрей Арефьевич пол-
кружки.
Через некоторое время стало заметно, что ему легче. А еще минут
через двадцать он слабым голосом, но уже довольно внятно, сказал:
— Теперь, Женя, слушай... Я, значит... скоро буду помирать.
А ты, сынок... похорони уж меня.
— Да ты что, дед! — встрепенулся парень.— Тебе уже вот лучше.
И даже не думай...
— Не надо,— перебил Андрей Арефьевич.— Ты слушай, а то времени
мало. Легче мне — это ненадолго. Корешок такой — боль приглу-
шит, подымет кровь... А потом оно опять... Перво-наперво достань из
шкафа... там, в углу в самом... большой такой сверток. В новую просты-
ню завернуто. Доставай.
Евгений открыл шкаф и, нащупав, достал оттуда то, что просил
дед, положил на край стола.
— Вот, значит...— продолжал тот.— Здесь смертное — и постелить в
гроб, и одеть меня. Гроб на сушиле. И крест тоже там. Да ты видал,
наверно...
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
55
— Видал.
— Крест вообще-то не сразу надо ставить. Земля садиться будет...
Но ты уж... лучше сейчас. А то... через полгода-то... кто знает... А в сарае,
в левой стороне, стоят звенышки для оградки... прямо со столбиками.
Только вкопать и соединить — это недолго. Без оградки-то... мало
ли, еще кабаны зайдут, будут ворочать могилу мордами своими...
И скамейка там готовая — тоже только врыть. Варе посидеть, и ты
если... А могилу... Могилу копай на задах, возле вишен. От вишен сюда
метра три отступи... И... на восток лицом... Чтоб, значит, ногами туда,
где встает солнце.
С каждой минутой Андрей Арефьевич слабел — боль опять
завладевала телом.
— Прости меня, сынок, Христа ради,— сказал он.— Прости... если
я чего не так...
— Господи,— схватил его за руку парень.— Зачем ты, дед?
Это мне надо... Может... если б не я, не притащился сюда, то ничего
бы такого и не было. Это ты меня прости. Столько сил со мной истратил...
— Не надо. Я считаю... Бог тебя послал. И наоборот... продлил
дни-то. Так что... не убивайся.
— Да ты же ведь жизнь мне спас. А сам...
— Я тебе спас жизнь,— попытался улыбнуться Андрей Арефьевич,—
а ты меня... похоронишь. И мы с тобой... квиты будем, вот так-то.
У парня перехватило горло.
— Не плачь,— из последних сил говорил старик.— Ты... Кровью себя...
не надо, не пятнай. У... у... устоять стремись. И Варю... если устоишь...
не забудь о ней. Помоги. Спаси тебя Бог.
Андрей Арефьевич попытался поднять руку — она лишь шевельнулась,
но не поднялась. Евгений склонился, осторожно взял деда за плечи и при-
жался щекой к его лицу. И понял, что тот плачет.
Вскоре старик уснул. Дышал он вроде бы помягче и больше не
стонал.
За окнами было хмуро — лил дождь, и гулял в вершинах
деревьев ветер. Евгений долго сидел у стола, ссутулившись, положив
на колени свои большие руки, и смотрел на деда. Потом тяжело
поднялся, пошел к топчану и лег. И тоже уснул почти сразу же,
словно провалился в бездонную тьму.
Проснулся он внезапно, с испугом — словно кто-то громко гаркнул в
ухо. Однако стояла тишина, отчетливо стучали ходики. Евгений вскочил и
кинулся к кровати. Дед лежал на спине с закрытыми глазами и больше
не дышал. Лицо было спокойным и строгим, ни малейшего следа
недавних мучений не осталось в его чертах. Парень медленно опустился
на пол, привалился к кровати спиной и, уставившись в окно в одну
точку, стал гладить сидящего рядом Васька.
16
Хоронил он деда на третий день, как тот просил.
Лежал Андрей Арефьевич в гробу одетый во все новое, вымытый, по-
бритый и аккуратно причесанный. Лоб его покрывал бумажный
венчик с ликом Спасителя и ангелами, а на груди, возле рук, Евгений
пристроил иконку — тоже Спасителя. В правую руку, которая
покоилась на левой, был вложен платок со свечой. Под образами, над
головой деда, горела лампадка.
Евгений и сам не заметил, как от одиночества начал в эти дни
разговаривать вслух — с дедом, с Васьком, с кошкой и с Ленкой тоже,
когда кормил ее.
— Так...— вздохнул он.— Пора, дед. Ты не бойся, я вынесу осторож-
ненько, даже не шевельнешься.
Двери были распахнуты. Он сдвинул гроб на столе так, чтобы тот
56
почти наполовину оказался над полом, потом подлез под него и стал
за края потихоньку стаскивать к себе на спину. А когда почувство-
вал, что гроб уравновесился на спине, то понес его из избы, стараясь
держать ровно, не задеть нигде. Выносил деда как положено — ногами
вперед. В сенях Евгений развернулся удачно и вышел на крыльцо,
спустился со своей ношей по ступенькам тоже с полным везением — даже
не зацепил ничуть.
Во дворе, возле тележки, стояли две табуретки, и опустившись по-
тихоньку сначала на одно колено, потом на другое, он поставил на них
гроб.
— Вот, дед,— распрямившись, вытер со лба пот Евгений.—
Я тебе говорил, все у нас идет — лучше и не надо. Ну...— глянул
он на Ленку, стоящую неподалеку, на Васька, который суетился
беспокойно, словно желая чем-то помочь,— прощайтесь, братцы.
И ты, дед... прощайся со своим домом.
Тележка была подперта чурбаками, стояла ровно. Евгений подхватил
гроб снизу, а другой рукой обнял понадежней и бережно перенес на нее.
Потом взял с крыльца крышку, пристроил сбоку.
— Ну что ж,— откинув ногой чурбаки, встал он в оглобли,— поехали
потихоньку.
И осторожно, стараясь не попадать на ямки, повез деда через огород к
могиле. Васек бежал рядом.
У могилы все уже было готово, чтобы опустить в нее гроб
поудобнее. По бокам, откинув землю, Евгений вбил крепкие колья, а к ним
приколотил гвоздями перекладину. Еще один кол торчал с восточной сто-
роны могилы. Два нетолстых бревешка лежали поперек над нею и два
других — на расчищенной земле за изголовьем. Он со всеми предосторож-
ностями перенес гроб на эти катки и двигал понемногу, пока тот не оказал-
ся над могилой, под перекладиной.
Веревки, которые Евгений снял с гвоздя в сенцах, были принесе-
ны сюда заранее, и, пропустив их под гробом с обеих сторон, он собрал
концы вместе, перекинул через перекладину. А потом натянул и намо-
тал на кол, торчащий с восточной стороны. А чтобы веревки, чего
доброго, не соскользнули, пришлось вбить внизу возле них с четырех
сторон по гвоздю.
— Не обижайся, дед,— говорил Евгений, вбивая эти гвозди.— При-
ходится тебя беспокоить. Но зато уж... чтоб все четко.
Когда приготовления были закончены, он положил молоток на горку
земли, постоял с минуту, глядя, не упустил ли чего, и встал на колени
перед гробом.
— Ну, дед... настала пора... Ты... ради Бога, не поминай меня лихом.
И поцеловал старика в лоб.
Васек сидел рядом, жалобно скулил.
Не поднимаясь с колен, парень посмотрел вокруг. Было тихо,
ветер угомонился еще вчера, и деревья с голыми ветвями стояли уныло,
скорбно. Потом он обратил взгляд к небу, отыскал между облаками про-
свет пошире и перекрестился. И произнес, направляя слова туда:
— Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Андрея.
Так велел дед.
Пропустив крышку между веревками, Евгений прибил ее. Вытащил
из-под гроба бревешки, и тот завис над могилой. Затем он освобо-
дил на колу веревки и, взявшись за них, упершись в кол ногой, начал
понемногу отпускать. Гроб медленно уходил вниз.
Когда Евгений закончил, день уже клонился к вечеру.
Поставив тележку в сарай, сложив там подсобные колья, бревешки
и определив по местам инструмент, он вернулся к могиле, зашел в
оградку, опустился на скамейку и некоторое время сидел молча. Потом
вздохнул и сказал:
— Говоришь, дед, квиты мы теперь?.. Да нет, наверно, еще не до
конца...
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
57
17
...Он постарался, чтоб помянули деда все. Курам насыпал полное коры-
то пшеницы — и помянут пусть, и останется на будущее. Кто знает, когда
придет Варя. Ленке притащил с огорода больших крепких кочанов.
Для белки разложил и на крыльце, и в сенях сушеные грибки —
появится Рыжок и сразу найдет. А кошку с Васьком накормил в избе.
К еде, которую принес Андрей Арефьевич в сумке с похорон
Веронии, Евгений до сей поры не притрагивался, жевал машинально
что под руку попадется, и она хорошо сохранилась в сенцах — и ночи, и дни
стояли холодные. На столе у него были и кутья, и разогретые на керо-
синке щи, картошка с мясом, и компот, и бутылка водки стояла. Все у него
было, чтоб помянуть по-настоящему,— дед позаботился.
Евгений налил стопку и, положив на нее хлеб, поставил напротив.
Потом налил себе, перекрестившись на иконы, выпил и стал есть. Водка
подействовала сразу — разошлась по телу теплом, пригасила многоднев-
ное напряжение, и сердце словно бы разжалось. Евгений жевал, но
вдруг не выдержал — со стуком опустил на стол тяжелые кулаки и,
упершись в них лбом, глухо заплакал.
18
Утром, прибрав в избе, он стащил с сушила побольше сена, чтобы Ленке
хватило надолго, перепоясался ремнем с автоматными магазинами и но-
жом и долго искал бумагу и ручку. Потом обнаружил в шкафчике
старую тетрадь, в которую были записаны молитвы, вырвал из нее чистый
листок. В выдвижном ящике стола отыскал сломанный карандаш.
Евгений очинил его, сел за стол и написал:
«Варя, наш дед умер.
Похоронил я его возле вишен, он просил. Там увидишь. Похоронил хо-
рошо, по правилам. Дед меня научил. Так что не беспокойся. Ты держись,
теперь надо держаться. Я его помянул, все у меня было. А ты поминай на
девять дней. И дальше тоже. И он просил, чтобы отслужили в церкви.
Умер 29 сентября. На другой день, как сам пришел с похорон. Еле пришел
с сумкой. Я тут всех накормил и еще дал в запас. Они тебя
дождутся. А мне надо идти. Если сумею, то как-нибудь сообщу про себя.
Прошу тебя об одном деле. Мне охота на память часы деда, которые кар-
манные. Если не жалко, ты их сохрани. И знай: я расшибусь в лепешку,
а сюда приду. А кто тебя обидит, тому враз вырву зоб. Береги тут все.
Евгений».
Он положил на письмо для надежности кухонный нож, потом взял
автомат и оглядел избу в последний раз. Вроде все нормально — кучки
еды для Анфисы разложены возле печки, вода тоже есть. Васек сейчас
сыт, а потом найдет свое в сенцах — там и ему на первое время хватит.
Избяную дверь он оставил приоткрытой настолько, чтобы прошла толь-
ко Анфиса, подложил полено. А дверь в сени приоткрыл пошире —
тут должен пролезть Васек. Кур собака сюда не пустит.
...Подойдя к могиле, Евгений опустился на скамейку и несколько минут
сидел молча. Потом оглядел все вокруг кордона долгим взглядом и
прикоснулся к холмику рукой:
— Пойду я, дед. Теперь мне время терять нельзя.
Когда вернулся во двор, Васек вознамерился было провожать, но Евге-
ний приказал сразу же:
— Сторожить! Крепко сторожить, Васек! Ну... держитесь тут. Варя
придет.
Собака все же проводила немного за воротца, а потом села на до-
роге.
— Сторожить! — еще раз приказал он.
А когда кордон скрылся из виду, то послышался вдруг оттуда
протяжный вой.
58
19
Дорога была старая, поросшая кое-где мелколесьем, местами лежали
поперек нее упавшие от ветра, гниющие деревья. Иногда она разветвля-
лась, но ни разу Евгений не сбился с пути — тропа, проторенная
Варей в обход завалов, надежно вела его. Заметны были даже следы
колесной сумки. И возникал временами след мотоцикла. Шел Евгений,
как ему показалось, больше часа, и вскоре завиднелось в прогал
шоссе.
Он выбрался на насыпь и стал ждать. Показался вдали грузовик,
и Евгений вышел на середину дороги, поднял автомат. Машина резко
затормозила. Водитель, молодой парень, оказался неробкого десятка.
— Чего на середку-то вылез? — сказал он.— Или жить надоело?
— Думал, увидишь оружие — проскочишь мимо.
— Куда тебе?
— В райцентр. Срочно надо.
Когда ехали, шофер покосился на автомат и спросил:
— Ловите, что ль, кого?
— Ловим.
— Я слыхал — убежал там один. Говорят — поймали.
— Молодцы. А у тебя сигаретки не найдется?
Парень дал сигарету, и, прикурив, Евгений с жадностью затянулся
дымом.
— Видать, достается ногам-то? — водителя тянуло на разговор.—
Тяжелая, наверно, работенка.
— Тяжелая. Не дай Бог никому такой.
В райцентре Евгений сказал парню:
— Подбрось до милиции.
— Да ладно...— нехотя согласился тот.— Тут вообще-то недалеко.
Проехали по одной улице, свернули на другую, и водитель указал кив-
ком вперед:
— Вон она, милиция. Во-он, метров пятьдесят, где мен... милиционеры-
то стоят.
— Останови здесь.
Он шел по улице с автоматом за плечом, и люди замедляли
шаг, пораженно смотрели на него. У райотдела, возле легковых
машин, стояли трое милиционеров, обсуждали что-то со смехом.
Увидев человека с оружием, с запасом магазинов и ножом на поясе, они
умолкли и, застыв, словно парализованные, ждали чего-то. Евгений
подошел и вдруг, сорвав с плеча автомат, направил на них и рявкнул:
— Ложись, ментура! Живо ложись! Лицом вниз и руки на голову!
Милиционеры попадали на землю.
— Ага,— усмехнулся, он.— Тяжелая у вас работенка.
И, поднявшись по ступенькам, не обращая внимания на людей в кори-
доре, зашагал к дежурке. Там были двое. Евгений вошел к ним, молча по-
ложил на стол автомат, расстегнул ремень с подсумком и ножом.
Эти тоже, не двигаясь, смотрели удивленно.
— Ну чего уставились-то? — опять усмехнулся он.— Берите. А то еще
раздумаю и понаделаю тут из вас дуршлагов.
Январь — июль 1991
БОРИС ШИШАЕВ. НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ
59
Поэзия Русского Зарубежья
НИКОЛАЙ ТУРОВЕРОВ
СВИРЕЛЬ ПРАДЕДОВСКОГО КРАЯ
Осенью 1920 года покидал Крым вместе с Донским корпусом,
входившим в армию Врангеля, молодой казачий офицер Нико-
лай Ту роверов. Позади были фронт Первой мировой, Ледяной
поход с Корниловым, горящий Джанкой... И выпала ему судьба,
схожая с тысячами других русских судеб: Константинополь —
Сербия — Париж; тяжелая работа за кусок хлеба мукомолом,
лесорубом, грузчиком.
В Париже Н. Туроверов слушает лекции в Сорбонне и
посещает кружок казаков-литераторов. К середине 20-х годов
стихи его стали появляться на страницах эмигрантских изданий.
Во время Второй мировой войны Н. Туроверов служил во
французском Иностранном легионе. После войны работал бан-
ковским служащим, состоял в должности хранителя библиотеки
генерала Ознобишина, устраивал в Париже выставки на исто-
рико-военную тематику: «Суворов», «1812-й год», «Казаки».
За годы изгнания выпустил пять книг стихов.
Умер Н. Туроверов в Париже в 1972 году.
Степной поход
Не выдаст моя кобылица,
Не лопнет подпруга седла.
Дымится в Задонье, курится
Седая февральская мгла.
Встает за могилой могила,
Темнеет калмыцкая твердь,
И где-то правее — Корнилов,
В метелях идущий на смерть.
Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою —
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,
Тоску безысходного гона,
Тревогу в морозных ночах
И блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.
Мы отдали все, что имели
Тебе, восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели —
Степной — за Россию — поход!
60
Последние бои
Не собирались девки в хате,
Весенний чуя хоровод;
В клети не сберегал Савватий
В ряды поставленных колод;
И опустелые загоны
Не сторожили Флор и Лавр,
Когда над полем плыли стоны
И звуки гулкие литавр.
Среди равнин и плоскогорий,
За темной массою полков,
На белом маштаке Егорий
Один водил своих волков.
Свивали поздние метели
Над Русью снежное кольцо.
И полы английской шинели
Закрыли близкое лицо.
Минуя села у опушек,
Прошли последние леса,
Глумливым эхом поздних пушек
Простились глухо небеса.
Столпясь, дрались на камнях мола,
Когда кричали корабли.
И плакал старенький Никола
В тумане брошенной земли.
* * *
Больше ждать, и верить, и томиться,
Притворяться больше не могу.
Древняя Черкасская станица —
Город мой на низком берегу.
С каждым годом дальше и дороже...
Время примириться мне с судьбой.
Для тебя случайный я прохожий,
Для меня, наверно, ты чужой.
Ничего не помню и не знаю!
Фея положила в колыбель
Мне свирель прадедовского края
Да насущный хлеб чужих земель.
Пусть другие более счастливы, —
И далекий неизвестный брат
Видит эти степи и разливы
И поет про ветер и закат.
Будем незнакомы с ним до гроба.
И, в родном не встретившись краю,
Мы друг друга опознаем оба,
Все равно, в аду или в раю.
* * *
Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля.
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля.
Но ни криков, ни стонов, ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук, —
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,
Напряглась и такою осталась
Тетива наших душ навсегда.
Черной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода.
Суворов
Ивану Лукашу
Все ветер да ветер. Все ветры на свете
Трепали твою седину.
Все те же солдаты — любимые дети,
Пришедшие в эту страну.
Осталися сзади и бездны, и кручи,
Дожди и снега непогод.
Последний твой — самый тяжелый и лучший —
Альпийский окончен поход.
Награды тебе не найдет император,
Да ты и не жаждешь наград,—
Для дряхлого сердца триумфы возврата —
Уже сокрушительный яд.
Ах, Русь — Византия и Рим, и Пальмира!
Стал мир для тебя невелик.
Глумились австрийцы: и шут, и задира,
Совсем сумасшедший старик.
Ты понял, быть может, не веря и плача,
Что с жизнью прощаться пора.
Скакала по фронту соловая кляча,
Солдаты кричали ура.
Кричали войска в исступленном восторге,
Увидя в солдатском раю
Распахнутый ворот, на шее Георгий —
Воздушную немощь твою.
Публикация и вступительная заметка
Михаила ШАПОВАЛОВА
62
ИЕРОМОНАХ РОМАН
ЗЕМЛЯ
СВЯТАЯ
ЗАПИСКИ ПАЛОМНИКА
Милость Божия, еду в Святую
Землю!
Осенью позвонили из Петербур-
га, сказали, что мне могут сде-
лать вызов из Израиля. Но это
приглашение, поскольку я не еврей,
обойдется приглашающему в тысячу
долларов. Если гость ведет себя
прилично, никуда не исчезает и не
хворает — деньги возвращают. Ко-
нечно, исчезать я никуда не соби-
рался, но кто застрахован от болез-
ней? Быть же обузой незнакомому
лицу в незнакомой стране не хоте-
лось. Я положил трубку.
...Спустя некоторое время позво-
нили снова.
— Батюшка, есть другой вари-
ант, через Финляндию.
— От вас нужен только загра-
ничный паспорт. Обратитесь в пас-
портный стол с приглашением, даль-
ше уже наша забота.
Такой вот состоялся разговор.
ПРОЗА
Вскоре из Финляндии в По-
лоцк приехали две женщины, пере-
дали приглашение и израильскую
визовую анкету. В этой иностран-
ной бумаге меня поразила графа —
бывшая (!) национальность. Я ду-
мал, что меня разыгрывают, недо-
верчиво глядел на переводчицу.
— Не может быть.
— Нет, серьезно.
Увы! Написанному — верить.
К сожалению, эта графа не добави-
ла мне симпатий к стране, в ко-
торую так собирался.
— Ну почему? Как можно отре-
каться от своей нации! Я русский.
Сейчас это слово путают с «совет-
ским», хотя это совсем разные слова.
Русский не может быть советским,
как не может быть советской Русь.
Русь или Святая, или ее нет. Да,
сейчас больше неприязни к русским,
чем уважения. Да и за что уважать
нацию, которая зверски убила своего
царя с детьми, взрывала храмы,
уничтожила лучших людей, отвергла
Бога?! За что? Так что будем тер-
петь то, что заслужили. Ведь нет ни-
чего нового! Помните? Господь из-
брал еврейский народ. Как только
этот народ отверг Бога, убил Бо-
63
га — тут же пленение, рассеяние, презрение. А Русь Святая? То же
самое. Если мы не чтим Бога, как хотим, чтобы нас уважали люди?
Я бывал в Грузии, Молдове, жил на Украине, в Беларуси — всю-
ду встречал только хорошее отношение, всюду у меня есть отцы, ма-
тери, братья, сестры, говорящие на других языках. И бывало так,
что меня с надеждой спрашивали, русский ли я. Может быть, я и огор-
чал ответом, но я никогда не отрекался от своей нации. Да, я рус-
ский. И я как священник должен нести грехи соотечественников;
позор Земли Русской — мой позор, так же, как и слава...
...И как бы я ни относился к евреям, особенно сейчас, после
этой графы, если будут кого-то убивать за то, что он еврей, я встану
рядом, пусть и меня... И это относится к любой националь-
ности. И если станут убивать русских — я русский!
Все это я вылил на голову оторопевшей переводчицы, как буд-
то она сама выдумала эту злополучную графу. И сразу же расхотелось
вообще куда-то ехать. Уже безо всякой охоты говорил свои данные.
От финнов не укрылась перемена моего настроения.
— Батюшка, дело начато, нужно доделывать.
Я согласился. И, хоть не люблю бумажные дела, выстоял в оче-
реди, подал все необходимое для получения загранпаспорта. Осталь-
ное, к радости моей, совершилось уже без моего участия.
Перед отъездом мне подарили две большие книги. Красивый пере-
плет, чистая бумага.
— Для записей.
Я пообещал. И вот пишу.
Заграница начинается с проводников. Вежливые, отутюженные.
В поезде и купе — стерильная чистота. Постель заправлена. Почти без
толчка, плавно, с ускорением пошли назад платформа, дома, люди.
Перекрестился.
— Господи, благослови.
Зашли пограничники, проверили документы. Убедились, что не выво-
зим валюту, ушли. Появилась молодая женщина в форме. Увидела
меня в подряснике с крестом, задала несколько официальных вопро-
сов. Подумала, заколебалась и совсем по-детски, растерянно:
— Вы не знаете, почему приходит ко мне бабушка? Часто снится.
— А что с бабушкой?
— Она недавно умерла.
Я замолчал, потом тихо спросил:
— Любили вы свою бабушку?
Женщина заплакала. Краска с ресниц потекла. Она попыталась
стереть, но только размазала по лицу.
— Душа не умирает. Бабушка просит молитв. Вам как-то бы в
храм... Да и о своей душе бы подумать...
Немного поговорили. Спросил, как звали бабушку, чтоб помянуть
в Иерусалиме. Слава Богу, разговор был нужным: слезы коснулись
не только черной краски.
(Как важно перешагнуть внешнее.)
2
...Первый заграничный городок. Русская речь с акцентом. Не везем
ли водку, наркотики, сигареты? Заглянули под нижнее спальное место.
Пожелали счастливого пути, прошли в другие купе.
64
Вскоре поезд мягко тронулся.
Я смотрел в окно, видел отполированные шоссейные дороги, комфор-
табельные здания и почему-то вспоминал уральские места. Вспоми-
налось, как летом ехал в машине в Верхотурье. Те же камни, те же ле-
са, богатый край. Но скудость, скудость! В одном райгородке порази-
ли покосившиеся, серые от пыли жилые дома. И люди, люди. Всматри-
ваясь в них, невольно перекрестился. Жесткие, испитые лица, кто как
одет. Боже мой! Расеюшка, Расея, прискорбны мне твои просторы.
3
Прибыли минута в минуту. Встречала переводчица Арина Велчи-
нова. Хельсинки.
Короткий отдых за столом в спартанской квартире хозяйки.
— Батюшка, хотите, покажу наш город?
Конечно, желанием после дороги я не горел, но и противить-
ся не стал. Только отъехали от дома — спустило колесо. Сзади сразу
же остановилась полицейская машина. Вышли двое детин в форме,
предложили помочь. Быстро заменили колесо и, как мне показалось,
с сожалением, что работы больше не предвиделось, довольные, укати-
ли. Мысленно я попытался облагородить нашу ГАИ, но, несмотря на
желание, сравнение было явно не в ее пользу.
...Подъехали к старому кладбищу. Вошли. Молча перекрестились.
Старые могильные надгробья, мраморные кресты, статуи, чистота,
ухоженность.
— Упокой, Господи, зде и повсюду лежащих православных христиан.
10 апреля.
Утром поехали в израильское посольство за визой. У входа Ари-
на нажала на кнопку, назвала наши фамилии, ответила на вопросы.
Дверь щелкнула, сама открылась. Ковры, зеркала. Огромное зеркало
даже в лифте. На нужном этаже подошли к бронированной двери.
Сбоку — большие кривые зеркала. Кнопка. Нажали.
Вопросы, вопросы, вопросы...
— Кто привез? Кто в машине? — и т. д. Велчинова отвечает. Нам
разрешают войти. С немалым усилием отодвигаю тяжелую дверь,
еще одну — входим. Коридорчик. Небольшое окошко с пуленепробивае-
мым стеклом. Чернявый мужчина с залысинами резко задает мне вопро-
сы. Отвечаю.	,
— Оружие есть? — переводит Арина.
Киваю, поднимаю свой наперсный резной крест-мощевик. Оживил-
ся, заулыбался, принял за шутку. А я не шутил.
...После коридорчика — обыкновенная дверь, комнатка попросторней.
Сажусь в кресло, осматриваюсь. Зеркала, флажки с шестиконечны-
ми звездами. Пожилые и молодые женщины в брюках, стриженые,
ярко накрашенные, приветливо поглядывают в мою сторону. Одна, по-
старше, улыбаясь, что-то сказала Арине, ушла с моим паспортом.
— Она говорит, вы — счастливый человек. Последний человек из Рос-
сии, который поедет в Израиль отсюда. Больше впускать не будут.
Только через Москву. Такой вышел закон.
— За что ж мне такая честь?
— Я подала бумаги до принятия закона.
Получаем паспорт. Благодарим, уходим. Арина рада больше моего.
— Батюшка, виза! Виза!
Да, слава Богу, еще одно препятствие позади.
11	апреля. Суббота.
Ездили на Всенощное бдение в Покровский храм. Отец Виктор удо-
стоил чести возглавить полиелей.
12	апреля. Воскресенье.
Утром были на Божественной Литургии в Никольском храме. Пере-
дал для храма частицу мощей святого Патриарха Тихона. Сослужил
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
3 Москва № 4
65
отцу Оресту. После отпуста сказал слово о покаянии. Вечером по
просьбе Велчиновой посетили Общество содействия русским монастырям.
По наивности финны приняли меня за какого-то богослова, часа три
задавали вопросы. Отвечал как мог, стараясь говорить то, что думаю,
как понимаю. Боялся сфальшивить и в малом. Финны это почув-
ствовали и (как потом сказала Арина) оценили. Видел серьезные,
вдумчивые лица. Очень тепло расстались.
13	апреля. Понедельник.
Ездили за финской обратной визой.
14	апреля. Вторник.
Досняли пленку. Ездили за красками для Иерусалима. Через час
после сдачи пленки получили фотографии.
...Посетили в больнице пожилую художницу Синекку Зинаиду. По-
мазал ее святым елеем от честной главы священномученика Климен-
та, папы римского (до разделения Церкви). Мироточивая глава на-
ходится в Киево-Печерской лавре.
Затем заехали в местную иконописную. Глянул на иконописиц —
все в брюках-трико, наманикюренные, намалеванные, непокрытые го-
ловы. Само собой — писали такие же иконы. И тут я тоже не удер-
жался, стал намекать, что внешнее есть проявление внутреннего. Пытал-
ся говорить очень мягко, но закончил неожиданно:
— У меня в Полоцке такие иконописцы в окна бы выпрыгивали.—
Договорился.
И все же расстались хорошо. Пообещали, что к моему следующе-
му приезду будут в платьях, без косметики. (Но чтоб только я зара-
нее сообщил о своем визите.)
...Навестили отца Николая с матушкой. Молодой, ревностный свя-
щенник. Подрабатывает дворником. (Очень высокая квартплата.)
...Поздно вечером с Велчиновой возле Финского залива сжигали
ее еретическую литературу.
15	апреля. Среда.
Сегодня вылетаем. Настроение дорожное, но не как перед обыч-
ной дорогой. Нужно собраться, отслужить молебен, постараться ничего
не забыть...
...Приехала машина. Эйра с дитем. Это за нами. Быстро пьем чай,
надеваю мантию, епитрахиль, поручи. Совершаю молебен. Приклады-
ваюсь сам к кресту-мощевику, даю приложиться присутствующим.
Надеваю свои походные (без складок) мантии (зимнюю, теплую, и по-
верх— тонкую, непромокаемую), войлочный жаркий куколь, сшитый по
древнерусскому (никто не отменял) образцу.
С Богом!
...Доехали быстро. Глядя на дорогу, по сторонам, снова вспомнил
уральские края. Те же ели, тот же гранит. Все то — кроме дороги,
указателей, надписей.
...Аэропорт Хельсинки. Приехали с Ариной, поставили сумки у сиде-
ний. Потом встали в очередь. Подошли две женщины из израиль-
ской Службы безопасности, пригласили с собой Арину. Я остался без
переводчицы. Перед глазами поминутно мельтешили смуглолицые работ-
ники израильской Службы безопасности с жетонами на пиджаках.
— Ду ю спиик инглиш?
Отвечающий по-английски уходил с ними. Постепенно очередь ску-
дела. Я скоро стал «впередистоящим». Что-то минимум часа два воз-
главлял желающих взлететь.
— Ду ю спиик инглиш? — (Явно мне.)
— Руссиш,— нелюбезно отозвался я.
— Ноу,— пренебрежительный жест рукой. Ушел выискивать англичан.
Продолжаю торчать среди зала во всем своем монашеском обла-
чении. Начинаю перебирать четки. Наконец пришли и за мной. Моло-
дой хамоватый парень-еврей (из безопасности) и улыбающаяся рос-
лая финка. Окинул меня взглядом, как одну из сумок, не скрывая
66
неприязни, глядя куда-то в сторону (ветхий я человек! Платил ему той
же монетой). Начал задавать вопросы. Кто? Откуда? Когда при-
ехал? Зачем? К кому? Кто вез до аэропорта? Кого знаю в Иеруса-
лиме? Где живу? Где буду жить в Израиле? Где взял деньги на
авиабилет? На чем приехал сюда из России? Где билет, купленный
в Петербурге? Кто сегодня приезжал на квартиру? И т. д., и т. п.
Я с трудом понимал улыбающуюся (и здесь я еще раз добром
помянул Финляндию) переводчицу, переводчица — меня. Сзади, метрах
в тридцати, стояла Велчинова, переживала. Я попросил, чтобы пере-
водила она. «Ноу, нбу»,— и еще полчаса о том же.
Наконец перекрестный допрос закончен (советские повести о развед-
чиках— жалкая фантазия писак, никогда не летавших в Тель-Авив).
Мне позволили перейти к Велчиновой, сесть. Еще немного — и мы,
пройдя через контрольный финский пункт, оказались на нейтраль-
ной полосе (не как у нас — в накопителях, а в просторном зале).
Киоски, буфеты, сиденья, столики. Телевизоры, видеореклама, компью-
терные игры и прочие прелести мира сего, которыми так прельщает
плотского человека Запад. Я внимательно следил за собой, нет ли ка-
ких изменений внутри, изменений, внесенных этим комфортом?
Слава Богу, изменений не оказалось. Как будто я всю жизнь толь-
ко и делал, что разъезжал по заграницам...
Сели, покушали, еще раз показали билеты, прошли какой-то трубой-
коридором и оказались в салоне самолета.
Перекрестились. Господи, благослови.
...Пишу в самолете. Сел к окошку, чтобы, посматривая вниз, явст-
венней ощущать проплывающий ландшафт Польши, Чехо-Словакии, Ру-
мынии (Средиземное море, Турцию, Кипр из-за темноты можно бы-
ло только представить).
...По телевизорам (почти над каждым креслом) на английском,
иврите, русском объявили и наглядно показали, что означает каж-
дая кнопка. Финны возмутились (Арина перевела), почему на рус-
ском? Я тоже не понял, самолет вылетел из Хельсинки.
...Разносят напитки, горячий обед. По многочисленным экранам
показывают фильмы ужасов. Кровь, стрельба. Перекошенные яростью
физии. Горящие, прыгающие, дымящиеся, отстреливающиеся бифштек-
сы-камуфляжи.
— Да, тяжко вам на Западе. Сколько трупов нужно встретить на
пути, прежде чем откушать в ресторане. Да и что за еда под автомат-
ным дулом? — (Велчинова смеется...)
Продолжаю писать в самолете.
Иерусалим! Святая Земля! Как-то ты примешь нас? Как ты отзовешь-
ся во мне? Исходить бы босыми ногами твои улочки, которые помнят
стопы библейских пророков, апостолов, Богочеловека.
В микрофон объявили — пролетаем над Турцией. Гляжу вниз —
какие-то огни. Будем считать, что наряду с Польшей, Чехо-Слова-
кией, Румынией побывали и в Турции.
Как тесен мир. Стоит только оторваться от земли, и исчезают
всякие различия — территориальные, национальные. Рад каждому жи-
вому огоньку, обретаешь ближнего. О, если бы мы все возвысились
над земным! Разве б мы тогда так жили?
Внизу снова огни. Ничего не разобрать. На ломаном английском
объявили — пролетаем над Иерусалимом. Приникаю к стеклу. Глаза на
мокром месте. Но самолет не снижается, летит куда-то в Эйлат,
чтобы вернуться в Тель-Авив. Трясет. Снижаемся. Бортпроводница
пинцетом раздает что-то белое.
— Руки будем мыть,— смеется Арина, отвечая на мой немой вопрос.
— Сэр,— протягивает мне проводница.
Беру горячее влажное полотенце, протираю руки.
16	апреля. Четверг.
Утро. Гостиница в Иерусалиме. Вспоминаю.
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
3*
67
...В Тель-Авив прилетели за полночь. Стюардессы выстроились,
прощаются, улыбаются. Спускаюсь по трапу. Последняя ступень...
Я на Святой Земле! Какое-то новое чувство коснулось меня. И свет-
лая грусть, и покой, и благоговение. Я остановился. Посмотрел на
южное звездное небо. Как хотелось побыть одному! Но из автобуса
уже смотрели, поторапливали взглядами.
(В аэропорту.) Подождали, пока поставят штамп о прибытии.
Тем временем прибыл багаж из самолета, эллипсообразно вращаясь
по широкой ленте. Каждый подходил, узнавал свою поклажу, заби-
рал на железные колясочки, катил на улицу. На улице — лето. Среди-
земноморский колорит. Пальмы, кипарисы, кактусы. Смотрю на лица и
неожиданно обнаруживаю, что здешние евреи резко отличаются от со-
ветских. Здесь они — и водители и уборщики. (Хотя лица очень раз-
ные.) Это небольшое личное открытие радует...
Садимся в восьмиместное такси — шерри. Там, ожидая попутчиков,
уже находились две финки. Кроме нас, попутчиков больше не оказа-
лось. Таксист предложил заплатить за отсутствующих. Присутст-
вующие, чтобы не ждать до утра, согласились. Поехали. (Плату пере-
вожу на рубли. Если доллар приравнять к ста рублям, то 50 кило-
метров до Иерусалима нам с Ариной обошлись около пяти тысяч
рублей. Невеселая арифметика.)
Смотрю вперед, по. сторонам. Святая Земля! Святые просторы!
— Переведите шоферу,— попросил Арину,— когда будем подъезжать
к Иерусалиму, пусть остановится.
...Места, напоминающие Крым. Почти все время едем в гору. Иеруса-
лим— град горний. Вскоре, все в огнях, показались его святые хол-
мы. Заранее разулся. Машина свернула в сторону, затормозила, ста-
ла. Снял куколь, ступил босыми ногами на холодный гравий. Свя-
тая Земля! Отошел за машину от посторонних глаз, перекрестился,
встал на колени, поцеловал землю... В Иерусалим прибыли во вто-
ром часу ночи. Чтобы не беспокоить матушек, поместились в гости-
нице еврейской части города. Долго не мог уснуть.
Утро (из окна гостиницы). Напротив — здание, похожее на синагогу.
Беспрерывный поток машин. На клумбе что-то сажают, разрыхляют
коричневую почву... (Пишу в Горненской обители.)
В гостинице скопище иудеев — раввины, юноши — все в круглых
шапочках-кипах. Прибыли из разных стран для празднования иудей-
ской пасхи.
Я в древнерусском куколе, мантии с крестом явно вносил дискомфорт
в ветхозаветные ряды. Решили съезжать. Но сначала договорились по-
сетить Храм Воскресения Христова. Вызвали такси, доехали до Ста-
рого города. Кривыми тесными улочками, мощенными древними пли-
тами, стали пробираться к Храму. Где мы оказались! Смешение на-
ций, языков, одежд, религий. Шли индусы, арабы, евреи, греки, аме-
риканцы, японцы, армяне, негры. Европа, Азия, Африка — все конти-
ненты, все страны вместились в эти тесные улочки. Православные,
католики, иудеи, копты, мусульмане, буддисты молились, плакали, смея-
лись, покупали, продавали, курили, плевали, ели, пили — каждый жил
так, как представлял жизнь. Мы проходили мимо витрин магази-
нов, ларьков, нагромождений товаров, преодолевали препятствия в виде
продуктов, одежды, украшений...
Показалась католическая процессия. Возглавляли ее два тщедуш-
ных старика янычара. Пытаясь напомнить о былом своем могу-
ществе, они в такт грозно били железными посохами-кавасами о пли-
ты (при этом чуть не теряли равновесие, их заносило). За ними
несли крест, далее шли ксендзы со своей накрашенной, идущей в ногу
со временем паствою. Мы встали в стороне, пропустили. Нет, с ними
нам не по пути. Они шли в другую сторону...
...Было жарко в дорожном зимнем куколе. Кто меня принимал
за араба, кто за грека, а кто за болящего...
68
— Опоздали,— сказала Велчинова.
Я встал в тень, огляделся. Мы находились наверху, на предхрамо-
вой площади. Повсюду кучковались туристы, щелкали фотоаппара-
тами, снимали на видео, курили, улыбались, оживленно жестикули-
ровали. Поверх этих неблагоговейных головушек я увидел стену, четы-
ре старые мраморные колонны, между колоннами — большую Дверь.
Мы спустились щербатыми ступенями. Встали. И я оказался один
возле этой закрытой деревянной Двери. Все куда-то пропало. Раство-
рились зеваки в шортах, курильщики, фотографы, гомонящие толпы —
весь мир. Опустился на колени. Перекрестился. Поцеловал землю и
(не осуждай меня, читатель)... заплакал...
Потом я приложился к Двери, колонне. Расколотой, со следами
огня (когда православных не впустили в храм, огонь вышел из этой
колонны).
— А вот там не могла пройти Мария Египетская.— Киваю. Се-
годня в Храм не мог попасть и я. Молчим. Идем обратно. По пути
посетили храм Святых равноапостольных Константина и Елены. Боль-
шой русский колокол у входа. В церкви грек-монах читал псалтырь
над покойником.
...Снова в гостиницу. Забрали вещи, прибыли в Горненскую оби-
тель. Боже мой! Какая красота! Обитель лепится к горе. Обозре-
ваемость как с высоты птичьего полета. Холмы, дома, деревья. Но
любоваться некогда. Еле взбираюсь (на самом верху) до своих вре-
менных покоев, благословленных матушкой игуменией. Снимаю с себя
мокрое, переодеваюсь. Отдыхать тоже некогда. Завтра пятница. Ввиду
наступающей еврейской субботы, дня покоя, автобусы ходят только
до обеда. Значит, только до обеда куда-то можем съездить. Жаль
терять время. Быстро обедаем и — автобусом в город.
...Зашли в Русскую Миссию. Открыла нам инокиня Вероника (спаси
ее, Господи, за доброту. Она дала мне свой свитер). Расспросили,
как добраться до Вифлеема. Попрощались. Таксисты не понимали,
куда нас везти. Оказывается, по-арабски Вифлеем звучит по-другому —
Бетлехем. Назвали по-арабски (подсказала бабуся, которая устреми-
лась поцеловать мой крест),— поехали. Это где-то в восемнадцати ки-
лометрах от Иерусалима. Скоро таксист затормозил, указал на чер-
ный, узкий проем. Мы подошли, согнулись (я заметил множество окур-
ков), ступили в коридор, введший нас в просторную базилику. Очень
захотелось разуться, что я и сделал.
— Я побуду здесь, покараулю,— сказала моя смиренная спутница.
— Еще чего.— Мы пошли искать спуск в пещеру — вертеп. Где-то
слева пели, доносились неправославные аккорды. Как потом выясни-
лось, слева восторженно спевали католики.
— Спросите у греческого монаха.
Велчинова спросила. Нас, лодвели ко входу. С каждой ступень-
кой моим ногам становилось теплее. Слева, на полу, почти у самых
ступенек, в полукруге горящих лампад, вдруг увидел большую Звезду.
Место, где родился Богомладенец, Господь Иисус Христос. Снова
я встал на колени, приложился к самой сердцевине серебряной Звезды —
кругообразному граниту. Почти беззвучно пропел тропарь Рождеству.
Спустились еще ниже, приложились к мраморной плите. Сюда был
положен Новорожденный...
Наверху было шумнее. Греки показали помещение, где захоронены
убиенные вифлеемские младенцы. Мы поднялись по ступенькам, вы-
шли из базилики. Православный араб молча открыл вход в не-
уютные пещеры. Указал пальцем на лавочку. Я не понял, приклады-
ваться ли к ней или становиться ногами. Потом увидел железный
маленький крест, зарешеченное окно. Встал на скамеечку, посмотрел —
груды детских черепов, косточек... И это не в одном отделении...
Молча спустились обратно, поблагодарили смотрителей греков, вышли...
Напротив — мечеть. Мулла затянул приглашение на молитву. Громко-
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
69
говорители с высоты минарета разнесли это приглашение до окраин
Вифлеема...
В поисках автостанции решили с Велчиновой пройтись арабски-
ми кварталами. Играющие, орущие дети. Живые, грязные, смуглоли-
цые. Такими арабами у нас в России кишат все вокзалы. Дорога
уходила вниз. В никуда.
— Вернемся? — кто-то из нас спросил. Вернулись. К придорожному
столбу небрежно притулились два израильских солдата. Тяжесть авто-
матов помогала им осознавать свое достоинство. Мы перешли за-
полненную автомашинами дорогу, встали в каменной ограде. Вифлеем —
как на ладони...
...Подошел араб-таксист. Сказал, что сегодня забастовка. Автобусы
не ходят, и потому только он может нам помочь, отвезти в Иеруса-
лим. Назвал цену.
«Гуд бай, беби!» — к моему удивлению, где-то в подсознании всплы-
ла фраза (ого! Скоро я тут заговорю по-английски!). Вслух же с до-
стоинством отказался на иностранном русском языке.
...Вернулись в Старый город. У стены встретил двух отцов в право-
славных скуфьях, в подрясниках.
— Наши? — спросил я Арину.
— Наши,— по-нашему отозвались они. Мы облобызались. Священ-
ник Леонид и диакон Андрей из Польши. Ждут своих соотечест-
венников-паломников. Чтобы не терять времени в ожидании, напра-
вились поклониться святым мощам недавно у нас прославленных му-
чениц Елисаветы и Варвары, большевиками убиенных. Проходим мимо
каких-то решетчатых ворот. За ними — израильские солдаты.
— Отец Роман, благословите? — спросил отец Андрей (бородка кли-
нышком, похож на Луначарского). Велчинова молча улыбалась. Я, не-
долго думая, перекрестил ворота, и мы вчетвером очутились за решет-
кой. Заподозрил что-то неладное.
— Это Гефсимания?
— Нет, дорога к Стене Плача.
Я остановился.
— Что ж сразу не сказали?!
...Подъезжали автобусы, сходили юноши в одинаковых черных костю-
мах, шляпах, с бритыми затылками, с длиннющими прядями во-
лос у висков — пейсами. Такой же пейсатый клянчил милостыню.
...У Стены быстро-быстро, кивая-дергаясь, молились иудеи. С правой
стороны, за перегородкой, то же самое делали женщины. Над Сте-
ной Плача блестел золотом огромный купол мечети Омара. Тяжелое,
мрачное чувство подступало ко мне.
— Идемте, идемте,— заторопил своих попутчиков.
— Никакой благодати! — громко, словно отгоняя от себя наважде-
ние, проговорил отец Андрей. Молчаливое согласие. О благодати тут
приходится молчать. Она — от Духа Святого, Которого послал на землю
Иисус Христос, ими отвергаемый и по сей день. Поворачиваем к охра-
няемым автоматчиками дверям.
...На пути к Гефсимании увидели храм первомученика Стефана.
Через дорогу от него, внизу — храм, построенный на месте погребе-
ния Пресвятой Богородицы. К сожалению, оба храма были закры-
ты. Нам удалось приложиться только к дверям. Потом отцы забеспо-
коились, опасаясь потерять своих соотечественников, и мы раздели-
лись. Они пошли назад, а мы дальше. Немного поднялись по асфальт-
ной дороге, постучали в Святую обитель, находящуюся в юрисдик-
ции Русской Православной Церкви Зарубежья. Нам отворила пожи-
лая арабка.
— Это сирота,— пояснила Велчинова,— матушки взяли на воспитан
ние. Она и осталась. Тут их много.— И привратнице (на английском): —
На могилку матушки Феодосии.
...Мы вошли в пустой храм. Монахиня читала на старославян-
70
ском кафизму. Инокиня-свёчница поклонилась, на английском объяс-
нила, где находятся святые мощи преподобномученицы Елисаветы и
мученицы Варвары. Справа от солеи — рака с мощами преподобно-
мученицы. Совершив положенные земные поклоны, мы приложились к
новопрославленным святым.
...На клиросе читали псалтырь. Мы тихонько (стараюсь не цо-
кать подковками), на цыпочках удалились.
...Стоим у могилы Арининой знакомой — игумении Феодосии. Про-
пели «со святыми», «вечную память».
— Нужно домой.
Спускаемся. Внизу, на площади, толпа народа. На паперти микро-
фон. Представители разных конфессий. Какой-то православный батя-
молитвенник, рядом — то ли лютеранин, то ли еще кто и какая-то баба
с крестом, иерейша. Идет экуменическая молитва. Все исполнены сво-
его величия, глубокомысленно внимают блудословящим с паперти.
Набираем пятую скорость. За вратами обители чувствую себя лучше.
— Да!.. От них-то не ожидал — вот вам и Зарубежная Церковь!
Небольшой спуск и снова подъем. Мы входим в Старый город
с арабской стороны.
17	апреля. Пятница.
Раннее утро. Вчера лег поздно, в третьем часу. Не мог уснуть:
боялся проспать. Сильно барабанил дождь...
Сейчас сижу возле церкви (место встречи Пресвятой Богородицы
с праведной Елисаветой: «Во дни оны, иде Мариам в Горняя...»),
у камня святого Иоанна Предтечи (с этого камня он произнес пер-
вую проповедь о покаянии), жду Велчинову.
...В Гефсиманию прибыли на час раньше. Храм закрыт. Здесь тоже
путаница с переведенными и непереведенными часами. Спешить не-
куда. Клюю носом. В поисках пещеры четверодневного Лазаря мед-
ленно подымаемся на Святую гору Елеон. Оборачиваясь, смотрю вниз
на Старый город. Тучи. Серо-желтые с подсветом тучи. Купол ме-
чети. Звон православного храма. Подумалось: «Какая великая брань
совершается над Городом и в Городе...»
...Взошли на самую вершину, издали виден какой-то храм, но как
ни плутали — не могли попасть за огромную каменную стену. Так
мы ничего и не нашли. Присел на камень у дороги, смотрю вниз,
на Иерусалим. Тучи прошли. Город внезапно наполнился светом (рас-
свет). Ликуют птицы.
— Начинается служба,— торопит Велчинова.
Спускаемся. Слава Богу! Храм открыт. С трепетом переступаем
порог.
...Длинный ступенчатый спуск. Крестимся, кланяемся на обе сто-
роны. Служат греки. Бородатый пономарь подошел под благослове-
ние, указал на маленький проем, ведущий в крохотную пещерку.
Место погребения Пресвятой Богородицы... Умолчу о своих чув-
ствах. Их испытал бы каждый, надеющийся на молитвы Матери Бо-
жией. Хотелось лежать ниц, слушать заунывное греческое пение и ни-
куда не уходить...
Подошла Арина, приоткрыла черное покрывало — еще ниже, под
стеклом, увидел известняковую плиту со многими углублениями —
смертное ложе во Успении нас Неоставляющей. Оно было усыпа-
но бумажками и монетами разных достоинств. Традиция, конечно, не
в русском духе. Приложил к плите мое материнское благослове-
ние — бронзовый дорожный образок Матери Божией. Еще раз, на-
последок, приложился сам — вышел из пещерки. Тот же пономарь по-
вел в глубь храма к иконе Матери Божией. Я приложился, отошел
к стене, поднял голову. Лампады, лампады, лампады. Сотни лампад.
Сквозь стены просачивалась вода, пол был мокрым. Арина подала све-
чи. Зажег, поставил. Помолился о всех, кого вспомнил, близких и да-
леких. Было ощущение, что они здесь со мною...
7av
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
Подымаясь к выходу, на половине лестницы заметил два придела.
Налево — в память святых Богоотец Иоакима и Анны, направо — пра-
ведного Иосифа Обручника; видимо, они также были здесь погребены.
Приложились.
...Сапоги ждали у входа.
Совсем недалеко от Гробницы Божией Матери, через дорогу, начина-
ется Гефсиманский сад и продолжается вверх по склону горы Елеон-
ской. Виднеется монументальный фронтон базилики францисканцев,
поставленной на месте предания Спасителя Иудою, посвященной стра-
даниям Христа.
...Молчаливый сторож смотрит на мой крест, кивает. Проходим...
Цветы, клумбы, оливы. Среди них восемь очень старых, невероятной
толщины олив. Здесь любил уединяться Господь. Последнее моле-
ние пред предательством. Моление о Чаше.
Входим в базилику. Сладковатый, приторный, неправославный за-
пах. На алтарной части стены — мозаичные картины, изображающие
Гефсиманское моление Спасителя, Его предание и взятие под стражу.
В центре — Иисус, молящийся на камне. Внизу, перед главным пре-
столом — большой природный плоский камень. И престол и камень отго-
рожены терновообразным металлическим заборчиком.
Вошли католики. Встали на колени, защелкали фотоаппаратами.
Над престолом — непонятные авангардные сооружения в форме звезды.
В середине — странный ларчик — окошко.
В микрофон заговорил францисканский монах. Потом запел. Все под-
хватили. Уходим.
Направляемся в Старый город... Храм Воскресения закрыт. Вошли
в левый придел помолиться. Служат греки. Древние иконы. Цар-
ские врата открыты, поют на греческом, арабском. Встал позади.
Совершается Литургия Преждеосвященных Даров. Впервые в жизни
увидел, что Святой Престол служит и аналоем (на Престоле ле-
жала книга, пономарь перелистывал ее, брал с Престола Евангелие)!
О, Россиюшка! Как тут не вспомнить тебя! Может быть, и у нас где-
то есть исключения, но это пока (слава Богу!) не правила...
На площади перед Храмом Воскресения — галдящее, разноязычное,
пульсирующее людское месиво. Ждут выхода католиков (иначе не
зайти). Полиция. Израильские автоматчики, фотографы, операторы.
Звук водопада. Полицейские курят прямо у дверей! И святость, и не-
честие! Контраст нерадующий... Напряжение растет. Шум усиливается.
Солнце печет. Сдавили со всех сторон.
— Если потеряемся — встречаемся у входа справа,— верный мой че-
ловек беспокоится.
— Держитесь за мантию,— успокаиваю ее.
Турецкие (переодетые арабы) стражники. То и дело выравни-
вают проход. Прибыли армяне-католики (семинаристы, монахи). Я смот-
рел на лица — все чужое, внешнее, только поверху...
...Наконец распахнулась дверь. Турки-янычары (они же и арабы)
застучали посохами. Узкой струей процессия потянулась от Храма.
Пробка. Выходящие не могли выйти, входящие — войти. Людской при-
лив-отлив. Встречной волной меня отнесло назад, вдавило в стену.
Упираюсь. Давление постепенно спадает. Мы вошли. Сначала подошли
к Камню Помазания (пред погребением на него возлагали снятое
со Креста Тело Иисуса). Камень находится метрах в десяти от по-
рога. Над камнем теплятся лампадки. Паломники возливают аромат-
ную воду, розовое масло. Прикладываюсь к холодной, мокрой, благо-
ухающей плите.
— Батюшка, пойдемте.— Втиснулись в нескончаемую очередь.
— Вот, Кувуклия.— Это как две комнатки. В передней — камень,
отваленный Ангелом от Гроба. Дальше — Гроб Господень.
Вдруг наводящие порядок нас отодвинули: шла процессия армян.
Молодой диакон с кадилом, семинаристы. Горлопаня, небрежно крестясь,
72
с лицами, напоминающими застольных людей с зубочистками, куда-
то повалили. Скрылись.
...Над входом в Кувуклию в несколько ярусов, дугою, горят боль-
шие лампады.
— Это все из России. И те и эти.— Велчинова указывает за спину.
Киваю. Сзади напирают. Гвалт, шум.
— Плииз! — командует Святогробец. Впускают по несколько человек.
Выходит первая партия. Вступаем мы. Жалею, что не один. При-
кладываюсь к Камню Ангела, спешу во вторую половину. Становлюсь
на колени. Целую Гроб Господень — длинную мраморную плиту. До-
стаю материнское благословение (образ Богородицы), прикладываю
на Святый Гроб. Рядышком полагаю четки, резной крест. Ощущаю
лбом желанную прохладу. Пытаюсь вспомнить всех, кто просил мо-
литв в России, на Украине, в Беларуси, Молдове. Кто-то спотыкает-
ся о мои ноги, наступает на сапог.
— Нужно уходить,— шепчет Велчинова. Встаем с колен. Да, нуж-
но. Пока мы не выйдем — никого не впустят. И здесь — спешка! На про-
щание бегло оглядываю Святая Святых — на стенах старинные ико-
ны, и снова лампады, лампады, лампады. Целую мрамором отделан-
ный вход — сливаемся с народом. Крики, гул, смех, на полу бумаж-
ки, пыль. Чувствуется неухоженность: нет хозяина, хотя хозяев мно-
го (православные греки, католики, армяне, копты). Никто не знает
четких границ, во избежание столкновений не производится никаких
восстановительных реставрационных работ. Вообще ничего не делается...
...Какой-то оболтус шляется в фуражке (!).
— Он что, болящий?
Арина молчит.
— Где Голгофа?
...На Голгофу попасть тоже непросто. Давка страшнейшая. Колыхаю-
щаяся масса. Ступеньками поднимаемся вверх. Впереди — Распятие.
Великое множество лампадок. Нас выносит в сторону, рады, что не
в хвост очереди. Несмотря на давку, ближе, ближе. Суматоха, суто-
лока...
...Еще шаг... Я у Престола. Он стоит над Лобным местом. Сле-
ва и справа сквозь стекло хорошо просматривается беловатый при-
родный камень. Пока не унесло в сторону, спешно лобызаю Святый
Престол, склоняюсь, ныряю под него...
...На полу — звезда с отверстием в центре. Здесь стоял Крест, на
котором распяли Господа Иисуса Христа. Целую, прикладываюсь, за-
крываю глаза...
...Кто-то падает рядом, кто-то наступает на мою мантию, как бы
напоминая, что я здесь не один. Выныриваю, делаю шага три в сто-
рону. Здесь, никому не мешая, можно спокойно постоять...
...Голгофа... Всплывают строки:
Какая давка на Голгофе,
как много жаждущих взойти.
Жаждущих много. Раньше на Лобное место вели насильно. Жаж-
дущих не было. Голгофа... Самое сильное, самое величественное место
на земле. Она вбирает всего человека.
Когда я припадал ко Гробу Господню, у меня было иное состоя-
ние. Я верю (и не только верю) в Воскресение Христово. Но для
великой радости нужно великое благодарение. Благодарению предше-
ствует праведная жизнь. Увы! Я человек грешный, мне ближе покая-
ние. Я обрел свое место на Голгофе...
...Люди, люди, люди. Негры, японцы, немцы, американцы, итальян-
цы, французы, греки, арабы, евреи! И только один я был из России.
Россиюшка-Русь! Мне досталась великая честь представлять тебя на
Голгофе.
Германия ослепляла вспышками, Италия жестикулировала на-
73
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
маникюренными пальцами, Япония совала видеоаппаратуру под Пре-
стол. Россия запечатлела Голгофу сердцем. Россия плакала...
18 апреля. Суббота праведного Лазаря.
Рано утром почти все насельницы Горненской обители во главе с игу-
менией и гости прибыли в Вифанию. Стараемся не растягивать-
ся, не отставать друг от друга, иногда из-за записей мне приходит-
ся нарушать правило: достаю маленький блокнот, застываю и, как сред-
неазиатский акын, записываю все, что вижу. Направляемся в нуж-
ную сторону.
...Пещерка, где был погребен Лазарь, находится почти под мечетью.
Арабы неудобства от этого не испытывают, избрали решенйе, соот-
ветствующее восточной мудрости.
— Доллар за вход.— Пожилой, обожженный солнцем и сребро-
любием араб.
— Ну, конечно! — матушки протестуют, сбивают цену до двух шеке-
лей. Платим, проходим.
Внизу сыро. Еще ниже (забираться почти ползком) — другая пе-
щерка. Место погребения Лазаря, брата Марии и Марфы. Приложи-
лись к сырым стенам. Отец диакон, паломник из Польши, прочел
Евангелие (жаль, что читал на русском, а не на церковнославян-
ском). Юноши и девушки, польские паломники, с монашествующи-
ми пропели тропарь, величание. Выбираемся. (Позже сюда из-за вели-
кого стечения людей невозможно будет пробиться.)
В верхней пещере показали замурованный вход. Там вошел Иисус
Христос.
— Лазаре, гряди вон! — и четверодневный мертвец, обвитый погре-
бальными пеленами, по Слову Божию оставил смертное ложе.
...Пешком идем к греческому монастырю. Звонят колокола. Толкот-
ня. В храм не попасть. Уже и на площади тесно. А народ все ва-
лит. Два потока, втекающий и вытекающий. Молиться тут непросто.
Стою в тени с блокнотом.
...Началась служба. Микрофон свистит, фонит. Запах табака. Сбо-
ку дымят. Шныряют подростки-торговцы. Предлагают картину «Тай-
ная Вечеря».
— Калимера,— кивает пожилая гречанка.
— Калимера,— с благодарностью вспоминаю грека Владимира, с ко-
торым жил в студенческие годы.
Оживилась, с радостью заговорила. Развожу руками. Закивала,
ушла. Поговорили.
Шум невероятный. Подошла другая гречанка, принесла стульчик
(как вовремя!). Благодарю, сажусь. Окружают гречанки, что-то ожив-
ленно говорят (они все делают оживленно), протягивают руки, це-
луют наперсный крест, руку. (Греки не подходят под благослове-
ние.) Моя переводчица беспомощна: по-английски они понимают так
же, как и я. Указываю на себя.
— Россия.
Весело глядят, кланяются, расходятся.
«Россия»! Здесь это слово звучит особо.
...Затрещал, засвистел усилитель. Наконец помехи устранены. Оглу-
шительное пение с переливами покрыло шум на площади. Верующие
закрестились. Было бы совсем хорошо, если бы не так блажили в микро-
фон (режет уши). Особенно выделяется баритональный тенор. Так уж
старается. Эк его!..
Внезапно на площади стихло. Диакон читает Евангелие. Разбираю
одни имена — Мария, Марфа, Лазарь. После Евангелия — проповедь.
Страстность, интонация негодующего оратора на каком-нибудь полити-
ческом митинге в Москве. Вслушиваюсь дальше, пытаюсь объяснить
напор, горячность живой душой проповедника. Удается с трудом. Не-
которые фразы он просто кричит. Заканчивает громким пением.
...Пытаются заговорить паломники из Афин.
>4
— Шпрехен зи дойч? — спрашиваю, чтоб не совсем выглядеть
оболтусом. Особо не огорчаюсь, когда разводят руками (по-немецки
я смог бы с ними еще попрощаться или сказать — руки вверх).
— Католикос? Армянос? — Всех сбивает с толку мой дорожный
куколь.
— Рашен. Ортодоксен,— перехожу на ломаный русский.
— О, рашен, рашен.
(Хором читают Символ веры.) Всё. Закрываю блокнот. Начинает-
ся Евхаристический канон.
...Ну что же так орать в микрофон!
Закончилась служба. Крестный ход. Впереди — известные нам тур-
ки с жезлами, обычная давка. Священники, епископы... Неожиданно
вижу белый клобук, фиолетовые камилавки. Гости из России. Митро-
полит и с ним плотненькие (очень смягчаю) бати. Особенно выде-
ляется один. Я понимаю, сахарный диабет, больное сердце; не о полно-
те здесь речь. На физиях, кроме спеси, самодовольства, трудно что-то
прочесть. Ну хоть здесь-то, здесь-то, на Святой Земле, склоните го-
ловушки! Бесполезно. Как только не спотыкаются. А ведь приедут
в свои ставропольские края, заблаговествуют красивыми словами о
паломничестве, и даже в головы ораторствующим не придет, что
такое паломничество не прибавило чести Святой Русской Православ-
ной Церкви. (Да, я видел, как греки посматривали на отцов!)
Беда, читатель, беда! Казалось бы, нужно радоваться, встретив бра-
та из России, а радости нет. Я завздыхал. Пытаюсь отогнать не-
веселые мысли.
— Какая здесь святыня?
Арина, путаясь, объясняет. Здесь Господь беседовал с Марией и
Марфой. Втискиваюсь во входящий поток. Осматриваю храм. Пе-
чально: итальянская живопись. Впереди — не подступиться. Гвалт. Пти-
чий базар — еще не шумовой предел. Причащают. Давя друг друга,
лезут к Чаше.
Протискиваюсь к мраморной плите. Просовываю, выворачивая, го-
лову. Боком, виском прикладываюсь. Вылезаю изрядно потрепан-
ный. Отхожу ко входу. Священник с Чашей пробивается в Алтарь
Северными дверями.
— Вы из России? — чистейшая русская речь. (Священник. В оч-
ках, с бородкой, нос картошкой.) Облобызались. Подошел другой, по-
моложе, латыш. Оба — отцы Иоанны из Зарубежной Церкви. Разго-
ворились. Тот, что постарше, скис, узнав, что я принадлежу к Москов-
ской Патриархии, заторопился.
— Мы еще увидимся,— забормотал он, отводя глаза в сторону.
Ну что ж, насильно мил не будешь.
— Обязательно,— киваю ему. г
...Вышли с отцом Иоанном (помоложе). Обступили паломники,
гречанки. Расспрашивают на греческом.
— Шпрехен зи дойч? — Вопрос на засыпку. Но на этот раз опросто-
волосился.
— Йаа.— (Средних лет паломница, с крестом навыпуск.)
— Зер гут,— сказал я,— ду ю спиик инглиш?
— Ноу,— к моему удовольствию, сказала она.
— Размавляете на ридний мови?
— Ноу.
Начинаем каждый говорить на своем. Отец Иоанн переводит.
Паломники из Фессалоник. У говорящей по-немецки мать — рус-
ская (тут же стоит, но ни бум-бум по-русски). Разглядывают крест,
целуют. Велчинова увековечивает нас на фоне арабских строений.
...Идем дальше, в гору. Солнышко уже печет. Выше, выше. Сни-
маю зимний свой куколь, мантию. Начинаю дымиться... (Отцу Иоанну
полегче, он с Афона, так и идет в поддёвочке-безрукавке поверх под-
рясника.)
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
75
...Зашли в Елеонский женский монастырь.
— Мустафа! — позвал о. Иоанн.
Пришаркал привратник — старый подслеповатый араб-мусульма-
нин. Позволил войти.
...Ухоженная земля. Чистота. В церкви — отрадная прохлада. Наш
новый знакомый опасается.
— Могут быть неприятности, если узнают, что из Московской Патри-
архии.
Киваю. Возвращаемся...
...У мечети попрощались с о. Иоанном. Думаю, в Зарубежной Церкви
много таких священников. А это значит, что соединение возмож-
но. Дай Бог!
На ступеньках в тени — два молодых араба. Один постукивает
пальцем по зубам. (Нужно платить.)
Да, такова жизнь. Часовенка, воздвигнутая на месте Вознесения
Христова, находится на арабской территории. Через стену — мечеть.
Деньги, как известно, не пахнут. Арина покупает билеты, ступаем
за ограду.
...Уложенная плитами дорожка. Когда-то здесь царица Елена по-
ставила величественный храм, круглый, без купола. Молящиеся мог-
ли созерцать из храма то самое небо, куда вознесся Спаситель.
Персы разрушили храм. Из развалин его была возведена стена, вы-
сотою в два метра. В центре, над самым камнем Вознесения, вось-
миугольная круглая часовенка. Входим. Кругло и внутри. На полу —
мраморное ограждение. Небольшой природный камень. Четко видно
оплавленное, как от огня, углубление — след стопы Христовой. При-
кладываемся, втыкаем в песок свечи, уходим.
Группа американцев покупает билеты. Простая привычная ситуа-
ция. А если поменяться местами? Представьте, христианин пропуска-
ет мусульманина к месту его поклонения. Трудно представить. Реак-
цию же оскорбленных арабов угадать не составляет труда. Страш-
ная была бы реакция.
...Спускаемся. Гефсимания. Переходим дорогу. Снова поднимаем-
ся. Стефановскими (Овчими) вратами входим в Старый град. Стараюсь
держаться теневой стороны. Благословенная прохлада!
...Церковь св. праведных Богоотец Иоакима и Анны. Узкий лестнич-
ный спуск. Дом родителей Пресвятой Девы...
...Спускаемся ниже. Небольшая пещерка. Земной поклон. Лобы-
заем место, где родилась Благодатная, Невеста Неневестная. Подни-
маемся наверх. Остываю, сидя на плетеном стульчике.
— Кофе? — спрашивает блюститель-проводник. Щегольская полоска
усов, услужливость во взгляде.
— Батюшка, соглашайтесь,— просит Велчинова.
Соглашаюсь. Приносят в маленьких чашечках кофе. Не было бы
от него худо. Осторожно пью полчашечки. Благодарим, оставляем
деньги, прощаемся. Сегодня еще нужно посетить Лифостротон.
...Лифостротон. Мрачное подземное помещение. Низкие потолки.
Широкие, неровные плиты того времени. На плитах — рисунки рим-
ских воинов. Солдатские игры. Потешались воины, не зная еще, Кого
им вскоре приведут на потеху!
...Прочитываю из Евангелия главу...
...Здесь хочется быть. Но спешка. Как она удаляет от нужного
нам, обкрадывает нас! Каждый день молимся — избави мя, Господи,
от диавольского поспешения,— и все равно спешим.
...Завтра — вход Господень в Иерусалим. Около четырех часов при-
были в Горненскую обитель. Звонят ко Всенощной. Наскоро обе-
даем — ив храм.
...На утрене после Евангелия освящали ветви-вайи. Такими ветвя-
ми устилали дорогу Господу, когда Он на осле въезжал в Иерусалим.
Вайя похожа на длинный узкий веер. В России ее заменяет верба.
76
После службы — легкий ужин. Исповедовал. Краткий отдых.
...Около двенадцати часов ночи. Сижу у церкви. Нас повезут в
Храм Воскресения на ночную службу. Хочу причаститься...
Завтра еврейская и католическая пасха (о, как много!..). Католи-
ки будут праздновать в этом же Храме (видимо, в другом при-
деле). Представляю, что будет. Орган, толчея, давка. Господи, помоги!
...Храм Воскресения Христова. Звучит орган. Пасхальная католи-
ческая служба. Ко Гробу Господню не подойти. Там играют и поют.
Мессу правят на своем переносном престоле-подставке (в Кувуклии)...
...Прикладываюсь к Камню Помазания.
— Отец Роман! — Ко мне под благословение подходит высокий
человек. Средних лет, в очках. Улыбается, как давнему знакомому.
Радостно сообщает: — Мы к вам приезжали.
Всматриваюсь, тщетно пытаясь припомнить.
— Я из Питера, а он из Москвы.— (Рядом помоложе, с бород-
кой, приятной внешности. Кланяется.) Благословляю, извиняюсь:
— Как-нибудь потом,— указываю в сторону Голгофы. Понимающе
кивают, отходят.
...На Голгофе пусто. Редкие паломники, можно спокойно постоять.
Достаю распухший от переданных записок синодик. Поминаю о здра-
вии и о упокоении. Сзади вполголоса поют гречанки. Зажигаю три
большие восковые свечи.
— Господи, спаси Россию! Укрепи маловерных (меня, Господи),
родных моих и близких, всех православных христиан...
...Взыщи души погибающих... (мою, Господи).
...Спускаюсь с Голгофы. Новые мои знакомые терпеливо поджи-
дают.
— Батюшка, а вы были здесь у других святынь?
— Нет, не был.
— Так давайте мы покажем.— Вместе обходим необъятный Храм
Воскресения Христова...
...Место обретения Креста Господня. Открываю путеводитель. Жи-
вотворящее Древо Креста Христова обнаружено святой царицей Еле-
ной с большим трудом в заброшенной цистерне, куда оно было скину-
то с другими крестами после распятия. Эта цистерна находится глу-
боко в земле, вход в нее из полутемной галереи, идущей вдоль стен
Храма Воскресения, вправо от лестницы на Голгофу.
Тридцать ступеней ведут вниз, в армянскую церковь святой Елены;
в правом углу церкви — темная лестница в тринадцать железных
ступеней приводит в пещеру (бывшую цистерну) Обретения Креста.
В глубине, на* самом месте обретения, лежит мраморная плита.
...Идем дальше, к месту явления Господа Марии Магдалине. За-
лезаем в погребальную пещерку Иосифа Аримафейского. Темно. Вы-
бираюсь после всех. Привожу себя в порядок, отряхиваюсь. Под-
ходит с бородкой врач. Молча смотрит. Вижу, как ему хочется
поговорить, но не решается. Подбадриваю взглядом, помогаю:
— Из бывшего Союза?
— Да, из Москвы.
— Давно здесь?
— Несколько лет.
— Вы еврей?
— Еврей.
— Как вам здесь?
— Не могу я здесь! — быстро, точно ожидая этого вопроса, глу-
хо проговорил мой собеседник,— не могу! Только здесь я понял,
что такое Россия! Здесь все не так. Уеду я,— боль в голосе, сле-
зы на глазах,— уеду отсюда.
Я кивнул, замолчал. И здесь (порадуйся за меня, читатель), внут-
ри у меня что-то защемило, дрогнуло, отпустило. Вряд ли бы это
произошло на моей Родине. Там я встречал лиц еврейской нацио-
77
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
нальности, идущих за Христом, но так, чтобы ничем не ущемить
безбедное свое житие, более ноющих о своих гонениях, чем на де-
ле испытывающих гонения, говорящих о боли и не имеющих боли.
Что говорить, нация непростая. Я не жаловал эту нацию, не дове-
рял ей. Но здесь, на Святой Земле, Господь исцелил меня! Я уви-
дел страждущую душу. (О, высота души человеческой! Ты в страда-
нии. Большая душа вмещает его.) Боль его коснулась меня, и я при-
нял эту боль, принял его. (Мир душе твоей, мой далекий брат. Ес-
ли б ты знал, как я благодарю Бога за ту случайную (?) встречу.
Мне она оказалась нужнее.)
— Скоро начнется служба,— инокиня Мария, монастырский во-
дитель.
— Встанем у Кувуклии?
Тихо проходим.
Католики уже отпраздновали. Ксендз еще причащает (три-че-
тыре женщины), а уже нет никого. И это католическая пасха? Сла-
ва Богу, у нас не так...
...Началась греческая Литургия. Поет народ (в один голос). Не-
понятно, что служат. Спрашиваю у инокини (стоит рядом):
— Часы уже читали?
— Келейно,— объясняет Мария.
Непривычно. Ожидаю, когда запоют прокимен, но его прочли. Пос-
ле Евангелия, без ектений (о здравии, о упокоении, об оглашен-
ных) — сразу же Херувимская. Великий вход. Предстоящий иерей, двое
сослужащих (в одном узнаю иеромонаха Иринея). Поворачивают об-
ратно. Надеваю на мантию епитрахиль, поручи...
...Народ хором декламирует «Отче наш». Из Кувуклии выходит
монах-грек, машет мне рукою. Иду широким проходом. Деклами-
рующие оборачиваются, глядят. У входа в Кувуклию крещусь, кланяюсь
народу — одобрительный гул, слова. Прикладываюсь к Камню Анге-
ла, становлюсь на колени, целую плиту Гроба Господня. Все служа-
щие тоже на коленях. Рядом — отец Ириней. Молча кланяемся друг
другу. Но между нами — преграда. Оба это чувствуем. (Когда-то
мы были в одном монастыре. Управлял некий архимандрит, о само-
дурстве и грубости которого ходили легенды. Много худой славы при-
нес он монастырю. Не раз, внимая мольбам верующих, в конфлик-
ты лично вмешивался Патриарх Пимен. Но даже и он не мог убрать
распоясавшегося наместника. Слишком уж любила благонадежного
товарища власть советская. Как же, сам генерал КГБ стоял горою
за своего тайного сослуживца-приятеля.
Скорбели и роптали все, начиная с послушников, кончая стар-
цами. Но голос подали немногие, десять человек. Нас тут же изгна-
ли из монастыря. Народ залихорадило. И тогда Священный Синод,
следуя желанию оставить овец целыми и волка сытым, принял муд-
рое решение: архимандрита такого-то сделать епископом таким-то.
Все пришли в ужас. Как, для того, чтобы убрать сексота с семинар-
ских лет, хулиганствующего самодура в рясе, нужно было его хиро-
тонисать во епископа?! Пропеть «Аксиос»?! Болью и возмущением в
сердцах верующих отозвалась эта хиротония. Что ж, было такое...
Но при чем здесь о. Ириней? Совсем ни при чем. Как и большинство
насельников, он поступил по поговорке — «моя хата с краю». При-
нял безопасный, беспроигрышный нейтралитет. Эта позиция и с юности
была мне чужда. Какая-то в ней ненадежность.
— Отче,— тихо шепчу ему,— прости, дело прошлое. Я к тебе имел
неприязнь, злословил.
Отец Ириней смотрит, глаза теплеют.
— Прости и меня, отче.
Лобызаем друг друга в плечи. Милость Божия! Еще одной язвы
во мне нет. Я обрел брата. И он меня тоже. Теперь можно при-
чащаться...
78
Прибыли в Горненскую обитель в пять часов утра. В половине
девятого выбираемся снова в Старый город.
19 апреля. Вход Господень в Иерусалим.
Народу! Храм Воскресения — битком...
...Начался крестный ход вокруг Кувуклии. Нарастающий, похо-
жий на какую-то мощную сирену вой, вопли, свист, хлопки в ла-
доши. Грозные декоративные турки бьют жезлами о гранит. Крест,
хоругви. Громкое восточное пение. Дети в стихарях со свечами, мо-
нахи, иеромонахи, архиереи. Патриарх. В руках свечи. Ветки-вайи.
Трижды обходим Кувуклию. Ослепляющие вспышки фотографов. Патри-
арх входит на, кафедру. Тихо читает Евангелие. Никто ничего не слы-
шит. Гул. Заканчивает, дикирием и трикирием благословляет на четы-
ре стороны.
— Исполаэти деспота,— одним голосом ответствует народ. Сугу-
бая ектения.
— Кирие элейсон,— поют на каждое прощение верующие.
Крестная процессия направляется в Алтарь...
Вой, откуда-то сверху...
— Репетиция перед благодатным огнем,— улыбается Арина,— еще
не то будет.
...Святогорцы, матушки, пробираемся к выходу...
Подходит монахиня-карловчанка. Взгляд тяжелый, металл в глазах,
скрепя сердце кивнула (поклонилась). И с напором:
— Вашей Церкви надо каяться.
Смотрю.
— Церковь ваша безблагодатная.
(Бабенция! Ты-то куда?!) Вслух же говорю помягче, но с намеком:
— Чтоб рассуждать о благодати, нужно ее иметь. Давайте лучше по-
молчим.
Отходит. Ее заменяет мирянка. Доброе, круглое лицо, вид рязанской
бабы. Австралийка. Эта подобродушнее, но не признает Патриарха за
то, что тот не выносит Ленина из Мавзолея. (Беда-а!.. Может,
Патриарху еще и яму выкопать? Не много ли чести мавзолейцу?)
Какая помесь! А душа хорошая. Говорим о России, расстаемся тепло.
Кстати, православные священники из России не могут здесь пройти в
монастырь Зарубежной Церкви. Проходят все — иудеи, мусульмане,
еретики, безбожники. Нам — нельзя. Ну не больные ли на голову?!
Да что бы там они о себе ни мнили, они только капля России.
Россия — мы...
...Многолюдная площадь ослепляет, обжигает солнечным светом.
Держась теневой стороны, направляемся к горе Сион. Туристы, туристы...
Шоколадный бедуин (каким ему еще быть после художественной лите-
ратуры?) в национальной белой одежде гордо стоит с верблюдом.
На верблюде — девица в джинсах. Очередь желающих посидеть на
животине. Верблюд высокомерно, с достоинством отвращает морду в
сторону.
...Сионская горница. Место Тайной Вечери. Последняя трапеза Господа
с учениками. Просторное помещение с колоннами. (Снизу несется оглу-
шительное пение католиков. Это их участок. Сегодня у них пасха.)
Вся наша небольшая группа становится на колени. Читаю апостол,
Евангелие (место о Тайной Вечери). Поем «Царю Небесный...»
...Чуть ниже, в соседнем помещении,— накрытая темно-бордовым бар-
хатом с масонскими шестиконечными звездами гробница пророка Царя
Давида. Очередь иудеев. Наиболее ревностный, в шляпе, голосит по
книге, мелко-мелко дергает телом — кланяется. Прикладываю Псал-
тырь к ее автору — святому Псалмопевцу, прикладываемся сами.
Выходим...
Совсем рядом — вход в бенедиктинский храм Сна, построенный на
месте дома св. Иоанна Богослова. Здесь, по преданию, дева Мария впала
в «вечный сон». На стенах мозаика. Спускаемся еще ниже... Круглая
с79
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
зала. В центре — шесть мраморных колонн, составляющих круг. Между
ними — статуя лежащей Девы Марии, запечатленной в Своем послед-
нем сне... На стенах грубая чеканка — карикатура на святых.
Здесь, у любимого ученика Христова Иоанна Богослова, преставилась
Пресвятая Богородица. Отсюда Ее на смертном одре несли в Гефси-
манию...
...Спускаемся с Сиона. Входим в католический храм (бывший дом
Каиафы). Древние камни, стены, подземные казематы. Глубоко внизу —
место плача апостола Петра. (И шед вон, плакася горько...)
...Время сжалось до предела. Прошлое теснит настоящее. Остатки
древнего здания с современным бетоном. В пещере тихо. Кроме нас,
никого нет. Читаю из Евангелия отрывок...
20 апреля. Великий Понедельник.
Утром у себя в обители немного постояли в храме. Началась Страстная
Седмица. Необычно богослужение на этой предпасхальной седмице.
Совершается только раз в году. Но раз в жизни (может быть, един-
ственный раз) я оказался на Святой Вемле. Хочется больше увидеть.
Крестимся, выходим. Погода пасмурная. Надеюсь, что не так будет
жарко...
...В автобусе смотрю на входящих иудеев в черных сюртуках, шляпах, с
перекрученными пейсами. Есть просто вырожденческие лица. Впервые
вижу глаза без зрачков. (Зрачки сливаются с радужной оболочкой.)
Женщины стриженые, накрашенные, почти все в брюках... Пора вы-
ходить.
...Пожилой плотный араб — таксист. Готов на любые условия. Дого-
вариваемся, какие святые места должны посетить. Иерихон — Гора
Искушений, Назарет, Иордан, Тивериада, Фавор. 120 долларов. Согла-
шается. Точнее, называет сам. Араба как намазали елеем. Берет мою руку
в свою, пожимает, гладит: «Рашен, карашо. Рашен, карашо». Насторажи-
ваюсь, потихоньку высвобождаю руку, посматриваю с недоверием. Лучше
бы так попрощаться. Едем... Иудейская пустыня. Лунный пейзаж. Горы,
холмы, камни. Ни единого деревца. Клочья травы.
...Иерихон. Город в пальмах. Издали в тяжелых дождевых тучах —
сорокадневная гора. Решили взойти на нее в следующий раз. За Иери-
хоном — зеленая долина. На горизонте полукругом цепи голых гор. Косяки
пальм... Скорость хорошая... Горы обступают...
...Арабская детвора. Девочки в белых покрывалах... Козы лазают по
склонам гор, что-то усердно выискивают среди гранита, известняка.
— Джордан,— пальцем араб тычет вправо. (Иордан!) Пытаюсь раз-
глядеть его. Тщетно.
— Там, видите, как впадина,— поясняет Арина,— там течет.
Впадину вижу. Холмы, покрытые высохшей буро-желтой травой.
Воду — нет...
...Киббуцы. Трудовой лагерь, типа колхозов. Производят продукты.
Молодежь со всех стран. Трудятся за бесценок...
...Попадаются пересохшие русла речушек... Плантация иерусалимских
пальм. Водоемы... Горы позади... Редкие пешеходы. Вновь появляются
горы. Поросшие деревьями, но не все...
...Едем горной дорогой, по которой впору взбираться на ишаке.
— Назарет.
...На горах нагромождение зданий, прилеплены друг к другу. Как
только доходит почта...
Въезжаем, ищем православный храм. Входим. (Место, где Архангел
Гавриил явился Деве Марии.) Чудные греческие иконы. Спускаемся,
оставляя в правой стороне старинный алтарь... Небольшое полукруглое
помещение. Перед нами на стене — икона. Благовещение. Становимся
на колени, поем стихиры Праздника, читаю святое Евангелие. Молчим.
Состояние необычайной светлости и Благодарения. Внизу журчит фонтан
Девы. Источник протекает под церковью.
...Назарет позади. И почти сразу — Кана Галилейская. Святое Еван-
80
гелие описывает брак в Кане Галилейской. Когда недоставало вина,
Господь претворил воду в вино. Первое чудо...
В храме служба. Шум, торжество, толкотня, как на свадьбе. Очень
веселое место. Греческий архимандрит, узнав, что мы из России, Фин-
ляндии, оживился. Попросил нас подождать. Ждать не было времени.
— Переведите, таксист ждет.
Арина перевела. Ноль внимания. Настойчиво просит обождать. Не-
много стоим, мнемся. Пользуясь тем, что он беседует с прихожанкой,
все-таки выходим.
Но не успели сделать и десяти шагов, как он догнал нас, завел
в пустое помещение, усадил на диван, исчез. Попались. Вскоре появился
с огромным подносом. Вино, вода, финики, конфеты. Заставил выпить
по маленькой рюмочке. И заговорил. Арина обреченно переводила. Мне
не сиделось: нас ждал Иордан.
— Переведите ему, что я готов выпить еще одну рюмку за греческий
народ, только пусть выпустит.— Не тут-то было. Сует финики, конфеты,
два деревянных креста. Ускоряя прощание, обнимаю его, кланяюсь.
Просит подождать еще. Выносит две бутылки красного вина. (В память
о Евангельском событии здесь продают вино с наклейками, повествую-
щими о нем.) Так, с бутылками, Арина и засняла нас.
...Тиверия. Дорога идет вдоль Галилейского моря. Здесь рыбачили
Апостолы. Дальние берега в мареве. Прибрежная полоса устлана отды-
хающими. Загорают. Доносится запах жареного мяса. Готовят шашлыки.
...Иордан! (Небольшая река, а Бога вместила!) Полно народу. Многие
в белых одеждах. Бурные, зеленые воды. Выступают железные огражде-
ния из белых труб для окунающихся (чтобы не унесло течением). Надеваю
новую белую рубаху. Становлюсь на камень. Про себя пою тропарь
Крещению. Трижды окунаюсь. Выхожу, переодеваюсь. Развешиваю ру-
баху. Теперь меня оденут в нее на смертном ложе (если будет кому)...
Таксист нервничает,?не скрывает своего раздражения. Что ж, пред-
чувствие меня не обмануло. Посмотрим, что будет дальше. Помоги, Гос-
поди...
Впереди — Фавор. Место Преображения Господня. Едем в гору. Пет-
ляющая дорога, крутые повороты. Небольшая деревня. На горизонте
вырисовываются горы. Одна из них возвышается над остальными, подав-
ляет своей величиной.
— Табор,— тычет пальцем араб. (Фавор!)
Длинный пологий спуск. У основания горы — селение. Поворот.
Снова подъем. Проезжаем улицей. И — в гору. Гляжу в окно, крещусь:
глубоко внизу дома. Ощущаю себя пассажиром самолета. Еще ни
разу не поднимался на такую высоту на машине. С опаской поглядываю.
Чувствую себя, мягко говоря, не совсем уютно... Неимоверное число опас-
ных поворотов. Наконец с облегчением вылезаю из машины.
У францисканского монастыря восходим на площадку. Высота неверо-
ятная. Так высоко и орлы не летают. От еретиков пошли в греческий
монастырь. В храме поставили свечи, пропели тропарь, кондак, стихиры,
прочли главу из Евангелия о Преображении Господнем.
Арина купила целлофановые пакетики с Фаворской землей и маслом.
У храма оглядываю солнечные просторы. (Здесь всегда солнечно, даже
в непогоду...)
Едем обратно. Оба устали. Я уже ничего не могу вмещать в себя.
Быстро темнеет. Встроенные по белой линии отражатели горят, разделяют
шоссе. Показались огни Иерусалима. Арина что-то говорит таксисту.
В ответ — бурная реакция. Араб, захлебываясь словами, бьет себя
по голове.
— Начинается,— вяло говорит Арина.
— Что такое?
— Требует расплатиться шекелями. Знает, сейчас поздно, поменять
негде.
Возмущаюсь:
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
81
— Договорились же за 120 долларов!
— Ну вот.— Пробует снова переговорить, убедить.
Бесполезно. Снова бешеная жестикуляция, удары по башке. (Силь-
ней лупи, дорогуша!)
— Что он еще требует?
— 150 долларов!
— Да! — Я в раздумье. Машина затормозила, остановилась.
— Надо платить. Ни за какие деньги он не купит то, что мы получили
сегодня! — Арина кивает, расплачивается. Выходим... благодарим.
— Сами виноваты. Нужно было сразу уточнить.
— Но я не привыкла к такому! У нас в Финляндии никогда не обма-
нывают, финны — очень честный народ.
— Но тут же не финны.
В темноте по едва угадываемой тропке возвращаемся в Горненскую
обитель. На душе неприятный осадок.
21	апреля. Великий Вторник.
...Гудят ноги. Сижу в храме святой праведной Анны, пишу, пытаясь
вспомнить, где были с утра.
...Вечером о. Ириней сказал, что есть здесь такой обычай: все па-
ломники навещают Патриарха Иерусалимского. Решили и мы не нарушать
традиции. Едем на автобусе в Старый город. Прикладываемся к стенам
Кувуклии. На Голгофе — служба.
...Патриарха не застали: уехал с паломниками на Иордан. Хочется
пить. Велчинова ведет нас (афонцев, старенького диакона Василия из
Польши) к греческому архимандриту о. Евсевию. Мы в прохладной,
тесной комнатенке. Кое-как рассаживаемся. Пьем чай, кофе с орешками,
беседуем. Отец Евсевий живой, подвижный (как и все люди маленького
роста), веселый. Прекрасно знает русский, балагурит. Немного приходим
в себя от жары, снова пробираемся тесными улочками.
— Батюшка, почему на вас не плюют? — (Велчинова.) — Я начинаю
сомневаться в вашей духовности. Когда я шла в том году с матушкой,
на нас плевали пейсатые.
Улыбаюсь. Какая уж моя духовность. Бродят израильские солдаты.
Один всматривается, неожиданно поднимает руку:
— Доброе утро.
Отвечаю на приветствие...
Крики, шум, гам. Продавцы вылавливают покупателей. Зазывают, умо-
ляют, заволакивают. Изобилие плодов земных. В глазах рябит от их
разнообразия. Горы ананасов, бананов и прочих диковинных фруктов.
Изделия и поделки из золота, серебра, перламутра. Продается все.
Иудейские шапочки, кресты, ладан, масонские знаки, символика, мечи,
иконы. Здесь можно купить все. Здесь правит господин доллар. Пожа-
луйста — несколько долларов, и вы — владелец тернового венца, искусно
сплетенного заботливыми руками. (Умелый ремесленник! Кому предназна-
чено твое страшное рукоделие?) Можете надеть на свою католическую,
лютеранскую или вообще безбожную головушку — хорошая фотография
получится. Потом дома будете своим родным и близким показывать ее
за чашкой кофе, дымя сигаретой, острословя, рассказывая... И это будет
(наряду с другими сувенирами) единственным богатством, что вы приобре-
ли на Святой Земле. Все привезенное вами можно поместить на полоч-
ках, столах, в альбомах, обделив при этом и так небогатую душу свою.
О скудость души светской!
Благодать ли виновата, что ты не вмещаешь ее?..
— Да, чего только нет,— без особого восторга говорю я.
— Духа Божия нет! — сурово отвечает о. Ириней.
Трудно не согласиться. Дух Божий не займет пьедестал золотого
тельца.
На углу останавливаемся. Поскольку мы с Велчиновой уже бывали
в тех местах, куда направляются отцы,— разделяемся.
...Решили приобрести святыню. Отец Пантелеймон, грек Святогробец,
82
приветствует как старых знакомых. Покупаем иерусалимский ладан, масло
от Гроба Господня, о. Пантелеймон откалывает от камня кусочек. Да,
на это мы не рассчитывали. Камешек от Гроба Господня! Заворачиваем
Святыню, идем покупать свечи. Я жадничаю, хочу купить пачек двадцать.
В каждой пачке — тридцать три тоненьких белых свечи. Арина не сове-
тует:
— Тяжело будет. Покрошатся.
Соглашаюсь, покупаем двенадцать пачек. Что-то, улыбаясь, говорит
гречанка.
— Очень правильно говорите. Абсолютно с вами согласен. Было
бы вообще прекрасно, если бы я хоть что-то понял. Но полностью
вас поддерживаю. (Довольная, отходит.)
...Хочу купить деревянных крестиков. Продавец с жуликоватой физией
заинтересовался моим резным наперсным крестом. Разглядывает, при-
чмокивает.
— Можете ли продать? — переводит Велчинова.
— Вместе с головой,— без улыбки отвечаю дельцу.
Покупаем несколько деревянных крестиков, идем мимо сваленных пре-
лестей мира сего. Арина для монастыря хочет купить зеленого бархата.
Нас приглашают наверх. Агрессивно предлагают разные сорта. Цена?
Сорок долларов за метр. Поворачиваемся. Продавец в отчаянии. Умо-
ляюще-угрожающе жестикулирует, сбавляет десять долларов. (Решитель-
но уходим.)
— Плиз! — требовательно.
Будь его воля, он бы нас закатал в эти рулоны.
...На одном из поворотов сталкиваемся с отцами, присоединяемся.
...Входим в Преторию. Спускаемся в пещеру, прикладываемся к плите
с двумя отверстиями для ног. Здесь в колодках томился Господь. Молчим.
Лобызаем холодные плиты, ставим свечи. Выходим наверх. Читаем над-
пись. Понимаем одно слово — «Варавва». По винтовой лестнице (раньше
осужденных опускали в корзине) приближаемся к камере смертников.
Место заключения разбойника Вараввы. Вместо него распяли Бога.
...Вифезда. Устланный ровными плитами двор. Идем вглубь. От Овчей
купели (она глубоко внизу) — лужа мутноватой стоячей воды...
...Снова тесные улочки. Покидаем Старый город Дамасскими вра-
тами.. Шумит восточный базар. Вся площадь в тканях, фруктах, овощах,
зелени, навесах. Пытаясь не наступить на все это добро, петляя, выходим
на тротуар. Оборачиваемся. Израильский солдат сверху, из окна в стене
наблюдает за людом. Здесь иногда убивают...
17.00. Прибываем в Горненскую обитель. День еще не закончен. Стара-
ниями матушек (монахини Иулиании, послушницы Ольги) нас поджидает
машина. Араб, рабочий монастыря, везет в Хеврон к Мамврийскому дубу...
...Проезжаем вдоль длинного, высокого забора.
— Дегейшен лагерь.
Здесь живут тринадцать тысяч арабов, изгнанных евреями из разных
мест. Трущобы. Араб на ломаном русском возмущается:
— А почему у вас номера разного цвета — синие, желтые?
— Синие — арабские, желтые — евреи,— отвечает Дауд (водитель).
— Зависит от того, кто в каких кварталах живет?
— Нет, от национальности.— Дауд морщится, кивком головы показы-
вает на ряд новостроек.— Вот. Еврей. Арабская земля. Скоро — негде
жить.
Мать Иулиания пытается перевести разговор на духовную тему.
— Будем ближе подъезжать — церковь наша будет.
— А чьи виноградники? — (Инокиня Ольга.)
— Здесь снова лагерь, Аруб. Солдаты. Как турма.
— Старец гонимый был...
— Аруль. Солдаты. Дом захватил...
— Сюда пришел Авраам, остановился здесь.— (Мать Иулиания.)
Машина тормозит у русского храма.
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
83
— Вон турма. Сорок один месяц сидел,— Дауд указывает на горизонт.
...Выходит старый монах с ключами. Отец Георгий. Идем к высокому
металлическому забору.
...Огромный ветхий дуб. Место явления Святой Троицы Патриарху
Аврааму. Словно подтверждая случившееся событие, дуб имеет три мощ-
ных сухих ствола, стянутых железными обручами. Половина дерева под
кровлей. Остальная сухая часть дуба выступает над крышей. Кое-где
молодые зеленые побеги.
(По преданию, конец мира наступит, когда этот дуб рухнет. Его уже
и сейчас подпирают железными рельсами.)
На третий день Святой Троицы у Мамврийского дуба совершается Бо-
жественная Литургия. Мать Иулиания собирает дубовые листочки.
— Раздадите в России.
Выходим. Арабские детишки, парни. Машу им рукой. Бегут. Матушка
раздает конфеты. Сбиваемся в кучу, застываем. Ольга щелкает фото-
аппаратом. Арабский мальчишка, не зная, как выразить благодарность,
неловко сует для пожатия грязную ладошку. Жест приемлется. Отец
Георгий закрывает дверь, поворачивается ко мне. Пытливо всматрива-
ется.
— Как вы относитесь к советской церкви? — (Вопрос истинного кар-
ловчанина. Миролюбие мое начинает оскудевать.)
— Не знаю такой.— Потом помягче, принимая во внимание старче-
ские годы: — Отченька, дорогой, Церковь не может быть советской,
красной, белой. Такими бывают люди.
Простачок улыбается, кивает, зовет к себе.
...Монастырская трапезная (когда-то здесь был монастырь). Длинный
деревянный стол. Болященький послушник в дырявом свитере ставит на
клеенку яблоки, халькум (восточные сладости), лепешки, маслины. До-
вольный хозяин тащит вино. Благословляю стол, кушаем.
Сквозь окно — вопли муллы с минарета. Дауд гордится, хоть и
православный.
— Пять раз день молимся.
Смеркается. Встаем, благодарим гостеприимного монаха. На прощание
обнимаемся. Дауд заводит машину.
Проезжаем мимо лагеря палестинцев. С вышки территорию обшарива-
ет мощный луч прожектора.
Приехали. Дауд отказывается от денег, разворачивается, машет ру-
кой, исчезает.
22	апреля. Великая Среда.
В домовой церкви Русской духовной миссии.
Трио сестер поет «Да исправится молитва моя». Последняя в этом
году Литургия Преждеосвященных Даров. Храм пуст. Прихожан двое —
моя переводчица и я.
Заканчивается служба. Монахиня Георгия поит чаем, дарит мне колеч-
ко, полученное в монастыре у св. мощей великомученицы Екатерины.
Во сне великомученице явился Господь, надел кольцо. Проснулась она с
кольцом на руке. (Держу в руках колечко.)
— Теперь скажут, свихнулся после Святой Земли. Монах с кольцом.
Расспрашиваем, как на автобусе добраться до Иерихона. Матушка
Георгия провожает до ворот. Выходим.
Высокий парень бросается ко мне. Что-то бормочет, нервно затяги-
вается сигаретой. Видя, что никак не реагирую на английский, с отчаянием
переходит на русский. Я удивляюсь:
— Вы из России?
84
— Да! — Парень засиял, сбивчиво заговорил. Запорожский работяга.
Женат на еврейке-иудейке. Тут он ей не нужен. Его лишили семьи —
жены, детей. Хочет уехать в христианскую страну. Советую не проявлять
эмоций, молча готовить документы. Благодарит за поддержку, кланяется,
впрыгивает в автобус.
Дорогу нам перерезает араб. Ба! Старый знакомый, тот самый, что со-
драл с нас 150 долларов. Спрашивает, куда нужно. Говорим.
— Двадцать пять долларов.
Арина колеблется. На пальцах, сурово, уточняю сумму. Едем.
...У последнего поворота в Иерихон синеет Мертвое море.
...У подножия горы Искушений отпускаем машину. Фрукты, фрукты,
фрукты... Каменистая голая гора. Поднимаемся. Змеевидная тропа уводит
далеко ввысь, к прилепленным к отвесным скалам-келиям. Греческий
монастырь Искушений. Длинная цепочка паломников, туристов. Через
каждые сто метров — грязные, сопливые арабские детишки. Попрошай-
ничают. В скалах — отверстия пещер, где некогда подвизались от-
шельники. На веревках они опускали корзины для хлеба.
— Батюшка, вон ваша с отцом Феодосием пещера,— говорит
Арина.
Прикидываю высоту и — не принимаю юмор...
...Одолеваем половину горы. Отдыхаем. Смотрю вниз. Обзор невероят-
ный. До Мертвого моря — рукой подать. Из-за восходящих испарений
дальний берег сливается с горами.
Припекает. Монастырь уже недалеко. Стараюсь не смотреть вниз. Дер-
жусь теснее к горе. Мысль одна: скорей взойти и сойти. (Высота не для
меня.) Еще выше... Уже стараюсь не смотреть и вверх. Потом вообще
не знаю, куда смотреть. Гляжу под ноги... У входа в монастырь перевожу
дух, отдыхаю, понемногу привыкаю к высоте...
Под каменистыми сводами огромной пещеры сидят паломники. Садим-
ся на лавки и мы.
Далее, в небольшой комнатке, пьем дождевую воду. Открытый балкон-
чик. Хрупкие железные перила. Подхожу, смотрю вниз и — задним ходом
от этого красивого места. Потом набираюсь решимости, дерзаю даже
сфотографироваться. Бравый вид сделать не удается. Цепляясь за двер-
ной косяк, отталкиваюсь другой рукой от шатких перил и так, с ужасом
в глазах, застываю. Велчинова довольно смеется, не торопится щелкать...
...В церквушке греческого монастыря...
...Несколько ступенек вверх — мы в крохотной пещерке. Здесь
сорок дней постился Господь. Камень, на котором Он молился в
течение поста. Прикладываемся к Камню, читаю Евангелие... Проходим
церквушкой, и — о, ужас! — нужно сделать шагов пятьдесят вдоль невы-
носимых мной перил. Праздную труса. Чуть не втискиваясь в стену,
судорожно преодолеваю злополучное расстояние. Входим в ограду. Нам
открывают дверь. С сомнением поглядывают на меня. Не советуют
взбираться на вершину горы. Колеблюсь, но крещусь и выхожу в дверь.
Узкая, засыпанная природным щебнем, петляющая тропинка. Встречаются
опасные обрывы: отвожу глаза в сторону...
...Пот заливает глаза. Снимаю свой мокрый войлочный куколь, заби-
раю водо- и воздухонепроницаемую мантию в руку. На малой высоте
проносятся реактивные самолеты. Глохну... Подымаемся. Видим каменную
ограду, входим в открытую дверь — мирно пасутся козы. Ворчит огром-
ный пес. Выделяется фундамент храма, так и не достроенного русскими.
(И здесь помешала революция!) Каменная лестница ведет на высокую
площадку. Последний подъем. Всходим. С этого места диавол показал
Господу богатство мира сего. Здесь диавол искушал Бога. Оглядываюсь.
Боже мой! Обзор потрясающий. Можно составлять космическую карту
ландшафта. Четкие зеленые прямоугольники полей, клочья травы (де-
ревья), совсем рядом голубое свечение Мертвого моря... Подыскиваю ка-
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
85
мень, любуюсь, записываю. Благодарю Бога, удостоившего меня на земле
неземного зрелища...
Высота больше не страшит. Спускаюсь, перепрыгивая выпирающие
известняковые камни. Спокойно прохожу по балкону. Нам показывают
места, где сидел Моисей, где израильтяне переходили Иордан, где роди-
лась Мария Египетская, монастырь преподобного Герасима... Благодарим
монахиню, спускаемся...
...Безуспешно ищем тень. Садимся на камни, пьем купленную у под-
ножья Горы холодную воду, выбрасываем недозрелые бананы, всученные
нам как спелые.
Нет, на солнце не отдохнешь. Пешком идем в Иерихон. Слева какие-то
раскопки, группа туристов. Видим скопление автобусов — автостанция.
Свои услуги предлагает дородный хромой араб. Садимся в его раз-
битую машину. Жестами привлекает мое внимание, достает иконку (право-
славный). Одобрительно киваю.
Не могу остыть. Расстегиваю мокрый ворот подрясника, принимаю
желанную прохладу встречного ветра. Арина просит остановить у дерева
Закхея...
...Ограда греческого храма. Звоню. Открывает толстый, угрюмый мо-
нах, впускает. За оградой — дерево, на которое залезал мытарь Закхей,
желая увидеть проходящего по Иерихону Господа. Само дерево пол-
ностью высохло, наполовину срезано, находится под крышей, за решеткой.
Но от него когда-то пошел отросток, превратясь к нашему времени в
мощное, красивое дерево...
...Здесь же пьем из источника Елисея, едем к Мертвому морю. Мое вни-
мание привлекает сказочное дерево с яркими сиренево-фиолетовыми цве-
тами.
— Богемвилья,— отвечает на наш вопрос водитель.
Дорога — хоть зажигай спички: ровная, горячая. Брезентовая палатка
с израильскими солдатами. Пограничные столбы. У самого моря неожи-
данно поворачиваем, едем параллельно кромке воды.
— А не могли бы прямо пройти?
Отчаянный жест Велчиновой:
— Нет, нас аруз тут застрелят!
_ ?
— Это другая страна — Иордания...
...Долго едем вдоль моря. Наконец колючая проволока, ограждающая
дорогу, упирается в море. Вблизи оно зеленоватое.
Отхожу в сторону от людей, раздеваюсь. Пробую на вкус воду, тут же
выплевываю. Более гадкую трудно и представить. Горько-соленая обжи-
гающая жидкость. Поплыл. Плыть очень легко, пробкой выбрасывает
наверх. Защипало в глазу — попала вода. Опускаю руки, принимаю
вертикальное положение. Стою по грудь в воде, не тону. Вода теплая, не
освежает. Но вдалеке — только загорающие, купающихся нет. По их
меркам, вода холодная. Ложусь на спину, поднимаю руки, сгибаю коле-
ни — хочу погрузиться всем телом. Бесполезно. Меня переворачивает на
бок, выталкивает. Скучно: не утонешь. Выхожу просоленный, как таранка.
Намокшая борода быстро сохнет, остаются белые крупицы — соль...
...На обратном пути посещаем Кумран. Здесь дети некогда нашли руко-
пись Библии. Раскопки, раскопки, раскопки... Голые горы нависают над
древними сооружениями. Указатели, таблички; древняя оросительная си-
стема. Пальмы, автобусы, туристы... Меня, видимо, принимают за кумран-
ского аборигена, обитателя здешних развалин. Просят вместе сфотогра-
фироваться. Вспоминаю верблюда с позирующими туристами. Киваю, не
отрываясь от блокнота. Группируются, снимают, благодарят...
86
Идем к машине.
— Добра утра,— здоровается незнакомый пожилой араб.
Шесть часов вечера. Соглашаюсь.
— Спасиба.
Разговрр окончен. Я и того меньше знаю. Довольные, расходимся...
...Монастырь преподобного Герасима Иорданского. Приветливо лаю-
щий кудлатый пес. Курящий мужчина, увидев нас, исчезает. Надуваются
индюки. Трещат, посвистывают птицы. Молодой босоногий парень вводит
нас в церковь. Ставим свечи.
— Грекос? — обнаруживаю лингвистические способности.
— Арабос.
— Христианин?
— Мусульманин.
— ... — (Слова излишни. Только здесь такое и увидишь.)
...Просим воды, садимся на лавочку в тень... Уединенная древняя
обитель, а уединения нет. И здесь мир, и здесь суета. Куда еще бежать?
...Шлепая босыми ногами, парень открывает пещерку, где подвизался
преподобный Герасим. Темно. Зажигаем свечи. Проявляется иконостас,
образа. Поем величание, крестимся, ставим свечи...
...Снова сидим в тени. Потянуло дымком: закурили. Пора покидать
уединенное место. Прошу вызвать такси. Узнаем, сколько платить.
— 50 шекелей.
Вскоре подъезжает машина. Мы уже ученые.
— Уточните,— прошу Велчинову.
Так и есть. Шофер-араб возмущен, требует 60. Мы устали. Соглаша-
емся. Едем...
...Сходим у Старого города. Идем к Храму, прикладываемся к Камню
Помазания, Голгофе, стенам Кувуклии...
...На площади — железная перегородка, возвышение, патриарший
трон. Завтра чин омовения ног.
Крестимся на Храм, кланяемся, уходим. Около девяти вечера. Шум
не стихает. Жизнь бурлит, но не как днем.
...Ждем автобуса. Пробую языком бороду — соленая. Пробую
пальцы — тоже. Срочно нужно мыться.
23	апреля. Великий Четверток.
Утро в Горненской обители. Всю Литургию исповедовал.
...Инокиня Мария везет нас в Иоаннову пустынь. Опасные виражи.
У самого обрыва, на пятачке, разворачивается. Дальше идем пешком.
Вижу скалу, которая приняла праведную Елисавету, бежавшую с младен-
цем Иоанном от воинов Ирода (воины уже настигали, скала расступи-
лась). Из скалы бьет чудотворный источник. Черпаю ладонью, пью. Са-
жусь на скамейку в тень у монастырских ворот. Вышел монах, кланяется,
улыбается. Протянул руку, облобызались. Игумен монастыря — отец
Самуил, француз.
— Ортодокс? — спрашиваю.
— Греко-католик.
(Только этого мне еще не хватало — с униатом лобызаться! Немного
расстроился.)
Игумен предлагает чай. Вежливо отказываемся. Беседуем. Видя его
приветливость, спрашиваю, не было ли мысли перейти в Православие.
Велчинова переводит.
— Очень бы хотел. Но ждем, когда перейдет вся церковь, а не один
человек. Считаю себя православным.
— Имеете ли общение с униатами Украины?
— Официально нет. То, что на Украине,— плохо.
Вместе спускаемся к небольшому бассейну. В зеленоватой воде стайка-
ми снуют карпы. Над бассейном — пещера Иоанна Предтечи (праведная
Елисавета укрыла младенца, где он и жил до семи лет). Входим. После
солнечного света слепнем. Зажигаем свечи. Нависший гранитный свод.
Инокиня тихо поет тропарь Святому Иоанну Предтече. Игумен Самуил
&7
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
отламывает от свода кусочек гранита. Заворачиваем святыню, направля-
емся к выходу. Француз в подряснике поправляет шарф, смотрит. Упреж-
даю его движение:
— Обнимемся, когда примете Православие.
Самуил улыбается, разводит руками, что-то говорит в свое оправдание.
Мариюшка везет дальше.
...Крестовый греческий монастырь. Здесь выросло древо Креста.
Дерево имело три ствола — кипарис, певг и кедр, объединенные одним
общим корнем. У входа в храм — большая икона — праведный Лот
поливает чудо-дерево, из которого был сделан Крест Христов. (В этом
монастыре принял монашеский постриг грузинский поэт Шота Руста-
вели.)
— На Воздвиженье Креста Господня и на Крестопоклонной служат
Божественную Литургию,— поясняет инокиня.— Живет только один
иеромонах.
Дивный храм. Древние фрески в византийском стиле — не оторваться.
Стены рябят от выступающих природных камней. (У нас бы их стесали.)
Застываем. Как отрадно встретить древний храм с каноническими икона-
ми... Мария ведет дальше. Боковым проходом упираемся в стену.
— Вот, здесь оно росло (древо Креста).
На полу — серебряный круг с отверстием в центре. Поем тропарь
Кресту... Подходит игумен монастыря (он же — и послушник). Руки в
карманах подрясника, без пояса, воротник расстегнут. Вид болященький.
Поведение тоже (странные вопросы, жесты).
— Евхаристо,— спешно благодарим по-гречески, выходим.
— Батюшка, райские яблоки!
(Зеленое ветвистое дерево с мелкими грушевидными плодами.)
— Хотите взять с собой?
Отказываюсь:
— Уж больно мелкие.
— Зато вкусные.
Паломники, туристы, туристы... Забираемся в накаленную машину.
Духота. Опускаем стекла. У Горненской обители останавливаемся. Источ-
ник Матери Божией. (Три месяца Пресвятая Богородица гостила у пра-
ведной Елисаветы, сюда ходила за водой.) Пьем святую воду, умываемся.
...Возвращаемся в монастырь. Посещаем сестринское кладбище. Мо-
гилки, могилки. Одинаковые кресты. Два холмика рядом — зверски уби-
енные Варвара и Вероника. Мать и дочь. «Упокой, Господи, новомучениц
Российских...»
...Сидим у кельи, где они жили. Поваленные недавним снегом (редкое
явление в Иерусалиме) деревья. Заросли алоэ, кипарисы, маслины, раски-
дистые кактусы с лепешковидными листьями, плиты, красные точки ма-
ков — монастырская земля... Не верится, что в этом земном раю собирает
оброк смерть.
...Звонят. Служба Великого Пятка. Чтение двенадцати Евангелий.
24 апреля. Великий Пяток.
Солнечное утро. Тишь. Иудеи еще празднуют свою пасху. Автобусы не
ходят. Сестра Мария, замученная (уже сделала несколько ездок), везет
нас в Старый город.
Улочки наполняются, набиваются людьми. Пустых мест нет. Что-то
невероятное. Слышится пение. В окружении операторов — небольшая
группа верующих параллельно земле несет крест. За ней — другая со
своим крестом, следом — третья. Спрашиваю у афонского иеродиакона.
Отвечает:
— Тут так. У каждой компании свой крест. Сейчас прошли католики.
— Я думал, греки.
— Нет, греки пойдут с Патриархом.
Из Претории выносят Крест. Хриплый, душераздирающий вопль бес-
88
новатой. Пение, гул, шум, толкотня. Река голов, по которой умудряются,
отчаянно сигналя, изредка проплывать машины. Иеродиакон тащит к
бесноватой. Слабо упираюсь:
— Есть же здесь священники!
— Ну просто благословите мощевиком.
Слава Богу, бесноватая успокоилась без моей помощи. Даю прило-
житься к своему мощевику, отхожу к стене. Окружают знакомые по Вифа-
нии, гречанки. Возбужденно галдят, прикладывают к моему кресту
множество маленьких крестиков. Жестами объясняемся, раскланиваемся.
— Отец Роман, благословите!
Оборачиваюсь. Молодой рыжеватый паренек. Местный житель. Еврей.
Православный. Вчера виделись в храме. Заводит речь об арабах:
— Когда была стрельба, подобрали араба, спасая его от смерти.
По дороге спросили, что он сделал. Зарезал восемьдесят пять еврейских
детишек.
Я вздрогнул. Потом вспомнил, как несколько дней назад ту же историю
горько поведал араб-таксист, скорбя о восьмидесяти пяти арабских де-
тишках, подло убиенных злодеем-евреем. Вспомнил и успокоился, оставив
сказанное на совести рассказчиков...
...Мать Еликонида ведет за собой.
— Вот здесь Пилат вывел Христа к народу. Сказал: «Се Человек».
Останавливаюсь. Целую стену...
...Входим в костел. Здесь Пилат умыл руки. Над католическим престо-
лом скульптурное изображение — «Умовение рук Пилатом». Возвращаем-
ся. Постоянно сигналя, протискивается машина с израильскими солдата-
ми-автоматчиками...
...Инокиня Мария чувствует себя уверенно не только за рулем.
Благодаря ей проходим в Преторию, в темницу, где в каменных колодках
томился Христос. Прикладываемся. Отходим. Молчим. Кто-то плачет в
голос, кто-то вытирает глаза...
...Ожидаем у Претории. Не пробиться. Иногда шум, крики усилива-
ются: проезжает трактор, машина, утрамбовывая молящихся к стенам.
(Я это расценил только как издевательство.)
...Начался крестный ход. Крест несет Патриарх Иерусалимский, ему
помогают архиереи. Волнами нарастающее пение. Греческие флаги. Дви-
жемся. Духовенство протискивается парами.
...Звериный рык. На мостовой бьется в припадке бесноватый старик
(Крест проносят рядом). Вдоль стен — паломники. Бросают цветы. Вы-
плескивают на проходящих душистую воду. Бабуси с пульверизаторами
опрыскивают духовенство. Репортеры, репортеры... Кинокамеры, фото-
аппараты. Операторы. Одна из таких, чавкая жвачкой, хотела заснять
Крест поближе. Прет, расталкивая священников. Ее отогнали. Кинулась
драться с дьяконом, который выпихивал ее. Темперамент...
...На каждом углу израильские автоматчики.
...У храма Воскресения Крест Честный воздвигают. Потом поднимают
по ступенькам на возвышение. Греческий митрополит выкрикивает в мик-
рофон проповедь. Часто его голос заглушают овации. Закончил. Народ
поет. Стучат кавасы.
— Аксиос! — воздевает руку проповедник.
— Аксиос! — громогласно ответствует народ.
Патриарх благословляет собравшихся. Крест вносят в храм, на Гол-
гофу...
...Пробираемся к выходу.
Не желая нарушить традицию (посещение Патриарха), но и стараясь
не докучать Святейшему в эти напряженные дни, через епископа Тимо-
фея (прекрасно владеет русским) передаю альбом своих песнопений с
надписью: «Святейшему Патриарху Иерусалимскому в благодарность
за отвержение экуменизма от Православной России. Недостойный
иеромонах Роман». Молодой епископ доволен, благодарит:
— А нас за то, что отошли от экуменизма, все ругают...
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
89
Возвращаемся в Горненскую обитель.
1 6.0 0. Вечерня с выносом Плащаницы.
2 4.0 0. Утреня Великой Субботы и Божественная Литургия.
Неважно себя чувствую — горю. После горы Искушений мокрый сел
в машину, продуло. Еле выстоял. Закончили в 7 часов утра.
Позавтракал яблоком (речь не о моем воздержании, а о моем невоз-
держании: некоторые вообще ничего не стали есть). Отец Ириней предла-
гает поставить чайник. Нет, лучше без чая, чем без сна. Отказываюсь,
ложусь хоть на часок отдохнуть...
...9 часов утра. Ценькают птицы. Небо в грозовых тучах. Ждем ма-
шину из Миссии. Сегодня все едем на Благодатный огонь. Укрепи,
Господи! Стоять (или висеть?) придется более шести часов.
...Мы в Старом городе. Идем пешком. Последние повороты. Давка.
Ужас! Вдавливаемся в людской поток, протискиваемся к железным
ограждениям. Перед нами с раздражением перекрывают вход: армяне
пропускают только своих. Матушки тащат старенького протоиерея и
меня дальше. Наконец пролезаем через решетку. Тайным ходом петляем.
Еще... Еще... Поднимаемся, спускаемся — мы в православном алтаре
Храма Воскресения.
...Как на вокзале! Кто на чем сидит. Кто где стоит. Дети, мужчины, жен-
щины (растрепанные, без косынок). Прикладываюсь к Престолу. (Бабуси
сидят, опираясь о Престол спинами.) Матушка Иулиания усаживает на
захваченный с собою стульчик (спаси ее, Господи, сама стала на колени
на мраморный пол)...
...Свист, вой, крики. (Из храма.) В алтаре потише. Барабанный бой.
Но это, видимо, только начало. Шум то глохнет, то нарастает. Все это, в
ожидании Патриарха, нужно слушать 4—5 часов.
Явление Благодатного Огня в Иерусалимском Храме в Великую Суб-
боту представляет собою поразительное доказательство истинности Право-
славной веры. На страже Св. Гроба вот уже несколько веков стоят право-
славные иерархи. И каждый год на Православную Пасху по старому
стилю совершает Господь великое Знамение — сошествие Благодатного
Огня. (По предсказаниям, когда Благодатный Огонь не сойдет, всех со-
бравшихся в Храме — перережут.)
...Шум переполненного стадиона. Топот ног. Арабы скандируют:
— Наша вера правая — вера Православная!
Снуют подростки в греческих рясах — семинаристы. И, конечно же,
фотографы, журналисты, операторы... Время идет. Напряжение нарастает.
— Голова болит... (Паломница из России.)
Ей непривычно. Мне тоже. Может, и хорошо, что ночь была бессонной,
в служении, не так остро все воспринимается...
...Снова барабаны, колотушки, сирена. Танцевальный ритм, хлопки.
Каждый выражает радость, как может (опасаюсь за Велчинову, она
чудом осталась жива: вчера ее вытолкнули из толпы, иначе бы разда-
вили).
Слепят вспышки. (Напротив, в другом конце алтаря, монашки Зару-
бежной Церкви.)
...В храме творится что-то невообразимое. Невозможно представить,
где бы и как бы я сейчас стоял, если б не матушки. В алтаре хоть давки
нет... Ждем Патриарха. Смотрю на часы. Еще целый час до его приезда...
Гречанки в алтаре запели в один голос. Смотрю на лица, утешаюсь. Как
дети.
...Громкие хлопки — аплодисменты. Появляется Патриарх. Духовен-
ство. Греческий флаг. (Машут священники от Престола.) Достаю чуть
погнутый пучок свечей. Передаю стул матушке Иулиании, иду к Престолу...
...Патриарх отдыхает в кресле. (Гроб Господень запечатан огромной
восковой печатью.)
...Начинается крестный ход. Заколыхались хоругви, фонари. Неровные
ряды духовенства направляются к Кувуклии. Ее стены до самого верха
облеплены людскими телами. Люди, люди, люди. Оцепление полиции,
9Q?
семинаристы, паломники. Дети на плечах. Все смешалось. Где-то пляшут.
У стены вспыхнула массовая драка. Арабы. Греческие монахи тоже не лы-
ком шиты. Участвуют в потасовке. Страшный шум. Нужно орать на ухо,
чтобы было слышно...
...Трижды обходим Кувуклию по огражденному решетками проходу.
Крики, свист...
...После крестного хода удается зацепиться за железную решетку. Сни-
мают печать. Разоблаченный Патриарх входит в Кувуклию. Гул стихает.
И вдруг! Нет, это нужно видеть! — Засверкало, заблистало! Вся Кувуклия
осветилась голубым огнем. Заходили, заполыхали молнии. Визг, вой, рев
восторга. Выходит Патриарх с зажженными пучками свечей, благослов-
ляет народ. Тысячи рук протягивают свечи в его сторону. Миг — и храм на-
полнился огнем. Благодатным огнем. Кто плачет, кто смеется. Глажу этот
огонь — не обжигает. Голубые молнии сотрясают, пронзают Кувуклию.
Некий иеромонах (ты догадлив, читатель!) плачет. Свечи быстро гасят.
Дым, огонь. Слава Богу! Еще один год поживем. Начинаем выбираться.
(В этом году Благодатный Огонь сошел очень быстро.)
...Не войти и не выйти. Звонят колокола. Площадь, крыши домов
забиты людьми. Автоматчики. Автоматчики. Автоматчики... 26 апреля
1992 года. Пасха Господня в Иерусалиме.
Крестный ход в Горненской обители. Греко-католик Самуил стоит под
деревом, улыбается, кланяется, присоединяется к нам. Служил старенький,
но довольно бодрый протоиерей. Сослужили: иеромонах Серафим, отец
Леонид из Польши, два протодиакона (по-старчески сентиментальный
отец Василий и молодой отец Андрей) и я. Служба прошла спокойно.
Если бы не душераздирающие крики — возгласы батюшки протоиерея,
которые он путал, если бы не его забывчивость, державшая всех нас в по-
стоянном напряжении (вдруг не то возгласит?), было бы совсем хорошо.
Но что может омрачить Пасху Христову!
...Разговелись в монастырской трапезной. Немного отдохнули. Едем
в Храм Воскресения Христова. Как всегда — теснота, сутолока. При-
кладываемся к стенам Кувуклии, поднимаемся на Голгофу...
Колокольный звон. Примелькавшиеся янычары с кавасами. Громкое
пение. Стоим с отцом Иринеем у гранитной открытой часовенки-ротонды.
Здесь стояла Матерь Божия. Смотрела, как на Голгофе распинали Ее
Сына...
...Униатский игумен везет в монастырь преподобного Хозевита... Палат-
ки бедуинов. На белой горе показался крест. Подходим. Внизу виден
источник. Единственная пальма у мертвой дороги (дорога из Иерихона в
Иерусалим. Путь доброго самарянина). Вдалеке, чуть ниже — прилепив-
шийся к скалам монастырь преподобного Хозевита. Голубые купола. Кипа-
рисы, пальмы. На рыжих склонах гор — черные точки коз. По другую сто-
рону горизонта — зеленоватая линия Иордана. У подножья нашей горы —
одинокий торговец фруктами...
...Едем поближе ко второму кресту. Огромная пещера для скота.
Спускаемся к монастырю пешком. Мальчик на осле едет за нами, предла-
гает покататься. Анатолий, замоленный скитающийся еврей из Союза,
встречая арабов, машет всем рукой.
— Салям алейкум!
Отец Ириней крепится, не выдерживает:
— Ты не «салям алейкум», а «Христос воскресе» говори...
...Шум воды усиливается. Монастырь. Зелень, источник, голые скалы.
Переходим по высокому мосту (без перил) ручей, поднимаемся.
...У входа в монастырь — дородный иеромонах. Серб. Говорит по-
русски. Сначала в церковь.
Старинные иконы (есть и современные). Прикладываемся к святым
мощам Григория Хозевита. Поем величание. У стены, под стеклом — не-
тленные мощи Иоанна Нового. Тридцать два года назад скончался. Две-
надцать лет назад открыли мощи отшельника. Высохшая голова, руки.
Лучше бы голову прикрыли. Рядом, в ящиках — честные главы обитателей
ИЕРОМОНАХ РОМ АН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
91
этого монастыря, убиенных персами. Раньше вместе с келлиотами было
около трех тысяч монахов. Сейчас — пять человек.
...Выходит молодой игумен. Христосуемся по-гречески... Монах-серб
ведет в пещеру, куда ворон приносил хлеб пророку Илие. Лестница уходит
вверх. Мы — на уровне голубых куполов у стеклянной двери, ведущей
в пещеру. В этой пещере останавливался Илия, когда шел на Синай.
Здесь же молились праведные Иоаким и Анна, скорбя о бесчадии. И поны-
не сюда приходят молиться бесплодные женщины. За стеклянной
дверью — голая гора, изрытая пещерами. Выходим. Задираю голову.
Угрожающе нависшая громада скалы. С криком вылетает птица. Метрах
в двадцати — пещерка. Из нее спущена корзина на веревке. Кто-то спа-
сается.
...Игумен приглашает к трапезе. На столе крашеные яйца, уза (гре-
ческая водка), лукум в сахарной пудре, вода, соль. Подкрепляемся. Живо
беседуем. Благодарим настоятеля (игумен Антоний), покидаем гостепри-
имную обитель.
...На противоположной стороне нас настигает колокольный звон. Зво-
нят к службе. Звонарь, ударив в последний раз, машет на прощанье. Мы
дружно отвечаем. Поворот — и монастырь исчезает за скалой. Спаси,
Господи, зде подвизающихся.
...Анатолий что-то мелет о молитве, отшельничестве (дескать, ему
бы хорошо затвориться в пещере). Бедный святогорец! Непривычен ему
детский лепет.
— Мы с тобой, родненький, до этого еще не созрели.
Мне весело. Идем к машине.
27 апреля. Светлый Понедельник.
9 часов утра. Болен. Лежу мокрый. Говорю басом. Знобит. Жаль
проводить день в постели...
...В автобусе. Отец Ириней, иеродиакон, Велчинова, я — едем в Старый
город. Непривычные лица пассажиров. Две женщины говорят на русском.
Евреи из Союза. Олимы. Так их называют коренные евреи. Презрительно
это или почетно — не мне судить. Одно знаю, несладко им здесь. Особенно
православным евреям. Страха ради иудейскаго они прячут иконы, за-
шивают кресты в ладанки, храмы посещают тайно. В любое время могут
потерять работу. Но как их ни жаль, я рад за них: может, это и есть тот
«остаток Израиля», который спасется...
...В Храме уже поспокойнее. Часть туристов и паломников разъеха-
лась. Узнаем у Святогробца отца Пантелеймона, сколько стоит такси до
монастыря Саввы Освященного. Туда и обратно.
— Семьдесят шекелей.
Идем к стоянке. Водитель восьмиместного такси требует сто семь-
десят шекелей. Мы возмущаемся, но незнание английского не дает нам
возможности принять участие в переговорах. Надеемся на матушек
(присоединились к нам). Но и их жесты малоубедительны. Араб твердо
стоит на своем. Арина устала, соглашается. Поехали.
...Показалась башня Иоанна Дамаскина. Мы оживились. И тут... ма-
шину останавливают. Два задрипанных доходяги. Террористы. Лица на-
глухо замотаны платками. В прорезях сверкают глаза. Вооружены длин-
ными железными прутьями, камнями. Мы поднапряглись. Требуют пять-
десят шекелей. Потом великодушно (о, восточное гостеприимство!) сни-
жают до двадцати. Мы в раздумье.
— Я заплачу,— говорит отец Ириней.— Они им дорого обойдутся.
Вид бумажки умиротворяет трудяг большой дороги. Нам дарят
жизнь. Вежливо пропускают. Достаю блокнот.
— Пиши,— диктует отец Ириней: — Чудом остались живы.
Смеемся.
У стен монастыря нас окружают арабские детишки. Не отце-
питься.
— Доллар! Доллар!
Раздаем конфеты. Звоним в колокольчик. Открывает монах. Христосу-
92
емся. Матушек не впускают. У входа остается и наша переводчица. Идем
наугад. Входим в церковь. Появляется иеромонах.
— Савва,— указывает на стеклянную гробницу.
(Святые мощи Саввы Освященного.)
Поем с иеродиаконом величание, прикладываемся. Непривычно видеть
открытую главу преподобного. В России святые мощи покрывают.
...Заходит рясофорный монах Иерофей. По-русски он говорит так же,
как мы по-английски. Объясняемся знаками.
— Ватер, тринкен,— на англо-немецком прошу попить.
Изматывающая жара.
Монах кивает, приглашает в комнатку. Указывает на белобородого
старца:
— Игумен.
Подходим, лобызаемся. Больше улыбаемся, чем говорим. Инок Иеро-
фей приносит традиционные наперстки с кофе, фруктовую воду.
— Евхаристо.
Прощаемся с игуменом, идем за Иерофеем. Еще одна церковь. Подни-
маемся высоко по лестнице.
— Дамаскин,— произносит инок.
Узкий вход в пещеру, где подвизался, творил преподобный — поэт.
Сухо. Не встать в полный рост. На корточках поем величание. Молчим,
вздыхаем (о том, как сами живем), целуем стены. (Преподобие отче
Иоанне, укрепи, чтоб нам хоть приступить к монашескому житию.) Выхо-
дим на смотровую площадку.
— Савва,— тычет рукою проводник на мертвую противоположную
скалу... Небольшой черный проем, дверь окно. (Пещерка, где подвизал-
ся преп. Савва.)
— Сейчас уже не залезешь, а залезешь, так придут; гони шекель,—
сетует святогорец.
Спускаемся. Благодарим инока Иерофея, выходим. Снова окружают
дети. Пристают, выпрашивают.
— Доллар! Доллар! Шекель!!
Теребят наши сумки.
— Какой доллар? — раздражается о. Ириней,— Фимиам!!!
Садимся. Едем.
...Машину тряхнуло: пятилетний карапуз приволок на шоссе длинную
железяку. Шофер останавливается, выскакивает. Грозит. Сопливый, до-
вольный террорист с чувством исполненного долга улепетывает... Что ж,
ребенок уже избрал направление.
...Проезжаем арабское селение. Мальчишки с горок забрасывают
камнями. Шофер, защищая голову, наклоняется к рулю. Я надеваю свой
войлочный непробиваемый куколь. Слава Богу, ни один камень не попал в
машину. С другими бывает похуже!
Недели две назад арабы забросали камнями машину из Русской Мис-
сии. Выбили стекла, изуродовали двери, крышу. Милость Божия, жертв
не оказалось. Увесистый камень попал в железную перемычку. Немного
в сторону — и инокиня Мария никуда бы меня уже не свозила.
21 апреля. Последний день в Иерусалиме.
В последний раз взошли на Голгофу. Расфуфыренная группа немцев
куда-то волокла небольшой крест. Время от времени они разом начинали
грустить, хором декламировали на своем командном языке молитвы...
...В последний раз прикладываемся ко Гробу Господню, долго молча
стоим у Кувуклии...
...В последний раз целую теплое старое дерево входной двери ХРАМА
ВОСКРЕСЕНИЯ...
...В Горненской обители уже знают о нашем отъезде. Мать Иулиания
встречает у входа, дарит букетик красных маков, сует платочек:
— Это когда Господь даст вам дар слез.
Отговариваюсь:
— По моей жизни вряд ли мне платочек понадобится...
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
93
...Сестры ведут в пещерную церковь св. Иоанна Предтечи. Это неда-
леко, в монастырских пределах.
Открывают дверь, включают свет, спускаемся. Глубоко внизу — не-
большое помещение. После жаркого воздуха — бодрящая свежесть,
сырость...
...Заходим к матушке игуменье. Вместе фотографируемся, благодарим,
просим прощения. Раскланиваемся.
С вещами идем к машине. Там уже стоят почти все насельницы Горнен-
ской обители. Матери, сестры. Не ожидал. Ведь и знать-то мало кого
знаю (приезжали в обитель поздно, выезжали рано). Сгрудились, как
овцы, не имущие пастыря. Последний снимок.
— Батюшка, скажите что-нибудь на прощанье.— (Инокиня Таисия).
Молчат, смотрят. Растерялся совсем. Что-то пробормотал, попросил
прощения, глянул на собравшихся и, как ни крепился (да, дорогой
читатель, и здесь ты не ошибся!)... Скорей сел в машину, отвернулся...
Больше уже не выходил.
(Мир вам и Божие Благословение, матери, сестры! Что мог я сказать
вам на прощанье? Все, что бы я тогда ни сказал, было бы ложью. Боюсь
громких слов. В них мало правды. В юности в дальнюю дорогу меня
провожала мать. Что-то желали соседи, прохожие. Мать молчала. У авто-
буса перекрестила, заплакала.
РОДНЫЕ НЕ ГОВОРЯТ. ПЛАЧУТ.)
...Мариюшка везет в Тель-Авив. Вместе с нею нас провожают мон.
Иулиания, инокиня Ольга. Направляемся в Яффу. Там есть русский уча-
сток (на месте погребения праведной Тавифы).
...Въезжаем на русский участок. Молодой иеромонах показывает пе-
щерку — гроб праведной Тавифы. Смотрим Церковь, по винтовой
лестнице забираемся на колокольню, обозреваем Тель-Авив, Средиземное
море. Потом в трапезной пьем чай. Неожиданно слышится резкий, не-
приятный крик.
— Павлин,— поясняют старожилы.
Украдкой, боясь спугнуть, крадемся к сказочйой птице.
...Ярко-лиловая длинная шея. Хвост свисает с каменной ограды. Гордо
поводит головой, издает мерзкий крик, спрыгивает за ограду, исчезает.
...Темнеет. Просим сторожа-араба показать улицу, куда нас пригласили
переночевать. Араб сидит впереди, тычет пальцем в нужную сторону.
Хозяева ждали нас в своем книжном магазине. Сестры заносят наши
вещи, подходят в последний раз под благословение. Бодро, почти весело
(так они мне и поверили!) благословляю. Провожаю до перехода.
Смотрю на белые удаляющиеся апостольники. Одни-одинешеньки в ино-
язычном людском потоке. Одни ли? Не с ними ли Господь Иисус
Христос? Не о Нем ли они благовествуют, не осуждая плюющих в них
иудеев, бросающих в них камни мусульман, видя в каждом своего ближне-
го?.. Стою, пока не исчезает машина.
Да сохранит вас Пресвятая Богородица, матери, сестры! Время уже
недалече. Случись что, вас на заклание поведут первыми. И вы об этом
знаете. Да укрепит вас Господь, за Которого и плевки, и камни! И да
соединит Он всех нас в Новом Небесном Иерусалиме!
...Велчинова еле сидит. Прошу хозяйку Елену дать возможность где-
нибудь ей отдохнуть. Предоставляют хозяйскую комнату...
...Сижу в книжном магазине, просматриваю книги. Беру тоненькую
брошюрку о почитании субботы. Автор — американский раввин. В суб-
боту не положено зажигать огонь. Искра, возникающая при зажигании,
приравнивается к огню. Потому ходят пешком. В субботу не положено
отрывать туалетную бумагу. Нарезают заранее (а вдруг хозяева ошибутся,
гостей придет больше?). В субботу нельзя переносить вещи. Одного
нарушителя субботы за то, что нес хворост, побили до смерти камнями.
Раввин поясняет: его не убили. Как нарушитель закона, он уже был
мертв, просто камнями констатировали смерть. О как! Я, может, всех
иудеев, мусульман, еретиков, безбожников считаю мертвецами (Святым
94
Духом всяка душа живится), так что ж мне, взять кирпич и заняться кон-
статацией?
Откладываю интересную книжечку, вспоминаю иерусалимских иудеев.
Они отличаются и по внешнему виду. Одни ходят в цивильной одежде,
с круглой шапочкой на затылке. Другие — в строгих, черных костюмах, с
бритыми затылками и лбами, длинными пейсами. Третьи носят большие,
черные меховые плоские шапки. Пейсатые живут в южной части города.
Занимают целые кварталы. Нигде не работают. Добрая Америка их
кормит. Они самые ревностные, могут плюнуть в нарушителей Моисеева
закона, а то и «приконстатировать». Встречались многие с признаками
вырождения на лицах. Евреи из Союза объяснили мне причину деграда-
ции. Оказывается, пейсатые могут жениться только на членах своей секты.
Кровосмешение неизбежно, а значит — и вырождение. Все они ждут мес-
сию-антихриста. В киббуцах для него вырастили белого, без единого пят-
на, теленка (для жертвоприношения). Ожидали мессию на эту иудейскую
пасху. Не объявился... Непросто олимам из Союза. Кто принимает иуда-
изм, кто Православие, кто становится ярым антисемитом — антииудеем,
кто уезжает, кто кончает жизнь самоубийством...
Чувствую усталость. Евгений (полный, средних лет хозяин, вылитый
Карл Мардох, только в очках) весело шутит, приглашает на какой-то теат-
ральный вечер. Собрание русскоязычной публики. Говорю, что нет ни
сил, ни желания. Отказываюсь. Уходит один. Елена закрывает магазин,
ведет наверх.
...Мы на крыше. Два старых дивана, кресла, стулья, стол. Ширмою
служат два огромных флага с шестиконечными звездами. Оптимизма эта
ширмочка мне не добавляет. Сажусь подальше от нее, боком (так не вид-
но). Чтоб не спутали с раввином, из-под свитера на грудь выпускаю
наперсный крест. Пытаюсь сидя задремать. Безуспешно. Орава гостей
(Тель-Авив ночной город). Все изрядно навеселе. У всех желание побо-
гословствовать. Местный актер русскоязычного театра, развалясь в про-
валенном кресле, говорит, что человек — скот, и прочие безумные глаголы.
Пожилая стриженая иудейка в мини-юбке, в длинных кожаных чулках-
сапогах пристально посматривает на меня, изучает, полностью согла-
шается со мной до Нового Завета. Актер входит в роль (ему кажется,
что в его руках судьбы мира), закуривает.
— Простите, не могли бы вы покурить там? Иначе придется уйти мне.
Сорокалетняя Светочка (тоже под градусом) громко возмущается,
учит меня жить:
1 — Это насилие! Нельзя быть максималистом.
Актер извиняется, отходит к краю чердака, застывает в позе непо-
нятого демона.
— А разве не насилие — травить дымом некурящих?
Меня поддерживает пожилая иудейка. Пустое кресло занимает Давид
Маркиш, писатель, гордость тель-авивской интеллигенции. Известный
всему миру (как он считает), любимый всем миром (опять же, не мое
мнение), он закладывает ногу за ногу.
— Отец Роман, прости, что я на «ты», в иврите «вы» нет.
Киваю, показывая, что никаких претензий к ивриту не имею.
— Прости, я не верю ни попам, ни раввинам.
— Ваши проблемы,— нарушая правила иврита, не совсем вежливо
прерываю его,— кому ж вы верите?
— Я верю в Высшее Существо. Мне противно, чтобы между мною
и им были посредники.
(Песенка не новая, но слушать приходится.)
— У меня есть все — слава, деньги. Книги мои издают повсюду (длин-
ная, глубокая затяжка), я обязательно подарю тебе свои книги.
Мягко намекаю, что багаж мой плотно упакован и что вообще-то
пью из другого источника.
— Нет, я вышлю тебе.
(...О, знатоки душ человеческих! Поэты, писатели, художники, мысли-
9JH
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
тели! Нужно ли миру наше скудоумие, тщеславно украшенное слепящими
перлами словоблудия? Не соблазняем ли малых сих, выдавая собствен-
ную пену за кладези живительной воды? Или не видно, какая страсть
питает наше творчество? Все уже сказано до нас. Нам бы только усвоить,
донести, не замутить Христом данный Родник мутными потоками своих
измышлений, идущих от падшего разума. Вне Церкви Правды нет! Вне
Церкви любой талант — украшение диавольской короны. Неправослав-
ные глашатаи Правды, вы к ней пока не прикасались!)
— Вам никогда не бывает плохо? — обращаюсь к Давиду.
.— Никогда.
— Вы счастливы?
— Абсолютно!
— И вы не знаете, что такое боль, отчаяние?
— Никогда в жизни!
(Светочка затихает, кутается в шаль, садится на диван.)
— Я вам не завидую: только у мертвых ничего не болит.
Как-то враз все загомонили, заспорили. Обо мне забыли. Облегченно
вздыхаю, смотрю на стол: всего хватает. Водка, вино, пиво, фрукты, ово-
щи — все, но это все только для плоти. И ничего для души. Я представил се-
бя на месте хозяина, что я здесь живу, что это мои гости, и от нарастающей
тоски перекрестился. Избави, Господи! Лучше сидеть последним нищим на
паперти в России, чем тут, в таком изобилии, жить без храма, без
Христа!
Мне стало не по себе. Я поблагодарил Бога, что здесь не присутствует
моя переводчица...
...Маркиш подсаживается ко мне, спрашивает с надеждой:
— Отец Роман, ты еврей?
— Нет,— разочаровываю его,— русский.
Не верит:
— Странно, у тебя ярко выраженные семитские черты лица.
— Не вы первый так считаете. И, тем не менее, я русский.
И здесь устранился великий писатель, уступая место человеку, может
быть, даже и страждущему. Таким он мне нравился больше.
— Скажите, вы в самом деле ждете мессию?
— Да,— (оживление в лице),— но,— он замялся, помедлил,— если
это будет не то? Тогда мы должны принять Христа?	\
Остаток примет. Так учит Церковь.
Маркиш в раздумье. Потом встает, прощается, уходит.
Мне его искренне жаль: все он нашел в этой жизни, кроме души своей.
С ним вместе уходят и остальные. Протрезвевший хозяин закрывает за
ними. Теперь полегче. Светочка укрылась пыльным пледом, дремлет.
— Я здесь на своей земле,— (возвращается хозяин, усаживается в
кресло), — мне надоело быть национальным меньшинством.
Молча слушаю.
— Скажи, отец Роман, ты видел, чтоб евреи брали деньги у христиан за
вход к святыням?
— Нет, не видел.
— Арабы сдирают! Представь, если бы за вход платили евреям? На
весь бы мир разнесли, столько б шуму было!
Молчу.
— Было бы?
— А кому шуметь? «Би-Би-Си»? «Голосу Америки»? Так они все заби-
ты евреями.
— Было бы! А арабам можно! — заводится Евгений.
За оставшиеся до самолета часы мне не решить арабско-еврейской
проблемы. Пытаюсь перевести беседу на нейтральную тему.
— А кто живет в Тель-Авиве?
— Евреи,— и подумав,— неевреи.
— А как вы разделяете весь мир?
Твердо:
96
— На евреев и неевреев.
— Да-а, круто! Меня такая классификация не устраивает. Другие
нации уже не имеют права и именоваться? Тогда почему в Союзе вы
скрываете свою настоящую национальность? На Украине вы за свободную
Украину, в Молдавии — за свободную Молдову, в Литве...
— Не-ет! Я всегда писал свою настоящую фамилию — Лейбович.
Не-ет. Я всегда! — добродушно поблескивает очками.
— А как же мне привезли анкету для поездки, там была графа «быв-
шая национальность».
— ...? — недоумение во взгляде.
— Ну да, сам читал.
— Бывшая национальность? — отваливается в кресле, долго хохочет.
Появляется Велчинова, радуюсь подкреплению.
Светает быстро. Спускаемся в магазин за вещами. Заспанная Светочка
просит помолиться о ней, подходит под благословение. Лейбович ловит
такси, помогает с Еленой донести вещи.
— Деньги есть? Пятьдесят шекелей.
От денег отказываемся. Благодарим. Тепло прощаемся. Они оказались
хорошими людьми, приютив нас на ночь, уступив Арине единственную ком-
нату с единственным диваном. Сами маялись со мною до утра на крыше.
— Хорошие они. И он такой добрый,— уже в такси сказала Велчинова.
Молча соглашаюсь...
...Аэропорт. Сдаем экзамен на терпение. Бесчисленные вопросы, осмотр
багажа. Вино, подаренное нам в Кане Галилейской, вскрывают. Та же
участь постигает коробки с ладаном, пакет с соком. У Велчиновой сломали
маленький магнитофон.
За ширмой настороженный агент безопасности заставил меня разуться,
раздеться, поднять руки вверх, ощупывал, оглядывал, обнюхивал — все
искал бомбу.
Наконец, отпустили. Осматривавшая багаж девица попросила изви-
нения, улыбаясь, протянула в подарок авторучку. Я хмуро отказался (вот
и вся моя духовность!). Она покраснела. В самолете я не раз пожалел об
этом (она исполняла то, что от нее требовали)...
Пристегиваем ремни. Крещусь. Взлетаем.
Прощай, страна контрастов и противоречий.
Страна купли и продажи.
Страна любви и ненависти.
Страна света и мрака.
Страна святости и нечестия.
Страна, давшая пророков и избившая пророков.
Страна, родившая Богочеловека и распявшая Бога.
Страна, ожидающая антихриста.
Страна Израиль. Земля Святая.
ИЕРОМОНАХ РОМАН. ЗЕМЛЯ СВЯТАЯ
Читайте во втором полугодии
Высокопреосвященнейший ИОАНН, митрополит Санкт-Петербургский и Ла-
дожский:
«Чудо сопровождает Россию сквозь века. В конце X века вошли в купель святого
крещения племена полян, древлян, кривичей, вятичей, радимичей и иных славян. Вы-
шел из купели — русский народ, в течение шести веков (с X по XVI) вдумчиво и сосре-
доточенно размышлявший о месте Святой Руси в мироздании, пока, наконец, в царство-
вание Иоанна IV не утвердился в своем национально-религиозном мировоззрении.
И все это — вопреки обстоятельствам, условиям, возможностям, выгоде, расчету.
С этого «вопреки» и начинается русская история».
С июльского номера «Москва» начинает публикацию главного труда митрополита
Иоанна «Самодержавие духа. Русская история X—XVI вв. Взгляд православного».
4 Москва № 4
97
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ
ЖЕНЩИНА-
МЫСЛИТЕЛЬ
РОМАН
НАШИ ПУБЛИКАЦИИ
ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ МУЗЫКА
Вам предстоит познакомиться с романом
последнего представителя 'русского рели-
гиозно-философского движения Алексея Федо-
ровича Лосева (1893—1988) «Женщина-
мыслитель».
Алексей Лосев родился в Новочеркасске,
в семье, где любили музыку. Известный
скрипач Стаджи давал уроки будущему сту-
денту Московского Императорского универси-
тета. Но вот произошла революция, и страна
стала строить «светлое будущее» и лагеря, в
которые помещали как «слушателей», так и
«исполнителей». В одном из этих лагерей —
на строительстве Беломорканала — оказался
бывший преподаватель Московской консерва-
тории, переименованной тогда в Высшую му-
зыкальную школу имени Феликса Кона, про-
фессор А. Ф. Лосев. Оказался он там по
совокупности своих научных трудов: «Музыка
как предмет логики», «Философия имени»,
«Диалектика мифа» и др.
Предлогом для ареста послужила
«Диалектика мифа». С разгромной статьей,
посвященной этой книге и ее автору, в печати
выступил М. Горький. Сам Лосев писал о том
времени: «Я задыхался от невозможности
выразиться и высказаться. Этим и объясняют-
ся контрабандные вставки в мои сочинения
после цензуры, и в том числе (и в особен-
ности) в «Диалектику мифа». Я знал, что это
опасно, но и желание выразить себя, свою
расцветающую индивидуальность для филосо-
фа и писателя превозмогает всякие соображе-
ния об опасности».
В один из тревожных вечеров 1930 года,
когда над философом уже «гордо реял буре-
вестник, черной молнии подобный», к нему до-
мой на Воздвиженку пришла (а это было
опасно) известная пианистка Мария Вениами-
новна Юдина. Не будем гадать, о чем они
говорили,— некоторые диалоги воспроизведе-
ны в романе. Ведь прообразом героини была
та самая М. В. Юдина—Мария Радина.
Ее связывает «возвышенная дружба» с неким
Николаем Владимировичем, в котором легко
угадывается Лосев. Но Юдина не была един-
ственным прототипом для создания образа
женщины-мыслителя. И ведь «главный» образ
романа — не человек, а музыка, ее стихия, ее
проявления, ее смысл и выражение этого
смысла в жизни, той жизни, которая полна
чувств и стремлений и в эросе проявляет се-
бя — либо преображаясь, либо оскудевая. Но
порой разделить то и другое невозможно.
Помните у Пушкина: «Чистейшей прелести
чистейший образец...»
М. В. Юдина окончила Петербургскую
консерваторию, но училась и на историко-
филологическом факультете тамошнего уни-
верситета. Будучи еврейкой, она крестилась в
Православную веру, стала собеседницей отца
Павла Флоренского и отца Федора Андреева,
Интересовалась философией религии, много и
с огромным успехом концертировала, гони-
мая, была вынуждена переехать в Тифлис
(1932—1934), где стала профессором консер-
ватории (до этого преподавала в Ленинград-
ской). Многие ее концерты уже в Москве по-
сещал А. Ф. Лосев. Лосев и Юдина не могли
не встретиться... Их встреча была предопре-
делена.
Нашему читателю, как никому другому,
знакомо чувство, которое охватывает челове-
98..
ка, когда он оказывается на перепутье: куда
идти, кому и во что верить. Когда все вокруг
рухнуло и ничего, кроме завтрашнего дня, его
не ожидает. А этот день еще и неизвестно,
что принесет. Острое чувство одиночества —
без-божный и без-образный мир, и тайна иско-
мого великая есть. А в душе пустота, тот самый
экзистенциальный вакуум, который требует за-
полнения. Здесь «встреча» романа Лосева с
интеллектуальными романами Г. Гессе и
Т. Манна. Но это на поверхности, а в «глубине»
то, что автор повествования называет музы-
кально-словесным логосом, то есть смыслом
русской культуры... От дола горе — чаще
через смерть — участь художника или проро-
кй. Преображение эроса всегда трагично —
особенно в музыке. Трагическое не-согласие с
жизнью выражалось в исполнительской ма-
нере Юдиной, она часто отходила от автор-
ских указаний, но считалась гениальным ин-
терпретатором Баха, Бетховена^ Моцарта,
Стравинского и многих других. Лосев говорил,
что он знает двух великих пианистов: Рахма-
нинова и Юдину.
«Возвышенная дружба» Алексея Федоро-
вича и Марии Вениаминовны возобновилась
после освобождения философа, но длилась
недолго. Причиной разрыва послужил этот
роман, который автор дал ей на прочтение.
Оба они прожили долгую жизнь, но так ни-
когда уже больше не встретились. И вот эта
встреча состоялась на страницах журнала
«Москва».
Геннадий ЗВЕРЕВ
Может ли женщина быть мыслителем?
Да, сегодня я могу сказать, что женщина может быть мыслителем!
Еще до вчерашнего вечера я в этом сомневался. Но вчерашний вечер и
ночь научили меня понимать, что такое женщина-мыслитель.
Что же случилось вчера? Вы подумаете, что я столкнулся с какой-нибудь
профессоршей по математике, с какой-нибудь сотрудницей одно.гр из наших
многочисленных научных институтов?..
О нет! Вы слишком плохого обо мне мнения. Но — я был вчера на концерте
пианистки Радиной.
Что же, государи мои? Вы разочарованы? Я уже слышу протяжный звук вашего
разочарования, это долгое «Нну!..» и слабое, презрительное движение рукой,
как бы в знак того, что, мол, какой там еще может быть мыслитель в юбке!
А вот вы и ничего, значит, не понимаете. Да, да! Просто ничего не понимаете.
И вам придется меня выслушать.
Мне уже давно и много рассказывали о Радиной, и я, конечно, не доверял
никаким рассказам. За всю мою музыкальную жизнь я слушал сотни и тысячи
всяких пианистов,— меня ли можно было чем-нибудь удивить?
Вы знаете, какая кисть у Рахманинова? Может ли что её превзойти? У Ру:.
бинштейна не была лучше; и, может быть, только Лист имел еще более подвижные
и нервные пальцы. Говорят, что он одной рукой охватывал две октавы. Но Листа я
не мог слышать, да ведь Лист-пианист.— это ведь, судя по описаниям, чудо из всех
мировых чудес. А может ли быть что-либо капризнее и трепетнее скрябинских
приемов игры, в особенности скрябинской педализации? Если вы помните его
концерты (я их хорошо помню), то нас настолько поражала капризность его
игры, что мы иной раз заглядывали даже в его ноты (он исполнял только самого
себя) и — убеждались, что его капризность доходила до прямого искажения того,
что он же сам сочинил и напечатал. А помните вы размах Бузони, помните вы
серьезность Гофмана? Знаете ли Ъы, что такое Прокофьев с его постоянным
каскадным сумбуром, с его громоздкой бесформенностью нарочито-нелепых бы-
тийных кусков, с его доходящим до судорожного юмора трагическим размельча-
нием, взбудоражением и — распятием всего бытия?
Да, трудно в XX веке соперничать с великими музыкантами. Их так много
было, они так велики, разнообразны, так бесконечно разнообразны...
И вот — Радина вошла в их число, в число великих европейских олимпийцев.
Чем же она вошла? Утонченными переживаниями? Сердечными излияниями?
Блеском отделки и фразировки, или, может быть, просто какой-нибудь необыкно-
венной техникой?
О нет. Никого теперь не удивишь утонченными эмоциями, и чистая виртуозность
кому интересна, кроме учеников, еще не успевших ее приобрести!
Нет! Радина входит в число великих как мыслитель.
Что такое мысль? Что такое музыкальная мысль — музыка, данная как
мысль, и мысль, данная как музыка?
Нет, вы не знаете, что такое это редчайшее тождество музыки и мысли!
4*	99
Это настолько редкое сочетание и настолько современность к нему мало подготов-
лена, что даже я, даже я, имеющий к этому особый нюх и вкус, даже я
был вчера поражен и потрясен.
Мысль не есть задумчивость. Задумчивость — это какие-нибудь шопеновские
ноктюрны. Нет, Радина гораздо больше и значительнее по самому калибру
своей игры, чем сексуально-эстетические утонченности шопеновского романтизма.
Мысль не есть и мечтательность. Мечтательна какая-нибудь Лунная соната
Бетховена (в своем Adagio), в которой даже наличная там серьезность и элементы
трагизма не способны возвыситься до чистой и подлинной мысли.
Я вам скажу даже больше. Музыкальная мысль не есть даже просто созерца-
ние. Радина не просто созерцает свои видения, она их мыслит. А созерцание
слишком пассивно для Радиной, оно для нее слишком статично.
Я очень люблю Скрипичный концерт Бетховена. В отличие от многих произ-
ведений этого рода он в меру виртуозен, не бьет на шикарность и эффектность
формы, которая затмила очи даже Чайковскому, принесшему в своем Первом
фортепианном концерте даже свою гениальную мелодику в жертву пустой экви-
либристике и аффектации. И чем богат Скрипичный концерт Бетховена? Созер-
цанием богат. Эта спокойно льющаяся, изящная, но углубленная, насыщенная
тема первой части доходит до чистого молитвенного лиризма, сквозь который
видится безбрежное море бытия, и оно — равномерно и вечно шумит в своих
твердых, крутых берегах.
Радиной мало этого созерцания. Созерцание видит всегда мир как нечто
внешнее. Созерцанию, конечно, всегда свойственна и глубина. Но созерцатель-
ная глубина и широта — плоскостны, тяжеловато-барельефны, эпичны; в них нет
мужественного рельефа. Их перспектива — не то что неподвижна (она может
быть и подвижной), а как-то неповоротлива, крепка, неактивна. Созерцанию
свойственно что-то несильное, вялое, женское.
Не может так созерцать бытие Радина. Она не всматривается в глубину,
но она ее пронзает. Она не наблюдает созерцательно красивую орнаментику
жизни, но она ее мощно срывает, и она повергает ее в прах, обнажая гранитный
устой мироздания и даже осматривая его глазами опытного архитектора. Ее
ощущениям чужда женская пассивность. Радина не ждет, не надеется, не мечтает.
Радина мыслит, знает и пронизывает своим пониманием. Радина не умеет плакать.
Но от ее рыдания трясется, кажется, земная ось, и перед повелением ее мысли
трепещет всякий мужской героизм. В радинском мироощущении нет никакой
капризности, никакой легкой воздушности, нет шаловливого и кокетливого убран-
ства бытия, нет этой человеческой лирики, без которой ведь никто не обходится
в жизни. Но Радина — обходится. Радина не смотрит на мир, но взирает, не
видит, но зрит, не говорит, но вещает, не убеждает, но заклинает, не действует, но
совершает мистерию. Она не сидит за роялем, но это воскресшая древняя
Пифия восседает на своем священно-великом треножнике. Ощущения Радиной
мистериальны, ее мир — трагическая мистерия, ее жизнь — тайна мистериальных
постижений. И вот почему она в своей музыке не созерцатель, а властный, могу-
чий мыслитель.
Еще меньше того мысль есть рассудочность. Ни в музыке, ни вне музы-
кальных пределов мысль не есть рассудочность и весьма мало имеет с нею общего.
Рассудочность — это дешевка, медный пятак мысли, это — слабая, беспомощная
забитая мысль, несмелая мысль, бездарно убогая мыслишка. И — как часто жен-
щины бывают рассудочными. Не имея способности и вкуса к мысли, они, будучи
иной раз поставлены волею обстоятельств в необходимость размышлять и рассуж-
дать, начинают проявлять такой холодный, такой формальный рационализм,
такую бездарную и мелкую расчетливость, эту жалкую и якобы жизненную
сообразительность и позитивизм, что с ними в этом никогда уже не сможет срав-
ниться ни один мужчина. Это не потому, что тут женщины мыслят, но потому,
что они именно не в состоянии мыслить, не знают тайн и глубин, красоты
и могущества чистой, несмешанной мысли.
И как сильна рассудочность в людях и, конечно, в искусстве. Даже романтизм
не спас от рационализма симфонии Шумана. Даже пылкая и широкая трржест-
венность и эффектная выразительность Брамса не спасли его от рассудочности,
бьющей порою прямо в глаза. И какую дань отдали рационализму академи-
ческий, но ведь все же горячий и увлекательный Глазунов, сухой, но глубокий
Танеев, да и многие французы, у которых Сен-Санс так затейлив, изящен и
легок, но и так пуст и бесплоден, ограничен и плосок!
О, если вы хотите знать, что такое нерассудочная мысль, — идите, идите
слушать Радину! Радина не рассудочна даже тогда, когда рассудочны все. Рассу-
дочный — тот, кто исчисляет и сосчитывает отвлеченные моменты бытия и берет
100
их так, как они существуют в своей отвлеченности, невзирая на то, откуда они
взялись и какова их жизненная основа. У Радиной нет этого расчета, и — этой
расчетливости. Она скользит по каждой вещи до ее последней бытийной глубины;
и как бы ни исчисляла она вещи в их голой рассудочности, она всегда знает, что за
каждой из них тянется бесконечная перспектива, что каждая вещь уходит в зага-
дочную мглу, что наша жизнь — лишь всплески млеющей пены над этой бледной
тайной безбрежных морей бытия.
Радина погружается в это загадочно-бледное море вселенски-божественных
снов и смело, мощно повелевает там, в глубинных водах темнрты. Там — холод,
туман и покой. Там — зеленый и бледный сумрак грядущих и бывших предмирных
зачатий. Там — тишина и задумчивость самого абсолюта, погруженного в трагиче-
скую симфонию судеб мировых свершений. Там Радина — своя. Ее знают гетевские
Матери. Подруга Мойрам она. Она — античная Парка или даже Эриния. Она —
вагнеровская Эрда. Вот она опять здесь, у нас, на зыбких островах бытия.
Смотрите, какая она нездешняя, не похожая на нас. Смотрите: разве это женщина?..
Да нет, вы всмотритесь в ее фигуру, в ее лицо... Позвольте!.. Да человек ли это?
Разве люди бывают такие? Разве люди так знают? Разве люди так мыслят?
Разве Фурия — человек? Это — оживший и страшный пророческий миф, это —
воплотившаяся мудрость Прометея, но только без его протеста, а только лишь
с его титанизмом.
Да, от этой «рассудочности» вчера дрожала на концерте тысяча сердец, а мой
сосед, совершенно мне не знакомый, с остекленелыми глазами, смотревшими в
бесконечность, толкал меня дрожащей рукой и, лепеча губами, которые тоже
дрожали у него от волнения, говорил: «Это что же... Колдунья... Ведьма, что ли?»
Вы видели вчера Радину?
Массивная, высокая фигура в черном... Да, да. Обязательно в черном и с
блестками. Черная с блестками. И с кружевами. С черными опять-таки кружева-
ми — этим кокетством ада, игривостью колдуньи, украшением, от которого шара-
хаешься, как от привидения. Разве может быть Радина маленькой или худенькой?
Разве может быть свойственна мыслителю, знающему тайны, какая-нибудь хруп-
кость и субтильность? О, никогда. Это — удел совсем других натур. Радина должна
быть массивной, крупной... Артемида не может быть щуплой.
Но.:, позвольте! Что это такое? Куда она все время смотрит? На публику?
Ни одного взгляда на публику. На клавиатуру? Да, как будто бы на клавиатуру...
Но разве так смотрят на клавиатуру? Да ведь так смотрят подвижники на свои
видения, так смотрят колдуны на свои магические действия; так смотрел тайнови-
дец, когда наблюдал и писал свой Апокалипсис. Вон мой сосед, так тот своими
жуткими глазами смотрел куда-то прямо в бездну времени, когда толкал меня и
что-то лепетал со мною на концерте. А Радина смотрит даже не в бесконечность.
Бесконечность для нее слишком эпична, слишком пассивна; в ней для нее слишком
много созерцательности. Нет, она не смотрит. Глаза у нее не смотрят. Глаза у
нее творят, созидают, что-то вершат. Глаза у нее пронизывают то, что она видит,
потрясают то, что ей предлежит. С клавиатурой она что-то колдует, она замышляет
с нею сделать что-то небывалое, что-то исполинское и фантастическое...
Нельзя быть около этой женщины. Уже с первой встречи с нею в этом
жертвенном одеянии сурового мага вы начинаете замечать, что вы вовсе не зритель
и не слушатель ее, что вы вовсе не простой собеседник, что вы даже не можете
остаться, как прежде, самим собой, посторонним в отношении нее. Вы вдруг чувст-
вуете, что вы во что-то замешаны, во что-то втянуты, что творятся какие-то
огромные и страшные судьбы мира, в которых вы участник, вы — ответчик,
вы — чуть ли не первое лицо. Эта ведьма втянула вас в невылазные, вязкие болота
бытия, она вознесла вас на неимоверные кручи жизненных гор... Вы отчетливо
сознаете, что с вами творится небывалая трагедия, что огненные щупальца
Судьбы охватили весь мир, что вы должны вдруг как-то спасаться, вы вот-вот
потонете в этом бездонном болоте или вот-вот низвергнетесь с высочайшей горы.
Вас потрясает, вас тянет, вас распинает что-то. Вы вдруг сознаете, что вы, вы за
все отвечаете, за себя, за нее, за историю, за весь мир. И вы что-то должны
делать, что-то хочется, вам кричать, куда-то мчаться... У вас горит все внутри,
мутится в глазах и в мозгу, но вы не в силах сбросить эти чары, вы мечетесь, вы
начинаете бредить... Наконец, вы начинаете внутренне взывать к ней с мольбой:
«О, пощади меня, знающая! Пощади меня сейчас или я тут же умру и рассыплюсь
в прах около твоего фортепиано! Пощади меня! Ведьма! Проклятая, пощади
меня! Не мучь! Не жги!!!»
И вот — вы опять посмотрели на нее. Она сидит, сгорбившись, уткнувшись в
свою клавиатуру... И вам стало легче... Она услышала вас и пощадила вас. Не
думайте, что она на вас не смотрит. Колдунам не верьте. Она видит вас, именно
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА МЫСЛИТЕЛЬ
101
вас, — всего, всего до конца, видит вас в своих клавишах, через свои звуки, и — она
вольна своей игрой удушить и воскресить каждого.
Игра этой женщины магична. Ее мысль — не та бессильная головная абстрак-
ция, которой живет средний человек. Ее мысль и есть ее бытие; это мысль, которая
равносильна власти, мощи, творчеству. Она мыслит так, что тут же творится новый
мир чудес и тайн, а эта наша внешность испаряется, расплывается, свертывается
в ничтожный комок. Ее мысль внедряется в вашу душу, впиявливается в ваше
тело, вонзается в ваше сердце, сверлит ваш мозг, хватает своими стальными
щупальцами каждое тайное движение вашего существа, сжимает вас всего в кулак
и уже замахивается, чтобы разбросать вашу субстанцию по всей вселенной, как
некую легкую и незначащую пыль... Но вот она смилостивилась... пощадила вас,
отпустила вас... И вы стоите или сидите ни живы и ни мертвы, трепеща за свою
судьбу, за судьбу человека.
Вот что значит мысль!
Однако очень легко исказить мое рассуждение. Многие подумают, что я даю
изображение трафаретного романтического типа, который, как известно, всегда
славился своим демонизмом и сатанизмом. Но — нет, нет и нет! В том и заклю-
чается вся суть игры у Радиной, что тут нет демонизма или, тем более, сатанизма,
хотя все и переполнено магией. Демонизм — проще, дешевле Радиной; и сатанизм
для нее декоративен, чересчур внешне красив, слишком поверхностен. Легко
было бы разрисовать тип зажигательной демонической женщины, некоей инфер-
нальной красавицы и львицы, — тип, который и без меня давали слишком многие
писатели старой литературы.
Нет! Ничего показного в Радиной нет. Ни в ней самой, ни в ее исполнении нет
ровно ничего декоративного!
Не знаю, будет ли вам это понятно; однако я только одно могу сказать для
характеристики этих сторон игры Радиной: она — мыслитель!
Мыслитель всегда серьезен. Мыслитель видит вас, не смотря, не глядя на вас.
Он мыслит так, что неважно, здесь ли вы или где-нибудь в другом месте. И он
мыслит так, что неважно, кто именно мыслит. Когда есть доказанная теорема в
математике, важно ли, кто именно ее придумал и доказал? Неважно. Важна
сама мысль. Мысль не для чего-нибудь и не для кого-нибудь. Мысль сама по себе и
сама для себя. Мысль — самоцель. И вот почему исполнение Радиной — не
декоративно. Вот почему в ней нет трафаретной зажигательности и эффектного
демонизма. Радина раскрывает само бытие, ею зримое, и вы поглощены этим
бытием, а не ею самою. А ею — только потому, что именно таково ею раскрываемое
бытие. Тут уж, действительно, не разберешь, где бытие и где эта страшная жен-
щина, опутавшая вашу жизнь и чуть-чуть ее не распявшая.
Радина — страшная. К этому чудовищу страшно подходить. Радина — чудо-
вище, страшная лесная ведьма. Вы смотрите и — сами не верите себе. По годам,
да и по лицу, это совсем молодая женщина. Смотришь в это вне-личное серьезное
и бесстрастное лицо и — видишь: как она молода, как она еще молода. Но прошло
мгновение, и вы готовы щупать себя, вы ли это, там ли вы находитесь, где
раньше, и то ли это зрелище, которое вы только что видели... Нет, это уже не та
молодая плотная женщина... Нет... Да позвольте!.. Старуха? Столетняя старуха?
Ну да! Видите? Эту сутулость — видите? Эту сгорбленность за фортепиано —
видите? Да нет, это кто-то другой, это — не Радина, — говорите вы. Да Радина, Ра-
дина,— твердят вам. Да нет же, это вовсе не Радина; та была молодая, а ведь это
старуха. [Смотрите, и походка старушечья... И руки висят, как плети...]*
Оборотень... Радина — оборотень. Поди разбери ее, молодая она или старая,
высокая и стройная или сгорбленная, сухая и сутулая. Нелепая, родная, дикая,
хорошая — хорошая, страшилище ты мое любимое...
Радина принадлежит к числу тех сравнительно немногих женщин, которые
чем старше, тем становятся значительнее, содержательнее и прекраснее. Когда ей
будет не 30—35 лет, а 50, и когда у нее будут седые волосы и эти седые волосы будут
обязательно растрепаны, и когда она станет сутулиться еще больше,— о, ей
тогда не нужно будет играть Баха и Бетховена! Она сама, одним своим видом,
одним своим взглядом заменит вам все концерты и сонаты, она сама станет живой
Аппассионатой.
Представьте, больше всего к ней идет ее сутулость!.. Я влюбился в нее не
меньше, чем в Гегеля и Шеллинга. Сутулость Радиной — это ее зовущая глубина,
это ее колющая магия, это ее вещая мудрость, это ее... утонченно-интимная кра-
сота, — да, подлинная красота духа, которая не знает никаких внешних доказа-
тельств, но которая манит, неудержимо влечет вас в эти седые туманы пророческих
* Внесено автором в печатный экземпляр.
102
вещаний, в эту родную и страшную магическую мглу мудрости. Так и хочется,
чтобы волосы у Радиной были уже сейчас седыми и чтобы они в беспорядке разве-
вались по ветру, всклокоченные, взлохмаченные, совершенно беспорядочные,— в
минуты ее волхвования, в минуты ее мыслительной мистерии. И хочется дать ей
в руки большую и толстую, шершавую и суковатую палку... Нет, не палку, а клюку
колдуна... Нет, не клюку, а посох... Нет, не посох, а жезл, магический жезл, который
способен умертвить все живое и оживить умершее, жезл премудрого чародея,
волхвующего в своем мрачном уединении, в своей темной пещере, в своем девствен-
ном и диком лесу.
Что значит мыслить, учитесь у Радиной. Что мышление и бытие — одно и то
же,— учитесь не у Гегеля, но у Радиной. Что мысль и действие — одно и то же, что
мыслить — значит творить, что мыслить — значит потрясать всем существом чело-
века, что музыка может претвориться в чистое мышление и что, поэтому, она
превращается в живое и трепетное тело смысла, а мысль делается магическим
актом, — чтобы все это уразуметь и усвоить, идите слушать музыку Радиной,
впивайтесь в это лесное’чудовище музыки и расстаньтесь с привычками обыден-
ной логики, с рамками традиционного концерта. Будет страшно, но — будет
глубоко, высоко, широко; будет захватывать дух, и — затрепещут последние
тайники воскресающей к жизни души.
Какой же опыт надо иметь, чтобы так играть! Какую силу оригинальных
интуиций духа и какую уверенность в их объективной реальности надо ощущать,
чтобы создавать такое впечатление простой игрой на фортепиано! Да, опыт —
это все... Трудно и прикоснуться к тому, что Радина опытно ощущает в жизни.
Достаточно взглянуть на эти невидящие глаза, чтобы понять, что они видят многое,
слишком-слишком многое они видят и видели. Вы думаете, эта мыслящая складка
на лбу и этот взгляд, из которого смотрит не Радина, а кажется, сам сатана (если
бы только он знал то, что знает Радина, — но он не знает и ничтожной доли того),
вы думаете, что все это получается так просто, само собой, что это возможно у
всех, что это доступно всем?
Нет, это не возможно у всех, это не доступно всем. Недаром Лист, этот тоже
волшебник музыкальной мысли, несколько раз в жизни порывался к монашеству
и, в конце концов, в самый расцвет своего творчества и славы принял-таки
постриг и впоследствии был аббатом и каноником. Есть тайная связь между
откровениями мысли и внутренним отвержением себя, аскетизмом. Вы, женатые,
и вы, знающие женщин по законным и незаконным связям, вы не можете
уразуметь тайны пола, вам не ведома умная тайна любви, вы не причастны брачной
мистерии духа. Только монаху доступны красоты ума, и только он сквозь благоухан-
ную тайну молитвенного подвига зрит смысловую судьбу мирозданья. Только
монах — не мещанин; и только ему присуща свобода безвидного духа, свобода
любви и свобода очищенной мысли. И только там, в опыте отвержения себя и
отказа от своей воли, в опыте долголетнего поста и молитвы, в опыте сурового
аскетизма — открываются мистериальные основания мысли и, значит, самого
бытия.
Мне скажут: да откуда вы знаете, что Радина не замужем? Она и была и
есть — много раз, может быть...
Я знаю одно... Музыкальная магическая мысль таит под собой аскетизм —
может быть, и не такой, как обычно его представляют... А прочее я — пока не
знаю... Но, кроме того, бывают и такие времена, когда, сказано, и женившиеся
будут как неженившиеся...
Мысль есть охват. И потому она — спокойствие. Когда гласят мощные басы
Радиной и вещают мировую катастрофу, ее мысль спокойна. Она зрит хаос в
глубине бытия, и никакое сумасбродство бытия не укрывается от нее. Но она —
величава и бестрепетна; ее игра — не страсть, но мысль. Аскету не страшно
мыслить. Подвижник победил страсть.
Беспокоится и суетится тот, кто живет среди мелких вещей и кто наблюдает
эти зыбкие и текучие рождения и смерти и участвует в бытовых катастрофах
жизни. Но кто зрит катастрофу вселенной, тот, кто допущен к созерцанию рож-
дения миров, кто зрит их судьбу и созерцает их гибель, тот — спокоен, невозмутим.
Кто видит мало зла, тот пугается, страшится, мечется, падает в обморок, болеет.
Но кто видит мировые основы зла и кто заглянул в его вселенские судьбы, тот
бесстрашен, он — только серьезен, и тот не мечется, но — величественно погружен
в священнодействие своей видящей мысли. Радина — бесстрашна и серьезна;
она серьезна и — спокойна! Мысль всегда бесстрашна, и ее не запугаешь ничем.
И мысль всегда серьезна,— для нее не существует в жизни никаких мелочей.
Для нее все крупно и велико и все — глубоко, даже самое мелкое! Аскет спокоен,
безмолвен и глубок!
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
10Э
Потому здесь и мысль, что она охватывает все и пронизывает. Спокойствие —
потому, что мысль уже всюду проникла и ничто не* укрылось от ее смысловых
исполнений. Радина своей игрой пронзает слушателя насквозь, и некуда ему
деться. Он уже собрался умирать, а она спокойна, методична — как опытный
оператор над лежащим больным, как великий и чудный духовный хирург.
Спокойствие это — глубинно. Ей не легко. Смотрите, она тоже волнуется... Но
волнуется не перед публикой, не за свою игру, а за тревожное и бурное смятение
бытия, которое вызвала сама же она и которое открывается ее же собственному
магическому взору. Так волнуется жрец, поднимающий нож, чтобы заклать
своего жертвенного агнца. Так волнуется волхв, которому вот-вот откроется закли-
наемая им судьба человека и мира. Так волнуются при священнодействии, когда
жертва готова осуществиться и вот-вот снизойдет таинственная печать освящения.
Радина не есть невинность. Мудрость вообще не есть невинность. Невинность
для Радиной слишком мелодична, слишком гомофонна. Радина не мелодична, но
контрапунктична, не гомофонна, но есть стихия великих и сложных гармоний.
Она — что-то мистически грузное, тяжкое, что-то вязкое и сугубо насыщенное.
Невинность — легка, простодушна; она всегда что-то зыбкое, она — чистота, но
чистота, подверженная опасности; она — неустойчива и ей может грозить паде-
ние. А падший может и погибнуть. Невинность, не зная падения, не знает и
логики жизни, не знает смысла существования, не знает смерти за чужие грехи,
не знает невинных страданий и слез, не знает трагедии. Радина в этом смысле
противоположность невинности. Она знает великие падения, ей ведомы все тайные
соблазны жизни, ее тоже влекут грехи, влечет сладость преступления, захваты-
вающий восторг огненно-мрачных страстей. Но она могла и не падать. Нё обяза-
тельно падать, чтобы знать тайну падения. Монах лучше женатых и лучше гулящих
знает тайну любви и пола. Не всякое и падение дает мудрую опытность. Можно
падать много и — не знать тайны греха, не иметь опыта зла и падения. Радина
знает тайну падения, ибо как же могла бы она явиться таким мыслителем и кто
же мог бы дать такую силу ее постижениям? Радина не есть невинность. Мудрость
не может пасть. Мудрость есть знание тайны греха, понятое и преодоленное
падение. Мудрость насыщенна, она — сгущенность ума; она уже вобрала в себя
грядущие судьбы жизни. И потому-то она и есть сама стихия спокойствия.
Удивительно, как в игре Радиной нет никакой чувствительности, нет никакой
сентиментальности. Даже у исполнителей-мужчин я почти никогда не встречал та-
кого выпукло-мужественного, мыслительного и по-мужски крупного, энергичного
мироощущения. Эта женщина совершенно не способна ни к каким эмоциям. Но,
может быть, это-то и есть настоящая женственность. Слишком привыкли люди
(а искусство тоже многому в этом способствовало), слишком привыкли все пони-
мать под женственностью всякую неустойчивость и плывучесть, капризность и сла-
бонервную податливость. Но это разве женственность? Это истерия и глупость,
отсутствие мысли и смысла и — больше ничего. Не лучше ли считать женствен-
ностью те основания жизни, которые вообще призваны воплощать, давать материю
и давать ее также и всему великому, пророческому, магическому. Женствен-
ность— не обязательно что-то мелкое, пустое, ждущее неизвестно чего и беспо-
мощное. Античная Афродита — тоже женщина. Вагнеровская Бринхильда —
тоже женщина. Женщины — Кибела и Астарта. Женщина и — Гея, античная ма-
терь богов и людей.
Нет, Радина, будучи как бы самой мужественностью, — женщина. Радина —
это и есть настоящая женщина. Правда, она видит и знает то, от чего кружится
голова даже мужского гения и самый сильный дух готов погрузиться в обморок;
она же в эти минуты только серьезна,— спокойна и серьезна. Но в этом и заклю-
чается мудрость женщины — быть живой, но бесстрашной плотью истины там,
где сама истина, кажется, готова сдвинуться и колебаться.
Понятно, почему Бах больше всего должен удаваться Радиной. Бах — это
сплошная мысль, сплошная несентиментальность; это — музыка, не знающая ро-
мантической субъективной страстности и чуждая футуристическому разврату и
мистической порочности Скрябина и Прокофьева. Но Баха Радина перерабатывает,
переводит на современный язык, лишает его рационализма и преображает рассу-
дочность его оформления. Уже листовские переложения Баха сделали свое великое
дело новой интерпретации Баха. Радина продолжает его своим исполнением.
Наполните баховскую мысль современным содержанием и оберегите ее от импрес-
сионистического разврата, и — вы получите Радину. Радина — это Бах XX века,
данный не в композициях, но в исполнении.
Вот почему ты, страшная и мудрая, не улыбаешься, когда выходишь раскла-
ниваться к публике. Вот почему твои руки по-старчески висят, как на теле колдуньи;
они как бы могут делать только суровое и мистериальное дело вдохновенного
104
и величавого жреца и пророка, и — не могут, не хотят делать ничего другого.
И после этого ты думаешь, что я могу остаться в стороне от тебя и не выведать
твоих тайн, которые ты сама не стала открывать? И ты думаешь после этого,
что я не вырву у тебя твою последнюю тайну и не стану одолевать твоих гигантских
прозрений? О, наступит великий бой, роковая борьба, и я узнаю, я вырву из
твоих глубин твои последние мистически-женские секреты! Вини тогда уже себя.
И не убежать тебе от меня в твоих изящных беленьких туфлях.
Она ворвалась насильственно если не в жизнь мою, то в мой духовный опыт,
и после этого она будет рассчитывать остаться от меня в стороне?! Она внесла
своей личностью целую бурю в мое сознание, заставила дрожать перед женскими
глубинами, которые я всегда презирал, принудила ждать, трепетать, надеяться,
пребывать в изумлении, в очаровании, и после этого она еще смеет спокойно
существовать, быть нейтральной ко мне, вести свою собственную жизнь вполне
самостоятельно?!
Ни в коем случае! Она не смеет быть нейтральной! Она мне вдруг доказала,
что сейчас, вот сейчас, в этой нашей теперешней обстановке есть что-то такое,
чего я не знал, чему я должен удивляться, перед чем страшиться и перед чем
трепетать и изнывать, дрожать — от жажды познания и ощущений, и после этого,
после того, как она заново открыла то, что я считал для себя давно открытым,
после этого, как она мне,— мне, мыслителю,— преподнесла это открытие, мне,
философу, утерла, можно сказать, нос, после этого я ее, подумаете, пощажу?! Ни
за что на свете! Ни в коем случае! В бой, в смертельный бой! Или все или ничего!
Я не позволю, чтобы женщина поучала меня философии. Как? Женщина будет
учить меня мыслить?! Или я узнаю все твои тайны и овладею ими, овладев тобой,
чтобы уже ничего не оставалось в тебе для меня неожиданного, или я убью тебя,
ведьму, и не успокоюсь, пока не забью осиновый кол в твою проклятую могилу.
Ведьм нельзя просто хоронить. Нужно забивать кол, чтобы он пронзил ее, лежащую
в могиле, чтобы он прошел как раз через ее сердце и пригвоздил к земле. Иначе
она опять выйдет на свет и опять начнет колдовать и заставлять трепетать и
мучиться всех.
Или ты или я! Кто-то из нас будет повелитель,— один, единственный пове-
литель...
Так думалось и клокотало внутри, когда я сидел на концерте Радиной.
Страшно около тебя. Не силой ты страшна и не просто женским могуще-
ством. Ты страшна прозрениями. Ты страшна... разоблачениями... Трепетно
слушать твою музыку. Страшно и — неудержимо, нестерпимо велико.
Страшно и приблизиться к тебе... Но...
Но я должен был войти к Радиной за кулисы после ее концерта.
Я порывался войти к ней уже в антракте. Но... было страшно. Было просто
страшно.
После окончания концерта и долговременного бисирования я подошел к двери
артистической и — не мог войти!
Я отошел.
Уже стали тушить огни в фойе консерватории. И я остался в темноте почти один.
Но — что-то повелевало, требовало, чтобы я пошел.
И я наконец открыл страшную дверь за кулисы...
2
Войдя в артистическую, я увидел около Радиной много разного народа.
Все наперерыв подходили к ней, прикладывались к ручке, выражали свои
чувства, любезничали. Подойти к ней мне было совершенно невозможно.
По счастью, я заметил среди этой группы одного моего знакомого, которого
я и решил тут же использовать.
— Слушай, Шапошников! — подскочил я к нему.— Познакомь меня с Радиной...
Тот язвительно улыбнулся.
— А зачем?
— Да ну, «зачем»! Говорю, познакомь!
— Да ты что? В кавалеры лезешь? Тут, брат, густо и без тебя...
— Болван! Какие там кавалеры! Я о музыке...
— Да зачем тебе с ней о музыке говорить?
— Не познакомишь?
— Скажи, зачем.
Я резко повернулся к нему спиной и хотел от него отойти, как вдруг
он придержал меня за руку и стал утешать:
— Я пошутил, я пошутил... Ладно, пойдем... Что тут особенного!..
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
105
Мы подошли к концертантке.
— Позвольте, уважаемая Мария Валентиновна, представить вам моего
приятеля,— Николай Владимирович Вершинин, писатель. Он просит вашего
разрешения побеседовать с вами о музыке...
Она не очень внимательно подала мне руку, и я взглянул в ее глаза...
Когда я смотрю на женщину впервые в самые ее глаза, я сразу определяю:
может ли она когда-нибудь любить меня или нет. Тут я резко почувствовал:
нет, никогда эта женщина не будет меня любить!..
Что-то холодное, безразличное, даже, я бы сказал, пустое мелькнуло в этих
глазах, черных и серьезных, но каких-то невыразительных...
Я, вообще говоря; люблю холодных женщин. И даже люблю холодного
и сухого Брамса. Однажды меня поразила одна холодная еврейка своим
исполнением брамсовских интермеццо из ор. 118 и 119 и «вариаций на тему
Паганини», где все страшно витиевато и даже как-то ажурно, и тем не менее все —
страшно холодно и сухо. Но Радина — не дала этой ажурной холодности.
В ее глазах мелькнуло худшее — пустота и безразличие.
— Я рада...— процедила она сквозь зубы:
— Мария Валентиновна!— степенно сказал я.— Я не смею рассчитывать на
вашу любезность... но... если бы вы разрешили, я бы вас навестил...
для разговора на музыкальные темы... интересующие меня...
— Но ведь я не теоретик... Я только исполнитель,— ответила она без улыбки.
— Мне как раз очень важно было бы поговорить о вашем исполнении...
— Но что же вас может интересовать?
— Меня интересует ряд ваших толкований... Да и вообще... Для эстетики
и психологии очень важно самоощущение такого музыканта, как вы...
Она исподлобья посмотрела на меня, с видом, как будто бы я перед этим
хотел залезть к ней в карман и вытащить деньги.
— Ну что же!— сказала она, и опять ни тени улыбки на этом серьезном и,
как уже мне теперь показалось, надменном и недобром лице.— Что же!
Вот мой адрес. Я вас жду... ну, хоть четвертого утром.
Концерт был первого декабря. Через три дня, следовательно, я должен был
ее посетить.
Я поблагодарил и раскланялся. Что-то вроде шопеновской «Баркароллы»
отдавалось у меня в душе, когда я вышел из артистической в раздевальную:
было стремительно, но холодно, напористо, но безотрадно.
Делать было нечего,— пришлось идти домой. Признаться, прием у Радиной
в артистической обдал меня холодной водой. Я вышел от нее так, как будто
бы у меня только что украли в раздевальной шубу или умер кто-нибудь из важных
для меня людей.
«Неужели это Радина?!— думал я, выйдя из консерватории на улицу.—
Она должна быть в разговоре гораздо проще и теплее... Откуда эта холодность
и незаинтересованность, почти надменность?.. Неужели она — как большинство
артистов и артисток, кичащихся своей славой и презирающих все вокруг себя?..
Не может быть, не может быть. Это — первое впечатление. Такой человек
не может быть просто гордецом. Это было бы мелко, бездарно... Радина не
может быть мещанкой... Разве мещанка может так исполнять Баха?..»
И тем не менее все-таки хорошо, что разговор с такой Радиной немного
охладил мой пыл и мои нервы. Уж и так я не спал после этого концерта
две ночи. А что это было бы, если бы я совсем с ней не виделся или если
бы она своими речами еще усилила бы впечатление от своей игры?!
Я покорно прождал три дня и четвертого декабря около часу дня звонил
в ее квартиру.
Я аккуратно переписал то, что относится к характеристике ее игры, то есть
всю первую главу этого очерка (исключая последние строки), написанную
на другой день после ее концерта, и решил преподнести это Радиной во
время своего визита к ней.
Тут преследовалось несколько целей. И, прежде всего, меня интересовала
чисто философски и эстетически реакция такого гениального исполнителя на это —
чисто логическое — раскрытие особенностей его творчества. А затем мне,
конечно, было и крайне важно обратить внимание Радиной на себя, на то,
что я всерьез и глубоко проникся ее игрой; это могло быть платформой
для нашего общения и сближения. Общения же с нею я определенно искал...
Да и кто же может пренебречь общением с гениальным человеком?!
Итак, я позвонил, чувствуя себя не очень уверенно — после того разговора
в артистической.
Странное чувство овладело мною перед этой таинственной дверью. «Что я там
106
найду? Куда это влечет меня судьба?» — думал я. И у меня сразу всплыло
несколько образов Дебюсси, моторно-изощренных и броских, но — бездушных
и рационально-эффективных. Поплыла в уголках души — какая-то прозрачная
и некрепкая, тонкая телесность «Анакапри»; какая-то страшная и выпуклая,
моторная экзотика «Менестреля», какая-то резко очерченная, выпуклая, как бы
вырезанная, моторно-изобразительная статуэтка «Клоуна Левайна эксцентрика»,
какая-то остро-эффектная, по-французски живая, но обездушенно-элегантная
и до боли резкая структурность «Фейерверка»...
Ах, как было ярко-вещественно, четко и броско и — как было бездушно,
как решительно бездушно и тесно!
Уже когда я позвонил, я стал замечать, что из квартиры доносились
какие-то возбужденные женские голоса, какой-то шум и крики ссорившихся
женщин.
Мне открыл высокий краснощекий господин, весьма плотный и мускулистый,
с длинными закрученными усами вроде тех, на которые, по выражению
Гоголя, ушла лучшая половина жизни.
— Могу ли я видеть госпожу Радину?
Мужчина весьма неприятно заговорил густым басом:
— А вам по какому делу?
Я был неприятно поражен и даже как будто обижен. «Какое ему дело?»—
подумал я.
— Видите ли... Мария Валентиновна назначила мне сегодня прийти к ней
утром...
— Да какое же это утро? Второй час...
«Черт бы тебя побрал», — начинал я нервничать, но старался быть
корректным:
— Не будете ли вы все-таки любезны ей доложить. Вершинин.
— Я доложу, но...
«Но что? — подумал я.— Ввязываешься, черт, не в свое дело».
— Войдите вон туда.— И он показал на комнату вблизи дверей,—
передняя не передняя, приемная не приемная, не знаю.
Я вошел и стал ходить по этой комнате.
Женские голоса, замеченные мною с площадки, продолжали кричать и ругаться,
причем ссора, по-видимому, приближалась к драке.
Вся сцена происходила на кухне, куда, видимо, и пошел открывавший
мне двери толстый мужчина. Но только что он мог там делать кроме простого
стояния и созерцания рассорившихся женщин, я не знаю,— потому что подступить-
ся к ним и что-нибудь им сказать, что-нибудь заставить их выслушать было,
конечно, невозможно.
— Мерзавка, дрянь! — безобразно горланила какая-то женщина.— Не позво-
лю! Никогда не позволю! На своей плите не позволю!
— Плита не ваша, а общая,— пищала другая истеричка.— Вашего тут ничего
нет! Плита общая!
— Плита моя, а не общая! — горланил первый голос.
— Общая!
— Моя!
— Нет, не ваша!
— Нет, моя!
— Нет, не ваша! Плита общая!
— Моя, моя, моя! Плита моя! Никакой дряни не позволю касаться к моей плите!
— Я не дрянь. Это вы дрянь! — опять пищал второй голос.
— Пусть я дрянь, а вы шлюха...
— А вы дрянь, мерзость...
— Да-да-да! Мерзость!..
— Да-да-да! — передразнивал более тонкий голос.
— Да-да-да! — так же вторил более низкий.
— Да-да-да! — кривлялся первый.
— Ты мне не дакай. Я тебе не Матрена какая.
— Ты не Матрена. Ты потаскуха, гулящая девка. Еще спит с тремя мужиками,
да еще на меня лается!
В это время полетело на пол что-то металлическое — кружка или сковородка,
не знаю. Кто-то в кого-то швырял.
— Мерзавка, сволочь! Еще на роялях играет!.. Я тебе покажу, я тебя проучу!
Явно ссора перешла в драку; и явно — толстый мужчина принялся
разнимать этих женщин, судя по отдельным доносившимся до меня словам
и междометиям.
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
107
— Я ее зарежу!.. Я сама зарежусь!.. Я сейчас зарежусь! — истерически,
на весь дом орал более низкий и уже охрипший голос.— Я всех перережу!..
Я весь дом перережу!..
Слышно было, как из кухни тащили в переднюю трепыхавшееся тяжелое
тело, по-видимому, не один тот мужчина, но еще и другие люди, решившие
разнять женщин силой и одну из них вынести из кухни в совсем невменяемом
состоянии.
Делать было нечего: женщина, которую обвинили в том, что она «спит
с тремя мужиками», и которая в истерике хотела перерезать весь дом за то,
что кто-то занял ее плиту, эта женщина была... Радина.
У меня выступил на лбу пот...
«Боже мой! — терзалось у меня в голове.— Неужели это Радина?
Гениальный мыслитель, созерцатель великих тайн мироздания,— неужели это
Радина?..»
Я нервно ходил по комнате и сам утешал себя.
«Не может быть, не может этого быть,— мучился я.— Это какое-то
недоразумение... Радина — временно больна... Или это совсем не Радина.
Может быть, это вынесли из кухни не Радину?..»
Хотя для сомнений не оставалось ровно никакого места, но настолько эта
сцена была для меня неожиданна и так не вязалась с дивным образом
великого артиста, что я, вопреки всякой очевидности, начинал уверять себя,
что это — не Радина...	,
«Разве гений может быть истеричным?.. Истерика — это сама пустота и
бездарность... Разве мудрец может быть истеричным?..»
Мои мрачные и тревожные размышления прервал вошедший мужчина,
тот самый, который открывал мне дверь.
— Э... того... Мария Валентиновна... того... больна...
— Пожалуйста, пожалуйста... Я в другой раз... Не беспокойтесь...
Я молчал, и он молчал.
Однако не хотелось мне просто уйти, и я спросил:
— А когда лучше всего можно застать Марию Валентиновну?
— Да она... она почти всегда занята...
Этот толстый дурак был еще и нахал. «Что за нахальство так
отвечать!» — подумал я и стал испытывать унижение от разговора с ним.
— Хорошо... Я к ней сам позвоню...
Сказав это с недовольным видом и почти не поклонившись, я удалился.
«Тут какое-то недоразумение...— думал я.— Это нельзя принимать так просто,
в буквальном смысле... Нельзя же, в самом деле, считать, что Радина —
истеричная мещанка и больше ничего. Тогда нужно поверить и тому, что у нее
три мужа... Это-то уж, во всяком случае, не так. Мало ли что могут говорить
всякие идиотки на кухне? Радина — великий, мировой мастер, небывалый
гений и мыслитель, и меня в этом не переубедишь никакими кухонными
сценами».
Так размышлял я, идя домой.
Нечего и говорить о том, что я тут же решил обязательно добиться
разговора с нею и, в особенности, близкого знакомства, несмотря ни на какие
препятствия.
Не скрою: это желание было теперь уже иным, не тем девственным,
священным трепетом, который я испытывал с первого по четвертое декабря.
Тогда мне хотелось прикоснуться к этому великому источнику мудрости,
гениальности, красоты, и я, считая себя перед нею ничтожной пылью, хотел,
по выражению Тютчева,
...дышать божественным огнем.
Теперь же я стремился к Радиной... я бы сказал, просто защитить ее саму
перед ее собственным дивным образом, который заставил тогда, первого декабря,
дрожать не только ведь меня, но еще больше тысячи человек. Невозможно
было оставить это в таком виде и — успокоиться.
Зачем я к ней пошел? Я пошел к ней затем, зачем всякое растение
тянется к солнцу, зачем всякий звереныш вылезает из своей норы, когда
весеннее солнце пригреет все живущее и когда захочется света, жизни,
тепла и радости. Странно и спрашивать меня: зачем я пошел к Радиной?
Ведь около гения и страшно, и весело, и серьезно, и также игриво...
Около гения празднично.
Вы не знаете, что такое гений,— если спрашиваете, зачем я пошел к
Радиной. О, как упоительно дышать гениальным прозрением, чувствовать
108
эту мягкую силу, эту чудную власть красоты над собою, эту вечно капризную
и полную всяких неожиданностей стихию гениальной души. Тут все: и любовь,
и ласка, и страх, и тревога. Тут и надежды, и смелая радость борьбы.
Тут решаешься на что-то великое и находишь в душе непочатые силы;
и в то же время ты — робок, несмел, незащищен, ты ребенок. Все
бурлит и пенится в существе человека, и — вот-вот что-то случится великое.
Все мягко, наивно, бездонно-глубоко и мудро. Кого коснулся гений, тот всегда
влюблен, тот всегда хочет слиться с гениальной душой,— чтобы вечно и
счастливо пребывать в ее блаженно-юной, игривой стихии. Нельзя быть равно-
душным перед созданием гения. Конечно, и сама личность того, кто принес
нам откровения гения, и сама личность только самых холодных и бездарных
из нас может оставить черствыми и равнодушными. Конечно, и личность
Радиной не может не быть великой, если она — проводник для нас
откровений и тайн гениального духа.
Многие скажут, что такие артистки, как Радина, действуют еще и чисто
по-женски. За ними увиваются мужчины, как за известным тенором бегают
разные идиотки-женщины. Но, во-первых, это фактически неверно. Безумствуют
все, и мужчины, и женщины, раз им привелось коснуться откровениям
гения. А во-вторых, нет ничего удивительного в том, что это безумие —
разное, в зависимости от того, одного ли того же пола взаимно притягиваются
люди или разных полов. Это ровно ничего не упрощает, а только усложняет.
Конечно, после того, как я пережил так Радину на сцене, она мне стала интересна
и как женщина,— чего не было бы, если бы исполнителем был мужчина.
Однако к мужчине были бы опять свои специфические чувства, на свой
манер нисколько не менее глубокие и трепетные. Но в том-то и дело, что
Радина — не женщина, а гениальная женщина. Все, что есть в ней женского,
принадлежит гениальной женщине. Вот это-то и влечет, и волнует, и горячит,
и заставляет делать то, о чем в отношении всякой другой не пришло бы и на ум.
Мог ли я пренебречь знакомством с этой Радиной? Нет, я не мог этим
пренебречь. И я пошел к ней.
Эта сцена на кухне... Ну что ж! Я знаю, что Радина не святая...
Большинство женщин закатывают сцены в кухне и еще больше того делают,
а вот не все же Радины... Радина — истеричка, но не всякая истеричка —
Радина.
Так я утешал себя в те дни, после визита к Радиной четвертого декабря.
Особенно долго медлить было, однако, невозможно. Слишком не терпелось
такое неопределенное положение; и весьма настоятельно, почти страстно хотелось
ликвидировать эту нелепость.
«Я пойду,— говорил я себе,— я пойду поскорее к ней, я буду с ней говорить
о музыке, о жизни, о любви... И она будет такая глубокая, такая наивная,
такая гениальная... В ее глазах я прочту такое знание, такое умиление перед тем,
что она сама же открывает в мире и о чем учит нас... И я пойму, все пойму.
Я пойму, что эта истерия для нее только случайность, что она совсем не
характеризует ее ни с какой стороны, что это — случайная болезненность,
которая есть у многих и у многих проходит бесследно...»
В душе поднималась новая энергия, что-то бодрое, сильное, красивое и даже
эффектное, что-то, прямо скажу, листовское поднималось у меня в душе. Что-то
грозно, мрачно, сильно ц величественно начинало повествовать и повелительно
вещать — на фоне бушующих и рокочущих волн пробудившейся души,—
совсем как в Ь-гпоП’ной балладе Листа, временами выливалось в торжественный
гимн брамсовской еэ-биг’ной рапсодии, напоминающей «Славься» Глинки.
Терпеть я мог только день-два.
Шестого декабря утром, часов в двенадцать, я позвонил к Радиной,
намереваясь просить назначить новое свидание.
Ответил густой мужской бас, в котором я узнал опять того пузатого нахала,
который был тогда со мною так нелюбезен.
Как только я услышал его голос, я сразу потерял равновесие, необходимое
для обычного вежливого разговора.
— Ничего не могу сказать. Мария Валентиновна еще не вставала,—
говорил он злым и намеренно скучающим голосом.
— Черт возьми! — вспылил я.— Тогда вы говорили, что я пришел очень
поздно, а сейчас — очень рано...
— Успокойтесь, милостивый государь, не кричите. Вас никто не боится...
— Я вас спрашиваю, когда я могу застать госпожу Радину... А если вы не
знаете, то позовите того, кто знает...
— А я вам говорю, что госпожа Радина еще не вставала с постели...
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
109
— Да ведь первый час!..
— Прикажете ей вставать в пять утра? — с циничным самодовольством
басил мужчина.
Я с раздражением бросил телефонную трубку и прекратил бесполезный
разговор.
Что было делать? Этот болван решительно стоял у меня на дороге, и я ничего
не мог от него добиться.
К вечеру мне повезло.
Часов в семь вечера я не мог сдерживать своего нетерпения и опять
позвонил Радиной. Подошла она сама.
Разговор был краткий, но с результатом. Она сама назначила мне прийти
на следующий день в половине восьмого вечера.
Придя на другой день, я застал Радину совсем не одну, как того хотелось,
а в окружении целого ряда посетителей. Тут же я, конечно, столкнулся и с
ее внешним бытом.
Квартира была серая.
Паркетный пол давно не ремонтировался, как это бывает в мещанских
домах на окраинах Москвы, и кое-где отсутствовали отдельные плитки. Натирать
его в таком виде, конечно, невозможно, и такие полы (паркетные!)
опустившиеся хозяева обычно моют, заставляя топорщиться и гнить и те плитки,
которые еще целы. Нельзя, однако, было сказать, чтобы полы у Радиной
мылись часто. Легко можно было заметить слой густой налипшей пыли,
которую уже нельзя было вымести, а можно было только вымыть, да и то
сделать это можно было теперь далеко не сразу.
Мебель была — так себе. В гостиной я увидел большой диван, относительно
которого, по-видимому, ни у кого из хозяев не хватило фантазии, чтобы
починить пружины, задорно и свирепо торчавшие всюду и грозившие синяками
всем, кто осмеливался на них сидеть. Стояло и два кресла, спинки и ручки
которых вызывали в сидящих ежеминутный трепет за свое существование.
По крайней мере, когда мне было предложено сесть и я, как ни в чем не
бывало, беззаботно воссел на это седалище, то тут же я и почувствовал,
что левая ручка наклонилась и вот-вот сейчас упадет на пол. Так как было
неловко иметь вид человека, разрушающего чужую мебель, я, по крайней мере,
минут 15—20 делал невинный вид и разными скрытными движениями старался
поймать и вставить обратно эту проклятую ручку. Конечно, опираться на нее
и думать было нечего.
Было много стульев, качества и прочности которых мне не пришлось
испытать.
На стенах были какие-то старые печатные олеографии, полученные , в свое
время, кажется, в виде приложения к журналу «Нива». На окнах не было
никаких гардин или портьер, а были кисейные занавески, висевшие не на
стене над окнами, а у самого стекла. По углам были небольшие круглые
столики, на которых лежала какая-то мелочь. Специально рассматривать ее
было неудобно, а подойти к ней ближе во время разговора и взглянуть
на нее как бы случайно — я сначала очень хотел, а потом забыл.
Около одной из стен был рояль — кабинетного размера, какой-то неяркой
фабрики, так что ни по виду, ни, вероятно, по слуху я не смог бы этого
определить самостоятельно. Нот что-то я совсем не заметил. Или они были
чем-нибудь закрыты, или были в другой комнате. А может быть, их и совсем
не было?..
Сев в свое дроковое кресло и окинув взглядом эту гостиную, я почувствовал,
как у меня упало сердце.
Что вы там ни говорите и как ни защищайтесь, но я — всегда был
сторонником внешности. «Суди по внешности!» — вот мое основное правило.
А по чему иному прикажете еще судить? По внутреннему? Но откуда же вы
узнаете это внутреннее, если оно никак не проявлено во внешнем? Нет!
Внешность — это для меня все. Покамест я не посмотрел человеку в глаза,—
ничего не могу сказать об его «внутреннем». Да что там глаза или голос,
руки или ноги! Это уже само собой разумеется. Я хочу сказать гораздо больше.
Покамест я не вошел в квартиру или в комнату человека, покамест я не
рассмотрел его костюма, не увидел, как он ест или пьет, как он спит,—
до тех пор я ничего не смогу сказать о нем как о человеке. Я могу прекрасно
знать его сочинения, если он писатель или ученый; я могу очень тонко воспринимать
его игру, если он музыкант или актер; я, наконец, просто могу иметь с ним
какие угодно дела, служебные, общественные, личные. Но покамест я не залез
к нему в гостиную, в кухню, в столовую, в спальную, покамест я не всосался
I
♦to
в самую его душу (а как всосаться без спальной?!), я — почти ничего не Знаю
об этом человеке существенного.
Гераклит сказал, что души обоняют в Аиде. А я скажу, что моя душа и без
всякого Аида только и знает, что обоняет другие души. Обонять и осязать
чужую душу,— о, это мое философское ремесло, мое тончайшее наслаждение
в жизни. Но для этого нужно все внешнее. Для этого надо и внешнее если
уж не прямо обонять и осязать, то, по крайней мере, хоть видеть и слышать,
а лучше — если, кроме того, и обонять и осязать. Когда я сижу на концерте,
мне большею частью достаточно уже просто взглянуть на тех или иных
слушателей, чтобы тут же определить, насколько он понимает в музыке и что он
в ней слышит. Конечно, если я еще услышу какие-нибудь суждения,
то это уже больше, чем достаточно. Обычно уже простой, беглый взгляд
на физиономии соседей решает все. Иной раз, слушая хорошо известную
и не требующую никакого напряжения вещь, я занимаюсь на концерте тайным
и «случайным» рассматриванием присутствующих слушателей. И — боже мой!
Что я только не нахожу! Один сидит — прямо с бараньим лицом;
видимо, очень, очень старается вникнуть и понять; какая-то немилосердная,
угрюмая сосредоточенность, и — баранье лицо, баран и — крышка! Другой
явно кокетничает: вот он закрыл глаза, вот он начинает качать головой
вслед за мэтрами оркестра, вот он совсем опустил голову, как бы в некоем
сверхумном экстазе. Ларчик иной раз открывается раньше, чем я успеваю
что-нибудь о нем подумать: он вдруг поворачивает голову к вам, и — вы
встречаетесь с ним глазами... Он, оказывается, жив и здоров, никакого
экстаза в нем и не ночевало. Третий, смотришь, даже не человек, а какая-то
классная дама,— сплошная поучительность и пропись Гербача. Он все время тол-
кает и поучает своего соседа, объясняет ему детали произведения: смотри,
вот каденция Брамса! Смотри, вот новая тема! Смотри, это из Моцарта!
И т. д. и т. д. Четвертая, высочайшим образом запрокинув голову, смотрит
куда-то в небеса, в невообразимую высоту, и, кажется, она сейчас созерцает
чудный полет светоносных ангелов. Присмотревшись, однако, видишь, что она
преспокойно сосет себе леденец, а ее нога лежит на ноге ее благодушного
кавалера, который хотя и не смотрит вверх, а только по сторонам, но тоже
углубленно сосет свою вкусную конфетку.
И после этого вы мне будете говорить, что внешность ничего не значит
и что я должен судить не по внешности!..
«Внешность» быта Радиной в смысле квартиры — привела меня в уныние.
Что за бездарность — эти облупленные полы, эти журнальные олеографии,
эти тошнотворные кисейные занавески! Неужели же ничего нельзя было придумать
более содержательного, более затейливого и талантливого? Неужели мировой
артист не имеет никакого вкуса к жизни, к быту, к себе самому, наконец?
И разве это все — только внешность? Разве не указывает это на какую-то
внутреннюю нечистоплотность, на какую-то духовную неряшливость, на грубость
и одичалось души, сердца, сознания? Я против всякой роскоши и против
всякого излишества. Излишество — это тоже скучно. Но есть какая-то тонкая
мера, какой-то духовный вкус жизни, есть что-то осязаемо-уравновешенное
и нежно, властно убедительное в манерах и в быте иного человека,
к какому бы сословию и классу он ни принадлежал. Есть простые бабы,
которых нанимаешь себе в кухарки и горничные, и они приносят с собою
в квартиру столько уюта, столько тепла, столько тонкого и ласкового убранства
и вкуса! А бывает... Бывают вот такие Радины, которые там, на эстраде,
околдовывают тысячи людей всего только несколькими аккордами, а у себя
в квартире не догадаются починить оборвавшиеся обои.
Все это было бы еще ничего, но сама-то, сама-то Радина, сидевшая в
другом кресле,— о, как безжалостно, как свирепо гармонировала она со всей
своей обстановкой! И это удручило меня вконец.
Прежде всего, с чего я взял, что она интересная женщина? Она не щуплая,
правда, но, оказалось, какая-то рыхлая. Молодая и — рыхлая... На ней было
невзрачное домашнее платье какого-то неопределенного серого цвета, с белым
пуховым платком на плечах, так что не видно было, какая шея и какая талия.
Все завершалось ночными шлепанцами, которыми она шмурыгала по полу,
потому что они были стоптаны и задники отставали и шлепали. Похожа
она была здесь не столько на античную Артемиду, сколько на молодую и дебелую
московскую просвирню.
«Вздор! — думал я, сев в кресло.— Это другие не имеют права на такой
неряшливый мещанский быт, а Радина — имеет право... Пусть это мне не нравится,
пусть я ошарашен, пусть я прихожу в уныние, но это — не обычная женщина...
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
111
Почему нельзя простить этой безалаберности и грязи обычной женщине?
Да потому, что обычная женщина ничем другим и не занята. Обычно женщина
есть душа всего дома, всего хозяйства, всей семьи. Она нигде не служит,
ничем не занята, у нее нет никаких дел. У нее только и есть — семья и дом.
Значит, с нее и требуется, чтобы это была действительно семья, а не кабак,
и действительно дом, а не свиное стойло. Но когда женщина занята другими
делами, столь же важными, а может быть, и более важными, чем семья и дом,
тогда она имеет полное право на некоторое невнимание в этих областях.
Шиллеру некогда было подметать пол, когда он писал свои трагедии, а Бетховен
не написал бы и десятой части своей музыки, если бы отдавался всерьез
своему домашнему хозяйству. Иванова и Петрова не имеют права на грязь
и безвкусие в быту, а Радина имеет, имеет полное право...»
Так я утешал себя, украдкой рассматривая в гостиной то, что можно было
рассмотреть с моего кресла.
В комнате'сидело несколько человек.
Прежде всего я убедился, что тут восседает мой главный враг в этом доме,
тот самый толстый господин, который разговаривал со мною в первый раз.
Тут он был несколько добрее. Радина ни с кем меня как следует не познакомила
(тоже еще хорошая манера!), а ограничилась только формальным возгласом:
— Знакомьтесь, господа!
Я стал всех обходить и прежде всего наткнулся на этого толстого дурака,
оказавшегося ближе всего к Радиной. Я протянул ему руку, и он с кривой
улыбкой на широком скуластом лице пробормотал мне свою фамилию, из которой
я не расслышал ни одного звука.
Из других я обратил внимание, главным образом, на трех человек.
Первый из них был молодой щеголь с прекрасными, тончайше заверченными
усиками, с чернейшими волосами, блестевшими не знаю отчего (может быть,
от специальной помады), безукоризненно одетый, с темно-желтым шелковым
галстухом и туго накрахмаленным воротничком, с хорошо надушенным носовым
платком, торчавшим справа из специального кармашка, и в изящной, опять-
таки темно-желтой тройке. Звали его Семен Аркадьевич Игнатьев. Держался
он гордо, заносчиво и надменно.
Второй из сидевших в гостиной был симпатичный и тихий молодой человек,
как я быстро убедился, еще студент, с темными и выразительными, как бы
что-то говорящими и страдающими глазами, которые можно встретить у молодых
евреев или у сильно туберкулезных юношей. Он держался скромно и тихо
и почти ничего не говорил. Я скоро догадался, что он был давно и безнадежно
влюблен в Радину, влюблен чистой, романтической любовью, так что ему
доставляло счастье уже просто быть около нее и временами слушать ее
музыку, невзирая ни на ее собственное поведение, ни на все окружающее.
Наконец, третий, на ком остановилось мое внимание, был тоже еще сравнитель-
но молодой человек, но уже не студент. Потом я узнал, что он был юристом
и готовился к самостоятельной адвокатуре. Это был порывистый и не очень
сдержанный человек лет тридцати, прилично и некричаще одетый, который,
по-видимому, тоже был неравнодушен к Радиной, но, в отличие от студента,
часто нервничал и вставлял довольно резкие замечания. Видно было, что неудача
с Радиной его волнует и бесит и что он готов на очень многое, чтобы только
добиться ее взаимности. В общем, это был тоже довольно симпатичный малый,
и я облюбовал его вместе со студентом для своих разговоров.
Остальные три-четыре человека были какие-то невзрачные люди средних лет,
о которых и сказать-то, кажется, нечего. Так — какая-то людская шушера,
которой можно было только удивляться: что ей надо тут, в этом доме, около
гениальной Радиной?
— Опять яйца подорожали! — капризно и со вздохом проговорила Радина
после того, как я обошел всех присутствовавших с рукопожатием и уселся
в гнилое кресло. По-видимому, своим приходом я прервал разговор на
продовольственные темы.
— Яйца — что! — проговорил один щеголеватый, молодящийся мещанин.—
Сахару нет,— вот это вещь гораздо важнее...
— Не скажите, Спиридон Алексеевич,— деловито возражала Радина.—
Яйца важнее, чем сахар. Я, например, совсем не могу без яиц...
— Без яиц можно прожить, а вот без сахару...
— А, по-моему, без яиц нельзя прожить... Самое главное — это яичный
желток. Это и. вкусно и полезно.
— Ну, за вкусом уж в наши времена не угонишься... Да и, признаться,
какой же такой особенный вкус в яичном желтке...
112
— Нет, это вкусно, очень вкусно. Это — вкусно и полезно...
Тут вставил и свое авторитетное слово еще один молодой, но лысый человек:
— Нет, уж давайте о вкусе не говорить... Если говорить о вкусных вещах,
то я вам наскажу таких вкусных вещей, что все яичные желтки полетят
к черту.
— А это интересно, очень интересно! .— оживленно заговорила Радина.—
Скажите, скажите, что вы считаете вкусным?.. Ах, какое противное сейчас
время! Ну почему это ничего никак не достанешь? Почему за каждой плиткой
Миньон приходится мобилизовать целую армию? Ну, так что самое вкусное?
Молодой, но лысый человек махнул рукой в знак полной безнадежности
вопроса и полной бесполезности разговора на эту тему.
— Ах, дорогая Мария Валентиновна! — сказал он.— Не растравляйте душу.
Бога ради не растравляйте душу. Иначе я, кажется, скоро сойду с ума.
— Как я вас понимаю! Как я вас прекрасно понимаю! — тоже со вздохом
ответила Радина.— Мне тоже иной раз кажется, что я скоро сойду с ума...
Вы только представьте себе: третьего дня просыпаюсь это я утром и чувствую,
что очень, очень хочется какао... Что же вы думаете? У' меня в доме не
оказалось ни одной ложки какао! Вы это понимаете? Нет, вы только
представьте себе, что я за несчастный человек, что я за последняя тварь,
что мне даже нельзя выпить несколько глотков какао! Посылаю в магазин,
говорят: нет какао! Посылаю в другой: там и вовсе смеются, говорят, что
какао у них уже два года как не существует... Ну, ну, скажите, пожалуйста!
Ну что я после этого должна делать? Не могу же я пить мокко, если мне
хочется какао. Скоро я дойду, кажется, до такого положения, что придется
и кофе пить без взбитых сливок... И придется! Вы думаете, не придется?
Придется, Андрей Петрович! Невероятно, а придется. Сует же мне моя кухарка
гречневую кашу...
Тут Радина даже рассмеялась в знак того, насколько глупа и сумасбродна
ее кухарка.
В первый раз я увидел, как смеется Радина.
«Эх, дурень ты, дурень, Николай Владимирович,— сказал я сам себе...—
Ну вот тебе и Радина!..»
Я должен, в свое оправдание, сказать, что придаю смеху особое значение.
Как невозможно судить о конкретной философии, науке и вообще обо всяком
творчестве человека без вынюхивания его кухни, уборной, спальной и прочего,
так невозможно понять человека без высматривания того, как и когда он
смеется. Пока я не увидел этого смеха,— ничего о человеке не могу сказать
существенного. Разве неважно, что один закатывается во все горло, а другой —
только ядовито хихикает, что один звучно и равномерно хохочет, широко
раскрыв рот, а другой — только криво улыбается, что один в своем смехе —
жесток, эгоистичен, самодоволен, а другой — добродушен, открыт и благожела-
телен, что один в своем смехе туп, другой — мил, третий — хитер,
четвертый — только умен, что один смеется открыто на букву «а»: «ха-ха-ха»,
а другой — ехидно на «и»: «хи-хи», третий — с глупым удивлением
на «о»: «о-го-го-го», четвертый — сдавленно, себе на уме и в бороду на «у»:
«ух-ху-ху-ху-х», пятый — задорно-проницательно на «э»: «э-ге-ге-ге», шестой,
добродушно радуясь какой-нибудь пакости,— на «ы»: «гы-гы-гы» и т. д. Один
смеется так, как будто ему кто-нибудь щупает живот, другой — так,
как если кто-то чешет ему пятку, третий визжит и пищит, как баба, которую
вертлявый дворник прижал во дворе, под вечер, в укромном дровяном сарае.
Один упорно и долго хранит неимоверную серьезность,— какой-нибудь невысокий
чин в казенном учреждении; и думаешь: «Что за бестия такая! На вшивой
козе не подъедешь!» И вдруг что-нибудь его разберет, и он рассмеется...
Точка! Человек разгадан! Другой задает вам такой ужасный вопрос, от которого
у вас должны волосы стать дыбом,— до того все это для вас значительно
и опасно. Однако достаточно иной раз уловить у него едва-едва заметную
морщинку около рта, предвестницу возможного смеха или хотя бы только
улыбки, и — конец! Все страхи и ужасы — как рукой сняло! Третий...
Однако — как же смеется сама-то Радина?
Отвратительно, скверно смеется Радина!.. Вы не можете себе представить,
какой смех оказался у Радиной. Это смех какого-то маленького сластолюбца,
какого-то хитроватого, но мелкого жулика, любящего «попользоваться насчет
клубнички», смех сдавленный, сдержанный, такой хихикающий, ухмыляющийся
смешок человека, знающего какую-то пакость и умеющего как самому
воспользоваться ею, так и найти ее у других, смешок эдакого маленького,
но остренького наслажденьица... Иной улыбнется, и — на его физиономии
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
113
важного дельца вдруг проступит детская чистота и невинность. Когда же
смеется Радина, то на ее серьезном и бесстрастном лице Артемиды вдруг
выступает грязноватая и мелко-циничная распущенность, мелкий развратец
сластолюбивого человечка.
— Эта паршивая бабенка,— авторитетно говорила она,— еще мне и философию
разводит.... насчет каши-то... Вот, говорит, ежели обычным способом, так
нужно на несколько часов в духовую, чтобы упрела. Нужно, стало быть, и печь
топить на кухне. А я вот, говорит, умею и без печи. Взять, говорит,
зерно-то, сырое, значит, да немного поджарить. Чтобы зарумянилось, значит.
А потом прямо в воду... Воду посолить. Да только упаси вас, Господи,
говорит, кашу мешать. Если хоть раз помешаете, то уже выйдет кляклая...
А когда вода-то выкипит, то и получите кашу. Да такую румяную, такую
рассыпчатую, что и в духовке за пять часов такую не получите. И всего
двадцать минут! И на простом примусе или керосинке. Вы понимаете,
Андрей Петрович, а? Меня хотят кормить гречневой кашей! Меня хотят сделать
какой-то мещанкой! Я не знаю, куда еще больше унижаться.
Никто на это ничего не ответил. По-видимому, у многих из присутство-
вавших гречневая каша занимала отнюдь не последнее место в их обеденном
меню. Впрочем, все ей, кажется, сочувствовали.
— А у вас все та же Аннушка? — спросил еще кто-то.
— Какой там! — сказала Радина, махнув рукой.— Уже после Аннушки
трое сменились.
— А что так?
— Да это разве прислуга? Что это теперь за прислуга стала? Ты ей слово,
а она тебе двадцать. Ты ее на базар, а она к возлюбленному. Одна
какая-то нашлась, так та уму-разуму учить меня стала... Не тогда встаю,
да не тогда ложусь, да не с тем разговариваю. Кому какое дело, что я встаю
в час дня? Кому я в этом должна отчитываться? Терпеть не могу эти
философии. Уж когда началась философия,— значит, гони прислугу в шею...
— Мария Валентиновна,— сказал вдруг писаный и надушенный красавец
Семен Аркадьевич Игнатьев,— не прикажете ли подать чай?
— Конечно, конечно! — сказала та.— Вполне пора.
Игнатьев встал' и удалился, по-видимому, за чаем, премного тем удивив
меня. Какие его отношения к этому дому? Я ломал себе голову, что тут
делает этот болван, который открывал мне дверь... А теперь присоединился
еще один, который тоже, очевидно, очень близок... Тот открывал двери, а этот
распоряжается насчет чаю...
Подали чай.
Скудный был чай. Кроме самого чаю (весьма среднего качества) был подан
только один сахар маленькими-маленькими кусочками.
Не понравилась мне и посуда. У себя на блюдечке я заметил полупившийся
глянец, а у соседа блюдечко вообще треснуло и был отбит кусочек, правда,
очень-очень маленький. Стаканы были у всех разные, а у самой хозяйки
невзрачная чашка, с простенькими, почти слинявшими цветочками.
— Не везет мне на прислугу! со вздохом продолжала разговор Радина.—
Меняю-меняю этот народ и, кажется, скоро буду сама все делать... Заброшу
музыку и стану вести хозяйство... Надоело так жить!
Все рассмеялись.
— Это восхитительно! Божественно сказано! — льстиво залепетал молодой,
но лысый человек.
— Действительно, что такое музыка? — обрадовался и Спиридон Алексеевич.—
К черту музыку! Да здравствует кухня!
Даже мой пузатый враг оживился и стал бормотать какую-то юмористическую
чушь.
— А что вы думаете, господа? — заговорила Радина серьезным тоном или
намеренно серьезным.— Вы думаете, я шучу? Вы думаете, мне легко?
Да притом музыка, это ведь в конце концов только игра, только игрушка...
Что же, так я и буду целую жизнь пустяками заниматься? Дело все ни с места,
а я все тра-та-та да тра-та-та. Как это все надоело! Боже мой, как это все
надоело! — прибавила она плаксивым, почти плачущим тоном.
— Мария Валентиновна! — вступил в разговор юрист, один из тех двух человек,
которые мне понравились по внешнему виду и которые все время молчали.—
Мария Валентиновна! — повторил он строгим и поучающим голосом.—
Позвольте вам сказать: вы унижаете сейчас сами себя. Я скажу больше.
Своими разговорами вы унижаете самое искусство...
Сказано было резко и безапелляционно.
114
Все смолкли и стали побаиваться скандала. По-видимому, Платон Нико-
лаевич Воробьев (так его звали) и раньше вел себя вызывающе, иначе так его
не испугались бы.
Не унывала лишь Радина, продолжавшая в том же духе, почти уже
со слезами в голосе:
— Зачем меня заставили учиться музыке? Я никого не просила... Какие-то
взбалмошные капризы родителей... Я никогда не хотела играть, а меня маленькой
девочкой били и наказывали, гнали палкой в музыкальное училище. Зачем это?
К чему это насилие над человеком?
Тут она почти уже совсем расплакалась.
— И никто меня не понимает. Только Бетховенчик меня понимает...
И она с любовью и сердечной признательностью посмотрела на пшюта
Игнатьева, сидевшего невдалеке от нее, который тотчас же пододвинулся к ней
со своим стулом. Этот надушенный дурак, по-видймому, и назывался у нее
«Бетховенчик».
— Владимир Никандрович, милый мой Бетховенчик, только вы меня и
пожалеете. Вы, господа, ничего, ничего не понимаете. Вы только норовите,
как бы послушать мою игру. А ведь я человек... У меня прислуги даже нет
хорошей... Гречневой кашей хотят кормить... Только Владимир Никандрович
да вот еще Пупочка,— она указала при этом на моего толстого врага,—
жалеют меня и убеждают бросить музыку... Какая же тут музыка, если я такая
несчастная женщина!.. Ведь всякому же хочется, чтобы у него была хорошая
прислуга...
Платон Николаевич Воробьев даже вскочил со своего места.
— Мария Валентиновна! Стыдитесь! Ваши слова недостойны. Вы — наша
русская гордость, вы — гордость всей Европы. Вы принадлежите не себе,
вы принадлежите всему человечеству. Вы не имеете права распоряжаться
собою. Вами распоряжается все человечество... И... хотя вы, конечно, никогда
не бросите музыку (это — пустые слова!), но уже один разговор об этом в ваших
устах — это позор, это нелепость, это унижение и себя самой и всех нас.
Стыдитесь! Великая, гениальная женщина, стыдитесь!
Радина бессильно и беззвучно плакала, но вступился тут Бетховенчик:
— Платон Николаевич, я думаю, вы могли бы выражаться и не так резко.
Мария Валентиновна сейчас в своем доме, и, кажется, она имеет право
распоряжаться своим словом...
Воробьев подскочил к Бетховенчику вплотную, так что я даже испугался,
что он его ударит. Однако он не ударил, а только стал громко и независимо
кричать:
— Тут нет никакого дома и никаких хозяек, Мария Валентиновна принадлежит
музыке, а не какому-то там дому и вашему дурацкому хозяйству. Есть
великая и гениальная Радина, и она не имеет права себя унижать...
— Да какое тут унижение? — вставил басом Пупочка.
— Я вам скажу, какое унижение... Унижение — то, что вы, разные
Бетховенчики и Пупочки, ее окружаете...
— Милостивый государь!..— побагровел Пупочка, поднимаясь со стула.
— Унижение — то,— запальчиво продолжал Воробьев,— что вы все не имеете
никакого отношения к музыке, присосались к несчастной женщине и хотите
ее погубить, потопить в своем гнилом болоте... Унижение — то, что вы хотите
отнять у нее музыку, хотите отнять Радину у музыки, отнять Радину у
искусства, у всего человечества... Унижение — то, что...
— Замолчите! — заорал Пупочка.— Я этого не позволю. Или я должен буду
принять меры...
В это время Радина, шатаясь, поднялась с кресла и, падая на грудь
Пупочки, негромко застонала:
— Пупочка... Милый Пупочка... Защити меня... Они все хотят меня задушить...
Они все только пьют мою кровь...
— Какие такие	вы	меры	примете? — кричал	Воробьев.— Вы губите
несчастную женщину и еще смеете принимать какие-то меры. Я вас не боюсь.
Радина наша, а	не	ваша.	Радина —	гений, а	не плаксивая кукла...
Радина рыдала	на	груди	у толстого	Пупочки	и слабо выговаривала:
— Защити меня,	Пупочка. Бетховенчик,	где ты? Они хотят высосать у меня
кровь...
Тут началось нечто вроде какой-то свалки. Никто, правда, никого не бил,
но все повскакивали со своих мест и бросились, кто к Радиной, кто к Пупочке,
кто к Бетховенчику. И все кого-то убеждали, что-то требовали, к чему-то
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА МЫСЛИТЕЛЬ
115
призывали. И, кажется, только я один — как новый человек в этом доме —
оставался пассивным зрителем происходящего.
Раздавались голоса и крики:
— Безобразие! Свинство! Влезать в чужой дом и еще читать нотации!
Хозяйка имеет право говорить в своем доме, что угодно.
— Мария Валентиновна — не просто хозяйка дома. Она — великий
талант, она — артистка. Она не имеет права унижать искусство. Искусство —
это все, это вся наша жизнь.
— Дело не в искусстве. Разве не замечаете вы, как страдает эта женщина?
Дайте покой этой женщине. У женщины есть свои слабости, свои нервы...
Она имеет право.
— Никакого права она не имеет. Она ответственна за музыку. Какие тут
могут быть нервы? Нервы надо уметь прибрать. Если все мы начнем
нервничать, наступит новый Содом.
— И наступил, и наступил. Обязательно вот тут нервничать. Надо исполнять
Баха, а не показывать свои нервы!
— Вы, вы ее губите. Вы ее убеждаете бросить музыку. Вы ее утешаете,
что она когда-то отдохнет от музыки. Вы — враг человечества. Это — обску-
рантизм, это — варварство... Боже мой, где она живет? Кем она окружена?
Ведь это же Азия, дикие, злобные вандалы!
— Ваша обязанность поддерживать и укреплять несчастную женщину, а не
расстраивать и взвинчивать. Какого черта вы ее тянете к этим домашним
заботам? Неужели нельзя для великого человека создать приличные условия
жизни? На какого черта вы повесили эти несчастные занавески, расставили
эту несчастную гнилую рухлядь? Неужели нельзя приобрести приличную
обстановку? Ведь она же получает большие суммы... И никто, никто не
позаботится о несчастной женщине. Действительно, есть отчего заплакать.
Мария Валентиновна сама виновата... Зачем она окружает себя этим
сбродом, этими не только не музыкальными, но даже и вовсе не культур-
ными людьми? Неужели у нее нет никаких интересов, кроме какао и лежания
до часу дня?.. Сама виновата...
— Конечно, запуталась.
— Не запуталась, а ее насильно запутали.
— Гения не запутаешь!
— Так что же, она, по-вашему, не гений?
— А что же, по-вашему, она не запуталась?
— Запуталась — надо распутать.
— Вот не хватало, чтобы вы еще распутывали Радину!
— А что же вы ее не распутали?
— А мне какое дело?
— А чего же вы кричите?
— А того, что противно...
— Тогда не ходите сюда.
— А вы что за хозяин?
— Я не хозяин, но вы тоже не имеете права кричать.
— Ну и не кричите.
— Ну и не кричу.
— Нервничать все умеют, а Баха никто не умеет играть.
— Бах, Бах! Не захочешь и Баха, если такая жизнь...
— Да какая-такая уж особенная жизнь? Ну женщина имеет нервы, в квартире
не все устроено... Но у кого же нервы теперь в порядке, и у кого
в квартире все устроено? У меня вон...
— То у вас, а то у Радиной...
— У меня вон тоже сбежала жена...
— То жена сбежала, а то три мужа...
— Неправда! Никогда не поверю!
— Что же вы думаете, Пупочка и Бетховенчик с нею в свайку,
что ли, играют? В шашки, по-вашему, дуются и больше ничего? А Бахианчика
не знаете, что ли? Да все идиотские названия-то какие! Ну что общего
у этого надушенного прохвоста с Бетховеном, с нашим скорбным, нежным,
величественным Бетховеном? Какой идиоткой надо быть, чтобы дать ласкательное
имя Баха этому глупейшему сумасброду Новикову, которого, слава Богу,
сейчас пока еще нет...
В конце концов, когда голоса стали несколько стихать, начал выделяться
голос опять все того же Воробьева, говорившего на этот раз, однако,
значительно спокойнее, рассудительнее и степеннее.
116
— Так нельзя... Господа, так нельзя... Я никому не хочу зла... Но так
нельзя. Вы же понимаете, как мы все заинтересованы в Марии Валентиновне...
Мария Валентиновна, Мария Валентиновна!..— При этих словах он подошел
к Радиной и стал целовать ее руку.— Дорогая Мария Валентиновна!..
Вы же сами должны понимать, как мы вас все любим, как все мы перед
вами преклоняемся... Мы за вас отвечаем... Мы должны вас беречь...
— И поэтому вы браните меня за моих друзей, за Пупочку и Бетховенчика...
Воробьева перекосило, но он овладел собой и продолжал в прежнем,
почти совсем корректном тоне:
— Милая Мария Валентиновна, простите меня... Я никого и ни за что не
осуждаю... Но ваши нервы... Сами ваши нервы показывают, что у вас не все
в порядке... Вам нужно полечиться... Да нет, не полечиться... Вам нужно
переменить образ жизни... Я только насчет образа жизни...
— Ну ладно, довольно! — сказала Радина вполне спокойным тоном,
отрываясь, наконец, от объятий Пупочки.— Давайте все сядем. Вы меня, господа,
очень многому поучили,— тут она немного улыбнулась,— наставили, разобрали
меня по косточкам... Теперь давайте бросим это. Да откуда все это взялось?
Мы, кажется, так мирно и спокойно беседовали... Семен Аркадьевич, дайте мне
чаю... И другим, кто хочет.
Бетховенчик пошел вторично за чаем, и скоро горничная принесла еще
несколько стаканов чаю с сахаром в прежнем виде.
— Господа,— продолжала Радина,— давайте поговорим о музыке... А потом,
может быть, я что-нибудь сыграю... Ах, как это все надоело!
При словах о музыке я вспомнил, что как раз о музыке-то я и пришел
сюда разговаривать (по крайней мере, для первого раза). * Признаться,
однако, после всего виденного и слышанного у Радиной у меня прошел всякий
интерес говорить о музыке в этом доме.. И сама Радина оказалась такой,
что интереснее, кажется, было разговаривать с учеником музыкального техникума,
чем с нею. И поэтому я молчал. Но дело приняло совсем другой оборот.
Радина вдруг обратилась ко мне:
— Николай Владимирович! Так, кажется? Я не ошиблась?
Я утвердительно кивнул головой.
— Николай Владимирович,— продолжала она,— вы хотели говорить со мной
о музыке... Может быть, вы что-нибудь нам расскажете?.. Развеселите,
может быть, нас как-нибудь?..
— Уважаемая Мария Валентиновна,— заговорил я.— Мне бы хотелось не
столько говорить самому, сколько порасспрашивать вас...
— Но это, можно сказать, безнадежное дело... В консерватории я едва-едва
выползала по теории... Только за исполнение и протаскивали...
— Но тут дело не в теории... Кроме теории музыки есть еще сама музыка...
— Ах, я вам ничего, ничего не могу сказать. Я так мал# разбираюсь в музыке,
что готова сама учиться...
—i Но, может быть, вы мне разрешили бы задать вам всего два-три вопроса,
а потом, может быть, и я сказал бы что-нибудь...
— Ах, ну задавайте! — плаксиво и жеманно отвечала Радина с видом
капризного, избалованного ребенка.
— Ну вот хоть такой вопрос. Почему вы делаете такие необычные
ritartando в Adagio Большой сонаты? Я вам должен сказать, что на меня это
производит огромное впечатление, и я по-своему понимаю, что вас заставляет
это делать. Но вы-то, вы сами — как. вы это сами объясняете?
Это — чрезвычайно важный вопрос. Откуда вы это взяли?
— Ну, этот вопрос для меня очень легкий... Я думала, вы будете какую-
нибудь философию разводить... Меня учил этому мой профессор.
Я не сразу нашелся, что сказать. Действительно, ответ, достойный Радиной.
— Но, позвольте,— сказал я после некоторого молчания.— Как же это?
Ну, профессор говорил, а вы-то сами как это переживали? Представлялось
ли вам это правильным, убедительным, или вы хотели бы играть по-своему?
— Но как же я могла играть по-своему, если профессор требовал
определенным образом?
— Но потом, когда вы стали играть самостоятельно, вы ведь могли играть
и по-своему?
— Когда меня учили задерживать в этой сонате, я только удивлялась,
зачем это нужно делаТь, если в нотах ничего не указано... И, собственно говоря,
сама бы я не делала этого. Ну, а потом привыкла так, зазубрила...
Так и осталось...
Что мне было отвечать на это разъяснение?
117
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
Я чувствовал себя неловко и пожалел, что вообще стал задавать вопросы.
— Ну, это и все ваши вопросы? — спросила Радина, уже совсем поставив
меня в дураки.
У меня потянулась было рука почесать затылок, но я вовремя спохватился...
— Да... У меня много вопросов... Да... Скажите, пожалуйста, что вас вообще
заставляет играть Баха? Почему Баха вы предпочитаете всякому другому
композитору?
— В этом исключительно виноват Пупочка... Вы знаете, он так любит Баха,
он так любит Баха... Я только для него и играю... Милый мой Пупочка! —
сказала она с неизъяснимой нежностью и любовно посмотрела на сидевшего
рядом с нею краснощекого, толстого и тупого барана, моего отъявленного
врага в этом доме, и даже стала хлопать его по лысине, по затылку
и по спине, приговаривая при всех:
— Милый мой Пупочка! Милый мой лысявочка! Поросеночек ты мой хорошень-
кий!
Я заерзал у себя на кресле, и, кажется, заерзали и многие другие.
Куда было деться? Что было предпринять? Да куда это я попал? Что
это, публичный дом, что ли, или психиатрическая клиника? И какого чер-
та я затеял эти дурацкие расспросы? Разве теперь можно решиться за-
давать новые вопросы?
— Не будь Пупочки,— продолжала Радина, переставая гладить своего
возлюбленного,— не играла бы я никогда и Баха... Бах — такой скучный, такой
бесчувственный... Любая оперетта и живее и ближе к жизни...
Еще оплеуха! Час от часу не легче! Куда же мне деться? Господи,
куда же мне деться,— страдал я, сидя в своем сломанном кресле.
Радина продолжала сравнивать Баха с Оффенбахом, и никто не решался
ее прервать. Мне пришла мысль, как же этот самый нелепый Пупочка
может любить Баха, если он вообще советует ей бросить музыку. Но задать
этот вопрос вслух я не сразу решился. А когда решился, то как раз
в то самое мгновение заговорил сам Пупочка:
— Да что там говорить о музыке! Давайте лучше о любви поговорим.
Вот это действительно вопрос... А что такое музыка? Одно воображение!
Мечтательство только...
Кое-кто оживился при этих словах и стал поддакивать и выражать сочувствие
теме. Меня все это безобразие начинало раздражать.
— И правда, Пупочка! Давайте поговорим о любви. Музыка, конечно,
это только игра... А вот любовь...
— Мы вот Николая Владимировича и спросим,— вдруг обратился ко мне
Пупочка, решивший, по-видимому, тонко мне отомстить.— Мы вот и спросим,
как он понимает любовь, что это за штука такая...
Многие заулыбались на хулиганство Пупочки и обратили на меня свои
взоры, наслаждаясь неловким положением, в которое я попал.
Положение было, действительно, дурацкое.
— Я... видите ли... я...— начал я лепетать, не будучи в состоянии
подыскать подходящую мысль.— Я-., не...
Ну вот, возьмем брак,— напирал на меня Пупочка, как лошадь, прежде-
временно торжествуя свою победу.— Как вы относитесь к браку, уважаемый
Николай Владимирович?
Эта комедия уже давно стала действовать мне на нервы. И так как
Радина вела себя распущенно и все ее гости чувствовали себя тоже довольно
распоясанно, то и я, кажется, готов был на крупное хулиганство. Радина
вела себя в гостиной, как плохой и совсем не авторитетный учитель
в классе: даже самые скромные и примерные дети начинают, вслед за
другими, хулиганить и баловаться при таком учителе. Я произнес довольно
резко:
— Брак — это дико, а вот замужние женщины... Терпеть не могу замужних
женщин!..
— А кого же вы терпите? — нескромно улыбаясь, спросила Радина.
— Я люблю только монахинь и проституток,— полоснул я как острым ножом
по туго натянутому коленкору.
Радина вдруг перестала улыбаться, а Пупочка нагнул голову и вытянул
шею, устремив на меня злые глаза, как бык, который вот-вот вас забодает.
Наступило молчание, которое, однако, сейчас же было прервано опять тем
же Пупочкой:
— Ну, а кто такие вы-то сами?
— Я — нахал,— опять отрезалось у меня.
118
— То есть как это нахал? — спросил тот.
— А так, что считаю нужным ворваться в личную жизнь Радиной и
произвести там чистку...
— Как вы смеете? — крикнул Игнатьев.— Вы забываетесь...
— Я не забываюсь! — резко продолжал я, вставая с кресла.—
Да, я не забываюсь! Я вполне согласен с Платоном Николаевичем,
что Радина живет в невозможном окружении, в низком окружении...
Тут опять заплакала Радина, и сквозь ее обильные слезы я расслышал:
— Опять они на меня нападают... Опять они хотят меня утопить...
К ней подошли Пупочка и Бетховенчик и стали ее утешать, гладить и
чуть ли не целовать.
— Защити меня, Пупочка! — еле доносилось от нее сквозь слезы.
Тут опять вскочил Воробьев, и мы теперь уже вдвоем атаковали милое
семейство Радиной. Воробьев кричал:
— Мы не позволим... Мы этого не позволим... Мы вырвем Радину из этих
звериных когтей... Мы докажем...
— Милостивый государь!..— заревел вдруг красавец Бетховенчик, отходя от
Радиной и подходя вплотную к Воробьеву.
Но тут случилось что-то уже совсем сверхпрограммное. Воробьев размахнулся
и со всех сил ударил Бетховенчика по лицу:
— Мерзавец! — закричал Воробьев,— ты мне ответишь за Радину!..
Началась свалка.
Все опять повскакали с мест и подняли такой шум, что можно было
опасаться появления соседей.
Бетховенчик-Игнатьев сдрейфил и с крепко сжатыми кулаками, неимоверно
ругаясь, несколько отступил от Воробьева. Радина лежала в кресле в обмороке,
и кто-то махал над нею платком. Только Пупочка не растерялся и подскочил
к Воробьеву, схватив его своими медвежьими лапами за плечи и приблизив
свое лицо прямо к его лицу. Я боялся кровавой развязки, но Пупочка
оказался гораздо благодушнее, чем я ожидал:
— Если вы сейчас не уйдете отсюда, я вас выкину в окно на улицу...—
говорил он, стараясь показать, что он очень рассержен, и потрясал его за плечи.
Воробьев был не робкого десятка, но, по-видимому, не хотел доводить
дело до крови.
— Можете не волноваться, синьор... Моей ноги больше не будет в этом доме...
Это — дом мерзости и неслыханного позора... Николай Владимирович, идем.
Максим Максимович,— обратился он и к тихому студентику, так и промолчавшему
все время,— идем! Пусть остаются здесь всякие ничтожества и срамники.
Мы найдем другие средства спасти Радину...
Стоял невероятный шум и крик.
Кое-кто стал собираться домой.
Радина продолжала лежать в обмороке, и за ней ухаживало несколько
человек. Надушенный Бетховенчик-Игнатьев постепенно совсем исчез из комнаты,
оказавшись, очевидно, порядочным трусом. Бойчее держался Пупочка, но и он
больше предпочитал ухаживать за Радиной, чем силой защищать ее честь —
хозяйки этого дома.
Несколько человек вышло наружу.
Я, Воробьев и симпатичный студентик Максим Максимович (потом я узнал
его фамилию — Телегин) вышли вместе; и сразу почувствовали, что нас
объединяет нечто очень глубокое и важное. Впрочем, я это почувствовал
почти с самого начала, как только еще впервые оглядел присутствующих.
— Идемте ко мне! — предложил я им.— От этого публичного дома
требуется прийти в себя... Идемте!
Несмотря на чересчур недавнее знакомство (я их раньше совсем не знал),
они не без удовольствия согласились.
И мы втроем пришли на мою квартиру.
Продолжение следует.
АЛЕКСЕЙ ЛОСЕВ. ЖЕНЩИНА-МЫСЛИТЕЛЬ
Читайте во втором полугодии
В августовском номере журнала будут опубликованы письма А. Ф. Лосева к М. В. Юди-
ной — своеобразный комментарий к роману «Женщина-мыслитель» и одновременно — его
трагический финал...
119
Наследие
МИХАИЛ БУЛГАКОВ
В КАФЭ
Безумство двух последних лет
толкнуло нас на страшный путь,
и нам нет остановки, нет пере-
дышки. Мы начали пить чашу
наказания и выпьем ее до конца.
Михаил Булгаков.
Грядущие перспективы.
26 ноября 1919 года
Предлагаемый вниманию читателя очерк
был написан Михаилом Афанасьевичем Бул-
гаковым в один из самых сложных и мало-
известных периодов его биографии — в годы
Гражданской войны.
С сентября 1919 года будущий писатель
служил в качестве военного врача в Воору-
женных Силах Юга России — армии генерал-
лейтенанта А. И. Деникина. Теперь, через
семьдесят с лишним лет, трудно однозначно
определить причины и обстоятельства вступ-
ления Булгакова в Белую армию (а версий
на этот счет существует немало — от «насиль-
ственной мобилизации» до добровольного
ухода его на фронт), хотя нельзя не отме-
тить, что многие мысли и настроения Булга-
кова, как высказанные им в то время (на-
пример, в очерке «Грядущие перспективы»,
1919 г.), так и отразившиеся впоследствии
в «Белой гвардии», «Днях Турбиных», «Беге»,
явственно свидетельствуют о сочувствии его
целям и идеалам Белого движения. Так или
иначе, будучи военным врачом в казачьем
полку, М. А. Булгаков принимает участие
в боевых действиях на Северном Кавказе
против красных партизан и чеченских нацио-
налистов. В ноябре 1919 года военный врач
Булгаков был контужен и вынужден оставить
Действующую армию, перейдя в войсковой
резерв. Уехав во Владикавказ, он впервые
начинает публиковать свои очерки в местной
периодической печати. Именно к этому време-
ни относится публикуемый нами очерк-фелье-
тон «В кафэ».
Он был написан в чрезвычайно тяжелые
для армий Деникина дни. Потерпев ряд пора-
жений в октябре — декабре 1919 года,
белые войска отступали на юг, и к концу
года в руках большевиков оказалась значи-
тельная часть Области Войска Донского —
оплота Белого движения. На Рождество
1919/20 г. пала донская столица — Ново-
черкасск, а на следующий день большевиками
был занят Ростов-на-Дону. (Правда, в февра-
ле 1920 года частям белогвардейского Добро-
вольческого корпуса удалось ненадолго вы-
бить красных из Ростова, но уже через
несколько дней в город снова вошли боль-
шевики.) Конечно, и до Владикавказа до-
ходили тревожные слухи о положении на
Дону. Там, под Ростовом и в Сальских степях,
погибала в боях с численно превосходящей
конницей Думенко и Буденного, плутала в
буранах, замерзала в снежной степи белая
кавалерия. Там тщетно пытались сдержать
натиск врага знаменитые Добровольческие
полки — корниловцы, марковцы, алексеевцы,
дроздовцы, герои первых Белых походов...
И, как обычно и бывает в такие переломные
моменты, наиболее отвратительно выглядел
в те дни фон, на котором разворачивались
эти трагические события. Речь идет о язве,
разъедавшей тыл белых армий практически
с самого начала их жертвенной и обречен-
ной на поражение борьбы.
Это те дельцы, спекулянты, паникеры —
тыловая зараза, использовавшая годину смуты
и лихолетья для личного обогащения, о кото-
рой с болью говорили все, кому дорога
была гибнущая Россия. Это о них с горечью
писали потом в своих воспоминаниях генерал
Деникин и барон Врангель, это их — «тыло-
вую сволочь», «тыловую слякоть» — бичевали
гневные приказы генералов Кутепова и
Слащова-Крымского... Это их «пир во время
120
чумы», их самодовольное и наглое благо-
получие, их равнодушие к судьбе истекающей
кровью Отчизны не могли не возмущать и
контуженного в бою солдата Белой гвардии,
военного врача Михаила Булгакова.
Конечно, трудно ожидать от «пробы
пера», от газетной «поденки», чтобы в ней
проявился весь заложенный в авторе литера-
турный дар, и не нужно пытаться ставить
публикуемый очерк в один ряд с последую-
щими блистательными произведениями
М. А. Булгакова, посвященными Белой борьбе.
Не в этом его ценность.
Этот очерк — событие не столько литера-
туры, сколько жизни, биографии, судьбы.
Личной судьбы начинающего писателя, не-
отделимой от судьбы его Родины.
Этот очерк — не «Белая гвардия» и не
«Бег».
Но без него не было бы ни того, ни
другого.
Очерк «В кафэ» был впервые опубликован
за подписью «М. Булгаков» в «Кавказской
газете» (Владикавказ) 5/18 января 1920 г.,
№ 4(84). Основные особенности авторской
орфографии сохраняются.
Кафэ в тыловом городе.
Покрытый грязью пол. Туман от табачного дыма. Липкие грязные
столики.
Несколько военных, несколько дам и очень много штатских.
На эстраде пианино, виолончель и скрипка играют что-то разухабистое.
Пробираюсь между столиками и усаживаюсь.
К столику подходит барышня в белом передничке и вопросительно
смотрит на меня.
— Будьте любезны, дайте стакан чаю и два пирожных.
Барышня исчезает, потом возвращается и с таким видом, как будто
делает мне одолжение, ставит предо мной стакан с желтой жидкостью
и тарелочку с двумя сухими пирожными.
Смотрю на стакан.
Жидкость по виду отдаленно напоминает чай.
Желтая, мутная.
Пробую ложечкой.
Тепленькая, немного сладкая, немного противная.
Закуриваю папиросу и оглядываю публику.
За соседний столик с шумом усаживается компания: двое штатских
господ и одна дама.
Дама хорошо одета, шуршит шелком.
Штатские производят самое благоприятное впечатление: рослые,
румяные, упитанные. В разгаре призывного возраста. Одеты прелестно.
На столике перед ними появляется тарелка с пирожными и три
стакана кофе «по-варшавски».
Начинают разговаривать.
До меня обрывками долетают слова штатского в лакированных
ботинках, который сидит поближе ко мне.
Голос озабоченный.
Слышно:
— Ростов... можете себе представить... немцы... китайцы... паника...
они в касках... сто тысяч конницы...
И опять:
— Ростов... паника... Ростов... конница...
— Это ужасно,— томно говорит дама. Но видно, что ее мало тревожит
и стотысячная конница, и каски. Она, щурясь, курит папироску и блестя-
щими глазами оглядывает кафэ.
А лакированные ботинки продолжают шептать.
Фантазия моя начинает играть.
Что было бы, если я внезапно чудом, как в ’сказке, получил бы
вдруг власть над всеми этими штатскими господами?
Ей-Богу, это было бы прекрасно!
Тут же в кафэ я встал бы и, подойдя к господину лакированных
ботинок, сказал:
121
— Пойдемте со мной!
— Куда? — изумленно спросил бы господин.
— Я слышал, что вы беспокоитесь за Ростов, я слышал, что вас
беспокоит нашествие большевиков.
— Это делает вам честь.
— Идемте со мной,— я дам вам возможность записаться немедленно
в часть. Там вам моментально дадут винтовку и полную возможность
проехать на казенный счет на фронт, где вы можете принять участие
в отражении ненавистных всем большевиков.
Воображаю, что после этих слов сделалось бы с господином в лаки-
рованных ботинках.
Он в один миг утратил бы свой чудный румянец, и кусок пирожного
застрял бы у него в горле.
Оправившись немного, он начал бы бормотать.
Из этого несвязного, но жаркого лепета выяснилось бы прежде
всего, что наружность бывает обманчива.
Оказывается, этот цветущий, румяный человек болен... Отчаянно,
непоправимо, неизлечимо вдребезги болен! У него порок сердца, грыжа
и самая ужасная неврастения. Только чуду можно приписать то
обстоятельство, что он сидит в кофейной, поглощая пирожные, а не
лежит на кладбище, в свою очередь поглощаемый червями.
И наконец, у него есть врачебное свидетельство!
— Это ничего,— вздохнувши, сказал бы я,— у меня у самого есть
свидетельство, и даже не одно, а целых три. И тем не менее, как видите,
мне приходится носить английскую шинель (которая, к слову сказать, со-
вершенно не греет) и каждую минуту б‘ыть готовым к тому, чтоб
оказаться в эшелоне, или еще к какой-нибудь неожиданности
военного характера. Плюньте на свидетельства! Не до них теперь!
Вы сами только что так безотрадно рисовали положение дел...
Тут господин с жаром залепетал бы дальше и стал бы доказывать,
что он, собственно, уже взят на учет и работает на оборону там-то
и там-то.
— Стоит ли говорить об учете,— ответил бы я,— попасть на него труд-
но, а сняться с него и попасть на службу на фронт — один момент!
Что же касается работы на оборону, то вы... как бы выразиться...
Заблуждаетесь! По всем внешним признакам, по всему вашему поведению
видно, что вы работаете только над набивкой собственных карманов
царскими и донскими бумажками1. Это, во-первых, а во-вторых, вы рабо-
таете над разрушением тыла, шляясь по кофейным и кинематографам
и сея своими рассказами смуту и страх, которыми вы заражаете всех
окружающих. Согласитесь сами, что из такой работы на оборону
ничего, кроме пакости, получиться не может!
Нет! Вы, безусловно, не годитесь для этой работы. И единственно,
что вам остается сделать, это отправиться на фронт!
Тут господин стал бы хвататься за соломинку и заявил, что он
пользовался льготой (единственный сын у покойной матери, или что-то
в этом роде) и наконец, что он и винтовки-то в руках держать
не умеет.
— Ради Бога,— сказал бы я,— не говорите вы ни о каких льготах.
Повторяю вам, не до них теперь!
Что касается винтовки, то это чистые пустяки! Уверяю вас, что
ничего нет легче на свете, чем выучиться стрелять из винтовки.
Говорю вам это на основании собственного опыта. Что же касается воен-
ной службы, то что ж поделаешь! Я тоже не служил, а вот приходится...
Уверяю вас, что меня нисколько не привлекает война и сопряженные
с нею беспокойства и бедствия.
Но что поделаешь! Мне самому не очень хорошо, но приходится при-
выкать!
Я не менее, а может быть, даже больше вас люблю спокойную
мирную жизнь, кинематографы, мягкие диваны и кофе по-варшавски!
122
Но, увы, я не могу ничем этим пользоваться всласть!
И вам и мне ничего не остается, как принять участие так или иначе
в войне, иначе нахлынет на нас красная туча, и вы сами понимаете,
что будет...
Так говорил бы я, но, увы, господина в лакированных ботинках
я не убедил бы.
Он начал бы бормотать или наконец понял бы2, что он не хочет... не
может... не желает идти воевать...
— Ну-с, тогда ничего не поделаешь,— вздохнув, сказал бы я,— раз я
не могу вас убедить, вам просто придется покориться обстоя-
тельствам!
И, обратившись к окружающим меня быстрым исполнителям моих
распоряжений (в моей мечте я, конечно, представил и их как необходимый
элемент), я сказал бы, указывая на совершенно убитого господина:
— Проводите господина к воинскому начальнику!
Покончив с господином в лакированных ботинках, я обратился бы
к следующему...
Но, ах, оказалось бы, что я так увлекся разговором, что чуткие
штатские, услышав только начало его, бесшумно, один за другим, поки-
нули кафэ.
Все до одного, все решительно!
Трио на эстраде после антракта начало «Танго». Я вышел из задум-
чивости. Фантазия кончилась.
Дверь в кафэ все хлопала и хлопала.
Народу прибывало. Господин в лакированных ботинках постучал
ложечкой и потребовал еще пирожных...
Я заплатил двадцать семь рублей и, пробравшись между занятыми
столиками, вышел на улицу.
МИХАИЛ БУЛГАКОВ. В КАФЭ
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Денежные знаки, выпущенные Ростовской-на-Дону конторой Государственного
Банка («Донские») были, наряду с кредитными билетами Российской Империи («Царские»
или «Николаевские»), самой устойчивой валютой во время Гражданской войны на
Юге России.
2. Так в тексте. Возможно, следует читать: «...и я наконец понял бы...»
Публикация, предисловие
и примечания А. КРУЧИНИНА
Читайте во втором полугодии ——
Н. Н. БОБРИНСКИЙ. Сын императрицы. Роман
В основе романа — сцены из жизни графа Алексея Григорьевича Бобринского, вне-
брачного сына Екатерины Великой и графа Григория Орлова. Судьба Бобринского, как
и большинства незаконных детей коронованных особ, сложилась необычно. Он родился
в Зимнем дворце еще во время царствования Петра III, сразу же. после рождения был
вынесен из дворца, завернутый в бобровую шубу, и увезен в отдаленное имение. После
вступления Екатерины на престол при дворе сменялись многочисленные проекты каса-
тельно будущей судьбы этого мальчика, а он тем временем жил вначале в русской про-
винции, потом в Германии, лишь смутно догадываясь об исключительности своего
положения...
123
ДМИТРИЙ ЛЕНДЕНЕВ
ДЕКОРАЦИИ
К ДЕМОКРАТИИ
АВГУСТОВСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ:
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ
Итоги политического разви-
тия России за время, прошед-
шее после августовского «путча»,
вряд ли можно признать удов-
летворительными. Несмотря на
заклинания официальной про-
паганды о семимильных шагах
прогрессирующей демократии,
каждому заметно, что «жить ста-
ло хуже, жить стало безрадост-
нее». Становление новых форм
жизни сталкивается с многочис-
ленными проблемами, осложняю-
щими внутриполитическую си-
туацию. Во многом это обуслов-
лено не случайными обстоя-
тельствами, а своего рода врож-
денными пороками установивше-
гося в России режима, который
насажден без учета особенно-
стей страны и населяющего ее
народа. Не претендуя на все-
объемлющий анализ всех относя-
щихся к этой теме проблем,
автор считает своим долгом ука-
зать на некоторые из них,
имеющие, как представляется,
первостепенное значение.
I. Внутриполитический аспект
Важнейшей особенностью политической
культуры России XX века является право-
вой нигилизм. Политика строится на ошибоч-
ном представлении, что цель всегда оправды-
вает средства. В нынешней ситуации заметен
целый ряд проявлений такого нигилизма.
Прежде всего следует отметить весьма
распространенное в правящих кругах мне-
ние, что ради успеха экономических пре-
образований можно и даже желательно разо-
гнать Съезд народных депутатов (под пред-
логом его «консервативности») и пойти, в
соответствии с давнишними рекомендациями
И. М. Клямкина и А. М. Миграняна,
на установление авторитарного режима, стыд-
ливо именуемого «прямым президентским
правлением». (Чем, интересно, такая позиция
отличается от разгона Учредительного собра-
ния большевиками?) Таким образом, в ны-
нешней ситуации часть правящего истеблиш-
мента открыто признает приемлемость уничто-
жения и без того слабых демократических
институтов и предлагает обществу чилийскую
модель, то есть экономический либерализм
без демократии. При таком подходе рынок
оказывается важнее народовластия. Это под-
тверждается практически полным исчезнове-
нием из современной политической лексики
термина «правовое государство». Таким обра-
зом, нынешний режим эволюционирует в на-
правлении характерной для тоталитаризма
псевдодемократической фикции, где формаль-
но демократические процедуры и ритуалы
сохранены, но рядовым гражданам действенно
влиять на политику властей не позволено.
Здесь мы подходим к очень важному
отличию политической культуры России от по-
литической культуры Запада. Западная либе-
ральная демократия — это формальная де-
мократия, это не власть народа в собственном
смысле этого слова, а власть закона, диктатура
процедуры, основывающаяся на абстрактном,
формализованном мышлении. У нас, русских,
нет привычки к формализованному мышле-
нию, наше мышление более предметно, более
конкретно и, соответственно, наше восприя-
тие политики более эмоционально. С этим
связано такое явление, как ярко выражен-
ный персонализм политической жизни России.
Первостепенную роль в ней играет не полити-
ческая программа и тем более на параграф
парламентского регламента, а личность поли-
тика. (Это находит свое отражение даже в
бытовой периодизации нашей истории. Рус-
ский человек говорит: «при Сталине», «при
Брежневе», «при Горбачеве», в то время как,
например, американец вряд ли употребит для
обозначения того или иного периода фами-
лию тогдашнего президента.)
Важно подчеркнуть и еще один момент.
Западная демократия так или иначе базиру-
ется на индивидуализме — черте, в значи-
тельной мере чуждой русскому националь-
ному характеру. В гораздо большей степени
русским свойствен, если так можно выра-
зиться, этатистский патернализм, часто шель-
муемый как примитивное иждивенчество.
В России государство — отнюдь не абстракт-
ная инстанция, от которой гражданин
стремится дистанцироваться, а активное дей-
ствующее лицо, роль которого во многих слу-
чаях исключительно велика. Соответственно,
124
русский человек ожидает от государства не
столько хороших законов, устанавливающих
справедливые «правила игры» для абсолют-
но самостоятельных субъектов, сколько вполне
конкретных, зримых действий, непосредствен-
но затрагивающих жизнь гражданина. По-
этому попытки пересадить на нашу почву
ростки формальной демократии Запада приво-
дят к тому, что демократия в России при-
обретает еще более поверхностный и, можно
даже сказать, номинальный характер.
Другой ярко выраженной особенностью
политической культуры России является ост-
рая конфликтность (можно даже сказать,
конфронтационность) — неумение и нежела-
ние искать точки соприкосновения с полити-
ческими противниками, неприятие плюрализма
(подлинного, а не мнимого). Политические си-
лы, находящиеся у власти, провозглашают се-
бя монопольными обладателями истины и стре-
мятся к абсолютной гегемонии. Прежде
всего это проявляется в отношении правя-
щих кругов к оппозиции, в стремлении во
что бы то ни стало ошельмовать, а то и
раздавить ее. Игнорирование цивилизованных
форм во взаимоотношениях с оппозицией
является тем более вопиющим фактом, по-
скольку сегодня оппозиция представляет зна-
чительную (если не большую) часть населе-
ния страны. Оппозиционеров воспринимают
как врагов народа, а не как политических
оппонентов, у которых есть неотъемлемое
право высказывать и пропагандировать свои
взгляды. Доказательством этого может слу-
жить упорное нежелание властей предоста-
вить оппозиции время на телевидении, а
также быстрота и легкомыслие, с которыми
Б. Ельцин под смехотворным предлогом
антиконституционности и покушения на права
граждан запретил оргкомитет Фронта Нацио-
нального Спасения, объединившего практиче-
ски всю оппозицию. Что касается форм и
методов подавления оппозиции в парламенте,
то весьма симптоматично, что нынешний
режим полностью унаследовал их от горба-
чевского, отрицанием которого он якобы явля-
ется. Хозяева меняются, порядки остаются!
Происходит безудержная суверенизация
автономий, которая опирается не на действую-
щие конституционные нормы, а на восходя-
щие к А. Сахарову и Г. Старовойтовой
чисто идеологические постулаты, согласно
которым каждое проживающее на территории
страны национальное меньшинство должно
создать собственное государство, а СССР
должен распасться на 40—50 самостоятельных
«штатов». Постоянное перераспределение
полномочий между Центром и местами в
пользу последних ставит под вопрос не только
государственную целостность России, но и вы-
живание российской демократии именно в
качестве российской демократии, а не демокра-
тии Московской области.
Само понятие демократии, в России и
без того аморфное и расплывчатое, в послед-
нее время претерпело странную эволюцию.
Традиционное понимание демократии, следую-
щее букве и духу «Всеобщей декларации
прав человека»,— народовластие все больше
подменяется другими, отнюдь не тождествен-
ными понятиями. В официальном политиче-
ском лексиконе демократия становится сино-
нимом рынка, реформ, капитализма, частной
собственности, свободного предприниматель-
ства и т. п. Нынешняя демократия в Рос-
сии понимается не как власть народа, а как
власть демократов или, вернее, тех людей,
которые сами так себя назвали. При этом
не ясна граница, отделяющая демократов
от лиц, весьма далеких от демократических
убеждений. Фактически слово «демократ» у
нас стало ярлыком, который дается, во-первых,
антикоммунистам и, во-вторых, антицентрали-
стам, то есть по признаку отрицания, а не
наличия позитивной программы. Поэтому не
удивительно, что на территории бывшего
СССР в разряд демократов попали не толь-
ко люди собственно демократических взглядов,
но и прибалтийские нацисты, исламские ради-
калы в Средней Азии, а равно грузинский
диктатор Э. Шеварднадзе, пришедший к
власти благодаря военному перевороту.
В России понятие демократии оказывается
выхолощенным, и его единственным содержа-
нием становится поддержка существующего
режима.
Демократические идеи (в западном пони-
мании) не имеют в России глубоких корней
в силу ряда особенностей ее исторического
развития. Октябрьский переворот 1917 года
положил конец медленному вызреванию в
стране собственной демократической тради-
ции, опирающейся на опыт общинного и зем-
ского самоуправления, а также на опыт
работы Государственной думы. В настоящее
время предпринимаются попытки похоронить
и небогатый опыт коммунистического периода,
связанный с деятельностью Советов. Нынеш-
няя демократия в России всецело опирается
на механическое заимствование западных
идей. Таким образом, Россия оказывается в
ряду стран с имплантированной демократией,
среди которых следует упомянуть прежде
всего ФРГ и Японию. В такой ситуации
демократия неизбежно связывается многими
с искусственным насаждением чуждых ино-
земных стандартов, отрицающих историче-
скую, национально-культурную, социально-
экономическую и даже психологическую
самобытность России. Следует отметить, что
если в ФРГ и Японии взращивание демокра-
тии западного типа происходило в условиях
военной оккупации, то в России это происхо-
дит при формальном сохранении государст-
венного суверенитета, вследствие чего нынеш-
ний режим не может быть гарантирован
от серьезных внутренних потрясений.
Следует отметить подчеркнутую вненацио-
нальность, безнациональность и даже анти-
национальность современного Российского го-
сударства. Стоит вспомнить, насколько стара-
тельно Б. Ельцин даже в своем предвыбор-
ном выступлении по телевидению избегал
употреблять слово «русский» — и это в рес-
публике, где русские составляют абсолютное,
подавляющее большинство (82 процента
по данным официальной статистики, но гораз-
до больше, если учесть фактически ассими-
лированные национальные меньшинства).
Можно сделать вывод, что оскорбительный
термин «русскоязычное население» возник
отнюдь не случайно, как, впрочем, и новая
историческая общность людей — «россияне».
В современных условиях «российскость» вы-
ступает как антитеза русскости, как новая
форма «советскости» и ее аналог, имеющий
целью заставить забыть русских о своей
национальности. Характерны попытки пред-
ставить Россию, в которой, несмотря на
множество национальных меньшинств, есть
125
стержневой этнос, однозначно и бесспорно
доминирующий как в чисто количественном,
так и в экономическом и культурном от-
ношении,—; в виде многонациональной страны
типа Швейцарии. Россию превращают в
космополитический «плавильный котел» на-
подобие Соединенных Штатов, невзирая
на огромные исторические, культурные и эт-
нические отличия. (Пример — желание
«синтезировать христианство и ислам», про-
возглашенное в предвыборной программе
В. Бакатина и Р. Абдулатипова. Непонят-
но, правда, во-первых, каким образом можно
синтезировать две религии, и, во-вторых, зачем
нужен этот синтез, если мусульмане состав-
ляют в России максимум несколько процен-
Большие сложности возникают в связи
с вопросом о легитимности нынешнего
режима. Представляется, что проблему леги-
тимности можно рассматривать по меньшей
мере двояко.
Во-первых, легитимность тесно связана
с исторической преемственностью и наследо-
ванием государственной традиции. Разрывы
в преемственности, происходящие из-за пере-
воротов, революций, иностранных оккупаций
и подобных экстраординарных событий, бо-
лезненно сказываются на легитимности уста-
навливающихся впоследствии режимов. В XX
веке Россия испытала три таких разрыва,
обусловленных, соответственно, февральской
революцией, октябрьским переворотом и Бело-
вежским соглашением, «распустившим»
СССР. После августовских событий 1991 года
у руководства России было три варианта
действий:
—	сделать Россию (не на словах, а на
деле) автоматическим преемником СССР;
—	заявить о реставрации старой России
до 1917 года (безусловно, с учетом требо-
ваний времени);
—	пойти по пути создания абсолютно
нового государства, не- имеющего никакого
отношения к предыдущим режимам.
Выбран был третий вариант, и этот
выбор вряд ли можно назвать удачным:
в стране с тысячелетней культурой и государ-
ственной традицией история новой государ-
ственности была начата практически с нуля.
Вместе с тем благодаря мягкотелости ель-
цинского руководства и опасений «как бы
чего не вышло» новая Россия унаследовала
от СССР только груз долгов и всевозмож-
ных претензий, отказавшись от почти всех
его (прежде всего внешнеполитических)
достижений. Налицо не просто отрицание
какой-либо преемственности между современ-
ной и исторической Россией, но отрицание
прямо-таки до наглости демонстративное.
Вспомним хотя бы, сколько копий было
сломано в парламенте в борьбе за название
нашего нового государства. И не удивитель-
но, что в итоге было принято наименова-
ние «Российская Федерация (Россия)» —
«в скобках Россия», как остроумно заметила
газета «День».
В результате нынешний режим неизбеж-
но выглядит искусственным, и можно даже
сказать больше: у него есть все атрибуты
временного или переходного режима (на
память сразу приходит слово «керенщина»).
Трудно не заметить, что практически все
действия правительства, направленные на ста-
новление- реальной, а не декларативной
российской государственности, были; по сути
дела, вынужденными и предпринимались под
давлением обстоятельств, когда уже не оста-
валось иного выхода (достаточно напомнить
об установлении режима государственных
границ, взятии советской армии под юрис-
дикцию России, решении о переходе к- само-
стоятельной экономической политике).
Второй аспект легитимности режима свя-
зан с тем, насколько успешно и квалифици-
рованно он выполняет свои функции, так как-
современное государство должно быть инстру*1
ментом защиты общего блага и воспринимав
ется гражданами именно в качестве такового.
В этой связи можно констатировать:	;
а)	Государство не в состоянии гарант
тировать личную безопасность граждан. Пре-
ступность достигла уровня, сопоставимого с-
уровнем времен гражданской войны. Воору<
женные бандформирования действуют откры-
то и почти летально (например, на Северном
Кавказе). Перед лицом постоянного роста
межнациональной напряженности и возникно-
вения настоящих межнациональных войн:
государство демонстрирует полную беспомощ-
ность и бессилие. Правоохранительные орга-
ны игнорируют массовое нарушение закона,
и безнаказанность стимулирует преступность.
Уголовный кодекс не действует, многие его
статьи, в частности, о запрете владения ору-
жием, недопустимости проституции, содержа-
ния притонов и гомосексуализма открыто
попираются (сексуальные услуги различного
рода открыто предлагаются со страниц попу-
лярных изданий вроде «Московского комсо-
мольца»). Коррупция становится настолько
обыденным явлением, что некоторые полити-
ческие деятели (например, Г. Попов) прямо
заявляют о том, что ее нужно легализовать.
б)	По официальным данным, сокращение
ВНП составило за последний год одну чет-
верть. Это ставит под вопрос социально-эконо-
мические права значительной части населения
(право на труд, достойный заработок, полу-
чение социальных льгот и т. п.). Ни для
кого не секрет, что главная причина кри-
зиса — экономический авантюризм правитель-
ства, и это не может не отразиться на
его поддержке.
Более того, в нашей стране искусственно
воссоздается капитализм эпохи первоначаль-
ного накопления со всеми его атрибутами ,—
массовой бедностью, бесправием трудящихся
и, естественно, острой классовой борьбой.
Можно подумать, что нынешние правители,
взращенные КПСС, нарочно задались целью
доказать правильность постулатов осново-
положников марксизма-ленинизма. Перефра-
зируя известное высказывание П. А. Столы-
пина, можно сказать, что им нужна не великая
Россия, а великие потрясения. Вряд ли
кто-нибудь усомнится, что нас ожидают
острые социальные конфликты после того, как
станут очевидны плачевные итоги грандиозной
аферы под кодовым названием «ваучери-
зация».
Из-за всего этого в сознании многих
людей демократия напрямую ассоциируется с
экономическим развалом, снижением уровня
жизни и личной незащищенностью, что де-
лает режим крайне неустойчивым. Как по-
казывает и мировая, и отечественная прак-
тика, эпоха кризисов часто порождает дикта-
126
туру. Таким образом, мы живем в Веймар-
ской России со всеми вытекающими из этого
последствиями и перспективами. (Аналогия
становится полной, если мы учтем, что и в
посленоябрьской Германии, и в послеавгустов-
ской России «демократический* режим был
установлен в целях экономического подчине-
ния страны «мировому сообществу» и ликви-
дации ее статуса великой державы.)
Положение осложняется тем, что значи-
тельная часть правящей элиты исповедует
взгляды, так или иначе связанные с архаи-
ческой теорией «минимального государства»
(что заведомо предполагает самоустранение
властей от решения многих вопросов) и
наивным благодушным пацифизмом. Государ-
ство само связывает себе руки, боится
употребить, где нужно, власть, в результате
чего не пользуется достаточным уважением
ни внутри страны, ни за рубежом. Застаи-
вающиеся властные структуры разваливаются,
а выпадающую из рук президента и прави-
тельства власть подхватывают другие инстан-
ции — Верховный Совет, армия, местные и
региональные органы, а то и самозваные
диктаторы. Нарастающее безвластие приводит
к войне всех против всех, в которой со
временем могут выкристаллизоваться элемен-
ты будущей диктатуры.
II. Внешнеполитический аспект
Не будет преувеличением заявить, что
практически со всех сторон новая Россия
окружена, мягко говоря, весьма недружест-
венными (если не сказать: враждебными)
режимами. Какова же политика ельцинского
руководства в отношении «ближнего за-
рубежья» — государств, которые откровенно
противопоставляют себя России и очень часто
с вопиющей наглостью попирают права рус-
ского населения? Оно идет по пути умиро-
творения потенциальных агрессоров, то есть
повторяет небезызвестную мюнхенскую модель
внешней политики.
Б. Ельцин и его окружение считают,
что если задабривать Снегура, Дудаева,
лидеров прибалтийских республик, то огром-
ные пласты проблем, отягощающих отноше-
ния этих новообразованных государств с
Россией, рассосутся сами собой. На Западе,
естественно, находит полное одобрение и под-
держку то, что у власти в Москве стоят
силы, «готовые пойти сколь угодно далеко,
чтобы опровергнуть обвинения в имперской
сущности России» (так выразилась «совмест-
ная» газетка «We/Мы»). Однако любой здра-
вомыслящий человек не может не задаться
вопросом: к чему приведет такого рода поли-
тика? Мы все помним плачевные результаты
позорной линии мюнхенских миротворцев:
безудержный рост притязаний Германии,
одна аннексия за другой и, наконец, война.
Почему же аналогичная политика российского
правительства (предательство Приднестровья,
отказ от защиты русских в Прибалтике и
Средней Азии, игнорирование форсированного
вооружения кавказских бандформирований)
должна иметь иные последствия? В свете
просто неприличной робости нынешнего прави-
тельства во внешнеполитических вопросах
(резко контрастирующей с готовностью до
крови избивать безоружных пенсионеров,
вышедших отметить государственный празд-
ник) становятся вполне объяснимыми такие
невероятные вроде бы факты, когда микро-
скопическая Чечня осмеливается угрожать
необъятной России «газаватом». (Интересно,
сколько чеченов останется в нашей стране
после такого «газавата», если однажды Рос-
сия поднимет брошенную ей перчатку и отве-
тит на художества Дудаева не выдержан-
ной в корректных тонах бессильной нотой,
а маленькой «Бурей в горах» — с «ковро-
выми» бомбардировками вакуумными бомба-
ми и рейдами спецназа, которому будет
приказано патронов не жалеть?) Опереточные
«государства Балтии», не способные и дня
прожить без русского бензина, предъявляют
немыслимые территориальные и материальные
претензии, как пьяную шпану, выгоняют
регулярные российские войска и лишают
гражданских прав добрую половину своего
населения, причем именно ту половину, на
которой держится экономика, а не фольклор-
но-хореографические фестивали.
Давно пора осознать, что в международ-
ных отношениях уступчивость и покладистость
воспринимаются как признак слабости, сла-
бых бьют нещадно, а дальше — горе побеж-
денным! Таким образом, попытки умиротворе-
ния противника (хотя бы даже и потенциаль-
ного) только приближают открытое столкно-
вение позиций. Наступает момент истины
(он же «время Ч»), и стране, тщетно пытав-
шейся удовлетворить всех своих оппонентов,
приходится принимать вызов, но только в
гораздо более неблагоприятных условиях.
Вспомним, что говорили про Чемберлена
после подписания Мюнхенского соглашения:
у него была возможность выбрать между
войной и позором; он выбрал позор, чтобы
через год получить еще и войну. Само
по себе нежелание воевать не избавляет от
необходимости защищаться и отвечать на
агрессию. Соглашательская политика не
спасла Францию от оккупации, «странная
война» не спасла Англию от Дюнкерка.
Еще не было случая, чтобы рабская покор-
ность помогала кому бы то ни было;
напротив, быстрая и адекватная реакция
вразумляла многих не в меру разошедшихся
мессианцев — от крестоносцев на Чудском
озере и Мамая на Куликовом поле до Гитлера
под Москвой и Никсона во Вьетнаме.
К сожалению, на международной арене,
невзирая на все заверения благодушных
либералов, как и тысячу лет назад, действует
принцип «сила выше права». В самом деле,
сможет ли кто-нибудь себе представить,
чтобы гренадские революционеры под предло-
гом защиты своих студентов от преследова-
ний со стороны ку-клукс-клановцев высадили
десант в Вашингтоне? Мыслимое ли дело,
чтобы генерал Норьега, обвинив президента
Буша в связях с масонами и антипанам-
ской деятельности, велел его похитить, пре-
дать суду и заключить в тюрьму с видом
на соединяющий два океана канал? Найдется
ли фантазер, в воспаленном воображении
которого возникнет такая картина: Саддам
Хусейн в целях освобождения незаконно
оккупированного Соединенными Штатами
Пуэрто-Рико (Техаса, Гавайских островов —
возможны варианты) мощным ракетно-бомбо-
вым ударом стирает с лица земли Нью-Йорк
и посылает на Гудзон экспедиционный кор-
пус, чтобы добить случайно оставшихся в
живых веселых обитателей Брайтон-Бич?
ДМИТРИЙ ЛЕНДЕНЕВ. ДЕКОРАЦИИ К ДЕМОКРАТИИ
127
Обратные же примеры нам в изобилии дает
недавняя история.
Если смотреть на факты трезво, а не
через розовые очки «нового политического
мышления», легко заметить: не существует
никакого цивилизованного «мирового со-
общества», «общеевропейского дома» и тому
подобных красиво звучащих понятий — все
это радужные мыльные пузыри, обманчиво
переливающиеся на солнце. Есть горькая,
лишенная малейших налетов идеализма
реальность. Нет равноценных «субъектов
международного права», есть США и Панама,
Франция и Чад, Англия и Ольстер, великие
державы и «банановые республики», импе-
рии и марионеточные протектораты. Честь и
хвала странам, которые находят мужество
противостоять давлению более сильного про-
тивника (мы все знаем такие примеры:
Куба, Вьетнам, Афганистан, Ирак). Если же
на это нет сил или не хватает воли —
тем хуже для слабых! Они просто превра-
щаются из субъектов мировой политики в
объекты (вспомним хотя бы Османскую
империю прошлого века или Китай первой
половины нынешнего). И если Гонконг или
Люксембург еще могут найти себе безопасную
нишу, забиться в маленькую международную
щель, то в случае с Россией такое в прин-
ципе невозможно: стране огромных размеров
и неограниченных возможностей никогда не
позволят быть средней, ей всегда при первой
же возможности нанесут удар в спину, чтобы
вывести ее из игры и обезопасить себя от
возможных (или всего лишь воображаемых)
неожиданностей. Применительно к России дей-
ствует правило: либо все, либо ничего, или,
как гласит русская поговорка, либо пан,
либо пропал. Таким образом, добровольный
отказ России от своей державной роли озна-
чает не вхождение в пресловутое «мировое
сообщество цивилизованных наций», а скаты-
вание ее до уровня Доминиканской Респуб-
лики.
Благодаря капитулянтской внешней поли-
тике правительства, его бездумному следова-
нию в фарватере США при забвении геопо-
литических, да и экономических интересов
собственной страны (типичный пример — по-
теря 18 миллиардов долларов из-за участия
в экономической блокаде Сербии, по данным,
обнародованным вице-президентом А. Руцким
во время его поездки в Карелию) антипа-
тия к демократии только усиливается. Народ
видит, что нынешнее руководство проявляет
большее стремление «понравиться» Западу,
нежели собственным гражданам. У всех на
памяти, как наш горе-главнокомандующий
велел стереть из памяти ракетных систем
наведения американские цели (Пентагон,
естественно, не поспешил последовать этому
безумному примеру); многих покоробило то,
насколько верноподданно президент Ельцин
бросился названивать Биллу Клинтону и
клясться в приверженности «реформам»,
едва только объявили результаты голосова-
ния в Соединенных Штатах.
В ситуации, когда, как пошутила газета
«День», внешняя политика России — это
внутреннее дело США, трудно ожидать
массовой поддержки такой демократии. Мож-
но констатировать, что это — позорная,
мюнхенская демократия, взявшая на вооруже-
ние мазохистскую идеологию не только воен-
ной, но и моральной капитуляции, которая
на людях божится в верности народу, а за
его спиной, предчувствуя свой неизбежный
крах, потихоньку обделывает темные делишки
с его неблагожелателями; которая всячески
стремится соблюсти хорошую мину при пло-
хой, очень плохой игре — как еще можно
назвать ублажение внешних и внутренних
врагов, «доброту», сплошь и рядом проявляе-
мую по отношению к НАТО, русофобским
диктатурам «ближнего зарубежья» и внут-
ренним сепаратистам, готовым утопить страну
в крови ради достижения своих грязных
целей?
Политическая обстановка накаляется,
атмосфера становится предгрозовой, и чем
скорее к кормилу власти придут националь-
но мыслящие политики, которые руководст-
вуются здравым прагматизмом, а не комп-
лексами истеричной дамы, тем лучше будет
для страны. Наших доморощенных Чемберле-
нов и Лавалей должны заменить Черчилли
и де Голли, и для всех будет лучше,
если это произойдет без чрезмерных по-
трясений. Полнейшее банкротство перестроеч-
ных идеологем не видят разве что слепцы
или сознательные злоумышленники. Смена
политических ориентиров неизбежна, но, как
говорил в свое время вождь мирового
пролетариата, промедление смерти подобно.
128
Отечественный бизнес
АНДРЕЙ АНДРЕЕВ
БАНКИ
И
ЭКОНОМИКА
РОССИИ
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
Консолидация в оппозиции* утвердивше-
муся в России после августа 1991 года
мафиозно-компрадорскому режиму имела и
имеет не только организационно-политиче-
скую, но и идеологическую сторону. Основой
этого процесса стала выработка обобщен-
ной экономической модели, способной доста-
точно органично интегрировать в себе интере-
сы всех здоровых слоев общества. Этот
интеллектуальный и одновременно практиче-
ский поиск, который потребовал немало сил
и времени и совершался в ходе столкнове-
ния, сопоставления и сближения различных
точек зрения, ныне привел к определенному
результату, который можно расценивать как
перспективный. Я имею в виду концепцию
государственно-корпоративной экономики, ко-
торая легла в основу согласительного вариан-
та платформы объединенной оппозиции (ок-
тябрь— ноябрь 1992 г.).
В платформе четко и определенно
сформулирована основная цель оппозиции —
прорыв России в группу стран-лидеров и
восстановление ее ключевого геополитического
положения как великой державы. Были на-
мечены и средства, способные обеспечить
такой прорыв: использование в качестве ло-
комотива экономики существующих и вновь
создаваемых наукоемких производств, инте-
грация в мировое хозяйство в качестве
равноправного партнера развитых стран Запа-
да, структурная перестройка экономики и фор-
мирование трехуровневой системы расширен-
ного воспроизводства (государство — обще-
национальные корпорации — малые и средние
предприятия), создание эффективных иннова-
ционных структур, поддерживающих перспек-
тивные направления научно-технического про-
гресса, эффективное использование интеллек-
туального потенциала страны, перевод эконо-
мики из режима преимущественного произ-
водства фиктивного капитала в режим дина-
мичного роста производства товаров и услуг.
Вместе с тем механизмы реализации по-
ставленных целей пока еще недостаточно
проработаны. Так, в платформе ничего не го-
ворится об использовании внешнеэкономиче-
ских связей в интересах решения нацио-
нальных экономических задач России, отсут-
ствует взаимная увязка внешнеэкономической
деятельности и структурной перестройки эко-
номики, не затронуты вопросы валютной
политики. Эти упущения — не некие частно-
сти, которые надо было опустить ввиду
предельной сжатости документа. По существу
в платформе оказался обойденным самый кар-
динальный для определения всей стратегии
развития страны вопрос о взаимоотношении
между ее национальной экономикой и ино-
странным капиталом. В реальной политиче-
ской практике и в экономике обойти его не
удастся, даже если бы нам этого очень хо-
телось.
Вопрос этот многогранен и может осве-
щаться с разных сторон. Но в своем чистом,
концентрированном виде его экономическая
суть раскрывается прежде всего через анализ
механизмов, определяющих циркуляцию де-
нежных средств и использование кредит-
* Речь идет о реальной и принципиальной оппозиции:
не о «коррективах» правительственного курса и отдельных
кадровых перемещениях, предлагаемых лидерами Граж-
данского союза А. Вольским и А. Руцким, и тем более
не о театральных жестах агонизирующей Дем. России,
все время угрожающей перейти в оппозицию к власти,
которую она сама же и создала.
129
но-инвестиционных ресурсов. Ключевым зве-
ном этого механизма являются банки. В том
варианте концепции государственно-корпора-
тивной экономики, с которым обществен-
ность имела возможность познакомиться, о
банках сказано всего несколько самых
общих слов: «контроль за расходами из фонда
накопления и эффективностью его использова-
ния ведется через банковскую систему»,
«для эффективного управления экономикой
четко разграничиваются полномочия между:
а) банковской системой; б) бюджетной систе-
мой; в) порядком ценообразования; г) налого-
обложения; д) фондом накопления; е) валют-
ным фондом; ж) кредитно-инвестиционной
деятельностью; з) внешнеэкономической дея-
тельностью» и т. д., и т. п.
Между тем проблема эта настолько важ-
на, что требуется привлечь к ней повышен-
ное внимание не только специалистов, но и
широкой общественности. Во-первых, вслед-
ствие той роли, которую банки вообще играют
в любой экономике рыночного типа, и, во-
вторых, в связи с некоторыми явно полити-
ческими играми, возникшими вокруг этой
проблемы.
Что знает обычный, или, как говорится,
рядовой гражданин о банках или банковской
деятельности? Очень немного. Не в пример
жителям Западных стран, он в банки загляды-
вает редко. Если, конечно, не считать Сбер-
банка, который предоставляет сравнительно
ограниченный и несложный набор услуг и не
так давно и назывался-то по-другому —
«Сберкасса». Те не очень часто встречающие-
ся в нашей жизни ситуации, когда мы сопри-
касаемся с этой мало знакомой нам сферой,
к сожалению, редко становятся источником
приятных впечатлений.
Но это, так сказать, уровень обыватель-
ский. Что же наши просвещенные «реформа-
торы»? Какое место заняла данная проблема
в деятельности правительства, провозгласив-
шего своей целью ускоренное «вхождение в
рынок»?
На первый взгляд, для правительства,
исповедующего монетаристские взгляды, со-
здание в России современной финансовой
и кредитно-инвестиционной системы должно
было бы стать задачей первостепенной важ-
ности. Но это теоретически. А что практи-
чески?
Практически же, громко декларируя свою
приверженность рыночной экономике, прави-
тельство Гайдара по сути дела данную задачу
не решало.
Государство, по справедливому замеча-
нию начальника отдела ценных бумаг Минфи-
на России А. В. Воровского, отказалось от
доминирующей и организующей роли на фон-
довом рынке. В результате действующие на
нем негосударственные федерации фондовых
бирж пока занимаются выяснением отношений
между собой и мало способствуют совершен-
ствованию инфраструктуры рынка. Формиро-
вание рынка кредитов, инвестиций и ценных
бумаг шло, да и сейчас идет без достаточ-
ной нормативно-правовой базы, а потому хао-
тично и противоречиво. Отсутствуют, в част-
ности, эффективная защита инвесторов и дей-
ственный контроль, обеспечивающий прочную
увязку эмиссии ценных бумаг с разработкой и
реализацией обоснованных инвестиционных
130
программ. Добавим к этому, что завышенная
кредитная ставка (за 100—150 процентов),
делающая кредитование производительных
отраслей крайне невыгодным, посильна лишь
посреднической деятельности и вызывает ост-
рую нехватку капиталов в промышленности
и сельском хозяйстве, провоцируя постоянное
сокращение производства. Но ведь деньги —
это лишь номинальный знак стоимости. Их
реальная ценность заключена в предоставляе-
мых ими товарах и услугах. В условиях
товарной необеспеченности рубля происходило
его неуклонное падение; деньги по сути дела
перестали выполнять функцию средства на-
копления. Долгосрочное инвестирование, на-
правленное на модернизацию производствен-
ной базы, стало невозможным, в результате
чего вся экономика утратила перспективу
развития.
Ответственность за чрезмерную дорого-
визну кредитов массовое сознание склонно
порой возлагать на банки, подозревая их в
своекорыстии и стремлении нажиться на бедах
товаропроизводителей. Это создает неблаго-
приятный для формирования и развития не-
обходимой нам кредитно-финансовой системы
настрой общественного сознания. Между тем
на самом деле темпы инфляции, создавае-
мые, разумеется, не банками и иными кредит-
но-финансовыми учреждениями, а общим эко-
номическим курсом правительства, значитель-
но опережают темпы роста банковского про-
цента. Денежные сбережения быстро обесце-
ниваются. Это препятствует нормальному
накоплению капитала в банковской сфере,
тормозя, в свою очередь, эффективную мо-
дернизацию средств развития экономики в
целом.
Порочный круг замкнулся. И здесь на фо-
не олимпийского спокойствия администрации
настойчиво прорезались голоса, предлагаю-
щие разорвать этот круг как бы без особых
усилий с нашей стороны, а именно — при
помощи вмешательства извне. Логика у них
нехитрая: не мудрствуя лукаво, они предла-
гают перенести в Россию уже готовую кре-
дитно-финансовую структуру Запада. Разу-
меется, вместе с ведущими зарубежными
банками. Давно ведь доказано, что чем силы
тратить, не лучше ли просто пригласить
«цивилизованных людей», и они сделают все,
что надо, гораздо быстрее.
В последнее время эта точка зрения до-
вольно настойчиво проводилась в печати. Од-
ни ее сторонники предлагали автоматически
предоставлять российские лицензии банкам в
странах «со стабильной и надежной бан-
ковской системой» (см.: «Независимая газе-
та», 9 окт. 1992 г.). Другие мыслят еще
радикальнее, настаивая на том, чтобы пол-
ностью открыть Россию для деятельности за-
рубежных банков. Они, мол, «могут прине-
сти с собой современную банковскую техно-
логию и установить стандарты надежности
и услуг, на которые придется равняться
российским банкам». Проповедуется и идея
«институциональной либерализации», при ко-
торой каждый банк, дескать, получит возмож-
ность выпускать... свою валюту, а Централь-
ный банк РФ станет, по-видимому, «един-
ственным коммерческим банком, имеющим
своими наличными банкнотами рубли нынеш-
него образца» («НГ», 21 окт. 1992 г.).
Оставим на совести сторонников этой
точки зрения подспудно присутствующую
в их выступлениях старую-престарую идею о
том, что на Руси «все плохо» и спасение
ее может идти только от варягов.
Попробуем рассмотреть вопрос беспри-
страстно, вне каких-либо заранее заданных
идеологических установок. Да, по ассортимен-
ту услуг, уровню работы с клиентурой,
технологической оснащенности российские
байки пока еще значительно уступают не толь-
ко американским, немецким и швейцарским,
но и, допустим, бразильским или турецким.
За недолгий период своего существования
наши банки, естественно, не могли сравняться
с финансовыми гигантами капиталистического
мира ни по объему активов, величине обо-
рота, ни по опыту функционирования в от-
лаженных рыночных экономиках, обеспечен-
ности высококвалифицированными кадрами.
Однако необходимо рассматривать ситуацию
не только в статике, но и в динамике.
Характерны в этом отношении более чем
скромные практические результаты сотрудни-
чества России с таким мощным и престиж-
ным финансовым центром Запада, как Евро-
пейский банк реконструкции и развития
(ЕБРР), президентом которого является ши-
роко рекламируемый у нас Ж. Аттали. За
исключением двух небольших объектов — банк
проектного финансирования в Москве и С.-Пе-
тербурге и компания по управлению недви-
жимостью в С.-Петербурге — ЕБРР практиче-
ски не ведет в нашей стране каких-либо
серьезных инвестиционных проектов. Выделен-
ные на «российское направление» деньги идут
главным образом на оплату многочисленных
консультантов. По признанию специалистов,
банк и его эксперты постоянно отстают от
развития событий. Так, они несколько меся-
цев готовили широкомасштабную программу
приватизации для Москвы, и только ко вре-
мени ее завершения обнаружили, что в городе
уже разработана соответствующая норматив-
ная база и процесс приватизации уже раз-
вернулся. И хотя в выступлениях высших
должностных лиц банка достаточно верно
выделяются экономические приоритеты Рос-
сии, реальные вложения, осуществляемые бан-
ком, по словам члена Совета директоров
ЕБРР от России и Беларуси О. Прекси-
на, «почему-то разительно напоминают по су-
ществу хрестоматийные схемы участия Запа-
да в развитии стран третьего мира во вре-
мена расцвета неоколониализма: расширение
добычи и экспорта сырья, а также созда-
ние необходимой для освоения рынка инфра-
структуры».
Вторжение иностранных банков в эконо-
мическое пространство России иногда пы-
таются обосновать ссылками на... российские
традиции.
Что же, исторический опыт России по
созданию рыночной экономики заслуживает
всестороннего осмысления и, безусловно, дол-
жен быть использован. Разумеется, с поправ-
ками на различие эпох и ситуаций. Но о чем
в действительности говорит этот опыт?
Привлечение иностранных инвестиций в
Россию, которая в середине прошлого века
была относительно бедна капиталами, безус-
ловно, стимулировало рост и развитие рос-
сийского капитализма. При этом привлечение
иностранных капиталов в банковскую сфе-
ру, в частности, на правах учредителей рос-
сийских банков, чрезвычайно ускорило форми-
рование кредитно-финансовой системы, соот-
ветствовавшей экономическим задачам
страны.
К началу Первой мировой войны эта
система была по тому времени первокласс-^
ной. По уровню концентрации капиталов
акционерных коммерческих банков Россия
превосходила другие ведущие капиталистиче-
ские страны, что создавало исключительно
благоприятные условия для приоритетного
вложения капиталов в отрасли, обеспечиваю-
щие прогрессивное развитие производитель-
ных сил и выступающие в качестве глав-
ных потребителей наиболее передовых для
своего времени технологий. Влияние банков
было, в частности, особенно велико в метал-
лургии, машиностроении, нефтяной промыш-
ленности, на железнодорожном транспорте
и т. д.
Отличительной чертой экономики дорево-
люционной России в тот период, когда она
делала мощный рывок, очень быстро выдви-
нувший довольно отсталую страну, совсем
еще недавно жившую при крепостном праве,
в ряды наиболее динамичных в экономиче-
ском отношении государств, стала особо актив-
ная роль банков в экономическом развитии.
Создавая эффективную банковскую систему,
Россия использовала ее как своего рода
локомотив, подтягивающий за собой всю эко-
номику, выводя ее на мировой уровень, и по
техническому оснащению, и по формам орга-
низации, и по хозяйственному кругозору.
Как уже отмечалось в исторической ли-
тературе, на всей системе отношений россий-
ских банков с промышленностью лежит пе-
чать инициативы, активности с их стороны.
Так, если банк стремился преобразовать еди-
ноличное предприятие в акционерную ком-
панию, то в европейских странах (например,
в Германии) он начинал патронировать
это предприятие путем предоставления ему
регулярных кредитов, пока оно не достигало
такого состояния, при котором реализация
его акций на рынке оказывалась достаточно
выгодной. В России банки чаще всего предпо-
читали поступать прямо противоположным об-
разом: предприятие сразу преобразовывалось
в акционерное общество, акции которого банк
удерживал до той поры, пока при его под-
держке предприятие не становилось настолько
крупным и рентабельным, что их частичная
реализация могла принести ощутимый доход.
Во втором случае прибыль банка была выше,
но выше была и заинтересованность в разви-
тии производства, а также возможность и же-
лание ему содействовать. Такими крупными
предприятиями, организованными при актив-
ном или даже исключительном участии круп-
ных российских банков, были, к примеру,
Русское судостроительное общество, Кузнец-
кое каменноугольное общество, Общество
Троицкой железной дороги и другие.
В дальнейшем отношения банков и про-
мышленности в России претерпели существен-
ные изменения, обусловленные как универ-
сальными законами экономического развития,
так и национальными традициями страны.
В годы Первой мировой войны банки посте-
пенно начинают уступать роль локомотива
экономического развития крупным промыш-
ленным корпорациям. Возникает даже тенден-
ция к подчинению банков производственными
структурами. Так, окрепшая в годы войны
АНДРЕЙ АНДРЕЕВ. БАНКИ И ЭКОНОМИКА РОССИИ
131
мощная промышленно-торговая группа Второ-
ва устанавливает контроль над одним из ак-
ционерных банков и реорганизует его в Мос-
ковский промышленный банк, глава концерна
Стахеева П. П. Ватолин входит в правле-
ние крупнейшего в стране Русско-Азиатского
банка, промышленник Ярошинский подчиняет
себе Киевский Частный Коммерческий банк
и т. д.
Характерно, что у нас этот процесс шел
значительно активнее, чем в других европей-
ских странах. Исследователи отмечают, что
здесь, в России, обезличенный банковский
капитал в конце концов как бы пасует перед
предпринимательской энергией промышлен-
ников. Но это замечание касается того пе-
риода, когда молодой российский капитализм
достиг уже достаточной зрелости. Вместе с
тем не подлежит сомнению, что на этапе
ускоренной трансформации социально-эконо-
мической структуры страны, когда Россия
после 1861 года становилась на рельсы
индустриального развития, в считанные годы
преодолевая путь, который ведущие европей-
ские государства проходили в течение не-
скольких столетий, именно образцовая финан-
совая система, помогавшая предельно скон-
центрировать экономический потенциал стра-
ны в наиболее перспективных «точках роста»,
сыграла главнейшую роль в решении стояв-
ших перед страной исторических задач. В про-
тивном случае Россия вряд ли смогла бы
сохранить в XX веке свое место великой дер-
жавы, она неминуемо была бы оттеснена на
обочину истории и превратилась бы в сырье-
вую полуколонию, а то и в .колонию Фран-
ции, Англии и Германии, а впоследствии —
США и Японии. Как это ни парадоксально,
но английский, германский и бельгийский
капитал, привлекаемый русским правитель-
ством в кредитно-финансовую систему Рос-
сии, тогда помог нам решить важнейшую
национальную задачу.
Но для того, чтобы правильно разобрать-
ся в данной проблеме, недостаточно простых
ссылок на это обстоятельство. Упрощенные
«рецептурные» приемы решения сложных исто-
рических задач (по принципу: «у них хорошо
получилось, сделаем в точности, как у них»),
являющиеся отличительной особенностью ли-
берально-западнического сознания значитель-
ной части российской интеллигенции, в
реальности никогда не проходили и не пройдут.
Здесь нужны не рецепты, а понимание конк-
ретного механизма взаимодействия различных
факторов. В нашем случае — механизма
взаимодействия между «иностранной» и «рус-
ской» составляющими деятельности кредитно-
финансовых учреждений дореволюционной
России. Ключевое значение в этом плане
имеет то, что до революции российские
банки, даже учрежденные с преобладанием
иностранного капитала, были вполне само-
стоятельными. Квалифицированный русский
персонал, хорошо знающий обстановку, клиен-
туру, экономическую среду, был гарантией их
успешного функционирования. Этот человече-
ский фактор был намного важнее чисто
денежного. Если русские директора отказы-
вались от сотрудничества с каким-либо ино-
странным банком, последний был обречен.
Поэтому условия сотрудничества и взаимодей-
ствия в определяющей степени зависели от
русских финансовых кругов, в руках кото-
рых сосредоточивалось реальное управление
иностранными капиталами на территории.
России.
Но это — в стране с устойчивым,
экономическим положением, где заработная^
плата по своей покупательной способности
не зависела от того, платят ли ее в рубля^
долларах или марках. А что получится,
сегодня, когда заработная плата среднего
банковского клерка в банках США или
Англии в пересчете на рубли составила фы
в месяц сумму, близкую к миллиону?
В этих условиях полными хозяевами пода»-
жения оказываются уже иностранцы. Сегод-
ня квалифицированный персонал российских
банков будет попросту перекуплен, рассредо-
точен в структурах инородной финансовой
системы так, что не сможет оказывать нэаее
функционирование никакого влияния. Причем
не следует думать, что причиной станет отсут-
ствие современных банковских технологий И|ЛИ
узость кредитного «меню». При всей весомости
этих факторов развитие событий определяет
тот простой факт, что российские банки вы-
росли и работают на рублях, а рубль об-
менивается на доллар в пропорции 800:1.
Результатом лобового столкновения на-
рождающихся российских банков с финансо-
выми гигантами «большой семерки» станет не
активизация конкуренции, ведущей к совер-
шенствованию рыночной инфраструктуры Рос-
сии, а быстрое вымывание из России валют-
ных резервов. Те запасы СКВ, которые имеют-
ся у наших держателей, очень быстро уйдут
на Запад через каналы иностранных банков.
Вслед за этим на Россию обрушится
настоящий финансовый тайфун. В условиях,
когда «точечное» приложение иностранных ка-
питалов в некоторых очень узких областях спо-
собно взорваться по ту сторону российских
границ поистине астрономическими дохода-
ми, страна подвергнется такой хищнической
эксплуатации, какой еще не знала история.
Весь народнохозяйственный комплекс подверг-
нется сильнейшей деформации и будет пере-
строен на снабжение «цивилизованного мира»
дешевым сырьем, месторождения которого
быстро истощатся. Жалкие рублевые вли-
вания поставленного под жесткий контроль
муждународных финансовых кругов россий-
ского правительства не смогут перевесить
это разрушительное влияние «сильных» денег.
Национальная экономика как таковая прекра-
тит свое существование: развиваться будет
не то, что нужно России, а то, что интере-
сует Запад. Страна подвергнется массирован-
ной деиндустриализации и интеллектуальной
деградации. Национальные центры науки и об-
разования погибнут за ненужностью, ибо
дети компрадорской элиты будут учиться в
Гарварде, а детям остальных слоев обще-
ства учиться не надо будет вовсе.
Существование и развитие национальной
банковской системы в России при правиль-
ной общей экономической политике является
в определенном смысле гарантией от такого
развития событий. Использование западного
капитала для развития нашей экономики жиз-
ненно необходимо, причем наиболее жела-
тельной формой такого использования явля-
ются прямые инвестиции. А их вряд ли мож-
но добиться, перекрывая иностранцам путь
в Россию. Но оперирование иностранных бан-
132
ков на нашей территории должно быть
четко отрегулировано с учетом национальных
интересов России, что, к сожалению, на
сегодняшний день не сделано. Одновременно
необходимо оказать всемерную поддержку
формирующейся кредитно-инвестиционной си-
стеме России с тем, чтобы в известной
мере уравновесить неблагоприятные условия
ее;! конкуренции с иностранным капиталом.
Э1На поддержка должна быть комплексной
и всесторонней — экономической, правовой,
политической и, о чем порой забывают,
общественной. Думаю, нашим банкам наста-
ло время подумать о своем имидже в глазах
населения, иначе угроза их крушения не
встретит никакого общественного противодей-
ствия. Банкам следует заняться не только
собственно финансовой, но и общественно-про-
светительской деятельностью в плане преодо-
ления финансовой неграмотности населения,
своего рода «финансовым ликбезом». Когда
не только предприниматель, но и обычный
гражданин перестанет видеть в банках некую
чуждую и непонятную для него силу, а при-
выкнет смотреть на них как на возможных
партнеров, готовых оказать ему услуги и со-
действие,— только тогда можно считать, что
современная банковская система у нас укоре-
нилась. Может быть, с этой целью стоило
бы создать специализированную организа-
цию — например, Ассоциацию поддержки
российских банков?
Творцы русского экономического чуда
конца XIX — начала XX века — И. А. Вышне-
градский, Н. X. Бунге, С. Ю. Витте,
П. А. Столыпин, В. Н. Коковцов и дру-
гие — прекрасно понимали, что на этапе пе-
рехода от одной экономической системы к
другой самой оптимальной политикой явля-
ется разумный протекционизм. Государство
постоянно держало банковскую сферу под
своим контролем, регулируя процесс формиро-
вания эффективной кредитно-инвестиционной
системы, способной мобилизовать на развитие
России достаточные ресурсы, в том числе и
иностранного происхождения. Если бы для ре-
шения задач динамичного и сбалансирован-
ного развития страны понадобились бы ме-
ры специальной поддержки российских банков,
это, безусловно, было бы сделано так же,
как это делалось в отношении российской
промышленности.
Разумный протекционизм как в экономи-
ческой политике в целом, так и специально
в кредитно-финансовой сфере отнюдь не
является некоей идеологемой российского на-
ционализма, как это пытаются изобразить
наши доморощенные «реформаторы», воспи-
танные на наивно-романтическом поклонении
«открытости» и «общечеловеческим цен-
ностям». Он вполне соответствует современ-
ному опыту практически всех стран, осу-
ществлявших программы интеграции в миро-
вую экономику, основанные на поиске оп-
тимального баланса между требованиями и
спросом мирового рынка и национальными
интересами.
Предметом особого внимания прави-
тельств и центральных государственных бан-
ков является соотношение национальной и
иностранных валют, вопросы конвертации,
регулирования валютных операций и укреп-
ление статуса национальной денежной еди-
ницы. Нередко требования, которые нацио-
нальные правительства предъявляют к ино-
странйым кредитно-финансовым учреждениям,
являются весьма и весьма жесткими. При-
чем это касается не только крупных
государств, имеющих хорошую перспективу
самостоятельного развития, но и небольших
стран, чье благосостояние в значительной
мере построено на предоставлении иностран-
ным компаниям особых льгот, что превращает
их в центры деловой активности, значение
которых совершенно несоизмеримо с собствен-
ным экономическим потенциалом этих стран.
Так, например, очень строгие инструкции,
регулирующие состав клиентуры и внесение
наличных депозитов в местные отделения за-
рубежных банков-нерезидентов, введены в
действие по инициативе багамского Централь-
ного банка. Все крупные вклады наличными
осуществляются здесь только с разрешения
Центрального банка. Очень строго зарегули-
рованы операции по инвалютным счетам:
банки-нерезиденты могут совершать операции
лишь по тем счетам, на ведение которых
им выдано соответствующее разрешение, и
при этом обязаны информировать Централь-
ный банк о движении средств на этих
счетах.
Многие страны практикуют ограничения в
лицензировании иностранных банков. Осо-
бенно часто они применяются к сравнитель-
но небольшим кредитно-финансовым учрежде-
ниям, деятельность которых не обеспечена
достаточными ресурсами. Но в ряде случаев
банкам предъявляются и требования, касаю-
щиеся характера совершаемых ими операций
и направлений деятельности.
Реальную необходимость защиты нацио-
нальных банковских систем и соблюдения
постепенности при их интеграции в систему
мировых финансовых отношений вынуждены
признавать и межнациональные финансовые
организации, обычно однозначно защищаю-
щие принципы либерализации (например,
Международный банк реконструкции и раз-
вития). Видимо, некоторые наши «реформа-
торы» хотели бы быть в этом вопросе
святее самого папы римского. Что это: ти-
пично российский радикализм, склонность ру-
бить с плеча (если в свое время выкорче-
вали виноградники, то почему бы одним ма-
хом не ликвидировать и систему кредитно-
финансовых учреждений?) или нечто иное —
сознательное лоббирование иностранных ин-
тересов?
Состоявшийся в декабре 1992 года
VII съезд народных депутатов РФ выставил
правительству Ельцина — Гайдара оценку,
вызывающую в памяти то название, которое
оно давно приобрело уже в народе,—
«правительство младших научных сотрудни-
ков». Нет оснований пересматривать данную
оценку и сегодня. Но дело не в том, чтобы
зафиксировать его просчеты, хотя это и необ-
ходимо. Дело в выработке позитивных и
эффективных рекомендаций и решений. Какая
политика и какой комплекс мероприятий в
рассматриваемой нами области соответство-
вал бы задаче формирования сильной
национальной экономики государственно-кор-
поративного типа?
По мнению экспертов Российского обще-
народного союза (РОС), необходимы систем-
ные решения по защите российских банков
на уровне как законодательства, так и эконо-
мической политики. Процесс инфильтрации
иностранных банков в Россию должен быть
133
АНДРЕЙ АНДРЕЕВ. БАНКИ И ЭКОНОМИКА РОССИИ
ориентирован на стратегически важные с точки
зрения наших национальных интересов на-
правления. Лицензии следует поэтому выда-
вать отнюдь не автоматически, а под четко
определенные функции и инвестиционные
приоритеты, причем — исключительно на
индивидуальной основе. Возможно даже кво-
тирование количества выдаваемых лицензий
или даже мораторий на их выдачу в тече-
ние определенного времени, пока механизм
взаимодействия российского и иностранного
капиталов не будет отработан. Следовало
бы поощрять тех зарубежных контрагентов,
которые действуют через российские банки или
в тесном сотрудничестве с ними. В этом
сотрудничестве наша сторона обеспечивала бы
поиск информации, инвестиционный марке-
тинг, услуги по сопровождению проектов,
частично — подбор персонала, а зарубеж-
ные — развитие банковских технологий,
доступ к мировым рынкам денег и ценных
бумаг, привлечение к российским проектам
мощных в научно-техническом отношении за-
рубежных компаний. По сути дела речь долж-
на идти о банках, работающих на границе
двух экономических сред, способствуя их по-
степенной конвергенции. Такие банки могут
быть только совместными. При этом доля
иностранного капитала в них не должна
превышать 50 процентов.
В дальнейшем (через 5—6 лет, когда
национальная банковская система прочно
встанет на ноги) регулирование деятельно-
сти иностранных банков в России может
стать более либеральным, приближаясь к тому,
что в мировой практике именуется националь-
ным режимом. Переход к нему должен осу-
ществляться на началах взаимности? возмож-
ности, которые получают банки-нерезиденты в
нашей стране, должны соответствовать воз-
можностям, реально приобретаемым за рубе-
жом российскими банками. При этом в рос-
сийском законодательстве должна быть пре-
дусмотрена недопустимость установления ино-
странного контроля за отечественной про-
мышленностью и ресурсами страны. Это,
кстати, соответствует практике даже тех
стран, которые взяли на вооружение идеоло-
гию экономического либерализма (особенно —
в отношении других государств). Так, по зако-
нам США иностранные банки не могут
приобретать более 5 процентов акций небан-
ковских компаний. В наших условиях было бы
полезно ограничить и число долевых участ-
ников в капиталах промышленных компаний
(не более 5—6).
Настало, наконец, время создать в Рос-
сии комплекс кредитно-инвестиционных уч-
реждений по полному профилю: Центральный
банк, коммерческие банки с разветвленной
сетью отделений, фондовые биржи, привати-
зационные, пенсионные и инвестиционные
фонды, сберегательные кассы, специализиро-
ванные компании венчурного финансирования
и т. п. Эта внутренне дифференцированная
сеть должна быть связана воедино общей
системой банковской информации, причем не-
пременно— информации широко доступной.
В этой системе необходимо создать —
при поддержке государства, на началах акцио-
нирования — ряд новых специализированных
банковских центров, способных задавать и
поддерживать такую стоимость инвестицион-
ных ресурсов, которая была бы оптимальной
для динамичного развития российской эконо-
мики и усиления ее экспортной ориентации.
Необходимость же последней, как мы уже
отмечали выше, в экономических разработках,
обосновывающих курс на государственно-кор-
поративную систему хозяйства, раскрыта
недостаточно. В частности, речь могла бы
идти о создании Российского банка рекон-
струкции и развития и Российского экспорт-
но-импортного банка.
Система мер по защите российских бан-
ков и интересов их вкладчиков должна быть
разработана в рамках общей программы,
с которой выступает российская оппозиция.
В политическом плане ее могли бы реально
поддержать прежде всего центристские движе-
ния народно-патриотической ориентации, вы-
ступающие за поиск оптимального соотно-
шения между все более и более настойчиво
заявляемой народом идеей социальной спра-
ведливости и экономической эффективностью,
требующей перестройки экономического пове-
дения на основе принципа предпринима-
тельской инициативы.
Не всеобщая уравниловка и социальное
иждивенчество, и не безудержный грабеж
народа со стороны новых господ, а ориенти-
рованный на потребности и интересы чело-
века народный экономический строй — та-
кую экономическую политику предложит РОС
правительству, выступающему с позиций на-
циональных интересов России.
Статья подготовлена при участии экспертов
Российского общенародного союза (РОС).
Контактный телефон: 343-40-21.
134
Деловая Россия
В. Г. ГАЛАШОВ:
«ПОДЧИНЯТЬСЯ
СОВЕСТИ
И СВОЕМУ
ДЕЛУ»
Все течет и меняется. Иногда
эти перемены совершаются дале-
ко не в лучшую сторону. Так
случилось и с нашим народом,
которому прочили «ветер обнов-
ления» и который уже несколько
лет тщетно пытается распря-
миться под разрушительным вих-
рем «катастройки».
Перемены принесли в нашу
жизнь и новые понятия, и уже
никого не пугают слова: «биз-
несмен», «банкротство», «безра-
ботица»... Только звание честно-
го человека по-прежнему остает-
ся в дефиците, независимо от
времени. Владимир Григорьевич
Галашов, генеральный директор
АО «Стройфирма»,— человек,
любящий свое дело, сумевший
создать из захудалого РСУ на-
дежную строительную фирму,
кажется, вполне достоин этого
звания.
..., т- ВдрДимир Григорьевич, так как же
удалось самому обыкновенному, рядовому
РСУ превратиться в «Стройфирму»? Вы
знаете чудесное заклинание?
— По мановению волшебной палочки,
конечно, ничего не происходит. Бояться нового
не надо. Просто любые экономические отно-
шения нужно стараться повернуть к человеку
так, чтобы справедливость не была нарушена.
Строители всегда у нас ходили забитые, вечно
в долгах, расценки навязывались сверху
крайне невыгодные. Но нет худа без добра —
наставшие рыночные отношения не повергли
нас в шок: крутиться между многочислен-
ными суровыми «нельзя» ни прорабу, ни
начальнику участка было не в новинку. Это
любой подтвердит, знакомый со спецификой
отрасли.
Так вот, мы не стали вставать на дыбы
против нововведений, хоть и пришлось учиться
работать по-новому. Сначала внедрили арен-
ду, а потом акционировали предприятие.
Здесь, кстати, нам очень пригодились деньги,
заработанные арендой. Так появилось в Сол-
нечногорском районе наше акционерное об-
щество, прообраз будущей «Стройфирмы».
Но ни стабильного фронта работ, ни надеж-
ных заказчиков — ничего мы тогда не имели.
Осмотрелись мы из нашей вроде бы уютной
ниши и шагнули на свой страх и риск в сво-
бодное плавание.
Мы очень мобильны и решили исполь-
зовать это качество. Вошли в контакт с Глав-
мосстроем (они тогда нам очень помогли,
особенно ДСК-1 под руководством Копе-
лева В. Е.). Взяли самые трудные объекты
в городе Зеленограде. Сдали их с отличными
показателями — так завязывались наши де-
ловые отношения.
— То есть не за красивые глаза вас
полюбили?
— Время сейчас не то. Но нельзя
сказать, что наши отношения всецело подчи-
нены принципу «ты — мне, я — тебе». Честный
труд, добросовестное партнерство в наше
время очень дефицитный товар. Это хорошо
знали в департаменте по строительству
города Москвы. С московскими властями
у нас сложились тоже очень теплые отно-
шения. Мы работаем в Гольяново, Жулебино,
Митино, Бутово. Мы там, где трудно. Наме-
тилось-отставание с пуском пекарен в Крю-
ково, город направляет нас туда. Раньше это
называлось ударничеством, теперь это понятие
не в чести, но все равно добросовестное
отношение к долгу-то никто не отменял. Рынок
ли или государственное планирование, а
с обязательными партнерами дело иметь всем
нравится. Работаем и на так называемом
«дострое».
— А что это такое?
— У Москвы на все объекты не хватает
мощности, сил. Потому 30 процентов вводи-
мых Мосстроем площадей возводится помо-
гающими организациями, в их числе и мы.
За эту работу город на введенных нами
объектах отдает несколько квартир для наших
работников. Тут, конечно, очень ценится
качество, а также то, что наша фирма
выполняет широкий спектр работ. Нам такая
форма сотрудничества тоже выгодна — многие
нуждаются в квартирах.
— Наверное, у ваших строителей и зар-
плата высокая?
— Не сказал бы. Дело в том, что очень
435
много из прибыли сейчас у нас уходит на
создание фондов, на которые мы выкупаем
технику. Люди в среднем получают у нас
16—17 тысяч, при теперешних ценах это все
же не так много.
— И люди не уходят?
— Такой проблемы вообще у нас нет.
За все время существования фирмы у нас
только один плотник уволился по собствен-
ному желанию, и то в связи с переездом. Мы
удерживаем людей стабильностью. Это се-
годня, согласитесь, очень важно. Мне помнит-
ся момент, когда с расцветом кооперативов
тот же Главмосстрой потерял около 2/3 всех
специалистов. Тогда многим не терпелось
получать большие деньги, правда, большин-
ство из этих «шарашек» не протянули и года.
У нас же в условиях контракта оговорено,
что при добросовестной работе человек полу-
чает квартиру через один-два года с после-
дующей отработкой в течение десяти лет.
Но не наоборот, когда человека десять лет
держали, и в итоге квартиру он не получал.
Кроме того, и одежда, и питание распреде-
ляются внутри нашей организации по более
дешевым ценам. У нас ведь многопрофильная
структура, все эти блага благодаря ее деятель-
ности. Строим коттедж — получаем за него
муку. Есть еще и такая форма поддержки:
из общего фонда мы можем давать работ-
нику ссуду на крупную покупку, допустим,
сто тысяч. Банк за такую услугу неминуемо
содрал бы большие проценты, а у нас — по-
жалуйста!
— Мне это все напоминает прямо
«островок коммунизма» какой-то!
— Я еще о квартирах добавлю. У меня
среди сотрудников в очереди всего 150 чело-
век. Каждый год она продвигается на 50 квар-
тир. Таким образом, через два-три года у нас
проблема жилья будет решена.
И все же, мне кажется, главное даже
не в материальной стороне дела, а в том, что
все устроено по справедливости. Каждый по-
лучает то, что зарабатывает; специалисту
высокого класса не жалко и 30 тысяч запла-
тить, он этого стоит. Опять же все эти вопро-
сы решает коллектив, для этого у нас при
директоре есть хозсовет.
— Все просто вроде бы. Но что же все-та-
ки первостепенно нужно каждой строительной
организации, чтобы иметь ваши перспективы?
— Да работать нужно, вкалывать. Я ра-
ботаю по 14 часов в день. Вчера бухгалтерия
у меня ушла в одиннадцатом часу. Все маши-
ны переданы в аренду людям, через три
года они — их собственность. Так что, только
работай! А этому, сказать по-честному, нужно
учиться, и не все захотели работать так.
Скажу больше, у меня в РСУ из сорока
человек осталось трое. Остальных пришлось
уволить. А поводы самые банальные —
пьянка. Ведь для строительных организаций
это настоящий бич, особенно в Подмосковье.
Сегодня в моей фирме питье на объектах —
глубокая история, как и прогулы. Если чело-
век замечен в пьяном виде даже после работы,
я с таким человеком дальше сотрудничать
не намерен. И тем не менее люди идут и идут
к нам. Работают целыми династиями, кстати,
преимущественно династиями. Мне лично
очень по душе этот принцип семейственности,
в нем, мне видится, совсем иное отношение
к своему делу. А ведь во многих органи-
зациях считается не очень удобным, если
136
с тобой в отделе работает кто-то из семьи;
Мне это странным кажется.
— Просто — работать, и в этом весь
секрет?
— Под словом «работать» я подра-
зумеваю не столько интенсивность, сколько
качественность действия. На одних руках,
конечно, далеко не уедешь. Я был на учебе
за рубежом, так вот там принцип такой: если
ты работаешь — ты живешь, если ты рабо-
таешь умно — ты живешь хорошо, если ты
работаешь творчески — ты богатый человек
и государство в твоих начинаниях идет тебе
навстречу. У них, например, вообще нет
налога на покупку недвижимости — это
поощряется, а на нашем рынке законы уду-
шающие, направленные против того, кто хочет
действительно работать.
Так вот, работать надо умно. Для этого
нужны и кадры, и соответствующая квали-
фикация. И я говорил уже, не надо отвора-
чиваться от нового, там есть и хорошие
стороны, нужно только уметь их использовать.
— Вы считаете, сейчас ваша фирма уже
на накатанной дороге?
— И да, и нет. С одной стороны — най-
ден свой стиль работы, создано взаимопо-
нимание в коллективе, отработана схема
отношений с заказчиками. Но много остается
еще и нерешенных проблем. Одна из них —
это привлечение инвесторов. Без необходи-
мого вливания инвестиций мы еще долго
будем барахтаться в неразберихе нашего
внутреннего рынка. Сначала нам стало тесно
в Солнечногорском районе, теперь нам уже
малы границы СНГ — это, собственно, и есть
свидетельство нашего роста и мужания
в сфере бизнеса.
И сегодня мы имеем много свободных
площадей, для освоения которых сейчас нет
мощностей. Строительная отрасль в России,
как, впрочем, и во всем бывшем Союзе, очень
остро нуждается в новых технологиях,
обладая, в свою очередь, сырьем и перво-
классными специалистами. Все эти перекосы
в развитии могли бы сгладить наши инвесто-
ры — партнеры.
Я не хотел бы, чтобы у читателей сло-
жилось мнение, что этих самых инвесторов
мы ждем как манны, словно иждивенцы. Вот,
к примеру, нам нужна новая техника, платить
за нее надо валютой, которой у нас нет. Так
мы хотим честно заработать эти доллары,’
а не выклянчивать их у богатого хозяина.
Входя в совместный проект с любой ино-
странной фирмой, мы видим роль зарубеж-
ного партнера на внешнем рынке, прибыль же
будем делить согласно вкладу. Словом,
в отношениях с зарубежными партнерами мы
не хотим никого обдирать, но не хотим,
чтобы обдирали и нас.
— Наверное, мечтаете вырасти в крупную
строительную компанию?
— Вовсе нет. Я вообще враг всякой
гигантомании. Наша цель не объемы, не раз-
мах, а качество. Мне как раз наибольшее
удовлетворение приносят скромные, но ощу-
тимые дела. Мы шефствуем над двумя
детскими домами, оказываем попечение пен-
сионерам в районе. Их у нас немного, человек
четырнадцать, все равно приятно видеть
человека, которому смог доставить радость.
Приятно вообще работать в открытую, когда
нет блатных, нет придерживания дефицита
для своих, нет незаработанных денег.
И государство кое-какую поддержку
строительной сфере стало оказывать: наконец
с осени прошлого года был снят налог на до-
бавленную стоимость по Строительству жи-
лищных объектов и объектов соцкультбыта.
А то ведь и вовсе никакой логики не было —
строить для людей оказывалось разорительно.
А чувствуешь государственную поддержку,
и настроение другое, хотя мы сами себе на-
чальники. Не так давно у нас случилось
отставание на объекте. Московские власти
напомнили мне об этом. Знаете, на меня этот
человеческий разговор намного сильнее по-
действовал, чем сто выговоров, которые
объявили бы мне раньше. Поехал на объект,
объяснил людям, что придется поработать
и в субботу, и в воскресенье. Мне никто не
возражал, потому что во всяком деле нужно
подчиняться совести.
Эта небольшая зарисовка — не реклама
и не руководство по выходу из кризиса.
Беседуя с Галашовым, я все более убеждался,
что настоящая честность не девальвирова-
лась — сегодня это качество необходимо
повсеместно, и сфера предпринимательства
не должна быть исключением. Тогда, быть
может, над страной задуют другие ветры.
Материал подготовил
АЛЕКСЕИ НИКИШИН
Из почты «Москвы»
КОММЕНТАРИИ ИЗЛИШНИ
I
Ну что Вы гундосите про какой-то «рус-
ский» народ или «россиян» в статейке С. Фо-
мина «Быть ли собственному дому?» в № 7—8
за 1992 год? Прекрасно ведь знаете, что не
было такой нации «русский», «россияне», а
была нация «москали» (или «каЦАПЫ»).
А «русский», «россияне» это искусственная
национальность. Нация «москали» населяла
Московское княжество только, все остальное,
до океана, завоевано Ермаком и ассимили-'
ровано. Все это у нас знают уже даже пер-
воклашки.
И не дай Бог, снова будет так наз.
«Союз» Росс., Украины и Белоруссии. Лучше
быть круглым сиротою, чем иметь такого ди-
кого азиата, варвара «старшего брата», кото-
рый только и знает, что рыщет по России,
ищет пустые вагоны, присылает к нам в Украи-
ну, а мы, младшие братья, должны их напол-
нять и кормить «старшего» брата, как свинью.
И теперь мы уж не упустим своего шанса стать
государственным народом, мы европейская на-
ция, а приблуда, голодная саранча, которая
прилетела на нашу землю (11 млн.!!!), как
оккупанты ведут себя на нашей земле. Своим
лаптем стали на наши души и требуют только
свое — жрать! жрать! жрать! А работать не
хотят! Москали способны только на воров-
ство или захватничество через море пролитой
крови. Вот примеры воровства москалями
чужих гениев: 1) Композиторы Бортнянский,
Березовский, Ведель — Великие Украинцы,
а не «русские»; 2) Даль — немец; 3) Й. Гра-
барь — украинец; 4) И. Репин — украинец;
5) Грейг — немец; 6) Кантемир — молдава-
нин; 7) Державин — татарин; 8) Херасков —
румын; 9) Хемницер — немец; 10) Фонви-
зин — немец (фамилия — фон Визин!);
11) Жуковский — сын туркени; 12) Багиров —
поляк; 13) поэт Фет — немец; 14) Лермон-
тов — шотландец; 15) Михайлов — киргиз;
16) Вернадский, Королев — украинцы;
17) Чехов, Гоголь — украинцы. Не счесть
числа воровства. Поэтому «Росс, госуд-во» —
продолжение Золотой Орды. И наша задача
разрушить эту орду, т. н. «Росс, федерацию»
на множество государств, а г. Москву
объявить городом Зла для всего мира. И пока
эта, так наз. «Рос. федерация» существует на
Карте Мира, есть прямая угроза в первую
очередь Украине.
Но этого уже не будет. Мы будем руковод-
ствоваться уроками наших национальных ге-
роев, начиная от атамана И. Сирка, гетьма-
нов Украины И. Мазепы, Полубожка и’кончая
С. Петлюрой и Степаном Бандерой. И как бы
Вы там ни скулили по «Великой и недели-
мой» — час расплаты за пролитую Вами люд-
скую кровь настал. Нет «великой и недели-
мой». «Великая и неделимая» распадается и
сжимается как шагреневая кожа до уровня
всего лишь Московского княжества.
Слава Укра1н1!
137
Зарубежные параллели
АЛЕКСАНДР ЖУКОВ
КИТАЙ:
НА ПУТИ
К
НАЦИОНАЛЬНОМУ
ВОЗРОЖДЕНИЮ
ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
«Экономические реформы должны пред-
шествовать реформам политическим»,— при-
ходит к выводу американский журнал «Форбс»
в результате сравнительного анализа хода
реформ в России и Китае.	)т
Темпы прироста экономики Китая, оту-
чается в докладе Экономического и социаль-
ного совета ООН, в текущем году самые высо-
кие в мире и составят 10 процентов. Объем
капиталовложений в основные фонды увздц-
чился в первом полугодии на 30 процентов црр-
тив того же периода за 91-й год. Валовая
продукция промышленности возросла
процентов. Экспорт увеличился на 17 процен-
тов, импорт — на 23. Валютные резервы, до-
ставлявшие еще в 1982 году 2 млрд, дол^аррр,
к концу 1992 года превысят 50 млрд. Внеш-
ний долг крупнейшей страны с более чем мил-
лиардным населением ничтожен, а иностран-
ные инвестиции прибывают нарастающими
темпами.	’
Вспомним первые аргументы отечествен-
ной перестройки: застой в экономическом раз-
витии, страна на грани экономического упад-
ка, нужны радикальные реформы экономиче-
ского характера. Однако именно тот «сектант-
ский, догматический подход к марксизму», о
котором тогда так часто упоминал Горбачев,
и привел к полной зависимости экономики от
политики, к первоочередности политических
реформ. Таким образом, в бывшем СССР были
поставлены экономические задачи, которые
решались политическими средствами.
В Китае наоборот — исходной точкой была
политика. В конце 70-х годов произошел корен-
ной пересмотр политической ситуации в мире, а
главное — стратегических национальных ин-
тересов. Констатировалось, что расклад сил на
мировой арене дает возможность долговремен-
ной мирной передышки. От политики глобаль-
ного противостояния КНР переходила к поли-
тике возрождения нации. И была поставлена
уже совершенно необычная (для нас) зада-
ча: к середине XXI века в 4 раза увеличить
показатели валового национального продукта
и вывести страну в разряд среднеразвитых
мировых держав. То есть в Китае, в отличие
от нас, были выдвинуты глобальные поли-
тические задачи, которые реализуются эконо-
мическими средствами.
К сожалению, в наших условиях введение
рынка, приватизация по-прежнему являются
политическими средствами, такими же, как ра-
нее «новое политическое мышление» и «при-
оритет общечеловеческих ценностей». Надо
всем этим — весьма туманная экономическая
цель типа — «чтобы всем на Руси жилось
хорошо». Но ни одного конкретного нацио-
нального интереса не названо. Особенно в
сфере экономики. Что важнее всего для стра-
ны: энергетика, промышленность, финансы?
Может быть, перепродажа иностранного
ширпотреба? Рынок, повторим, не может быть
целью развития нации. Это — средство
достижения того, что еще никем у нас не опре-
делено и даже не обозначено.
Принято считать, что в преобразованиях
экономики КНР опиралась на опыт Венгрии
и Югославии. В какой-то мере это так,
лишь в вопросах тактики и формы. ОднЗкЬ
стратегическая последовательность реформы,
принципы, выбор центральных направле-
ний— все это значительно ближе к опыту
послевоенной Японии, с которым мы малр>
комы. Причины экономического прорыва ЯпЬ-

нии обычно сводятся к умелому использованию
заимствованных зарубежных технологий, к
экспорту конкурентоспособной на мировом
рынке продукции да к чудесным чертам на-
ционального характера японцев. Но почему в
те годы некоторыми экспертами японская
экономика называлась «плановым капитализ-
мом» или «рыночным социализмом»? Не так ли
говорят сейчас и о Китае?
Разработанная правительством Японии
знаменитая «Система приоритетов производ-
ства», создавшая общенациональную страте-
гию возрождения разрушенной экономики,
имела простой и ясный принцип — произво-
дить как можно больше товаров, насыщая ры-
нок и уделяя первостепенное внимание произ-
водству средств производства.
При полном отсутствии твердой валюты,
разрушенности промышленной базы реформа
Японии началась не с зарубежных технологий,
а с крупного целевого кредита на импорт в
страну антрацита. Благодаря этому началось
производство стали, а из нее — оборудования
для добывания того же угля. Заработала
цепочка: уголь — сталь — механизмы, транс-
порт — уголь — сталь. Сталь дала первую
твердую валюту, на которую затем закупались
патенты и сырье для индустрии.
Правительство Японии с самого начала
осуществляло жесткий контроль за экономи-
кой, регулировало производство, цены, распре-
деление. Все экономические преобразования
строились на принципе постепенности. Осо-
бое внимание уделялось недопущению ущерба
тем отраслям, которые являются основными
«поставщиками» твердой валюты.
Итак, постановка ясных долговременных
задач, постепенность, первоначальный же-
сткий государственный контроль в экономике,
направление почти всех валютных и мате-
риальных поступлений на развитие экспорто-
производящих отраслей, главное внимание —
индустрии и лишь потом — финансовой стаби-
лизации.
Посмотрим, как достаточно умело исполь-
зовали японский опыт в Китае, взяв за осно-
ву их метод, но избрав свои формы.
Создание частного сектора в
сельском хозяйстве
Экономические реформы в Китае в
1979 году начались с деревни. И ее восьми-
сотмиллионное население откликнулось на
поддержку частной инициативы немедленным
расширением производства и увеличением по-
ставок. Появились первые семейные предприя-
тия, множество мелких кооперативов. Возмож-
ность для одних побольше заработать дала
пищу для желудков всех. Так был получен
первый толчок реформам со стороны аграрно-
го сектора. Но поскольку целью китайских ре-
форм никогда не было просто «создать рынок»,
экономические свободы для предприниматель-
ства в сельском хозяйстве были поддержаны
системой мер в сфере промышленности и ин-
вестиций.
Развитие внешней торговли,
импорта, техники и технологий
Один из самых динамичных макроэко-
номических показателей Китая — ежегодные
приросты объема внешней торговли. Объем
внешней торговли поднялся с 29 млн. долл, в
1979 году до 135 млрд. долл, в 1992 году, а за
первые 7 лет китайской перестройки ее оборот
увеличился в 3 раза. Но самое важное, что
в импорте КНР удельный вес машин и обору-
дования возрос уже к 1986 году до 39 про-
центов (в 1978 году он составлял 17,5 про-
цента).
В первую очередь импортируемая тех-
ника и технология направлялись в Китае
на реконструкцию и развитие предприятий
промышленности. За 1978—1986 годы число
модернизированных таким путем предприятий
достигло 10 тысяч, а валютные затраты
быстро восстановлены за счет производства
экспортируемых и импортозамещающих то-
варов.
Центральным направлением реконструк-
ции была избрана легкая и текстильная
промышленность, куда направлялась большая
часть зарубежной техники и оборудования, а
также производство оборудования и машин
для сельского хозяйства. Это способствовало
резкому расширению объема и структуры
потребительской продукции на внутреннем
рынке и позволило уже на первом этапе
перестройки решить острые проблемы одежды
и питания населения, что, разумеется, сказа-
лось на настроении людей. Но продуманная
экономическая политика определила и другой
результат. Подъем за счет импортных инъ-
екций традиционной для Китая текстильной
промышленности дал стране прямой выход на
мировой рынок. Достигнутый уровень (шесть
процентов) в международной торговле тек-
стильными товарами предоставил КНР уже в
1987 году до трети экспортных поступлений в
госбюджет.
Второе основное направление развития
импорта — реконструкция китайского маши-
ностроения и электротехнической промышлен-
ности. Около 40 % из общего объема средств,
затраченных на техническую реконструкцию
этих отраслей в 1978—1986 годах, пришлось на
импорт техники и технологий. В итоге к концу
этого периода на 55 процентов возрос экспорт
электротехнической продукции Китая, а его
доля в общем экспорте страны в 1987 году
увеличилась до 9,6 процента. Но главное даже
не в том, что КНР уверенно продолжает
развиваться как экспортер продукции машино-
строения и электротехники. Особое значение
приобретает постепенное создание прочной ос-
новы для модернизации национальной эконо-
мики. Лозунг «опоры на собственные силы»
становится реальной политикой.
Другой формой привлечения иностранной
техники и технологий стало развитие прямых
внешних связей предприятий. Только в про-
винции Чжэцзян несколько сот предприятий
предоставили свои здания, другую собствен-
ность, права землевладения иностранным
вкладчикам и, превратившись в совместные
предприятия (СП), получили новую технику и
технологии для реконструкции и выпуска со-
временных видов продукции.
Китай в 1980 году вступил в Междуна-
родный банк реконструкции и развития и к
концу 1987 года уже получил от банка 5,5
млрд. долл, на финансирование конкретных
объектов народного хозяйства. Всего же на
международные финансовые организации при-
ходилось около четверти займов, привлека-
емых КНР. Другая четверть относилась к меж-
правительственным займам. Из этих двух
139
источников 30 процентов средств целевым
образом израсходовано на объекты энергети-
ки. Происшедшее увеличение мощности энер-
гетики страны на 6 процентов составило проч-
ную основу для развития собственной промыш-
ленности.
17 процентов указанных средств было на-
правлено на развитие транспорта и связи,
13 — сельского хозяйства, образования и
здравоохранения, а около 20 процентов затра-
чено на подъем экспортных производств и
услуг. Эффект от последних вложений в
экспорт уже в 1987 году составил 1 млрд,
долл.
Прямые зарубежные инвестиции
За рассматриваемый нами первый период
китайской перестройки было создано более 11
тысяч предприятий с иностранным участием
или полностью принадлежащих зарубежному
капиталу. Общий объем иностранных инве-
стиций составил 24 млрд, долларов (около
10 млрд, долларов приходилось на уже дей-
ствующие предприятия).
Китайский опыт показал многие недостат-
ки в деятельности совместных предприятий,
которые сейчас, к сожалению, в усиленном
виде повторяются у нас. Правда, и в КНР дол-
гое время проблемы законодательного регули-
рования иностранных инвестиций, защиты
прав собственности, особенно интеллектуаль-
ного продукта, не позволяли зарубежным ин-
весторам надеяться на юридические гаран-
тии своей деятельности и своего капитала.
Только в 1984—1985 годах стало наблюдаться
заметное повышение удельного веса инвести-
ций в производственные объемы. До этого
главным ориентиром была сфера услуг,
дающая быстрый оборот средств. Но и здесь в
КНР не обошлось без заранее продуманной
политики.
В первый период совместные предприятия
целенаправленно и активно создавались в
области развития иностранного туризма (гос-
тиницы, магазины, рестораны, объекты спорта
и отдыха и т. п.), а также транспорта и
современных средств связи. Это позволило не
только обеспечить быстрый доход иностранцев,
но и создать рассчитанную на требования
зарубежных бизнесменов сервисную инфра-
структуру. С ее созданием появились большие
основания ожидать к себе туристов, прочих
иностранцев, в том числе с деловыми целями.
В 1986—1987 годах на предприятиях с
иностранным участием было уже занято свы-
ше 700 тысяч человек. Постепенно началось
их включение в развитие китайской электро-
техники, автомобиле- и авиастроения, элект-
роники. Китай приступил к производству
сначала ограниченного числа товаров высокой
технологии, включая компьютеры, ориенти-
руясь пока на сборку из зарубежных блоков.
Но первые шаги к дальнейшим серьезным
проектам были сделаны.
Надо учитывать, что в иностранных ин-
вестициях важнейшую роль играли и играют
хуацяо — зарубежные китайцы. Во внешне-
экономических отношениях Китай делает на
них долговременную и давно подготовленную
ставку.
Созданный в конце 70-х годов Госкомитет
по делам хуацяо имеет свои отделения чуть
ли не в каждом районе страны. Неформальное
140
отношение к каждому приезжающему сооте-
чественнику, содействие на государственном
уровне любым его проектам, помощь род-
ственникам, отсутствие идеологических пре-
град в контактах — лишь малая толика широ-
кой программы, ведущейся многие годы, одо
развитию связей с китайской диаспорой во
всем мире. В Китае сумели найти верцую
грань для этих контактов, которые ныне ^е
сводятся к чисто меркантильным целям, но и, це
носят чрезмерно глобального политического
характера. Основа их — понимание и п^Дг
держка национальных чувств соотечественни-
ков, презумпция, если так можно сказать, лфб-
ви к родной земле.
В результате более 80 процентов совме-
стных предприятий созданы с участием капи-
тала зарубежных китайцев. Китай получдрт
возможность для заключения выгодных сде-
лок, обретает доступ к некоторым видам тех-
нологий, которые иным способом нельзя полу-
чить от стран, их производящих. Существен-
ные инвалютные поступления идут в КНР по
линии безвозмездных переводов, объем котр-
рых за 1982—1986 годы официально составил
2 млрд, долларов, но фактически больше. Это
позволяет строить целые поселки и предприя-
тия на активно развивающемся юге страны.
Научно-техническое сотрудничество
и подготовка специалистов
К 1987 году Китай заключил согла-
шения о научно-техническом сотрудничестве со
ста десятью государствами. Активно разви-
вались прямые контакты между учреждениями
науки и образования. Расширилось привлече-
ние зарубежных экспертов и специалистов для
работы в таких областях народного хозяйства,
как энергетика, химия, машиностроение, тек-
стильная промышленность. Их число в 1987 го-
ду составило 21 тысячу человек (в 1984 г.—
5 тыс.) из 50 стран. А ведь еще в начале 80-х
годов во всем Китае был один-единственный
главный инженер-иностранец, западногерман-
ский пенсионер на заводе дизельных моторов
в Ухани. Сейчас в стране работают тысячи
зарубежных специалистов в области управле-
ния промышленностью (генеральные управ-
ляющие, ведущие инженеры, консультанты по
вопросам технологии).
Развивается сеть инновационных компа-
ний, создаваемых при НИИ и нацеленных на
внедрение на мировой рынок результатов
научно-технических разработок. Первые, даже
небольшие прибыли, сразу же использовались
на закупку современного западного оборудо-
вания и приборов для переоснащения ведущих
лабораторий. Шаг за шагом продолжал дей-
ствовать лозунг «опоры на собственные силы»
и в деле возрождения науки и образо-
вания.
С 1979-го по 1987 год Китай официаль-
но направил на учебу за рубеж более 40 тысяч
студентов и стажеров. Половина из них
уже в тот же период вернулась. Этим спе-
циалистам предоставили возможность само-
стоятельно работать в научных, хозяйственных
структурах и государственных учреждениях.
Другая часть людей решила продолжить об-
разование и работу за границей. В КНР
лояльно относятся к таким решениям. Тот,
кто смог продвинуться на Западе, чуть позже
еще больше пользы окажет своей родине.
Развитие сферы экспорта услуг
КНР, как известно, всегда не хватало
валюты. В 1982 году ее запас составлял
2,2 млрд, долларов. Но в 1987 году он уве-
личился до 15,2 млрд, долларов.
За первые годы перестройки около 3 млрд,
юаней и 0,5 млрд, долларов было вложено в
развитие иностранного туризма в стране, в
этой сфере КНР продвинулась с 41-го на
17-е место в мире. Только в 1987 году Китай
п^йнял 27 млн. иностранных туристов, получил
1'8 млрд, долларов. А всего за рассматри-
ваемый период — 9,2 млрд, долларов.
В настоящее время в Китае создается
оКоло 30 зон приоритетного развития туриз-
ма и развлечений. Получая различные льго-
ты, в их строительстве активно участвуют
иностранные вкладчики.
Рационально использовался и избыток
рабочей силы. Налаженный государством ее
экспорт позволил получить за 1978—1986 годы
до 900 млн. долларов. Всего к концу этого пе-
риода за рубежом на основе контролируемых
государством контрактов уже работало 57 ты-
сяч китайских рабочих и инженеров.
Получили развитие валютные поступле-
ния от транспортных операций, страхования,
лизинга, а также от быстро увеличивающихся
китайских инвестиций за рубежом (на 1987 год
Китай вложил 622 млн. долларов в 385 пред-
приятий в 66 странах мира).
Создание <специальных экономиче-
ских зон» (СЭЗ)
Образование районов свободного пред-
принимательства наиболее наглядно отразило
изначальную политическую решимость китай-
ского руководства в необратимом движении
страны к рыночным отношениям.
Первые четыре СЭЗ учреждены в 1980 го-
ду в южных провинциях. В 1984 году созда-
но 17 так называемых зон развития в при-
морских городах — дельтах основных рек.
За 1980—87 годы в первые четыре СЭЗ
было вложено свыше 15 млрд, юаней китай-
ских и зарубежных инвестиций. В 1986 году
экспорт их продукции дал уже 700 млн. долла-
ров, в следующем году— 1,4 млрд, долларов.
В последующем эти показатели незначительно
возросли.
Успешная деятельность особых районов
внешнеэкономических связей в первые годы ки-
тайской перестройки серьезно стимулировала
процесс внутренних реформ, став их «локо-
мотивом». Это привело затем к созданию новой
концепции приморского пояса страны. Внутри
одного государства постепенно как бы рожда-
лась другая, новая страна, которая со време-
нем должна полностью занять всю территорию
Китая.
Китайские экономисты выделяют пять эта-
пов формирования рынка в Китае. С конца
1978 года китайское правительство последо-
вательно шло от введения первых элементов
рыночного регулирования в плановой экономи-
ке через ограничение государственных планов
и директив к направляющему воздействию
государства лишь на рынок, «который сам
руководит предприятиями».
Государственный плановый комитет те-
перь определяет выпуск только 22 видов про-
дукции (в 1978 году — около 300). Изме-
нилась система ценообразования, государ-
ственные фиксированные цены остались лишь
на малую часть товаров, но их либерализа-
ция проводилась в течение 13 лет. Все замет-
нее меняются отношения собственности. В гос-
секторе промышленности работает лишь 29,5
процента рабочих и служащих, в частном —
36,5, в коллективном — 33,9. Частных промыш-
ленных предприятий (где работает 8 и более
наемных рабочих) насчитывается 108 тысяч.
Общее число сельских предприятий, находя-
щихся в частной и коллективной собствен-
ности, превысило 19 млн. Все больше внед-
ряется система акционирования предприятий.
Завершается формирование общенациональ-
ной сети фондовых и товарно-сырьевых бирж.
Об отсутствии какой же политической
реформы говорят применительно к КНР? Ведь
введение рыночных механизмов, создание ча-
стного сектора в сельском хозяйстве, в сфере
городских услуг, а затем во всех отраслях
промышленности — это и есть реальная поли-
тическая реформа. Результаты многолетней
«политики открытых дверей», широкий приток
иностранных инвестиций, поощряемый выезд
за рубеж — важнейшие элементы политиче-
ской реформы. Подъем науки, образования,
технологий, появление экономически свобод-
ных людей, живущих в расцветающей стра-
не,— это тоже политическая реформа.
Видимо, единственное, что остается под-
разумевать под недостающей частью поли-
тической реформы,— радикальная замена по-
литической системы в КНР на некую новую,
традиционную для других стран.
Почему в Китае весьма осторожно под-
ходят к такой реформе политической си-
стемы? По причине ортодоксальности взгля-
дов руководителей? «Чтобы обеспечить стране
длительное спокойствие и порядок»,— ответил
Цзян Цзэминь на недавнем XIV съезде КПК.
Он при этом призвал слушавших его партий-
цев «не сковывать себя идеологически и
практически абстрактными спорами о том,
под каким названием выступают реформы —
Социализм или Капитализм». Нужно заим-
ствовать зарубежный опыт, в том числе за-
падных стран, привлекать иностранный капи-
тал, технику, технологию, специалистов — все,
что потребуется для упрочения экономики как
средства достижения выдвинутых стратегиче-
ских целей. Без политической стабильности,
считает он, в условиях социальных потрясе-
ний никакой реформой и «открытостью», ни-
каким экономическим строительством не зай-
мешься.
Мы же добавим к этому, что первым
условием политической стабильности как раз и
является поступательное развитие экономики
страны.
Глобальной политической реформы в бу-
дущем, конечно, не избежать ни Китаю, ни
России, ни многим развитым западным стра-
нам. Но суть этой реформы, на наш взгляд,
будет гораздо сложнее, чем замена власти
одной политической партии властью двух или
пяти партий. Она связана с переходом чело-
вечества от эпохи технотронной к новой, ин-
формационной эпохе. Когда мир чиновников
(и коммунистов, и демократов) должен будет
уйти, наступит действительная политическая
реформа. Но это уже предмет для другой
статьи.
АЛЕКСАНДР ЖУКОВ. КИТАЙ: НА ПУТИ К НАЦИОНАЛЬНОМУ ВОЗРОЖДЕНИЮ
141
Заметки на полях календаря
ВАДИМ КОЖИНОВ
180 ЛЕТ
СО ДНЯ
ВЗЯТИЯ
БЕРЛИНА
Решаюсь предположить, что для боль-
шинства читателей название этих заметок
окажется загадочным. Все, надеюсь, помнят
об овладении Берлином 2 мая 1945 года;
некоторые, вероятно, знают еще и о том, что
русская армия входила в Берлин почти
двумя столетиями ранее, 8 октября 1760 го-,
да,— во время так называемой Семилетней
войны. Но, думаю, не столь жива в нас па-
мять о том, что 4 марта (20 февраля по
старому стилю) 1813 года войска славных]
когда-то генералов А. И. Чернышева и
Н. Г. Репнина-Волконского выбили остатки
наполеоновской армии из Берлина.
В истории войны 1812—1814 годов эта
победа кажется не очень значительной, ее.
заслоняют гораздо более драматические сра-
жения. Однако на деле взятие Берлина,
явилось исключительно важным событием:
ведь именно после него западноевропейские
военачальники наконец-то «осмелели» и при-
соединились к русской армии, чтобы более
или менее решительно бороться против
Наполеона. Это привело через несколько
месяцев к прославленной Битве народов
под Лейпцигом (октябрь 1813 г.), после
которой Наполеон вынужден был отказаться
от всех своих завоеваний в Европе (русские
войска играли, безусловно, главенствующую
роль в этой битве).
Достаточно «круглая» годовщина —
180 лет — делает уместным напоминание
об одной из трех берлинских побед
России. Но не менее важно вспомнить и
о том, где начался в 1812 году путь
русской армии к Берлину, а также — и это,
пожалуй, важнее всего — обратить внимание
на вызывающее чувство горечи положение:
множество выдающихся проявлений отече-
ственной истории мы вспоминаем и редко,
и недостаточно ясно. И сегодня этим посто-
янно — и часто не без успеха — поль-
зуются враги и отщепенцы, стремящиеся
принизить, очернить или вообще перечеркнуть
даже и неоспоримо великие страницы истории
России...
Это относится, увы, и к такому, каза-
лось бы, высочайшему выражению русского
величия, как война 1812 года. Убежден, что
нисколько не преувеличу, если скажу следую-
щее: в сознание оЧень многих русских лю-
дей внедрена «версия», которую настойчиво
начали выдвигать почти два века назад потер-
певшие крах наполеоновские вояки,— версия,
согласно коей главными победителями пол-
ководческого гения Наполеона были, так ска-
зать, чисто природные «враги» — русское
пространство и русский мороз, но
не русский народ и его армия. Версия эта
пропагандируется и до сего дня, и никуда
не денешься от того, что русское сознание,
вообще предельно склонное к крайнему само-
критицизму и даже беспощадной самоиро-
нии, впитало в себя эту — как я постараюсь
доказать, абсолютно несостоятельную —
«идею».
Все помнят, конечно, о беспримерной ге-
роике Бородинской битвы — самого грандиоз-
ного из свершившихся до того сражений
в мировой истории. Но не менее общеиз-
вестно, что эта битва не явилась решением
судеб войны: ведь после нее Наполеон
в сущности беспрепятственно вошел в Моск-
ву... А позднейший его крах обычно пред-
ставляют себе как роковое шествие его
142
полков по бесконечной равнине, покрытой
снегами и льдами..ч
И потому есть все основания обратить
пристальное внимание на один существен-
нейший «сюжет», который — хотя это и
прискорбно, и по меньшей мере странно — поч-
ти не упоминается сегодня.
В 1842 году один из знаменитых героев
1812 года, а также основательнейший воен-
ный писатель и мыслитель (более известный,
впрочем, как выдающийся поэт) Федор Глин-
ка опубликовал небольшую книгу с много-
значительным заглавием: «Малоярославец в
1812 г., где решилась судьба Боль-
шой армии Наполеона» (выделено мною.—
В. К.).
Федор Николаевич, правда, не был в этом
отношении первооткрывателем. Почти два-
дцатью годами ранее, в 1824 году, в Пари-
же вышла в свет книга генерала Филиппа
Сегюра «История Наполеона и Великой Армии
в 1812 году». Ее автор, во-первых, во время
всей «русской кампании» находился неотлучно
при Наполеоне и, во-вторых, был видным воен-
ным теоретиком — идеальное сочетание для
понимания существа совершившегося! О Ма-
лоярославце, городке в ста двадцати верстах
к юго-западу от Москвы,— городке, к которо-
му Наполеон подошел (уйдя 7/19 октября
из Москвы) 12/24 октября 1812 года, Сегюр
совершенно недвусмысленно сказал:
«...это злосчастное поле битвы, на
котором остановилось завоевание мира,
где 20 лет непрерывных побед рассыпа-
лись в прах, где началось великое
крушение нашего счастья... Это было 26 ок-
тября, когда началось роковое отступатель-
ное движение наших войск» (выделено
мною.— В. К.).
Через пять лет после книги Сегюра,
в 1829 году, в Петербурге вышел в свет
основательный труд другого участника вели-
кой войны, генерала и военного теоретика
Н. А. Окунева (1788—1850) «Разбор главных
военных операций, битв и сражений в России
в кампании 1812 года», где был сделан такой
вывод:
«Сражение под Малоярославцем имело
для русской армии значение самой вы-
сокой важности. Это было моментом пе-
рехода в наступление, с коим она уже более
не расставалась до самого конца кампа-
нии» (выделено мною.— В. К.).
Итак, взятие русскими войсками Берлина
(а затем и Парижа) было по сути дела
конечным результатом сражения под Мало-
ярославцем, с которого началось стремитель-
ное отступление Наполеона и безостановоч-
ное наступление Кутузова.
В краткой статье невозможно подробно
обосновать этот вывод; примем его хотя бы
как авторитетное мнение трех участников
Малоярославецкого сражения и — одновре-
менно — высокообразованных и широко
мыслящих исследователей хода войны
1812 года.
Отмечу лишь, что сражение под Мало-
ярославцем непосредственно возглавляли са-
ми Кутузов и Наполеон, а также их наибо-
лее значительные сподвижники — Дохтуров,
Ермолов, Милорадович, Коновницын, Платов,
Остерман-Толстой, Ивашев (начальник воен-
но-инженерной службы) и — с другой
стороны — маршалы Мюрат, Даву, Бертье,
Ней, Богарне, Понятовский. Немалую роль
сыграли здесь и русские партизанские во-
жаки — Дорохов, Сеславин, Фигнер, Ва-
сильчиков.
Генерал Сегюр, надо сказать, чрезвы-
чайно деликатно определил «поведение» напо-
леоновской армии после Малоярославца,
то есть после 14/26 октября, как «отступа-
тельное движение». Ведь это «движение»
к границе России являло собой, в сущности,
совершенно беспорядочное бегство со средней
скоростью 2Q километров в день! С большей
быстротой массы людей и не могли бы не-
прерывно двигаться... И уже 23 ноября/5 де-
кабря Наполеон счел возможным для себя
бросить свою армию и бежал в Париж.
Но вернемся к двум «претендентам»
на победу над Наполеоном — русскому
пространству и русскому морозу. Наполеонов-
ская армия двигалась от Ковно (погранич-
ный город, захваченный в первый день вой-
ны — 12/24 июня 1812 года) до Москвы
в довольно узкой «полосе», не превышав-
шей 150 километров. Поэтому речь может
идти только о линейном пространстве —
то есть о длине «линии» Ковно—Москва.
И вот ведь неожиданность для тех, кто
заражен подброшенной из Франции идейкой
о неумолимом пространственном роке, погу-
бившем величайшую армию: от Ковно до
Москвы по прямой — 870 километров, а меж-
ду тем прямое расстояние от П а р и ж а до
Ковно— 1605 километров, то есть почти
в два раза больше! Словом, зачем ссылаться
на русское пространство, если не ставится
вопрос о превышающем его в два раза
европейском, которое, кстати, должны были
позднее пройти русские войска, чтобы взять
Париж?
Столь же мнимой оказывается при ана-
лизе фактов и роковая роль русских моро-
зов. Один из самых близких к Наполеону
генералов, не расстававшийся с ним в России,
Арман де Коленкур, написал на основе своих
точных дневников подробные мемуары, из
которых явствует, что до 3 ноября 1812 года
(по старому стилю — 22 октября) французам
только иногда докучали дожди, и даже че-
рез неделю после сражения под Малоярос-
лавцем, 20 октября/1 ноября Коленкур
зафиксировал: «Погода была хорошая. Импе-
ратор опять несколько раз говорил, что
«осень в России такая же, как в Фонтенбло
(городок в 60 километрах южнее Парижа.—
В. К.)... и сказками о русской зиме можно
запугать только детей»... 2-го мы были в Сем-
леве, 3-го — в СЛавкове, где мы увидели
первый снег».
Да, за 8 дней Наполеон успел умчаться
от Малоярославца, сражение под которым
завершилось — по новому стилю — 26 ок-
тября, в смоленское Славково — на 200 ки-
лометров в направлении к западу! Но обратим
сугубое внимание на погоду. По сведениям
XIX века, средняя температура октября была
в Подмосковье — 4,6 градуса тепла,
а средняя температура зимы под Парижем —
3,7 градуса тепла (точ^сть почти на градус
холоднее!). Но именно при такой вполне при-
вычной для французов температуре была бес-
поворотно сокрушена под Малоярославцем
армия Наполеона...
<43
Конечно, позже, в ноябре и особенно в
декабре, бегущие на запад французы жестоко
пострадали от морозов; однако это ведь
было уже после решающей победы русских,
после краха врага как мощной военной силы!
И даже первый снег выпал более чем через
неделю после рокового для Наполеона сра-
жения.
Почему об этом необходимо говорить?
Уже упоминалось, что Бородинская битва,
несмотря на весь ее размах, не была
решением судеб войны — хотя Наполеон
вроде бы достиг своей цели — Москвы — и мог
считать себя полным победителем. Вместе
с тем как талантливейший полководец На-
полеон чуял, что не все так просто. Ина-
че бы он не сделал того, что решил сделать
после менее чем двадцатидневного «сидения»
в Москве — отправил к Кутузову дипломата
и генерала Жака Лористона с предложе-
нием — а по существу просьбой — заклю-
чить мир. Лористон прибыл в ставку Куту-
зова 23 сентября/5 октября.
Русский полководец, согласно преданию
(подтвержденному всеми дальнейшими собы-
тиями), сказал тогда, что Наполеон напрас-
но считает взятие Москвы окончанием войны;
напротив, война только начинается, и На-
полеон скоро убедится в этом.
Всего лишь через три недели Наполеон
в самом деле убедился в этом под Малоярос-
лавцем, и, как писал уже цитированный
Сегюр, «с того момента он стал видеть
перед собой только Париж... Армия шла,
опустив глаза, пристыженная и сконфужен-
ная, а посреди нее ее вождь, мрачный
и молчаливый, казалось, тревожно измерял
глазами расстояние»...
Как я уже говорил, невозможно рас-
сказать здесь подробно о судьбоносном сра-
жении под Малоярославцем. Обращу внима-
ние только на одну сторону дела. Воен-
ный историк П. А. Жилин, основываясь
на документах, писал в своем трактате
«Гибель наполеоновской армии в России»
(1974): «...большая заслуга принадлежит
инженерно-саперным частям генерал-майора
П. Н. Ивашева». Во время подготовки
к решающему сражению под Малоярославцем
«инженерные войска организационно были
объединены в две бригады военного от-
деления корпуса инженеров путей сообще-
ния, пять пионерных и две понтонные роты...
Непосредственное руководство ими было воз-
ложено на генерал-майора Ивашева. На ин-
женерные войска возлагалась разведка путей
движения армии, устройство и исправление
дорог, постройка переправ и мостов, обо-
рудование позиций». Так, 11/23 октября
«П. Н. Ивашев получил приказание срочно
подготовить дорогу от Лета шовки до Мало-
ярославца (25 километров по прямой.—
В. К.) для движения армии с артиллерией.
Ему предлагалось так распределить свои
войска, чтобы их было достаточно еще для
двух или трех параллельных дорог».
Французские войска постоянно и скорб-
но жаловались на невыносимое российское
бездорожье. Но вот, оказывается, его можно
было преодолевать... И постыдно, что Петр
Никифорович Ивашев (1763—1838) почти не
известен ныне; его вспоминают разве только
из-за его сына — второстепенного декаб-
риста Василия Ивашева... Уж тогда стоило бы
также помнить, что генерал был женат на
двоюродной сестре матери Федора Тютчева
и поддерживал родственную связь с семьей
великого поэта, а генеральская дочь Елизаве-
та вышла замуж за замечательнейшего со-
бирателя народного творчества Петра Язы-
кова (родного брата Николая Языкова).
Добрый пример подала сравнительно
недавно правнучка этого чудесного инже-
нерного генерала — Екатерина Петровна
Ивашева. В 1981 году в Иркутске вышла
очередная книга «Сибирь и декабристы».
И, воспользовавшись подходящим случаем,
Е. П. Ивашева опубликовала здесь мате-
риалы к биографии своего предка,— но не
деда-декабриста, а прадеда-генерала, кото-
рый, кстати сказать, начал свою военную
карьеру начальником штаба у Суворова.
180 лет! Казалось бы, все быльем поросло.
Но вот поди ж ты — еще совсем недавно
жила среди нас и даже печатала свой труд
достигшая уникального возраста (104 года ей
тогда было!) правнучка одного из творцов
решающего сражения 1812 года, отделенная
от своего предка всего лишь двумя поко-
лениями.
Дороги и мосты, создаваемые инженер-
ными войсками генерала Ивашева, вели
русскую армию к Берлину, до которого
она дошла от Малоярославца (1600 кило-
метров по прямой, на деле — много боль-
ше) уже 4 марта 1813 года — то есть всего
за сто тридцать дней.
Будем же стремиться и знать, и всегда
помнить нашу великую историю...
ZZZZZZ2XCOZZZZZZZZZZZ
144
300 лет российскому флоту
А. ШИШОВ,
капитан 1-го ранга
СЛАВНЫЙ
«АЗОВ»
О, любезный друг! Казалось, весь
ад разверзся перед нами! Не
было места, куда бы ни сыпа-
лись книппели, ядра и картечь...
Надо было драться истинно
с особым мужеством, чтобы
выдержать весь этот огонь и раз-
бить противников.
Из письма лейтенанта
П. С. Нахимова
Россия всегда поддерживала борьбу пра-
вославного греческого народа против осман-
ского ига. Помощь давалась и вооруженной
рукой. Когда в конце 20-х годов прошлого
века в Греции вновь вспыхнуло антитурец-
кое восстание, вся Россия приветствовала
это. Однако первые успехи повстанцев сме-
нились поражениями — на помощь султан-
ским войскам прибыли значительные силы
из Египта.
Чтобы вновь поддержать восставших
греков, к берегам Эллады отправляется рус-
ская эскадра под начальством контр-адми-
рала Логина Петровича Гейдена: 4 линей-
ных корабля и 4 фрегата. В Средиземно-
морье к ним присоединились английская и
французская эскадры. И Лондон, и Париж
хотели лишь припугнуть турок, чтобы упрочить
свои позиции на Ближнем Востоке. Не
допуская, разумеется, усиления здесь России,
уже более столетия раз за разом воевавшей
с Блистательной Портой.
Турецко-египетский флот находился в На-
варинской бухте. Командование объединенной
эскадры предъявило султанскому командую-
щему ультиматум — прекратить боевые
действия против греков. Тот ответил отказом.
Тогда союзники блокировали теперь уже вра-
жеский флот в Наварине.
Командующие союзных эскадр приняли
решение — войти в бухту и атаковать
армаду турецких и египетских кораблей из
66 вымпелов. У союзников — 26. Орудий
османы имели тоже больше: 2200 против
1676.
Наваринское морское сражение произо-
шло 8 октября 1827 года. Эскадры союзни-
ков в 11 часов дня стали входить в бухту,
где полумесяцем под защитой береговых
батарей стоял на якоре султанский флот.
Турки открыли огонь первыми, но только
тогда, когда появились корабли русских.
Сражение разворачивалось по сценарию,
когда эскадре россиян «достался» центр и
правый фланг позиций вражеского флота. Ко-
рабли Гейдена становились на якоря для про-
изводства артиллерийской стрельбы под силь-
ным перекрестным огнем неприятеля. Сра-
жение началось для союзников не совсем удач-
но — русским пришлось спасать английский
флагман, линейный корабль «Эйша». К нему
на помощь пришел наш «Азов».
Линейным кораблем, являвшимся к тому
же и флагманским, командовал отважный
мореход капитан 1-го ранга Михаил Петро-
вич Лазарев, будущий флотоводец и уже
прославившийся вместе с Ф. Ф. Беллинс-
гаузеном открытием Антарктиды. Лазарев ис-
полнял ко всему еще и должность флаг-
капитана русской эскадры, то есть был ее
начальником штаба.
Когда «Азов» пришел на помощь «Эйше»,
на которой рухнула бизань-мачта и замолча-
ло несколько орудий, египетский флагман
Мухаррем-бея уже расстреливал англичан в
упор. Лазарев приказал бить по корме турка
из 14 орудий. Русские пушкари показали
такую скорострельность и меткость, что уже
через 20 минут корма вражеского линейного
корабля была совершенно разбита и начался
пожар в пороховом погребе.
Турки попытались спасти корабль, поту-
шив пожар в самом смертельном для него
месте. Но комендоры «Азова» ударили кар-
течью, которая смела с палубы турок. Вра-
145
Капитан «Азова» М. П. Лазарев
(1788—1851)
«Я до сих пор не знал цены нашему
капитану. Надобно было смотреть
на него во время сражения, с каким
благоразумием, с каким хладно-
кровием он везде распоряжался...
Я смело уверен, что русский флот
не имел подобного капитана».
П. С. Нахимов
жеский флагман взлетел на воздух, рас-
кидав далеко по бухте свои горящие
обломки.
Судьба «Азова» складывалась так, что он
оказался в самом пекле сражения. Шутка
ли — его команде пришлось вести огне-
вой бой сразу против пяти вражеских ко-
раблей! Русские моряки показали настоящий
героизм и блистательную боевую выучку,
отправив на морское дно еще три вра-
жеских фрегата и один корвет.
Так уж случилось, что в экипаже на-
шего флагмана на день Наваринской победы
служило три будущих героя севастопольской
обороны — П. С. Нахимов, В. А. Корни-
лов и В. И. Истомин. Они оказались теми
моряками, которые заслужили наивысшйх
похвал за «выказанную примерную доб-
лесть» в морском бою. Так, лейтенант На-
химов командовал комендорами на баке. Из
34 подчиненных ему нижних чинов шестеро
погибли, а семнадцать были ранены. Офицер
Бутенев потерял правую руку по самое плечо
от попадания вражеского снаряда. Он с
твердостью перенес операцию, которую позво-
лил себе сделать после того, как хирург ока-
зал помощь марсовому уряднику, получив-
шему ранение раньше.
«Азову», прошедшему за четыре чаёа
Наваринской баталии через самое пекло,
досталось больше всего. Новенький 74-пушеч-
ный линейный корабль, только год назад по-
строенный архангельскими корабелами, полу-
чил 153 пробоины! Из них семь в подводной
части.
Впервые в истории флота российского
именно славный «Азов» за содеянное в На-
варинской бухте получил редкую из почет-
ных наград — вымпел и Георгиевский
кормовой флаг: белое полотнище, перекрещен-
ное голубыми полосами, в центре — крас-
ный щит с изображением Георгия Побе-
доносца.
Командир парусного линкора Михаил
Петрович Лазарев получил звание контр-ад-
мирала и сразу четыре боевых ордена:
русский, английский, французский и грече-
ский. Лейтенант Нахимов — орден Георгия
4-й степени, греческий орден Спасителя и
чин капитан-лейтенанта, мичман Корнилов —
орден Анны 4-й степени и чин лейтенанта,
гардемарин Истомин — Знак отличия Воен-
ного ордена (солдатский Георгиевский крест)
и чин мичмана.
Получить такой «букет» наград было за
что. «Азов» не просто прошел блистатель-
но через пекло Наварина — среди потоп-
ленных пяти вражеских кораблей оказались
флагманы турецкой и египетской эскадр.
В ознаменование подвига «Азова», после
его списания по ветхости из списочного
состава русского флота, в прошлом и начале
нашего века три корабля носили' название
«Память Азова»: два парусных линейных ко-
рабля и броненосный крейсер 1-го ранга.
А кормовой Георгиевский флаг ушедшего в
историю корабля — ныне одна из релик-
вий Центрального Военно-Морского музея в
городе Санкт-Петербурге.
Исторические гипотезы
ГРИГОРИЙ РА МЕНДИ К
СМУТНОЕ
ВРЕМЯ -
ВСЕ
В ПРОШЛОМ?
ЗАПОЗДАЛЫЕ ЗАМЕТКИ
К ЮБИЛЕЮ Н. М. КАРАМЗИНА
Пытаясь разобраться в сего-
дняшней действительности, мы
часто ищем объяснение происхо-
дящему в прошедшем, стараемся
подобрать ключи к пониманию
нынешних событий в глубинах
истории. Это естественно. И
публикуемая ниже статья —
лишь одна из таких попыток.
Думается, читателям «Москвы»
будет небезынтересно познако-
миться со взглядами автора.
Давайте вновь обратимся
к истории Отечества
Знание истории — необходимый элемент
культуры. История родной страны — еще и
основа патриотизма ее граждан. Это истины
общеизвестные.
Каждая власть имеет собственное пред-
ставление о патриотизме. История последних
лет неоднократно переписывалась в угоду но-
вым правителям. Вот и сейчас мы перекраши-
ваем историю царизма из черного цвета в
белый, а коммунистического правления —
из красного в красно-коричневый.
Одновременно нас уверяют, что наконец
наступила свобода. Но ведь свободный чело-
век не может менять как перчатки свои
убеждения, в том числе отношение к истори-
ческим личностям. События последних лет
приводят к выводу, что в наши дни нельзя
найти в трудах историков, в популярных из-
даниях объективной оценки, скажем, личности
В. И. Ленина, умершего почти полвека назад.
Происходит осторожная переоценка личности
Петра I, от смерти которого нас отделяет
почти 250 лет.
Давайте попробуем отодвинуться еще
более чем на сто лет в глубь веков —
в Смутное время, которое стали часто сравни-
вать с нашим временем. В чем была причина
его наступления? Нет ли здесь более глубо-
ких аналогий с сегодняшними событиями, чем
чисто внешнее сходство?
В популярной литературе о правлении
Бориса Годунова и Смутном времени можно
найти крайне мало сведений. Зато именно
в описании событий тех лет достиг непревзой-
денной высоты Николай Михайлович Карам-
зин, великий труд которого — «История госу-
дарства Российского» — стал ныне доступен
широким массам читателей.
Я попытался провести модное ныне соб-
ственное расследование материалов того вре-
мени. Не будучи профессиональным историком
и опираясь только на сведения, сообщаемые
Н. М. Карамзиным, я могу, естественно,
претендовать лишь на гипотезы. Насколько
они близки к истине — пусть подскажут спе-
циалисты по истории тех лет, например,
Р. Г. Скрынников или А. М. Панченко.
Но если мои умозаключения хоть в какой-
то мере близки к истине, из них следуют
выводы не только очень интересные, но и край-
не актуальные. Может статься, что на протя-
жении почти четырех столетий мы ничего не
знали о колоссальном заговоре боярской зна-
ти против династии Годуновых. Хитроумные
махинации позволили устранить неугодного
боярской верхушке царя. Эти действия зако-
номерно, хотя и неожиданно для политиче-
ских лидеров привели страну на грань полной
катастрофы. А если это так, то становится
совершенно ясной истинная близость событий
тех лет к перипетиям наших дней.
До прочтения «Истории государства Рос-
сийского» я, как средний российский чита-
тель, знал о Годунове в основном пушкин-
ские строки: «Достиг я высшей власти...
и мальчики кровавые в глазах».
Борис, по утверждению Н. М. Карамзи-
на, был бы хорошим царем, если бы родил-
ся наследником престола. Но в основе его
успеха лежит злодеяние — убийство царевича
Димитрия. Через несколько лет после воцаре-
147
ния Годунова народ вспомнил об этом пре-
ступлении, которое и послужило поводом к
появлению лжедимитриев, к убийству семьи
Годуновых, к польско-литовской интервенции.
Советские историки, в частности, снима-
ют с Бориса обвинение в убийстве Димит-
рия. Но в соответствии с классовым подхо-
дом они считают причиной ненависти к нему
низов окончательное закрепощение крестьян.
Падение династии Годуновых послужило про-
логом к новому взрыву гражданской войны
против эксплуататоров, потрясшему феодаль-
ное государство до основания (это, по-ви-
димому, признается благом: раз государство
феодальное, то его и нужно трясти до основа-
ния). Недовольство масс было так велико,
что они поддержали «прямого ставленника
агрессивных кругов Речи Посполитой» Лже-
димитрия. Эти определения взяты из тома
Большой Советской Энциклопедии, изданного
в 1962 году. За прошедшие 30 лет снято
упоминание о реакционности литовско-поль-
ского государства. Зато Самозванцу сделан
упрек в политической неграмотности. В книге
Р. Г. Скрынникова «Далекий век», изданной
Лениздатом в 1989 году, читаем: «Самозва-
нец мог стать казацким предводителем, вож-
дем народного движения. Но он предпочел
сговор с врагами России».
Иначе говоря, окажись Самозванец по-
литически грамотным и морально устойчивым,
справедливая борьба народа с поработителя-
ми привела бы, возможно, к установлению
социалистического строя еще в начале XVII
века. Но поскольку вожди были людьми тем-
ными, да еще и призвали интервентов,
то «это вызвало рост национально-освобо-
дительной войны».
Почему нам должна быть крайне
интересна личность Бориса
Годунова?
Н. М. Карамзин был искренним привер-
женцем абсолютной монархии и верным слу-
гой династии Романовых. Поэтому вся его
трактовка событий, предшествовавших воца-
рению Романовых, была направлена на то,
чтобы принизить значение династии Годуно-
вых (фактически не состоявшейся). Чего стоит
хотя бы заключительная фраза главы о цар-
ствовании Бориса: «...имя Годунова, одного из
разумнейших властителей в мире, в течение
столетий было и будет произносимо с омерзе-
нием...» И ведь прав оказался Н. М. Карам-
зин, хотя он и сам повинен в жестоко
несправедливой оценке этого властителя.
Но в то же время Н. М. Карамзин
был безупречно честным историком. Поэтому
изложенные в «Истории» факты позволяют,
мне кажется, восстановить истинное величие
личности Бориса и его деяний, незаслужен-
но и чудовищно приниженных летописцами
и историками в угоду правящим группиров-
кам.
Ведь именно в годы правления Бори-
са Годунова Россия достигла необычайного
расцвета и могущества. После унизительного
поражения, которое потерпел Иоанн IV в вой-
не со Стефаном Баторием, был установлен
мир на границах западных (со шведами и
с Речью Посполитой), южных (мир с крымски-
ми татарами, усмирение бунта в Астраха-
ни) и восточных (Казань была спокойна, а
148
покорение Сибири завершено). Все это было
достигнуто без ущерба для российской госу-
дарственности, дипломатическими средства-
ми — хотя в то же время страна обладала
самой большой за свою историю армией
(полмиллиона воинов), отлично вооруженной
и организованной. После основания Архан^
гельска северные границы России впервые стаь
ли служить регулярным торговым, дипломати?
ческим и культурным контактам с Запад-
ной Европой. Годунов приобрел за границей
два морских корабля, которых раньше не было
у России. Он хотел организовать универси?
тет, первым из российских правителей посы-
лал боярских детей учиться за границу. Он
опирался на «провинциальную служилую мел?
коту».
Карамзин несколько раз отмечает внут-
ренний мир, царивший в государстве при
Федоре Иоанновиче (когда реально страной
правил Годунов), и в годы царствования
Бориса вплоть до появления Самозванца.
Прекратились дикие и бессмысленные крова-
вые побоища, которыми печально знаменито
имя Иоанна IV. Именно при Годунове в
России началось распространение книгопеча-
тания. Он заботился о благоустройстве сто-
лицы и провел городскую реформу в стра-
не, считая города очагами прогресса. Кто
еще в мире из правителей того времени
мыслил столь масштабно?
Во время жестокого голода, поразившего
страну, Годунов заставил феодалов продавать
запасы хлеба, раскрыл царскую житницу и
казну, из которой бедноте каждый день разда-
вали до 15 000 рублей — огромные деньги.
Борис был прекрасным оратором. То, что
ему ставят в вину выдвижение в царство-
вание Иоанна IV, во времена опричнины, на
самом деле свидетельствует как раз в его поль-
зу: будучи зятем Малюты Скуратова, находясь
при дворе, где доносы и наветы были нор-
мой поведения, Годунов смог ничем не запят-
нать себя! Уж будьте уверены, если бы был
хоть какой-нибудь компромат, его обязатель-
но выкопали бы многочисленные историки
последующих времен, традиционно предубеж-
денные по отношению к нему. Но Н. М. Ка-
рамзин смог лишь указать, что в последние
годы жизни Годунов зазнался, перестал выхо-
дить к народу и лично выслушивать его
жалобы, как это было принято в России.
Советские историки основной виной Году-
нова считают окончательное закрепощение
крестьян, то есть отмену Юрьева дня, в кото-
рый крестьяне могли переходить от одного
хозяина к другому. Возможно, это действи-
тельно было очень плохо — хотя никто не пред-
ставил нам в популярной литературе объектив-
ного политико-экономического анализа состоя-
ния России в конце XVI века. Но могла ли эта
мера послужить причиной падения династии
Годуновых? Никак нет. Хотя крестьян закрепо-
стили во время реального правления Бориса
Годунова, делалось это именем царя Федора
Иоанновича. На него и должен был быть на-
правлен гнев народный. А Годунов, наоборот,
в свое царствование частично или полностью
восстановил Юрьев день. Неужели столь чет-
кий политик и тонкий психолог не смог обеспе-
чить широкую пропаганду этого политическо-
го акта?
Могла ли стать причиной народного гне-
ва опала двух знатных боярских родов —
Шуйских и Романовых? Карамзин пишет, что
раздачей «гуманитарной помощи» во время roL
лода Борис «не обольстил россиян», и при-
водит слова летописца: «он в золотой чаше
подавал им кровь невинных». Но это откро-
венная ложь! Годунов первым из русских и,
кажется, вообще европейских правителей не
казнил не только знатных противников сво-
их, но поклялся вообще никого «не казнить
смертию», и сдерживал эту клятву до послед-
него года жизни, когда ему пришлось при-
менить террор против шаек грабителей.
Желая обвинить именно Годунова в
наступлении Смутного времени, Н. М. Карам-
зин вменяет ему в вину создание атмосферы
доноса и страхов. Но откуда взялся страх,
если, в отличие от недавнего времени
Иоанна IV, жертв таких доносов практи-
чески не было?
«Народ уже не любил Бориса...» Но ведь
это был законный, избранный всей Россией
царь. Разве любил народ кровавого, бес-
смысленно жестокого Иоанна IV, которого
он прозвал Мучителем? Вспомним, что имя
Грозного, принадлежавшее его деду (кото-
рый был действительно грозен для врагов
России), было несправедливо присвоено Иоан-
ну IV позже.
Карамзин подчеркивает, что Годунов не
принадлежал к роду Рюриковичей, что Мсти-
славские, Шуйские, Романовы имели больше
прав на престол. Тем гениальнее должен
был быть политик, сумевший в сложнейшей
борьбе подчинить себе Боярскую думу, до-
биться власти и использовать ее на благо
народа и государства.
Повинен ли Борис в убийстве Димитрия?
Советские историки однозначно утверждают,
что царевич в припадке эпилепсии зако-
лол себя сам ножичком, которым играл в
«тычку». Это версия государственной комис-
сии, посланной Годуновым для расследования
события. Историки прошлых лет, в том чис-
ле Н. М. Карамзин и особенно Н. И. Косто-
маров, приводят множество доводов в пользу
необъективности комиссии, а также доказа-
тельств, которые должны убедить нас в том,
что Годунов подослал к Димитрию убийцу.
Где истина? Нам ее не найти, ибо среди
множества свидетелей не было ни одного
действительного очевидца.
Но предположить с очень большой вероят-
ностью, что Годунов не виновен в убийстве,
можно хотя бы из соображений прагматиче-
ских. Как мог столь мудрый политик санк-
ционировать открытое нападение на возмож-
ного наследника престола среди бела дня?
В те времена была достаточно хорошо отра-
ботана практика «тихих» политических
убийств.
Неясные места и противоречия в
описании правления Годунова и
Смутного времени
После того, как царь Борис предстал
Перед нами как крупнейший правитель и по-
литик, становится совершенно непонятным,
почему он проиграл схватку с безвестным
Григорием Отрепьевым и допустил возникнове-
ние политической ситуации, которая привела
страну к гражданской войне, а семью Го-
дуновых к гибели. Возможный ответ на этот
вопрос содержится в той же «Истории».
Годунова свалила огромная бюрократиче-
ская машина управления страной, которая
с самого начала противилась его рефор-
мам. В жертву своей цели она принесла
благополучие страны и само ее существо-
вание поставила на карту. Попытаемся до-
казать это, начав с рассмотрения противо-
речий и неясностей, которыми полна исто-
рия тех лет.
Как смог беглый монах в одиночку
подготовить и осуществить свой заговор?
Когда Отрепьев «открылся» польскому князю
Вишневецкому, в доказательство своего цар-
ского происхождения он «раскрыл свою грудь,
показал золотой, драгоценными каменьями
осыпанный крест (вероятно, где-нибудь укра-
денный)». Где мог он украсть нательный
крест, достойный царской семьи?
Кто подкидывал по всей России грамо-
ты от Лжедимитрия — не польские же паны?
Как отважились 1500 человек его сторон-
ников, будучи «сбродом», выступить против
Годунова, который мог выставить полу-
миллионную регулярную армию?
Почему Борис был так медлителен в борь-
бе с Лжедимитрием? Как получалось, что
чиновники, которых он посылал против Само-
званца, один за другим переходили на сторо-
ну врага? Почему Лжедимитрию сдавались
без боя целые города, а вести о его победах
разносились «с неимоверной быстротой»?
Почему польский король Сигизмунд, по
всем официальным версия,м крайне заинтере-
сованный в успехе, практически не поддер-
живал Лжедимитрия первого, а затем и вто-
рого?
Карамзин прямо пишет: если бы Сигиз-
мунд помог Лжедимитрию II, Москва и не-
сколько других остававшихся не в его руках
городов русских не смогли бы устоять.
Почему, объявив всеобщую мобилизацию,
Борис смог собрать только 50 тысяч воинов
вместо полумиллиона? Чем объяснить бес-
толковые действия военачальников, наличие
«зломысленников» в войске и факты прямо-
го предательства в бою, остававшегося без-
наказанным?
И все же сила была на стороне закон-
ного царя. По признанию Н. М. Карамзи-
на, «только смерть Бориса и измена могли
исполнить мечты Самозванца». Как-то очень
вовремя произошли оба эти события. Году-
нову неожиданно стало плохо прямо во время
обеда со знатными иноземцами, и вскоре он
скончался. Симптомы скоропостижной смерти
удивительно совпадают с произошедшей поз-
же гибелью воеводы-героя Скопина-Шуйского,
вызванной отравлением (об этом совпадении
упоминает и Н. М. Карамзин).
Почему герой борьбы с Лжедимитрием,
воевода Петр Басманов, всячески обласкан-
ный и награжденный Годуновым, после смер-
ти Бориса вдруг (в самый ответственный
момент) изменил его сыну Федору и со всем
войском перешел на сторону Самозванца?
Если бояре, присягавшие юному Федору
Борисовичу Годунову, действительно пытались
его защищать от сторонников Лжедимитрия,
почему никто из них не пострадал? Как
получилось, что охрана и телохранители
все до единого покинули юного царя и вдовст-
вующую царицу? Как боярин Бельский, быв-
ший первым царедворцем при Иоанне IV,
«вдруг» оказался главным советником народа,
восставшего против законного царя? Почему
ГРИГОРИЙ РАМЕНДИК. СМУТНОЕ ВРЕМЯ — ВСЕ В ПРОШЛОМ?
он не препятствовал аресту и убийству цар-
ского семейства, дал разграбить и сломать
дома Годуновых, но смог остановить народ,
когда тот принялся громить «казенное» добро?
Как умудрился Самозванец добиться, что
инокиня Марфа, мать покойного царевича
Димитрия, признала в нем сына?
В целом польско-литовская интервенция и
народно-освободительное движение против ок-
купантов выглядят очень странно. Монахи
ТроицеДЗергиевой лавры в течение многих
месяцев отражали яростные атаки сторон-
ников Лжедимитрия II. Ожесточенно бились
жители Смоленска под руководством доблест-
ного князя Шеина и, не в силах устоять,
взорвали себя в соборе.
Но Москва была взята поляками без
боя. Бояре и чиновники не только не бежа-
ли, но с готовностью принимали должности и
звания, земли и деньги от польского короля
Сигизмунда.
Как смогли 7 тысяч польско-литовских
воинов удерживать Москву длительное время
против двухсот или трехсот тысяч ее жителей
и осаждавших русских войск под руководст-
вом князя Дмитрия Пожарского (тогда еще
только начинавшего свою героическую борь-
бу)?
Так в чем же виноват царь Борис?
Все отмеченные противоречия снимаются,
если предположить, что династия Годуновых
была смещена в результате грандиозного за-
говора. Но в чем заключалась его причина,
если объективно царь был действительно
очень хорош?
Трагедия Годунова состояла в том, что
он более чем на столетие опередил свое
время как идеями своими, так и методами
их реализации. Фактически Петр I провел
реформы, задуманные Годуновым (включая
даже бритье бороды у бояр). Делал он это
крайне жестокими мерами, не пощадив
даже жизнь собственного сына. А Годунов
пытался действовать гуманно, несмотря на
очевидное противодействие боярской вер-
хушки.
Но самое главное — после гибели динас-
тии Рюриковичей были более родовитые
кандидаты на российский трон: Мстиславские,
Шуйские, Романовы. Годунов смог захватить
лидерство и потеснить у трона других фаво-
ритов.
После смерти царя Феодора Борис окон-
чательно выиграл соревнование и был избран
на трон Российским Земским собором. Поче-
му же Боярская дума до самой коронации
противилась его утверждению?
Дело в том, что Годунов нарушил свя-
щенные законы местничества, по которым
распределение мест на военной, администра-
тивной и придворной службе зависело от
происхождения и служебного положения
предков, от постов, ранее занимаемых
претендентом, и лишь в последнюю оче-
редь — от его личных качеств и заслуг.
Однозначно определить «рейтинг» претенден-
тов было невозможно, потому занятие тех
или иных должностей десятилетиями со-
провождалось распрями, жалобами самому
царю, который обязан был все эти пети-
ции рассматривать. Н. М. Карамзин образно
пишет, как при Годунове, во время набе-
га на Москву крымских татар, бояре «слы-
шали топот коней ханских, а спорили о
воеводстве». В угоду законам местничества
приносились абсолютно все ценности — как
государственные, так и общечеловеческие.
Естественно, что боярская верхушка не
могла смириться с нарушением главного за-
кона, да еще при занятии первого места в
государстве!
Проиграв открытую борьбу за власть,
«лучшие люди» перешли к закулисным
интригам. Сложность состояла в необходи-
мости свержения законного царя, чего еще не
бывало в истории России. Если мои заклю-
чения верны, из них следует, что был задуман
и с ювелирной точностью реализован слож-
нейший механизм устранения Годунова от
власти.
Заговор против Годунова
до сих пор не раскрыт
Итак, народ должен был отвернуться
от Годунова не за опалу Романовых (по
Н. М. Карамзину) и не за закрепощение
крестьян (по советским авторам), а по науще-
нию боярской знати, на священные права
которой покушался Годунов, заняв трон и
проводя опасные для нее реформы.
Кому пришла в голову гениальная
(с точки зрения обеспечения успеха заговора)
мысль о самозванстве? Вряд ли самому
Отрепьеву. Бедный сын боярский Юрий
Отрепьев был сиротой и служил в доме у
Романовых, затем постригся в монахи и был
назван Григорием. После того, как его за-
вербовали заговорщики, Григорий, который
«оказывал много ума, но мало благоразу-
мия», стал болтать монахам, что станет ца-
рем. Слухи дошли до Годунова, и царь
велел отправить «безумца» Григория в
Соловки на вечное покаяние. Но кто-то
спас монаха от ссылки, помог ему бежать,
снабдил необходимыми сведениями о семье
Иоанна IV и «вещественным доказательст-
вом» — драгоценным нательным крестом.
В России после вторжения Лжедимит-
рия была организована мощная пропаганда
«правоты» его дела и успехов. А Годуно-
ва смогли изолировать от истинной ин-
формации о положении военных дел и о
настроениях в стране.
После того, как единственный оставший-
ся верным царю полководец Петр Басма-
нов отразил первый поход Лжедимитрия,
Годунов щедро наградил Басманова—дал
ему сан думного боярина, но совершил
роковую ошибку. Он оставил воеводу в
Москве, надеясь этим усилить лагерь своих
сторонников. Поэтому (или из боязни еще раз
нарушить законы местничества) ему пришлось
назначить главным воеводой своего врага
Василия Шуйского. Последний был руководи-
телем заговора (или по крайней мере одним
из руководителей). Шуйский побед, естествен-
но, не одержал. А Басманов, ранее героиче-
ски сражавшийся на поле брани, не устоял
в Москве перед хитросплетениями дворцо-
вых интриг и был завербован. В этом
состоял огромный успех заговорщиков, обес-
печивший им поддержку армии и практи-
чески решивший исход дела.
Возможно, в нужный момент Бориса уда-
150
лось отравить. Так или иначе, после скоро-
постижной смерти Годунова все фигуры были
мгновенно расставлены на места. Советниками
юного Фёдора Борисовича стали Мстислав-
ский. Василий и Дмитрий Шуйские и срочно
розвращенный из ссылки Бельский (все они
ч6ыли в немилости у Бориса).
О Романовых разговор особый. В любом
случае глава их рода, Федор Никитич, на-
сильно постриженный Борисом под именем
с^иларета, из-за своего сана не мог стать чле-
ном «Совета безопасности».
с Главным воеводой был назначен Басма-
нов. Он и повернул армию против закон-
ного наследника престола.
7 Бояре блестяще использовали саму ги-
бель Годунова, истолковав ее народу как Бо-
жий знак в пользу Самозванца.
Поскольку дела шли отлично, заговор-
щики даже не стали дожидаться вступления
Самозванца и Басманова в Москву, чтобы
потом возложить на них ответственность за
убийство царской семьи. Дезинформировать
юного царя труда не составляло.
Далее в Москве было организовано вос-
стание народа, как бы подстрекаемого
«гонцами Лжедимитриевыми». Руководители
заговора — Мстиславский, Василий Шуйский
и Бельский — даже поувещевали немного на-
род для отвода глаз, но так аккуратно,
что разъяренная толпа их не тронула, а
бросилась искать семью Годуновых в Кремль,
где предусмотрительно были убраны охрана и
телохранители.
Н. М. Карамзин гневно обличает патриар-
ха Иова, ставленника Бориса, в том, что
он «не имел мужества умереть за истину».
Но истина не интересовала абсолютно нико-
го из правящей боярской верхушки. На
поклон к Самозванцу поехал сам Василий
Шуйский, который в свое время был главой
комиссии, выяснявшей обстоятельства убийст-
ва Димитрия, и, следовательно, видел царе-
вича на смертном одре. Сговорившись с
Лжедимитрием, послали второстепенных лиц
убить юного царя, царицу Марию и Семе-
на Годунова, пользовавшегося влиянием. Дру-
гих членов семьи Годунова сослали. Заговор-
щики не повторили ошибки Годунова, кото-
рый не устранял физически своих врагов.
Для потомков придумали и подсказали
летописцам предписанную свыше необходи-
мость убийства жены и детей Бориса —
«кровь Димитриева требовала крови чистой».
Заговорщики убедили инокиню Марфу
признать Лжедимитрия своим сыном — этим
она способствовала осуществлению «божест-
венной мести». Марфа могла не знать истин-
ной причины гибели Димитрия, ибо она не
была на месте того рокового события. Но
у нее была и другая причина ненавидеть
Годуновых: Борис сослал ее близких родствен-
ников за организацию бунта в Угличе пос-
ле гибели Димитрия. Марфе, видимо, объясни-
ли, что в свое время от Самозванца
моЖ'но будет отречься — что она и сделала в
нужный момент.
Блистательно завершив первую часть
двухходовой комбинации, заговорщики приня-
лись за вторую. Теперь нужно было убрать
Самозванца. В народе был пущен слух,
что вовсе он не царевич, а беглый монах
Гришка Отрепьев. Раскопали даже его
родных.
Окрыленный успехами, Василий Шуйский
открыто выступил против Самозванца—и,
поспешив, чуть не поплатился головой.
Отрепьев оказался значительно умнее и ре-
шительнее, чем предполагали люди, которые
возвели его на трон. Он смог быстро овла-
деть ситуацией. Шуйского заговорщикам уда-
лось спасти с огромным трудом. Это сделала
все та же инокиня Марфа. Она убедила
Самозванца простить Шуйского, что он на
свою голову и сделал.
Затем боярам пришлось взяться за кро-
потливую, но привычную работу. По их науще-
нию и несмотря на предостережения своих
приближенных, Самозванец вернул Шуйского
из ссылки и даже сделал его своим первым
советником.
Чиновники, посылаемые Лжедимитрием
гонцами в Польшу, разносили слухи о том,
что он в действительности самозванец, и тому
подобное. Все эти действия являлись повто-
рением заговора против Годунова. Не изменил-
ся даже «почерк» заговорщиков. Вновь было
точно выбрано время военного выступления —
ждали провокации со стороны поляков после
свадьбы Самозванца с Мариной Мнишек, и
не ошиблись. Тут же против мнимого Димит-
рия была проведена уже открытая и масси-
рованная пропаганда, в то время как сам он
ничего не подозревал.
В решающую минуту Самозванец, как
ранее царевич Федор Годунов, остался без
охраны. Все вовлеченные в заговор вновь
продемонстрировали полное единомыслие.
Басманову (солдату, видимо, * достаточно
прямолинейному) совесть не позволила пойти
на второе предательство. Тем хуже для
Басманова — его изолировали вместе с Само-
званцем и на всякий случай поспешно
убили, несмотря на огромную заслугу в реали-
зации первого заговора (или именно из-за
этого — он был опасен, ибо обладал реаль-
ной военной властью, а в клан «избран-
ных» не входил).
Степень возмущения и бунта народа сно-
ва тщательно контролировалась. Во время
первой операции — по устранению Годуно-
вых — бояре спасли от разграбления госу-
дарственное добро, то есть то, что они
справедливо считали своим. Во время вто-
рой операции — по уничтожению Лжеди-
митрия — были спасены Марина Мнишек и
другие наиболее знатные поляки, чтобы в труд-
ный период не осложнить отношений с опас-
ным соседним государством.
Итак, справедливость (в соответствии с
канонами местничества) была восстановлена.
Первый на лестнице, Мстиславский, отказал-
ся от своих прав на престол. Вторым был
Василии Шуйский, и договоренность о его
восшествии на престол была, видимо, до-
стигнута заранее. Н. М. Карамзин деталь-
но описывает, как Шуйский готовил свое
«единодушное» избрание. Правда, в нем при-
нимали участие только жители Москвы —
то ли из-за нетерпеливости Шуйского, то
ли из боязни, что Великая Земская дума
отклонит его кандидатуру из-за откровенно-
го коллаборационизма.
Вроде бы все окончилось благополучно.
Завершив двухходовую комбинацию — убив
Федора Годунова и Самозванца,— Шуйский
должен был обеспечить восстановление мира
в стране.
Но совершенно неожиданно для заговор-
щиков отлаженный механизм дал сбой.
151
ГРИГОРИЙ РАМЕНДИК. СМУТНОЕ ВРЕМЯ — ВСЕ В ПРОШЛОМ?
Контроль за ситуацией сохранить не уда-
лось. У Шуйского объявились враги, которые
действовали по привычному уже сценарию:
вновь объявили о появлении Димитрия, под-
няли всю Южную Россию, «имели клевретов
в Москве». Новым Лжедимитрием стал дво-
рянин Молчанов, «гнусный убийца юного ца-
ря Феодора». Следовательно, он был участни-
ком первого заговора, то есть членом той
же «мафии», которая свалила Годуновых.
Воеводой новые заговорщики поставили
Ивана Болотникова. Затем Молчанов куда-то
запропастился, и Болотников требовал найти
«какого-нибудь Димитрия». Выискали безвест-
ного бродягу, который и вошел в историю
под именем Лжедимитрия II.
Произошел полный разлад: духовенство и
бояре были на стороне Шуйского, а купцы
и дворяне снабжали всем необходимым не-
приятеля.
Гражданская война спровоцировала-таки
прямую польско-литовскую интервенцию. Ока-
завшись меж двух огней — сторонниками
Лжедимитрия II и польскими интервентами,—
Дума была вынуждена пожертвовать царем
Василием Шуйским.
Синклит и толпы жителей торжественно
провожали гетмана Жолкевского, вождя ин-
тервенции, и с любопытством наблюдали,
как он увозит в плен их очередного за-
конного царя Василия.
Ситуация стала отчаянной. Всего само-
званцев было по меньшей мере семь, и
каждый опирался на какие-то военные силы.
Чтобы спасти положение, пришлось даже пой-
ти на военный союз со шведами, давними
противниками России.
Правящая верхушка готова была принять
в качестве нового царя и польского короле-
вича Владислава (правда, с условием его
перехода в Православную Веру), и отца его
Сигизмунда (уже без всяких условий), и
шведского принца Филиппа. А когда князь
Ляпунов поднял освободительное движение,
«что же сделало так называемое правитель-
ство, Боярская Дума? Донесло Сигизмунду на
Ляпунова, как на мятежника».
Чего не учли заговорщики?
Итак, правящая группировка, после
воцарения Годунова справедливо опасавшая-
ся за свою власть, осуществила грандиоз-
ный заговор, обеспечила гигантскую мани-
пуляцию общественным сознанием — и это
в отсутствие современных средств телекомму-
никаций, при фактически безграмотном наро-
де (тогда даже боярских детей в большинстве
не учили грамоте).
Заговорщики уничтожили Годуновых с.
помощью Лжедимитрия, а затем Лжедимит-
рия с помощью своего ставленника Шуй-
ского, по свидетельству Н. М. Карамзи-
на — ярого приверженца старых обычаев.
Одновременно была осуществлена и тщатель-
ная фальсификация документов, не позволив-
шая историкам [^течение столетий раскрыть
пружины заговора.
Почему же на завершающем этапе си-
туация полностью вышла из-под контроля та-
кой хорошо налаженной машины? Чего же не
учли власть предержащие, та самая Бояр-
ская дума, которая сидела в Москве при
всех царях — законных и незаконных,—
отнюдь не бедствовала при оккупантах и не
растеряла во всех перипетиях свои драго-
ценные кадры?
Мне кажется, что основная причина —
моральная. Люди того времени, и не только
в России, почитали две главные святыни —
Бога и Государя. Второй, которого можно
было лицезреть, становился даже важнее
первого — особенно после достигнутой Иоан-
ном IV (в результате многолетней борьбы
его и его предшественников) победы — цер-
ковные иерархи сделались ставленниками и
служителями власти светской.
Так вот, для того чтобы достигнуть
своей цели, боярская знать подорвала веру
народа в святость Государя. Да как и могло
быть иначе? Ведь людям пришлось на про-
тяжении года присягать последовательно
четырем государям, видеть выставленных на
Лобном месте для всеобщего обозрения
удавленных Федора Годунова и его мать,
затем там же окровавленный труп Само-
званца, присутствовать при выносе гроба
Бориса из усыпальницы русских царей —
Успенского собора, провожать в плен Васи-
лия Шуйского.
Столь жестокий и бесчеловечный под-
рыв моральных устоев общества мог окончить-
ся лишь тем, чем он окончился,— диким
бунтом и бессмысленной гражданской вой-
ной. Это, в свою очередь, нарушило геополи-
тическое равновесие сил, что не могло не
привести к иностранной интервенции. И вот
результат боярских козней — свидетельство
очевидца, приведенное Н. М. Карамзиным:
«Россию терзали свои более, нежели инопле-
менные: путеводителями, наставниками и хра-
нителями ляхов были наши изменники, пер-
вые и последние в кровавых сечах: ляхи,
с оружием в руках, только смотрели и смея-
лись безумному междоусобию. В лесах, боло-
тах непроходимых россияне указывали или
готовили им путь и числом превосходным
берегли их в опасностях... Сердце трепещет
от воспоминания злодейств...»
Учат ли уроки истории?
Для того чтобы сместить неугодную пра-
вящей верхушке династию, бояре ввергли
богатую и процветающую страну в жесточай-
ший кризис, гражданскую войну, полный бес-
предел и разруху.
Обманув народ, можно поднять его про-
тив той или иной политической силы; но,
подрывая его нравственные устои, политики
потеряют в конце концов контроль над раз-
рушительной силой, вызванной ими к жизни,
и навлекут бедствия, неожиданные для себя
и гибельные для огромного множества лю-
дей.
Аналогии с другими смутными периода-
ми нашей истории очевидны. Они приводят
к определенной закономерности, если вспом-
нить слова знаменитого русского поэта
Александра Блока. В 1918 году он состоял
в комиссии по расследованию преступлений
царизма (была и такая, хотя вспоминать
об этом сейчас некстати). Под впечатлением
работы в этой комиссии А. Блок написал
коротенькую фразу, которой можно выразить
государственное устройство нашей страны на
протяжении столетий — во всяком случае с
XVI века до 1992 года включительно: «Рос-
152
сией правят столоначальники». Они создавали
и реализовывали многочисленные законные и
незаконные порядки управления страной.
Собственно, понятия «партократия», «номен-
клатура» есть реализация того же местни-
чества, трансформированного с учетом новых
условий, иногда с точностью до наоборот —
например, в советский период происхождение
желательно было иметь пролетарское, а не
боярское. Но личные качества претендента
на ту или. иную должность продолжают
оставаться на последнем месте.
Насколько страшными и губительными
для страны могут быть деяния столоначаль-
ников, показывает история Годунова и Смутно-
го времени. Разгромив страну и добившись,
казалось бы, победы — посадив на престол
«правильного» царя Василия Шуйского,—
бояре потеряли контроль над ситуацией.
И не могли не потерять при всей тон-
кости политических интриг — ибо они не
хотели и не могли учесть интересов страны,
того самого народа, от имени которого они
неизменно выступали.
За историю нашей страны столоначаль-
ников удалось полностью смейить, по-види-
мому, лишь однажды — в результате октяб-
ря 1917 года. Но чем это закончилось,
общеизвестно.
По прошествии полутора лет после путча
августа 1991 года мы наконец поняли, что
и на этот раз столоначальники устояли —
как всегда, пожертвовав своей верхушкой,
наиболее примелькавшейся.
Как мы видели, в далекие годы конца
XVI — начала XVII века для того, чтобы
сбросить правителей, народ лишили веры в
царя. И хотя вера в Бога сохранилась,
это не помогло сохранить моральные устои.
Современная «демократическая» власть,
сокрушив коммунистическую идеологию, не
дала вовсе никакой. Нам предложили еще по-
туже затянуть пояса и строить капитализм
с теми же усердием и безысходностью,
с какими мы строили коммунизм. Но ведь
так нельзя! Вот мы и имеем новое смутное
время, озаренное пожаром национализма. Это
тоже следствие политики безыдейности. Ведь
национализм — это самая простая, понятная
и наглядная форма идеологии, прекрасно
заполняющая идеологический вакуум. Невы-
полнение экономических и политических обя-
зательств, неслыханная преступность, в об-
щем, полный беспредел — прямое и обязатель-
ное следствие политики власти, низвергаю-
щей святыни, но не создающей новых.
Заигрывания бывшей партийной номен-
клатуры с нынешними представителями се-
мейства Романовых и с церковью вряд ли
помогут вернуть людям поруганные святыни.
В конце века нам хотят привить в точ-
ности то, что было отнято в его начале.
Но выглядят эти усилия, простите меня,
опереточно. Вот и носит молодежь крестик
просто вместо комсомольского значка, а в ре-
лигии мы разбираемся так же плохо, как
совсем недавно — в марксизме-ленинизме.
Смутные времена случались в истории
нашей страны не раз. В один из таких
периодов был написан древнейший памятник
русской литературы, философии и публицисти-
ки — «Слово о полку Игореве», страстный
призыв к единению лучших сил общества
во имя спасения России.
В новое смутное время народу необхо-
дим новый автор «Слова о полку Игореве».
Но, увы, пока он не появился...
ГРИГОРИЙ РАМЕ И ДИ к. СМУТНОЕ ВРЕМЯ - ВСЕ В ПРОШЛОМ?
Из ПОЧТЫ «Москвы»
ПРОТЕСТАНТСКАЯ АГРЕССИЯ В РОССИИ
Перед нами листовки евангелиста Билли
Грэма «Возрождение-92». На трех с лишком
страницах бумаги удлиненного размера эта
евангелическая группа просит заинтересован-
ных ею молиться об успехе своей миссии и
одновременно благодарит Бога за осущест-
вившиеся достижения. Увы, они невольно вы-
зывают содрогание при виде, каких размеров
достигла погоня всяких еретиков и сектантов
за русскими душами.
Располагающая почти неограниченны-
ми материальными средствами группа Билли
Грэма получила в Москве трехэтажное зда-
ние, в котором работает 70 человек. Мини-
стерство путей сообщения зафрахтовало для
этой сектантской группы транспорт в 12 са-
мых крупных городах России.
Грэм ездит с большим количеством слу-
жащих, технического оборудования (громко-
говорители, лампы, оркестр, хор) и горой
литературы на русском языке.
Бюллетень Грэма сообщает, что помимо
множества афиш и листовок, а также пропа-
ганды их сборищ через радио, телевидение,
раздачу литературы в автобусах и метро —
Грэм разослал еще и множество приглашений
по частным адресам. Он надеется на толпу в
четыре с половиной миллиона слушателей!
Чтобы приглашение попало в каждую семью, у
него имеется армия добровольцев, которая
разносит листовки и заполняет ими почтовые
ящики.
В Москве Грэм организовал курсы «Хри-
стианская жизнь и свидетельство» для так на-
зываемых «душепопечителей», то есть соблаз-
ненных в сектантство, которым предстоит и
других тянуть на дно адово.
Как группа Билли Грэма, так и множест-
во различных сект, особенно баптисты, при-
влекают к себе легкой возможностью спасе-
ния. Без какой-либо догматики, особых молитв
и поста, надо только «поверить в личного спа-
сителя Иисуса», быть уверенным, что «Он тебя
любит», и после этого уже ни о чем не беспоко-
иться — спасение при таких условиях гаранти-
ровано!
«Церковные новости» № 6 (29)
153
ЛЕОНТИЯ САВЕЛЬЕВ
ЗАПИСКИ
ПО РУССКОЙ
ФИЛОСОФИИ
III, РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Славянофилы
В истории человеческой мысли учение
славянофилов являет собою не только
нечто великое, сокровенное и непостижи-
мое для большинства исследователей,
славянофильство — это вновь открытая
целая цивилизация...
Богословие и философия, этика и эс-
тетика, история и социология, экономика
и право, антропология и этнография, ли-
тературная теория и критика, художест-
венное творчество и фольклористика —
таков неполный перечень предметов,
входящих в круг творческих интересов
и занятий славянофилов.
«Они — плоть от плоти и кровь от кро-
ви русской земли, русской истории, рус-
ской души... Живым источником их само-
сознания национального и религиозного
была русская земля и восточное Право-
славие, неведомое никаким Шеллингам,
никаким западным людям. Славяно-
фильство довело до сознательного, идео-
логического выражения вечную истину
православного Востока и исторический
уклад русской земли, соединив то и дру-
гое органически. Русская земля была для
славянофилов прежде всего носительни-
цей христианской истины, а христианская
истина — в Православной Церкви.
Славянофильство означало выявление
Православного христианства как особого
типа культуры, как особого опыта рели-
гиозного,* отличного от западнокатоличе-
ского и потому творящего иную жизнь»
(Бердяев Н. А.).
Казалось бы, по логике вещей, сла-
вянофильство в России должно быть уже
давно школьным хрестоматийным уче-
нием, всеобщим и обязательным. Однако
фундаментальное исследование по твор-
честву славянофилов вряд ли появится
в нашем приближающемся к концу
тысячелетии. А оно сегодня так жизненно
необходимо, и не только для воспитания
правильного национального мировоззре-
ния, но и для разрешения насущных
народнохозяйственных проблем.
Отвечая на вопрос, почему великое
учение славянофилов не стало достоя-
нием народного сознания, Бердяев писал
в 1911 году: «Безрелигиозное и дена-
ционализированное сознание не в силах
было того сделать,— славянофильство
выпадало из поля зрения. Лишь рели-
гиозное и национальное возрождение
в силах понять славянофильство и оце-
нить его. Я верю, что оно начинается...».
Но оно тогда не началось, и нащему
народу, чтобы выстрадать возможность
Продолжение. Начало — № 2, 3.
ш
национального возрождения, — предстоит еще долгий тернистый путь. А народ
и тогда продолжали... «просвещать» таким чтивом, как откровенно клеветническая
статья о славянофильстве Милюкова, помещенная в Энциклопедическом словаре
Брокгауза и Ефрона.
Совсем не по-христиански проявлял неприязнь к сердцу славянофильской
философии — Хомякову — прокатолически настроенный Вл. Соловьев.
Как верный сын своего рационалистического времени, ученейший отец Павел
Флоренский пытался обвинить иррационалиста Хомякова в недостаточном
православии.
Вызывает недоумение и странная позиция, занимаемая в этом вопросе Бер-
дяевым, давшим достаточно правильную оценку славянофильству, но как бы для
того, чтобы использовать эту «правильность» для... унижения исторического
прошлого своего народа. «Славянофильство — первая попытка нашего само-
сознания, первая самостоятельная у нас идеология»,— пишет без стыда Бердяев,
как будто на Руси не было ни национального самосознания, ни собственной
идеологии, ни митрополита Илариона, ни Сергия Радонежского, ни Ивана Гроз-
ного... «Славянофилы,— считает он,— и были первыми русскими европейцами...
которые оказались на высоте европейской культуры». А.разве митрополит
Климент Смолятич, Иосиф Волоцкий, митрополит Петр Могила, Татищев, Ломоно-
сов, Карамзин, Радищев и многие другие не были «на высоте европейской
культуры»? Говоря о войне 1812 года, Бердяев отмечает, что в «ней родилось
национальное самосознание». Почему «родилось», а не возродилось? Неужели
можно забыть и о провозглашении Москвы Третьим Римом, и о Куликовской битве,
и о Святой Руси в древний период нашей истории! «Смешно было бы отрицать,—
продолжает Бердяев,— западные влияния на славянофилов». Конечно, «смешно»,
ибо это «влияние» было наподобие того, какое оказывает на быка красная
тряпка. Когда подобные суждения об оригинальнейших мыслителях мира —
славянофилах — исходят от Вл. Соловьева, Флоренского, Бердяева и других
отечественных комментаторов, так и хочется крикнуть: остановитесь! Кому это
выгодно? Что же касается «влияния», то ни один философ мира не был свободен
от «влияния» предшествующего учения. Так почему же это «влияние» применяется
только при исследовании творчества наших философов и «нашими» же?.. Ведь
философия славянофилов, как отмечает сам Бердяев, была не чем иным, как
отражением религиозного опыта «всего русского народа за тысячелетнюю его
историю, религиозного опыта восточного Православия, претворенного в русской
душе. В основе славянофильства лежит именно русское Православие, а не
византийское, особый национально-психический тип веры». Уже различие в одном
только возрасте двух наций, греческой и русской, обусловливало неодинаковое
религиозное восприятие. Все недостатки, свойственные юности, сторицей
компенсировались свежестью восприятия и нравственной неповрежденностью
русского национального духа. К нашим христианским «росткам», совершенно
неведомым утомленным софистикой грекам, относились и нестяжательство,
и стремление к евангельской простоте, жажда справедливости, жажда соборности,
и демократизм в отношениях между людьми, и «преобладание единства любви
над единством авторитета, нелюбовь к государственности, к формализму,
к внешним гарантиям, преобладание внутренней свободы над внешним
оформлением, патриархальное народничество и т. п. Св. Сергий Радонежский
и Нил Сорский, русские старцы, русские юродивые, все своеобразие хри-
стианского опыта на русской почве — все это отпечаталось на славянофильстве...
Есть коренное своеобразие у славян вообще, у русских в частности. Своеобразие
это идет со времен язычества, составляет нашу естественную плоть и кровь,
наше отчество по естеству, а не по духу.
...Не только восточноправославным христианством жизненно питалось славяно-
фильство, но и русским бытом... всем тысячелетним укладом русской жизни.
В первооснове этого источника лежит исконное русское язычество, язычество,
просветленное христианской правдой»,— совершенно справедливо отмечает на
этот раз великий путаник Бердяев.
Учение славянофилов было выстрадано болью русских сердец... Русскому
народу, писал Герцен,— «надо было противопоставить нашу народность против
онемеченного правительства и своих ренегатов». Славянофилы смотрели на
национальное возрождение России сквозь призму космических мессианских задач.
Не только в плане реальной возможности выхода России из тупика европей-
ского духовного кризиса, но и в плане спасения всего Человечества от духовно-
нравственного разложения.
Для здорового религиозного и социально-политического развития челове-
чества «нужно,— писал И. Киреевский еще в 1829 году,— особенное средоточие,
155
нужен народ, который бы господствовал^ над другими своим политическим
и умственным перевесом. Вся история новейшего просвещения представляет
необходимость такого господства: всего одно государство было, так сказать,
столицею других, было сердцем, из которого выходит и куда возвращается
вся кровь, все жизненные силы просвещенных народов. Италия, Испания,
Германия (во время реформации), Англия и Франция попеременно управляли
судьбою европейской образованности». Сегодня же мир находится в каком-то
нравственно-духовном оцепенении. Ни одна из западноевропейских стран не спо-
собна уже стать ведущей державой мира. И потому, продолжает И. Киреевский,
у нас есть все основания надеяться и мыслить о «великом назначении
нашего отечества» в деле спасения Европы и всего человечества. Этой мессиан-
ской цели со временем будут подчинены все остальные части славяно-
фильской идеологии. По своей глубочайшей сущности идея о великом предназна-
чении России — чисто религиозная и чужда национальных амбиций. И то, что ее
отзвуки дошли до нас из глубокой древности, есть веское основание считать
ее семенем Провидения, посеянным в душах наших далеких предков. Славянофилы
только придали этой мессианской идее логико-историческое обоснование.
Изучение истории было нацелено у славянофилов на поиск устойчивых
факторов, влияющих на исторический процесс. Несмотря на роль личности в исто-
рии, она не является устойчивым фактором. Ибо «бессильна самая сильная
личность... против логической строгости исторических начал». Что же касается
природно-климатических факторов, то их влияние на ход истории «весьма отно-
сительно и все время уменьшается». Таким устойчивым фактором может быть
только народ, только он и есть «единственный и постоянный действова-
тель истории» (Хомяков А. С.).
Но и этот постулат не снимает вопроса: какой народ, точнее, благодаря
какому сущностному признаку он становится «действователем истории»? Эко-
номика, политика (государственное устройство), технический прогресс — все
это следствия причины и не играют решающей роли в истории, так как относятся
к явлениям преходящим и не имеющим устойчивости. И потому все эти явления
не составляют сущностного отличия племен. Не отличаются друг от друга народы
и по биологическим (расовым) признакам. Главное же их сущностное (внутрен-
нее) различие состоит в степени их нравственности, в мировоззрении и психи-
ческой «физиономии» племени. Вот эти-то признаки и составляют, по учению сла-
вянофилов, степень духовности, определяющей сущность того или иного
народа (племени). Сама же степень духовности обусловлена верою как всего
народа, так и каждого человека в отдельности. «Вера,— утверждает Хомяков,—
составляет предел его (человека.— Л. С.) внутреннему развитию. Из ее круга
он выйти уже не может, потому что вера есть высшая точка всех его помыслов,
тайное условие его желаний и действий, крайняя черта его знаний».
Все, что совершается в истории, отмечает Хомяков, совершается на языке
Веры. Все факторы, влияющие на исторический процесс — природно-климати-
ческие, социально-политические, экономические,— подчинены одному началу и об-
ратно действуют на него. Этим началом, духовной основой жизни и культуры
является Вера. Значение этого начала таково, что если сегодня не будет Веры,
завтра не будет нравственности. А у народа, у которого сегодня нет нравствен-
ности, завтра не будет хлеба.
В славянофильском понимании народа не только как «единственного
и постоянного действователя истории», но и как цельного организма, способного
«организовываться» по законам своей внутренней жизни, содержится серьезное
научно обоснованное разоблачение концепции «иноземного просвещения».
Всякое заимствование всегда начинается с внешнего подражания и с того, что
легче воспринимается, то есть со всего плохого. Это — во-первых. Во-вторых,
преклонение перед чужеземным, как правило, сопровождается забвением
и охаиванием отечественного, а все это не может не служить препятствием
к сохранению и изучению всего лучшего из национальной культуры — богатейшего
достояния, хранимого и создаваемого народом в течение многих веков.
Расчет западников был на то, что «полнейшее усвоение иноземной образован-
ности может со временем пересоздать всего русского человека... и тогда вся сово-
купность образованности нашей придет в согласие с характером нашей литерату-
ры... Стоит ли опровергать такое мнение?» «Ложность его...— пишет И. Киреев-
ский,— очевидна без доказательства. Уничтожить особенность умственной жиз-
ни народной так же невозможно, как невозможно уничтожить его историю...
Другое мнение... заключается в безотчетном поклонении прошедшим формам
нашей старины и в той мысли, что со временем новоприобретенное европей-
ское просвещение опять должно будет изгладиться из нашей умственной жизни
156
развитием нашей особенной образованности». Оба мнения одинаково ложны,
ибо «всякая форма жизни, однажды прошедшая, уже более невозвратима, как та
особенность времени, которая участвовала в ее создании». Только что приведенные
строки И. Киреевского не только говорят о всей несостоятельности воспитания
нового человека в чужих и чуждых ему началах, но и предупреждают возмож-
ность вульгарной интерпретации славянофильского учения в будущем. Однако
и то и другое, к сожалению, свершилось: и воспитание нового человека, и вуль-
гаризация учения. И все это делалось несмотря на то, что славянофилы не
только не отвергали все европейское, но и подчеркивали всю вредность такого
отвержения. Обращение России к «народности», к самобытному национальному
пути развития понималось славянофилами «как высшая ступень образованности,
а не как душный провинциализм». Более того, наши мыслители были уверены,
что западное просвещение не могло не принести и известной пользы. «Европа
не догадывается,— писал незадолго до своей кончины И. Киреевский,— сколько
добра извлечет Россия из того зла, которое она думает ей нанесть... эти
страдания очистительные; эта болезнь к здоровью... Ужасно, невыразимо тяжело
это время: никакою ценою нельзя купить того блаженства, чтобы русский право-
славный дух — дух истинной христианской веры — воплотился в русскую общест-
венную и семейную жизнь! А возможность этого потому только невероятна,
что слишком прекрасна!»
"Западники сороковых — пятидесятых годов прошлого столетия, в отличие от
современных, не были космополитами. Например, Белинский писал, что в отноше-
нии национального вопроса он «скорее готов перейти на сторону славянофилов,
нежели остаться на стороне гуманистических космополитов». Но их (западников)
не вина, а беда состояла в том, что они не знали России, ее прошлого,
неисчерпаемых сокровищ «всякой правды и добра», сокрытых в русской старине.
А без изучения прошлого, «плодов нашей прежней жизни», невозможно строить
прогнозы относительно будущего, ибо «направление будущего,— писал
Хомяков,— почти вполне зависит от понятия настоящего о прошед-
шем». А наше прошлое не только не лишает смысла русскую историю, но на-
против, свидетельствует о наших явных преимуществах в древности и перед
историей других народов, и перед современностью.
Славянофилы вовсе не идеализировали русскую старину, но они в отличие
от западников ее знали. «Что же нам делать,— вопрошает Хомяков у за-
падников,— с сельскими протоколами... свидетельствующими о грамотности про-
стых людей Древней Руси?.. Что делать с судом присяжных, который су-
ществовал в северной и средней России?.. Что делать с песнями, в которых
воспевался быт крестьянский?.. Что делать с отсутствием крепостного права,
если только можно назвать правом наглое нарушение всех прав?»
Пристальный интерес славянофилов к русской истории был обусловлен стремле-
нием составить на основании исторических предпосылок программу будущего
развития России. Они смотрели на будущую русскую жизнь как на живое
дерево, связанное с прошлым своими глубинными корнями, и вся их научная
деятельность была проникнута сыновней заботой об одном — как бы не повре-
дить корни этого дерева.
Славянофилы глубоко сознавали, что экстремизм сторонников западного
просвещения нес в себе большую для народа опасность. И Хомяков не слу-
чайно пророчески предостерегал, что изображение русской жизни в виде
некоего «хаотического брожения» формально дает «право» безбоязненно экспери-
ментировать с народом как с подопытными кроликами, не считаясь с истори-
чески сложившимся укладом народной жизни. Если вся русская жизнь —
«хаотическое брожение», то не страшны даже самые сумасбродные преоб-
разования, ибо «хаоса не испортишь». Вот этого славянофилы больше всего
и боялись. Отсюда и исходила та эмоциональность, с которой они отрицали
положительный смысл всех без исключения преобразований, шедших вразрез
с Православной Верой, нравами и обычаями народа, преобразований, не под-
готовленных всей предшествующей жизнью народа.
Несостоятельность сторонников западного просвещения состояла еще и в том,
что они не только не знали корней истории и характера русского исторического
развития, но и истоков и характера «просвещения» Европы. А ведь если срав-
нить характер образованности и степень духовности Запада и России, то не
признать превосходства России над странами Западной Европы будет невоз-
можно.
Там Римская церковь, здесь Церковь Православная. Там богословие приняло
характер рассудочной отвлеченности, здесь оно «сохранило внутреннюю цель-
ность духа; там раздвоение сил духа и разума — здесь стремление к их
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
557
живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепле-
ния понятий — здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения
самосознания к сердечной цельности и средоточению разума; там искание наруж-
ного, мертвого единства — здесь стремление к внутреннему, живому; там Церковь
смешалась с государством, соединив духовную власть со светскою...— В Рос-
сии она осталась не смешанною с мирскими целями и устройством;., там искус-
ственная связь рыцарских замков с их принадлежностями составляет отдель-
ные государства — здесь совокупное согласие всей земли духовно выражает
неразделимое единство; там поземельная собственность — первое основание
гражданских отношений — здесь собственность только случайное выражение
отношений личных;., там наклонность права к справедливости внешней — здесь
предпочтение внутренней; там юриспруденция стремится к логическому кодексу —
здесь вместо наружной связности формы с формой ищет она внутренней связи
правомерного убеждения с убеждениями веры и быта; там законы исходят
искусственно из господствующего мнения — здесь они рождались естественно,
из быта;., там волнение духа партий — здесь незыблемость основного убеждения;
там прихоть моды — здесь твердость быта; там шаткость личной самозакон-
ности — здесь крепость сёмейных и общественных связей; там щеголева-
тость роскоши и искусственность жизни — здесь — простота жизненных
потребностей и бодрость нравственного мужества; там изнеженность мечта-
тельности — здесь здоровая цельность разумных сил; там внутренняя тре-
вожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном совершен-
стве — у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосозна-
ния при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требова-
тельности нравственного усовершения; одним словом, там раздвоение духа,
раздвоение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение сосло-
вий, раздвоение общества, раздвоение семейных прав и обязанностей, раздвоение
нравственного и сердечного состояния, раздвоение всей совокупности и всех от-
дельных видов бытия человеческого, общественного и частного; в России, на-
против того, преимущественное стремление к цельности бытия внутреннего и
внешнего, общественного и частного, умозрительного и житейского, искусствен-
ного и нравственного. Потому, если справедливо сказанное нами прежде, то
раздвоение и цельность, рассудочность и разумность будут,— заключает И. Ки-
реевский,— последним выражением западноевропейской и древнерусской образо-
ванности».
И все-таки даже славянофилы смотрели на развитие России с мерилом
общеевропейского стандарта. Иначе бы И. Киреевский не задавал себе вопрос:
почему при значительно большей духовности «образованность русская не раз-
вилась полнее образованности европейской прежде введения в Россию просвеще-
ния западного? Отчего не опередила Россия Европу? Отчего не стала она во
главе умственного движения всего человечества, имея столько залогов для
правильного и всеобъемлющего развития духа?» Сегодня видна вся непра-
вомерность таких вопросов. В России XVIII и начала XIX века при
традиционно высоком уровне духовно-нравственного состояния народа был самый
высокий в Европе и жизненный уровень. Согласно исследованиям академика
Струмилина, в XVIII и первой половине XIX века заработная плата российских
рабочих была значительно выше, чем западноевропейских. Имеется в виду
реальная оплата — с учетом расценок труда и стоимости основных жизненных
средств. Примерно об этом времени писал и немецкий ученый А. Гакстгаузен,
отмечая, что «ни в одной стране заработная плата... не достигает такой высоты,
как в России»1.
Применяя традиционно русскую артельную форму организации труда, ли-
шенную иерархических структур и авторитарности, Россия уже в 1730-х годах
обогнала по производству металла Англию, ведущую тогда страну в железодела-
тельной промышленности. Во второй половине XVIII столетия Россия занимала
первое место в мире по выплавке чугуна.
Однако пребывание на посту канцлера России в течение сорока лет русофоба
и космополита Нессельроде и «онемеченное,— по выражению Герцена,— пра-
вительство» — сделали свое дело. И Россия примерно с середины 20-х годов
прошлого столетия начинает экономически отставать от ведущих стран Запада.
Возникшая из идеалов Православия русская община стала, по утверждению
славянофилов, вторым после Православия «началом» русской жизни. Основные
принципы жизни общины сводились к следующему:
1.	Любовное отношение к труду как к высшей нравственной потреб-
ности.
2.	Доброжелательное отношение ко всем членам общины.
158
3.	Нестяжательный образ жизни и презрение к тем членам общины, которые
имеют страсть к богатству.
4.	Соблюдение принципа социальной справедливости, одинаковой для всех
членов общины.
5.	Любовь к земле-кормилице и бережное отношение к природе.
6.	Соблюдение коренных русских обычаев и традиций.
7.	Круговая порука, где каждый член общины ручался за всех, все вместе
за каждого.
Жизнь русского крестьянина в общине была надежной гарантией его нрав-
ственности, поскольку все члены общины знали друг о друге все. Община
была идеальной формой совместной жизни на христианских духовно-нрав-
ственных началах, институтом самоуправленияи народовластия, решающего
личные и общинные вопросы. Община была живой клеткой русского народного
организма, исторически противостоящей европейскому индивидуализму, обществу
всеобщей вражды, в котором «человек человеку — волк».
Другим феноменом русской истории были и есть, по учению славянофилов,
особые отношения между Церковью, общиной и государством,
в корне отличные от западноевропейских. Православная Церковь в отличие
от католической не только не имела притязаний на светскую власть, но сама
предоставила самостоятельность и государственной власти с ее внешними юри-
дическими установлениями, и общине с ее внутренними нравственными законами
«племенной стихии», просветленными светом Христа. Община, являясь внутри
себя как бы автономным самоуправлением, так же оставляла за государствен-
ной властью решающие права на все политические акции, если они не касались
судьбы общины или каждого в отдельности ее члена. Во всех других случаях
община сохраняла за собою право только «совещательного голоса».
В сохранении этого древнего многовекового гармоничного равновесия в от-
ношениях между Церковью, общиной и государством славянофилы видели
главнейшее условие окончательного торжества православного просвещения.
Вне Церкви, вне истинной Веры даже самые мудрые и совершенные госу-
дарственные установления не спасают общество от духовно-нравственной дегра-
дации. Ибо государство устанавливает только «среднюю нравственную высоту,
ниже которой,— как отмечает Хомяков,— стоят многие его члены (что доказы-
вается преступным нарушением самых мудрых его законов) и выше которого
всегда стоят некоторые (что доказывается последующим усовершенствованием
закона). Такова причина — почему общество не может допустить слишком
быстрых скачков в своем развитии. Закон, слишком низкий для него, оскорбляя
его нравственность, оставляется без внимания; слишком высокий — не понят
и остается без исполнения. Между тем каждый христианин есть в одно и то же
время гражданин обоих обществ, совершенного, небесного — Церкви и не-
совершенного, земного — государства. В себе совмещает он обязанности двух
областей, неразрывно в нем соединенных, и при правильной внутренней и духовной
жизни переносит беспрестанно уроки высшей в низшую, повинуясь обоим».
«Закон» и «обычай». Это стержневые категории учения славянофилов, и через
их противопоставление проходят в той или иной форме все их труды по со-
циологии, праву, истории, экономике и философии.
На противопоставлении «закона» и «обычая» основана славянофильская кри-
тика «правового государства», в котором совесть заменяется законом
и вся идеология которого замешана на Ветхом Завете. Духовно опустошенный
и нравственно деградировавший Запад ищет спасения в законе. Русский же
идеал выше, хотя в тысячу раз труднее и непрактичнее, он проникнут заботой
о такой форме государства, где было бы как можно больше простора для
внутренней жизни человека. Ибо начало закона есть грех, начало же хри-
стианства есть освобождение от закона и внутренняя свобода. Жизнь в общине
или в семье есть антипод правового государства. Что может из себя пред-
ставлять семья, в которой все отношения между ее членами строятся не на
нравственных началах, не на обычае, а на правовых конституционных поло-
жениях? Или жизнь в общине: где как не в ней наиболее полно развиваются
нравственные начала в человеке? «Мир (то есть община.— Л. С.),— писал
Хомяков,— для русского крестьянина есть как бы олицетворение его обществен-
ной совести, перед которой он выпрямляется духом. ...Русский человек, порознь
взятый, не попадет в рай, а целой деревни нельзя не пустить». Замешанное
на идеях Ветхого Завета и индивидуализма, правовое государство выгодно
только нравственно неполноценному человеческому сообществу. Таков был суро-
вый приговор славянофилов правовому государству. Отрицали они и правомер-
ность каких-либо политических решений по большинству голосов. Сейчас трудно
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
159
найти того, кто бы считал, что истинность тех или иных положений науки
можно определить голосованием. Славянофилы же раздвинули рамки этой
аксиомы, перенеся ее в область социально-политическую. И в этом есть зерно
большой правды, ведь политика — тоже наука.
«Закон и обычай,— писал Хомяков,— управляют общественною жизнью наро-
дов. Закон, писанный и вооруженный силою принудительною, подводит под
условное единство разногласие частных воль. Обычай, неписаный, безоружный,
выражает собою самое крепкое единство общества».
Что же касается самих законов, то славянофилы вовсе не отрицали их
необходимости и значения. Они выступали лишь против их абсолютизации,
против того, чтобы совесть подменялась законом. Закон, во-первых, не панацея
от зла, он не ограждает от произвола нравственно нечистоплотных сторон-
ников закона. Во-вторых, любое законодательство ограничивает действие не
только отрицательных, но и положительных форм жизни.
Обычай же — это тоже закон, но только наполненный нравственным со-
держанием и проверенный многовековым опытом народа.
Наука и жизнь. Соотношение между этими понятиями решается в духе
того же противопоставления «закона» «обычаю». Нашим мыслителям непонят-
но, почему на Западе стараются не замечать такую простую истину, что не
наука предшествовала жизни, а жизнь всегда и везде «предшествовала науке,
и наука бессознательно отражала то прошедшее, над которым часто смеется...
Так все социалистическое и коммунистическое движение с его гордыми,— по
мнению Хомякова,— притязаниями на логическую последовательность есть не
что иное, как жалкая попытка слабых умов, желавших найти разумные формы
для бессмысленного содержания, завещанного прежними веками. Впрочем, эта
попытка имеет свое относительное достоинство и свой относительный смысл в
той местности, в которой она явилась; нелепо только верование в нее и воз-
ведение ее до общих человеческих начал». Жизнь показала безусловную пра-
воту славянофилов в этом вопросе.
Жизненность и общественных институтов; и общественных отношений зави-
сит, по учению наших мыслителей, от того, возникли ли они естественно, сти-
хийно, органически из самой жизни, или они являются искусственным изобре-
тением человеческого разума, энергией заблуждений, «желанием найти разумные
формы для бессмысленного содержания». Что же касается представителей со-
циалистического и коммунистического движения на Западе, то они, по мне-
нию Хомякова, только потому «вертятся в безысходном круге... что идея общины
им недоступна».
Как бы ни было плохо французское общество, достояние которого есть
«тесная рассудочность, мертвая и мертвящая», все же у них есть большое
преимущество перед русскими сторонниками западного просвещения. Французское
просвещение, во-первых, «не совсем разорвало связь с прошедшим; во-вторых,
оно имеет гораздо более характер явления всенародного и, следовательно,
не сопровождается внутренним раздором, убивающим всякую возможность пло-
дотворной деятельности». Русские же западники, продолжает Хомяков,— «воспи-
танные иноземной мыслью и закованные в иноземные системы, не имеющие
ничего общего с началами нашей древней духовной жизни и нашего древнего
просвещения»,— представляют по существу ту вредоносную силу, которая ведет
Россию к краю пропасти.
Монархизм. Это общее убеждение славянофилов, восходящее к христиан-
ской общине Древней Руси во главе с великим князем. «Призвав его и поставив
над собою,— пишет Самарин,— община выразила в живом образе свое живое
единство. Каждый отрекся от своего личного полновластия и вместе спас свою
личность в лице представителя личного начала», так как «общинный быт
славян основан не на отсутствии личности, а на свободном и сознательном
ее отречении от своего полновластия». Это добровольное отречение от «личного
полновластия» каждого члена «государственной общины» в пользу полновластия
великого князя — есть явление уникальное в истории человечества. На это
способен только народ, который сознает себя единственным носителем великих
духовных ценностей. И поэтому, чтобы спасти и сохранить это вверенное ему
Провидением достояние, он должен поступиться своими личными интересами
во имя создания «крепкой государственной формы, которая не исчерпывает
общинного начала, но и не противоречит ему».
Итак, воззрение славянофилов на государственное устройство таково: во
главе русского народа и государства должен стоять царь, вне зависимости
от того, какой социально-экономический строй будет в России. Даже самый
«левый» из славянофилов — К. Аксаков, и тот призывал, чтобы царю была
160
предоставлена «неограниченная свобода пр а вл ени я... народу — полная свобода
жизни и внешней и внутренней».
Согласно славянофильскому православному учению, самодержавие, представ-
ляет не только совершенную и самую необходимую форму правления, но и
величайшее явление русской истории. Истории, которая в своих самых славных
и лучших проявлениях есть не что иное, как развитие православно-монар-
хического принципа. Ибо, если «народ... действователь истории», то самодержа-
вие есть творение интуиций и творческого гения народа и является в этом
качестве одним из исконных начал, ниспосланных Богом. Только с самодержа-
вием связаны все славные страницы нашей истории и только оно способно
противостоять политическим амбициям и козням различных сословий, «тайных
обществ», партий, кланов и групп.
Народность. Это главное, цементирующее все учение славянофилов понятие.
Для русского народа понятие «народность» есть не просто обозначение на-
циональной принадлежности, но нечто значительно большее, несущее в себе
религиозное содержание мессианского значения. Каждое из исконных начал —
Православие, самодержавие и община — выражают различные стороны народ-
ной жизни, составляющие содержание понятия «народность». Короче говоря,
«народность» в государственном устройстве, способе хозяйствования, литературе,
философии, науке — это проявление самобытного «русского направления»
развития.
Становление народа, писал И. Киреевский, «во всех отношениях требует
органического своего развития и должно по возможности чуждаться влияния
со стороны иноземных народов. Народы растут извне, как камни, посред-
ством накопления, сказал великий историк-философ (Гизо.— Л. С.). Осмели-
ваемся прибавить, что образоваться они должны изнутри, а не извне,
как растения и животные, как существа органические. Так и язык народа
растет посредством накопления, как масса камней; но словесность образуется
органически, как древо. Что же необходимо для того, чтоб возросло древо
поэзии русской? Нужно свое семя, своя почва, удобренная богатыми зна-
ниями, деятельной и доблестной жизнью — историей...»
Только став чисто русской, наша литература может занять ведущее место
в мире. Только став чисто русской, наша философия внесет в мир новое слово.
Да и все наше национальное развитие невозможно без своей философии. Ибо
«чужие мысли,— как отмечает И. Киреевский,— полезны только для развития
собственных. Философия немецкая вкорениться у нас не может. Наша фило-
софия должна развиваться из нашей жизни, создаться из текущих вопросов,
из господствующих интересов нашего народного и частного бытия».
Все великое, ставшее достоянием общечеловеческим, вырастает из националь-
ного, из народности. Это относится ко всем сферам бытия, даже к науке. Народ-
ность в науке — это и выбор необходимой для народа (приоритетной) темы,
и своеобразие мышления, и, конечно же, особое духовно-нравственное отно-
шение к тому или иному вопросу науки.
Народность — это и наша психология, и содержание глубинных колодцев
нашего подсознания. Смирение русского человека перед нравственными началами,
жажда социальной справедливости, духовно-нравственная потребность к сво-
бодному, самостоятельному, творческому труду, приоритет духовных ценностей
над материальными, нестяжательство...— все это говорит о том, что в глубине
души русский человек всегда — православный.
В том-то и дело, что превосходство наше перед Западом славянофилы обосно-
вывали как, в основном, религиозное; связывая его, во-первых, с актуализацией
идеала Православия, во-вторых, с идеей мессианизма, с попыткой вывести —
на основе Православия — Запад из состояния духовного кризиса. И наконец,
в-третьих, именно Православие наших мыслителей исключало какое-либо проявле-
ние национального высокомерия. «Здравое понятие о народности,— писал по
этому поводу Самарин,— ограничивается, с одной стороны, боязнью исключи-
тельности, с другой — боязнью слепого подражания»; «при богатстве внутрен-
него содержания никогда пользование чужими трудами не поработит мысли».
Славянофилы и современность. Почти все идеи славянофилов всегда были
жизненно необходимы. Они призывали:
чтобы гласность, свобода печати была для всех, а не только для модных
либеральных течений;
чтобы «мерзости административности» заменить общинным самоуправлением
и сделать «общинный принцип всеобъемлющим»;
чтобы в основание преобразований внутренней структуры нашего общества
был положен наш православный нравственный историзм;
6 Москва №4	. _ .
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
чтобы земля была в распоряжении тех, кто на ней работает, то есть земле-
дельцев. Крепостное право, установившее оседлость крестьянина, выполнило свою
миссию, и его необходимо отменить. Крепостное право во время войн и смут яви-
лось исторической жертвой русского народа во имя сохранения своего Отечества,
своей государственности. «Крепостной крестьянин,— писал Ю. Самарин в пред-
назначенном для правительства проекте,— не колонист, случайно забредший на
чужую сторону, не постоялец, впущенный на чужую квартиру по воле домохо-
зяина; он владел землею исстари по праву бесспорного занятия, задолго до
того времени, когда эта земля сделалась вотчинною собственностью помещиков,
закон об укреплении застал его на земле».
На Руси издавна утвердилось отношение к земле как к предмету священ-
ному, и, может быть, поэтому отсутствовала безусловная частная собствен-
ность на землю, в чем славянофилы усматривали особое преимущество Рос-
сии перед Западом. Вот почему в отношении собственности на землю у них не было
единого мнения. Одни считали землю общенародным (общегосударственным)
достоянием, и потому принадлежать крестьянину земля должна не «по праву соб-
ственности», а «по праву землепользования». Другие ратовали за предоставление
крестьянину «участия в поземельной собственности», что явится «законным
освящением того, что существует издавна». «Земледелие не то ремесло,— отмечает
А. Кошелев,— за которое люди берутся, от которого отстают и к которому
легко возвращаются; земледелие есть работа самая трудная... одно участие
во владении привязывает поселян к земле и дает им силы переносить труды,
неурожаи и многие невзгоды, неразлучные с хлебопашеством. Если желательно
иметь прочно устроенное сословие земледельцев, то соблюдение этого условия
есть необходимость...»
Творчество славянофилов имеет удивительно много точек соприкосновения
с публицистикой нашего времени. Они ратовали за скорейшее наступление
эпохи мирного существования — времени накопления, сосредоточения и реали-
зации духовных сил; и протестовали против излишне критического, не по-хри-
стиански злого отношения к некоторым отрицательным моментам нашей жизни
и истории. Ибо это не способствует росту нашего национального самосозна-
ния.
Философия. По глубине проникновения в сущность, широте охвата исследуемых
сфер бытия и жизненной необходимости славянофильская философия может
сравниться только с патристической. Все созданное в промежутке времени
между творениями отцов и учителей Церкви и творениями славянофилов в
области чисто философской, даже в лучших своих проявлениях,— это всего
лишь логические упражнения, имеющие совсем мало положительного содержа-
ния. Логическое — это далеко не всегда первоначальная ступень познания,
в большинстве случаев — это всего лишь шаг к заблуждению.
Возвышаясь над западными гносеологическими системами, отождествляющи-
ми живое бытие с мертвыми логическими понятиями, славянофилы выдвинули
общую соборную, по существу церковную теорию познания. Критерий истин-
ности они видели в нравственном согласии разума и воли человека с Разумом
всеобъемлющим. И путь к этому нравственному согласию они видели только
один: тот, который проходит через ворота Церкви и христианскую любовь.
Вне всего этого, у взятого отдельно и самого себя обосновывающего челове-
ческого духа есть тоже только один путь: путь к собственному разрушению
и смерти...
Существенно отличается от всего того, что есть в западной философии,
и славянофильская концепция веры. Наши мыслители видели в вере не интел-
лектуальное созерцание, не чувство и даже не сверхчувственное восприятие,
и не так называемый здравый рассудок, а нечто значительно большее. Понятие
«вера» для русских философов — понятие фундаментальное, служащее осно-
ванием для всех философских построений, основанием, в котором примиряются
и объединяются разрозненные элементы знания, включая и чисто рациональные.
После учения отцов и учителей Церкви наши мыслители были первыми
в мире, кто на уже новом уровне постулировал насущную необходимость
нравственных ориентиров на все формы познания. Оттолкнувшись от
очевидных положений, что логическое познание носит внешний формальный
характер, не содержащий сущностных оснований знания, и поэтому может в
одинаковой степени служить как добру, так и злу, как правде, так и лжи,
учение славянофилов предотвращало использование голой логики силами зла.
Для этой цели ими исследованы такие понятия, как «знание», «убежден-
ность» и «нравственность» в их соотношении и взаимопроникновении.
Разум отдельного человека сам по себе не в состоянии выработать те цен-
162
ностные ориентации, которые бы подняли его выше корыстных, эгоистических
интересов. Для этого требуется только одно — нравственные основания, кото-
рые даются человеку только верой. Только в вере человек способен возвыситься
и преодолеть ограниченность своего разума. Таков один из главных постулатов
философии славянофилов.
Центральной философской идеей, пронизывающей все другие построения,
является идея «цельного» знания — как ориентир и конечный результат
действия всех познавательных способностей, всех духовных сил человека. Она же
противопоставляется как синтез дробящему анализу, разъединяющему единое
целое на обособленные части.
Другой важнейшей заслугой славянофилов было то, что они не только
разоблачили рационализм как несостоятельный способ мышления и философство-
вания, но и обозначили его как глубинный жизненный принцип, присущий
народам Западной Европы. Принцип, породивший и культуру, и государственное
устройство, и весь уклад жизни Запада. Западный индивидуализм как
безнравственный и эгоистический способ существования есть порождение ра-
ционализма как способа мышления. Более того, наши мыслители показали,
что и рационализм и его порождение — индивидуализм — как принципы, по-
рождающие язвы общества, являются по существу инструментами сил зла.
Исходя из зависимости нравственного состояния и характера культуры об-
щества от вероисповедания, всю вину за духовную опустошенность Запада
славянофилы возложили на католическую и протестантскую церкви как на глав-
нейшие порождения рационализма.
Историческая судьба славянофильства. Великие русские мыслители в свое
время так же, как и наши современники, сознавали трудности становления
нового мышления. «Конечно,— отмечал Хомяков,— труднее переделка общест-
венной мысли, чем насильственная революция; когда там (в Европе.— Л. С.)
совершилось необычайное, почему не совершиться у нас несбыточному, нашему...
обрусению?» Однако канцлер Нессельроде, «онемеченное правительство» и про-
австрийская политика Николая I перечеркнули все надежды на поворот к «рус-
скому направлению». «Конец надежде на обращение к русскому направлению,—
с глубокой болью в душе писал в 1849 году С. Т. Аксаков младшему сыну.—
...опасались тронуть, думая, что нас много, что общество нам сочувствует;
но уверившись в противном... решились задавить наше направление». И за-
давили.
Глубочайшие мыслители, патриоты, убежденные защитники не только своего
народа и Православия, но и самодержавия — с самого начала своей деятель-
ности встретили со стороны правительства и его окружения преследование,
негодование и даже ненависть значительно большую, чем к революционным
демократам, выступающим за низвержение царизма и Православия. Не говоря
уже о западниках всех направлений, против славянофилов выступало даже
«родное» официальное народничество.
Уже первый славянофильский сборник вызвал истерический крик «левых»
и негодование властей, постановивших запретить последующие издания. Что
же в «Московском сборнике» вызвало такую немилость? Может, «Несколько
слов о Гоголе»: «...три первых поэта, Пушкин, Грибоедов и Лермонтов, один за
другим, в виду всех, были похищены насильственною смертью в течение одного
десятилетия... Даже не содрогнулось ветреное племя»,— укорял Николай Ва-
сильевич. Вряд ли это пришлось по душе канцлеру Нессельроде, действитель-
ному организатору убийства Пушкина. А может быть, опрометчивая научная
объективность молодого С. Соловьева, выдавшего исторический секрет «тайных
обществ» — закладку «при устьях Двины» оружия длительного разрушитель- -
ного действия, нацеленного на Православную Русь. Сия тайна есть сообщение
об обосновавшихся в 1202 году у границ русских земель рыцарях ордена
Тамплиеров с нашитой на белом плаще, вместо креста, звездой Соломо-
на. Вот как пишет об этом историческом событии С. Соловьев в очерке
«Псков и Ливония»: «...Алберт сперва начал было вызывать рыцарей из
Германии... но это средство могло вести к цели только очень медленно, и потому
он скоро придумал другое, более верное, именно основание ордена воин-
ствующих братий, по образцу военных орденов в Палестине; ...и в 1202 году
был основан орден рыцарей меча, получивший устав храмового ордена;
новые рыцари носили белый плащ с красным мечом и крестом, вместо
которого после стали нашивать звезду... Таким образом, Немцы
стали твердою ногою при устьях Двины» (разрядка моя.— Л. С.)
Не всем пришлась по душе и знаменитая статья И. Киреевского «О ха-
рактере просвещения Европы...». Труд, в котором со всей глубиной богослов-
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
6*
163
ско-философского контекста выявлена истинная цена культурным достижениям
Европы,— безнравственной, духовно опустошенной и никчемной по своим на-
циональным целям.
Либералы ненавидели славянофилов за их критику атеистической веры в разум,
консерваторы — за социалистические идеи. Да, такие общественные институты,
как «мирское самоуправление», «артельный труд», «община»,— не только как
социально-экономическая форма народного быта, но и как принцип общест-
венного строя — все это имеет сходство с социалистическими формами
управления. Сюда еще можно добавить и отрицательное отношение к госу-
дарству при признании, ;однако, его необходимости из-за греховности людей;
и отрицательное отношение к безусловной частной собственности; и критику
буржуазных устоев европейского общества, таких, как погоня за наживой,
индивидуализм, эгоизм... Отметим, что славянофильская общественная филосо-
фия, основанная на учении Христа, опыте ранних христианских общин Апо-
стольского века и исторического. Православия, не имеет ничего общего с запад-
ными социалистическими теориями, не знающими этики и основанными на по-
литической экономии. В основе же социальных воззрений наших мыслителей
лежит нравственное учение Русской Православной Церкви. Идеи западного
социализма имеют ветхозаветные материалистически-законнические истоки. Со-
циальное же учение славянофилов построено на фундаменте Нового завета.
«Глупо с нашей стороны,— писал Хомяков,— давать себе вид политических
действователей. По сущности мысли своей мы не только выше политики, но и
даже выше социализма, который есть не что иное, как вывод, и вывод одно-
сторонний, из общего воспитания человеческого духа». Кроме того, западные
социальные доктрины носят, как правило, отвлеченный космополитический ха-
рактер; социальные же идеи славянофилов глубоко национальны и имеют
конкретное историческое содержание.
Больше всего нареканий со стороны консерваторов претерпели славянофиль-
ские воззрения на народ. «Простой народ есть,— по утверждению К. Аксакова,—
основание всего общественного здания страны. И источник вещественного
благосостояния и источник внешнего могущества, источник внутренней силы
и жизни, и наконец, мысль всей страны пребывает в простом народе...» Та-
кое высокое воззрение на народ, не имеющее аналогов в истории социальных
учений, детерминировано теми религиозно-нравственными ценностями, носителями
которых как раз и является простой народ. Эта мысль хорошо выражена
в другом высказывании К. Аксакова: «Простой народ не имеет никаких отличий,
никакого другого звания, кроме звания человека и христианина, а потому и зовется
или человеком, или во множестве — людьми... или крестьянином, то есть
христианином, или же, наконец, народом, что также есть имя кровного, но еще
более — духовного союза человеческого... Итак, у простого народа нет никаких
отличий, никаких титулов, кроме звания человеческого или христианского. О, как
богата эта бедность! Нося звание только человека, только христианина, он...
есть идеал для всего человеческого и христианского общества».
Большое негодование в стане западников вызывала и славянофильская
концепция исторического прогресса, согласно которой человечество не прогрес-
сирует, а деградирует. И его история есть не прогресс сознания, а упадок
веры — духовной основы всего сущего. Подлинный прогресс есть не что иное,
как развертывание в мире истинно христианских ценностей жизни и культуры.
Вне этого все шествие человечества в истории — «при всем богатстве,..—
как отмечает И. Киреевский,— при всей громадности частных открытий и успехов
в науках... при всем блеске, при всех удобствах наружных усовершенство-
ваний жизни» — есть лишь движение к смерти. Подлинный прогресс челове-
чества есть факт не только не свершившийся, но еще и не совершающийся.
Свершение этого факта предстоит в будущем, и оно возможно только в одном-
единственном смысле, обозначающем торжество Православия.
И, наконец, либералы, прогрессисты и особенно революционные демократы,
в прошлом — «авангардисты мысли», неоветхозаветные законники и левые
«перестройщики» в настоящем — крайне возмущены отрицательным отношением
славянофилов к Петру I и его преобразованиям. Представляет интерес тот
факт, что эта исступленная защита царя, сопровождающаяся гневными возгла-
сами в сторону дерзнувших умалить его значение, чаще всего исходит от
самых левых ученых и публицистов нашего времени. Относительно этой странной
тенденции весьма остроумно заметил современный критик: «В свете абсолютного
неприятия монархии довольно странно и неожиданно звучит горячая защита
Петра I. Читая некоторые работы, порой можно подумать, будто Петр I по
меньшей мере был автором «Декларации прав человека и гражданина»2.
164
Во всей литературе о славянофилах четко прослеживается закономерность —
особенно пылкую неприязнь к нашим великим мыслителям проявляют те, кому
более всего невыгоден подъем национального самосознания русского народа.
Хомяков
Идейным вождем славянофильства был Алексей Степанович Хомяков (1804—
1860), один из гениальнейших сынов России и мира. Великий богослов и философ,
крупнейший литературный критик и публицист, талантливый историк и социолог,
экономист и «практик»-помещик, усовершенствовавший винокурение и сахарова-
рение; изобретатель новой паровой машины, получивший патент в Англии, и
дальнобойного ружья; врач-гомеопат и врач, использующий средства народной
медицины для успешной борьбы с холерой; одаренней'художник, портретист й
иконописец; полиглот-лингвист; известный в свое время поэт и драматург.
«Здесь,— пишет наш современник,— перечислены занятия, которым Хомяков
предавался в течение длительных периодов и даже в течение всей жизни.
А если бы к ним добавить временные увлечения: успешные поиски в Тульской
губернии полезных ископаемых, проекты улучшения благосостояния жителей
Алеутских островов, создание хитроумных артиллерийских снарядов в период
Крымской войны и т. д.,— то можно исписать не одну страницу»3.
И все же главнейшим достоинством, вернее, сущностью всех его достоинств
и дарований была религиозность. Он, подчеркивает Ю. Самарин, «вовсе не
относился к Церкви, именно потому, что он в ней жил, и не по временам,
не урывками, а всегда и постоянно, от раннего детства и до той минуты,
когда он покорно, бесстрашно и непостыдно встретил посланного к нему ангела
разрушения.
Церковь была для него живым средоточением, из которого исходили и к
которому возвращались все его помыслы...
Хомяков представлял собою оригинальное, почти небывалое у нас явление
полнейшей свободы в религиозном сознании.
Хомяков не только дорожил верою, но он вместе с тем питал несомненную
уверенность в ее прочности; оттого он ничего не боялся за нее...
Он дорожил верою как истиною, а не как удовлетворением для себя,
помимо и независимо от ее истинности. Самая мысль, что какая-нибудь под-
месь лжи или неправды может так крепко прирасти к истине, что нужно,
в интересах истины, щадить эту ложь и неправду, возмущала и оскорбляла
его сильнее, чем что-либо...».
В то время, когда почти насильственно насаждался культ науки, когда
наука еще не успела, как в наше время, себя скомпрометировать, Хомяков
как никто другой понимал всю ограниченность, относительность и недоска-
занность научных выводов. Но не это его беспокоило, а то, что мы далеко не
все поняли и не так верно, что нам поведано Верой Православной.
Церковь, вера и духовная свобода человека — вот три категории, составляю-
щие основное ядро его богословия. «...Я признаю, подчиняюсь, поко-
ряюсь — стало быть я не верую. Церковь предлагает только веру, вызы-
вает в душе человека только веру и меньшим не довольствуется; иными
словами, она принимает в свое лоно только свободных. Кто приносит ей
рабские признания, не веря в нее, тот не в Церкви и не от Церкви.
Церковь есть живой организм, организм истины и любви или, точнее:
истина и любовь как организм». Так обобщает Самарин богословие
Хомякова.
Хомяков был одним из тех немногих мыслителей последних веков второго
тысячелетия, творчество которого отражало его внутреннее сокровенное «я»,
его образ жизни. Потому и сущностное восприятие Церкви у Хомякова не
внешнее, вмещающееся в какое-то определение, как у большинства богословов,
а внутреннее сокровенное и невыразимое. Церковь для Хомякова есть живой
организм, не терпящий, как все живое, мертвящего механического рационализма,
и потому не вмещающийся в прокрустово ложе понятийного определения. И по-
тому для него абсолютно неприемлема была ложь католицизма и протестантизма,
украшенная внешним интеллектуалистическим блеском. Ложь, которую не в силах
преодолеть ни один западный богослов, ибо вне истины Православной Церкви,
вне соборности никакие личные усилия не будут здесь иметь достаточного
основания.
Любовь. Это та пограничная ситуация внутреннего состояния человека, толь-
165
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
ко за горизонтом которой может не быть лжи. Любовь — основа соборности
как всеобщего согласия, которое невозможно вне любви к Богу и друг к другу.
Для хомяковского богословия любовь не только краеугольный камень соборности
и церковной жизни, но и инструмент познания, призванный заменить отре-
шенное от нравственного начала логическое знание.
Вера. В отношении к человеку — это предел его внутреннего развития,
«высшая точка всех его помыслов, тайное условие его желаний и действий,
крайняя черта его знаний. В ней его будущность личная и общественная, в ней
окончательный вывод всего его существования...»
В отношении к обществу вера «есть также высшее общественное начало:
ибо само общество есть не что иное, как видимое проявление наших внутренних
отношений к другим людям и нашего союза с ними.
Такова Вера в высшем своем проявлении — в учении Христа, в Откровении
Божественном. Но полнота Богопознания не была присуща человечеству от нача-
ла его существования». Хотя все тайны веры и были выражены первыми
учениками Христа, но выражены они были, считает Хомяков, только для Церкви
и только ею могут быть расшифрованы.
В познании вера «есть акт всех сил разума,., плененного живой истиной от-
кровенного факта». Она не только мысль и чувство, не только «одно
познание, но познание и жизнь».
Свобода. Западная богословская мысль во времена Хомякова так и не смогла
хоть как-то сгладить противоречие между свободой человека и необходимостью
следовать церковным установлениям. Если консерваторы (традиционалисты)
однозначно высказывались за необходимость человеческого послушания, то
либеральные богословы, напротив, не только отдавали предпочтение свободе
выбора, но и ориентировали индивидуальные усилия человеческие на исправ-
ление недостатков Церкви. Для Хомякова же только в Церкви человек
обретает истинную свободу. Ибо Церковь и есть по существу свобода,
полностью реализующая себя на путях соборности. Волю (в смысле свободы)
и необходимость Хомяков считал «тайными началами», ставшими сосредото-
чением человеческой мысли и достоянием ложных выводов. Ибо только на
языке веры можно понять их истинный смысл, недоступный на путях рацио-
нального познания. А язык веры говорит, что воля выражается творением,
а н е о б х о д и м о ст ь — рождением.
Глубокое понимание сущности воли (свободы) и выражение ее в понятии
«творение», восходящее к Творцу, явилось совершенно новым направлением
в истории философской мысли, позволившим дать обоснование ряду таких
положений, как:
только церковное богословствование и философствование может быть ис-
тинно свободным;
только действительно христианский клир есть клир свободный;
«само христианство есть не иное что, как свобода во Христе... Я признаю
Церковь более свободною, чем протестанты; ибо протестантство признает
в Св. Писании авторитет непогрешимый и в то ’же время внешний человеку,
тогда как Церковь в Писании признает свое собственное свидетельство и смот-
рит на него как на внутренний факт своей собственной жизни. Итак, крайне
несправедливо думать, что Церковь требует принужденного единства или при-
нужденного послушания; напротив, она гнушается того и другого: ибо в делах
веры принужденное единство есть ложь, а принужденное
послушание есть смерть».
«Нам надо видеть в Писании не мертвую букву, не внешний для нас пред-
мет и не церковно-государственный документ, а свидетельство и слово всей
Церкви... Писание от нас не может быть отнято. История Нового Завета есть
история наша; нас струи Иордана соделали в крещении причастниками смер-
ти Господней; нас телесным приобщением соединила с Христом в Евхаристии
Тайная Вечеря; нам на ноги, избитые вековым странствием, излил воду Христос
Бог, гостеприимный домовладыко; на наши головы в день Пятидесятницы
нисходил, в Таинстве св. миропомазания, Дух Божий, дабы величие нашей,
любовью освещенной, свободы послужило Богу полнее, чем могло сделать раб-
ство древнего Израиля».— Так высоко было понимание Хомяковым свободы
человека и всего народа в Церкви, и не его вина, а беда России, что в ней еще
не перевелись богословы, которым больше по душе «рабство древнего Израиля».
Соборность как общее единое понимание, ниспосланное Богом, определяло,
по учению Хомякова, содержание Соборных постановлений. Ибо самые Соборы
только «высказывали мысль и верования, живущие в церковной среде: они
получили значение свое... от согласия отсутствующих христиан на исповедание,
166
утвержденное их представителями, епископами или духовными лицами, сидящими
на Соборе... Общее мнение было судьею самого Собора, а Собор только выра-
жением духовного и нравственного единства». Эту часть хотелось бы проком-
ментировать так: в настоящее время самой большой заслугой патриархов
Православной Церкви является то, что orfH, сознавая рационализм большинства
иерархов, не решаются проводить Вселенский собор. Ибо, как пишет Хомяков,
Дух Божий «не может быть постигнут одним разумом, Он доступен только
полноте человеческого духа, под наитием благодати. Попытка проникнуть в об-
лась веры и ее тайны, преднося пред собою один светильник разума, есть
дерзость... не только преступная, но... и безумная. Только свет, с неба сходящий
и проникающий всю душу человека, может указать ему путь...» И действительно,
как бы ни были мудры и образованны современные иерархи, как бы ни были
совершенны их проекты церковных преобразований, они, говоря языком Хомя-
кова, никогда не выйдут «из области случайности исторической и человеческого
несовершенства; ... во всякое время оставаясь далеко ниже недосягаемой
высоты неизменной Богоправимой Церкви».
Относясь к католической и протестантской церквам как к деформирован-
ным явлениям христианства, искажающим его сущность, Хомяков не склонен
был идеализировать и реальное состояние Русской Православной Церкви.
Он видел унижение Церкви перед государством, бюрократизацию ее иерархии
как следствие лишения патриаршества и введения синодального управления.
Но более всего Хомякова беспокоило отсутствие в строе русской церковной
жизни подлинной соборности.
В некоторых статьях и письмах, адресованных священнослужителям За-
пада, Хомяков затрагивает вопрос объединения христианских церквей, точнее,
возвращения христиан разных вероисповеданий в лоно единой Церкви Христо-
вой. Некоторые современные не в меру ретивые сторонники космополитического
экуменизма поспешили объявить его родоначальником православной концепции
экуменического движения. Однако все намного сложнее. Хомяков считал, что
Церковь одна, и это единство (в смысле единственности) необходимо следует
«из единства Божьего, ибо Церковь не есть множество лиц в их личной от-
дельности, но единство Божией благодати, живущей во множестве разумных
творений, покоряющихся благодати». Но эта одна-единственная Церковь и есть
Церковь Православная. Хомяков не считал ни католическую, ни протестантскую
церкви Церковью в ее истинном значении. Согласно его богословскому воззре-
нию, и католичество и протестантизм представляют всего лишь ложные
христианские школы. Кроме того, догматические различия между христианским
Востоком и христианским Западом имеют, по воззрению Хомякова, значение
выводное, вторичное как следствие утраты Западом христианской любви. Таким
образом, основное отличие Запада от православного Востока коренится как
в учении и жизни церквей, так и в жизни всего общества — в нравственной
области. Это совсем не значит, что Алексей Степанович не придавал значения
догматическому вопросу или считал, как думает Бердяев, догматические разли-
чия «второстепенными». Отнюдь, он сознавал все зло, которое происходит от
догматических нововведений, деформирующих Христианство. Нашему богослову
нужно было обнажить генеалогический корень этого зла. Запад потому отко-
лолся от восточного христианского мира, что утратил религиозное чувство
христианской любви. Эта утрата и обусловила возможность прибавления
«филиокве» * к Символу веры.
Богословие Хомякова является таким же живым, органическим, как и Цер-
ковь в его восприятии. И как во всем живом, так и в «генетическом коде»
хомяковского богословия заложены основные начала роста и развития. И это —
главное. «Человеческое слово,— пишет он,— есть только знак, более или менее
условный, смысл которого изменяется не только по языкам (и эпохам), но и
по мере развития умственной жизни людей в вещах человеческих. И Церковь
унаследовала от блаженных Апостолов не слова, а наследие внутренней
жизни, наследие мысли невыразимой и, однако, постоянно стремящейся выра-
зиться. Слово Церкви видоизменяется во свидетельство бесконечности идеи;
иначе это слово было бы не более как вещественным отголоском, звучащим из
века в век, но ничего не выражающим...
Все слова,— продолжает Хомяков,— наши... суть не свет Христов, а только
тень Его на земле. Блаженны те, которым дано, созерцая эту тень... угадывать
* «Филиокве» — «и от Сына» (лат.). Слова, добавленные католиками в восьмой
член Символа веры: «И в Духа Святаго, Господа Животворящего, Иже от Отца [и от Сына]
исходящего...» Это — одно из серьезнейших разночтений между католичеством и Правосла-
вием.
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
167
небесный свет Фавора. Этот свет постоянно светит для Церкви, но открывается
не иначе, как сквозь тень вещества; ибо язык наш... вещественен...»
Сила хомяковского богословия еще и в том, что оно призывает к духовной
активности, чтобы человек напряг «все Богом данные силы, не требуя от Него
чудес и исключения из общих законов». Ибо Божий Промысл проявляется в исто-
рии человечества в сложнейшей и таинственной взаимосвязи Божественной воли
и действий свободы человеческой. Его богословие призывает к высшей форме
борьбы за веру — Голгофе. «Костер мученика — торжество веры, крестовый
поход — ея могила». И потому Хомякову чужда была идея теократии, идея
властвующей и устрояющей землю Церкви, идея ветхозаветная и потому упразд-
ненная Самим Христом Богом.
Учение о двух «тайных началах» — иранстве и кушитстве — составляет
квинтэссенцию и богословия, и философии, и историософии Хомякова. К этой
самой таинственной части хомяковской философии по-настоящему пока еще
йе прикоснулся ни один исследователь. А ведь именно здесь содержится огром-
нейший «целинный» пласт русской мысли с присущим ей духом пророчества,
который сегодня необходим не только для дальнейшего развития отечествен-
ной философии и историософии, но и для освещения многих темных мест
всемирной истории.
Само название этих начал — иранство и кушитство — носит географиче-
ский и расово-этнический характер. Иранизм восходит к арийским племенам,
кушизм — к семитским.
Самыми чистыми и логически последовательными выразителями кушитско-
го духа являются иудеи, несущие в себе, как утверждает Хомяков, «потомст-
венное преемство торгового духа древней Палестины, и в особенности... любовь
к земным выгодам, которая и в древности не могла узнать Мессию в нищете
и унижении. ...К роду еврейскому... принадлежат многие литераторы, заме-
чательные по остроумию... (хотя все,— как мудро отмечает Хомяков,—
представляют что-то ложное в чувстве и мысли). <...> Отвер-
гнув Новый завет, единственное разрешение прежних обещаний, евреи оста-
лись при неопределенном понятии о единобожии, переходящем, по необходимо-
сти, или к заключению божества в антропоморфизм (духовный или телесный —
все равно), или в пантеистическую безличность — аморфизм. Таков,—
заключает Хомяков,— был смысл еврейства, отвергающего Новый завет. В древ-
ности преобладало первое стремление, под влиянием еще не ослабевших
надежд на пришествие Мессии; при ослаблении этой веры должна была воз-
никнуть другая крайность, и явился Спиноза, которого можно отчасти
угадывать наперед в пантеизме еврейской каббалы, несмотря на ее мистиче-
ские оболочки». (Разрядка моя.— Л. С.)
Иранство — это свободно творящее начало. В религиозном
развитии мира дух иранства получил наиболее полное развитие, целостное
и чистое, только в Православии. Что же касается теории познания, то здесь
иранизм нашел свое воплощение в цельности духа, состоящей в органи-
ческом единении веры и разума.
Самыми чистыми и последовательными носителями духа иранства явля-
ются, по учению Хомякова, славяне, исповедующие Православие. Об этом сви-
детельствует и само происхождение славян от древнейшей иранской народ-
ности — вендов. Когда-то славяне, покинув Азию, заселили не только Восточ-
ную, но и большую часть Западной Европы. За много веков до пришествия
в мир Спасителя на нашей планете уже существовало кроткое, мирочеловеко-
любивое племя, жившее свободными общинами и носившее в душе заповеди
Христа Бога,— славяне. Но именно эти чисто христианские начала в характере
славян не позволили им закрепиться в Западной Европе, оттуда они были
вытеснены на Восток дикими племенами кельтов и готов.
Если иранство как начало олицетворяет такие явления, как духовность,
свобода или — лучше — воля, творчество,., то кушитство, напротив, выражает
вещественность, рассудочность и необходимость... Кушизм делает человека не-
свободным, привязывает его к земным выгодам, заковывает в рамки рассудоч-
ной и формальной логики, детерминирует все его существование.
Кушитство как бездуховный и жизнеразрушающий принцип легло, по уче-
нию Хомякова, в основу культуры и цивилизации всех стран Западной Европы.
Там логическая детерминированность человеческого сознания породила в реаль-
ной жизни культ вещественного материализма. Такое могло произойти только
потому, что и католичество и протестантизм, порожденные духом кушизма,
особенно в такой его ипостаси, как рационализм, по сути своей представляют
самое полное искажение христианства. Другого пути Запад не мог иметь,
168
поскольку религия есть главнейшая духовная сила, которая обусловливает
историческое развитие. «Участь общества зависит от того, какой духовный
закон признается его членами и как высока нравственная область, из которой
они черпают уроки для своей жизни в отношении к праву положительному» —
такова, по мнению Хомякова, причина, почему все государства нехристианские,
как ни были' они грозны и могучи в свое время, исчезают перед миром хри-
стианским; и почему в самом Христианстве «тем державам определяется
высший удел, которые полнее сохраняют его святой закон». Этим объясняется
и скорое падение Западной Римской империи. Ибо для римлянина «вера была
законом, а Церковь — явлением земным, общественным и государственным,
подчиненным высшей воле невидимого мира и главы его — Христа».
Древние греки, пишет Хомяков, хотя и грешили многобожием, носившим
земной характер, все же их философия содержала элементы и внутренней
свободы человека, и близкую к Христианству «высшую духовность». В то
время как римляне вообще не знали религии как богопознания. Восточная
же Римская империя только потому и просуществовала на тысячу лет боль-
ше Западной, что «ей дано было великое дело — уяснить вполне христиан-
ское учение, и она совершила этот подвиг... для всего человечества». Но и Восточ-
ной Римской империи — Византии — «не суждено было представить истории
и миру образец христианского общества». Элементы Римского права и римской
государственности, идущие от кушитского начала, которые восприняла Визан-
тия, явились, по мнению Хомякова, главной причиной ее гибели. И все же
Восточная Римская империя исполнила свою великую миссию в истории че-
ловечества, передав Крест носителю истинного Христианства — России.
Жизнь с позиции кушизма, отмечает Алексей Степанович,— «есть необхо-
димость» внешняя по отношению к «духу мыслящему». Ибо вся она (жизнь)
пронизывается цепью причинно-следственных связей. Дух тут закован в желез-
ную необходимость, «и ему остается или признать ее беспрекословно и слу-
жить ей, или уничтожить себя, чтобы получить свободу. В первом случае добра
нравственного нет, потому что идея добра несовместима с идеей рабства, а свобода
невозможна; в другом нет добра нравственного, потому что свобода духа возмож-
на только в удалении от всякого действия, ибо действие завлекает ее в мир
необходимости, а свобода, не проявляясь, остается в области небытия.
Таков смысл кушитского учения во всем его развитии». Это весьма далеко
идущий вывод, на который до Хомякова не решился ни один мыслитель ми-
ра, ибо кушизм, не знающий «добра нравственного», разоблачается здесь как
носитель зла в мире и разрушитель жизни. Такое учение на первый взгляд
может показаться не соответствующим реальной действительности, ибо в наше
время зараженные кушизмом страны Западной Европы имеют высокий жиз-
ненный уровень и, так сказать, «процветают» в технологическом, декоративно-
эстетическом и правовом параметрах человеческого существования. И все же
учение Хомякова об иранизме и кушизме как «тайных основах» бытия сего-
дня не только не потеряло своего значения, но, напротив, приобрело наивысшую
актуальность. «Древний Рим,— пишет современный ученый,— пал в расцвете
своих технологических успехов. И сегодня высокий уровень технологии, как
и высокий уровень жизни населения (даже сверхпотребления и сверхкомфор-
та) в наиболее развитых капиталистических странах, отнюдь не гарантирует
им процветания (в недалеком будущем.— Л. С.) и жиз неустойчивости,
а, напротив, достигается ценой резкого ухудшения экологической обстановки
и, что самое главное,— деградации человеческой личности, засилья «массовой
культуры», эгоизации всех сторон жизни общества. Именно в этом наиболее
ярко проявляется кризис западной цивилизации, и чем теснее мы себя с ней
связываем, тем необратимее и в нашей жизни сказываются его отрицательные
последствия. <...> Ведь даже либералы и социал-демократы (самые последо-
вательные идеологи кушизма.— Л. С.) развитых капиталистических стран, созна-
вая кризис западной цивилизации, ищут пути расширения обще культур ной
базы своих теорий, обращаясь как к духовному наследию прошлого своих
народов, так и к идеям мыслителей Востока» 4.
Если же взять все хомяковское наследие, то оно, несмотря на все много-
образие затронутых тем, представляет единый, целостный организм. Редчайшее
явление в истории человеческой мысли. Глубоко символично еще и то, что этот
единый целостный организм имеет две природы, или две сущности, каковыми
являются — Православная Вера и Православное Отечество.
«Отечество... — писал он,— не условная вещь. Это не та земля, к которой
я приписан, даже не та, которою я пользуюсь и которая мне давала с детства та-
кие-то или такие-то права и такие-то и такие-то привилегии. Это та страна и тот
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
169
народ, создавший страну, с которыми срослась вся моя жизнь, все мое духов-
ное существование, вся цельность моей человеческой деятельности. Это тот
народ, с которым я связан всеми желаниями сердца и от которого оторваться
не могу, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло».
Пророческое видение Хомякова не так заметно, но им в контексте пронизаны
все мысли об Отечестве и своем народе. Здесь есть все: и глубокая
скорбь, и радость надежды, и непоколебимая вера. Он знал, что русский на-
род — богоносец. И потому ему предстоит взять на себя все грехи мира, взойти
на Голгофу и снова духовно возродиться после воскрешения.
Братья Киреевские
Иван Васильевич Киреевский (1806—1856) является вторым по значению
теоретиком и основоположником славянофильства. Достойное место в славяно-
фильском патриотическом движении принадлежит и его младшему брату
Петру Васильевичу (1808—1856).
Невозможно знать, чья судьба — братьев Киреевских или Хомякова —
была трагичнее. Их трагедия состояла в том, что они остро чувствовали
приближение беды, что России — после Реформ патриарха Никона и царя
Петра Первого — не миновать Голгофы. И все их творчество есть по суще-
ству моление в Гефсиманском саду, чтобы Русь миновала «чаша сия».
Братья Киреевские более, чем кто-либо, олицетворяют трагедию нашей исто-
рии, поскольку они родились и выросли в окружении, которое жаждало
распятия Руси, и это были самые близкие и дорогие им люди!
Отец Киреевских Василий Иванович, а также крестный отец Ивана Лопу-
хин И. В. были убежденными масонами. Мать тоже имела прочные с ними
связи и была увлечена французской литературой, особенно Руссо, Фенелоном...
После смерти отца их отчимом стал А. А. Елагин, входящий в тот же круг...
Так что было вполне закономерно, что первую половину своей сознательной
жизни Иван Васильевич был чужд не только всей русской и православ-
ной культуре, но и вообще христианскому миросозерцанию. Однако благотвор-
ное влияние жены, ее духовника, Новоспасского инока о. Филарета, и в осо-
бенности старца Оптиной пустыни Макария привело Ивана Васильевича к Пра-
вославной Церкви и вернуло России.
Петр Васильевич значительно раньше своего старшего брата, учась в Мюн-
хене, познал духовную опустошенность Запада. «Тебе,— писал он Ивану,—
суждено горячим, энергическим словом оживить умы русские, свежие, полные
сил, но зачерствелые в тесноте нравственной жизни. Только побывавши
в Германии, вполне понимаешь великое значение русского народа, свежесть
и гибкость его способностей, его одушевленность. Стоит поговорить с любым
немецким простолюдином, стоит сходить раза четыре на лекции Мюнхенского
университета, чтобы сказать, что недалеко то время, когда мы их опередим
и в образовании. ...А знаешь ли, что в Московском университете едва ли
найдешь десяток таких плоских и бездушных физиономий, из каких
составлен весь Мюнхенский? Знаешь ли, что во всем университете едва
ли найдешь между студентами человек пять, с которыми бы не стыдно
было познакомиться? Что большая часть спит на лекциях Окена и читает
романы на лекциях Герреса? ...И это тот университет, где читают Шеллинги,
Окены... Что если бы один из них был в Москве? Какая жизнь закипела бы
в университете!»
Петр Васильевич в течение тридцати лет (из своих неполных сорока
восьми) занимался историческими исследованиями. Но все его исторические
труды таинственным образом исчезли, так и не увидев свет. Напечатана была
лишь одна статья «О древней русской истории» в третьей книжке «Москвитя-
нина» за 1845 год. Петр Васильевич посвятил также много времени собиранию
русских песен. Здесь же ему повезло: собранные им песни изданы «Обще-
ством Любителей Российской Словесности».
В биографии Ивана Киреевского есть одно интересное место, свидетельствую-
щее о том, как жена вернула его на путь истинный. Сразу же после женитьбы
Иван Васильевич предпринял попытку «просветить» свою набожную супругу
и чуть ли не насильственно стал заставлять ее читать Кузена и Шеллинга.
«И когда великия, светлыя мысли останавливали их, и И. В. Киреевский требо-
вал удивления от жены своей, то она сначала ему отвечала, что эти
мысли ей известны из творений Св. Отцов»... И когда впоследствии он начал
читать сочинения Св. Отцов и учителей Церкви, ему «неприятно было созна-
170
вать», что там действительно есть «многое, чем он восхищался в Шеллинге».
Несмотря на все очевидные достижения европейского просвещения, напишет
позже И. Киреевский, итогом его развития явилось «почти всеобщее чувство
недовольства и обманутой надежды». Это произошло потому, что европейский
ум обнаружил односторонность своего коренного направления; «потому что при
всем богатстве, при всей... громадности частных открытий и успехов в науках,
общий вывод... представил только отрицательное значение для внутреннего
сознания человека; потому что при всем блеске, при всех удобствах наруж-
ных усовершенствований жизни, самая жизнь лишена была своего существен-
ного смысла; ибо, не проникнутая никаким общим, сильным убеждением,
она не могла быть ни украшена высокою надеждою, ни согрета глубоким
сочувствием. Многовековой холодный анализ разрушил всё те основы, на которых
стояло европейское просвещение от самого начала своего развития; так что
собственные его коренные начала, из которых оно выросло, сделались для
него посторонними, чужими, противоречащими его последним результатам»...
Вместо разрушенных «ножом разума» коренных начал достоянием европейско-
го просвещения стал сам разрушитель — «этот отвлеченный силлогизм, не
признающий ничего кроме себя и личного опыта,— этот самовластный рассудок»,
отрешенный «от всех других познавательных сил человека, кроме самых грубых,
самых первых чувственных данных, и на них одних» созидающий «свои воздуш-
ные диалектические построения».
Западный человек потому так легко отрекся от своих коренных начал, что
поверил во всемогущество своего отвлеченного ума, способного «создать себе
новую разумную жизнь и устроить небесное блаженство на преобразованной
им земле. Страшные, кровавые опыты (революции, перевороты.— Л. С.)
не пугали его; огромные неудачи не охлаждали его надежды; частные стра-
дания налагали только венец мученичества на его ослепленную голову; ...целая
вечность неудачных попыток... не могла бы разочаровать его самоуверен-
ности, если бы тот же самый отвлеченный разум, на который он надеялся,.,
не дошел до сознания своей ограниченной односторонности».
Утратить веру во всемогущество разума было для западного человека равно-
сильно духовной смерти. Ибо во имя веры в свой отвлеченный разум он уже утратил
веру во все другие убеждения и духовно-нравственные ценности.
«Таким образом,— продолжает И. Киреевский,— был он принужден или
довольствоваться состоянием полускотского равнодушия ко всему, что выше
чувственных интересов и торговых расчетов (так сделали многие...),— или дол-
жен был опять возвратиться к тем отвергнутым убеждениям, которые оду-
шевляли Запад прежде конечного развития отвлеченного разума: — так сделали
некоторые...». Но и этот второй путь был для западного человека скорее
самообманом. Реально мыслящие люди не смогли сделать такой выбор по той
простой причине, что и эти отвергнутые прежние убеждения, «как они образо-
вались в историческом развитии Западной Европы, были уже проникнуты
разлагающим действием отвлеченного разума». Те, которые поверили в иллю-
зию возвращения к отвергнутым убеждениям,— были романтики. В этой связи
необходимо отвергнуть совершенно неправомерное утверждение Георгия Фло-
ровского относительно причастности славянофилов к «общему романтическому
мировоззрению». «Романтизм,— справедливо отмечает Бердяев,— вообще чужд
духу восточного православия. ... Славянофилы — не романтики по своему
душевному типу, они слишком бытовики, слишком люди земли, слишком
здоровые».
Очутившись в духовном тупике, люди Запада «сделались Колумбами, все
пустились открывать новые Америки внутри своего ума»... Какую же реакцию
это состояние умов в Европе произвело на Россию? «Только немногие...—
пишет Иван Васильевич,— могли увлечься наружным блеском этих безрассуд-
ных систем, обмануться искусственным благообразием их гнилой красоты;
но большая часть людей, следивших за явлениями западной мысли, убедив-
шись в неудовлетворительности европейской образованности, обратила внимание
свое на особенные начала просвещения, не оцененные европейским умом, кото-
рыми прежде жила Россия и которые теперь еще замечаются в ней помимо
европейского влияния».
Несмотря на осознание всего того, что происходит на Западе, несмотря
на то, что лишь «немногие могли увлечься наружным блеском» цивилиза-
ции Запада,— ущерб, принесенный России от западного просвещения, огром-
ный. Это, образно говоря, явилось ложкой западного дегтя, помещенной в рос-
сийскую бочку меда. Дело в том, что «англичанин, француз, итальянец,
немец никогда не переставал быть европейцем, всегда сохраняя при том
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
171
свою национальную особенность. Русскому человеку, напротив того, надобно
было почти уничтожить свою народную личность, чтобы сродниться с образо-
ванностью западною: ибо и наружный вид, и внутренний склад ума, взаимно
друг друга объясняющие и поддерживающие, были в нем следствием совсем
другой жизни, проистекающей совсем из других источников.
Кроме разностей племенных, еще три исторические особенности дали отли-
чительный характер всему развитию просвещения на Западе: особая форма,
через которую проникало в него Христианство; особый вид, в котором перешла
к нему образованность древнеклассического мира, и, наконец, особые эле-
менты, из которых сложилась в нем государственность».
«Каждый народ, вследствие своей национальной особенности и историче-
ских причин «развивший в себе преимущественно одну какую-нибудь сторону
умственной деятельности... должен был и в духовной своей жизни, и в писаниях
своих богословов удерживать тот же свой особенный характер, свою, так
сказать, природную физиономию,— только просветленную высшим сознанием.
Так, богословские писатели Сирийских стран обращали, кажется, преимущест-
венное внимание на внутреннюю, созерцательную жизнь человека, отрешенно-
го от мира. Римские богословы занимались особенно стороною практической
деятельности и логической связи понятий. Духовные писатели... Византии более
других, кажется, имели в виду отношение Христианства к частным наукам...
сперва враждовавшим с ним, а потом покорившимся ему. Богословы Александ-
рийские, находясь в двоякой борьбе: с язычеством и иудейством, окруженные
философскими, теософскими и гностическими школами, по преимуществу обра-
щали внимание на умозрительную сторону Христианского учения». Западная
Европа усвоила только направление Римской церкви. Это первая особенность
западного развития». Конечно, такой тонкий мыслитель, как И. Киреевский,
понимал всю неоднородность в развитии Западной Европы, знал, что там были
и сохранились в какой-то степени и мистические школы, и теософские,
и направления, близкие восточной богословской мысли, но здесь речь идет
о доминирующем магистральном, идущем от Римской церкви направлении,
оказавшем решающее влияние на развитие Западной Европы. Все критики
Ивана Васильевича по этому пункту его концепции представляются нам про-
сто людьми, не способными масштабно мыслить.
Вторым элементом, оказавшим влияние на развитие европейского просве-
щения, является та особая доза культуры древнего дохристианского мира,
которую Европа сумела освоить. А доза эта была небольшая, ибо «образо-
ванность Греческая и Азиатская в чистом виде своем почти не проникала
в Европу до самого почти покорения Константинополя. ... Когда же в XV веке
греческие изгнанники перешли на Запад с своими драгоценными рукописями,
то было уже поздно. ...Греческая наука расширила круг знания и вкуса,
разбудила мысли, дала умам полет и движение; но господствующего направле-
ния духа уже изменить не могла».
И, наконец, третий элемент — те особые формы общественного быта,
из которых возникла европейская государственность. Основная особенность
общественного быта Европы заключается в том, что он «почти везде возник
насильственно, из борьбы насмерть двух враждебных племен: из угнетения
завоевателей, из противодействия завоеванных и, наконец, из тех случайных
условий, которыми наружно кончались споры враждующих, несоразмерных сил.
Эти три элемента Запада: Римская Церковь, древнеримская образован-
ность и возникшая из насилий завоевания государственность — были совер-
шенно чужды древней России».
Говоря о Римском мире и его особенной приверженности «к наружному сцеп-
лению понятий», И. Киреевский отмечает, что в то время, когда Римская
Церковь была живой частью Церкви Вселенской, это увлечение латинских
богословов еще не представляло для Европы большой опасности. Но уже в
IX веке можно было «видеть Лютера из-за Папы Николая I, как, по словам
римских католиков, мыслящий человек XVI века мог уже из-за Лютера пред-
видеть Штрауса». Итак, от папы Николая I до левого гегелианца Штрауса,
от рационалистической схоластики до рационалистического атеизма — таков ха-
рактер развития просвещения Европы.
Совсем по другим коренным началам происходило духовное развитие
России. Русь не сразу приняла Христианство, она долго сосредоточивалась,
чтобы быть духовно и нравственно приготовленной к обращению в Веру
Христову. Задолго до благовестия народ жил уже по христианским нравст-
венным представлениям. Сразу же после Крещения пришло на Русь учение
Св. Отцов Православной Церкви. Под духовным водительством учения этого
172
«сложился и воспитался коренной Русский ум, лежащий в основе Русского
быта.
Обширная Русская земля, даже во времена разделения своего на мелкие
княжества, всегда сознавала себя как одно живое тело, и не столько в един-
стве языка находила свое притягательное средоточие, сколько в единстве
убеждений, происходящих от единства верования в церковные постановле-
ния. Ибо ея необозримое пространство было все покрыто как бы одною
непрерывною сетью, неисчислимым множеством уединенных монастырей, связан-
ных между собою сочувственными нитями духовного общения. Из них единооб-
разно и единосмысленно разливался свет сознания и науки во все отдельные
племена и княжества». Монастыри были подлинными народными университе-
тами древней Руси. Они аккумулировали всю народную мудрость, все его нрав-
ственные, социальные и юридические понятия; и снова возвращали эти поня-
тия народу, в духовно просветленном виде. Благодаря монастырям и духовен-
ству образованность «так скоро,— пишет Иван Васильевич,— возросла в Рос-
сии, и до такой степени, что и теперь даже она кажется нам изумительною,
когда мы вспомним, что некоторые из удельных князей XII и XIII веков уже имели
такие библиотеки, с которыми многочисленностью томов едва могла равняться
первая тогда на Западе библиотека Парижская; что многие из них говорили
на греческом и латинском языке так же свободно, как на русском, а некото-
рые знали притом и другие языки европейские; что в некоторых, уцелевших
до нас, писаниях XV века мы находим выписки из Русских переводов таких
творений греческих, которые не только не были известны Европе, но даже в са-
мой Греции утратились после ея упадка и, только в недавнее время и уже с вели-
ким трудом, могли быть открыты в неразобранных сокровищницах Афона».
Главное преимущество России перед Западом в области просвещения со-
стоит не в многообразии его форм и не в темпах развития, но в обладании
правильными основами жизнедеятельности. В России накапливались, жили и бе-
режно сохранялись те христианские начала знаний, те патристические фило-
софские принципы, только которые и могут дать правильные основания наукам
и просвещению, писал И. Киреевский, имея прежде всего в виду непрерывность
святоотеческой традиции. Это главное преимущество России перед Западом
обеспечено Православием, выражающим самую сущность Вселенской Церкви,
ибо только Православная Церковь сохранила свое духовное назначение, не
подменив его мирскими целями.
Благодаря святоотеческому учению Православной Церкви русское образо-
вание не опустилось на легкий путь логических силлогизмов, но избрало тер-
нистый путь сохранения «цельности духа» через внутреннее самосознание и глу-
бокую нравственную убежденность.
В заключении своего знаменитого труда «О характере просвещения...»
И. Киреевский задает самый глобальный и непостижимый вопрос: почему
русская образованность не развилась полнее европейской? Почему Россия
«не стала... во главе умственного движения всего человечества, имея столько
залогов для правильного и всеобъемлющего развития духа?»
Сказать в ответ на этот вопрос, отмечает И. Киреевский, что все «это
произошло по высшей воле Провидения — значило бы сказать мысль справед-
ливую, но не ответную. Святое Провидение не без нравственной причины
человека продолжает или сокращает назначенный ему путь. От Египта до обе-
тованной земли Израильский народ мог совершить в 40 дней то путешествие
через пустыни Аравийския, которое он совершал сорок лет, только потому,
что душа его удалялась от чистого стремления к Богу, его ведущему».
Иван Васильевич отнюдь не случайно приводит этот библейский рассказ для
выявления роли России в истории человечества. Сорок лет в пустыне — это
время смены двух-трех поколений, время, необходимое для создания «нового
племени», способного быть орудием определенных сил...
Немногословные творения И. Киреевского чрезвычайно емки по содержа-
нию, многие, на первый взгляд, ничем не примечательные термины несут ог-
ромной важности смысловую нагрузку. Например, он такие понятия, как «истори-
ческая закономерность», «исторические условия» или «причины», заменяет поня-
тием «исторические случайности». И это осторожное отношение к
терминам имеет оправдание и в богословии, и в философии, ибо история
человечества еще не закончена и представляет всего лишь незавершенный
цикл развития, в котором из-за неполной индукции такие понятия, как «исто-
рическая закономерность», не имеют достаточного основания.
Ощущение «цельности духа» не мешало И. Киреевскому отличать сущность
от явления, дух от формы его выражения. Русь получила в цельности и чистоте
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
173
Христианское учение, и в том, что она стремилась к цельности и чистоте
выражения духа Христианства, он видит не только ее (Руси) силу, но и сла-
бость. «Чистота выражения так сливалась с выражаемым духом, что человеку
легко было смешать их значительность, и наружную форму уважать наравне
с ея внутренним смыслом. От этого смешения, конечно, ограждал его самый
характер Православного учения, преимущественно заботящегося о цельности
духа. Однако же разум учения, принимаемого человеком, не совершенно
уничтожает в нем общечеловеческую слабость». И. Киреевский менее всего был
склонен идеализировать реальную средневековую Россию, видя деформацию
Православия во многих проявлениях: и в некоторых повреждениях, вкравшихся
в богослужебные книги, и в том, что частным юридическим постановлениям
Византии придавалось значение, «равное почти с постановлениями общецерков-
ными», и в том, что «в монастырях, сохранявших свое наружное благолепие,
замечался некоторый упадок в строгости жизни». Особенно нашего мыслителя
беспокоило то, что «уважение к преданию, которым стояла Россия... перешло
в уважение более наружных форм его, чем его оживляющего духа».
Все это отразилось и на общественных отношениях русского средневекового
общества, искажение православных начал которого началось с XVI века.
Еще менее испытывает желание И. Киреевский, чтобы Россия возвратилась
к своим старинным формам жизни. Необходимо не возвращение, не возрожде-
ние, а преображение на базе своих коренных начал, которые живут еще
в народе и, что особенно важно, всегда жили и живут в Святой Русской
Православной Церкви. «Потому на этом только основании, и ни на каком дру-
гом, должно быть воздвигнуто прочное здание просвещения России...»
Другим программным трудом Ивана Васильевича было сочинение «О необ-
ходимости и возможности новых начал для философии».
В гегелевской философии рационализм, пишет он, достиг крайней точки
своего развития, ведущей к самоотрицанию и самоуничтожению рационали-
стического направления в философии как такового. Но ведь с этим-то рацио-
налистическим направлением связаны все явления современного европейского
просвещения. После Гегеля рационалистическая философия уже не может
развиваться, не изменив совершенно свое основное направление. Произошло
как бы раздвоение всей западной философии, это же отразилось и в раздвоении
веры. «В отношении к Церкви Вселенской Рим в делах веры дает преимуще-
ство отвлеченному силлогизму перед святым преданием, хранящим общее созна-
ние всего христианского мира в живой и неразрывной цельности... Отсюда прои-
зошло то первое раздвоение в самом основном начале западного вероучения, из
которого развилась сперва схоластическая философия внутри веры, потом рефор-
мация в вере и философия вне веры». «Философия, возбужденная протестан-
тизмом,— продолжает И. Киреевский,— преимущественно должна была ограни-
чиваться областью разума логического, равно принадлежащего каждому человеку,
каковы бы ни были его внутренняя высота и устроение».
Любое философское учение, каков бы его итог ни был, всегда содержит
в себе отпечаток личных, национальных и, скажем так, групповых интересов.
Касаясь клановых интересов философии Западной Европы, И. Киреевский
отмечает, что по своей исторической натуре народы романоязычной группы
сохранили стремление к синтезу внутреннего самосознания и внешней жизни.
Здесь познание мира шло от частного к общему, от частных наблюдений к их
обобщению. Так, из порядка внешней природы выводились все законы бытия
и мышления, так возникла опытная или чувственная философия. Народам же
германоязычной группы больше свойственно было ощущение внутри себя постоян-
ного чувства разделения жизни на внутреннюю и внешнюю. Эта черта ума гер-
манских народов, возникшая у них в силу «исторических случайностей», поро-
дила стремление вывести из законов мышления законы для внешнего бытия.
Когда же обнаружилась недостаточность одного и другого способа философст-
вования как инструмента познания — возникла идея соединения этих двух
философских течений в одно, основанное на тождестве бытия и мышления.
И эта философия тождества должна была охватить все другие философские
учения в качестве отдельных ступенек одной нескончаемой лестницы, ведущей
к познанию абсолютной истины.— Таков итог, по И. Киреевскому, философско-
го развития Западной Европы. Наш мыслитель показал родство ума запад-
ного человека с философией Аристотеля. Романские народы отдают предпочте-
ние индукции, германские — дедукции. Затем происходит логический синтез.
Но это же формальная логика, не несущая в себе никакого внутреннего со-
держания. А что означает лестница из ступенек, место и последовательность
которых невозможно определить? Эти мысли не были сказаны Иваном Васильеви-
174
чем, как человеком в высшей степени деликатным, но они есть в контексте
всей его статьи. И приговор всей западной философии, основанной на фор-
мальной аристотелевской логике, он все же произнес: «Философия Аристотеля,
когда она не служила подкреплением чужой системы, а действовала самобыт-
но, имела на просвещение человечества весьма грустное влияние». И еще:
она «разорвала цельность... самосознания и перенесла корень внутренних убеж-
дений человека, вне нравственного и эстетического смысла, в отвлеченное
сознание...».— К Западу, у И. Киреевского, бывшего западника, отношение,
как к когда-то любимой, но брошенной жене, несколько нежное... Аристотель
с его формальной логикой — это и есть Запад. Хотя древнегреческий
мыслитель вряд ли виновен в том, что латиняне знали его не полного, а только
логику, да и ту в арабо-еврейском прочтении.
Первое и самое главное из необходимых новых начал для философии
есть отношение между разумом и верою. «В Церкви Православной отношение
между разумом и верою совершенно отлично от церкви Римской и от про-
тестантских исповеданий. Это отличие заключается, между прочим, и в том, что
в Православной Церкви Божественное откровение и человеческое мышление
не смешиваются; пределы между Божественным и человеческим не переступают-
ся ни наукою, ни учением Церкви».
Мышление, озаренное светом Православия, стремится не к тому, чтобы
отдельные понятия согласовывать с требованием веры, но чтобы «самый разум
поднять выше своего обыкновенного уровня», чтобы «самый способ мышления
возвысить до сочувственного согласия с верою». Чтобы совершить такое
преображение, необходимо стремление собрать все свои разрозненные силы в од-
ну неделимую цельность. Это во-первых. Во-вторых, необходим постоянный
поиск того внутреннего корня сознания, находящегося в глубине души, в ко-
тором все отдельные силы сливаются в одно цельное и живое духовное
зрение. «Находясь на этой высшей ступени мышления, православно-верующий
легко и безвредно может понять все системы мышления, исходящия из низ-
ших ступеней разума, и видеть их ограниченность и вместе относительную
истинность».
Нашему мыслителю принадлежит и совершенно правильное определение
философии, в котором он значительно обогнал свое время. Философия,
по его утверждению, не является ни верою, ни одной из наук. Она есть «общий
итог и общее основание всех наук и проводник мысли между ними и верою».
Истинная философия существует давно: она содержится в творчестве Св. От-
цов Православной Церкви.
Теория познания И. Киреевского, как и всех славянофилов, содержит все,
включая и рационализм, гносеологические направления, возвышаясь над их од-
носторонностью. В ней много жизни и движения, религиозной интуиции
и чувства. Не говоря уже о критике рационализма и эмпиризма, путь позна-
ния, предложенный Иваном Васильевичем, преодолевает схематичность и одно-
сторонность более поздних гносеологических систем, таких как интуитивизм
и иррационалистические направления.
В последние годы жизни все свои мысли И. Киреевский подчинил суду
старца Оптиной пустыни Макария... «Сердце обливается кровью,— говорил
старец,— при рассуждении Вашем о нашем любезном Отечестве, России, нашей
матушке; куда она мчится, чего ищет, чего ожидает? Просвещение возвыша-
ется, но мнимое; оно обманывает себя в своей надежде; юное поколение
питается не млеком учения Святой нашей Православной Церкви, а каким-то
иноземным, мутным, ядовитым заражается духом; и долго ли это продолжится?..»
В историософии наш великий мыслитель задолго до Освальда Шпенглера
(1880—1936) предсказал «Закат Европы», пораженной «механикой корыстолюби-
вого беспокойства» и язвой рационализма. Закат, несущий неизбежную гибель
всей западной цивилизации, если Запад не обратится к культуре Православия,
наиболее полно воплотившейся в духе русского народа.
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
Братья Аксаковы
Неоценимый вклад в патриотическое движение славянофилов внесли высо-
коодаренные братья Аксаковы — Константин Сергеевич (1817—1860) и Иван Сер-
геевич (1823—1886) — сыновья большого русского писателя С. Т. Аксакова.
Особенно выдающиеся способности имел Константин Сергеевич — ведущий
деятель левого крыла славянофильского сообщества. Он занимался историей,
175
социологией, философией, литературной критикой, успешно соперничая с Белин-
ским, проявив большие литературные способности уже в шестнадцать
лет. «Творчество мысли, страстное к ней отношение, рьяность проповеди
принадлежала собственно К. С. Аксакову. Он был не только философ, но еще
более поэт... и строгий логический вывод, даже в научных исследованиях,
почти всегда упреждался в нем каким-то художественным откровением»,—
писал о нем его младший брат Иван Сергеевич. Константин Аксаков, как свиде-
тельствует А. И. Кошелев,— «страстно любил русский народ, русскую историю
и русский язык и делал в двух последних поразительные светоносные
открытия».
К. Аксаков пришел в славянофильство тогда, когда все программные
положения движения были уже четко и ясно теоретически сформулированы.
И все же ему как историку удалось значительно конкретизировать теорети-
ческие построения и обогатить их основы, особенно в области историософии,
отечественной истории и социологии. Этому способствовал большой опыт ис-
следования древнерусских и славянских летописей, а также знание учения
Св. Отцов. Некоторым недостатком его историософических построений является
частичное использование гегелевского способа исторических исследований, что
не могло не внести известную долю формализма и схематизма. Однако
лучшие произведения нашего замечательного мыслителя лишены западной
казуистики, и в них историзм, нравственное, эстетическое и логическое начала
сохраняют живое единство. И только в таких сочинениях, написанных в на-
циональном стиле, были развернуты его светоносные идеи.
Каждому народу, пишет К. Аксаков в своем программном труде о русской
истории, как и каждому отдельному человеку, свойственны нравственный подвиг
и нравственное падение. Все дело в том, что выбор на свершение нравствен-
ного дела должен быть добровольным, следовательно, нравственным. У человека
есть только один достойный путь, и его нам открыл Христос Бог. Это путь, по
которому шли Его Апостолы. Его К- Аксаков называет — «путь внутренней
правды». Это ощущение «внутренней правды» смутно чувствовали и языче-
ские народы. «Не силою принуждения, но силою жизни самой истребляется
все противоречащее истине, дается мера и строй всему. Разлад, который
может происходить здесь от несовершенства человеческого, налаживается
опять жизнью же». Так, возведя нравственное дело на степень исторической
задачи целого общества, наш народ создал свой жизненный уклад, своеобраз-
ный быт. Все древние источники, летописи и другие документы повествуют
нам, что нравственный строй жизни, «хотя бы,— как отмечает К. Аксаков,—
и с набегающими диссонансами», наблюдался в древности только «у племен
бытовых, по преимуществу, у племен Славянских».
Существует и другой путь в жизни, когда внутренний строй переносится
во внешний мир. Это путь более легкий, простой и удобный, и духовная сво-
бода на этом пути «понимается только как устройство, порядок (наряд);
основы, начала жизни понимаются как правила и предписания». Таким путем,
путем внешней правды пошли все народы Западной Европы. Ибо каждый
народ, как и каждый человек, сам себе выбирает свой путь.
Исследуя историю возникновения государств Западной Европы и образова-
ния государственности на Руси, наш мыслитель на исторических фактах
подтвердил обоснованность теории двух путей развития народов. Факты
истории свидетельствуют о том, что если в основание государств Запада легли
такие явления, как насилие, рабство и вражда, то в основание древ-
нерусского государства были положены такие начала, как добровольность,
свобода и мир, начала истинно христианские.
Чтобы как-то упорядочить жизнь, стали создаваться всякие законодатель-
ства, договора, создаваться предписания, регулирующие поведение западного
человека в обществе. Но никакое предписание не заставит человека совершить
нравственный подвиг, если нет на это желания. «Вся сила в нравственном
убеждении. Это сокровище есть в России, потому что она всегда в
него верила и не прибегала к договорам.
Поняв с принятием Христианской Веры, что свобода только в духе, Россия
постоянно стояла за свою душу, за свою Веру. С другой стороны, зная,
что совершенство на земле невозможно, она не искала земного совершенства,
и потому, выбрав лучшую (т. е. меньшее из зол) из правительственных
форм, она держалась ее постоянно, не считая ее совершенною. Признавая
свободно власть, она не восставала против нея и не унижалась перед нею».
Итак, К. Аксаков снова напоминает человечеству, что главная его цель — внесение
в жизнь духовных начал, и эту цель возможно осуществить только при
176
помощи исходящих из Веры нравственных факторов, которым в жизни обще-
ства должна быть предоставлена доминирующая, приоритетная роль.
В социальной плоскости двумя двигателями русской истории и двумя ее
«союзными силами» К. Аксаков признавал два противоборствующих и стремя-
щихся к единству начала: «землю» и «государство». Эта теория занимала
центральное место в его социальном учении. В единстве, противостоянии
и примирении двух противоположностей «государства и земли (общины)»
отражается внутренняя борьба и единение других начал: государственного
насилия и нравственного долга, закона и внутренней свободы.
«Вся Россия,— пишет он,— была под двумя властями — Земли и Государст-
ва, разделилась на два отдела — на людей земских и людей служилых.
...Что соединяло эти два отдела России? Вера и жизнь... Выше всех этих
разделений было единство веры и единство жизни, быта, соединившие Россию
в одно целое. Верою и жизнию само Государство становится земским».
В русском обществе личность никогда не играла большую роль, поскольку
принадлежностью личности, как правило, бывает гордость. «Но русский народ
не впал и в другую гордость, в гордость смирения, в гордость Верою, т. е.
он не возгордился тем, что он имеет Веру. Нет, это народ христианский в настоя-
щем смысле этого слова, поскольку чувствующий свою греховность. История
Русского народа есть единственная во всем мире история
народа христианского не только по исповеданию, но по жизни
своей, по крайней мере, по стремлению своей жизни».
Никакие удобства внешней жизни, никакое благосостояние, никакая наука,
никакие технические достижения не являются высшими ценностями жизни.
Высшей ценностью жизни в духовном мире является нравственность народа,
в материальном — пространство, величина территории, которую
занимает народ, т. е. земля, на которой он живет. Других высших
ценностей нет, в мире, ибо все материальное, кроме пространства, не вечно
и преходяще. Народ, который обладает двумя этими высшими ценностями
жизни — нравственностью и большим пространством,— есть особенно любимый
Богом народ: За терпение, простоту и смирение возвеличил Господь Русь.
«Вынуждаемая своими драчливыми соседями и пришельцами к отчаянной
борьбе, она повалила их всех, одного за другим. Ей дался простор на земле.
В трех частях света ее владения, седьмая часть земного шара принадлежит
ей одной. ...И вот гордая Европа, всегда презиравшая Русь, презиравшая
и не понимавшая ее духовные силы, увидела страшное могущество силы мате-
риальной, и для нее понятной,— и снедаемая ненавистью, в каком-то тайном
ужасе, смотрит она на это страшное, полное жизни тело,— души которого
понять не может...» Если Европу, которая с завистью смотрит на обширные
русские земли, понять как-то можно, то как можно понять своих же
соотечественников, их измену всему русскому, их покорность западным уставам?
Так и борются два направления, одно изменяет России, другое — «искренне
жаждет восстановления Русских святых начал Веры, Русского основного образа
жизни, всего Русского духа, Русского ума и христианских добродетелей...»
Превосходство России перед всеми другими странами К. Аксаков видит
более всего в том, что она является носителем высшей пробы общечеловече-
ских ценностей. Вот почему «Русская История имеет значение Всемирной
Исповеди. Она может читаться, как жития Святых». Вслед за императрицей
Екатериной Второй, сказавшей, что Россия не есть страна, она есть вселенная,
К. Аксаков тоже признает, что «Русский народ не есть народ; это человечест-
во; народом является он оттого, что обставлен народами с исключительно на-
родным смыслом, и человечество является в нем потому народностью. Русский
народ свободен, не имеет в себе государственного внешнего элемента, не имеет
в себе ничего условного; даже нет условного восклицания, восклицания при-
вета или восторга». У К. Аксакова не было идеализации прошлого. Напро-
тив, как кропотливый исследователь древнерусских летописей, служебных и бы-
товых записок, он нередко находил там вещи, которые отнюдь не способствуют
такой идеализации. Конечно же, пишет он, не было полного блаженства в древ-
ней Руси. «Конечно, нет. На земле нельзя найти совершенного положения, но
можно найти совершенные начала... Вся сила в том, что человек признал
за закон, за начало. В основу Русской жизни легли истинные начала..;
идучи по истинному пути, можно упасть, можно и встать, но сила в том, чтобы
не изменять пути».
К- Аксакову принадлежит серьезный исторический труд «О древнем быте
у славян вообще и у русских в особенности», в котором он опроверг мнение
немецких историков о родовом быте в древней Руси, таких, как Байер, Мил-
7 Москва № 4	'^177
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
лер, Шлецер, Эверс, которые «не принадлежа к народу, не имея с ним жизнен-
ной связи, принялись толковать его жизнь. Русские сами, получив иностранное
воззрение, смотрели так же не по-русски на свою историю, как и на все свое.
Ломоносов, в природе которого, впрочем, более других проявлялись русские
движения, Карамзин и другие изображали русскую историю так, что в ней
русского собственно ничего не было видно». А историки К. Кавелин и С. Со-
ловьев, чтобы унизить свой народ, опустились даже до фальсификации, со-
знательно смешивая два различных института — «семья» и «род». Константин
Сергеевич, исследовав летописи и грамоты, познав быт простого народа, «сохра-
нившийся в своей тысячелетней оригинальности», убедительно доказал, что
«в древней Руси было общественное, именно общинное устройство,— общинный
быт. Здесь нет и места родовому быту... Русская земля была изначала
наименее патриархальная,— наиболее семейная и наиболее общественная (имен-
но общинная) земля». Этот труд имел громадное значение, ибо в нем на
неоспоримых фактах была научно обоснована идея, согласно которой древняя
Русь в своем социальном развитии на несколько веков опережала страны
Западной Европы.
Весь символ веры К. Аксакова, по выражению его биографа, состоял из семи
членов 5.
1.	Русский народ не нуждается ни в каких нравственных или социальных
указаниях. Указания только вредят его нормальной жизни, особенно со стороны
наших западников, которые нахватались вершков чуждой цивилизации.
2.	Наш народ обладает своим собственным могучим мировоззрением, не
только пригодным для правильной жизни, но и способным выдержать натиск
со стороны самых просвещенных слоев Запада.
3.	У нашего народа есть свои нравственные установки, своя Православ-
ная Вера, окрашенная духом своего национального понимания, свое построе-
ние всех отношений крестьянской общины на основе Веры и нравственных
начал.
4.	Особенностью нашей народной нравственности является то, что она основана
на чувстве справедливости. Нашему народу чуждо всякое логическое или утилитар-
ное восприятие этого святого чувства.
5.	Религиозность и нравственность нашего народа есть удовлетворение внут-
реннего призыва к добру, ему чужда всякая внешняя, показная формализован-
ная набожность.
6.	Главный и единственный источник религиозности и нравственности народа
кроется в исповедуемой им Вере Православной.
7.	Русский народ создал глубоко своеобразный религиозно-нравственный,
правовой и экономический институт — крестьянский «мир», являющийся един-
ственным подлинным хранителем истинно народных традиций и гарантом против
сил зла.
В записке, поданной императору Александру II в 1855 году, К. Аксаков
пишет: «Русский народ государствовать не хочет... Он хочет оставить для себя
свою не политическую, свою внутреннюю общественную жизнь, свои обычаи,
свой быт,— жизнь мирную духа... Не ища свободы политической, он ищет
свободы нравственной, свободы духа, свободы общественной,— народной
жизни внутри себя... Как единый, может быть, на земле народ христиан-
ский (в истинном смысле слова), он помнит слова Христа: воздайте ке-
сарево кесарев и, а Божия Богов и, и другие слова Христа: Царство
Мое несть от мира сего; и потому, предоставив государству царство от
мира сего, он, как народ христианский, избирает для себя иной путь,— путь к
внутренней свободе и духу, к царству Христову: Царство Божие
внутри нас есть...» «Община» в этой философии,— пишет о. Георгий
Флоровский, комментируя эти слова К. Аксакова,— есть не столько Историческая,
сколько сверхисторическая или, так сказать, внеисторическая величи-
на,— ...элемент идеального инобытия, неожиданный оазис «иного мира», «не от
мира сего», в котором и нужно, и можно искать убежища от политической
суеты... С этим связана и неожиданная противоречивость славянофильства
в самой постановке философско-исторической проблемы... Славянофильство
задумано было как философия истории, как философия всеобщей христиан-
ской судьбы. Но весь пафос славянофилов ведь именно в том, чтобы выйти
и даже отступить из истории... Этический максимализм славянофилов мешал
им чувствовать и распознать повседневную проблематичность христи-'
анской истории и жизни». Известно, что лютым врагом адептов нравственного
релятивизма был «этический максимализм», ибо истоки последнего восходят
к Новому завету. И потому вызывает удивление, что православный протоиерей
178
Георгий Флоровский в своей критике славянофильской концепции истории
пользуется схемой мифологической школы атеистов, не оставляя по существу
места в истории человечества не только «этическому максимализму» Апостолов,
но и жизненной практике первых христианских общин, идеального прообраза
русских крестьянских общин. И естественно, что такое «православие» о. Георгия
не прошло незамеченным, и он в награду получил профессорскую кафедру
в Гарвардском университете...
Видным деятелем славянофильского движения был младший брат Константина
Иван Сергеевич Аксаков. Он, как и Иван Киреевский, в молодости испытал
западное влияние и как бы символизирует собою «возвращение блудного сына».
Помимо литературной деятельности, И. Аксаков редактировал ряд славяно-
фильских изданий, был председателем Славянского благотворительного
общества.
В своей знаменитой исторической речи, произнесенной в 1878 году пр поводу
результатов Берлинского конгресса, Иван Сергеевич указал на тайно существую-
щие в России силы разрушения, подготовившие ей этот национальный позор...
«Мы собрались сегодня,— сказал он,— хоронить миллионы людей, целые
страны, свободу болгар, независимость сербов, хоронить великое святое дело,
заветы и предания предков, наши собственные обеты, хоронить русскую славу,
русскую честь, русскую совесть». Разве «плененная турецкая армия под Плевной,
Шипкой и на Кавказе, зимний переход русских войск через Балканы и геройские
подвиги наших солдат, потрясшие мир изумлением, торжественное шествие
их вплоть до Царьграда, эти необычные победы, купленные десятками тысяч
русских жизней, эти несметные жертвы, принесенные русским народом, эти
порывы, это священнодействие народного духа,— разве все это сказки, миф,
порождение распаленной фантазии, может быть, даже «измышление московских
фанатиков»? «Ты ли это, Русь-победительница, сама добровольно разжаловавшая
себя в побежденную? Ты ли на скамье подсудимых, как преступница, каешься
в святых, подъятых тобою трудах, молишь простить твои победы?.. Едва сдерживая
веселый смех, с презрительной иронией похваляя твою политическую мудрость,
западные державы, с Германией впереди, нагло срывают с тебя победный
венец, преподносят тебе взамен шутовскую с гремушками шапку, а ты послушно,
чуть ли не с выражением чувствительной признательности, подклоняешь под
нее свою многострадальную голову!.. Ложь! Если в таком чудовищном
образе и представляется Россия из берлинских писем и телеграмм, то самая
чудовищность служит лучшей порукой, что этому не бывать.
Что бы ни происходило там на конгрессе, как бы ни распиналась русская
честь, но жив и властен ея венчанный оберегатель, он же и мститель! Если
в нас при одном чтении газет кровь закипает в жилах, что же должен испытать
Царь России?.. Не он ли сам назвал дело нашей войны «святым»? ...Страшны
ужасы брани, и сердце Государя не может легкомысленно призывать возобновле-
ния смертей и кровопролития для своих самоотверженных подданных,— ноне
уступками, в ущерб чести и совести, могут быть предотвращены
эти бедствия. Россия не желает войны, но еще менее желает позорного мира.
Спросите любого русского из народа, не предпочтет ли он биться до истощения
крови и сил.
...долг же верноподданных велит нам не безмолвствовать в эти дни беззакония
и неправды, воздвигающих средостение между царем и землей, между царской
мыслью и землей, между царской мыслью и народной думой» (разрядка моя.—
Л. С.). В речи Ивана Аксакова показан международный сговор против России
и раскрыто действо внутренних центробежных сил, нашедшее отражение,
в данном случае, в прямом вредительстве чиновников из внешнеполитического
ведомства. В речи есть и поучительный для нашего времени пример, показы-
вающий, в каких случаях западные страны восхваляют политическую мудрость
правительства России.
Если сотоварищи Ивана Сергеевича видели в русском крестьянстве только
религиозно-нравственный и социальный идеал, то сам Иван Аксаков находил в
нашем крестьянстве и идеал эстетический. «...Что за народ во Владимирской
губернии! Живой, бодрый, великорослый, умный, деятельный, промышленный;
богатые, чистые села, красивые наряды...»
Самарин
Юрий Федорович Самарин (1819—1876) — последний крупнейший мыслитель
классического славянофильства. Потомственный дворянин из семьи, близкой
царскому дому, идеолог правого крыла патриотического движения, Ю. Самарин
7*	179
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
был одним из активнейших практических деятелей, подготовивших крестьян-
скую реформу, автором одного из проектов манифеста 19 февраля 1861 года.
В детстве воспитателем Юрия Федоровича был знаменитый профессор Надеж-
дин, в студенческие же годы он испытал влияние таких известных идеологов
официальной народности, как профессора Погодин и Шевырев, и пронес через
всю жизнь верность основам их великой пирамиды, состоящей из «Право-
славия, Самодержавия и Н а р о д н о с т и>. Пирамиды, которая на протя-
жении всей истории способствовала могуществу России, оберегая ее от разруши-
тельных центробежных сил. Иван Аксаков отмечал, что Юрий Самарин превос-
ходил своих современников особенной «ясностью, логической крепостью и все-
сторонностью мысли, зоркостью аналитического взгляда. Его требования в мыш-
лении были несравненно строже; его логику не могли подкупить никакие сочувствия
и влечения». Но это совсем не означало, что его труды имели сходство с сухими
трактатами немецких философов.
Первым научным трудом по богословию и философии была его магистерская
диссертация «Стефан Яворский и Феофан Прокопович». В первоначальном вариан-
те диссертации, еще находясь под некоторым гегелевским влиянием, Ю. Самарин
обосновывал идею «Церкви развивающейся» и видел это развитие
в столкновении двух принципов — латинства и протестантизма. Однако вскоре
благотворное влияние Хомякова позволило ему отказаться от прямолинейной
диалектической схемы и заняться созидающим выявлением причин, деформирую-
щих отечественную православную школу и задерживающих ее развитие.
Позже к этой теме он будет возвращаться не раз. Так, в «Предисловии»
к сочинениям Хомякова он напишет, что православная школа перед
отпадением Рима закончила цикл «грандиозного развития человеческой
мысли просветленной благодатью свыше». И весь цикл этого развития был
обусловлен борьбой Церкви с ересями. Здесь Промысл и история предоставляют
возможность для дальнейшего развития русской православной школы, ибо «струя
рационализма, впущенная Римским расколом в самую Церковь, подняла на
западе новые Богословские вопросы, которых Православный восток не ведал».
Возникновение сначала католической, а затем противоположной ей протес-
тантской школы происходило как раз в тот исторический период времени,
когда православная богословская школа остановилась в своем развитии. Что и
способствовало проникновению в нее чуждых истинному Христианству новых
идей. И это совершилось в то время, когда, по утверждению Ю. Самарина,—
«все умственное движение от Папы Николая I до Тридентийского собора, от Люте-
ра и Кальвина до Шлейермахера и Неандера происходило совершенно в стороне
от Церкви и без всякого ее в нем участия. ...Церковь осталась, чем была; вверенный
ей светильник не погас, свет его не помрачился. Но нападение со стороны
запада... должно было вызвать православную школу на состязание, втянуть
ее в полемику...
Что сделала школа? ...Она отбивалась... она стала в положение оборо-
нительное, следовательно, подчиненное образу действий и приемам противников.
...Не подозревая, что ложь заключалась не только в решениях, но и в самой
постановке этих вопросов, даже в постановке более, чем в решениях. ...Она
сдвинулась с твердого материка Церкви и перешла на ту зыбкую, изрытую,
подкопанную почву, на которую заманили ее западные богословы». То, что русская
православная школа вынуждена была занять «оборонительное положение»,—
это следствие петровских преобразований, запрещающих всякую серьезную
критику западных исповеданий, особенно протестантского. И это следовало
бы учитывать Юрию Федоровичу. Не говоря о тех временах, особенно о периоде
биронщины, даже в наше время этикет экуменизма не позволяет православным
богословам создавать полнокровные труды, направленные на разоблачение
антихристианских рецидивов в современных западных вероисповеданиях.
Находясь в оборонительном положении, православная школа, отмечает
Ю. Самарин, сама раздвоилась: на антикатолическую с протестантской закваской
и антипротестантскую с закваской католицизма. Иначе и не могло быть, поскольку
православная школа сошла со своей почвы и как защищающаяся сторо-
на «стояла против своего противника, а не над ним». Сойдя же со своей
почвы, защищаться православная школа могла не иначе, как при помощи
просочившегося туда западного рационализма.
Около двух веков, по утверждению Юрия Федоровича, длилась у нас полемика
двух православных школ. (Следует заметить, что элементы этих двух школ
сохранились и в современном богословии, и в философских построениях некоторых
наших мыслителей, например, у Вл. Соловьева.) Но, несмотря на это, Русская
Православная Церковь не пошатнулась, ибо не Прокоповичи ее олицетворяли,
180
а Сергии Радонежские, Андреи Рублевы, Серафимы Саровские, Иоанны Кронш-
тадтские... Ю. Самарин считает, что «твердыня выдержала приступ и не пошатну-
лась» еще и ввиду существенного различия между понятиями «Православная
школа» и «Православная Церковь». Мы говорим,— пишет он,— «о школе, а не
о Церкви».
Хомяков, по., утверждению Ю. Самарина, был первым из отечественных
богословов, который «взглянул на Латинство и Протестантство из Церкви,
следовательно, сверху; поэтому он и мог определить их». После учения
Хомякова оправдываться и защищаться пришлось уже католикам и протестантам.
Заслуги Ю. Самарина, как великого мыслителя, не только в том, что он
конкретизировал славянофильское учение, более углубленно теоретически
обосновал его принципы, внеся туда логическую стройность, но и в том, что он
указал путь, по которому должна идти русская мысль и в богословии, и в филосо-
фии. Ереси служат указателем для правильного, противоположного еретическо-
му, направления мысли. Пример Св. Отцов Церкви и Вселенских соборов учит
нас, что сегодня православная школа может проснуться и ожить только в беском-
промиссной борьбе с ересями церквей Запада. Этому учит и к этому призывает
нас Ю. Самарин.
Юрий Федорович не только предсказал появление диалектического мате-
риализма, но и обосновал его закономерное рождение из системы Гегеля.
Материализм заступился за обиженный Гегелем реальный мир явлений, отнесен-
ный им к сфере случайного. Родившись в лоне идеализма и выросши под его
«диалектическим» крылышком, материализм, оперившись, начал заклевывать
«своего родителя и, оставшись без роду и племени, присоединился почти насиль-
ственно к естественным наукам». Ю. Самарин был убежден, что материализму
как ложному учению необходимо предоставить свободу развиться до конца, и
тогда он обнаружит свою полную несостоятельность. Ибо участь лжи — самоубий-
ство. Говоря о так называемом вульгарном «метафизическом» материализме
Бюхнера, Молешотта и Фогта, Ю. Самарин отмечает, что только «бессловесное
животное» может быть его убежденным и последовательным сторонником. И все-
таки, по убеждению Ю. Самарина, материалистическая философия способна
принести громаднейший вред обществу не только по причине эскалации безду-
ховности, но и по воздействию «закона вещественной необходимости», содержа-
щего в себе полное отрицание свободы человека как в физико-биологическом,
так и в социально-политическом отношениях. Ибо материализм является по своей
сути не чем иным, как инструментом оправдания политического деспотизма
и угнетения человека.
Большое значение в «философии жизни» имеют сформулированные Ю. Сама-
риным три принципа жизнеспособности цивилизации. Это, во-первых, ее моло-
дость. Своеобразность народной жизни и воля не подчиниться «высшему развитию
иной цивилизации». Это во-вторых. И, наконец, в-третьих, сохранение веры
народа «в свои инстинкты». Германские племена именно потому и покоряли
римлян, что в отношении к последним были «в полной силе варварами; но именно
потому и зачалась от них новая историческая эра... Всякое творчество, личное
и народное, всякое движение вперед предполагает непременную веру в силы,
еще на проявленные, именно в е р у, то есть живое извещение чаемого, способность
предчувствовать будущий факт в тех внутренних побуждениях, которые должны
в нем выразиться». Итак, молодость, «самородность» и «сохранение веры в
свои инстинкты» — вот три главных начала, от которых зависит будущее любой
«самородной» цивилизации и любого самобытного народа. Об этом повествует нам
сама история. История еще напоминает нам о победе Христианской цивилизации,
состоявшей после Вознесения Сына Божьего из малого стада Апостолов, не имев-
ших «еще ни выработанной догматики, ни полного устройства церковного».
Религиозную Веру, как и веру в инстинкты, Ю. Самарин понимал как присущее
человеку самое глубокое убеждение, которое никогда нельзя смешивать или
отождествлять с верой внешней, формальной и условной во что-то, то есть с явле-
нием гносеологического порядка. Поскольку в философии понятие «инстинкт»
как форма психической деятельности противопоставляется понятию «сознание»,
то и самаринскую «веру в инстинкты» следует понимать как присущее человеку
внутреннее побуждение, чистое и свободное от сознания, деформированного
язвами цивилизации.
Без благодатного действия «здравого народного сознания» на сознание образо-
ванного класса невозможно, по мнению Самарина, нормальное органическое
развитие ни литературы, ни других видов искусства, ни даже отечественной науки.
Например, несмотря на всю полезность критики общественных явлений, она
со всей ее беспристрастностью будет безжизненной и гипертрофированной
ЛЕОНТИЙ САВЕЛЬЕВ. ЗАПИСКИ ПО РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
<184
без «определенного и неизменного мерила. Без единства мысли, без внутренней
сосредоточенности всех сил душевных в одном основном убеждении, художник
не создаст произведения стройного, мыслитель не возымеет действия на общество».
В своей программной статье «Два слова о народности в науке» Ю. Самарин
убедительно доказал, что вся европейская наука в лучших своих достижениях
имеет ярко выраженный национальный колорит того или иного народа. Так,
экономическая меркантильная школа в Англии, французский эмпирический сенсуа-
лизм в философии... Даже философия Гегеля, по его собственному признанию,
вышла из немецкого языка. Ибо немецкий философ «высвободил, уяснил и облек
в наукообразную форму те понятия,— как пишет Юрий Федорович,— которые
лежали, как элементы, в народном сознании; ибо язык есть творение целого народа
и, может быть, самое светлое отражение его духовной природы6.
Мы приходим к убеждению,— продолжает Ю. Самарин,— что именно на-
родность мысли, определяя как бы специальное ее назначение в области науки,
наводит ее на пути к открытиям, постепенно раздвигающим пределы общечеловече-
ского знания».
Все творчество Юрия Федоровича можно назвать наукой созидания, наукой
разоблачения разрушительных центробежных сил... Вот уже на протяжении
почти трех веков легион бесов, войдя в тело России, продолжает свое разруши-
тельное действие... Ровно 150 лет назад заслоном на пути разрушительных
сил стали славянофилы, и ровно 150 лет их созидательное учение подвергается
травле, нападкам и клевете, а последователи преследуются. Средства массовой
информации, общественные и гуманитарные «науки» работают на идейное
оправдание бесовства, разрушительная бездуховность которого была ярко об-
нажена гением русской мысли...
Константин Аксаков писал, что цикл исторического развития России повторя-
ется через каждые 150 лет. Это ровно столько лет с тех пор, как были сфор-
мулированы основные идеи славянофильского движения. Сейчас наступает эпоха
нового поколения отечественных мыслителей. Русская Православная Церковь
исторически призвана возглавить духовно и благословить это новое движение
не столько за возрождение, сколько за преображение России.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России. М., 1960, с. 86, 89; Гакстгау-
зен А. Исследование внутренних отношений народной жизни и особенности сельских
учреждений России. М., 1870, с. 99, 119.
2.	Ланщиков А. П. Вопросы истории — вопросы современности.— «Москва», 1988,
№ 10, с. 183.
3.	Егоров Б. Ф. Хомяков А. С.— Литературный критик и публицист.— Хомяков А. С.
О старом и новом. М., 1988, с. 9.
4.	Антонов М. Ф. Время устраивать дом.— «Москва», 1989, № 3, с. 150.
5.	Смирнов В. Д. Аксаковы, их жизнь и литературная деятельность. СПб., 1895,
с. 48—49.
6.	Эту мысль Ю. Самарина подтверждает тот факт, что немцы, например, достаточно
долго терпели засилие евреев в торговле, финансовой сфере и даже в средствах массовой
информации, но когда евреи стали учить немцев «правильно» говорить по-немецки —
терпение кончилось и грянули последствия выборов 1933 года.
Продолжение следует.
182
ВАЛЕНТИН КУРБАТОВ
ИЗ ДНЕВНИКА
КРИТИКА
ЖЕНИХИ, СТУДЕНТЫ
И ГОЛАЯ СОВРЕМЕННОСТЬ
Что-то стало манить к темам, которые
колеблются у опасной грани,— все время
рискуешь быть освистанным. В прошлом
номере говорил похвальное слово Горькому,
а сейчас вот решаюсь о «теме труда» в родной
литературе сказать.
Происходит это, как кажется, оттого,
что уж и надоедает вольно или невольно
подсвистывать общему камертону (все мы
по себе знаем, как держит нас общая инто-
нация времени). Пишешь, и будто со стороны
на себя глядишь: искренне-то искренне, но
все как бы и с тайной оглядкой. А куда
«невыигрышные-то» мысли девать? Не все же
в беседах расходовать — может, они и по-
шире кому интересны.
Под «темой труда» я разумею никакую
не метафору, а именно самую простую работу
литературных героев — профессию, место
службы. Прошлый век и начало нашего этим
мало баловали. Мы знали неудачливого
Акакия Акакиевича, но дело его было так
мелко и он так загораживал его спиной, что
мы, как ни силились, а так за его суту-
лостью и не увидели, что он там такое перепи-
сывал у себя, в департаменте. Левин у Тол-
стого работал, но все же где-то мимо страниц.
Вот разве герои Некрасова и на страде
маялись, и железную дорогу строили, но мы
ведь опять больше переживания по этому по-
воду видели, чем собственно труд. Чехов же
и вовсе в насмешку увел: бывшие москов-
ские барыньки вечерами при уютной лампе
зовут друг друга «работать, работать», но ни
совковой лопаты, ни серпа, ни даже швейной
иголки мы в их руках так и не видим.
Не мудрено, что ехидный Василий Василь-
евич Розанов не удержался от замечания:
«Вообще семья, жизнь, не социал-лсенихм,
а вот социал-трудовики — никак не вошли в
русскую литературу. На самом деле труда-то
она и не описывает, а только «молодых
людей», рассуждающих «о труде». Именно —
женихи и студенты; но ведь работают-то
в действительности не они, а — отцы. Но
те все — «презираемые», «отсталые», и для
студентов они то же, что куропатки для охот-
ника» (курсив В. В. Розанова.— В. К.).
Хотя, конечно, это не вовсе справедливо.
Сама мысль тургеневских и терпигоревских
героев, сам быт мещан Помяловского или
Григоровича, Потапенко или Короленко
обнаруживали живую сродность с землей и де-
лом. Их не обязательно было заставать в
поле или в мастерских — сама их речь и круг
забот за себя говорили.
Это уж после революции такого «косвен-
ного» труда оказалось мало. Литература испу-
ганно кинулась заглаживать невольную вину
перед победившим пролетариатом, и уж тут
так заработали, что за «Цементом», «Бруска-
ми», «Сталью и шлаком» чуть человека не
потеряли. Планы, вредители, пятидневки,
обязательства — что на заводе, то и в книге.
183
Такое пошло слияние литературы и жизни,
что белый свет стал не мил — лучше бы уж,
думаешь, по-чеховски вздыхали, чем так по-
давляюще вразумлять нас примером. Даже
и песня норовила застать слушателей «у входа
родного завода» или «там, на шахте уголь-
ной»,— передовой класс совсем застращал
читателя, до комплексов дело довел.
Неизбежно должно было родиться расто-
ропное племя литературных ветряков, кото-
рые исправно замахали крыльями в поло-
женном направлении. Даже и называть не
буду — всяк в своем городе (особенно
промышленном городе, где писатель, по до-
гадке Астафьева, «в саже заводится») назо-
вет своих местных патриархов такой литера-
туры. Ну, а коли по-союзному брать, то
кто же в 50-е годы не читал «Сталь и
шлак» В. Попова, «Битву в пути» Г. Нико-
лаевой, «Журбиных» В. Кочетова. Сейчас
только головой покачаешь и снисходительно
улыбнешься — эка, что литературой счи-
тали...
А может, не надо торопиться со снис-
хождением? Идеалы-то в книжках и правда
были порченые, и жалеть там нечего, а вот
породненность делом, заводскую проходную
(«что в люди вывела меня», как тогда лю-
бяще пели) — жаль. Было в этих плоскова-
тых героях что-то устойчивое, крепкое, на-
дежное. Посмеиваться-то мы над «положи-
тельным героем» посмеивались, но втайне лю-
били его, потому что он защищал нас от произ-
вола жизни. Подлости-то и лжи и тогда хва-
тало, но мы смели считать ее случайной,
потому что видели в героях — какой долж-
на быть основа и какой она, хоть не в такой
дистиллированной форме, действительно быва-
ла, ибо всегда находилось достаточное чис-
ло романтических подражателей, которые
свято верили в книжную реальность и осме-
ливались следовать ей до неудобной для себя
дословности.
Как хотите, а человек с идеей хоть
и не синоним 'человека с верой, но все-таки
надежнее того, кто живет одним днем и огра-
ничивает круг героев изображениями кон-
вертируемых персонажей на валютных бумаж-
ках. «Социал-трудовики», конечно, менее тон-
ки, чем герои Горенштейна и Милослав-
ского, но с ними жизнь устойчивей и че-
ловечней и как-то больше имеет право назы-
ваться жизнью.
Случайно ли на переходе из этого до-
машнего «средневековья» в «новое время»
самыми популярными, прощально заметными
оказались в театре «Человек со стороны»
И. Дворецкого, а в прозе — куваевская
«Территория». Тут мелькнуло какое-то обеща-
ние или последний обман — не знаю. А ско-
рее, то и другое разом.
В «Территории» окончательно сходили со
сцены дети высоко понятого социализма — те,
кто вел свою родословную от Папанина
и Шмидта, кто знал восторг «голой» работы,
никак не связывая ее с расчетом, сжигая
себя на нарах и не видя этих нар за величием
дела, и заражал читателя этим счастливым
фанатизмом. А в «Человеке со стороны»
тот же фанатик прямо и еще непривычно
для нашего бескорыстного слуха говорил:
я сделаю все только при таких-то и таких-то
бытовых и денежных условиях, ибо этого
требует само дело. Новый человек в нем еще
обманчиво рядился в старые одежды, но мы
184
уже чувствовали холодок наступления нового
времени, где былые нравственные нормы бу-
дут отодвинуты как отжившие и только что
не смешные (да и до этого было уже
недалеко).
Труду оставалось ютиться по сочинениям
непрофессионалов, и мы с радостью видели
его отсветы у Николая Амосова, у Марка
Галлая, легко прощая художественные огрехи
ради наслаждения видеть работающего чело-
века. А моряки — припомните-ка нынче,
накануне 300-летия родного флота! — за что
их-то мы так любили от Станюковича
и Новикова-Прибоя до Колбасьева и Конец-
кого (а среди «чужих» забудешь ли Джо-
зефа Конрада или великого Мелвилла с
библейски непостижимым «Моби Диком»)?
Не за тот же ли тяжкий и счастливый труд,
за напряжение всех сил, где физическая
тяжесть была условием нравственной высоты?
О, этого уже никогда не будет — «бога-
тыри — не мы»! И это не им, а нам, нам
досталась «плохая доля» — быть вымороч-
ными детьми выморочного, безмускульного,
бесплотного мира (не считать же плотью
всю заголяющуюся низость, перепутавшую
литературу с сортиром и бардаком).
И как это оправдывается и теорети-
чески защищается! Посмотрите у Н. Бербе-
ровой: «В мире остался только человек — опи-
сания природы, в которой он живет, прогулки
в его семейные дела, производственные от-
ношения имеют второстепенный интерес.
Только он сам важен в своей совре-
менности, а все остальное — его двухмер*-
ное прошлое...» (разр. Н. Берберовой.—
В. К.).
Внешне так обнадеживающе — «человек
в современности», а раздумаешься — бед-
ный человек и бедная современность! Она
ему теперь и семья, и работа, и дом, и место
обитания. И что же это, интересно, за чело-
век, что от него останется-то? Ну, а уж коли
так, то жди, что розановское «студен-
чество» надолго верх возьмет. Запуганный
реалист подлинно присядет, как куропатка,
и глаза прикроет, чтобы не узнали. Какой
уж тут рабочий человек? «Тонкости» бы
свои на свету разобрать, при «современ-
ности» удержаться.
Видели, как премию Букера вручали?
Сама ведь обстановка такова, что со здо-
ровой, да еще, сохрани Бог, ясно уверен-
ной, по-русски чистой, во славу «того, кто
кормит» написанной вещью и соваться бы-
ло бы как-то невпопад. Сама интонация
вручения, сам антураж искали иных героев.
Пытаюсь я вставить в этот контекст Астафьева
или Распутина, Абрамова, Балашова, Сол-
женицына — нет, все сразу валится, и пре-
мия, невостребованной, повисает в поощряю-
щей руке. Даже и Маканин с его кафкиан-
ским «Лазом», сузившим Россию до какого-то
сумеречного квартала хрущевских пятиэта-
жек, где никогда не восходит солнце и че-
ловек страдает в тусклой взвеси без простран-
ства и времени, даже и он как-то плохо
помещался в этот цветной маскарад. Так что
было естественно, что победил М. Харитонов.
Никто другой тут не удержался бы.
Я не корю «Сундучок Милашевича».
Писатель сам выбирал путь формальной иг-
ры, и, может быть, это путь своеобразного
протеста времени. Другое дело, что это
сочинение мало касается России и, смею
утверждать,— не найдет читателя (хотя пре-
мия поможет сбыту и побудит записных
эстетов отметиться обладанием книгой). Пом-
ните, как Джойс-то после публикации у нас
сгинул без следа даже и в интеллигентской
среде, будто никто и не раскрывал? Так вот
и «Сундучок», похоже, исчезнет без долгого
внимания, потому что не знаю, хорошо это
или плохо, но мы куда как далеки от того,
чтобы писать комментарии к цепи ассоциаций,
разгадывать анаграммы, вычитывать скрытые
цитаты, тонкие аллюзии.
У нас даже и скептический гурман
и эстетический дегустатор предпочитают
все-таки более земную и здоровую пищу
и скорее позлословят над романом Бонда-
рева, чем бескорыстно исследуют паутину
домашнего Борхеса. Мы и в элите своей —
вполне дети родной литературы и родной
традиции, и на глубине надеемся, что можно
как-нибудь совместить тонкости формы со здо-
ровой крепостью живого характера, с хорошей
дельной закваской, земной плотью — со всем,
что держало нас в предшествующие годы,
что не давало потерять себя в идеологи-
ческом безумии. Мы пока форму-то хоть
и переглядим на свет, как дорогие ликеры
к кофе, но в конце концов вздохнем, что
лучше и здоровее бы стопочку родной очи-
щенной перед обедом «для аппетита».
Теперь, похоже, ждать этого здоровья
долго. Разучившийся работать и гордиться
работой человек ушел из литературных
героев и сам же, не понимая своей вины,
мстительно отвернулся от литературы —
что же это она его не пишет. А она не
бюро по трудоустройству и не биржа без-
работных хороших людей. Поневоле будет тем,
что есть, перебиваться — бичами и арха-
ровцами, человеческими маргиналиями, ин-
теллектуальной пустотой — и тосковать,
тосковать по-живому, по-хозяйски полно ме-
ряющему мир человеку, который вне дела, вне
труда, в одной только «голой современ-
ности» не живет.
Дождется ли?
Псков
ИЗ ДНЕВНИКА КРИТИКА
ВЯЧЕСЛАВ САВВАТЕЕВ
АВАНГАРД ДНЯ БЕДНЫХ
Современная русская литература пережи-
вает период постсоцреализма. Эстетика соц-
реализма рухнула, но прощание с ее прин-
ципами еще, видимо, будут продолжитель-
ным. Мертвый еще долго будет хватать
живого. Изменяются знаки политической и
идеологической заряженности в самых «но-
вых» произведениях, что не меняет природы
самого пресловутого «метода». Увы, тенден-
ция эта не щадит ни «левых», ни «правых».
В романе Ф. Искандера «Человек и его
окрестности» (глава «Ленин на Амре») рас-
сказывается о «замороженных» Ленине и Ста-
лине, о том, как их спустя многие годы
«разморозили». Уже в этом «заходе» чув-
ствуется некая вторичность, заемность при-
ема (сразу вспоминается В. Маяковский).
Дальше это ощущение усиливается.
Герой Искандера не может напечатать
свою рукопись о Ленине, сходит с ума.
Но сюжетная канва, по большей части, лишь
повод для очередного развенчания. Стре-
мясь во что бы то ни стало сорвать с образа
Ленина «маску» соскрести с него «хрестома-
тийный глянец», автор использует для этой
цели все подручные средства. В ход идут
всевозможные байки, анекдоты «с бородой»,
откровенные домыслы. Поистине мы видим,
из какого «сора» растет роман и как он
разрушается, превращаясь в заурядную зло-
бодневную агитку, в газетную публицистику.
Писателю здесь нередко изменяет даже
его сатирический дар: видно, как автор
старается рассмешить читателей, а нам
не смешно — хоть плачь! Не спасает и своеоб-
разная метафоричность прозы Ф. Искандера.
Вот хотя бы один характерный пассаж о Ле-
нине-охотнике: «Всякая охота предполагает,
что охотник имеет шанс убить дичь. А дичь
имеет шанс улететь или убежать. Здесь у
зайцев никаких шансов не было. Это была
бойня. Прообраз грядущей России». Такого
рода «метафоричность» не может не возник-
нуть, когда происходит откровенное «смеше-
ние жанров», когда «душа» литературы про-
дается «дьяволу» политической злободнев-
ности. Политика, ликбез, с какими бы зна-
ками они ни были, «съедают» литературу,
как съедает снег весеннее солнце.
А. Синявский как-то сказал, что рус-
ской литературе было бы весьма полезно
привить «модернистский дичок». Надо при-
знать, что этот «дичок» давно привит, и хо-
тя он не раз страдал от «заморозков»,
все же окончательно не вымерз. Так,
может быть,— при нашей нынешней полной
свободе и нестесненности — это и есть
тот безошибочный путь нашей литературы,
который приведет нас к столбовой дороге
мирового художественного развития? Забегая
вперед, хочу признаться, что у меня лично
такой уверенности нет...
Конечно, приятно пооригинальничать, пы-
таясь скрестить лисицу с зайцем — литера-
туру с кроссвордом,— как это делает, на-
пример, с давних пор А. Вознесенский
в стихах и прозе. Умно, даже талантливо,
но — бр-р — холодно и малопитательно.
Мне сдается, что и сам Вознесенский
меньше всего думает, что его «опыты» мо-
гут служить призывным маяком для заблу-
дившейся русской литературы, хотя — как
знать...
Нет, ей, как известно, никогда не была
185
чужда некая «мозговая игра», пользуясь
выражением А. Белого, и нередко она при-
водила к довольно впечатляющим результа-
там — это надо признать. И все же, все же...
Главная, доминирующая традиция русской
литературы — реализм во всех его формах
и проявлениях. И прежде всего «реализм
без прилагательных», как говорил А. Твар-
довский, а если и с прилагательными,
то критический реализм он считал куда как
«не хуже» социалистического. Думается, под-
линный реализм — с прилагательными или
без — долго еще будет определять пути
и судьбы русской литературы. А если учесть
некое попятное движение нашего общества,
шоковое обнищание народа, капитализацию,
неизбежное обострение социальных противо-
речий и все другие «прелести», которыми
сопровождаются нынешние реформы,— то,
вероятно, не покажется совсем уж невоз-
можной перспектива возврата «старого, добро-
го» критического реализма... Впрочем, не бу-
дем гадать, а обратимся все же к некото-
рым именам и тенденциям, которые се-
годня все громче заявляют о себе как об
альтернативе, коей якобы принадлежит буду-
щее в литературе.
Вот перед нами типичный пример аван-
гардной прозы — роман В. Аксенова
«Желток яйца». Здесь все необычно — и ге-
рои, и сюжет, и язык. Но чем больше вчиты-
ваешься в этот роман, тем больше начинаешь
чувствовать: необычность эта нарочитая,
ходульная, экзальтированная. От нее быстро
устаешь, она мало что дает чувствам, уму;
в конечном счете она осознается как что-то
вторичное, ибо главное здесь опять-таки «моз-
говая игра», от которой практически ничего
не остается в осадке. Главная установка
автора — на демонстрацию приемов, на не-
кий «коктейль», коллаж, на перезрелое
литературное «ковбойство». Это какая-то
«мичуринская» литература, помесь соцреализ-
ма (или пародии на него) с авангардом,
а точнее говоря — «авангард для бедных».
Впрочем, у В. Аксенова хоть есть право
нВ звание одного из отцов-основателей совре-
менной отечественной авангардной прозы.
У последователей — поставангардистов —
и этого нет. Зато, надо признать, есть
не меньшее стремление идти дальше и выше —
от Здравого смысла, от обязанности быть
хоть кем-то понятыми...
Роман Саши Соколова «Палисандрия»
в значительной мере также показателен для
современного авангарда. Здесь господствует
эстетика абсурда, иррациональности, сочета-
ния несочетаемого, нравственный и эстети-
ческий релятивизм. Все обесценено. Чело-
век — игралище страстей, потусторонних
сил, собственных инстинктов. Он не может
вырваться из круга своего убогого суще-
ствования...
Андропов дает задание герою убить
Брежнева — и вокруг этой абракадабры
крутится одна из плоскостей сюжета.
Вот уж действительно все перемешалось
и перепуталось в «доме авангарда» — эк-
зистенциализм, фрейдизм. Но автор, кажется,
и не старается объединить осколки, ос-
мыслить картину; нам предлагается по сути
разбитое вдребезги зеркало: берите, поль-
зуйтесь, только не порежьтесь... Реальность
антиреальна, герой антигероичен, роман анти-
романен. Игра? Конечно. Но не только.
Еще и товар. Не упакуешь красиво, в модные
облатки — не купят, не прочитают. Это не
упрек писателю, а скорее упрек обществу,
в котором он живет. И к которому, кажется,
движемся мы?..
Резко и определенно о своем неприятии
современного авангардизма высказался
Ч. Айтматов — писатель, которого не обви-
нишь в невнимании и неотзывчивости к
различным художественным тенденциям. «Ши-
зофреническое видение жизни, столь харак-
терное для постмодернизма, упоение стихией
подсознания не открывают читателю заяв-
ленного сверхпрозрения,— предупреждает он
молодых писателей.— Претензии на «кафки-
анство» и «набокианство» не подтвердили
уникальной плодотворности этих направлений
как искусства изображения «подполья» чело-
веческих страстей, которому не требовались бы
на каждом шагу навязчивые коммивояжеры-
зазывалы из критической рати...» Сказано
не в бровь, а в глаз, и не в годы «застоя»
и идеологического диктата, а совсем недавно,
в 1993 году! Говоря далее о «хоре просла-
вителей авангардистов», писатель бросает с
горечью: «Обезумели, как наркоманы во
Франкфуртском централ-парке. А защищать
прошлое уже никто не берется, оно покинуто,
«все ушли на фронт»... Обращаясь к тем,
«что пляшут ныне в вихрях новой литера-
турной метели» и полагают, что «отныне
они не дадут никого услышать, кроме себя»,
Айтматов призывает задуматься, что «возмож-
ны и другие пути-дороги».
А пока, к сожалению, молодые писате-
ли оказываются подверженными всякого рода
новомодным поветриям, хотя и в разной сте-
пени и разной форме...
Л. Бежин в повести «Калоши счастья»
сам определяет свой метод как «социали-
стический экзистенциализм» и не раз возвра-
щается к этому определению. Как метод
углубленного внимания к внутреннему миру
героя, его детским и юношеским впечатле-
ниям он в какой-то мере оправдан. Но по-
рой следование экзистенциализму и фрей-
дизму толкает автора и его героя на такие
откровения, в которые трудно поверить.
Так, сообщается, что герой осознает и пом-
нит себя чуть ли не с самого сокровенного
«творческого акта» его родителей — с момента
зачатия... В самом деле, так хочется заглянуть
в самые глубины своего бытия!
В повести В. Нарбиковой, загадочно
и интригующе названной «Великое кня...»,
написанной в модной ныне, облегченной
манере, есть и некая аура таинственности;
и виртуозная игра словом. Но вот насчет
остального — примитивного «смысла», пресло-
вутого «содержания»,— об этом как-то нелов-
ко даже .спрашивать. Обрывки фраз, слов,
обрывки образов. В этом, видимо, и заклю-
чается замысел автора — чтобы-де передать
разорванность мира, его связей и т. п.
Все бы это так, и могло бы иметь какую-то
ценность, но, увы, эти подмигивания и
передразнивания — тоже всего лишь повторе-
ние пройденного. И никак опять не отделаться
от прилипчивого ощущения: «авангард для
бедных»... Как всякий поздний ребенок, он
начитан, даже умен (хотя, как сказано, нахва-
танность пророчеств не сулит), но хил и ед-
ва ли способен выдержать сквозняки, кото-
рыми так щедра наша жизнь, сегодняшнее
время...
Из почты «Москвы»
«БРОКЕР» ИЛИ ПОСРЕДНИК?
В русский язык снова хлынул мутный
поток тарабарщины — иностранных, нередко
неблагозвучных слов, часто с затемненным
смыслом. Нестареющая тема! От революции
нам достались: «социализм», «коммунизм»,
«эксплуатация», «пролетариат» и пр.; позже
пришли — «космология», «топология», «де-
вальвация», «обсервация» и т. п.; а совсем
недавно — «консенсус», «менеджмент»,
«структура», «инфраструктура» и т. д. со
всеми этими неуклюжими, царапающими
горло звукосочетаниями, вроде «мпл», «стр»,
«ифр», «джм>...
Тарабарщина идет с Запада. (Кстати,
Запад, который некоторые наши остроумные
люди называют «передовым», давно уже бо-
лен этой болезнью. Многие западные язы-
ки — кроме, пожалуй, немецкого — засоре-
ны иностранными словами.) Сегодня потоп
тарабарщины в русском языке — это след-
ствие малограмотности наших «профессиона-
лов» — политиков, экономистов, незнания ими
своего родного языка. Иностранные слова-
коряги цепляют и рвут сеть русских слов,
давно отлаженную, легкую и изящную, застре-
вают в этой сети, утяжеляют ее и уродуют.
А сокращения («аббревиатуры»!)J Все
эти ЦК, СНХ, ВДНХ, ВСНХ, ВСО и т. п.?
Разве они не безобразят язык? Ненамного
лучше и полусокращения типа «резинпром»,
«Мосочиствод», «вторсырье» и пр.
Все эти сорные слова выпадают из
системы русского языка, из систем склонения,
в частности. Вот известная нам группа слов-
сирот. Это — несклоняемые слова: «пальто»,
«кино», «кепи», «леди», «кофе», «кафе» и т. д.
Сколько же времени мы мучаемся с ними,
боремся с естественным стремлением мил-
лионов русских людей склонять эти слова,
как и все другие! Не случайно же, «оги-
бая» эти трудности, люди в обиходе гово-
рят: «киношка», «кафешка» — уже склоняют-
ся, уже привычнее. Тут, безусловно, вступает
в силу самоценное свойство русского языка:
он открыт для развития, он способен к
созданию новых слов, способен к самоочи-
щению.
Но, к сожалению, ни в школе, ни в вузе
никто не воспитывал в нас вкус к русской
речи, к ее «музыке», не учил выявлять и
удалять застрявшие в ней, как колючки,
тарабарские слова, не привил навыки созда-
ния новых русских слов для обозначения но-
вовозникающих понятий в нашей жизни,
науке, технике, политике и т. д. Если мы
научимся этому, то не придется прибегать
к иностранным терминам, брать взаймы у
других народов чуждые нашему уху, трудно-
произносимые слова. Неумение создавать но-
вые слова замораживает, закрепощает, сковы-
вает русский язык. В это же время ино-
странным словам — «зеленый свет».
Но, допустим, мы получили «разрешение»
на создание новых русских слов. Как за это
взяться? Легко это или трудно? Кто имеет
право на это: любой русский человек или
только кучка так называемых профессиона-
лов — «лингвистов»? Я считаю, что любой
русский человек и вообще любой гражданин
России имеет право создавать новые русские
слова. Оказывается, правила словообразова-
ния давно известны и в подробных посо-
биях по русскому языку приведены. Причем,
я считаю, неважно, образуются ли слова ес-
тественно или же «придумываются». Впрочем,
слова языка никогда не возникают сами
собой — их всегда кто-то создает и, конеч-
но,— не самые глупые люди. И только в общем
потоке языка создается впечатление «стихий-
ности».
Но в нашем подсознании заложен «выра-
зительный ряд», и, когда надо, мы им легко
и свободно пользуемся в повседневной жиз-
ни, образуя такие слова, которые ни в каких
словарях не найдешь. Разве будут загадкой
для русского человека такие, например, ново-
внезапно произнесенные слова, как «злюн»,
«худяй», «босюга», «хилец» и т. п.?
Вообще говоря, чистота русского язы-
ка — Это не просто вопрос «национальной
гордости великороссов». Дело в том, что за-
грязнение родного языка иностранными сло-
вами снижает общий уровень образованности
нации (разумеется, любой: русских, немцев,
англосаксов...), уровень ее осведомленности.
Действительно, когда газеты пестрят та-
кими перлами, как «инвестиции», «акцизы»,
«брокеры», «демпинг» и т. п., то читателю
часто непонятно, о чем идет речь. И чтобы
понять, все мы — сознательно или подсозна-
тельно — переводим: «вложения», «цено-
вые налоги», «посредники», «дешевая распро-
дажа». И только тогда догадываемся, в чем
суть дела.
Нельзя забывать, что русский язык явля-
ется сейчас одним из немногих всемирных
культуроносителей, то есть на нем можно
прочитать и получить сведения практически
по всем отраслям культуры, знания и дея-
тельности человека, в нем отражена в пол-
ной мере вся культура человечества, и в этом
качестве он необходим миллионам людей мно-
гих других наций. А это придает, на мой
взгляд, еще большую остроту поставленному
выше вопросу.
ВЛАДИМИР ШЕПЕЛЕВСКИЙ,
переводчик
ш
ПАМЯТИ ТОВАРИЩА
Редакция журнала «Москва» с глубоким прискор-
бием извещает о кончине на пятидесятом году
жизни нашего сотрудника ТИМРОТА Георгия Дмит-
риевича.
Выражаем глубочайшее сострадание родным
и близким покойного, потерявшим доброго сына
и заботливого мужа.
Георгий Дмитриевич болел тяжело и неизлечи-
мо. И вместе с тем не было в редакции более
мужественного человека, так безропотно и жизне-
радостно несущего свой тяжкий крест. С огромным
трудом поднимался он на второй этаж редакции,
раскрывал тяжелую сумку, в которой всегда были
прочитанные им рукописи. Одобренные или отверг-
нутые, они всегда получали его строгую оценку.
Неспособный лукавить, Георгий Дмитриевич много
содействовал чистоте и смелости публикаций.
Журнал обязан ему тем, что раздел «Домашняя
церковь» стал одним из ведущих на страницах
«Москвы».
Все, кто знал Георгия Дмитриевича и работал
вместе с ним, глубоко скорбят, ощущая невоспол-
нимость утраты человека светлой души, редкого
мужества, профессионала высшего класса.
Еще в шестом номере журнала будут мате-
риалы, подготовленные им к печати. Прочтем их
как завещание, как последний поклон и завет
от уходящих живущим.
В дни Великого поста призвал его Господь,
показывая тем самым Свою милость. Упокой,
Господи, душу усопшего раба Твоего Георгия,
даруй ему оставление грехов и сотвори Вечную
память.
192
м поташник цоршь
АА.0 И < I И
ПрОСК*ЬтИМСА
fioticpeccHiA день
ЛКД1е. ПДСГА, ГДНА ПАСуД!
<Б смерти ко кх жидки, и
ш земли кж неси, rprocz кгх
hacz прекеде, поктды^н лонципа.
Хртога воскресе из мертвыгг,
смертТк смерть полрдкг,
и Лщымх КО rpOK<tj[Z JKHKOTZ
ДДрОБАВК.
Святой праведный
ИОАНН КРОНШТАДТСКИЙ
ВХОД ГОСПОДЕНЬ В ИЕРУСАЛИМ
СЛОВО НА НЕДЕЛЮ ВАИЙ
Скажите дщери Сионовой: се, Царь твой грядет
к тебе кроткий, сидя на ослице и молодом осле,
сыне подъяремной.
Мф. 21, 5
Идя на вольную мироспасительную страсть в Иерусалим, Господь восхотел
посетить на пути большого друга Своего Лазаря и сестер его Марфу и Марию, и
так как по Божественному всеведению предвидел его кончину, совершить слав-
ное воскресение его из мертвых во уверение общего воскресения всего рода
человеческого. Чудо воскресения четверодневного мертвеца, уже предавшегося
разложению, наиболее всех чудес прославило Иисуса Христа как Мессию и
Победителя всербдной смерти человеков и было причиною восторженной Его
встречи жителями и пришельцами Иерусалима, собравшимися на праздник
иудейской Пасхи. Но в первосвященниках, книжниках и фарисеях оно возбудило
страшную зависть и злобу, и они окончательно решили умертвить Того, Кто обли-
чал их пороки и Кто пришел умертвить самую смерть нашу. Не ведали распинате-
ли, что они распинали своего Благодетеля, Агнца Божия, вземляющего грехи
мира (Ин. 1, 29) и грехи их самих, молившегося Отцу: Отче, отпусти им: не
ведят бо что творят (Лк. 23, 34). А нынешние все богохульники, как Лев Толстой и
товарищи его, знают Спасителя мира, проповеданного и принятого верою во
всем мире, но в гордости своей хотят посмеяться общему верованию и хулят
Его, и, если не уверуют и не обратятся, то все зле погибнут (Мф. 21, 4).
Так как сегодня св. Церковь торжественно, воспоминательно празднует
вход Спасителя на молодом, не носившем никакого ярма осле во св. град Иеру-
салим при радостном ликовании народа и особенно детей, то побеседуем о том,
что означал этот необыкновенный и, по-видимому, странный въезд Его на ослице
и осленке, а не на коне, как водилось у восточных царей и победителей, что
значила эта радость и ликование народа и особенно незлобивых детей, просла-
вивших Господа, и как всезлобный ад подвигнул нечестивых людей на убиение
Жизнодавца и Господа, не предвидя того, что убиенный им по плоти Христос
вонзит древянбе Свое копье, то есть Крест Свой, в его адское чрево и прободёт
его смертным, вечным прободением, а поглощенные им души избавит от все-
пожирающего его чрева. (Мы опускаем приведенное в проповеди описание
Входа Господня в Иерусалим — Мф. 21, 1 —17. — Ред.)
Почему, сверх всякого обычая, Иисус Христос вступил в Иерусалим не на
коне, а на ослице и на молодом осленке? — Здесь виден разум Божий. Господь
поучает нас не только словами, но и предметами одушевленными. Так, Он
проклял бесплодную смоковницу в обличение неплодия иудейского и Иуды пре-
дателя (Мф. 21, 19—20). Здесь Он восседает на ослицу и осленка в знак того,
что Он приведет в познание Своей державы и Своего Вечного Царства языческие
народы, не знавшие ярма закона Моисеева, вместо отпавшего от Бога народа
иудейского, и, когда войдет в Церковь Христову полное число язычников, тогда
и иудеи обратятся ко Христу. Итак, вход в Иерусалим на ослице и осленке
имел таинственный смысл, именно: обращение язычников, в числе которых
призваны и мы, русские. Что касается ликования народа и детей, встречавших
с радостью грядущего на осле Господа, то эта общая радость происходила от
наполнявшего сердца их восторга по случаю воскресения из гроба четверо-
дневного мертвеца Лазаря и удивления Божественному Чудотворцу, а устами
незлобивых детей, восхвалявших Господа, говорил Дух Святый.
Совершенно противоположное действие произвел вход Господа в Иерусалим
в гордых и завистливых фарисеях, породив в них чувство крайней зависти и
злобы, и они решились убить Его. Кажется, с этого времени весь ад вселился в
них. Страсти ослепляют человека, и он не знает сам, что творит самые нелепые
и безрассудные дела, как об этом и сказал Сам Распятый ими на Кресте:
Первые три материала печатаются по журналу «Воронежский епархиальный вестник»,
1992, № 4.
194
Отче, отпусти им, не ведят бо что творят. Христос пришел, как Бог бессмертный,
убить пожиравшую род человеческий смерть и даровать им бессмертие Своею
победою над смертию, а враги убили Его Самого по плоти, доставив чрез то,
сами не зная, не ведая, величайшее благо человеческому роду. И, без сомнения,
были бы и они прощены взявшим на Себя грехи мира Агнцем Божиим, если бы
покаялись в своем Богоубийстве.
Дивны дела Твои, Господи! Ад в слепой беспредельной своей злобе подвиг
всю силу свою в первосвященниках, книжниках и фарисеях для убиения Христа,
прельстив сребролюбием и одного из апостолов Христовых предать на смерть
Живота всех, и, по допущению Божию, во исполнение премудрого и предвеч-
ного Совета Божия о спасении рода человеческого смертию Христовой, достиг
цели своих адских усилий, убил плоть Жизнодавца, но прежде всего погубил себя
сам и, если бы знал о последствиях страданий и смерти Христа для своего
адского царства, употребил бы все усилия не допустить Его до страданий и
смерти. Крест и смерть Жизнодавца разрушили власть и царство сатаны, и он
отдал все поглощенные им души пленившему ад Избавителю рода нашего.
Эту победу над адом Христа Распятого так воспевает Церковь: «Три креста
водрузил на Голгофе Пилат: два разбойников и один Жизнодавца; ад, увидев
Его, испустил отчаянный вопль и воскликнул слугам своим, бесовским полчищам:
«О, слуги мои и силы мои! Кто, вонзив гвозди в сердце мое, учинил мне вне-
запно прободение деревянным копьем; я растерзан, страшно болю во внутрен-
ностях моих, уязвляюсь утробою, чувства мои смущают дух мой, и я вынужден
изрыгнуть Адама и всех от него происшедших, преданных мне чрез вкушение от
запрещенного древа, ибо древо Креста вводит их опять в рай» (служба 4-й седми-
цы Поста; среда; икос по 6-й песне). Вот что сделал ад на свою окаянную
голову, доведя Христа до смерти крестной. Христос сокрушил его державу и
расхитил всю его корысть, все его многочисленное богатство, как свидетель-
ствует о том св. Церковь в воскресных службах своих.
Итак, воскликнем все Победителю смерти Христу Жизнодавцу: благословен
грядый на вольную страсть нашего ради спасения и крестными страданиями и
смертью Своею победивший нашу смерть и даровавший всем воскресение,
которое и совершится в последний день мира.
Имея данное нам время для подвигов исправления нашей жизни и приобре-
тения всякой добродетели, позаботимся победить в себе страсти плоти и духа и
украсить души милосердием к ближним, кротостью, смирением, послушанием,
терпением, долготерпением, воздержанием, чистотою и целомудрием. Аминь.
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
Протоиерей ПАВЕЛ МАТВИЕЦКИЙ
ВОСКРЕСЕНИЕ ИИСУСА ХРИСТА
Вечером субботы окончился покой праздника и наступила ночь третьего дня
после ужасного голгофского события. Враги Христовы помнили, что нужно было
именно в этот день усилить предосторожности, чтобы воспрепятствовать испол-
нению перетолкованного ими предсказания Распятого, а ученики Господа, устра-
шенные смертью Учителя, если и не забыли многократных и ясных предвеща-
ний Его о воскресении в третий день, то, без сомнения, недоумевали, как совер-
шится это чудо всемогущества Божия. Трогательные слова прощальной беседы
Спасителя еще звучали в ушах их; они надеялись, что в глубокой печали, постиг-
шей их, будет ниспослано им утешение и что разлука с Учителем будет воспол-
нена иным образом, и с этой надеждой обращали взоры свои вперед, ища в
будущем разрешения своих недоумений. Третий день и для них, как видно из
беседы эммаусских путников (Лк. 24, 21), был днем особенных ожиданий.
Сколько раз Господь ни предсказывал о Своем Воскресении ученикам со
всею ясностью (Мф. 16, 21; 17, 23; 20, 19) и иудеям — прикровенно (Мф. 12,
40; Ин. 2, 19), всегда Он говорил, что это событие последует в третий день после
страданий и смерти. Мог бы Он, по замечанию св. Афанасия Александрийского,
«и в самую минуту смерти воздвигнуть Тело и показать снова живым, но прекрас-
но и предусмотрительно не сделал сего, потому что сказали бы, что Тело вовсе не
195
умирало или что коснулась его несовершенная смерть. И, если бы смерть и
воскресение последовали бы в тот же промежуток времени, то, может быть, не
явною соделалась бы слава нетления. Чтобы показать смерть в Теле, Слово
воскресило его в третий день, но чтобы, воскреснув после долгого пребыва-
ния и совершенного истления во гробе, не подать случая к неверию, будто бы
имеет на Себе уже не то, а иное Тело, то по сей самой причине не более терпит
трех дней и не длит ожидания слышавших, что сказано Им было о воскресении,
но пока слово звучало еще в слухе их, пока не отводили еще очей и не отрывались
мыслию, пока живы еще были на земле и на том же находились месте и
умертвившие и свидетельствующие о смерти Господня Тела, Сам Божий Сын
показал, что Тело, в продолжение трех дней бывшее мертвым, бессмертно и
нетленно».
Победитель смерти и ада умер среди шумных, неистовых воплей врагов
Своих, на виду у всего народа, на Кресте, поставленном на Голгофе, умер при
чрезвычайных знамениях природы, свидетельствовавших о Божестве Распятого, а
воскрес в безмолвии глубокого утра, среди общего покоя природы и людей —
восстал без всякого шума и смятения, облекая священнейшею тайною слав-
нейшее явление Божества Своего. Око смертного не могло вынести непри-
ступного света (1 Тим. 6, 16), в котором Воскресший Искупитель в прославлен-
ном теле оставил ложе смерти. Излишни были земные свидетели — очевидцы
той основной истины христианства (1 Кор. 15, 14), которую Господь благоволил
утвердить на Себе Самом, зная, по выражению св. Иоанна Златоуста, что
«последующее за тем время засвидетельствует ее» (Беседа на поел, к Колосся-
нам) явлением Его и чудесным распространением на земле Евангелия. Он восстал,
по выражению св. Отцов, из запечатанного гроба, потому что прославленное
тело Его не могло быть удержано вещественными преградами (Ин. 20, 26). Как
Сын человеческий, Он воскрес славою Отца, действием Его всемогущей силы, а
как Сын Божий, превечное Слово к Творцу мира, САМ возвратил обожженную
душу Свою в прославленное тело, согласно с тем, что Он некогда говорил иудеям:
Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня; но Я
Сам отдаю ее. Имею власть отдать ее и власть имею опять принять ее (Ин. 10,
17—18).
Смерть, владычествовавшая над родом человеческим до крестного жертво-
приношения (Рим. 5, 14, 17—18), ничего не могла отнять от тех Божественных
совершенств, какие присущи трехдневному Мертвецу, не умалила ни Его бла-
гости, ни премудрости, ни всемогущества, ни славы. Все, что Он оставил на земле,
во гробе опять обрел, воспринял, просветил и прославил светом Воскресения.
Теперь не Божество только, но и человечество Его сияет величием победы,
власти и силы над миром видимым и невидимым, на небеси и на земли; терновый
венец и Крест Его блистают лучами вечной славы, страдания и язвы Его источают
жизнь всему человечеству. К Божественным делам творения, промышления
и мироуправления Он присовокупил великое дело нашего искупления. Победи-
тель смерти и ада сделался для всех верующих Начальником жизни, Начальником
умерших, Новым Адамом, приводящим в Жизнь вечную.
Римские воины зорко и бодро стояли на страже гроба Господня, с часу на час
ожидая мнимых похитителей, но похитителей не было, а того, что сокрыто от
всего мира, погруженного в глубокий сон — духовный и телесный, воины не
могли усмотреть. Они продолжали бы охранять гроб, лишенный Мертвеца, если
бы Премудрость Божия, как бы посмеиваясь над мудростью человеческою, не
обратила бы их в первых, хотя и невольных, вестников Воскресения. Величайшее
чудо всемогущества Божия, совершившееся неощутимо для очей неверия, об-
наружилось для воинов сильным сотрясением земли и явлением светозарного
вестника из другого мира. Это служение стихий и Горних сил Погребенному
внушительно говорило грубому чувству людей, видевших себя во всеоружии, что
перед ними — Сила Высшая, могущество неземное и что в этом случае земные
средства защиты или нападения бессильны. Ангел, сошедший с небес при великом
землетрясении, приступил ко гробу, отвалил камень от двери гроба и сел на нем.
Отваление камня, ненужное для Господа, уже воскресшего, было необходимо
для стражи, которая должна была удостовериться в Воскресении стерегомого
Мертвеца собственными глазами, а также для последователей Господа, особенно
же для святых жен, чтобы они могли скорее увериться в том, что напрасно
ищут Живого среди мертвых. Ангелу поручено было, по выражению св. Исидора
Пелусиота, уверить ищущих, что Господь восстал, а не украден. Вид его был,
как молния, и одежда бела, как снег. Явление светоносного вестника из другого
мира среди ночной мглы привело стражей в ужас: они затрепетали и, забыв
все — и себя, и место, и дело, им вверенное, стали как мертвые. Земные стражи у
196
гроба Господня кончили свою стражбу и должны были уступить место стражам
небесным — светоносным вестникам всерадостного Воскресения.
Несмотря на то, что Воскресение Христово засвидетельствовано Евангелиста-
ми и предполагается всеми остальными Новозаветными писателями; несмотря
на то, что и апостол Павел, писатель с ясной логической мыслью, положительно
говорит о Воскресении и, выходя из исторического факта, считает его основанием
нашей веры; — несмотря на все это, есть еще люди, недоверчиво покачиваю-
щие головою при упоминании об этом факте и выдающие за новейшую муд-
рость те возражения против Воскресения, которые высказывал еще Цельс во
втором веке.
Так как нельзя отрицать свидетельств о Воскресении таких лиц, как Мария
Магдалина, св. апостолы, 500 братий, видевших Воскресшего, то неверующие при-
бегли к другим средствам. Воскресение Христово они стараются объяснить
предположением мнимой смерти Спасителя. В прохладной пещере Иисус, го-
ворят, отдохнул и успокоился от страданий. Пробудившись после 36-часового
отдохновения, Он, несмотря на ослабление сил, прободёнными руками оттолкнул
запечатанный тяжелый камень и потом прободенными ногами в течение, двух
часов шел с ученикам в Эммаус! Достаточно уже одного этого, чтобы видеть всю
нелепость этой гипотезы. Да она довольно скоро и была оставлена. Сами ученые-
критики отнеслись с пренебрежением и насмешкой к этому «единственному в
то время научно состоятельному мнению».
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
Архиепископ АМВРОСИЙ
СЛОВО О НАЗНАЧЕНИИ ЖЕНЩИНЫ
Один из вопросов, наиболее занимающий мыслителей нашего времени, есть
вопрос о назначении женщины, и одно из современных учений, наиболее воз-
мущающее мирное и правильное развитие христианских девиц, есть учение о
высвобождении женщины из того стеснительного положения, в котором, по
мнению новых философов, она ныне находится под влиянием учения хри-
стианского.
Доселе последователи учения Христова радовались, что в христианстве
женщина не раба мужу, как была и доселе еще есть в язычестве, не предмет
грубых наслаждений, как в магометанстве, а свободная помощница в трудах и
равноправная участница не только в благах жизни земной, но и в блаженстве
Жизни Вечной. Ныне же говорят: этого мало. Значение помощницы мужу заклю-
чает женщину в строго очерченный круг семейной жизни, где стремления ее
сердца и силы ее ума стеснены и не получают должного развития, к какому они
могут быть способны. Надобно вывести и ее на то широкое поприще, которое
присвоили себе мужчины; надобно сделать ей доступными все общественные
должности и права; надобно открыть ей все источники знания, все роды дея-
тельности: только тогда, говорят, она явится во всем совершенстве и блеске
своей природы и вполне разделит с мужем как борьбу и труд жизни, так и
торжество успеха.
Слово Божие содержит в себе весьма много положительных и ясных указаний
на назначение женщины и в подробностях изъясняет ее обязанности или условия,
при которых это назначение достигается. Соединивши в одно целое обязанности
женщины, изложенные в Библии, и описание достоинств, какие должны раскрыть-
ся в ее природе при исполнении этих обязанностей, мы получаем чистый и
светлый образ женщины, в котором находим все данные для правильного раз-
вития и счастья человечества, — данные, каких только можно требовать от этой
половины человеческого рода. По учению Библии, девица — радость матери,
утешение отца и братьев, с кротостью нрава, с румянцем стыдливости на лице
и целомудрием во взоре — есть цветок, которому по назначению природы суж-
дено расти в тени, где только и может он сохранить свою красоту и благоуханье.
Супруга — неизменный друг мужа, обеспечивающий ему довольство и спокой-
ствие домашнего крова, участвующий всею душою в его радостях и печалях,
готовый идти с ним всюду и разделять всякую участь. Мать — это неустанная
197
попечительница о детях, насаждающая в сердцах их страх Божий и семена всяких
добродетелей.
Как член Церкви, библейская женщина есть душа, полная веры и покорности
воле Божией, смиренная и мужественная, в скорбях и лишениях безропотная, в
трудах неутомимая, ради истины и чести на все жертвы готовая, в опасностях
бесстрашная, в страданиях несокрушимая. Для нее не закрыто поприще общест-
венной деятельности, но она не порывается на него с самонадеянностью и с
забвением коренных свойств своей природы, а выходит только по особому
призванию Промысла Божия; и тогда она является руководительницею и законо-
дательницею, всемирною проповедницею веры, покровительницею самой Церк-
ви (например, равноапостольная Нина, просветительница Грузии).
Высшая равноправность ее с мужчиною открывается в том исповедании веры,
что все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись. Нет уже иудея, ни
язычника; нет раба, ни свободного; нет мужского пола, ни женского (Гал. 3,
27—28), что жена наравне с мужем есть участница всех даров Духа Божия, что
Пресвятая Дева Мария, послужившая тайне искупления человеков, есть Царица
Небесная, честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим.
Посему просвещенным христианам нашего времени надлежало бы уравнивать
только пути и устранять препятствия к достижению назначения, указанного жен-
щине христианством, а не обращать в вопрос того, что уже решено, и не искать
того, что давно составляет нашу собственность.
Говоря это, мы не имеем в виду входить в прения с новыми писателями по
так называемому женскому вопросу или с молодыми и горячими их почитателями
и почитательницами, да знаем и бесплодность этих прений. Мы желаем только
для христианских семейств, где не чуждаются христианского знания, где дорожат
целостью нравственного чувства, где хотят утвердить в детях понятия об истин-
ной и чистой красоте, — для них мы желаем под руководством библейского
мудреца представить достолюбезный образ доброй жены, верной своей природе
и своему естественному призванию.
Счастлив муж доброй жены, и число дней его сугубое. Жена добродетельная
радует своего мужа, и лета его исполняет миром. Добрая жена — счастливая
доля, она дается в удел боящимся Господа. С нею у богатого и бедного сердце
довольное и лицо во всякое время веселое. Любезность жены усладит ее мужа,
и благоразумие ее утучнит кости его. Кроткая жена — дар Господа, и нет цены
благовоспитанной душе. Благодать на благодать — жена стыдливая. Что солнце
восходящее на высотах Господних, то красота доброй жены в убранстве дома
ее (Сирах. 26, 1—4; 16—18; 20—21).
Премудрый разделяет всю область человеческой деятельности на два мира:
малый и великий. Мир великий — это круг деятельности общественной, госу-
дарственной и даже всемирной; мир малый, очевидно, есть дом частных лю-
дей — семейство. Дом есть рассадник не только людей, но и всех тех свойств,
которые люди с собой из него выносят в мир великий, следовательно, в этом
малом мире должны быть свои законы, свой порядок, своя многосложная и
многолетняя деятельность, и за всем этим должен быть постоянный, неотлучный
наблюдатель.
Таким наблюдателем всегда была признаваема женщина, и не нужно обшир-
ного знания наук естественных, чтобы понять, что самое строение женского
тела, особенные качества женского ума, свойства женского сердца, природные
инстинкты женщины — все указывает на эту главную цель и господствующую
ее деятельность в земной жизни. Цель этой деятельности — высокая, и сама
деятельность в своем роде сложна и многостороння; посему она требует при-
готовления тщательного и своеобразного, энергии непрестанной, труда неутоми-
мого. Женщину, верную своему долгу, она занимает до такой степени — и ее
время, и ее сердце,— что вызов на всякую другую сложную деятельность
не может не сопровождаться для нее обременением, а для ее деле ущербом.
Без сомнения, она не может и не должна чуждаться интересов обществен-
ных; по мере ее развития ей свойственно сочувствовать всякому честному и
великому общественному делу; по мере сил и свободы от главных своих обязан-
ностей она и сама может выходить на эту деятельность, судя по тому, сколь бна
сообразна с ее природою. Но все это не уничтожает основного понятия, что
ее собственный мир, ее природное царство — есть семейство. Потому всякая
общественная ее деятельность тем будет плодотворнее, чем будет ближе к ее
главному назначению, и самою почтенною из общественных деятельниц будет
та, которая откроет своим подругам средство к наилучшему исполнению
главных обязанностей женщины — супруги, матери, воспитательницы, хозяйки,
домоправительницы, попечительницы бедных и болящих и т. п. Итак как истинная
198
красота всякого создания Божия является только там, где оно поставлено самою
природою, и только тогда, когда оно верно законам природы, то и женщина во
всей своей красоте является только в малом мире дома ее.
Эту красоту женщины, и притом не вообще женщины, а только доброй, то
есть верной своему призванию и обязанностям, премудрый по свойству языка
своего времени описывает образно, или сравнительно, уподобляя ее солнцу.
Но он не говорит, что добрая жена, как солнце, в полном блеске сияет природны-
ми способностями, дарами воспитания и образования и нравственными доброде-
телями, а что она прекрасна, как «солнце восходящее». Очевидно, этим объяс-
няется радостное чувство мужа при взгляде на добрую подругу своей жизни в
ее плодотворной деятельности: от ее ясного взгляда, мирного слова, сердечной
заботы, усердного труда оживает дом и вся семья, как от восходящего солнца
во всей природе пробуждается жизнь и радость.
Солнце светит. И добрая жена свойственным ей светом озаряет свой малый
мир. Напрасно думают, что женщина только тогда вносит в человеческое обще-
ство полный свет своего разума, когда она обогащена разнородными сведениями
(часто ей ни на что и не нужными), когда она говорит, как книга, когда почитает
себя в состоянии входить в ученые прения и участвовать в решении самых
высших вопросов. Все мы знаем, что здесь-то преимущественно и открываются
слабые стороны женского ума (исключения редки), и не здесь надобно искать
высших его достоинств.
Неутомимость в исследованиях, широта и общность взгляда, сила в постиже-
нии глубочайших начал и законов бытия, точность и строгая последовательность
выводов и, наконец, прочное обладание и целесообразное употребление позна-
ний — это неотъемлемая принадлежность ума мужского, разумеется, правильно
развитого.
Но особенности ума женского, которыми восполняются наши недостатки,
это: внимание к подробностям и частностям, пристальное наблюдение за тече-
нием действительной жизни, ясное понимание меры, а главное — неотлучное
сопутствие сердца при всех движениях ума и, вследствие этого, тонкое чувство
истины, нравственного достоинства, красоты и приличия, и иногда складываю-
щееся из всех этих неуловимых свойств и поражающее своей верностью пред-
чувствие или дар предугадывать последствия еще до полного появления или
развития причин. От матери, жены, сестры сколько все мы получаем добрых
советов, разумных указаний, благовременных предостережений, которые иногда
имеют влияние на всю нашу жизнь! Часто рукою женщины указывается недосмотр
в широком и тщательно обдуманном нами плане или опасность в предприятии,
по нашему мнению, самом верном.
Где в общественной деятельности мы взяли на себя бремя выше наших
сил, где мы обнаружили гордость или излиТинюю самоуверенность, где наше
влияние начинает угнетать других, где мы поступили малодушно и не по совести,
где ради последовательности наших действий мы становимся жестокосердными и
беспощадными,— всего этого никто не укажет нам лучше, чем добрая жена.
Она между нашими друзьями лучше, чем мы сами, отличит истинных от ложных;
она верно определит достоинство и влияние на нас посещаемого нами общества;
она укажет вовремя на зарождающуюся в нас страсть; ее советы и справедливые
упреки, как совесть, сопровождают нас на путях нашей общественной жизни,
а воспоминания о чистоте и доброте ее сердца, из которого исходят предосте-
режения, хранят нас от падений. Одно легко выраженное ею сомнение или
недоумение, один печальный взгляд нередко служат лучом света, открывающим
нашу ошибку или ложь в нашем поведении; а иногда слезы, проливаемые из опа-
сения за нас и представляющиеся нам неуместными и обидными при нашей
гордой уверенности в наших силах и в безошибочности наших действий, служат
предвестием нашего падения и разрушения нашего семейного благосостояния.
Вот где — в этом нравственном влиянии на мужа, которым жена содействует
ему в самоусовершенствовании (как и он ей — своими средствами), она прежде
всего есть ему помощница, а не в хозяйстве только или в воспитании детей, как
мы привыкли думать. А так как, по закону Божественному, каждый мужчина
должен иметь свою жену, то очевидно, что каждый из общественных деятелей
получает дома восполнение своих сил из особенных даров женской природы,
и чрез то влияние женщины становится всемирным.
Эти-то особенности женской природы, при ясном понимании назначения
женщины, мы и должны иметь в виду при воспитании девиц. С научным, до
крайности дробным и сложным образованием мы без пользы обременяем их
головы; при насильственном принуждении к нашим школьным законам и прави-
лам мышления мы лишаем их драгоценных особенностей ума и неуловимых его
199
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
приемов, исключительно им принадлежащих; мы срываем их с почвы действи-
тельной жизни, разрушаем в них связь ума с сердцем и, лишив их природных
достоинств, приобретаем себе несколько лишних товарищей в общественной
деятельности—с нашими же недостатками, только гораздо более слабых, чем
мы сами. Нам скажут, что мы — враги просвещения, что мы хотим держать
женщин в невежестве и порабощении. Нет, мы любим науку, мы знаем, что
жена добрая еще прекраснее, если она просвещенная, но мы выражаем сожа-
ление о том, что жена, просвещенная в указанном нами смысле, перестает
быть доброю; мы выражаем только желание иного, более целесообразного
порядка женского образования.
Солнце греет. Во все времена все народы были убеждены, что сердце доб-
рой жены имеет притягательную силу, влекущую к ней ее мужа и детей. В ее
малом мире, прибранном и благоустроенном, муж отдыхает, дети счастливы.
Здесь, в тишине уединения, незаметно для общества, деятели большого мира
получают такие впечатления, которые обнаруживают решительное влияние
иногда и на громкие общественные дела, и на великие события. Здесь властитель,
оскорбленный в своих правах и раздраженный сопротивлением его воле или
людскими пороками и дышащий гневом и мщением, утихает, успокаивается и,
примиряясь с человеческими слабостями, возвращается к людям с по-
щадою и милостью. Здесь честный труженик, изнемогающий в борьбе с пре-
пятствиями, которые людская злоба и зависть нередко воздвигают в делах
истинно добрых и полезных, получает ободрение и подкрепление и выходит на
подвиг с новым мужеством и новыми силами. Здесь несчастный, доведенный
до отчаяния неудачами или пораженный непоправимой бедою, находя утешение
в любви доброй жены и ободряемый верою в Провидение, которою преиму-
щественно живет женское сердце, получает убеждение, что не все в жизни для
него потеряно, и возвращается к делам с надеждою на лучшее будущее.
Но ныне — и преимущественно у нас — враждебная сила ложного просвеще-
ния с яростью нападает на семейный кров и всеми способами развращает
женское сердце. Всеми приманками общественных увеселений из тихой семей-
ной жизни увлекают ныне женщину в жизнь уличную, чтобы сделать ее целью
жадных взоров всякого проходящего. Ненужным знакомством с тайнами фи-
зиологии и медицины, соблазнительными зрелищами, преждевременным зна-
комством с мужским, и нередко дурным, обществом лишают ее крепчайшего
ограждения человеческой добродетели — стыдливости и внутреннего цело-
мудрия. Вызывая ее на общественную, не свойственную ее природе деятель-
ность, возбуждают в ней ложную самоуверенность, иногда доходящую до дер-
зости. С помощью ложных учений лишая ее веры, составляющей основу внутрен-
ней ее жизни, делают ее сухою, холодною, озлобленною против священных
убеждений, благочестивых семейных обычаев и против всех тех, которые их
ценят и с любовью хранят.
И вот в новых супружествах мы увидим хозяек не тех, у которых от света
обитающей в доме любви и мужу, и гостю приветно и радостно, а ученых диспу-
танток, готовых всегда поднимать спорные вопросы, уже наскучившие нам в
книгах. Мужья вместо приглашения к отдыху в своем доме будут призываемы
к отчету в их трудах и вместо ободрения и утешения встретят возражения и
порицания. Ради общественных дел хозяйство будет брошено, домашний кров
только в крайних случаях будет видеть у себя непризванных ревнительниц
общего блага.
Солнце животворит. Ясный, просвещенный верою разум и доброе сердце ма-
тери составляют в деле воспитания детей такую же зиждительную силу, как
для природы солнце. Не наука, не книги полагают в детской душе первые семена
истины и добра, а живые люди, и прежде всего — матери. По их примеру прежде
всего складывается человек, под их наблюдением он выдерживается и укрепляет-
ся. Кто даст дитяти первое понятие о Боге, Отце и Промыслителе человеков
лучше матери, которая всего ожидает от Господа, на все призывает благослове-
ние Божие, при всех радостях возводит благодарные взоры к небу, во всех
скорбях коленопреклоненная пред Богом изливает печаль свою? Образ благого-
вейно молящейся матери есть для дитяти живое изображение самой молитвы,
возбуждающее молитвенные расположения в его сердце прежде всякого настав-
ления. Отвращение от греха и порока и страх ответственности пред Богом,
написанные на лице матери, раньше уроков раскрывают детскую совесть. Взгляд
ее, исполненный сострадания, слезы участия, исторгаемые из очей ее чужою
скорбью, проникают жалостью и соболезнованием в сердце дитяти, еще не имею-
щего понятия о том, что такое горе. Дети возрастающие первые уроки в
жизненной борьбе получают в примере матери, неутомимой в труде, терпеливой
200
в лишениях и семейных невзгодах, и первые опыты великодушия — в ее постоян-
ном стремлении труд и скорбь нести на себе, а детям доставить удобства и
удовольствия.
Этих примеров довольно для объяснения нашей мысли, но какой урок мы из
этого получаем? Никто не может уследить, когда именно в душе дитяти дают
первые ростки семена добра и зла, но верно то, что если хорошие или дурные
свойства взрослых людей возрастают из этих семян, то большее количество
добра или зла, вносимое в жизнь каждым человеком, зависит от первоначаль-
ного семейного воспитания. Поэтому ясно, что в образовании девиц самое су-
щественное должно быть — правильное христианское миросозерцание, доброе
нравственное настроение, ясное сознание их прямого назначения и — прежде
всех других наук — понимание того, что для этого великого дела, на котором
зиждится благо нашего отечества, от матерей нового направления нам доброго
нечего ждать.
Возражение, которое обыкновенно делают при рассуждении о несвойствен-
ности женскому полу многих общественных должностей и занятий, на которые
вызываются ныне женщины, таково: «Не все выходят замуж и могут быть мате-
рями семейств; нужно же и девицам искать самостоятельного труда для
приобретения средств жизни». Ответим: если жизнь образованных народов
ныне уклонилась от естественной простоты и порядка, если роскошь так усили-
лась, что здоровый и способный мужчина один поедает весь свой труд и под
предлогом трудности содержать семейство уклоняется от законного супружест-
ва, то участь женщин, остающихся в несвойственном их назначению положе-
нии, не облегчится, если они будут поставляемы в другие положения, столько
же или еще и более несогласные с их природными свойствами. Зло злом не
исправляется!
Путь неправды отстави от мене, и законом Твоим помилуй мя. Настави мя на
стезю заповедей Твоих, яко тую восхотех. Благ еси Ты, Господи, и благостию Твоею
научи мя оправданием Твоим (Пс. 118, 29, 35, 68). Услыши нас, Господи! Аминь.
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
Архиепископ Новосибирский и Барнаульский ГЕДЕОН
О ПОЧИТАНИИ МАТЕРИ БОЖИЕЙ
Во Имя Отца и Сына и Святого Духа! Возлюбленные о Господе отцы, братия
и сестры! Евангелие донесло до нас дивное повествование о том, как одна
женщина всенародно возвеличила Пречистую Матерь Господа нашего. Мно-
жество людей приходило к Нему, чтобы услышать Его, найти истину жизни, а
многие — чтобы получить исцеление. И вот однажды простая женщина из наро-
да, увидев Христа, исполненного благодатию, дарующего всем Свою любовь и
милосердие, по естественной человеческой благодарности к Матери Благодат-
ного Учителя громко воскликнула: Блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы,
Тебя питавшие. А Он сказал: блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие
его (Лк. 11, 27—28).
Так Святая Церковь учит нас почитать и прославлять Матерь Божию и молиться
Ей, ибо в этом Ее прославлении — начало исполнения пророческих слов Самой
Пресвятой Богородицы, сказанных Ею праведной Елисавете: отныне будут убла-
жать Меня все роды (Лк. 1, 48). И мы — вслед за Архангелом Гавриилом,
праведной Елисаветой и этой Евангельской женщиной — постоянно взываем к
Пречистой хвалебной песнью: Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие,
Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего,
яко Спаса родилё еси душ наших!
Мы веруем, что Матерь Божия является и нашей Матерью. Для Нее мы
все — дети. Правда, дети неблагодарные, оскорбляющие свою Заступницу, но
все равно дети. Тайна нашего усыновления Матери Божией совершилась на
Голгофе, когда Она переживала Крестные мучения Своего Божественного Сына.
Умирая на Кресте, Господь Иисус Христос словами: Жёно! се сын Твой (Ин. 19, 26)
Печатается по «Журналу Московской Патриархии», 1984, № 5. В настоящее время ав-
тор — митрополит Ставропольский и Бакинский.
201
усыновил Ей — в лице апостола Иоанна Богослова — весь род человеческий.
«Вот —дети Твои! —должны означать эти слова Спасителя.— Прими в Свое
сердце, пронзенное оружием бесконечного страдания, всех тех людей, которые
ради Меня придут к Тебе, ради Меня будут призывать Тебя в молитвах и по
вере в Меня будут почитать Тебя своей Матерью. Я не причинил Тебе никакой
скорби, а те, которых Я поручаю Тебе, будут и маловерны, и непослушны, и
часто будут вновь восставать на Меня и вновь распинать Меня грехами своими.
Но Ты все им прости безграничной и всепрощающей любовью Матери. И как
бы грешны они ни были, возлюби всех их так, как еще ни одна мать не любила
детей своих! В этом отныне и будет жизнь Твоя! Покрывай их Своим материн-
ским Покровом!»
Апостолы Христовы благоговейно почитали Матерь Божию, а Она благо-
словляла их на дело проповеди, радовалась умножению христиан, всегда молит-
венно помогала им и укрепляла их.
Блаженный Феодорит свидетельствует, что «древние и древнейшие пропо-
ведники Православной Веры, по апостольскому преданию, учили называть и
почитать Матерь Господню Богородицею». Святитель Герман, патриарх Констан-
тинопольский, молитвенно обращаясь к Ней, говорит: «Причастен ли кто Богозна-
нию? Чрез Тебя, Всесвятая! Спасается ли кто? Чрез Тебя, Богородица! Избавляется
ли кто от опасности? Чрез Тебя, Дева Матерь! Получает ли кто милование?
Чрез Тебя, Богоблагодатная!»
Действительно, как мы сможем обращаться с молитвою ко Христу, Сыну
Божию, Сыну Преблагословенной Девы Марии, если не будем молиться Его
Пречистой Матери и прославлять Ее? Благодарение Господу, вот уже тысяча лет,
как на Святой Руси неугасимо горит лампада Веры Православной и Матерь
Божия простирает Свой Покров над нами так же, как над нашими предками. Будем
же хранить веру в силу молитв Божией Матери и прославлять Ее, и Она как
Мать, любящая нас, грешных, сохранит нас от всякого зла!
Милосердия двери отверзи нам, Благословенная Богородице! Надеющиеся
на Тя, да не погибнем, но да избавимся Тобою от бед, Ты бо еси спасение рода
христианского!
Достойно есть, яко воистину блажйти Тя, Богородицу! Пресвятая Богородице,
спаси нас! Аминь.
ЗАПИСКИ ИГУМЕНА ФЕОДОСИЯ
Говаривала мне моя бабушка: «Когда я была лет восьми или девяти, мы
жили в селе Репном, от города Балашова в семи верстах. Я любила очень
ходить в церковь и как услышу звон колоколов, сзывающий народ к обедне,
так сейчас и бегу. Бывало и в будни я так-то ради церковной службы бросала
игры с подругами, с которыми бегала по зеленой траве, ловя бабочек. В церкви
я становилась у самого амвона, против царских врат, и зорко следила за всеми
действиями священника. Причина этого была та, что однажды, бывши в праздник
с родителями у обедни, я видела над престолом, немного повыше главы
священника, прямо над Св. Чашей парящего Голубя, который был бел, как снег,
и неподвижно, едва заметно трепеща крыльями, держался в воздухе. И видела
я это не раз и не два, а несколько раз, о чем и передала своей подружке,
и мы с нею стояли вместе у амвона, дожидаясь появления блестящего белого
Голубка. И уж как же любили мы его за то, что Он был такой беленький,
такой-то хорошенький! Но чудо это совершалось только во время служения
старика-священника, при другом этого не бывало. Когда же мы объявили об этом
нашим родителям, а они сказали священнику, то с тех пор мы с подругой
уже более не видали чудного Голубка...»
Бабушка моя, как я ее помню, была очень богомольна: целые ночи без сна,
стоя на коленках, она маливалась Богу, и делала это она всегда в потемках,
в спальне или в зале, где только не было людей. Когда зимой на полу стоять было
холодно, бабушка становилась молиться на лежанку и, забывая, где она и что она,
полагая поклоны, незаметно приближалась к краю лежанки и, наконец, падала
на пол. И случалось это с нею не раз. Мы, как несмысленные дети, бывало,
Из книги С. А. Нилуса «Сила Божия и немощь человеческая». Изд. Свято-Троицкой
Сергиевой лавры. 1992.
202
засмеемся, восклицая: «Ну, бабушка наша опять полетела!» А бабушка, как ни
в чем не бывало, залезет опять на лежанку и опять станет на молитву...
Однажды пришла моя бабушка зимой от утрени. Родитель мой (ее сын) еще
не вставал. Побранив его за леность, она сказала:
— Встань, запиши для памяти: озимые хлеба будут ныне лето плохие — лебеда
уродится. Ранние пшеницы вовсе не родятся, средние будут хороши; гречи
мороз убьет, а проса вовсе пропадут.
Родитель записал бабушкино предсказание, и время его в точности оправдало.
На другой год пришла она тоже от утрени зимой в какой-то праздник
и сказала:
— Ну, Афанасий! на лето будет страшный голод — ничего не родится.
Упросила родителя, чтобы он дал денег на покупку ржи. Родитель дал ей,
и она сама купила сто четвертей ржи, которую родитель всыпал в порожние
винные бочки, и они стояли до весны рядами близ подвала. Когда же началось
народное бедствие от голода, бабушка с изволения родителя взяла к себе еще
другую женщину из хлеба, и эта женщина только и знала, что пекла хлебы,
а бабушка резала их на ломти и раздавала нищим, которые сотнями стояли у
наших окон...
Сходит бабушка, бывало, за 10 или 20 верст посетить больного и дома никому
о том не скажет. Выдавали бабушкины тайны иногда знакомые мужички:
едут в город, встретят ее, с палочкой идущую в их село, да и скажут моему роди-
телю. И вот вернется со своего похода бабушка, ее и спрашивают:
— Где ты, матушка, была?
Она всегда отвечала, что была по приглашению у кого-либо из богатых
граждан, к которым она и была вхожа.
— А кто же это с палочкой пешком шел там-то?— скажет, смеясь, родитель.
— Да как вам сказать правду-то,— виновато улыбаясь, оправдывалась
бабушка.— Ведь вы еще браниться будете. А как не пойти-то! — человек-то
бедный, старый, да и призреть-то за ним некому. Я его обмыла и лекарство
составила (она лечила травами и успешно), попросила там таких-то, чтобы они Бога
ради позаботились о нем...
Любила моя бабушка принимать и странников, которых водила в дом на
ночлег иногда целыми толпами. Угощала их чем Бог послал, как родных,
от всей своей полноты душевной. Маменька моя, любившая чистоту полов
до пристрастия, иногда даже резко выговаривала бабушке, особенно осенней
порой, когда они лаптями своими нанесут грязи. Во избежание брани бабушка,
накормив странников и уложив их на отдых, сама подоткнет подол и вымоет пол
в угоду невестке...
В 1848 году я служил вдалеке от родного дома. Вижу сон, будто бабушка
взяла меня за руку и повела внутрь какого-то великолепного, вновь отстроенного
дома с роскошной внутренней отделкой и богатейшей мебелью, чудным балко-
ном и крыльцом в дивно цветущий сад. В дому этом еще никто не жил.
Глядя на всю эту роскошь, я удивился и спросил бабушку:
— Чей это, бабушка, дом, и для кого он выстроен?
— Этот дом выстроила я для себя,— ответила она.
И с этими словами повела меня на крыльцо, а с крыльца — в сад. Удивляясь
необыкновенно изящной отделке крыльца, я взглянул кверху и увидел, что одной
доски в потолке нету, и до самой крыши зияет дыра. Удивился я этому
и спросил:
— Бабушка! отчего это одна доска не прибита? Все так прекрасно отделано,'
а это оставлено: ведь это сильно безобразит. Не Бог весть, чего одна-то доска
стоит! — нужно бы прибить.
— Что делать, внучек,— ответила бабушка,— вот и весь дом выстроила,
а одной доски и той не могу прибить. Это, прошу тебя, постарайся ты доделать —
я теперь уж не в силах и больше трудиться не могу.
С этими словами ее я проснулся и долго размышлял, удивляясь и этому
сну, и красоте виденного дома. Встал я с постели, зажег свечу и записал во всех
подробностях свой сон, а с первой почтой написал своим родителям, прося
их известить меня, что такое происходило у нас в доме ночью такого-то
числа. Ответ был получен такой: «Этого числа, о котором ты пишешь, бабушка
твоя ночью окончила свою земную жизнь и перешла к небесной вечности
со всеми таинствами Святой Соборной Апостольской Церкви».
Вот эту-то свою вечную обитель, строившуюся ею всю жизнь, и показала
мне очень любившая меня бабушка. От роду ей было тогда около девяноста лет.
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
203
СУДЬБЫ
ПРАВОСЛАВИЯ
В СОВРЕМЕННОМ
МИРЕ
На вопросы нашей анкеты отвечает
митрополит Санкт-Петербургский
и Ладожский ИОАНН
Каковы причины все новых и новых разногласий в Православной Церкви!
Церковь, по свидетельству Священного Писания, есть «столп и утверждение
истины». Православная Церковь есть Тело Христово, Богочеловеческий орга-
низм, в каждой клеточке своей пронизанный благодатию Божией, содержимый
в бытии недомыслимым промышлением Господним. С этой точки зрения в
Церкви нет и не может быть разногласий. Истина полная и абсолютная нахо-
дится в вечном согласии с Самой Собой. К сожалению, мы часто забываем
об этом — мистическом — основании церковной жизни, от чего, кстати,
и происходят многие искушения, соблазны и нестроения в среде православного
народа. В нашем разговоре такое напоминание необходимо хотя бы для того,
чтобы ввести его в канонически и догматически выверенные границы.
Что касается Церкви как земной, человеческой организации, то тут, слов
нет, проблем хоть отбавляй. Но этого не надо пугаться. Пусть кто-нибудь
попробует назвать в двухтысячелетней истории Церкви Христовой хоть одну эпо-
ху, один период, когда ее не обуревали бы расколы и ереси, гонения и
мятежи. «В мире будете иметь скорбь,— предрек нам, христианам, Господь,
предупреждая, что враг спасения человеческого, сатана, приложит все усилия,
дабы помешать церковному миру и благолепию,— но мужайтесь: Я победил
мир» (Иоанн, 16, 33).
Русская Православная Церковь пережила период беспрецедентных гонений.
Не удалась крупнейшая в человеческой истории попытка уничтожить Право-
славие силой. Теперь его пытаются уничтожить хитростью, подлостью и лестью.
И в этом новом дьявольском порыве соединились «соловьи перестройки»
и «глашатаи гласности», тиражирующие со страниц газет и экранов телевизоров
гнуснейшие пороки; «учителя», «чудотворцы» и «пророки» бесчисленных ересей
и сект, заполонивших страну, представители неправославных конфессий, пы-
тающиеся использовать наше нынешнее тяжелое положение в своих корыстных
целях... Да мало ли их еще, желающих погреть руки на чужой беде!
Есть, к сожалению, и внутренние причины неурядиц. Не секрет, что в
советское время богоборческие власти пытались проводить целенаправленную
«селекцию» духовенства. В первые десятилетия существования «государства
рабочих и крестьян» эта политика проводилась простейшим способом: с по-
мощью расстрелов. Потом методы стали тоньше и изощреннее. Сегодня мы
пожинаем плоды этого многолетнего давления. Чего греха таить: не всякий
священник ревностен и благочестив, обладает необходимым духовным опытом
и желанием послужить Богу на ниве нелегкого (ох, нелегкого!) пастырского
служения.
Сложно складываются наши отношения с Зарубежной Церковью. Любому
мало-мальски грамотному в канонических и догматических вопросах наблю-
дателю ясно, как день, что с этой стороны нет никаких препятствий для
воссоединения. И оно, несомненно, произойдет, скоро произойдет, несмотря
ни на какие попытки его осложнить или сорвать. Надо только сознавать, что
наименее болезненный путь к нему — это путь взаимной терпимости и любви.
204
Дорога, усеянная ультиматумами, требованиями, взаимными претензиями и
перебранками, ведет в тупик. Как же мы не можем понять, как не боимся —
ведь Господь на Страшном и нелицеприятном Суде Своем истяжет от нас: блюли
ли мы мир и единство величайшей святыни нашей, спасительницы нашей —
Церкви Христовой? Что-то ответим Ему тогда: «Недосуг было, политика одоле-
ла...» Стыдно, Ей-Богу!
Несомненно, есть силы, и весьма влиятельные, заинтересованные в сохране-
нии такого положения вещей. В мутной воде — сами понимаете... Примеров,
к сожалению, немало.
Какие угрозы Православию Вы видите в обозримом будущем!
Главная и самая страшная внутренняя угроза — гордыня человеческая,
наше своеволие и высокоумие, тщеславие и самолюбие, отсекающие от человека
благодать Божию, живительную и врачующую. Премилосердный Господь ни-
когда не оставит нас — мы сами покидаем Его, всей своей жизнью дерзко
заявляя: «Сами во всем разберемся, сами со всем управимся, сами все
устроим». Вот и устроили, глядите да радуйтесь — результаты, как говорится, на-
лицо.
Надо понять, что в Церковь, к Богу, нельзя приходить с «инспекционной
целью» —как, мол, там дела, что хорошего? Основанием истинной, живой
веры (что есть дар бесценный, поверьте!) может стать лишь покаянное, сми-
ренное обращение за помощью к Тому, Кто сказал: «И призови Меня в день
скорби твоей: Я избавлю тебя...» (Пс. 49, 15). «Даждь Ми, сыне, твое сердце»,—
обращается Господь ко всем нам словами Священного Писания. В Церковь
можно войти лишь преклонив свою горделивую выю под ярмо послушания
Заповедям Божиим.
Это, кстати, для многих является камнем преткновения. Часто бывает, что
на словах ратуют за Православие, но когда доходит до дела, не обретают
в себе сил сломить гордыню. А ведь в этом суть. Православие не есть
голое учение, оно есть прежде всего подвижничество. Путь возрастания ду-
ховного, путь прозрения и внутреннего озарения есть прежде всего путь борьбы
со своими «страстьми и похотьми», путь болезненного очищения сердца от
многочисленных пагубных страстей, свивших в нем, по нашему нерадению,
свое ядовитое гнездо. Здесь — труд, пот, слезы. Здесь являет человек свою
действительную — не показную — готовность взять крест и следовать за
Христом. Если устоит на этом пути — ничто не страшно: никакие силы,
никакое коварство, никакая власть. Ибо таковых — ревнующих о спасении и
делами свидетельствующих свою ревность — хранит Господь, говоря: «У вас
же власы главные изочтены суть».
Ни волос единый упадет с головы таковых воинов Христовых без Божиего на
то соизволения — бережет бо Господь верных Своих, искушая скорбями,
как золото в горниле. Доколе останутся в народе русском подвижники (а это
не дело «избранных» — удел каждого верующего), будет нерушимо стоять
и русское Православие.
С точки зрения внешних опасностей главная угроза таится в стремлении
мощных международных сил создать единую мировую псевдорелигию, раство-
рив в ней истины Православия. Все это происходит в рамках давнего масон-
ского плана по созданию мировой наднациональной власти — сверхправи-
тельства, общие контуры которого уже проступают в многочисленных между-
народных организациях.
Такое развитие событий таит в себе угрозу не только для России — это
угроза всему человечеству, ибо в случае осуществления дьявольского плана
спасительная искра христианства в большинстве стран будет погашена окон-
чательно.
Короче говоря, если называть вещи своими именами — наибольшую опас-
ность для Православной Церкви представляет бешено ведущаяся сегодня под-
готовка к пришествию антихриста. Но не будем унывать, вспомним обетования
Божии: «Созижду Церковь Мою, и врата ада не одолеют» (Мф. 16, 18).
Какие изменения в умонастроениях прихожан Вы замечаете!
Народ прозревает. Пусть не все и не сразу, но люди все же начинают
осмысливать свою веру как жизнь, а не как «убеждение». Одновременно
происходит и разделение — отдаляются от Церкви те, для кого Православие
было модным увлечением или прикрытием каких-то корыстных целей. Впрочем,
надо оговориться, что такое прозрение — лишь начало. Эти ростки всенарод-
ного подвижничества и исповедничества нужно умело и благоговейно растить
и холить, защищать и хранить. Все еще впереди, главное — не унывать, не
терять надежды и веры.
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
205
Каковы сегодня взаимоотношения Церкви с властями! Какими они, по Вашему
мнению, должны быть!
Сегодня взаимоотношения власти и Церкви достаточно корректны. Открытое
давление со стороны властей нынче отсутствует, никто не указывает нам,
что делать, как говорить, кого рукополагать. Прямое вмешательство во внутри-
церковные дела со стороны государства ушло в прошлое.
Что касается того, каковы должны бы быть отношения Церкви и властей,
то до идеала в этом вопросе далеко. Мы мыслим себе эти отношения тесными,
глубокими, добрыми. Но, похоже, нынешняя власть всецело сосредоточилась на
вопросах сугубо земных, плотских — экономика, политика, а зачастую откровен-
ная борьба за «теплое местечко» поставлены в центр всей деятельности. Обра-
щения Церкви у государственной власти не всегда находят должную под-
держку; отсутствует понятие о нуждах России как целостного духовного ор-
ганизма.
Отношения Церкви и государства на деле есть отношения двух властей —
светской и духовной. Всякая власть от Бога, и потому — пока управление госу-
дарством не будет осознано как религиозное служение, как «Божие тягло» —
не ждите добра. «Симфонии властей», то есть их гармоничного взаимного
сочетания, не получится. Тем более бесплодно нынешнее модное поветрие,
считающее верхом совершенства теорию «разделения властей» на исполни-
тельную, законодательную и судебную при полном отсутствии централизо-
ванного контроля. Разделение не может нести в себе доброе начало, в нем
«генетически» заложены семена конфликтов и ссор. Другой вопрос, что и един-
ство не принесет добра, если оно искусственное, механическое, внешнее.
Основой единства должна быть духовная общность, и здесь роль Церкви неза-
менима. Дай нам, Господи, уразуметь это как можно скорее...
Да, действительно, духовного разумения нам сегодня не хватает. Общество
переживает период разброда и смут. Не коснулось ли это состояния Церкви!
Не переживает ли она сегодня, как и весь русский народ, некоторую расте-
рянность!
Нет, растерянности нет. Есть другое — не преодоленные еще до конца
последствия семидесятилетнего пленения. Семьдесят лет Церковь распинали и
гнали с такой ненавистью и изощренной жестокостью, что несколько последних
лет относительного покоя — срок далеко не достаточный, чтобы полностью
выздороветь.
Надо сказать, что для Церкви такая ситуация не нова. Она неоднократно
встречается в мировой истории, так что духовный опыт Православия позволяет
избрать наиболее эффективные пути врачевания. Другое дело, что это враче-
вание производится незнакомыми миру духовными, благодатными средствами,
а не привычными административными мерами: приказами, инструкциями, си-
ловым давлением. Тут главное — вылечить человеческую душу, пробудить
и очистить совесть.
Но сумела ли Церковь сохраниться на Руси в своей благодатной полноте,
без повреждений и искажений!
Безусловно, сумела. Пусть не смущают нас видимые нестроения в церковной
жизни. Это — дела человеческие, а спасительная сила Церкви есть сила
Божия, не зависящая от наших с вами достоинств и недостатков. Если Цер-
ковь — больница для души, то в ней неизбежно находятся больные. А болезнь
души нашей — грех, ее доступность страстям, или, говоря языком светским,
наше нравственное несовершенство и приверженность порокам. Весь вопрос
заключается в том, на что больше обращать внимания: то ли на болезненные
явления — раны да язвы, то ли на результаты лечения. А результаты эти
налицо — сегодня даже у самого закоренелого атеиста не повернется язык
отрицать, что именно Церковь на протяжении веков была главным храни-
лищем нравственной чистоты. Свидетели тому — бесчисленные святые подвиж-
ники, просиявшие на Руси благодатными дарованиями и праведностью жития.
Нет, порча не коснулась Церкви. Благодать действует в ней по-прежнему;
трудность в том, что не все способны воспринять ее действие. Беда наша,
что у людей отмирает чувство духовного восприятия мира. О таковых говорил
Господь: «Очи имеют, и не видят, уши имеют, и не слышат». Горько...
Отвергая истины Церкви, мы совершаем самоубийство духовное, гораздо
более страшное, нежели телесная смерть, ибо лишаем себя не этой временной
жизни, но жизни вечной, блаженной, полной высшего смысла и духовного
торжества, святой радости, о которых, живя в грешном мире, не можем составить
себе понятия!
Зная это, может ли Православная Церковь равнодушно взирать, как гибнут
206
люди, становясь жертвой пагубных заблуждений, искушений и соблазнов?
А наша современная жизнь просто переполнена ими. Враг спасения челове-
ческого, сатана, ведая, что спасение возможно лишь в лоне Церкви Хри-
стовой, применяет все способы, напрягает все свои силы, чтобы отвратить
людей от Церкви, не допустить обращения. Идет беспрерывное духовное
противоборство, сражение за человеческие души. Потому-то Церковь земная
называется Церковью воинствующей.
Но есть люди, сомневающиеся в том, что Церковь имеет ответы на все
вопросы. Что может она предложить современному человеку!
Церковь прежде всего предлагает всем нам задуматься над своей жизнью,
увидеть, как далека она от того, чем должна бы быть, увидеть наши неисправ-
ности в области религиозно-нравственной, осознать свою неспособность соб-
ственными силами управить наше житье-бытье в чистоте и непорочности, обра-
титься к Богу с покаянием и мольбой о помощи и получить, наконец, эту
помощь, этот драгоценный опыт живой веры, дающий силы к исправлению
и духовному возрастанию.
Церковь беспрестанно свидетельствует миру о своей готовности врачевать
его недуги. Беда в том, что не все внемлют этому свидетельству. Да и
немудрено — тот поток нравственных нечистот, который льется на современ-
ного человека с экранов телевизоров, из радиоприемников и со страниц газет,
способен помрачить самое здравое мировоззрение. Ведь что происходит? После-
довательно и методично нашему народу внушают, что какие бы то ни было
этические и моральные нормы есть смешной пережиток «проклятого прошлого».
Итог всего этого — расплодившиеся молодежные банды, рост преступ-
ности, наркомания и пьянство, детская проституция, бесчисленные группиров-
ки полубезумных «рокеров», «панков», «металлистов» и откровенных сатани-
стов. Это что — нормально? Это — плоды нашей долгожданной свободы?
А Церковь в такой страшной ситуации оказывается практически немой.
Вы спрашиваете, что она может предложить? Она может предложить людям
идеалы любви к Отечеству и патриотизма вместо глумливого современного
лозунга «родина там, где хорошо!», идеалы семейной верности и взаимной
ответственности на основах религиозной нравственности, понимающей семейную
жизнь как со-служение супругов в делах благочестия и праведности,— вместо
разнузданной похоти и бессмысленного, болезненного столкновения самолюбий
в домашних ссорах и склоках. Она может предложить радость осмысленного
бытия, имеющего твердую нравственную основу и ясную цель, легко разли-
чающего добро и зло, имеющего ясные этические нормы поведения, всем по-
нятные и четко обоснованные, и многое-многое другое, чего в безумии ны-
нешнего смутного времени мы лишили сами себя, погнавшись за призраками
заморских «благ», поверив обману лукавых вождей.
Так вот, создается впечатление, что есть силы, заинтересованные в том,
чтобы сократить до минимума способность Православной Церкви донести до
людей свои целительные истины. Нам практически заказан вход на телевидение,
на радио, на страницы крупных газет. Показать в кадре красивые облачения
священников за богослужением, передать запись песнопений — пожалуйста,
но — не больше. Посмотрите, у нас на телевидении до сих пор нет ни одной
серьезной православной программы. Равноправие равноправием, но надо же
и с реальностью немного считаться: ведь подавляющее большинство верующих
в России по-прежнему составляют православные.
То же и в системе радиовещания. Хотя здесь Петербург представляет,
как ни странно, приятное исключение. Два раза в месяц выходит в эфир про-
грамма «Колокола» — единственная, которая не стесняется открыто
заявлять свою православную направленность. Да много ли это — два раза в
месяц по полчаса? Рок-беснование в день больше занимает!
В общем, Православной Церкви есть что предложить современному человеку.
Лишь бы не мешали — я уж не говорю о помощи...
Но многих смущают строгие церковные правила. Например, посты. Зачем
они нужны и обязательны ли для современного человека! Многие рассуждают
примерно так: «Почему мои отношения с Господом должны зависеть от того,
ем ли я по пятницам колбасу!»
От колбасы ваши отношения с Богом зависеть, конечно, не должны. Равно
как не должны они (в идеале) зависеть от чего бы то ни было вообще.
«Возлюби Господа всем сердцем твоим»,— взывает к нам Слово Божие, и эта
любовь действительно ни от чего зависеть не может. Это — чувство пламенное
и всепобеждающее, попирающее «чин естества» и дающее человеку силы
печалиться и молиться за весь мир, любить всех, не разделяя злых от добрых,
207
ДОМАШНЯЯ ЦЕРКОВЬ
ненавидя грех, страсть, но не человека, ибо он — даже во глубине нрав-
ственного падения — есть образ Божий.
Это — идеал. А если мы с вами задумаемся, как его достигнуть, церковные
правила, в том числе и посты, предстанут перед нами совсем в другом
свете. Нам надо избавиться от греха, очистить свое сердце. Но грех — это
болезнь человеческого естества. Когда болеет ваше тело и врач прописывает
вам определенные лекарства, строгую диету и режим дня, вы ведь не удив-
ляетесь, зная, что это — для вашей же пользы.
Так и в Церкви. Все ее установления имеют единственную цель — по-
мочь человеку, облегчить ему путь духовного возрождения, очищения от
скверны страстей и пороков. При этой болезни тоже нужен строгий режим.
Но так как грех, развившись, поразил в человеке и тело и душу (скажем,
тщеславие — страсть душевная, а чревоугодие — телесная), то и в лечении
равно нуждаются душа и тело.
Вот пост и врачует их. Неверно думать, что он заключается лишь в воз-
держании от пищи. Это только малая его часть. Настоящий пост состоит в
воздержании от зла — в поступках, мыслях, желаниях и чувствах. Ограни-
чения в еде — лишь подспорье в этом деле.
Кроме того (и это очень важно), соблюдая посты, человек свидетель-
ствует о своем признании благодатности и спасительности церковных правил.
Господь как бы говорит человеку: «Ты пал столь низко, что сам даже не
способен понять, что нужно делать, чтобы возродить свое былое духовное
богатство. Я, милосердствуя о немощи твоей, помогу тебе. Я дам тебе спаси-
тельные правила, и если ты будешь стремиться выполнять их, ты тем самым
засвидетельствуешь свое желание спастись. Тогда Я помогу тебе и дам тебе опыт-
но познать благодатную силу церковных установлений».
Любой церковный человек засвидетельствует вам на собственном опыте
целительное действие церковной дисциплины. Важно начать — смирить свой
гордый разум, не желающий признавать, что есть нечто, недоступное его
пониманию. Здесь человеку предстоит труд внутренней душевной борьбы,
тяжкий труд, ибо придется сражаться с врагами не внешними, но внутренними —
гордостию, высокоумием, своеволием, сомнением. Кто победит — получит
награду бесценную: сокровище живой, опытной, осмысленной веры, просвет-
ляющей и преображающей всю жизнь человека. Все в наших руках. Важно
сделать правильный выбор.
Но сделать его не так-то просто. Сегодня русское общество опять на
распутье. На Ваш взгляд, какое будущее ждет наших детей!
Я отвечу вам словами поэтического пророчества знаменитого старца Серафи-
ма Вырицкого (1865—1949). В 1939 году, в разгар антицерковного террора,
он записал:
Пройдет гроза над русскою землею.
Народу русскому Господь трехи простит,
И Крест святой Божественной красою
На Божьих храмах снова заблестит.
Утихнут грозные невзгоды,
Своих врагов Россия победит,
И имя русского великого народа,
Как гром, по всей вселенной прогремит.
От всей души верую, что сбудется это пророчество. Народ наш жив и
способен к возрождению. Русского человека не сломили те страшные испытания,
что выпали на его долю за последние восемь десятилетий. Надо только извлечь
из горького прошлого правильные уроки, вернуть нашу жизнь в то историческое
русло, каким текла она многие столетия, превратив крохотную Московию в
величайшую державу мира, соделав народ наш народом-богоносцем, хранителем
святынь религиозной нравственности, их чистоты и полноты, ревностным
блюстителем Заповедей Божиих в жизни государства и общества, семьи и от-
дельной личности. Господь не оставит нас Своей милостью, лишь бы мы не
оставили Его.
ВНИМАНИЮ
ЗАРУБЕЖНЫХ ПОДПИСЧИКОВ
По вопросам подписки на «Москву» и розничного приобретения
интересующих Вас номеров журнала просим обращаться в следующие
представительства за рубежом:
ГЕРМАНИЯ
Kubon & Sagner
800 Munchen 34
Postfach 340108
АНГЛИЯ
Collet's Holdings, Ltd.
Denington Estate,
Wellingborough
Northants, (NN8 2QT)
ИСПАНИЯ
Libreria Rubinos
Alcala 98
Madrid 28009
ИТАЛИЯ
1. Liberia Italia—Russia
Via Edilio Raggio, 1—10
16124 Genova
2. Libreria Edizioni Estere (EDEST)
Via Cairoli, 12/4
16124 Genova
ГОЛЛАНДИЯ
Swets Zeitlinger bv
Heereweg 347
P. O. Box 830
2160 SZ Lisse
ФИНЛЯНДИЯ
Orient-Express
Ruoholahdenkatu 4
00180 Helsinki 18
ФРАНЦИЯ
Librairie du Globe
2, Rue de Buci
75006—Paris
ШВЕЦИЯ
Wennergren-Williams AB
Subscription Department
Box 30004
S-104 25 Stockholm
ШВЕЙЦАРИЯ
Cobram,
Rue Louis Favre 37
1201 Geneve
КАНАДА
PROGRESS BOOKS
72, Tecumseth Street
Toronto, Ontario, Canada
M5V 2P6
США
1. Znanie Book Store
5237 Geary Boulevard
San Francisco, Calif. 94118
2.	Victor Kamkin Bookstore,
4956 Boiling Brook Parkwag
Rockville, Md. 20852
АВСТРАЛИЯ
NEW ERA BOOKS AND RECORDS
64-68, Shepherd St.,
Marrickville, N. S. W. 2204
ас TD
1 5, ь . ibdm Street
Ro* : ,36
. о Э
э
2-3° Minami-Ikebukuro,
Tosnima-ku, Tokyo 171
2. NISSO-TOSHO, LTD
1-5-16, Suido, Bunkyo-ku,
Tokio, 112
80t—J ‘V 5H '£«61 'УЯНЭОН
jeueHdAm uacAdtf хээа wudetfojeug оньэкМээ
1б£юг офу/
‘AJ tlXd a Z99191 хаю ddox 'аянрд woH4LrpHonYiP|_|
wohodAj a 11000Z. :i э к э и н н x а к э p d трн waetngooo
AneHdAjK qtnowou смЛаоэнениф яхрерио wntnoipira^
‘Okl-Z’163 H ° Ф э и э 1 ou и я s е d и з
•(OZ 'xpgdy *иЛ) ииГь ptfad g
OHHaaiDtfadoouaH (pdawoH ojoadau э) ьгрнс1Лж axphAltou
и «Лдиэоуу» ph кэяхрэииУои xAjow 'Angpxootf ее ихянаУ
aiAirpwaH и «аингпин» чхихрии хэкох эн охи 'аж э^
*<1ЭЭЭ охагпянд HHdoxwddax иаэя
ен oxaeuwdoctx) еиэииИои -j £66 к амИохАиои || 03
(ptfox £661 BdgbXHO и
xo ихенэиэод awwpdJouHPxairax ohdpujod — xPHnug/uDad
xadi xHHtfaL/эои g) енехэхеЕе>| и MMOoAdoifeg 'NHMedNX
'ИИЭЭО4 HHdoiMdddi ен eYiioaw ojogoiu э Koiaemifotfodu
«АЯЯЭОЖ» VH VHDMUtfOU
-qgoMdaYi BBHmewotf
‘PMHiHdN еминээнН ей
"dRHaoifdotfod аимэяомэо^
•охи чхэа охи :diN9U3 иииэанихииои
"doduoa иииээА(1
.•HHdgAd xi4HHonYinta’pdx i4npndaxp\y
"NOHewod и инээи ariHtfodeH эииээА<|
руучэии э1чнхээа£иэн *НИГП01/09 ненииу/иэие^
ojOHaPHDoapdu tfBi/jcg
*gg 1 дх—X KHdoxoH kphddAj -pxAtf эиgpжdэtfowpз *HHVOH
ииизжоНец и HHnajdAgdaxdij-XNHeo xHirouodxHW
ИИНРН
-Hwouoog pjhh>{ xaaYi и 14waptfкаЛац "ЯОЖИЯОШ *H
hpwoj -чнаиЛхэ вкнУэиэои "НИХЛОНОЭ dHWHtfeug
•ИЭЭХР£ ЯЗЯФУАЭУ doiMHg
Hpwod HHHoahHdoxDH иннхаж
-ooodxDQ i4Yindxpdauwn Н1Я3 ‘ИИХЭНкНЯОЯ иеаонин
mmddoj д aiAgdaug — киахрзии
Hpwod иинНэиэои 1чднэоуу ей кнк|-| *S3Lf3WITI неац
:ч1рдояи1гдАио xapjPLroutfadu
«рдиэоуу» L^pнdЛж ptfoj £66 к ииУохЛиои wodoxg од
WBinXVXHh WHrnVH и
IIIIIIIIIIIIIIIIHII IIIlllllllllillllllllllllIII Hill)III liltlllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllltllllUlf||||||||||llllllllllllllll>lllllllllllillllll III lllllll lllllllllllllllllllllllllllllllllllllllll
ESZEZ эиэИни
1111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111111;