Mino Polonsky

DIE MUSEN
DER STADT
Zeichnungen von
Olga Jurgens

Berlin 2000

Мина Полянская

МУЗЬI
ГОРОДА
рисунки
Ольги Юргенс

Берлин 2000

Полянская М . И .
Музы города. - Берлин, 2000
"
© "Зеркало Загадок 2000
© М и н а Полянская 2000
художник
Ольга Юргенс
редактор
И горь Полянский
"
"Зеркало Загадок
при издательстве SupportEdition, Берли н
Типография «дизайн», Санкт-Петербург.
ISBN 3-927869-13-9

Не роз русское общество
переживало минуты гениального чтения
в сердце западной литературы.
Ток Пушкин, и с ним все его поколение,
прочитал Шенье;
ток следующее поколение,
поколение Одоевского,
прочитало Шеллинга, Гофмана и Новолисо ...
Ныне ветер перевернул страницы
классиков и романтиков,
и они раскрылись но том сомьм месте,
какое всего нужнее было
для эпохи.
Осип Мандельштам. нО природе

слово

lf

Памяти моего учителя
Наума Яковлевича Берковского

ОТ АВТОРА
... И

голос Музы, еле слышный.
А. Ахматова

Название этого сборника очерков, nосвященных творчес­
кой литературной среде Берлина, вероятно, наnомнит читателю о
двух книгах, одинаково названных и наnисанных на одну тему - о
литературных местах города Пушкина, б ы вшего Царского села.
Это - " Город муз" Э. Голлербаха и " Город муз" Г. Бунатян.
Во встуnительной статье к своей книге Г. Бунатян отмети­
ла, что стихи А. Ахматовой "Здесь столько л и р nовешен ы на
ветки . . . " могли бы "nослужить эnиграфом к рассказу о литера­
турных nамятных местах города ... " В самом деле, nригород Пе­
тербурга город Пушкин я вляется не только nамятником архитек­
туры и садово-nаркового искусства - он сложился исторически и
как своеобразны й литературны й nамятник.
Настоящий сборник назван, однако, " Музы города", и эта
инверсия названия, а, соответственно, и жанра не случайна. Он
nосвящен не столько самому городу Берлину, на "ветках" знаме­
нитых лиn которого л ирам нет числа, сколько нескольким, на
nервый взгляд, nроизвольно избранн ы м музам, однажды nосетив­
шим его "синие сумерки".
"
Такие "мировые города , как Париж, Лондон, Рим, Нью-Й орк,
Петербург no nраву можно было бы назвать " городами муз".
Что же касается Берлина, то у него реnутация "литературного"
города традиционно не сложилась. М ежду тем, именно Берлин,
один из культурных центров Е в ро n ы , на nротяжен и и многих
nоколен и й я вл я л с я как и ст о р и к о-художествен н ы м , так и
л ите рату рн ы м n а м я тн и к о м . С н и м б ы л и с в язаны ж и зн ь и
7

творчество многих выдающихся писателей и поэтов разных времен
и разных национальностей. Так, например, справочник Карла Фоса
" Путеводитель по Берлину для друзей л итературы" сообщает,
"
что в Берлине между " Алексом и "Кудамом" жили, творили или
же б ывали п роездом 600 известных л итераторов и назы вает 7 50
адресов п а м я т н ы х м е ст, и м е ю щ и х от н о ш е н и е к деятелям
лите ратуры.
Берлин лишь на первый взгляд занимает скромное место
в ряду европейских литературных столиц. В отличие от Франции
и России, раздробленная Германия не делилась на центр с блис­
тательной столи цей и убогую провинцию, 13 то время, как, нап ри­
мер, слава Парижа во многом строилась на контрасте по отноше­
н и ю к остальной Франции. Если бесконечен Н ью- Й орк С котта
Ф ицджеральда, то Париж строго огран ичен, и за его пределами
начинается бесп росветная бесконечн ость периферии. П одобно
лучам Версальского парка пересекались в Париже дороги фрdн­
цузской культуры, луч ш ие п редставители которой располагались
в " круге первом", непосредственно обозреваемом с балкона ко­
ролевского дворца.
У Берл ина, напротив, не было этой выгодной " подсветки"
глухой п ровинцией. Германия прославилась не столько блеском
своих салонов, сколько тяжеловесной универс итетской ученос­
тью маленьких городов, таких, как Й ена, Вюрцбург, Геттинген, Вит­
тенберг и Гейдельберг. Так например, всей Европе было извест­
но имя И ммануила Канта, н икогда не покидавшего далек и й Ке­
н и гсберг. Неудивительно, что слава кен и гсбергского мысл ителя­
оди ночки м огла соперн ичать с авторитетом всей Берл инской
Академии. Богатая и мощная культура, п режде всего философс­
кая, складывалась в самых разных германских городах и госу­
дарствах и становилась, благодаря единству языка, всеобщим до­
стоян и е м .
Берлин начал и грать заметную роль в немецкой культуре
сравнительно поздно - только со второй полови н ы 1 8-го века.
Его значение возрастало п остепенно, по мере развития Берлин­
ского университета, основанного в 1 8 1 0 году, и усиления П рус­
ского государства, стремившегося сосредоточить в своей столи­
це луч ш и е силы Германии. " Культурной Меккой эпохи был, п онят­
но, Париж, - п исал англ и йский историк и философ Исаак Берли н .
8

- Но и Берлин, при всех репрессиях п русской цензуры, не отста­
вал от него в накале и нтеллектуальных, теологических и художе­
ственных споров. "
В Берлине жил и и творили выдающиеся немецкие п исате­
ли, поэты и драматург и. Сюда впервые из Л ей пцига в 1 7 48 году
приехал девятнадцатилетн и й юноша Эфраим Готтхольд Лессинг,
ставши й впоследствии одним из крупнейших драматургов эпохи
классицизма. В 1 800 году в Берл и н переселился изгнанный из
Й ены за вольнодумство И . Фихте, а в 1 8 1 0 г. он стал первым
выборн ы м ректором Берл инского университета. Столицу П рус­
сии неоднократно посещали Гете и Ш иллер, которые я влялись
членами Берл и нского " Клуба Понедельника", основанного в 1 7 49
году и располагавшегося в " Англи йском доме" по адресу Морен­
штрассе 49 (членами этого клуба в разное время были также
Лессинг, Фихте, Гегель и друг ие). Берлин часто посещали братья
Якоб и Вилсгельм Гримм, а в 1 84 1 году они б ыл и п риглашены
читать лекции в Берлинском униве рситете. В том же 1 84 1 году
по п риглашению п русского короля прибыл в Берлин и возгла­
вил кафедру философии Ф ридрих Ш еллинг. Здесь он читал свой
знаменитый курс лекций "Философия откровения".
В 1 82 1 г оду двадцатитрехлетни й Генрих Гейне, только что
покинувший Геттингенский университет, стал студентом универси­
тета Фридриха Вильгельма в Берл ине. Двухлетнее п ребывание в
столице П руссии сыграло огромную роль в творческой биогра­
фии поэта. Здесь в издательстве Маурера в ышел его перв ы й
поэтически й сборник, впоследств и и вошедши й в состав "Книг и
песен", одного из самых лирических творений немецкой поэзии.
Адельберт фон Шамиссо, в ыходец из старинного француз­
ского аристократического рода, приехал в Берл и н четырнадца­
тилетним мальч и ко м со своей семьей, бежавшей из Франции во
время революци и 1 7 8 9 года. П римечательно, что Шамиссо напи­
сал в Берлине повесть " П ри ключение Петера Шлемиля" на не­
мецком языке и стал одни м из наиболее ярких п редставителей
именно немецкого романтизма. Урожен цем Берлина и, кроме того,
его постоян н ы м жителем был " король романтизма", как его на­
зывали, Людвиг Тик, блестящий драматург, поэт, прозаик, л итера­
турны й и театральный критик, который чуть ли не с г и мназичес­
кой скамьи стал п рофессиональным литератором. В Берлине было
9

опубли ковано большинство произведе н и й этого самого плодо­
витого и популярного немецкого п исателя, которого Гейне назы­
вал "луч ш и м новеллистом Германии". С реди них - новеллы, дра­
м ы " Кот в сапогах" , " М и р наизнанку," трагедия " С иняя борода,"
роман " Фантазус" и м ногие другие п роизведения.
Теодор Фонтане, Герхард Гауптман, Георг Кайзер, Франц
Кафка, Эрих Мария Ремарк, Бертольд Брехт - вот далеко не пол­
н ы й перечен ь выдающихся авторов, связанных с берлинским ли­
тературным п ространством.
С прусской стол ицей также связаны жизнь и творчество
м ногих русских п исателей. Здесь бывали Н. Гоголь, Ф. Тютчев, М .
Салтыков-Щедрин , Ф . Достоевский, А . Чехов. В Берлинском уни­
верситете с 1 838 года п о 1 84 1 год учился И. Тургенев. После
революции в Росси и Берл и н стал п ристанище м русской эмигра­
ции. Русский серебря н ы й век " переехал" в Берлин, который Вла­
дислав Ходасевич тогда же, в 1 9 23 году, в стихотворен и и " Все
каменное " назвал " мачех о й российск их городов" .
В Берлине тогда поселились Андрей Белый, В. Набоков, М .
Цветаева, В . Ш кловский, В . Ходасевич, Н . Берберова, Н . Тэффи, А.
Ремизов, Б. Зайцев, М. Алданов. Сюда " на гастроли " приезжали и
посланцы Советской республ и ки В. Маяковский и С. Есенин. Здесь
на П рагерплатц находилась квартира И . Эренбурга. Осенью 1 922
года к берлинскому сообществу п рисоедин ил ись высланные из
Советской Росси и Н. Бердяев, П. Струве, Н. Лосский, А. Изгоев, Ф.
Степун, С. Булгаков, С. Ф ранк. В 1 9 2 1 году в Берлин из Парижа
переехал А. Толстой со своей семьей, чтобы затем в 1 923 году
вернуться отсюда в Петроград.
Здесь же, неподалеку от Толстого, поселился М . Горький,
к ото р ы й , н ао б о р о т - и з П ет рог рада п р и ехал в Берл и н и
настоятельно отговаривал Толстого от возвращения в Россию.
Судьбы литераторов на этом берли нском перекрестке были столь
непохожи, что можно б ыло б ы о н и х сказать лерм::>нтовской
строкой - они " в м и ре новом друг друга не узнали".
П редлагаемая к нига посвящена шести писателям, жизнь и
творчество которых так или и наче связаны с Берл ином. Этих
п редставителей двух стран - Германи и и Росси и - различных эпох,
л и те рату р н ы х и ф ил ос о ф с к и х н а п ра вл е н и й , казалось б ы ,
объеди няет в настоящей к н иг е л и ш ь "локал изация" в общей
10

"математической точке" Берлина, как сказал бы Андрей Белый.
Впрочем, эта связь не только формальная. Для двух немецких
писателей - Клейста и Гофмана - и русских п исателей - Тургенева,
Достоевского, Набокова и Горенштейна - город, находящи йся на
перекрестке путей из Западной Европы в Россию и из Росси и на
Запад, сыг рал большую роль. Н е случайно для Достоевского, лишь
ненадолго останавли вавшегося в Берл и не, он .стал одн и м из
центральных сим волов его идеи п ротивопоставления Востока и
Запада, как в свое время для Толстого таким символом явился
Люцерн.
В то время, как немецкие романти ки вслед за Руссо проти­
вопоставляли природу цивилизации, п ризывали к " естественнос­
ти" и в ней одной видели универсальный ценностны й ориентир, в
русской литературной традиции эта м ысль была трансформиро­
вана по-сво1�му. Идея о противоречи и м ежду природой и цивил и­
зацией, меж,1у чувственностью и рассудком - этот особого рода
" заграничный товар" - быстро п риобрела популярность в России
и вписалась в канву давнишнего конфликта между славянофила­
ми и западниками. Россия, разумеется, б ыла соотнесена в тогдаш­
ней философской
дискуссии с естественностью и чувственное'
тью. Н а ее стороне, по убеждени ю славянофилов, были п равда,
духовная чистота, близость к первозданному идеалу. Запад, на­
п ротив, я вился прообразом распада человеческой цивилизации ,
погрязшей в о грехе. Собственно, в этой генетической ,вязи эсте­
тико-философских концепций и состоит глубинная связь творче­
ства русских романистов, таких, как Достоевск и й и Толстой, и не­
мецких философов и литераторов - Шеллинга, братьев Шлегелей,
Клейста, Гофмана.
И. Берлин подчеркнул, что "выход России на европейскую
сцену" осуществлялся в бол ь ш е й мере и м е н н о во в р е м е н а
расцвета немецкого романтизма, носи вшего в себе эле менты
ш о в и н и з м а. Р о м а н т и к и , также, как п озднее и росс и й с к и е
славянофилы, утверждали, что рационализм и скептицизм погубили
Запад. Исключение, по их убеждению, составляла лишь Германия
- " юная и с вежая нация", еще не затронутая " разложен и е м
г и бнущего Рима". Эту историческую " избран ность" у н е м цев
оспаривали однако русские мысл ители и писатели. Если молодость
и варварство, говорили они, - залог вел икого будущего Германии,
11

то у России для такой исключительной роли гораздо больше
п рав. Тот факт, что оформление всякой молодой национальной
кул ьтуры н ередко с о п ряже н о с разв итием национал из м а известная печальная истина. В п рочем, это уже тема, в ыходящая
за рамки данной книги.
*

*

*

Великий немецкий поэт Генрих фон Клейст в наибольшей
степен и б ыл подвержен националистически м идеям, особенно во
времена оккупации Германи и наполеоновской Францией, что и
явилось одной из причин его творческого кризиса, а затем и
самоуб и й ства. " Не будем от решать Клейста ОТ его дел, от его
сочинений, - п исал один из к рупнейших исследователей немецко­
го романтизма Н. Я. Берковский. - ... На совести Клейста б ыли и
самы е его идеалы
идеалы сомнительные и порою жестокие."
(Н. Я. Берковский. Романтизм в Германи и . Ленинград, 1973.)
В пору своего творческого расцвета Клейст был отвергнут
современниками и, в частности, Гете. Прожив в п русской столице
два последних мучительных года, - неузнан н ы й и непризнанный он ушел и з жизни в возрасте 3 4 лет. Гибель Клейста можно
б ыло бы назвать " берл инской трагедией", так как вряд ли в исто­
рии литературы на�;дется аналогия этой драме. Кажется, что Клейст
стал жертвой собственного романтического идеала, что он слу­
чайно оступился и перешаг н ул невидимую г рань, отделяющую
реальность от л итературной фантазии.
Характерно, что романтик избрал место своей гибели, строго
следуя канону исповедуемого и м художественного принципа это был один из самых живописных у голков в окрестности Бер­
ли на, казалось бы, повторяющий знаменитые пейзажи Клода Ло­
рена. В уединении меланхолического парка с в идом на озеро
Ванзее поэт, по соглашению с любимой женщиной, застрелил ее,
а затем - себя. На месте самоуби йства у озера он и похоронен.
.•. ,

*

*

*

В отличие от Клейста, для Теодора Амадея Гофмана Бер­
л и н явился и катализатором, и материалом для творчества. И н12

тенсивная литературная деятельность немецкого романтика п ри­
ходится и менно на берлинский период. Здесь вышл и в свет его
книга "Фантастические рассказы в манере Калло", а также сбор­
ник "Ночные рассказы " . В 1 8 20 году Гофман издал в Берлине
самое замечательное из своих собрани й н овелл - четырехтомник
под названием " Серапионовы братья ". Берл и н стал не только
местом написания, но и активным местом действия м ногих новелл
"берлинского рассказчи ка", как назы вал Гофмана Бальзак. На
ули цах города с его заведенным порядком, иерархией вещей и
прочн ы м жизнеустройством происходят фантастические события.
Некие романтические силы, обращенн�1е к благообразному, почти
домашне-идиллическому б ытовому м иру города, становятся его
" обвинительным актом", поскольку и в городском пейзаже, и в
обиходе совреме11н и ков, п режде всего обязано присутствовать
искусство, которое, по Гофману, безусловно живее, чем сама жизнь.
У офиц11ального Берлина есть изнанка - это, как говорили
романтики, " ноч ные стороны природы " - ночной Берлин, тем н ы й
и непредсказуем ый . Так в творчестве Гофмана начинает з вучать
восходящая к философи и Ш елли нга центральная романтич еская
тема - тема дуализма бытия, противопоставлен ия структуры и хаоса.
На м и р таинственных духов
Над этой бездной безымянной,
Покров наброшен златотканный
В ысокой волею богов.
И бездна нам обнажена
С с воими страхам и и мглами".
Ф. Тютчев, "День и ночь"

Когда башен ные часы берлинской ратуши, что недалеко от
Александерплатц, бьют полночь, тогда читатель может вспомн ить
о герое новеллы Гофмана " Выбор невесты" злополучном прави­
теле канцелярии Тусмане и фантастических событиях, приклю­
чившихся с н и м на Ш пандауерwтрассе в ночь весеннего равн о­
денствия. В ту памятную ночь, по выражению Н . Берковского,
" космос и стихия указали на бюргера во всем его антикосмичес­
ком и бесстихи й ном существе ... "
13

*

*

*

В 1838 году молодой И ва н Тургенев с благоговением под­
нялся по ступеням Берл инского уни верситета, пережи вавшего
тогда пору расцвета. Учен ые Риттер, Ранке, Савиньи, Вердер, Ганс,
п реподававшие там , пользовались м и ровой известностью. В на­
писа н ном Тургеневым в последств и и роман е " Рудин " действие,
казалось бы, разворачи вается в русской деревне. Однако это
л и ш ь только первый план повествования, за которым как бы про­
свеч и ва ют знако м ы е очерта н и я Берлина. П оведен и е главного
героя, его речи, монологи - все это плоды немецкой учености,
обрывки идей немецких философов, подхваченные во время его
учебы в Берл инском университете. Берлин, как некая земля обе­
това н ная, "страна святых чудес", как бы незримо п р исутствует в
романе, и странный, сказоч н ы й свет исходит оттуда, с Запада, под­
свечивая сидящее в росси йской глуши за вечерним чаем изыс­
кан ное и нтеллектуальное общество.
"Философия немецкая, которая нашла в Москве, может быть,
сли ш ком м ного молодых последователей, - п исал Пушкин, - начи­
нает уступать духу более практическому. Тем не менее, влияние
ее благотворно: она спасла нашу молодежь от холодного скепти­
цизма французской философии и удалила ее от упоительных и
вредных мечтаний, которые и мели столь ужасное влияние на луч­
ш и й цвет п редшествующего поколе н и я ! " ( " М ысли на дороге."
1 834).
Так и м образом, одной из тем очерка о Тургеневе становит­
ся форми ро вание его м и ровоззрения в берлинский период - пе­
риод для него наиболее важны й , так как именно для "эстета"
Тургенева социальные и моральные вопросы, понятые в идеоло­
гических рам ках, станут главными не только в жизни, но и в лите­
ратуре.
*

*

*

Для Ф. Достоевского Берл и н всегда был только транзит­
н ы м городом, однако, останавливаясь в нем зачастую на два - три
дня, п исатель-урбан ист излагал свои впечатления в дневни ковых
зап исях и письмах. Как известно, в России расцвет эпистолярно14

го жан ра начался лишь в 1 830 годах, когда дворяне, до этого
писавшие только на французском, стали писать частные п исьма
по-русски (что нашло свое отражен ие в литературе, в частности, в
творчестве Пушкина, Одоевского, молодого Тургенева). Пользу­
ясь выражением Тынянова, можно сказать, что п исьма стали к
тому времени " литературн ы м фактом". П исьма Достоевского о
Германии и о Берл и не включают и подробности б ыта, и впечатле­
ния о европейской культуре, архитектуре и живописи и я вляются
неотъемлемой частью философского и рели гиозного наследия
nисателя. В сообщениях Достоевского о Германии, о немцах и, в
частности, о Берл и не м ы обнаруживаем уже знакомую славяно­
фильскуЮ идею, нередко - нетерпимость к д ругим народам, в дан­
ном случае к немцам, веру в историческую исключительность рус­
ского народа-богоносца, который, по убежден и ю писателя, я вля­
ется " почво.�" для осуществления идеала " всенародной и все­
ленской цер.:ви".
Берли н присутствует и в художественных п роизведениях
Достоевского, в том числе - так же незримо, как в тургеневском
" Рудине" - в романе " Бесы". И менно там, в столи це П русси и в
молодости жил один из главных персонажей романа Степан Тро­
фимович Верховенский, там, овдовев, он " безо всякой надобнос­
ти" очень скоро женился " на одной неразговорчи вой берлинс­
кой немочке", которая тоже вскоре умерла. Именно в Берлине
о н познакомился с Варварой П етровной Ставрогиной и получил
от нее п редложен и е переехать в п ров и н циал ь н ы й российский
городок и стать дома ш н и м учителем ее с ы на - в будущем " демо­
н ического" героя романа. Степан Троф и мович поначалу б ыло
отказался, так как его тогда " соблазняла гремевшая в то время
слава одного незабвенного профессора, и он, в свою очередь,
полетел на кафедру, к которой готовился, чтобы испробовать и
свои орлиные крылья", но в конеч ном счете ·дал согласие. На­
сколько неутешительными оказались результаты воспитания юно­
го Ставрогина под руководством Степана Трофимовича, м ы зна­
ем из романа. Трудно не заметить намека Достоевского на пре­
емственность плодов п росвещения, на незримую связь м ежду
стра ш н ы м и событиями в российской глуши и - источником смуты
- берл и н ской загра н и цей. Степан Трофимович и впоследств и и
приезжал в Берли н уже н а средства Варвары Петровны, и она
15

получала от него п исьма следующего содержания: " По вечерам
с молодежью беседуем до рассвета, и у нас чуть не афинские
вечера, но единственно по тонкости и изяществу; все благород­
ное: м ного музык и , испа нские мотивы, мечты всечеловеческого
обновлен ия, идея вечной красоты, С икстинская Мадонна, свет с
п рореза м и тьм ы . . . ". Велеречивость старшего Верховенского живо
напоминает красноречие Рудина, для которого Берл и н 30-х - 40х годов также я влялся духовной родиной, (и духовной родиной
Тургенева, которого Достоевский сшаржировал в романе " Бесы "
в образе " нувеллиста" Кармазинова).
*

*

*

Владимир Набоков п рожил в Берлине пятнадцать лет. Этот
город стал местом действия восьми его романов, опубликован­
ных в тот период. Берл и н в н их, как правило, п редставлен а вто­
ром негативно, и л и ш ь в романе " Другие берега", написа н ном че­
тырнадцат. ь лет спустя, после того, как он покинул Германию, м ы
замечаем, ч т о наряду с актив н ы м неприятием города с его зыб­
ким, почти потусторонним, нездешним существованием, присутствуют
и " берл и н ские мечтания". Особен н о колоритен и п р ивлекателен
у Набокова Берл и н 1 0-х годов.
И нтересно, что Набоков - не только " писатель-практик", но
и теоретик литературы, на первый взгляд как б ы со стороны на­
блюда в ш и й " л итературную традицию" противостоян и я Востока и
Запада, - на самом деле явился также и ее п родолжателем. Одна­
ко если Достоевскому в духовности России видится отсвет поте­
рян ного рая в метафизическом с м ы сле, то для Набокова она
п ри об ретает и ное значен ие. Тема Росси и подменяется в его твор­
честве темой детства. М ежду тем, не случайно образ естественно­
сти, ч и стоты и невинности традиционно соотносится с м ифом о
детстве человечества. Так и м образом, " потерянный рай " Набоко­
ва, также, как и " потеря н н ы й рай " Достоевского, локализуется все
там же - в России - но в Росси и п редреволюционной, утраченной,
которая в свою очередь п ротивопоставляется Западу, где писа­
тель оказался в роли э м игранта. Так одной из важнейших тем
романа Набокова " Другие берега" становится трагедия изгнания
из рая.
16

*

*

*

В предлагаемой читателю книге последний очерк - о ныне
живущем в Берлине писателе Фридрихе Горенштейне, творчество
которого также находится в поле " напряжения культурологичес­
кого пространства" , где одн и м полюсом является Россия, а дру­
гим - Герман ия. Для Горен штейна однако, в отличие от Набокова,
покинутая Россия не оказывается потерянным раем (и, тем более,
страной счастл и вого детства; в его творчестве скорее п рисут­
ствует тема недетства - раннего си ротства), и, в отл ичие от Досто­
евского, в творчестве этого писателя Москве не уготована судьба
Нового Иерусали ма. Утраченному Эдему, по Горен штей ну, нет на
земле места, и поэтому поиск " места" в его книгах п ревращается
в поиск временного пристанища как наименьшего из зол.
Что же касается национальной темы, то и она - в тради ци­
ях русской и немецкой литературы - занимает важное место по­
чти во всех п роизведениях этого автора - от романа " М есто" и
вплоть до романа " Летит себе аэроплан". По мнению Г оренш­
тейна, Достоевский (с которым писатель находится в состоян и и
постоянной внутренней полемики), подменял в своей философии
религиозную идею идеей национальной. Так, оди н из героев пье­
сы Горенштейна " Споры о Достоевском" говорит: " Он отрицал
жертву личности идее рели гиозной, но принимал эту жертву идее
национальной". Горенштейн впервые п риехал в Берли н в 1 98 1
году из Москвы. " В Москве же угла своего не и мел, - п исал он, и уезжал на Запад характерно, как бы подытоживая мою жизнь,
"
мою безместную жизнь, из чужой к вартиры . О н был тогда уже
автором таких крупных произведений, как " Место", " Псалом" , " Ис­
купление" , " Зима пятьдесят третьего года, " произведений, кото­
рым еще двадцать лет предстояло ждать встречи с российским
ч итателем. " Мачеха росси йских городов" не только п ри ютила
писателя, но здесь были переведены и опубли кованы его книги,
здесь он получ ил признание. В общей сложности в Герман и и
вышло десять книг Горен штейна. Все о н и были ш и роко отмече­
ны прессой. Характерно, что именно в берли нском университете
им. Гумбольдта, о котором так м ного было сказано выше, ч итал­
ся курс лекций под названием " Русские писател и-эмигранты в
Герман ии от Набокова до Горенштейна".
17

*

*

*

В заключение считаю для себя приятны м долгом поблаго­
дарить Н ину Гебхардт, владел ицу русско го книжного магазина в
берл инском Доме российской культуры, которая любезно помо­
гала мне в поисках н еобходимой л итературы, снабжала периоди­
кой, в частности новыми публ и кациями о Владимире Набокове,
поступавшими беспрерывно в связи с его столетним юбилеем.
П р иношу также благодарность Фридриху Горенштейну, к
которому я неоднократно обращалась с вопросами, касающими­
ся некоторых моментов е го творческой биографии, а также за
п редоставление м н е необходимых материалов и и нформации.
Особенно мне хотелось б ы выразить п ризнательность сла­
висту из университета имени Гумбольдта Маттиасу Ш вартцу, заин­
тересова вш емуся моей работой над очерком о Тургеневе. М .
Ш вартц обнаружил в архивах университета " матрикуляцию" рус­
ско го студента, впоследствии писателя " И огана фон Тургенева",
а также с редкой п редупредительностью снабжал меня необхо­
ди м о й л итер атурой .
Берлин, 1999

18

11А КАК О В О
М Н Е Б УД ЕТ
В Б Е РЛ И Н Е ...

"

Я лю блю твой замысел упрямый
И и гра ть согласен эту рол ь.
Но сей час идет другая драма,
И но это т роз меня увол ь.
Б. Пастернак. " Гамлет'

В Берлин? Да разве же поход окончен?
Г. Клейс т. "Принц Гамбургский"

Генрих фон Клейст приехал в Берли н 1 4-го февраля 1 8 1 О
года, чтобы п ровести в нем последние два года своей жизни.
Из дорожного экипажа вышел невысокого роста человек
с мальч ишеским лицом, несколько надменны м и задорным - н ичто не выдавало в нем поэта и, тем более, одержимого трагичес­
ким гением.
Клеменс Брентано впоследстви и вспоми нал: " П риземистый
тридцатидвухлетний человек, круглоголовый, с быстро меняющимся
"
настроением, детски добрый, бедны й и замкнуты й ... . Черное
поношенное пальто с бархатны м воротником и черн ы й шейный
платок свидетельствовали одновременно и о бедности, и о знат­
ности их хозяина. Помимо трости при нем была дорожная сум ка.
Что касается ее содержимого, н и какой ценности оно не пред­
ставляло. Зато сама сумка была из хорошей дорогой кожи - это
была единственная ценная вещь, оставшаяся у него.
Спустя два года Клейст оставит эту сумку хозяину дома, у
которого он снимал комнату , когда уйдет навсегда, чтобы совер­
ш ить самоубийство, и тот реш ит, что в знак особого расположе­
ния ему сделан подарок.
Направляясь пешком от почтовой ста н ции, находившейся
на Королевской улице, к своему последнему месту жительства,
Клейст пересек одну из красивейших площадей Берлина Жан­
дармен маркт. Взор поэта скользил по зданиям, ощущая за н и м и
л и ш ь леденящую душу пустоту. " . . . А каково м н е будет в Берлине
"
и суждено ли остаться в живых - покажет время! - напишет он
вскоре в новелле " М ихаэль Кольхаас". Он повернул на Мауэрш­
трассе и направился к дому 53. Здесь сдавались скромные меб­
лированные ком наты .. Дом оказался не примечательным, без ка­
ких либо признаков " изрядной" архитектуры . . .
Д о наших д н е й это зда н ие не сохра нилось. Спустя сто лет
после трагической смерти поэта на его месте по п роекту архи­
тектора Георга Колбе был построен другой дом, на котором б ыли

21

·

установлены две мемориал ь ные доски. Одна из них напом инает
о том , что здесь жил Клейст до своей смерти 2 1 -го ноя б ря 1 8 1 1
года, а другая п редставляет собой двойной барел ьеф. В верхней
его части изображена отдыхающая после битвы Пентесилея (ге­
роиня одноименной трагеди и), а в нижней - сам Генрих фон Клейст.
П режде, чем войти в дом, Клейст пол юбопытствовал - обер­
нулся. Ул и ца оказалас ь однооб разной, с нескол ь кими невысоки­
ми л и па м и , влаж н ы м и от дождя - эта спокойная картина явно не
соответствовала его б родяжнической тревожной натуре, однако
ему п редстоит почти два года - до 20-го ноя б ря 1 8 1 1 года ежед­
невно п роходит ь по ней .

Мауэрштрассе 53, дом в котором Клейст поселился в 181 О г

22

.

11
Es treibl dich fort von Ort

zum

Ort

Heinrich Heine

Впервые Клейст увидел Берлин пятнадцатилетним мальчи­
ком, когда поступил во Фра н цузскую гимназию - престижное и
привилегированное учебное заведение, основа нное в 1 68 9 году.
В 90-х годах 1 8-го века она располагалась по адресу Штралау­
эрштрассе 1 /2. Однако мальч и к недолго уч ился в гимназии вскоре он уехал в П отсдам, где вынужден был - по обычаю пред­
ков - поступить в прусскую гвардию.
Генрих фон Клейст родился в 1 7 7 7 году в старинной прус­
ской аристократической семье во Франкфурте на Одере. Рано
лишившись родителей, он начал традиционную для семьи воен­
ную службу, которая была для него мучительной и ненавистной.
То, что Клейст с ран н их лет оказался не только свидетелем исто­
рических катакл измов, но еще и вы нужденным участн иком войн ,
наложило трагический отпечаток н а е г о поэтическую судьбу.
Ш иллер так охарактеризовал это в ремя: " Старый век грозой
"
ознаменован, и в крови родился новый век . Подобно поэту Гри­
фиусу, который во времена Тридцатилетней войны писал " Песни
утешения средь бедстви й войны", шестнадцатилетний Клейст го­
ворил тогда о том, что спасение человека лишь в глубине скорби
и добродетели .
" Когда н а громовой колеснице войны люди вооружаются,
люди, у которых в груди сердца, сотворенные Богом любви, думаю
я: вы не можете у меня ничего отнять - ни мира, который сам
себя бережет, ни невинности, ни веры в Бога!" (Последняя песнь).
В 1 7 9 9 году двадцатидвухлетний лейтенант Клейст сумел, наконец,
добиться долгождан ной отставки. С этого момента и нач инаются
его мучительные поиски места в жизни. Некоторое время он
учился в университете Франкфурта на Одере, где с жадностью
изучал литературу, историю, математику и древние языки, но вскоре
разуверился в спасительном действии наук и оставил учебу. Вся
последующая недолгая жизн ь Клейста - это годы скитаний по
разоренной войной Германии. Иногда он пешком шел из города
в город, но чаще всего - забившись в угол тряской кареты он
23

скитался по дорогам Герма н и и , Ф ранции, Ш ве йцарии, Австри и .
Иногда его сопровождала его сестра Ул ьрика, но как п равило,
он путешествовал оди н. Только за два года до смерти он п ре­
кратил свои скитания и поселился в Берли не.
П риехав 1 4 февраля 1 8 1 0 года в Берл ин и остановив ш ись
на Мауерштрассе, Клейст не без уди вления узнал, что еще в нача­
ле года б ыл об ъя влен умерш и м . П о городу расп ростран ился слух,
что поэт умер в п ражском госпитале, где леч ились офицеры, ра­
н е н н ы е в ходе б оев с наполеоновски м и армиями. В отличие от
бальзаковского полковн ика Шабера, героя битвы при Эй лау, Клей­
сту, однако, не нужно было заново удостоверять свою лич ность.
Он б ыл катастрофически б еден , неженат, и н и кто, стало быть , не
п ретендовал на его и мущество. Слухи его н е пугал и, б олее того,
своих з накомых он давно п редуп редил о том , что намеревается
в скором време н и у йт и из жиз н и , что нашел даже кон к ретное
место н едал е ко от Бе рли н а у озе ра Ва нзее для совершени>1 са­
моуб и й ства. Е ще в 1801 году о н п ри ходил на это место в соп ро­
вожде н и и неко й дамы и о бе щал поконч ить с собой, а по свиде­
тельству п и сат ел я Фуке, 15 а вгуста 1 8 1 О года поэт вновь п ри ш ел
н а бе ре г В анзее с н и м и с друго й с вое й под руго й и опять давал
такие же м рач н ы е об е щан ия .

Здание фр анцузской гимназии на Штралауэрштр ассе.

24

111
... Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить сумеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
А. Пуш кин . "Поэту"

Одной из причин " апокалиптических" настроений Клейста
было полное непризнание его как л итератора современниками и
в особенности Гете. Эстетика Клейста была настолько чужда и
антагонистична художественной концепции Гете, нас� олько м рач­
ная экспрессия готики п ротивоположна ясности и рассудочности
античного храма. " Во м не, - п ризнавался Гете, - писатель этот, при
ч истейшей с моей стороны готовности принять в нем искреннее
участие, возбуждал всегда ужас и отвращение, наподобие пре­
красно созранного от природы организма, охваченного неизле­
"
чимой болезчью . Антагонизм этот особенным образом выявил­
"
ся в драме Клейста " Пентесилея ( 1808), где трактовка антично­
сти отличалась от классической традиции. Клейст так " варвари­
"
зировал свою героиню, что она могла вызвать у Гете только
ужас. Охваченная неистовой страстью к Ахиллу, она, не сумев
победить его в открытом бою, натравила на него собак.
"
Однажды Клейст признался, что в " Пентесилее " все печа­
"
ли и все блистания его душ и и, посылая Гете фрагмент трагедии,
в сопроводительном п исьме написал, что делает это " на коленях
"
собственного сердца (Es ist auf den " Knien meines Herzens").
Гете же у себя в дневн и ке отметил, что Клейст добивается вар­
"
варс ких эффектов - " смяте н и я чувств ( " d i e Verw i r r u ng die
Gefuehle"). Не лучш е обстояло дело с комедией " Разбитый кув­
"
ш и н . Гете п ри нял ее к постановке на веймарской сцене, где она,
абсолютно непонятая, " срежиссированная безо всякого вн и ма­
"
ния к ее характеру и стилю , п ровалилась ( " ... что ее достоинства
лучшей комедии, сочи ненной на немецком язы ке, нисколько не
"
затрагивает . Н. Берковский).
Кроме Гете, в литературных кругах Герман и и в то время
обладали определенны м авторитетом К. Брентано, А. Шлегель, А.
фон Шамиссо, Л. Тик, И. Э йхендорф, братья Грим м и м ногие дру­
гие. Однако л и ш ь оди н п исатель отметил гени й Клейста. Это
был Э. Т. А. Гофман. Он п исал: " Можете себе представить, на25

сколько восхитила меня Кэтхен. Лишь три пьесы п роизвели на
"
меня такое глубокое впечатление - " Кэтхен , " Поклонение крес­
"
"
ту и " Ромео и Джульетта . Они приводят меня в состоя ние не­
коего поэтического сомнамбулизма. И ногда мне кажется, что
отчетл и во сознаю суть романтизма в отдельных прекрасных све­
тящихся формах". Гофман, живший тогда в Бамберге, б ыл влюб­
лен в свою ученицу, которую обучал муз ы ке и пению, Юлию Марк.
Эта неразделен ная л юбовь п ревратилась в важнейшее пережива­
ние всего его творчества. Он отождествлял ЮлиК1 с героиней
"
драмы Клейста " Кэтхен из Гейльброна . Ш ифры в дневнике Гоф­
мана КТХ или Кэтхен означают Юлию. Из дневника Гофмана (28
я н варя 18 1 1 года): " Вечером ужинал, воодушевленн ы й велико­
"
лепн ы м пение м Кэтхен из Гейльброна .
Несмотря на то, что война с Наполеоном была в самом
разгаре, Берл и н к началу 1 0-х годов, по выражению современни­
"
ка, "к ишел поэтами . Клейст п рибыл в прусскую столицу уже сло­
"
живш имся автором. Драмы " Пентесилея , "Семейство Штроф­
"
"
фенштейнов , " Битва Германа", "Амфитрион , " Кетхен из Гейльб­
"
"
рона , комедия " Разбитый кув ш и н - вот далеко не пол н ы й пере­
чень того, что б ыло им создано. Однако поэт оказался вне лите­
ратурного общения, столь популярного тогда у романтиков, счи­
тавших вошедш ие в моду л итературные "понедельники", "среды"
и "четверги идеалом " романтического сим позиума".
П равда, п исатель Ахим фон Арни м принял Клейста в осно­
"
ванное им "Христианско-немецкое застольное общество , носив­
шее националистический характер, - такого рода общества были
характерны для периода наполеоновской оккупаци и. Арн им, жив­
ш и й неподалеку от Клейста, на той же улице, отмечал, что тот
п редпочитал чаще всего оставаться у себя дома, в постели, где он
курил свою трубку - Арним вообще находил поэта натурой стран­
ной и необычной.
Клейст писал в это время драму " П ри н ц Фридрих Гамбур­
"
"
гск и й и н овеллу " М и хаэль Кольхаас и был сильно озабочен
тем, чтобы ему н и кто не мешал.
С идя в темной занавешен ной комнате среди чужой мебели
и чужих вещей, он создавал свои творения, и ему казалось, что он
воссоздает разруше н н ы й м и р. За окном рассеянный свет весен­
него дня освещал все тот же вид с ли пами, лишенный поэтичес26

ких тайн и романтики. Отложив погасшую трубку, м ысленно пе­
ренесясь в Берлин XVI века, он п исал о Кольхаасе: " ... А каково
мне будет в Берлине и суждено ли остаться в живых - покажет
"
время ! На страни цах клейстовского п роизведен ия Кольхаасу
недолго оставалось жить. И Клейсту в Берлине - тоже.
Незадолго до смерти Клейст написал " Исповедь моей души"
"
( "Die Geschichte meiner Seele ) . Эта рукопись исчезла бесследно.
Сжег ли он ее по своему обыкновению, разорвал ли на мелкие
клоч ки? Клейст был м истификатором в жизни - и унес тайну ис­
поведи с собой в могилу. О н был мистификатором и в творче­
стве. Герой его последней новеллы М ихазль Кольхаас проглотил,
стоя на эшафоте, записку таинственного содержания, чем обрек
ч итателя на мучительные догадки.

IV
Ит ак, К ольхаас, сегодня тебе
воздаст ся должн ое!
Г. Клейст. "Михаэль Колыаас

"

Торговец лошадьми М ихазль Кольхаас п роглотил записку,
оставив не только действующих лиц повести в полном неведении
и недоумении, но и нас - читателей. Кольхаас был осужден - он
должен был б ыть обезглавлен " за необдуманную поспеш ную
"
попытку собстве н н ы м и силами добиться п равды . О н должен
"
был умереть " как нарушитель и м перского мира , что б ыло " не­
"
маловажно для всей С вященной Римской и м перии . Этот " лоша­
дин ы й барышник" требовал возвращения отнятых у него феода­
лом - юнкером Венцелем фон Тронка - двух лошадей, поскольку
перед законом все равны - и юнкеры, и бюргеры, и мужи ки. Коль­
хаас требовал справедливости и законности с мечом в руках.
Справедливость в конце концов восторжествовала; перед нача­
лом казни, согласно решению суда, ему возвратили его и муще­
ство: двух сытых, откормленных лошадей. Кольхаас, которому через
м инуту должны отрубить голову, доволен решением суда, дово­
лен тем, что справедливость ( как он ее понимает) восторжество­
вала. (Эта ситуация парадоксального приговора была в послед­
ствии повторена В и ктором Гюго в романе " Девяносто третий
27

год" в сцене с Лантенаком и матросом, спасшим пушку: награж­
ден н ы й орденом святого Людовика за отвагу, канонир б ыл тут же
расстреля н за п роявленную небрежность.)
Н. Берковский писал: " Мятежному барышнику рубят голо­
ву, а у эшафота стоят лоснящиеся черные его жеребцы, получен­
н ы е только что по суду... Справедливость оказалась не для жи­
вых, и Кольхаасу дано у Клейста вкусить от справедливости по­
"
смертно .
Однако до акта казни Колхааса Клейст в своей новелле
создает сцену, равной которой по своей парадоксальности труд­
но найти в м и ровой л итературе.
У Кольхааса в медальоне на груди была запечатана запис­
ка пророческого содержания - предсказан ие судьбы курфюрста
Саксонского, его гонителя (по сюжету новелл ы в тот период, о
котором п ишет Клейст, во главе могущественней шего Сq,ксонско­
го курфюршества стоял Иоганн Фридрих 1 ( 1 503 - 1 5 54). Это
п ророчество " принесла" с того света погибшая по вине того же
курфюрста жена Кольхааса Л и сбет. Лисбет б ыла убита, когда
п ыталась добиться справедли вости у курфюрста. Ее привезли из
Дрездена без сознания, и она так и не сумела рассказать мужу о
случ и вшемся. Перед самой с мертью Лисбет п ришла в себя, взяла
Библ ию, впервые переведенную тогда с латыни на немецкий язык
вел и к и м Л ютером, и показала Кольхаасу стих: " П рости врагам
"
твоим; делай добро тем, кто ненавидит тебя . Однако, похоже,
что душа Л исбет не успокоилась библейски м заветом. Л исбет в
образе цыганки несколько раз я влялась на этот свет, чтобы по­
мочь своему мужу, но, в то же время, вопреки завету " прости
"
врагам сво и м , н ичего курфюрсту Саксонскому не простила.
Вернемся к э шафоту, установленному в центре Берл и на
напротив королевского дворца. В толпе зрителей находился и
переодет ы й курфюрст. Он с нетерпением ожидал совершения
казн и с тем, чтобы ночью вырыть погребенное тело Кольхааса и
завладеть, наконец, запиской, в которой находилась его тайна.
" Три тай н ы я открою тебе: имя последнего правителя из дома
твоего, год, когда он л и шится престола, и имя того, кто с оружием
"
в руках тво и м царством завладеет , - так сказала ему цыганка.
Однако после оглашения приговора " ... Кольхаас сорвал с
шеи медальон, вынул из него записку, распечатал и прочитал, по28

том в упор посмотрел на человека с султаном из голубых и белых
перьев (это и был злополучн ы й курфюрст Саксонский. М. П.), в
чьей душе шевельнулась было надежда, ском кал ее, сунул в рот и проглотил ". Вместе с тай ной. Невероятн ы й финал!
Тщетно мечется читатель по страницам повести в неуто­
ленном любопытстве. Автор неумолим. Он заявляет в конце по­
вести: " О дал ьнейшем же ч итатель может узнать из летописи это­
"
го города . Итак, ч итайте летописи, господа ч итатели !
М ы же, с своей стороны, считаем возможны м удовлетворить
любопытство ч итателей и сообщить, что, согласно летописям, судьба
курфюрста Саксонского Иоганна Фридриха 1 сложилась траги­
чески. Последним правителем из дома его оказался он сам. В
1 547 году он потерпел поражение п ри М юльберге, был взят в
плен, брошен в -:-юрьму, а его п рестол занял Мориц Саксонский. В
тюрьме он Sыл приговорен к смертной казни, не приведен ной в
исполнение, и был освобожден за два года до смерти ( 1 5 54 г.).
-

v
Тут был, однако, цвет столицы,
И знат ь, и моды о бразцы,
Везде вст речаемые лицы ,
Необходимые глупцы;
А Пушкин. "Евгений Онегин"

Берли н 18 1 0 года ощущал на себе тяготы войны. После
введения Наполеоном так называемой "континентальной блока­
ды " в 1806 году, то есть запрета на торговлю с Англией, сказы­
вался деф ицит товаров: вино и п и во п однялись в цене, исчез
натуральный кофе (Англия была тогда основным его поставщи­
ком), и поэтому даже в луч ш их ресторанах, таких известных, как
ресторан Клауса и Вебера в Тиргартене, подавался морковный
кофе. Э. Т. А. Гофман со свойственной ему тонкой романтичес­
кой и ронией о писал Берли н этого времени в рассказе " Кавалер
"
"
Глюк с подзаголовком " Воспоми нания 1809 года .
"Поздней осенью в Берлине обычно в ыпадают отдельные
ясные дни. Солнце ласково п роглядывает из-за облаков, и сы­
рость мигом испаряется с теплы м ветерком, овевающим улицы.
29

И вот уже по Унтер ден Линден, разодетые по-празднич­
ному, к Ти ргартену пестрой вереницей тянутся вперемежку щего­
ли, бюргеры всем семейством, с женами и деткам и, духовные осо­
бы, еврейки, референдарии, гулящие девицы, ученые, модистки, танцо­
ры, вое н н ые и так далее. Столики у Клауса и Вебера нарасхват;
дымится м орковный кофе, щеголи закуривают сигары, завсегда­
"
таи беседуют, спорят о войне и м и ре ... .
И ногда Клейст п рогул и вался по Берлину. " . . . И когда я не
могу уже больше находиться в тесной комнате, - писал он в од­
ном из п исем, - тогда я выхожу и бегу так, как если б ы шел
сильный дождь. Я бегу в вечернем полумраке по грязны м улицам
этого города, чтобы рассеять себя и забыть сво"ю судьбу." И еще
он п исал: "Здесь, в Берлине я не нахожу н ичего, что могло бы
меня обрадовать хотя б ы на м гновение."
Город казался ему чопорн ы м, самодовольны м ( "stolze
Koenigsstadt"), филистерским, где " не может быть места для Л юб­
ви", и в то же время нереальным, заколдованным, как будто кто­
то п ревратил живых людей в автоматы, так хорошо подмеченные
Гофманом, у которого общество в доме советн и ка юстиции в
"
новелле " Выбор невесты выглядит так, как если бы оно было
выставлено в рождественской витрине лучшей кондитерской Бер­
л и на. Клейст же, как п равило, абстрагировался от города. Линии
его означали для поэта лишь условное бытие, где люди ведут
свое полусуществование. Этот город - скорее " заколдованное
"
место для похожден и й героев Гофмана, но не Клейста.
Однако, нельзя сказать, что Клейст обошел Берлин своим
в н и манием. Так, однажды на страницах " Берл инских вечерних
"
листков (об этой газете н иже) был опубликован его анекдот о
некоем п ья н и це солдате. Служил в Берлин ' е солдат - совершенный
пья н и ца, который после очередного телесного наказания решил,
наконец, отказаться от потребления бренди, и не потреблял его
три дня. А на четвертый день нашли его пьяным и посадили под
арест. Допрос солдата ошелом ил судившего его офицера. Солдат
объявил виновниками своего " падения" берлинские колокола,
обладающие огромной искушающей силой. Солдат рассказал, что,
когда он, совершенно трезвый, пересекал Л юстгартен, то колокол
Домского собора п розвучал-проговорил отчетл и во: " Померанцы,
"
померанцы, померанцы . А на Кен и гштрассе ратушные колокола
30

"
прозвенели: "Кюммель, кюммель, кюм мель . Солдат старался не
слушать звуков знакомых названий ш напсов и ликеров. Однако
на обратном пути к Ш питтельмаркту прозвучало: " Анисхен, анисхен,
"
анисхен . Перед таки м призы вом не устоял солдат, и он не помнил,
что с ним было дальше. Так необычно услышал Клейст звуки
церко в н ы х колоколов в городс к о м центре - н еожидан н ая
"
лирическая " берлинская нота в его творчестве.

VI
А дам: Бриги тта, наши местные понятья
Об адских модах так несовершенны ...

Г. Клейст. "Разбитый кувшин"

"
В 1807 году Клейст п исал пьесу " Разбитый кувшин . Одно
из действующих nиц этой комедии - судья, который в начале дей­
ствия судит, а в кон це сам становится подсудным. К тому же
возникает подозрение, что он связан с нечистой силой, а зовут
его Адам. П ри мерно в это же время некто М юллер, по странн о­
му совпадению тоже Адам, обратил внимание на " детски добро­
"
го Клейста и тотчас оказал услугу непечатающемуся автору:
"
помог опубликовать его драму " Амфитрион .
Надо сказать, что у всякого истинного поэта, у ген и я должен быть свой собственный "черны й человек". Эта " добрая
традиция" восходит именно к немецкому романтизму. Ген и й по
определен и ю беззащитен и доверч и в и, стало быть, е го талант,
способность творить, можно попытаться использовать для л ич­
ных целей.
Адам М юллер совместно с Клейстом в 1808 году в Дрезде­
"
не начал издавать r�олитический журнал " Фобус , который очень
скоро обанкротился. Вернее, обанкротились Клейст с его сест­
рой Ульрикой, что же касается Адама М юллера, то он остался
финансово неуязв и м ы м . Более того, благодаря публи кации на
страни цах журнала своих лекций, он поднял свой престиж и из­
"
дал в Берл и н е к н и гу " И скусство управлен и я государством .
М юллер считал себя достойным профессорского места в универ­
ситете, однако Вильгель м Гумбольдт, оди н из основателей Бер­
линского университета в 18 1 0 году (он так же исполнял обязан31

ности директора департамента исповедани й и п росвещения при
П русском м и н и стерстве внутренних дел) отклонил его кандида­
туру.
Доверч и в ы й Клейст по-прежнему восхищается эрудицией
М юллера в области политики, эстетики и л итературы. Не оправив­
"
ш ись еще от банкротства журнала "Фобус , он в Берлине вновь
объединяется с М юллером для создания ежедневной антифран­
"
цузской газеты "Berliner AbendЬlaetter .
Издателем газеты стал Юлиус Эдуард Хитциг, друг м ногих
берл и нских л итераторов, в том числе Шамиссо и Гофмана (один
из Серапионовых братьев, собиравшихся в доме у Гофмана, став­
ш и й его литерату р н ы м героем). И здательство находилось по
адресу Hinter der Katholischen Кirc.he в доме № 3. (В декабре
1 8 1 О года редакция переехала из тесного бюро Хитцига в поме­
щение библиотеки Краловски , располагавшейся на Егерштрассе
25, затем, со второго марта и вплоть до своего последнего дня
существования - 30 марта 1 8 1 1 года она находилась на Лейпци­
герштрассе 36.)
Надо сказать, что Клейст оказался прекрасным ор ганиза­
тором издательского дела. Ежедневная газета (это была первая
вечерняя газета, издававшаяся в Берл и не ежедневно, кроме суб­
боты), выходящая без перебоев в 5 часов вечера, требовала м но­
го времени и сил - Клейст был изобретателен, и ни циативен и,
кроме того, о н оказался п рекрасным публицистом. Его военные
анекдоты - единственные в своем роде уникальные произведения
в этом жанре. В газете печатались захватывающиеся крими наль­
н ы е новости, которые Клейст умудрялся получать напрямую из
пол и ц и и .
На страницах газеты была напечатана одна из последних
"
новелл Клейста " Н и щенка из Локарно , там же появилось его
эссе о театре марионеток. Фельетоны Клейста, изданные в " Бер­
л и нских л истках", остаются и по сегодн я ш н и й день образцом
немецкой журнал истики. Однако дела газеты, н есмотря на успех
у читателей, п родвигались плохо, к тому же Клейст был недипло­
матичен: на страницах собствен ного издания он вступил в конф­
л и кт с директором Немецкого национального театра, из-за че го
немедленно последовал и репрессии. Что же касается М юллера,
то он н исколько не заботился о сохранении газеты. Этот ученый,
32

обозленный тем, что не нашел места на государственном попри­
ще, использовал " Берлинские л истки " лишь для сведения личных
счетов с правительством.
А когда газета, как и следовало ожидать, обанкротилась,
Адам Мюллер уехал из Берлина. И Клейст остался один и, разу­
меется, опять в долгах. " Этому человеку, - п исал Берковский о
Клейсте, - задыхавшемуся от замыслов литературных и полити­
"
ческих, кипевшему и м и, нечего было делать . . . . Публиковаться
ему было негде, его пьесы не ставились, он оказался в полной
изоляци и .

Vll
- Довольно, - оборвал Ст аврогин, ... Знаете, я вас очен ь люблю.
- И я вас, - отозвался в полголоса Тихон.

Ф.

Достоевский. "Бесы"

Как уже говорилось, в доме на Мауерштрассе Клейст напи­
сал новеллу "Михаэль Кольхаас", посвященную п роблеме и нди­
видуального террора, той самой, которой впоследствии посвятил
большую часть своего творчества Ф. М Достоевский.
В повести Клейста вели кий немецкий реформатор церкви
доктор Мартин Лютер - тот самый исторический Лютер ( 1 483 1 546) - осудил Кольхааса как п реступника перед обществом, во­
"
зомнившего, что ему " вручен меч п равосудия и справедливости .
(В Саксон и и лютеранство было введено в 1 525 году, а в Бран­
денбурге гораздо позднее, при Иохиме 1.) Кольхаас, который в
числе первых принял лютеранство, благоговел перед Лютером и
тотчас же отправился к нему на исповедь. Он искал утешения и
прощения, п ытался оправдаться перед Лютером в своем желан и и
отомстить, утверждая, что ведь и " Господь тоже п ростил не всем
врагам своим" .
Лютер не принял исповеди у человека, который " на основа­
нии собственных правовых домыслов" огнем и мечом карает об­
щество. " Независимая пози ция в государстве, которую занял этот
человек, его возмущала", - поясняет Клейст. Лютер сч итал, что
"
Кольхаас таки м образом " алчет вкусить тела Господнего . О н
33

так и ушел от священни ка без исповеди и приобщения его благо­
дати священного таинства.
Спустя 60 лет в Росси и Ф. Достоевский написал последнюю
"
главу романа " Бесы , в котором, как известно, именно террористы
именуются бесами. Эта глава, долгое время запрещенная цензурой
"
- как царской, так и советской - называется " У Тихона .
К архиерею Тихону в С пасо-Ефи мьевский Богородский
монастырь явился, однако, не террорист, каковых м ного в этом
вели ком романе, но человек, совершивш ий другого рода преступ­
ление. Ставроги н изнасиловал девочку и толкнул ее на само­
убийство. Достоевский напоминает ч итателю евангельское изре­
чение: " . . . ведь сказано в Книге: " Если соблазните единого от
мал ых сих . . " < . . . > по Еван гелию, большего п реступления нет и
"
не может быть . Надо сказать, что Ставрогин приготовил испо­
ведь загодя и написал ее на хорошей заграничной бумаге. Пока­
яться он задумал невероятным способом - п редполагал опубли­
ковать с вои " л истки " о сове ршенном п реступлении, дабы весь
грешный м и р узнал о его грехе и ужаснулся.
Н евероятная реминисценция, если оглянуться на Клейста.
И как тут н е вспомнить Эмерсона, сказавшего: " Все книги на
свете написаны, я бы сказал, одной рукой: по сути они так едины,
словно составляют собрание соч и нений одного странствующего
"
и вездесущего автора .
Достоевский, словно эхо, откл икается на Клейста, отклика­
ется параллелями и антитезами, рассматривает те же проблемы
терроризма, самосуда, агрессии, бессмысленного бунта, грехопа­
дения, спасения душ и и, судя по всему, так же, как и Клейст, он
осуждает нетерпи мость Л ютера, не п р и ня вшего исповеди, ибо
всякий человек должен получить шанс на спасение. Достоевский
явно п ротивопоставляет Лютеру терпимость п равославного стар­
ца Тихона. (Впрочем, как известно, противопоставление правосла­
вия лютеранству и католи цизму характерно для творчества Дос­
тоевского.)
Дело в том, что возможность непринятия исповеди в рома­
не Достоевского вообще исключается, и это - несмотря на то, что
преступление Ставрогина по своей н изости трудно с чем л ибо
сопоставить. Однако Тихон, п рочитав " л истки " Ставрогина, не
потерял самообладания - он сказал: " ... Христос... п ростит за
.

34

"
намерение и страдание ваше вели кое . . . . То есть за одно только
намерение всенародной исповеди п ростит!
У Клейста Кольхаас, этот сказочный " благородный разбой­
н и к" , получивший отказ в исповеди, сказал Лютеру:
"Итак, достопочтенный господин и учитель, мне видно нече­
го ждать благодеян ия, о котором я просил вас, и душе моей не
"
суждено примирения? - Со С пасителем - нет , - ответил за Спаси­
теля Лютер.
Клейст отметил, что Кольхаас, получ и вш ий такой суровый
ответ, " . . . вытирая слезы, поднялся с колен". " Кольхаас, - п ишет
Клейст, - с болезненно исказившимся лицом, прижав обе руки к
груди, последовал за слугой, светившим, покуда он спускался с
"
лестницы, и вышел и з лютерова дома .
Что же касается старца Тихона, то он не только терпелив,
но и прозорли в - он знает, что Ставрогин в конце концов отка­
жется от всемирной исповеди.
- Некрасивость убьет, - п рошептал Тихон, опустив глаза.
- Что-с, некрасивость? чего некрасивость?
- П реступления. Есть преступлен ия поистине некрасивые. . .
есть п реступления стыдные, позорные, м и мо всякого ужаса, так
сказать, даже слишком неизящные.
В исповеди подобного содержания таится, по мнению Ти­
хона, опасность не столько людской ненависти, сколько всеоб­
щего смеха, что для Ставрогина совершенно непереносимо. Кроме
того, Тихон знает, что Ставрогин собирается совершить еще одно
преступление, а именно - грех самоубийства:
- Я вижу. . . Я вижу, как наяву, - воскликнул Тихон прон и ца­
ющим душу голосом и с в ыражением сильнейшей горести, - что
н икогда вы, бедный, погибший юноша, не стояли так близко к
самому ужасному п реступлению, как сию м инуту!
- П роклятый психолог! - воскликнул он (Ставрогин М. П.)
вдруг в бешенстве и, не оглядываясь, вышел из кельи.
-

35

V/11
Я с этим миром счеты свел. Слыхали?
"
Г. Клейст. "Принц Гамбургский

"
1 6 октября 1 8 1 0 года в " Берл инских вечерних листках
было опубл и ковано объявление о состоявшихся крестинах до­
чери Адама Мюллера, перечислялись п рисутствовавшие гости, среди
которых были названы Генрих фон Клейст, а также некая Генри­
етта Фогель. Так волею судьбы вошла в историю литературы
госпожа Фогель как возлюбленная вели�-ого поэта в последний
год его жизни и соучастница самоубийства. Казалось, что лю­
бовь, вопреки мнению о ее жизнеутверждающей силе, я вилась
ему сим волом смерти.
Ген риетта Фогель (София Адольфи на Фогель, урожденная
Кебер) оказалась замужней женщиной и ко времени их знаком­
ства она была безнадежно больна. Клейст полюбил женщину, как
ему казалось, близкую ему ПIJ духу, но обреченную на смерть.
Очень может б ыть, что как раз последнее и явилось причиной
первого. И но й раз жизненные обстоятельства складываются на­
столько трагически, что возн и кает нестерпимое желание освобо­
дить себя, как сказал Леконт де Л иль, " от времени, п ространства и
числа" , то есть, если перевести эти слова с языка картезианского
рационализма, - от оболочк и протяженной материи. Разумеется, в
надежде обрести покой, и, что гораздо важнее - свободу.
По крайней мере, своему любимому герою Кольхаасу Клейст
попытался в последний момент обеспеч ить и то, и другое. Автор
сообщил нам, что М ихаэль Кольхаас получил перед казнью .боль­
шое удовлетворение", так как в конце концов явился к нему по­
сланец от доктора Лютера богослов Я коб Фрейзингер с п исьмом
от Лютера - " собственноручн ы м и, без сомнения, весьма примеча­
тельны м " . Я коб Фрейзинге р " в п рисутствии двух бранденбургс­
"
к их деканов п ричастил его святых тайн . Более того, этот почтен­
ней ш и й богослов сопровождал Кольхааса к месту казни и нахо­
"
дился там с н и м " до последней м инуты .
20 ноября 1 8 1 1 года Генрих фон Клейст и Генриетта Фо­
гель сняли 2 комнаты в доме 4 по Кенигштрассе в гостинице
"Zum N eueп K rug" . О н и заказали ужин, отнесли е го в комнаты,
36

где большую часть ночи провели за сочинением прощальных пи­
сем. Можно себе представить их склонен ные романтические го­
ловы, сосредоточенные на письмах. Генриетта в прощальном п ись­
ме просила мужа Ф ридриха Людвига Фогеля войти в ее положе­
ние и в положение ее возлюбленного, который не может рас­
статься с нею и после смерти - Луис должен уважать " чувство их
святой любви", а также заботиться об их девятилетней дочери,
" любимом дорогом ребенке". Генрих п рощался с единствен н ы м
близки м е м у родным человеком - с сестрой Ульрикой - и сооб­
щал ей, что ему нечего больше в этом м и ре делать - " dass m i r auf
"
E гden nichts zu tun war .
В действиях этих двух договорившихся между собой лю­
дей наблюдалась редкая последовательнрсть и согласованность
- никто из них, кажется, не усомнился, не дрогнул. Впрочем, ведь
никто и не слышал, о чем о н и говорили. Место действия было
избрано и м и красивое (по свидетельству хозяина гост и н и ц ы
Штим м и н га о н и восхи щал ись им): это была зеленая поляна в
цветах. И нтересно, что на место самоубийства они принесли с
собой кофе и завтрак. Какое-то время они даже развлекались,
бросая камешки в воду.
Эта сцена напоминает заключительный акт драмы, поста­
новка которой возможна лишь оди н раз. Возможно, в сознании
Клейста нарушились границы между жизнью и искусством. Каза­
лось, автор заранее сочинил эффектный сценарий, в котором на
сей раз сам оказался главн ы м действующим л и цо м - " зрительно­
биографической эмблемой" (Пастернак) романтической легенды.
Кажется, Марина Цветаева тоже стала жертвой самообмана, ког­
да исчез необходим ый " зазор" между идеальным и реальны м,
повседневным и надвременным. Она п ризнавалась: " Я не люблю
жизни как таковой, для меня она нач инает значить, то есть п риоб­
ретать см ысл и вес, - только п реображенная, то есть в искусстве"
(письмо 1 925 года).
В одном из последних п исем своей кузине (Марии фон
Клейст, 1 0 ноября 1 8 1 1 года) Клейст так объяснил свое состоя­
н ие: " Клянусь тебе, я не могу больше жить; моя душа так изране­
на, что - я бы сказал так - когда я высовываю свой нос из окна, то
мне больно от дневного света."

37

2 1 ноября 1 8 1 1 года, в сам ый разгар войны с Наполеоном,
произошло событие, которое, используя выражение Льва Толсто­
го, можно было бы " огненн ы м и буквами записать на страницах
"
истории . У озера Ванзее в одном из предместий, где летом охот­
но развлекались берл инцы, покончил с собой вел и кий немецкий
поэт Генрих фон Клейст. Перед эти м он застрелил свою возлюб­
лен ную Генриетту Фогель - по ее просьбе.
Впоследстви и, когда, наконец, п ри шло признание Клейста,
ученые со склонностью к психиатрии усматривали в его поступ­
ке психическую неуравновешенность, как это было в случае с
Гоголем, действия которого в последние его дни (после сожже­
"
н и я 2-го тома " М ертвых душ ) также можно было бы трактовать
как самоубийство. Напомн и м , что разуверившись в своем таланте,
он ночью сжег рукопись - свое люби мое детище, и далее катего­
рически отказался от еды , отвернувшись к стене на своей узкой
кровати. " Крайнее физическое истощен ие, - п исал Набоков, - в
результате голодовки (которую он объявил в припадке черной
меланхолии, желая побороть дьявола) - вызвало острейшую ане­
"
м и ю мозга , и Гоголь добровольно умер от голода.
Клейст в м инуту отчаяния и очередного недоверия к себе
сжег свою драму " Роберт Гиска р", над которой он, по его соб­
ственным же словам , работал " 500 дней подряд и больши нство
ночей". Он сокрушенно воскл и кнул: " Это ад дает мне половин­
н ы е таланты. Н ебо дарует человеку целый талант или н ичего".
Из п исьма Гофмана Эдуарду Хитцигу (28 а п реля 1 8 1 2 г.):
" В новь возвращаюсь к неподражаемому Клейсту, чтобы п росить
Вас сообщить что-нибудь о е го героической смерти. В газетах
глупая болтовня людей, укрывш ихся от стрел гения Клейста в
н ичтожную ореховую скорлупу, которую они м нят себе дворцом
о семи башнях". Гофман п ытался защитить поэта от мещанских
злобных сплетен филистеров. " Это входит в состав так называе­
мого хорошего воспитания, - возмущался он, - и всяk.иЙ уверен,
что он может обо всем этом болтать, и п рони кать в глубочайш ий
тай н и к поэта и художн и ка и мерить его на свой аршин. Но мож­
но л и нанести художнику оскорбление более глубокое, чем то,
когда толпа считает его своею ровнею".

38

IX
М ы - н е яс новидя щие и н е сле пые ,
все мы- и щущие, ты это з н ае ш ь.
Быть может ты , н етерпеливый
т аин ствен н ый К лейст - н ай дешь.
Р. М. Рильке в зап исной книжке
после посеще ния могилы Клей ст а

Клейст посчитал нужны м сообщить ч итателю в конце но­
веллы " М и хаэль Кольхаас", что его герой был похоронен с со­
блюдением ритуала христианской церкви: " Тело его под неумол­
ч н ый плач народа было положено в гроб, ... носильщики подняли
его, чтобы отнести на кладбище в предместье и там как подобает
п редать земле . . . "
Генрих фон Клейст и Генриетта Фогель были похоро�ены
на месте убийства и самоубийства 22 ноября в 10 часов вечера.
Погребение вели кого поэта проходило без соблюдения церков­
ного ·ритуала, в полн ой тиш и не и темноте, в п рисутствии трех сви­
детелей: воен н ого советн ика, врача и полицейского.
Л и ш ь спустя полвека на месте погребения Клейста писате­
лем Максом Р и н гом б ыла установлена стела со следующей над­
писью: " О н жил, пел и страдал в м рачное и тяжелое время. Он
искал здесь с мерти. О н нашел бессмертие". Внизу стелы, отсы­
лая к Евангелию, Р и н г сделал следующую надпись: " Matthe 6. V.
1 2". Найдем эти строки в Евангели и от Матвея: " . . . И п рости нам
долги наши, как и мы п рощаем должни кам наш им". В 1 94 1 году
обелиск был заменен на другой - на нем были высечены строки
из драмы Клейста " Принц Гамбургский":
Сейчас, о бессмертие,
Ты теперь все мое!
Памятник с такой надписью на могиле поэта стоит и поны­
не у озера Ванзее.
Клейст внес в с вою реальную жизнь позу трагического
снобизма и - во имя ч истоты жанра - готов был на жертвы, по­
добно многим другим поэтам, взявшим себе за образец ту или
и ную " зрительно-биографическую эмблему". Об опасности тако40

го рода эмблем п реду п реждал в последстви и Пастернак в " Ох­
ран но й грамоте " .
Клейст расплатился со б стве н н ой жизнью ( в возрасте 3 4
лет) з а успех той драм ы, которая б ыла сы грана и м н а бере гу
живописного озера в меланхол ическом "сум рач ном лесу " . Г оф­
ман, один из самых "фантастических11 авторов, п исал: "Я полагаю,
что основан ие фантастически х подмостков, на которые фантазия
хочет взо б раться , должно б ыть непременно укреплено на реал ь­
ной поч ве жиз н и , чтоб на них мог легко вслед за автором взо й ти
всяки й . " Не я влялось ли у Кле й ста гротескное уподо бление ре­
альности театрал ьному представл е н ию п р я м ы м указан ием на су­
ществование и ного, закулисного действа по ту сторону с ценичес­
ких подмостков, куда уже " всякому " вслед за автором не пройти?
Развязка. Г ремят выстрел ы , дымятся ствол ы, и вот " поэт роняет
пистолет" . з �навес. Однако, Клей ст, несо м нен но, должен был со­
ч и н ить п родс r�жение п ьесы, ее ф инал, и бо, нарушая зако н ы реал ь­
ной жизн и , он - п рофессионал ь н ы й л и те рато р - никогда не п ре­
ступал законов л итерату р ы . Быть может, в ун ичтоже н но й и м " Ис­
поведи моей душ и " он нашел п ри бежи ще поэту, у которого ис­
кусство выступило в рол и и скусителя-п ровокатора.? Мы можем
л и ш ь строить догадки об исповеди блуждающе й душ и Клейста,
оказавшегося на половине жизненного пути в "сумрач ном лесу"
на бере гу Ванзейского озера. И мы можем только догады ваться
о том, что слы ш ал ось поэту в перезвоне бе рл инских колоколов.

41

11 Б Е Р Л И Н С К И Й
РА СС КА З Ч И К "

. . . И тол ь ко м не, мне одно му, пр едстали
въяве удив и тел ьные порождения
некоего чудесного мира,
ко торые начи сто о тв ергал
ваш грубый, трезвый рассудок.

Э. Т.А. Го фм ан . ,., Пустой дом "'

Ч асть первая

Этот странн ый, удивительный судебный советник знаком нам
с детства по " страш ным" сказкам, напоминающим видения Брей­
геля - " Песочн ый человек", " Щелкунчи к и мышиный король", " Зо­
лотой горшок" и " Крошка Цахес по п розван ию Циннобер", он же
- художни к и композитор, автор известной оперы " Ундина" (тре­
тье имя Амадей п исатель добавил в 1 80 9 году к двум своим офи­
циальным в честь Амадея Моцарта, музыка которого при Г офма­
не только становилась классикой, " едва-едва утратившей свою
злободневность" - Н. Берковский), и он же в последние три года
жизн и - члtн комиссии короля Фридриха Вильгельма Третьего
по расследоьанию антигосударственн ых преступлений, где, по его
словам, е му приходилось " весело крутиться вместе с ведущим
колесом государства."
В берл инских новеллах Гофман создал особый городской
колорит, точно соблюдал городскую топографию, называл Бер­
лин "добрым и славным" и зачастую не менял названий улиц,
церквей, лавок и даже пивн ых. Эти топони м ы создали особый
стиль города и его поэтику. Послевое н н ый Берлин Гофмана как
будто бы дышит покоем. " Сегодняш н ий бюргерский ден ь, конеч­
но, и меет действие над Гофманом, повсюду сквозит очень тонкая
романтическая усмешка, исподволь заставляющая нас изменить
иерархию описанных вещей ... " - п исал Н. Берковский, который
считал Гофмана одни м из первых п исателей-урбанистов. Искус­
ство у Гофмана, по мнению Берковского, существует не только в
искусствах, " ... оно сидит во всем современном жизнеустройстве,
в городском пейзаже, в быту и в обихсде современн иков. В этом
отношении Гофман - предшествен н и к всех, кого можно бы и ме­
новать великими урбанистами: и Бальзака, и Гоголя, и Виктора
Гюго, и Диккенса, и Эдгара По, и Бодлера".
Художественное п ространство его новелл изменч и во - от
тесной почтовой кареты, на короткое время сблизившей героев,
до панорамы " славного" города, от филистерского клуба до
мрачных сводов катол ического храма. За кулисами бюргерско43

бюрократического города, его домов и улиц, за благообргзным,
покойным, домашне-идиллическим бытом почти в стиле бидер­
мейера действуют космические всемирно творя щ ие силы. Это
вечно неспокойная " своезаконная" мировая жизнь неожиданно
бунтует, вры вается на городские улицы, как бы заявляя п ротест
" лимитированной" жизни людей. Как это свойственно романти­
ке времен Гофмана, будничной атмосфере должно п ротивосто­
ять нечто - земля обетованная художников, музыкантов и поэтов
и, конеч но же, темные силы.

11
Гофман не был коренным берлинцем. О н родился в Ке­
н и гсберге в 1 7 7 6 году в традиционной бюргерской семье, где, как
п равило, боялись событий и перемен и говорили, что хлеб зара­
батывают государственной службой, а не служением искусству.
Учился он там же, в университете (с 1 79 2 по 1 79 6 год), на юриди­
ческом факультете, откуда и выходили будущие ч иновники Гер­
мании.
В столицу молодой Гофман впервые приехал в 1 7 9 8 году,
служил юристом в апелляционном суде и через 2 года покинул
Берл и н .
З а 8 лет до смерти, в 1 8 1 4 году, п исатель вернулся в Бер­
лин, где возобновил свою судебную карьеру. Здесь он умер в
бедности в 1 822 году и похоронен без церемоний и торжеств на
И е русали мском кладбище. Друзья Гофмана установили на его
могиле с к ромный, но изыска н н ый памятник с надписью, свиде­
тельствующей о том, что в этом необыкновенном человеке впол­
не воплотилась мечта ран н их н емец�их романтиков об универ­
сальном художнике: ...
отлич ился
как юрист
как поэт
как композитор
как художник

44

111
Когда Гофман п риехал в Берл и н в 1 8 1 4 году, то вначале
поселился со свое й жено й М и хал и но й , урожденно й Рорер, в гос­
тинице " Золото й орел " , располагавшейся на Ие русали мской ул и­
це 3 6 / 3 7 . Эту гост и н и цу и ее хозя и н а П етера Матье Гофман
увековечил в новелле " П рикл ючен ия в новогоднюю ноч ь " . Оди н
и з персонажей рассказа, п родавш ий дья волу свое отражение в
"
зеркале ( "Der K l e i ne ohne Spiegel blld ) , ночует в этой гост и н и це,
автор находит его там. " Господин Матье - мо й хорош и й знако­
мы й , а у его п р и в ратн и ка чуткий сон . Когда я позвонил у гостини­
цы " Золотой о рел " , о н сразу м не отпер. "
П р и в рат н ик отвел автора в одну из комнат, зажег свеч и и
пожелал ему п риятного сна. " Красивое б ольшое зеркало в ком­
нате б ыло занавешено", - заметил автор. И нтересно, что персона­
жа, занаве ш и3ав11•его зеркало из-за отсутст в ия у него отражения,
п розвал и господи ном Суворовым в честь русского полководца,
ген ерал исси муса Александра Васильевича Суворова, кото р ы й ,

Таубенштрассе 32, берлинский адрес Го фмана в 18 15 г.

45

согласно преданию, по прич и не маленького роста не любил сво­
его отражения в зеркале, и в его присутствии повсюду занавеши­
вались зеркала. Эта деталь у Гофмана весьма любоп ытна. Судя
по всему, Суворов, командующий русскими войсками для подав­
ления Польского восстания в 1 7 9 4 году и затем в 1 7 9 9 году
последовавший в Италию (что сопровождалось взятием городов
- М и лана, Турина, Мантуи и др.) был во времена Гофмана попу­
лярной личностью в Европе.
1 июля 1 8 1 5 года Гофман поселился в квартире на Тау­
бенштрассе 32, что на Жандармском ры нке. Дом пострадал во
время войны и сохранился в перестроен ном виде.
Над нарядным парадным фасадом в 1 89 0 году была уста­
новлена мемориальная доска в память о выдающемся немецком
п исателе-романтике, а в 1 99 7 году к 1 7 5-летию его смерти город­
ским муниципал итетом установлена была вторая доска.
Дом и квартиру Гофман описал в своем последнем расска­
зе, сидя в и нвал идной коляске у окна, откуда открывался пре­
крас н ы й вид ( " Угловое окно двоюродного брата"): " Необходи­
мо заметить, что мой двоюродны й брат живет довольно высоко
в маленьких и низких комнатах ... жилье моего двоюродного брата
находится в красивейшей части столицы, а именно на большой
площади, окруженной вели коле п н ы м и строен иями, в центре кото­
рой красуется колоссальное, гениально задуманное здание теат­
ра. О н живет в угловом доме . . . и может и з окна маленького
своего кабинета одни м взглядом окинуть всю панораму гранди­
озной площади " . " Колоссальное, гениально задуманное здание",
упоминаемое Гофманом, - зто театр (Шпильхауз), построенный
архитектором Карлом Ф ридрихом Ш ин келем , явившимся автором
более 30 вел и коле п н ых здан и й , определ и в ш их обл и к столицы
первой трети 1 9-го века.
Ш и н кель б ыл еще и п рекрасным живописцем, графи ком и
театральным декораторо м . Декорации его были настолько та­
лантливы, что, как свидетельствует современник, " ... вряд ли ка­
кой-нибудь другой театр Европы ... мог бы сравн иться в этом от­
ношении с берл и нским". По его рисункам были сделаны костю­
мы и декорации оперы " Ундина" Гофмана, п ремьера которой с
неб ы вал ы м успехом состоялась 3-его августа 1 8 1 6 года. Гофма­
на вызывали на сцену, и он, растроган ный, прини мал овации бер46

ли нской публики. Следует отметить, что опера " Ундина" вошла в
историю музыки как едва ли не первый опыт романтической опе­
ры (еще до " Фрей шютца" Вебера).
Каково же было писателю пережить зрелище грандиозно­
го пожара на 24-м представлении его " Унди ны " (29 июля 1 8 1 7
года) ! О н наблюдал его из окон своей комнаты в 1 5 шагах от
происшествия. Тогда загорелась крыша квартиры Гофмана, сго­
рел театр, декорация и ноты " Унди н ы " . Из воспоминан и й совре­
менника Гофмана: " Больше всего огорчала утрата театральных
костюмов и декораций ... Две декорации к " Унди не" я н и когда не
забуду: бурная лесная река образует остров, на котором ночью
впервые встречаются Ундина и Гульдбрандт под жалобн ые стон ы
рыбака, а еще, сверкающий красками, прозрачный дворец на дне
Средиземного моря, где наконец вновь соединилась с возлюб­
ленным и С)'пругом сохранившая верность морская царевна". Но
Гофман да:ж.� в этом случае не потерял присутствия духа, он не
покидал своего места у окна, и, как свидетельствовал современ­
ник, " зарево освещало его маленькое худое л и цо", затем со свой­
ственн ы м ему юмором запечатлел в рисунке этот по'жар и себя,
высунувшимся из окна с ружьем, направленным на туч и, выстрел в
которые, вероятно, и был бы необходимым п ротивопожарным дей­
ствием.

IV
Гофман въехал в эту квартиру на Таубен штрассе, будуч и
уже автором " Фантазий в манере Калло", составляющих 4 тома.
А здесь им были написаны " Житейские воззрения Кота Мурра",
" Крейслериана" и сказки, о которых м ы упомянули вначале. П и­
сатель сразу же вошел в л итературную жизнь Берл ина. Он жил
деятельной и и нтенсивной жизнью и в одном из п исем сообщал:
" В первые два дня по п риезде в Берл и н я в самом деле был пьян
от радости ! Блистательный Фуке как раз прибыл из Ненхаузена, а
кроме него я тут же познаком ился (благодаря Хитцигу) с Ти ком,
Францем Горном и Шамиссо ... п редо м ною открылась поистине
поэтическая жизнь ... " Гофман вскоре стал своего рода берл и н­
ской знаменитостью, он п рославил погребок Лютера и Вагнера,
находивши йся рядом с домом, где встречался со своим другом
47

знаменитым актером Людвигом Девриентом, и они вдвоем устра­
и вали юмористические и мп ровизации. " ... Его ч итали широко, п исал Н. Берковский, - он б ыл тот немецкий романтик, который
вышел, наконец, в большой м и р, всех занимал и волновал". Впос­
ледстви и эта популярность у ч итателей, как это ни звуч ит пара­
доксально, именно в Германи и ставилась ему в вину. "Я сказал
бы, - п исал Берковский, - что в Германи и порою Гофману не же­
лал и п ростить е го достои нств: его артистического блеска, его
остроум ия и юмора, его вели кой грации, его способности ш иро­
ких контактов с читателями, живости и жизненности".
Рассказы вали , что при всей видимой доступности познако­
м иться с н и м б ыло ч резвычайно трудно - дом бы открыт для
узкого круга друзей. Посетителю обычно объявляли , что хозяи н
либо болен, л ибо отсутствует. Клеменс Брентано, по слухам, на­
шел выход из положен ия. Услы шав в п рихожей от слуги привыч­
ное: " Болен " , Брентано велел передать Гофману, что сам доктор
Даппертутто (герой новелл Гофмана, обладающий способностью
войти в квартиру сквозь окна и закрытые двери) явился к нему
собственной персоной. После чего Брентано был тут же пригла­
шен к "безумному капельмейстеру."
В квартире на Таубенштрассе начал собираться круг дру­
зей. В него вошли писатели - романтики Фуке, автор либретто
"Ундины", и Шамиt::с о, только что вернувш ийся из кругосветного
путешествия, новеллист и драматург Контесса, п исатель Кореф, а
также близк и й друг Гофмана врач Эдуард Хитциг, чьим детям он
посвятил "Щел кунчи ка" (они же я вились там персонажами с соб­
ственн ы м и именами). Гофман прославился не только как п иса­
тель, но и как госте п р и и м н ы й хозя ин. Он артистично готовил
изысканные блюда, а из его погреба регулярно извлекались ред­
костны е в и на.
Так родилось знаменитое содружество "Серапионовы бра­
тья" (впервые п исатели собрались в 1 8 1 8 году - 1 4 ноября, в день
святого Серапиона), больш инство членов легендарного союза
стали л итературными героями замечательного собрания новелл
Гофмана, цикла, состоящего из 4-х томов, под названием "Серапи­
о новы братья" : Контесса - Сильвестр, Хитциг - Оттмар, Кореф Винцент. Адельберт фон Шамиссо, особенно любимый Гофма­
ном автор, литературн ы м персонажем не стал, однако, верный ро48

мантическому культу дружбы, Гофман в новелле " Приключения в
"
новогоднюю ночь" п ринял " л итературную эстафету у друга и
литературного соратника. М ы обнаруживаем героя его одноимен­
ной повести Петера Шлемиля, п родавшего свою тень дьяволу, в
таинственном погребке, что на Егерштрассе в компан и и с Гофма­
ном (странствующим Энтузиастом). П ортретное сходство Шле­
миля и Шамиссо в новелле Гофмана очевидно: " ... Л и цо у него
было очень своеобразное и при влекательное, он сразу же вну­
ши11 мне симпатию, несмотря на угрюмый вид. Его густые черные
волосы были п ричесаны на пробор и мелкими кудрям и обрамля­
ли лицо, глядя на него, я невольно вспомнил мужские портреты
кисти Рубенса. Незнакомец расстегнул ворот плаща, и я увидел,
что на нем черная венгерка со ш нурами".
И нтересно отметить, что в повести Шамиссо Шлемиль в
своих " семимильных" сапогах " облетал" Берлин стороной. Гоф­
ман же " задержал" его в Берлине - однако ненадолго. Несчас­
тный, одиноки й Шлемиль, который страдает из-за отсутствия у
него тени, вскоре покидает странствующего Энтузиаста: " О н встал
и двинулся к двери - напрямик, через всю комнату. Вокруг было
светло ... О н не отбрасывал тени ! вне себя от радости я п обежал
"
за н и м . " Шлемиль! Петер Шлемиль! - в восторге звал я . . . Я
видел только, как он перемахнул через высоки й купол церкви,
что на Жандармском рынке, и скрылся в ноч ной тьме."
Известно, что члены литературного содружества выслуши­
вали и обсуждали каждое п роизведение, написанное ими в этот
период, и, вероятно, новелла " Выбор невесты" б ыла здесь также
впервые п роч итана Гофманом. М ы можем себе представить стол,
освещенный свечами в больших бронзовых подсвечниках, за ко­
торыми расположились знаменитые мастера, и Гофмана, отложив­
шего рукопись в ожидании суровой критики.
М ы же, вслед за героям и новеллы " Выбор невесты", совер­
шим небольшое, полное таинственных приключений, путешествие
по старому Берлину.

49

Ч асть вто рая
По следам гер оев новеллы Гофмана " Вы бор невесты"

По мнению Гофмана, ночью чаще п росыпаются духи, " не­
терпел и во рвущиеся из зем ных пут", и бродят по сонному Берли­
ну. Когда таинствен н ы е сумерки опускаются на город, тогда и
"
случаются явления, " воспаряющие над временем и пространством .
Существуют " ночные стороны" бытия " Nar.htseiteп der Natur", как
говорили романтики.
Разумеется, не все в это верят. И особенно люди " поло­
жительные и п росвещен н ые, которым как честным бюргерам и
дельцам, плевать на романтику и поэзию". Так например, когда
ш кольны й товарищ главного героя повести Тусмана коммерции
советник Фосвинкель узнал, что п роизошло с почтенным Тусма­
ном в эту ночь, он возмутился: " Ну слыханное ли это дело, чтобы
в нашем славном Берл и н е творилась такая чертовщина?" П о
мнению Фосви нкеля, чертовщине не может быть места потому,
что она вне закона и, следовательно, не может получить для сво­
ей деятельности раз решения властей. " Суеверие строжайше зап­
рещено - сказал он, - Чернокнижн и ку ни за что не выправить
ремесленного свидетельства, на основани и которого он мог бы
зани маться черной магией". (В новелле " Крошка Цахес" сооб­
щается, кому конкретно нужно сделать донос в случае появле­
н и я колдовских сил: " Об этом следует тотчас же донести поли­
ц и и и таможенным п риставам".) Однако ночные духи , " нетерпе­
л и во рвущиеся из зем ных пут", действовали не по государствен­
н ы м , а по своим собственн ы м законам.
В тот вечер п равитель канцелярии Тусман, на редкость п ро­
свещен н ы й ч и новник, любитель старинных книг, сидел " неукосни­
тельно" в своей кофейне, " п росматри вая за кружкой добротного
п и ва политические л истки и газеты". Кофейня находилась на
Александерплатц. Площадь приобретала во времена Гофмана
" городской" вид. Обязы вало соседство - ведь неподалеку нахо­
дилась нарядная Унтер ден Л и нден - прогулочн ы й бульвар сто­
л и цы. В середине 1 8-го века площадь служила рынком и местом
п родажи скота и называлась Оксен платц. П рошли десятилетия, и
50

Старая берлинская Ратуша.

на ней появились жилые строения, а также м ногоч исленные пи­
тейные заведения. В 1 80 5 году Берлин посетил русски� импера­
тор Александр 1, ставш и й союзни ком П руссии в п редстоящей дол­
гой войне с Наполеоном, и тогда (в 1 806 году) площадь была
названа его именем. Во времена Гофмана она была еще и мес­
том военных учений и парадов - люби мое зрелище прусских и
русских и м ператоров. Современ н и к Гофмана ш ведский п исатель
- романти к Апербум п исал о П руссии тех лет: " Всюду, где толь­
ко возможно, наталкиваешься на парней в мундирах, выстроив­
ш ихся под командованием этакого императора в мин иатюре, ко­
торы й орет: " Раз! Два! Стой! Направо! Кругом".
Итак, просмотрев газеты , Тусман отправился пешком к себе
домой на Шпандауэрштрассе. Он шел кратчай ш и м путем - в сто­
рону городской Ратуши, что на углу Шпандауэрштрассе и Ратха­
узштрассе. Надо сказать, что во времена Гофмана Ратуша не
и м ела н ичего общего с той краснокирпичной нарядной Ратушей,
которую мы видим сегодня.
Берл и н цам старая Ратуша давно казалась нереспектабель­
ной и не соответствующей " прогрессу", масштабам развивающей­
ся столицы. Вероятно, здание " Старой Ратуши" существовало уже
очень давно. Оно неоднократно становилась жертвой пожаров
( 1 380, 1 48 4, 1 58 1 годы), затем в 1 5 веке б ыло перестроено, но
через 1 00 лет понадобился ремонт здан ия, и тогда была отрестав­
рирована крыша. В новелле Гофмана м ы видим Ратушу спустя
еще 300 лет, уже окончательно обветшавшей. О состоянии Рату­
ш и архитектор Ш и н кель п исал 1 7 октября 1 8 1 4 года: " Берлинс­
кая Ратуша. . . я вляется одной из самых неприглядных и неудоб­
ных для использования . . . с реди столичных рату ш " . Состоян ие
Ратуши очень беспокоило бургомистра, но сумма, необходимая
для реставраци и (80 тысяч талеров), показалась ему слишком
высокой.
Получается так, что время действия новеллы Гофмана (пред­
положительно 1 8 1 7 год) п риходится как раз на период решения
важной городской проблемы: реставрировать Ратушу или не ре­
ставрировать? Она так и не была реставрирована. По свидетель­
ст.ву Гофмана, окна старой башни давным-давно покосились, а
кроме того, при этом городском муни ци палитете находилась ско­
бяная лавка куп ца Варнаца.
52

Вот это древнее строеньице, являющееся резиденцией бур­
гомистра столи цы , выбрал Гофман в качестве авансцены разыг­
равшейся романтической истории. Для нее автор выбрал жи во­
писную декорацию. Там , куда направляется Тусман неторопли­
вым шагом, " действуют" замечательные архитектурные памятн и­
ки Берлина. И менно здесь находятся две старейшие ран неготи­
ческие церкви города. Одна, та, что ближе к Унтер ден Линден,
удивительно красивая церковь святой Марии (Мариенкирхе), ко­
торая упоминается в п исьменн ых памятниках еще в 1 294 году.
Церковь сохранилась, такая же гармоничная, тихая и скромная
напротив помпезного Домского собора. Неподалеку, ближе к дому
Тусмана, у самой реки Ш п рее расположена церковь святого Н и­
колая (Николайкирхе), построенная в 1 2 30 году - она также со­
хранилась до наших дней.
Стало бьп ь, создается контраст, свойственный романтизму:
с одной стороны, чиновник, строго соответствующий своей бю­
рократической ступени и табели о рангах, готовый у самой нечи­
стой силы требовать, чтобы к нему обращались по ч и ну и звани ю,
с другой сторон ы , фантастическая обстановка: наступившие су­
мерки, тишина, старая башня Ратуши и средневековые храмы.
Вспом н и м декорацию фантасмагории Гоголя в повести " Невский
проспект": " Но как только сумерки упадут на дом ы и улицы, и
будочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу зажи­
гать фонарь, а из н изеньких окошек магазинов выглянут те эстам­
пы, которые не смеют показаться среди дня, ... тогда ... настает то
таинственное время, когда ламп ы дают всему какой-то заманчи­
вый свет".

11
А берлинский будочн и к уже зажег фонари у Старой Рату­
ши, когда " в ночь под осеннее равноденствие п равитель канцеля­
рии Тусман возвращался домой на Ш пандауэрштрассе из кофей­
ни... Во всех своих действиях п равитель канцелярии соблюдал
педантическую точность. У него вошло в привычку снимать сюр­
тук и сапоги за то время, пока часы на колокольнях церквей
Пресвятой Девы Марии и Святого Н и колая били одиннадцать, так,
чтобы с последн и м ударом успеть влезть в п росторные туфл и и
53

натянуть на уши ночной кол пак". Тут, как нам кажется, кроме
вели колепной обстановки и необычной даты (ночь на осен нее
равноденствие, 22 сентября), немаловажной причиной тому, что не
довелось в эту ночь Тусману " натянуть на уши ночной колпак",
явилось типич ное любопытство берлинского бюргера, каковым,
несомненно, он являлся. Раздался вдруг среди ночной тишины
стук. Ну и что? Иди дальше. Тусман, как всяки й уважающий себя
берл и нец, остановился. У Ратуши какой-то человек в темном пла­
ще изо вех сил колотил в запертую дверь скобяной лавки.
Тусман стал уверять незнакомца в том, что ночью в Ратуше
н и кого нет, кроме крыс и м ышей. Незнакомец обратился к Тус­
ману запросто по имени (но не по ч и ну!) и напомнил ему, что
сегодня ночь под осеннее равноденствие, и, стало быть, каждый в
окне башн и может в эту ночь увидеть свою будущую невесту. И
вот что случилось дальше.
" С колокольни церкви П ресвятой Девы Мари и прозыучал
первый удар, в то же м гновение что-то зазвенело и зашуршало, и
в окне башн и появилась женская фигура. Когда свет от фонарей
упал на ее л и цо, Тусман жалобно п ростонал: "Боже праведный,
силы небесные, да что же это такое!" С последни м ударом часо­
вого колокола, то есть в ту самую м инуту, когда полагалось бы
натягивать ночной колпак, видение исчезло.
Дело в том (в повести об этом пока еще не говорится), что
Тусман увидел ту, которую считал своей невестой. Через 45 дней,
9 декабря, в день святого Дионисия, ему должно было испол­
н иться 48 лет, он б ыл впервые влюблен в юную дочь ш кольного
товарища Альбертину Фосви нкель, о чем она не догадывалась, и
"подумывал к весен нему равноденствию обзавестись счастли вой
женушкой". Бедный п равитель канцелярии не знал о существо­
вани и более ю ного соперни ка, художн и ка Лезена, которому по­
кровительствовали могущественные сил ы.
П редстави м ч итателю незнакомца, только что колотивше­
го в запертую дверь скобяной лавки: вол шебни к Леонгард, золо­
тых дел мастер, явился в гофмановские времена из 1 6-го века, в
1 580 году б ыл оклеветан завистни ками, исчез из Берл и на "неиз­
вестно как и куда", национальность - швейцарец. Читатель уже
догадался, что волшебник колотил в дверь скобяной лавки, в ко­
торой, конеч но же, ночью н и кого не могло быть, для того, чтобы
54

привлечь вни мание наивного Тусмана и вступить с н и м в беседу.
Итак, незнакомец со стран н ы м жутким взглядом, " сверкающим
словно из глубокой ночной тьмы", одетый , как положен о волшеб­
н ику, в темный плащ и берет, соответствовавшие моде конца 1 6го века, предложил Тусману отправиться в " новое питейн ое заве­
де�1ие на Александрплатц", и тот, словно зачарованный, послушно
последовал за ним.

111
А в п итейном заведении их ожидал сюрприз, поскольку там
оказался еще один таин ственный незнакомец, одеты й так же ста­
ромодно - " прибли зительно так, как ходили в 1 720 году". Судя
по всему, гофмановская эпоха стала пользоваться популя рнос­
тью у сверхъестественных сил!
" В п итейном доме за столи ком сидел только один-един­
ственный гость, перед которым стоял большой стакан, пол н ы й
рейнского", тоже волшебник. П редставим его ч итателю: Л и ппольд,
состоял главой монетного двора при курфюрсте, обвинен завис­
тниками в " подлом мошенн ичестве" в 1 5 7 2 году. Казнен (со­
жжен} на Новом рынке, который находился тогда рядом, почти у
самой церкви святой Марии, национальность - еврей, что нетруд­
но определ ить по дли н но й его бороде, с видетельствующей о
том , что он остался " верн ы м закону и старым обычаям". Надо
сказать, что Л и ппольд - личность реально существовавшая. О н
действительно б ы л обвинен в колдовстве и сожжен на том са­
мом месте, где еще до Второй м и ровой войны на бывшем Новом
рынке возвышался памятни к выдающемуся деятелю Реформа­
ции, герою " вели кой рели гиозной революции" Мартину Лютеру.
Заметим, что в новелле Гофмана в теме " национальность"
соблюдается литературная традиция: швейцарец - добрый вол­
шебник (суров, но справедли в}, однако еврей - вол шебник злой
( " Говорят, что он второй Агасфер ... дьявол спас его от смерти,
получи в за это его бессмертную душу").
М ежду тем, золотых дел мастер Леонгард, потчуя Тусмана
" самы м что н и на есть старым французским вином", произнес
" ностальгический монолог" о добрых старых временах: "Да, нынче
уже не те времена, и чудеса в Старой башне, свидетелем которых
55

вы были сегодня, наследие той поры ... В ту пору в Ратуше часто
справлял ись веселы е свадьбы ... А те свадьбы f1e чета нынешним.
Да, тогда счастливые невесты частенько выглядывали из окон, и
нельзя не назвать п риятным фантомом воздуш ное видение, кото­
рое из далекого п рошлого вещает о том, чему суждено свер­
ш иться в наши дни. Вообще должен сказать, что в ту пору наш
Берл и н б ыл куда веселей и оживленней, а теперь все делается
по одному образцу, и среди такой скуки люди находят удоволь­
ствие даже в том, что скучают. Тогда задавались пиры, такие пиры,
что теперь и не снятся."
Л и ппольд, однако, не разделяет ностальгического восторга
ювели ра и п рерывает его речь следующим замечанием: " Смотри­
те, не забудьте самые п ы шные п разднества, которыми радовали
берл и н цев в те лучшие времена, что вы так превозносите. Тогда
на площади Н ового рынка дымились костры, и л илась кровь н и в
чем неповинных жертв, которые под ужаснейшей п ыткой призна­
вались во всем , что только могли изобрести глупость и изувер­
ство" .
Н о н а ш герой Тусман, которого м ы сегодня могли б ы на­
звать и нтелли гентом, несмотря на его принадлежность к чинов­
н ичьей иерарх и и (пожалуй, это чисто немецкое я вление: чинов­
н и к-кн и голюб) человеком, исповедующем гуманность, верящим в
то, ч�о позорные страницы немецкой истории не повторятся, п ы­
тается примирить спорщиков: " Вы, м илостиRый государь, вероят­
но разумеете постыдные п роцессы ведьм и колдунов, которые
б ывали в старину. . . Да, это, конеч но, большое зло, но наш п росве­
щенн ы й век положил этому конец" . Заметим, что оптимистичес­
кая речь Тусмана б ыла произнесена спустя всего лишь 20 лет
после запрещения п роцессов над ведьмами в Европе: Познань
отменила и х последней, в 1 7 9 3 году.
Поистине шекспировская галерея образов открылась бла­
госклонному читателю в ночь на осеннее равноден(. rвие в " но­
вом питейном заведении на Александерплатц". Тусман, этот " смир­
н ы й , м и ролюбивый, скажем больше, робк и й человек" , непривык­
ш и й к крепким напиткам и потому опьяневши й , долго не замечал,
что находится в сомнительном обществе, куда он попал вовсе не
случайно, а по заранее задуманному плану доброго волшебника,
уготовившему ему в эту ночь серьезные испытания из-за его на56

мерения жениться на девице Альбертине Фосвинкель. Волшеб­
ник, впрочем, предупредил его: " Берегитесь, берегитесь, Тусман, ...
вы сейчас имеете дело с мудреными людьми ... И в то же мгно­
вение вместо золотых дел мастера на господина Тусмана гляну­
ла, скаля зубы, мерзкая лисья морда, и, охваченный беспредель­
ным страхом, Тусман повалился на стул."
" Новое п итейное заведение на Александерплатц", из кото­
рого Тусман в конце концов сбежал под " такой громкий хохот
таинствен н ых незнакомцев, что кровь застыла в жилах", не со­
хран илось.

IV
О том, что случилось с ним дальше, он попытается расска­
зать наутрс: своему другу Фосвинкелю, но тот не поверит этой
фантасмаго�)и и и скажет, что из-за крепкого вина его друг уснул,
и его посетили " сонные мечтания". Действительно, мог ли пове­
рить п рогрессивный горожанин Фосвинкель в то, что его дочь
ночью, в подвенечном наряде, в ярко освещенном зале Ратуши
танцевала с неким молодым человеком неприличный бальный танец
под звуки военного оркестра, что некто оторвал Тусману ноги, а
потом вернул ему их обратно, что Тусман повстречал своего двой­
н и ка, а будочник, к которому о н обратился за помощью, ·превра­
тился в золотых дел мастера. Тусман, если верить его рассказу,
стал умолять волшебника избавить его от кошмара. Но в то же
время он не смог удержаться от морализаторства и " социальной
критики": " Вальс, безнравственный, непристойный танец, а сейчас
я видел, как Альбертина Фосвинкель ... вальсировала с молодым
человеком " .
Бюргер Тусман высказал существовавшее тогда в светс­
ких салонах и филистерских клубах общее мнение по поводу
этого тан ца. Даже пламен н ы й Вертер у Гете считал вальс слиш­
ком интимным танцем. А госпожа Жанлис писала: " Молодая осо­
ба, легко одетая, бросается в руки молодого человека, который
ее прижимает к своей груди ! " Вероятно, золотых дел мастер п ри­
держивался и ного м нения п о п оводу этого танца. Мало того, что
упря м ы й Тусман не желает отказаться от своей невесты, участву­
ющей в компрометирующем ее тан це, так он еще обсуждал ее
57

как сам ы й н ичтожный обыватель. Вот за это он был обречен по
воле волшебника танцевать ужасный танец под названием " вальс".
... Я волчком завертелся на месте и, словно подхваченный не­
п реодоли мо й силой, п р инялся вальси ровать взад и в перед по
Ш пандауэрштрассе, обни мая вместо дамы п ротивную м етлу, . . .
вокруг к и ш м я к ишело п равителями канцелярии Тусманами , и все
о н и танцевали с метлами . . . Когда я при шел в себя, уже рассвело.
Я открываю глаза, и что же? Сейчас ты обомлеешь, ты упадешь в
обморок, мой верный ш кольный товарищ! - я сижу верхом на
лошади великого курфюрста, п рижавшись головой к его медной
груди. "
Конная статуя курфюрста, названного Великим в честь по­
беды над ш ведами в 1 6 7 5 году, работы Андреаса Шлютера, нахо­
дилась с 1 703 года на Курфюрстенбрюке, н ы не Ратушн ы й мост.
Сейчас она находится во дворе замка Шарлоттенбург.
"

v
Тиргартен. Во времена Гофмана это был самы й большой
внутригородской парк. В середине 1 6-го века он п ростирался
в плоть до того места, где сейчас находится Домский собор. Здесь
тогда были охотничьи угодья бранденбургских курфюрстов, в 1 8
веке эти п рекрасны е места были п ревращены в парк для городс­
ких жителей . П р и Гофмане это был естестве н н ы й пейзажный
парк (настоящим произведением искусства он станет позже, в 1 8 30х годах, когда Петер Ленне п ревратит его в образец садово-пар­
кового искусства).
И, судя п о рассказу Гофмана, в нем можно было удобно
расположиться в уединен ном уголке или в ресторане, каковым,
например, был " П ридворн ы й охотник".
М олодой художник Эдмунд Лезен любил этот парк и час­
то рисовал там с натуры пейзажи. Однажды к нему подошел
Леонгард, золотых дел мастер, и залюбовался пейзажем на его
полотне. Завязалась беседа о живописи и ее назначении. Леон­
гард оказался большим знатоком искусства и вы казал м ного вкуса
по части рисунка и композиции и даже замысла картины. Выяс­
нилось, что вол шебн и к знает Эдмунда с детства, и тот вспомнил
его и слухи , которые о нем распространялись. Быть может, он
58

сам Агасфер? Леонгард уклончиво ответил: " А почему не Гам­
мельнский крысолов, не Старик Везде-Н и где или П етерменхен дух домашнего очага?" О казалось, что ювелир когда-то пред­
сказал Эдмунду, что тот может стать либо великим художником,
либо великим глупцом. Леонгард считал, что Эдмунд в творче­
стве склонен к излишней модно й эксцентричности, а, кроме того,
ранняя женитьба может помешать его искусству.
Ювелиру было известно, что Эдмунд еще в п рошлом году
на выставке влюбился в Альбертину Фосви н кель. Девушка за­
держалась тогда перед одн и м из его полотен и п ревозносила
его творца. Вскоре Эдмунд увидел ее снова в Тиргартене, в " П ри­
дворном охотнике" , где она находилась со своим отцом. Беседуя
с Леонгардом в Тиргартене, Лезен узнал от него о существова­
н и и соперника Тусмана - и попросил своего покровителя-вол­
шебника "у5рать" его с дороги.
Эта просьба и послужила причиной невероятных злоклю­
чений п равителя канцелярии. Лезен был приглашен в дом Фос­
винкеля писать портреты самого хозяина и его дочери. Во вре­
мя одного из таких сеансов живописи Тусман застал свою неве­
сту в объятиях художни ка. М ало того, Лезен обмакнул свою кисть
в зеленую краску "и мазнул его три-четыре раза по л и цу".
Затравленного, измученного, в ыкрашенного несмываемой
краской, м ы застаем Тусмана в уединенном уголке Тиргартена
под высоким деревом. И чем темнее становилось в глуши Тир­
гартена, тем сильнее он сознавал поразившую его беду. Ему вдруг
пришла в голову " пагубная м ысль" прыгнуть в лягушачи й зеле­
ный пруд и утопить себя вместе со своим и люб и м ы м и книгами
"Пол итическое обхождение", " П р идворный и государстве н н ы й
справоч н и к" , а также гуфландское "Искусство продления жиз­
ни". Однако Леонгард, которы й суров, но справедлив, не дает ему
умереть и, более того, ослепительно белы м платком сти рает зе­
лень с его л ица.

VI
Ч е м ж е закончилась эта фантастическая берл и нская исто­
рия? Вспомн и м многообещающий показ невесты в башне Ратуши
в самом начале новеллы . Свадьбы не будет! Добрым вол шебни59

ком устраивается " выбор невесты", подобно тому, который пред­
ставил Шекспи р в своем " Венецианском купце". Н о, в отличие от
Шекспи ра, Гофман оставляет невесту одну. Лезен выбирает нуж­
н ы й ларчик, и его тут же с Альбертиной обручают, после чего
добрый волшебник отправляет художника на родину искусств - в
Рим, где он живет и пон ы не.
Почему же так суров суд волшебника (автора)? Не исклю­
чено, что девушка п острадала по причине своей заурядности, на
которую она, кстати, и мела полное п раво. Однако эпоха роман­
тизма (и романтической литературы в особен ности!) не терпит
заурядности в своих героинях. По мнению Гофмана свет в те
годы уже допускал оригинальность женского характера не толь­
ко для парижанок (вспо м н и м бальзаковских женщин), но и для
житель н и ц Берлина. Перечислением необходимого филистерс­
кого набора для берл и нской невесты он уничтожил свою герои­
ню как личность: " Всякому, кто знаком с девицей Альбертиной
Фосви нкель, известно, что она ... воплощение юности очарования
и грации, кроме того, как это свойственно берлинским барыш­
ням,... одевается.. . по последней моде, ... берет уроки музыки у
господина Лауска, вслед за прима-балериной проделывает rраци­
ознейшие п и руэты, послала на художественную выставку искусно
вышитый тюльпан, окруже н н ы й незабудками и фиалками .. , и ногда,
особенно за чайным столом, п роявляет склонность к чувствитель­
ности. Всякому также известно, что она аккуратно переписывает
в альбом, в тисненном золотом сафьяновом переплете, красивым
бисерны м почерком стихи и изречения". " Здесь нечто весьма
индивидуальное утонуло в стандарте", - говорил Берковский.
Вот за этот милый мещанский набор, свидетельствующий о
стандартности героини, юная Альбертина не досталась художни­
ку, так же, как Ольга Ларина в " Евгени и Онегине" - поэту. Вспом­
н и м , что и пушки нские бар ы ш н и записывали в альбом: " Конечно,
вы не раз видали Уездной бары ш н и альбом, Что все подружки
измарали С конца, сначала и кругом < ... > Тут непременно вы
найдете Два сердца, факел и цветки; Тут верно клятвы вы п рочте­
те В любви до гр обовой доскtr, Какой-нибудь пиит армейский
Тут подмахнул сти ш ок злодейский. В такой альбом, мои друзья,
П ризнаться, рад писать и я . . . ". А в пушк инском " Романе в пись­
мах" героиня (Лиза) рассуждает об уездных бары ш нях: " Здесь
60

получ ают жур нал ы , п р и н и ма ю т жи вое участие в их перебран ке,
попеременно верят обеи м сторонам , сердятся за л ю б имого п иса­
теля, есл и он раскрити кован. Те перь я понимаю, за что В(яземс­
кий) и П (ушкин) так л ю бят уездных б арышень. Они их истин ная
публи ка " .
Согласись, благоскл о н н ы й ч итатель, что берли нская невес­
та Гофмана уступает этим м ил ы м , весел ым б арыш н я м . Геро и н и
Пушкина , Бальзака, Дже й н Остен, д а и самого Гофмана в других
его п роизведениях ( " П есоч н ы й человек ") уже приобще н ы к в ыс­
ш и м п роя вл е н и я м европей ско й кул ьтуры, о бладают со бственно й
"женско й б и бл и отекой " и , если чувствительны, то не только за
чай н ы м столом.
В п рочем, в кон це новелл ы Гофман почти ут ешил л ю бе зных
ч итателей и зав е р ил и х в том, что Альбе рт и на н е засидится в
деви цах, по ,: кольку богата и хороша собой. Только вместо к ра­
си вого и по п ически настроен ного худож н и ка Эдмунда Л езена
появился некий ч и новник по имени Глос к и н, что н икак н е уязви­
ло герои н ю, и все повторилось как б ы по закону вечного воз в ра­
щ е ния: он и п ро гули ваются в том же Ти ргартен е. Авто р сообща ет:

" Кроме того, идет с лу х , будт о докладч и к по судебн ы м делам Глос­
кин , видный мол одо й ч ел овек с оси ной тал и ей , стя нутой в рюмоч­
ку, в двой ном жилет е и в галстуке, повязанном на ан гл ийский ма­
нер , часто п ровожает в Тиргартен Альбертину Фосви нкель " .

61

" СЛ О ВА,
СЛ О ВА , СЛ О ВА . . . "

Увы, любезный барон!
Куда девалось наше беспечальное,
студенческое жи тье в Берлин е.
Куда кануло все све тлое прошлое ?
Из письма И. Тургенева, 7 88 1

r.

Доуч и ваться в Берл и н !
1 5 мая 1 838 года в полдень И ван Тургенев, 1 9-летний юно­
ша, наружность которого находили не только красивой, но еще и
выдающейся и многообещающей, отслужив напутственный моле­
бен в Казанском соборе, что на Невском проспекте, быстрым шагом
направился к пароходству на Морской, где стоял у пристани ко­
"
рабль " Ижора . На нем Тургенев должен был отплыть к большо­
му ли нейному кораблю " Н иколай 1 " , уже ожидавшему пассажи­
ров в Кронштадте, с тем , чтобы пойти к берегам Герман и и .
Тургенев отправлялся в Берл и н для обучения в тамошнем
"
университете или, как о н сам в ы разился, " доучиваться в Берли н ,
поскольку после года обучения в Московском университете и
трех лет в Петербургском степень кандидата у него уже была.
Будущий известный п исатель еще долгие годы будет полагать,
что ему пре,с.,:::т оит именно научная карьера. Он оказался на ред­
кость настойчивым по части учебы и теперь готовился стать ма­
"
гистром философии. К тому же, и это понятно, " заграничное
обучение было еще и соблазном, н и с чем не сравнимым для
молодого п ытли вого ума. "Стремление молодых людей за гра­
н и цу, - вспоминал Тургенев, - напоминало искание славянами на­
"
чальников у заморских варягов .
Дело оставалось за небольшим: следовало уговорить мать
- Варвару Петровну субсидировать обучение будущего магистра,
"
желавшего именно из " Германи и туманной привезти в Россию
"
" учености плоды .
Что же касается Варвары Петровны, то она вполне соот­
ветствовала образу жестокой крепостницы из советского ш коль­
ного учебника. Вульгарн ый социологизм в дан ном случае вполне
адекватно отразил историческую правду: Варвара Петровна и в
самом деле была п раобразом жестокой барыни в рассказе Тур­
"
генева " Муму .
Впоследствии, когда Тургенев п ытался вступиться за крепо­
стных, она л иш ила его дохода и обрекла на настоящую н и щету,
хотя в будущем его ожидало огромное наследство. В то же
время, Варвара Петровна была талантли вой натурой, женщиной
умной и остроумной, в чем м ы убедимся по ее п исьмам, и, кроме
того, она очень любила образован ие и ученость.
63

Всякие разумные доводы в пользу образования она выс�у­
ш ивала с огромным и нтересом. Довод же о том , что само мини­
стерство п росвещения посылает на свой счет в немецкие универ­
ситеты юношей, подающих надежды, сразил ее, и она согласилась
"
отпустить с ы на, сказав: " Свет требует светскости! И ведь с эти м
не поспоришь. Как водится, она предостерегла сына о т соблазнов
Запада: карт, рулетки, дам, знакомства с актрисами. " При первом
же долге твоем публикую в газетах, что я долги за тебя платить
"
не стану, что имение у вас не отцово , - заявила она.
Жестокость, как известно, нередко сочетается с непомер­
ной чувствительностью и экзальтированной сентиментальностью.
Варвара Петровна потом писала с ы ну о своих переживаниях во
время расставания на п ристани. О себе в 3-м лице: " Дымится уже
( пароходная труба М . П.), зазвонил третий звонок - и мать вскрик­
нула, упала на колени в карете перед окошком Пароход повер­
"
нул и полетел, как птица!
-

.•.

"
" П ожар на море и п ожар л итературный
В последствии , вспоминая свои немецкие томления и мечта­
"
ния, Тургенев записал: " Я бросился вниз головой в " немецкое
море, долженствующее очистить и возродить меня и, когда я, на­
"
конец, в ы н ырнул из его волн . . .
Эта красивая фраза, записанная автором для того, чтобы
сообщить о своем духовном возрождении, при всей образности
подразумевает реальное море и реальные волны, из которых нужно
было себя в том злополучном путешествии в Германию на паро­
ходе " Н и колай 1 " физически спасать.
Путешествие окончилось трагически - у самых берегов Гер­
мани и пароход сгорел. Хотя, за исключением нескольких человек,
пассажиры на двух шлюпках были спасены, на Тургенева такой
п риезд в Германию наложил неизгладимую печать вплоть до са­
мой смерти.
Пожар на пароходе " Н иколай 1" явился не только одной
из к рупнейш их катастроф в истории Пассажирского судоходства
прошлого века, но и вошел в историю русской литературы. Сре­
ди двухсот пятидесяти пассажиров, кроме Тургенева на пароходе
находилась первая жена Ф. И . Тютчева Элеонора Федоровна со
64

своими тремя маленькими дочерьми Анной, Дарьей и Катей . Тют­
чев с ужасом п исал впоследствии о том, как она их сумела " про­
"
нести сквозь бушующее · пламя и вы рвать их у смерти . Существу­
ет предположение, что одной из причин ее п реждевременной
смерти (она умерла осенью этого же года) было нервное потря­
сение, перенесенное ею во время пожара. Тютчев в одну ночь
поседел у гроба жен ы и впоследствии казался старше своих лет,
а спустя десять лет, в 1 948 году, посвятил Элеоноре Федоровне
знаменитые стихи: " Еще томлюсь тоской желаний, Еще стрем­
люсь к тебе душой
И в сумраке воспоминаний Еще ловлю я
"
образ твой ... Так следствием морского пожара стал поэтичес­
к и й шедевр.
На потерпевшем бедствие " Н и колае 1 " находился и извес­
тный русский поэт Петр Андреевич Вяземский, которому Пуш кин
посвятил такие строки: " Судьба свои дары явить желала в нем, В
счастливом баловне соеди нив ошибкой Богатство, знатный род с
"
возвышенн ы м умом И простодушие с язвительной улыбкой .
И надо же было девятнадцатилетнему перепуганному бед­
ствием Тургеневу оказаться замеч е н н ы м этим " счастливым ба­
"
"
ловнем с " язвительной улыбкой . Вяземский в последствии в
"
Петербурге и Москве " п ростодушно рассказывал знакомым о
недостойном поведен и и юноши во время эвакуации с тонущего
корабля, к тому же еще и кричавшего: " Я единственный сын у
"
своей матери! . С легкой руки князя Вяземского распространи­
лась и такая фраза, которую, якобы, Тургенев повторял: " Умереть
"
таким молодым , не успев н ичего создать!
Слухи дошли до Варвары Петровны, которая в п исьме к
сыну п исала: " Почему могли заметить на пароходе одни твои
ламентации ... Что ты g ros monsiere не твоя вина, но! - что ты
трусил, когда другие в тогдашнем страхе могли заметить... Это
"
оставило на тебе пятно, ежел и не бесчестное, то радикюльное .
"
Вот уж, действительно, " пятно радикюльное - попробуй
его смой. И через тридцать лет смыть не удалось! Федор Досто­
"
"
евски й использовал эти " ламентации Тургенева в романе " Бесы
(еще оди н л итературный отсвет знаменитого пожара). М одный
писатель Кармазинов, п рототипом которого был Тургенев, пишет
с единственной целью выставить самого себя, как, например, в
описани и гибел и одного парохода где-то у берегов Англии: " Так
-

65

и ч италось между строками: " Интересуйтесь м ною, смотрите, ка­
ков я был в эти м и нуты. Чего вы с мотрите на утоплен н и цу с
мертвы м ребенком. С мотрите лучше на меня, как я не вынес это­
"
го зрелища и от него отвернулся . И нтересно, что Достоевский
пародировал авторскую позицию Тургенева в очерке " Казнь Троп­
"
мана и ... рассказ, который Тургенев тогда еще не написал!
В 1 8 83 году, находясь на с мертном одре (у Тургенева была
саркома позвоноч н и ка), когда п исатель не мог уже двигать рукой,
чтобы как-то о правдать себя за якобы проявлен ное малодушие в
годы далекой молодости, он п родиктовал П. Виардо рассказ " По­
"
жар на море , где о писал себя и окружающих во время пожара.
Тургенев диктовал П олине Виардо: " В ч исле дам, спасшихся от
крушения, б ыла одна г-жа Т .. , очен ь хорошая и м илая (Элеонора
Федоровна Тютчева - М . П . ), но связанная своими . . . дочками и их
нянюшками, поэтому она и оставалась покинутой на берегу, босая
с едва прикрытыми плечами. Я почел нужным разыграть любез­
ного кавалера, что стоило мне моего сюртука, который я до тех
пор сохранил, галстука и даже сапог; кроме того, крестьянин с
тележкой, запряженной парой лошадей, за которой я сбегал на
верх утесов и которого послал вперед, не нашел нужны м дож­
даться меня и уехал в Л юбек с моим и спут н и цами, так что я
остался оди н , полураздеты й , п ромокш и й до костей, в виду моря,
где наш пароход медленно догорал. Я именно говорю " дого­
"
"
рал , потому что я н икогда бы не поверил, что такая " махинчща
может б ыть так скоро уничтожена... И только? подумал я; и вся
наша жизнь разве только щепотка зол ы , которая разносится по
"
ветру?
"
Надо отметить, что в " Пожаре на море , ставшем п ред­
смертной исповедью Тургенева, нет и напом и нания о " единствен­
"
ном сыне у матери или каком-либо малодушии, п роявлен ном
героем рассказа.
Отцы и бесы
Здание Берлинского униве рситета на Унтер ден Л инден
внешне почти не изменилось со времен Тургенева. Построенное
в 1 7 48
66 гг. архитектором Й оханном Буманном для принца
Генриха (брата Фридриха 11), оно после смерти принца было пе-

66

редано первому Берлинскому у н и верситету, основателем которо­
го б ыл Вил ь г е л ь м фон Гум б ол ь дт.
От м еч ая в ысокий и нтеллектуал ь н ы й , духовны й и кул ь тур­
н ы й урове н ь тогда ш не й Герман и и , И . Берл ин писал: " " . разнооб­
разие социал ь ных ил и политических идей в с алонах П етербурга
и Москвы м н о гократно уступал и и нтеллектуал ьн ы м к ругам П ари­
жа или Берл и на. Кул ьтурной М е к ко й эпохи б ыл, поня т но, П ариж.
Но и Берл и н , при всех репрессиях п русско й цензуры, не отставал
от него в накале и нтеллектуал ь н ых, теологи ч еских и художествен­
н ых споров. "
В 30-х - 40-х годах п рошлого века уни верситет п е режи вал
"
пору своего расцвета. И менно уни верситет, " царство м ысл и , по
выражен ию Гегеля, составлял тогда немецкую славу, п ридавал
Берлину зн ачение одного из центров Европ ы , несмотря на о б щи й
п ровинци ал ь н ы й стиль городско й жиз н и . В Берл и нском ун и ве р­
си тете п реподавали тогда ученые, котор ые пол ьзовалис ь извест­
ность ю в н ауч ном м и ре: Р иттер, Ран ке, Сави ньи, Вердер, Ганс.
1 60 л ет тому н а з ад молодо й Тургенев с благоговением под­
нялся по ступеням б ывшего дворца п р и н ца Генриха . О н дости г
желанно й цел и: наконец-то он встретится с легендар н ы м и уче­
"
ными мужам и, " обол ь стителя м и душ и .
67

Тургеневу, как это положено было тогда, выдали "студент­
"
ский диплом . Затем он получил ту самую знамен итую карточку,
по п редставлении которой, немецкий студент не мог быть аресто­
"
ван поли цией. Времена "фантастических одежд немецких сту­
дентов уходили уже к тому времени в прошлое. Как свидетель­
ствовал студент Берл и нского уни верситета Станкевич, "старин­
ное фантастическое студенчество едва осталось еще внутри Гер­
ман и и , в небольших городах. Н емецкие студенты сознали, что
волосы, бороды, древние одежды делают их смешн ыми, обрились,
выстри гл ись, ум ылись, пошили себе фраки и сюртуки и сделались
"
во всем похожим и на филисти млян. " Phil ister , так называли они
"
в старину прочих граждан, их веч н ых врагов .
"
В романе " Рудин главный его герой, уч ившийся в двух
немецких университетах, говорит: " В Гейдельберге я носил боль­
ш и е сапоги со ш порами и волосы отрастил до самых плеч. В
"
Берлине студенты одеваются, как все л юди . Тургенгва, стало
быть, м ы находим в аудиториях Берлинского университета в "парти­
"
кулярном платье. Кроме студентов, сюда приходили в качестве
вольнослушателей также офи церы и чиновники. И ногда можно
б ыло здесь встретить женщин, что в те времена для России было
невозмож ны м.
Карл Вердер - немецкий философ-гегельянец и драматург,
ч итав ш и й логику, метафизи ку и истори ю философии, был любим­
цем студентов. К русск и м слушателям он относился с особой
с и мпатией, как, впрочем, и м ногие другие п рофессора; ненасытная
жажда знан и й удивляла их. " П редставьте себе далее группу мо­
лодых людей под цепенящим и го м н и колаевского режима, - п и­
сал И. Берл и н , - людей со страстью к идея м, равной которой не
найти в евро пейском обществе, буквально бросающихся на лю­
бую занесенную с Запада м ысль в невероятном воодушевлении и
строящих планы по немедленному п ретворению ее в жизнь - и
в ы хотя бы отчасти поймете, какой была и нтелли генф:я ... " Отсю­
да и жажда знан и й русских студентов, удивлявшая даже берлин­
ских п рофессоров.
В Москве Тургеневу не удалось вступить в знаменитый
философский круг Станкевича, этого первого распространителя
гегельянства в России, как отмечал впоследствии Герцен в "Бы­
"
лом и думах . В Берл и не же, п равда, с некоторым опозданием,
68

Тургенев сумел, наконец, войти в его круг. Станкевич, впрочем ,
поначалу откровенно не жаловал его, а общался в основном с
Грановским и Неверовым (они даже посел ил ись в одной кварти­
ре). Для Тургенева же общение с этим и молодыми людьми и в
особенности со Станкевичем было важны м событием в жизни .
Тургеневские м атериал ы студенческого берл и нского пе­
риода показы вают, что среди этой блестящей молодежи ему на­
шлось место далеко не в первых рядах. Не исключено, что здесь
имела место и его собственная недооценка. Так, например, он
часто посещал салон у Фроловых, где бывала и русская моло­
дежь, где часто появлялись натуралист Александр фон Гумбольдт,
п исательница Бенина фон Арним, критик Варнхаген фон Энзе,
Вердер и др. "Я ходИ л туда, - вспоминал Тургенев, - молчать, рази­
"
ня рот, и слушать .
Салон Фроловых в Берлине был примечательным явлен и­
ем того времен и . Н иколай Григорьевич Фролов, бывший гвардей­
ский офицер, питомец Дерптского университета, и его жена Ели­
завета Павловна, урожден ная Галахова, приехали в Берлин из
Ш вейцарии в конце 30-х годов. В салоне Ф роловых не утихали
литературные, политические и, конечно же, философские споры, к
тому же один из самых блестящих рассказчи ков своего времен и
Александр Гумбольдт рассказы вал о своих путешествиях, да и
сам хозяи н был весьма примечательной личностью. (В конце со­
роковых годов Фролов поместил в журнале "Современник" ряд
своих работ, одна из которых называлась: "Исправительные тюрьмы
в Ш вейцарии " , а в 1 8 52 году он издавал журнал "Магазин земле­
владения и путешествий").
Тургенев и был тогда одн и м из тех самых эмансипирован­
ных юношей, которые уверовали в свой долг с головой погру­
зиться в немецкую философию. И менно о таких русских юно­
шах, зачитывавших немецкие брошюры до дыр, Гер цен писал впос­
ледствии: "Все ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине
... немецкой философии, где только упоми налось о Гегеле, ... за­
ч иты вал ись до дыр, до пятен, до паления листов в несколько
дней. Так, как Фран кер в П ариже плакал от умиления, услы шав,
что в Росс и и его п р и н и мают за великого математика . . . , - так
заплакали бы все эти забытые Вердеры, Маргенейе, М ихелы, Отто,
Ватке."
69

В подробных п исьмах Станкевича родителям имя Тургене­
ва почти не упоминается. Впоследствии склонный к самоанализу
Тургенев скажет, что в ту пору он не б ыл в состоян и и достичь
таких безукоризненных, ч истых, п рямых и цельных натур, каковы­
ми были Станкевич, Неверов, Бакун ин. Однако время рассудило
и наче. Сегодня, спустя полтора века, можно с некоторой п рибли­
зительностью сказать: да была группа молодых русских студен­
тов, которые составили кружок русской идеалистической фило­
софии, уходящий корнями в немецкуЮ философию и сильно ок­
"
раше н н ы й гегельянством. Что же касается этого " нувелл иста ,
"
как назвал Тургенева Достоевский в романе " Бесы , то он остал­
"
ся в истории и как " знаменитость , и как классик, и как гордость
русской л итературы.
Впрочем, не будем и п реуменьшать роль русских студентов,
зани мавшихся в немецких университетах. Именно они, по идее
"
романа Достоевского " Бесы , были отцами росси йских бесов или
"
" наших . И да не преуменьшим их роль и в творчестве восприим­
ч и вого Тургенева, у которого уже и Рудин весь окутан " Германи­
"
ей туманной . " Рудин начинает ей читать гетевского Фауста, Гоф­
мана или п исьма Беттины . . . Рудин весь погружен в германскую
"
поэзию, в германский романтический и философск и й м и р .
"
Тон тургеневского очерка " П исьма из Берли на почти ру­
динский: " Помните л и восторженные описания лекций Вердера,
н оч ны е серенады под его окнами , его речей, студенческих слез и
криков? Помните? . . . В 40-м году с волнением ожидали Шеллинга,
ш икали с ожесточением на первой лекции Шталя, воодушевля­
л ись при одном и мени Вердера, воспламенялись от Бетти ны, с
благоговением слушали Стеффенса. Что я говорю? Даже та юная,
новая ш кола, которая так смело, с такой уверен ностью в свою
несокрушимость подняла тогда свое знамя, даже та ш кола успела
"
исчезнуть из памяти людей!
Фразы Тургенева о п рогрессе и добре зачастую уди ви­
тельно похожи на речи его собственного героя Рудина, русского
и нтеллигента-идеалиста, воспитанного в немецких университетах,
о чьих речах Тур генев п исал: " Он говорил мастерски, увлека­
тельно и не совсем ясно. . . но самая эта неясность п ридавала
особен ную п релесть его речам ... И но й слушатель, пожалуй, и не
понимал в точности, о чем шла речь; но грудь его высоко подни70

малась, какие-то завесы разверзались перед его глазами, что-то
"
лучезарное загоралось впереди .
" Характер этого поборника прогресса, - отмечал Набоков, и типичного идеалиста 40-х г. укладывается в известный гамле­
"
товский ответ: " слова, слова, слова . Это с него, с Рудина, и нача­
лась в русской литературе бл истательная плеяда интеллигентов­
либералов, умевших краси во говорить, напри мер, о социальном
прогрессе или же о переустройстве общества. Сей образ " рус­
"
ского человека на reпdez-vous достиг своего апогея , на наш
"
взгляд, в образе Степана Трофимовича в романе " Бесы , и нтелли­
гента образца 40-х годов. Кстати , когда Степан Трофимович в
одной из сцен романа обратился ( на знаменитом сборище-со­
брании) к толпе с изысканной речью ( " Я п ри шел к вам с оли вко­
"
вой ветвью. Я при нес последнее слово ... и т. д.), то получил из
"
толп ы " бесов , то есть нового поколения, грубоватый в духе 60-х
"
годов ответ-окрик: " Каламбуры 40-х годов!
И нтересно, что образ старичка-каламбуриста вошел в тра­
"
дицию русской литературы. Сей " и нтелли гентский ряд п родол­
"
жился в романе Ф. Горенштейна " М есто (написанном в 1 9 7 2
году), в образе журналиста шестидесятых годов уже нашего века.
Журналист, благополучн ы й человек, известный литератор, полули­
берал, неотразимый и обаятельный, так же, как сто лет назад его
литературный предшественн и к Степан Трофимович, стоит беспо­
мощны й на сцене перед аудиторией молодых людей и пытается
прогнозировать будущее неясной зам ысловатой речью. На воп­
рос из толп ы , к чему все-таки призывает журналист, он ответил:
- К безвремен ью ... Россия нуждается, по крайней мере, в
двух-трех веках безвременья. Все силы страны должны быть со­
средоточены на внутреннем созреван ии. Пусть на этот период
восторжествует тихий, мирный, влачащий свою лямку обыватель.
Этого не следует пугаться. Это будет лишь фасад. За фасадом
будут происходить и нтереснейшие п роцессы.
- Какие п роцессы? - уж совсем неуважительно выкри кнули
из публики. - Вы говорите загадками .
Герцен заметил однажды, что все м ы большие начетчики и
резонеры (raisoпneurs). Впрочем, мы отвлеклись, увлеклись реча­
ми этих и в самом деле талантливых натур.
Вернемся в Берлин 1 838 года. Тургенев оставил нам свои
71

в печатления о городе, п равда, чуть позднее, в очерке, который он
назвал " П исьма из Берлина", в память о Гейне, назвавшем так
свой знаменитый ц и кл о Берл ине. Вначале Тургенев цити рует
Гейне: " Н о что прикажете сказать о городе, где встают в шесть
часов утра, обедают в два, и ложатся спать гораздо прежде куриц,
о городе, где в десять часов вечера одн и меланхолические и
нагруженные п и вом ночные сторожа скитаются по пустым ули­
цам да какой-нибудь буйн ы й и подгуляв ш и й немец идет из " Тир­
гартена" - и у Б ранденбургских ворот тщательно гасит свою си­
гарку, ибо " немеет перед законом?" Тургенев вторит Гейне: " Шутки
в сторону, Берл и н до сих пор еще не стол и ца . . . " Однако о н
вынужден заметить и нечто позитивное в берли нском колорите,
например, весьма и нтересное " заведенье", которого, по его м не­
н и ю, " недостает в Петербурге": " Это огромн ы й кабинет для чте­
ния с 600-ми (говорю - шестью стами) журналами. Из н их, разу­
меется, две трети (почти все немецкие) очень плохи; н о все-таки
нельзя не отдать полной справедли вости учредителю".
Опасаясь давления Варвары Петровны даже на расстоянии,
Тургенев ей из Германии почти не п исал, о чем свидетельствуют
ее, полные угроз и возмущения, письма. Вот лишь одно из н11х:
" Повторяю мой господск и й деспотический приказ. Ты можешь и
не п исать. Ты можешь п ропускать просто почты, но ты должен
"
сказать Порфирию: "Я н ынче почту не п ишу к мамаше . Тогда
Порфирий берет бумагу и перо. И пишет мне коротко и ясно: И ван Сергеевич, де, здоров, - и более м н е н е нужно, и буду покой­
на до трех почт ... Но! - ту почту, когда вы оба пропустите, я непре­
менно Н и колашку высеку; жаль мне этого что делать, бедны й
мальчи к будет терпеть... Смотрите же, не доведите меня до такой
"
несправедл и вости .
Поскольку молодой Тургенев п исал в Россию крайне нере­
гулярно, первоначальный берлинский адрес п исателя по его пе­
реписке установить б ыло невозможно. Поэтому обнзруженный
славистом Матиасом Ш варцем в архиве Берл инского универси­
тета Ф ридриха Вильгельма, н ы не университета им. Гумбольдта
документ является для нас ценностью. П редставляем вниманию
ч итателя этот документ: в ы писку из университетского регистра, в
который русский класси к был записан как Johan von Turgenev,
Auslaender. Из арх и вн ы х документов следует, что Й охан фон
..•

72

N

В

n m е.

е m е r

lt

u n g е n.

Тургенев поселился по адресу, н и где нами до сих пор в литерату­
роведческих исследован иях не обнаружен ному. Итак, оказалось,
что первоначаль1-10 Тургенев поселился со своим слугой П орфи­
рием ( котор )rй, кстати, слушал лекции по медицине в том же уни­
верситете) п11 адресу Шарлоттен штрассе 2 7 .
Второй адрес - Миттельштрассе 6 0

-

известен . Там п иса­

тел ь посел ился со ставш и м впоследст в и и знамен иты м н ародо­
вол ь цем Ба ку н и н ы м. В кварти ру на М и ттел ь штрассе п риходил
Бе р н гард И кскюл ь - това р и щ Тур генева п о у н и ве рситету. Е го
воспом и нан ия о Тургеневе - одно из нем ногих свидетел ь ств о
берл и нском периоде тургеневской биограф и и : " Н е ме нее двух
раз в неделю сходил ис ь по вечерам то у меня, то у обоих друзей
(Тургенева и Бакунина - М . П .) , жи в ш и х на одной кварти ре, для
занятия фил ософией и для бесед. Хоро ш и й русск и й чай , в то
время редки й в Берл ине, и хлеб с холодной говядиной служили
материальной п р идаче й к этим вечерам ; вина м ы ни когда не пили,
"
и несмотря на это, п росижи вал и иной раз до раннего утра .
И нтересно, что Тургенев в свой берл и нский период до та­
кой степе н и увлекся наукой, что, когда вернулся в Росси ю, его на
первых порах соотечествен н и ки вос п р и н и мал и не как писателя , а
именно как молодого ученого. И нтересное воспом и нание оста­
вил по этому поводу А. Фет: " В ком нату вошел высокого роста
"
п ри­

молодой человек, тем н о- русый, в м одной тогда "листовской

ческе и в черном, доверху застегнутом сюртуке . . . М олодой чело­
век о ч ем -то п росил п рофессора . . . П о е го же уходе Сте па н
Петрович ( Шевы рев - М . П . ) сказал: " Какой стран н ы й этот Турге­
"
нев; на днях он я вился со своей поэмой " Параша , а се годня
73

"
хлопочет о получении кафедры при Московском университете .
За год до смерти, тяжело больной Тургенев написал свое­
му немецкому другу п исьмо, полное ностальгии и, конечно же, в
"
духе " каламбуров 40-х годов : " Увы, любезны й барон! Куда де­
валось наше беспечальное, студенческое житье в Берлине. Куда
"
кануло все светлое п рошлое? Тургенев любил свою студенчес­
кую молодость и с тоской вспоминал о Берл ине, как, кстати гово­
ря, и м ногие другие русские писатели . Для большинства российс­
ких лите раторов Берл и н оставался, однако, транзитным городом.
Для Тургенева он стал транзитны м в особом с мысле. Так случи­
лось, что м ногие годы спустя через Берлин п ровезли гроб с те­
лом п исателя.
П ослед н и й путь , дл и вш и й ся 3 7 дней
"
В романе " Бесы Кармазинов (прототипом которого был
Тургенев - М. П.) краси во говорит о своей п редстоящей смерти:
" Там, в Карлсруэ, я закрою глаза свои. Нам, великим людям, оста­
ется, сделав свое дело, поскорее закрывать свои глаза, не ища
награды. Сделаю так и я.
- Дайте адрес, и я п риеду к вам в Карлсруэ на вашу могилу,
- безмерно расхохотался немец.
- Теперь мертвых п о железным дорогам пересылают, - нео"
жиданно п роговорил кто-то из незначительных молодых людей.
Эти строки б ыли написаны Достоевски м в 1 8 7 3 году. Спу­
стя десять лет его пророчеству суждено было сбыться. Десять
дней везли тело И вана Тургенева по железны м дорогам через
Германию в Росси ю из Франции, где он п рожил почти всю свою
жизнь.
П римерно с я н варя 1 882 г. началась роковая болезнь п и­
сателя. С июля 1 88 2 года Тургенев не в силах был больше п исать
и без морфия не мог даже прикрыть глаз. Он находился под
Парижем в Буживале, где летом жила П олина Виардо, которой он
посвятил свою жизнь, начи ная с двадцатипятилетнего возраста.
Непосредствен н о под комнатой, где умирал Тургенев, располага­
лась музыкальная ш кола Виардо, и в Россию к друзьям доходили
"
слухи о постоянном " грохоте музыки , о равнодуши и членов се­
мьи Виардо к его страданиям. Альфонс Доде, навещавш и й Тур74

генева, свидетельствовал, что всегда находил одну и ту же карти­
ну: внизу, в роскошном зале, неумол имо гремели музыка и пение,
а вверху, в крохотном полутемном кабинете лежал, сжавшись в
комок, исхудавший старик. Осен ью Виардо уехала в Париж, и он
с удовольствием остался один и написал друзьям, что "одиноче­
"
ство ему по вкусу .
За несколько дней до смерти Тургенев нап исал завеща­
ние, где п росил похоронить его в Петербурге на Валковом клад­
бище, " подле моего друга Белинского; конечно, мне прежде все­
"
го хотелось бы лечь у ног моего "уч ителя Пушкина; но я не
"
заслуживаю такой чести . Он умер 22-го августа 1 88 3 г. в два
часа пополудни. Тело Тургенева б ыло выдано Полиной Виардо
для отправки в Петербург лишь 1 9-го сентября, то есть через
двадцать восемь дней !
Секретарь Тургенева А. Ф. Онегин, человек по-своему ле­
гендарный ( v ,з любви к Пушкину он взял себе фамилию Онегин, и,
по сути дела, его пушкинская коллекция и я вилась основой со­
брани й пушкинских вещей и рукописе й в Пушкинском доме, пос­
ледней квартире Пушкина и других пуш к и нских музеях), с возму­
щением п исал о том, как Виардо после смерти Тургенева пере­
стала пускать его в дом, и о ее непреклонном желании получить
как можно больше в ы год от этой смерти.
Итак, через 2 8 дней после смерти Тургенева на Северном
вокзале в Париже состоялись торжественные проводы его тела.
Однако тело п исателя в пути почему-то н и кто не сопровождал, и
в дороге с н и м начались необъясн и м ые приключения, п родолжав­
ш иеся еще десять дней. "По причинам, понять которые трудно, в
Берлине не уведомили заранее о времени п рибытия поезда с
"
гробом Тургенева , - сообщали русские газеты. Немецкие газеты
"
также удивлялись ("Berl iпer Boersen-Kurier от 10 сентября): " ...слу­
жащие на железной дороге сами не знали н ичего определенно­
го ... Маленькая толпа людей, желавших возложить венки на гроб,
переходила от одного вокзала к другому вокзалу, из одного кон­
"
ца города в другой .
На следующий день берл инские газеты опять удивились:
"В то время, как все думали, что тело Тургенева прибудет по
Потсдамской дороге, в то время, как представители литературных
кружков изо дня в день бегали без устали со станции на станцию,
75

таща с собою венки, в то время, наконец, когда стала вообще
исчезать надежда оказать в Бе рл и не Тургеневу последние почести,
б ре н н ы е оста н к и п ос л е д н е го п р и ве зе н ы б ыл и н а ста н ци ю
Л е рте рской железной доро г и , что н и ко м у н е могло п ридти в
"
гол ову . Далее н е м е ц к и е газет ы сооб щ и л и е ще бол ее
уди вител ь н ые вещи: " " . тело было перенесено в товарн ы й с клад
при ста н ц и и , а на следующее утро отправлено в товарном фургоне
"
на вокзал С илезской железной дороги . Затем , 23 сентяб ря, в
това р н о м ваго н е о н о п рибыло к русской гран и це на станцию
Вержб олово.
76

М . М . Стасюлевич , п риехав ш и й в Вержболово, чтобы встре­
тить тело Тургенева, сообщал потом в " Вест н и ке Евро п ы " : " На
следующий де нь рано утром , в 6 часов к самому око ш ку моего
номера на станци и , где я п ровел ноч ь , подо шел тот сам ы й п рус­
ский пассажирский поезд, с кото р ы м должно было п рибыть тело
Т. , а через нескол ько м и нут ко м н е вбежал служитель с извести­
ем, что тело Т-ва п рибыло, одно, без п ровожатых и без докумен­
поко й н и к " - н и

тов, по багажной накладной, где нап исано " 1

-

и м е н и , н и фам ил и и ! М ы только догадал ись, что это - Тургенев, но,
собствен но, не могли знать того наверное. Тело п рибыло в п ро­
стом багажном ваго не, и гроб лежал на полу, заделан н ы й в обы к­
новенном дорожном я щи ке для клади; пока мы вы носили из ва­
гона ящи к с гробом . . . настоятель приготовил в церкви катафалк
и пан и кадила . . . раздался п ротяж н ы й звон
plango!

-

-

V ivos voco! M otuos

Эп был первый призыв и при вет поко й н и ку на роди не

- и неи мове� но тяжело потрясл и заун ы в н ые звуки колокола слух
каждого из нас, кто п о н и мал, ч то мы в эту м и нуту делал и " .
Тело п робыло в Вежболов.о е ще три дня. Л и ш ь 2 7 сентяб­
ря , то есть спустя 3 6 дней после сме рти Турген ева, в 1 0 ч . 20 м и н
утра поезд с гробо м п исателя п одошел к платфор м е Варшавско­
го вокзала в Петербурге .

77

"

Я В И Н О ВАТ
П Е Р Е Д Б Е РЛ И Н О М . . .

"

О гр устно1 грустно м не! Ложится тьма густая
На даль нем западе1 стране святых чудес.
А. Хомяков
Черт возьми1 - думал я1 - мы тоже изобрели
самовар. . . у нас журналы. . . у на с делают
офицерские в вщи. . . у на с. . .
Ф. Достоевский

Далеко от Берл и н а
С детских лет Достоевский мечтал о путешествии по Евро­
пе: " ... Рвался я туда чуть ли не с первого моего детства, когда в
долгие зимние вечера, за неумением грамоте, слушал, разиня рот
и замирая от восторга и ужаса, как родители ч итали на сон гряду­
щий романы Радклиф, от которых я потом бредил во сне и лихо­
"
радке . Им овладела, по его же собствен н ы м словам, " неутоли­
"
мая жажда ... перемены мест , та самая, о которой писал Пуш кин
"
в " Евгении Онегине : " И м овладело беспокойство, Охота к пере­
мене мест (Весьма мучительное свойство, Немногих доброволь­
"
ный крест) .
Однако, судьба самы м неожиданным образом распоряди­
лась с любителем перемен, отправив путешествовать не на запад,
"
а на восток. " Добровольный крест обернулся недобровольн ым,
тяжки м крес 1ом на целых 10 лет.
24 октября 1 849 года в 12 часов ночи, когда куранты Пет­
"
ропавловской крепости и грали на колокольцах " Коль славен , Ф.
Достоевского, п ри говорен ного по делу петрашевцев вначале к
смертной каз н и через повешение на Семеновском плацу (петра­
"
шевцев туда привезли - часть " зрелища состоялась), а затем после помилования - к 1 0 годам каторги, заковали в кандалы
весом около 1 О фунтов.
Заключенных посадили в открытые сани , и конн ы й поезд
на полозьях двинулся на восток. Через девять губерний России, в
сорокаградусны й мороз прибыли к границе Европы и Азии. Дос­
тоевский вспоминал: " Кругом снег, метель, граница Европы - впе­
реди Сибирь и таинственная судьба в ней ... и меня п рошибли
"
слезы . П ровидению угодно было дать именно такую " таинствен­
"
"
ную судьбу будущему автору " П реступления и наказания , " Бе­
"
"
сов и " Братьев Карамазовых .
А спустя десять лет, когда завершилась политическая кара
писателя, он отправился домой в тарантасе: через Омск, Тюмень,
Екатеринбург лежал его путь на запад.
" В один п рекрас н ы й вечер, часов в пять пополудни, скита­
ясь в отрогах Урала, среди лесу, м ы набрели на грани цу Европы и
Азии М ы вышли из тарантаса, и я перекрестился, что привел,
"
наконец, Господь, увидать " обетованную землю .
..•

79

"
П рошло три года, и ,,мучительное свойство - страсть к
заграничным путешествиям - опять дает себя знать. П исатель за­
дает себе вопросы: " Действительно ли м ы русские в самом-то
деле? Почему Европа и меет на нас такое сильное, волшебное,
"
п р и з ы вное впечатление? И теперь он уже западную Европу
"
"
называет " землей обетованной : " Вся страна святых чудес пред­
ставится мне разом, с птичьего полета, как земля обетованная с
"
горы и в перспективе .
В 1 8 62 году в возрасте сорока лет Достоевский заказал
свой первый заграничный паспорт, что было и не так просто в те
добрые старые монархические времена (даже при Александре
11). " С этим паспортом у мужа всегда были осложнения, - вспоми­
нала его жена, Анна Григорьевна, - как б ы вш и й политический
п реступник Федор М ихайлович состоял под надзором полиции, и
ему, кроме обычных формальностей, необходимо б ыло п редва­
"
рительное разрешение .
Однако, дело с паспортом заверш илось благополучно александровская оттепель давала себя знать (при п режних и мпе­
раторах Пушкину, например, за границе й не довелось побывать
н и разу).
Достоевски й отправился осмотреть всю западную Европу,
можно сказать, разом, б ез остатка: " Пусть не разгляжу н ичего
"
подробно, - думал я - зато я все видел, везде побывал . В своем
первом заграничном путешестви и он умудрился за два с полови­
ной месяца осмотреть 1 5 европейских городов!
Берл и н . П ервые разоч а рования и л и русский во п рос
Достоевский еще в Петербурге составил свой маршрут. И
первым заграничным городом на пути писателя б ыл Берлин, кото­
р ы й в то же время был транзитны м для тех, кто собирался путе­
"
шествовать дальше по " стране святых чудес .
В с п равочн и ке доктора Гиршгорна " Эме и целебные его
"
источн и ки . . . вы могли бы получить сведения о том , как луч ше
всего доехать до Берл и на: " Если отправиться заграничным ско­
р ы м поездом, отходя щим из П етербурга в час пополудни, то через
4 1 час (в 6 утра) приезжают в Берлин, откуда можно немедленно
"
п родолжать путь . . . Читателю нетрудно отметить для себя, что
80

скорость поезда за последние 1 00 лет почти не изменилась. До­
стоевский решил этот длинный путь п ровести по возможности с
"
комфортом и взял с собой " несколько брошюрок и газет , а,
кроме того, он продолжал делать записи в свой "Дневн и к п исате­
"
ля : " Теперь я сижу в вагоне и приготовляюсь назавтра к Эйдку­
нену, то есть к первому заграничному впечатлению. . . " Погранич­
ная стан ция Эйдкунен, о которой упом и нает Достоевский, находи­
лась в одной версте от русско-п русской грани цы. Там находи­
лась немецкая таможня и обменный пун кт.
Границу пересекли благополуч но, и скорый поезд последо­
вал, наконец, по Западной Европе - в Берлин.
Н о первый заграничный город разочаровал п исателя. И,
что интересно, этот, по выражению Гоголя, " вечный раздор мечты
"
с существенностью всегда я вляется для нас неожидан ностью!
Вспомн и м Петербург, вошедший в историю великой лите­
ратуры как Петербург Достоевского: магически влекущий к себе
"
и, в то же время, " самы й угрюмый город , который только может
быть на свете ( " Н еобъяснимым холодом веяло на него (Расколь­
никова) от всей этой вели колеп н ой панорамы: духом нем ы м и
"
глухим полна была для него эта п ы ш ная картина ) .
Великий п исатель (урбанист) в ышел из здания вокзала (глав­
ный вокзал в Берлине, построен н ы й в 1 847 году, назы вался Гам­
бургским и находился на Лертерштрассе), глянул на Берлин и " с
"
первого взгляда (его слова) обнаружил, что п русская столи ца
похожа на русскую, но похожа в плохом смысле, в смысле этих
пушкинских строк: " Город пышный, город бедный, Дух неволи,
стройный вид. Свод небес зелено-бледный, Скука, холод и гра"
нит . . .
" Я .. вдруг с первого взгляда заметил, что Берлин до не­
вероятности похож на Петербург. Те же кордонные улицы, те же
запахи, те же ... (а впрочем , не пересчиты вать всего того же!) Фу
ты, Бог мой, думал я п ро себя: стоило ж себя двое суток в вагоне
ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал? Даже липы
мне не понравились, а ведь за сохранение их берлинец п ожертву­
ет всем из самого дорогого, даже, может б ыть, своей конституци­
ей; а уж чего дороже берл ин цу его конституции? К тому же,
берлинцы, все до еди ного, смотрел и таки м и немцами, что я . . .
"
поскорее улизнул в Дрезден .
.

81

Это зая вление о Берлине и берл и н цах, которые почему­
"
то е ще и " все немцами смотрят , смутило писателя. Достоевский,
как известно, отличался от других классиков еще и тем, что не
п рощал себе суесловия, злословия, а, кроме того, всяких пересу­
дов об и ностранцах.
Писатель п рекрасно отдает себе отчет в том, что и ностран­
цы (и особен н о немцы) пользуются дурной репутацией у русской
изящной словесности. Традиция эта, по его м нению, кажется, еще
от Фонвизина берет начало, который в конце 1 8-го века записал:
" Рассудка француз не и меет, да и иметь его почел бы за величай­
"
шее для себя несчастье .
Достоевский об этой фразе Фонвизина замечает (под стук
колес в поезде): " ... Боже мой, как, должно быть, весело она у
него написалась. Бьюсь об заклад, что у него щекотало от удо­
вольствия на сердце, когда он ее соч и нял. И кто знает, может, и
все-то м ы после Фонвизина, три - четыре поколения сряду, ч итали
ее не без некоторого наслаждения. Все подобн ые, отделываю­
щие и н остранцев фразы... заключают для нас, русских, что-то
"
"
неотрази м о п риятное ( " Дневник п исателя ) .
Тогда как на самом-то деле причиной негативного воспри­
ятия немце в и Берл и на были ( кроме скверной погоды) всего лишь
нездоровье п и сателя и усталость: " Решительно от того, что я,
больной человек, страдающий печенью, двое суток скакал до Бер­
"
л ина, не выспавшись, желтый , усталы й и изломанн ы й ...
Как это и случилось с н и м в Кельне (теперь, при втором
посеще н и и Кельна, он хотел бы у Кельнского собора " на коле­
"
нях п росить ... п рощения за то, что " не постиг в первый раз его
красоту, точь-в-точь, как Карамзин, с такою же целью становив­
"
ш ийся на колен и перед рейнским водопадом ) . А всему виной (в
Кельне) был только что построе н н ы й п ревосходный кельнский
мост, при входе на котор ы й следовало заплатить пошлину.
Достоевскому показалось, что немец, собирающий пошли­
"
ну, " куражится . " Верно догадался, что я иностранец и именно
"
русск и й , - подумал я. По крайней мере его глаза чуть не п рого­
варивали: " Ты видишь наш мост, жалкий русский, - ну так ты червь
перед наши м мостом и перед всяк и немецки человек, потому что
"
у тебя нет такого моста . " Черт возьми, - думал я, - мы тоже
изобрели самовар . . . у нас есть журнал ы . . . у нас делают офи цер82

"
ские вещи ... у нас ... - одн и м словом, я рассердился и . . . немед­
ленно ускакал в Париж. . . Теперь рассудите сами: преодолей я
себя, п робудь я в Берл и не не день, а неделю. . . я наверно в
другой, в третий раз взглянул бы на те же предметы другими
"
глазам и и составил б ы об них приличное понятие .
"
" ... Я виноват перед Берл и ном , - заключил писатель.
С А н но й Григо рьевной в Берл и н е

·

В 1 8 6 7 году Достоевский женился (первая его жена Марья
Дмитриевна умерла от туберкулеза в 1 864 году) на двадцатилет­
ней дочери петербургского ч и новника Анне Григорьевне Снитки­
ной, которая еще в шестнадцатилетнем возрасте плакала над стра­
"
"
н и цами " Записок из мертвого дома и " Неточкой Незвановой
"
(в семье ее называли " Неточкой ) .
Спустя некоторое время молодая семья решила совершить
путешествие по Европе. Достоевские намеревал ись п робыть за
границей 3 месяца, а вернулись в Россию через 4 с лишним года.
В первый же день п ребывания в Берлине Достоевские пос­
сорились, и берлинскую главу своих мемуаров Анна Григорьевна
"
впоследствии так и назвала: " Первая супружеская ссора .
" Сегодня 1 8 ап реля небольшой дождь, - записала она в
стенографической тетради, - у берлинцев окна отворены; под окном
нашей комнаты распустилась л ипа. Дождь п родолжается, но мы
решили в ы йти, чтобы посмотреть город. Вышли на U nter dеп
Li nden ...
Они вышли на самую главную нарядную прогулочную ули­
цу столицы, п роложенную по при казу великого курфюрста в се­
редине 1 7-го века. Она связывала Городской дворец с парком
Тиргартен, и была в 4 ряда обсажена теми сам ы м и липами, к
которым, по мнению Достоевского, берлинцы относились с боль­
шим трепетом, чем даже к конституции. А в начале п рошлого
века горожане эту м илую сердцу улицу называли просто " Л ипа"
"

МИ

•

И великий Гейне так ее называл. " Но я вижу, вы меня уже
не слушаете и не отрываете взгляда от Лип, - п исал он в " П ись­
"
мах из Берл и на в 1 822 году. - Да, это знаменитые Липы, о кото­
рых вы так много слышали. Дрожь охватывает меня, когда я по83

думаю, что на этом месте, б ыть может, стоял Лессинг; под этим и
деревьям и было любимое м есто п рогулки м ногих великих лю­
дей, живших в Берл и не . . . Теперь как раз полдень, час п рогулки
высшего света. Нарядная толпа движется взад и вперед по Ли­
пам. Видите там щеголя в двенадцати пестрых жилетах? Слыши­
те глубокомысленные замечания, которые он нашептывает своей
дон не? ... Но посмотрите на п рекрасных дам! Что за фигуры! Я
становлюсь поэтом! " Под липами, друг, чудесно, Там сердце ты
отведешь, Там женщин самых прелестных Ты встретишь - краса­
"
в и ц сплошь.
"
Надо сказать, что в повести " Невский п роспект у Гоголя
"
" высший свет появлялся на главной улице столи цы также в се­
редине дня - а точнее, с двух до трех часов дня (а уже в три часа,
как вы хорошо помните, " . . . на Невском проспекте вдруг настает
весна: он покрывается весь ч иновника м и в зеленых вицмунди­
"
рах ). В час высшего света вы и " встретите усы, которые завора­
ч и ваются на н оч ь тонкою веленовою бумагою ... " и " ."такие та­
л и и , какие даже вам не снились н икогда: тоненькие, узенькие, н и­
"
как н е тол ще бутылочной шейки.
И как же -т рудно в н ы не ш н и е времена вечн о спешащих
людей п редставить себе праздную неторопливую толпу среди бела
дня, на главной ули це, названной Гоголем " всеоб щей коммуника­
"
цией столицы.
Вторая половина 1 9-го века, время Достоевского - время
развития п ро м ы шленности и п ромышленной архитектуры. Об их
"
" деловитости и американизме п исатель отзывался с неприяз­
нью: " ".тотчас же видно, что и у нас явились железны е дороги, и
"
м ы вдруг очутились делов ы м и людьми .
И , тем не м енее, несмотря на развитие железных дорог и
"
других " всеоб щих коммуни каций , обычай прогуливаться в Пе­
тербурге на Невском п роспекте сохранился. И в Берлине на Ун­
тер ден Л инден тоже. Ввиду у Королевского зам ка - 1-'езиденции
п русских королей! И что и нтересно - разгули вают те же усы и
бакенбарды, и талии у прекрасных дам не утолщаются! Ах, доб­
р ы й 1 9-й век, где ты?!
Очутив ш ись посреди нарядной улицы со своей молодой
женой, Достоевский." Здесь м ы хотим сделать н ебольшое "линг­
"
вистическое отступле н и е, потому что собираемся употребить
84

глагол, изобретателем которого является сам Федор М ихайло­
"
вич. Речь идет об этимологи и слова "стушеваться . В " Дневнике
"
писателя ( 1 8 7 7 г.) Достоевский говорит, что слово " стушевать­
"
ся в литературе впервые употребил он: " Вот тут-то на этом чте­
"
н и и ( " Двойн ика у Белинского в 1 845 году - М П.), и употребле­
"
но было м ною в первый раз слово " стушеваться , столь потом
"
распространившееся . З наче н и е этого слова ч итателю теперь
известно: оробеть, смутиться, п ри йти в замешательство.
Очутивш ись на главной улице немецкой столицы, писатель
стушевался точ но так же, как и тогда, при входе на кельнский
мост, когда ему показалось, что немец над н и м , русским челове­
"
ком, " куражится . Он заметил Анне Григорьевне, что она одета
"
по-зимнему и что на ней " дурные перчатки . " Я очень обиделась,
- вспоминала она, - и ответила, что если он думает, что она дурно
"
одета, то нам лучше не ходить вместе . С тем она повернулась и
ушла в своей белой меховой шляпе в сторону Бранденбургских
ворот, неподалеку от которых, вероятно, находилась их гостиница.
" Дождь все шел, немцы с удивлением смотрели на меня, девушку,
которая не обращая ни малейшего вниман ия на зонтик, шла под
"
дождем .
В дальнейшем, когда ссора была позади, и она рассказала
Достоевскому о своих страхах и своем п редположении о том,
что о н мог из-за их ссоры утопиться в Ш п рее, он ответил: " Надо
иметь очень мало самолюбия, чтобы броситься и утонуть в Ш п рее,
"
в этой маленькой, н ичтожной речонке .
А с гардеробом Анны Григорьевны все было улажено в
Дрездене, и самолюбие классика было удовлетворено.
" .. . П росто й какой-нибуд ь луч сол н ца . . . "
С той памятной супружеской ссоры посредине п раздной
праздничной Унтер ден Л инден прошло 7 лет.
Девятого июня 1 8 7 4 года Достоевский, измученный тяжелым
легоч н ы м заболеванием, снова в Берлине, откуда ему следовало
отправится в курортный город Эме, настолько п рославивши йся
своими целебными источн и ками, что в нем лечились даже немецкий
император Вильгельм 1, а также его племянник - русский и мператор
Александр 11. (Достоевский в п исьме Анне Григорьевне: " Вчера
85

вечером на гулянье в первый раз встретил им ператора Вильгельма:
высокого роста, важного вида старик. Здесь все встают (и дамы),
сни мают шляпы и кланяются, он же н икому не кланяется, иногда
лишь махнет рукой. Наш царь, нап ротив, всем здесь кланяется , и
"
немцы очень это ценили. (Александр 11 приезжал в Берли н весной
1 8 7 5 г. на совещание для выработки общей п рограм м ы помощи
вели ких держав восставшему п ротив турецкого и га христианскому
населению Боснии и Герцеговины. После заседания в Берлине
Александр 11 выехал в Эме. Вильгельм 1 провел с ним три последние
недели мая 1 8 7 5 �)
В Берл и не Достоевскому необходимо б ыло на некоторое
время задержаться, так как нужно было побывать у местной ме­
дицинской знаменитости профессора Фрериха.
Поезд, как всегда, п рибыл утром (на этот раз в 7 утра), в
воскресенье, и - так уж получилось - Берлин опять встретил писа­
теля скверной погодой. В п исьме к Анне Григорьевне, нап�.. сан­
ном и м уже в Змее, он сообщал: " Холод в Эйдкунене был еще
сильнее, чем в Петербурге, и так шло до Берлина, где тоже в
первый день было так холодно, что хотел было надеть ватное
"
пальто. И это девятого июня!
Врач и , в отличие от петербургских, по воскресным дням не
п р и н и мали, бан к и рские дома также были закрыты. Достоевский
называет некую банкирскую контору Мендельсона, но, к сожале­
н и ю, не указывает адреса, так же, как не называет гостини цы, в
которой остановился - судя по всему, на Унтер ден Л и нден . (Не
исключено, что это был Англ и йский отель, в котором он остано­
вится в июле 1 8 7 6 года: " ... остановился в " Britisch Hotel" U пter
den L iпden ", - сообщил он тогда Анне Григорьевне.)
Писатель решил п роявить благоразумие и познакомиться с
достопримечательностям и немецкой стол и цы , п реодолев к ней,
ставшую, увы, уже устойчиво й неприязнь. ( " Но, Боже, что за скуч­
н ы й , ужас н ы й город Берл и н , - п и шет он Анне Григорье�не. - Скуч­
"
но и тоскли во до невероятности ) . Города, как люди. Существу­
"
ет же понятие " л и цо города . И настроение городов может ме­
няться в зависимости даже от света, солнца, и, опять же, о н и под­
верже н ы воздействию времени, и в их облике появляются следы
утомления, усталости и т. д. Но коль скоро Берл и н всегда встре­
чал писателя угрюмо, отчужден н о и непременно с дождем , то, что
86

ж, следует осмотреть е го как н екое х ра н и л и ще раритето в, чтобы
составить себе, по в ы раже н и ю самого писателя , " об них п рилич­
"
ное понятие . С тем Достоевск и й и отправился в Королевск и й
музе й .
Берл и нский Королевский музей располагался н а Острове
музеев в двух здан иях - в Старом и Новом музее. Здан и е Старо­
го музея б ыло построено в 1 8 30 г. по проекту одного из выда­
ющихся н е мецких архитекторов Карла Ф р идриха Ш и нкеля , кото­
рый за короткое в ремя ( всего за 1 0 лет) украсил Берл и н вел и ко­
леп н ы м и здан и я м и и м н огоч ислен н ы м и церквя м и . Новый музей
находился в т ылу Старого музея. Он был построен позднее, в
1 8 5 5 г. архитектором А. Штюлером. Вестибюл ь Нового музея
"
был украше н фресками В. Каульбаха: " Битва гун нов , " Разруше­
"
"
"
ние И е русал и м а , " Вавилонское стол потворен и е , " И гр ы ге ниев
"
и т. д. В 1 8 7 4 г. в П етербурге в сборн и ке " С кладч ина б ыла
напечатана статья В. Л есевича " Ф рески Каульбаха в Берл инс ком
"
музее , которая заи нтересовала Достое вского (статья пон рави­
лась и И. А. Гончарову, рецензи ровавшему ее) .
Здан и е Нового м узея , разруш енное во время Второй м и­
ровой вой н ы , в настоя щ и й момент восстанавли вается . Здание Ста­
рого музея с восе м н адцатью ионическ и м и колоннами на площа­
ди Лустгартен восстановлено ( музей в новь открыт в 1 966 году);
87

оно и по сей день является неотъемлемой частью архитектурно­
го ансамбля Унтер ден Л и нден .
И з п исьма А н н е Григорьевне трудно сделать вывод, какое
впечатление п роизвел на Достоевского Королевски й музей в целом
со все м и его сокровищами. Ясно только, что Каульбах ему ре­
ш ительно не понравился. " ... Ходил в Королевский музеум смот­
реть Каульбаха, - п исал о н жене, - в котором нашел одну холод­
ную аллегорию и больше н ичего. Но другие картин ы , древние,
разных ш кол, там недурн ы , и мы с тобой в первы й приезд наш
"
напрасно с тобой там не поб ы вал и .
Несмотря на сдержан н ость отзыва Цостоевского о карти­
"
нах Королевского музея ( " недурны ), это посещение не б ыло
последним. В 1 8 7 6 году, находясь - опять же п роездом - в Берли­
не, он посетил этот музей: " ... отправился на извозчи ке в пролив­
ной дождь на почту и, отдав п исьмо . . . отправился в Музей смот­
реть картины, статуи и древности, где п робыл часа три. В ыйдя из
него в п родолжавшийся дождь, пошел в берлинский Aquarium, в
"
котором платят за вход одну марку .
Берлинский аквариум б ыл основан по и н ициативе выдаю­
щегося зоолога А. Брема в 1 86 9 году и располагался тогда на
углу Унтер ден Линден и н ы нешней Шадовштрассе. (В 1 9 1 0 году
для Аквариума б ыло построен о здание возле Зоологического
сада, где он находится и сейчас). О посещении Аквариума - это­
го евро пейского зрел ищного новшества - Достоевский сообщил
Анне Григорьевне следующее: " . П ровел там часа два, рассмат­
ривая различные чуда, огромных крокодилов, змей, черепах, морс­
ких живых диковин, рыб, птиц и, наконец, настоящего, живого оран­
"
гутана, которого видел первый раз в жизни .
Читатель вправе уже и спросить: " Неужели в Берлине во
"
времена Достоевского летом всегда шел дождь? Автор этого
эссе п ишет его по странному совпадени ю в дождли вое холодное
берл и нское лето 1 99 6 года. Научное объяснение тому факту, что
по п рибытии Достоевского в Берл и н неизменно начинался дождь,
выходит за рамк и нашего скромного исследования.
Однажды п исатель заметил, что во встрече с городом очень
важно первое впечатление (Петербург, например, о н увидел впер­
вые в п реддверии белых ночей - самой поэтической поры года) , а
Берл и н встретил е го дождем. И он непрестанно сокрушался и
.•

88

оправды вался: "Даже луч солнца, простой какой-нибудь луч сол­
н ца тут много значил .. , а не так, как в то пасмурное дождли вое
утро, которое способно б ыло вызвать одну только вспышку уяз­
"
вленного патриотизма . И вот - результат: п исатель не сказал
нам ни единого слова о берл и нской архитектуре в п исьмах 1 8 7 4
- 1 8 7 6 годов, а картины в Королевском музее оказались всего
"
лишь " недурн ы . Тогда как в других музеях запада его поразили
мастера итальянского Ренессанса, а Ганс Гольбейн-младш и й и
"
Клод Лоррен вдохновили на великие страницы " Идиота и " Под­
"
ростка , а в М илане и Париже (и в Кельне при втором посещении)
он был поражен образцами готического зодчества.
"
" М агаз и нов в Берл и не бездна . . .
Не все в Берл и не оставило писателя равнодушным. Очень
понравились эму магазины. Не то, что в Змее - в Змее магазины
"
" подлейшие : " Хотел б ыло куп ить шляпу, нашел только оди н
магазинишко, где товар вроде как у нас н а толкучем. И все это
"
выставлено с гордостью, цен ы непомерные, а купцы рыло воротят .
Судя по всему, Достоевскому, любившему изысканные вещи,
доставляло истинное удовольствие путешествовать по м ногочис­
ленным, роскошным берлинским магазинам, где и во времена Гейне
(в 20-х годах), " пестрые, сверкающие выставки товаров чуть не
"
ослепляют глаза . Где же, как не в Берлине " при гадкой ветряной
"
погоде , купить себе шляпу и зонтик? Выяснилось, п равда, в отеле,
что Федор М ихайлович переплатил за зонтик два талера ( 1 талер
составлял прибл изительно 3 марки, а марка, была тогда равна 38
"
коп.), но зато " шелк очень недурной .
Кстати, о шелке. Летом 1 8 7 5 года Анна Григорьевна попро­
сила Достоевского купить ей фая (вид шелка), однако в Змее
писатель узнал, " что фай в П ариже уже не считается модной
матерьей и что теперь им пренебрегают, говорят, что он ломок,
дает складку и в складке вытирается, а что модная матерья из
черных теперь другая и назы вается драп ... очень похожий на
"
фай, но более на п режни й пудесуа глясе . Такое изысканное,
"
" гурманное отношение к качеству тканей, окраске (очень черная,
недостаточно черная) и вообще к вещи - на уровне, что называ­
ется, музейного специалиста - может вызвать невольное удивле89

н и е у потре б ителя со в р е м е н н о й и ндуст р и и . Ан на Гри горьевн а
вспом и нала: " . . . муж, проезжая через Берл ин, о б ошел много м а га­
з и нов и п р и вез м н е чудесного ш ел кового драпу . . . К слову с кажу,
ч то м уж м ой п о н и мал тол к в вещах, и все е го покуп ки б ы л и
"
б езукор и з не н н ы .
"
" Магазинов в Берл ине б ездна, товаров бездн а , - то и дело
соо б щает он Ан не Г р и горьевне ( 1 8 7 4 год) . И л и вот е ще: " " .Там
товар п родается с настоящей П ар ижской плом бой и , как уверяют
л юди , м ожно купить не дороже пар ижского . . Я к тому, что тов а.

90

ру в Берли н е бездна " . Так вот, оказы вается , чем славен был Бер­
лин во времена Достоевского! Магазинами , товары которых по
кол ичеству и качеству могл и вызвать искреннее восхищение у
искушенного покупателя .

Закл юч е н и е
Летн ие утом ительные поездки в Э м е через Берл и н (помн и­

те: " бол ьной человек ... двое суток скакал до Бе рл и на " ) не изле­
чили Достоевского от тяжелого заб олевания эмфизе м ы легких.

"Я здесь лежу и беспрерывно дума ю о том, что уже, разумеется ,
я скоро у м ру, - п исал он в августе 1 8 7 9 года в Змее , - ну , через
год ил и ч ерез два, и что же станется с тремя золот ы м и головками
после меня . . . " Достоевски й и мел здесь ввиду жену и двух своих
дете й .
П росл,\вленные курортные источ н и ки не помогл и . Нао б о­
рот: б олезнь п рогрессировала. П исатель скончался в возрасте
шестидесяти лет от горлового к ровотечения 28 я н варя 1 88 1 года.

91

" Б Е РЛ И Н Е Ц
СИ РИ Н"

Я вижу сны. Скитаюсь и гадаю.
В чужих краях жду поздних поездов.
Склоняюсь в гул зеркальных городов,
по улицам волнующим блуждаю:
дома, дома, проулок, поворот,
и вот опять стою я перед ДОМОМ
пронзительно, пронзительно знакомым,
и что-то м ысль м ою темнит и рвет.

В. Набоков. " Как объясню '.

Владимир Набоков сложился как писатель в Берлине, где
п рожил достаточ но долго - пятнадцать лет ( 1 922 - 1 9 37 гг.). Можно
без преувел ичения сказать то, о чем сам п исатель никогда не
говорил: этот город стал его творческой родиной, поскольку и мен­
но здесь он написал свои первые повести, романы и пьесы, и
здесь они были впервые опубликованы.
Он не испытывал чувства благодарности к Берл ину точно
так же, как и Н и колай Гоголь не и сп ыты вал благодарности к Пе­
тербургу, в котором за восемь лет ( 1 828 - 1 836 гг.) написал почти
все, чем п рославил себя и русскую литературу. Однако, в Италии
(где в течение 1 2-и лет Гоголь писал второй том " Мертвых душ")
он в одном из писем Жуковскому ( 1 8 3 7 г.) воскли цал: " Итал ия она моя! ... Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафед­
ра, театр i:.:e э·то м н е снилось". Петербургский сон наяву, ре­
зультатом которого явились " Вечера на хуторе близ Диканьки",
" Петербургские повести," комедия " Ревизор" , черновой вариант
первого тома " М ертвых душ" , был, в таком случае, замечатель­
ным. (Кольридж, например, из сна настоящего создал поэму " Кубла­
хан" . Да и Стивенсону п риходили во сне сюжеты).
Набоков как будто вторит Гоголю, называя Америку " но­
вой родиной". А о Берл и не он вспоминает, как о кошмарном
сне. Себя в этом городе он называет " бесплотным пленн и ком",
европейцев - " п ризрачн ы м и нациями", а свое " физическое суще­
ствование" в нем уподобляет " беспечному скольжению".
Гоголь о П етербурге отзывался неизменно сурово. Так,
например, в п исьме матери он писал: " Тишина в нем необыкно­
венная. Н и какой дух не блестит в народе - все служащие да
должностные".
Так же суров и Набоков по отношению к надменно-скуч­
ному Берлину. Вот как, например, он оп исывает в романе " Ма­
шенька" здание полиции: " Громадное, багровое здание централь­
ного пол и цейского управления выходило с разу же на четыре
улицы: оно было построено в грозном, но очень дурном готичес­
ком стиле, с тусклы м и окнами, с очень и нтересн ы м двором, через
который нельзя было проходить, и с бесстрастны м полицейским
-

93

у главною портала". А сравнивая берли нцев с " п розрачными, плос­
кими фигурами из целлофана", он, как и Гоголь, исключает всякий
" блеск духа" в народе.
Загадка вот в чем: почему порой ч иновничьи, бюрократи­
ческие города п робуждают гениев, таких, как Гоголь, Достоевский,
Кафка и Набоков, почему тоталитарны е режим ы столь богаты
талантам и, такими, как Булгаков, Платонов, Маркес и Борхес?
В сложны й и даже трагический период своей жизни, в сто­
л и це набирающего силу национал-социализма, Набоков писал
много, разнообразно (пробовал себя во м ногих жанрах) и и нтен­
сивно. Вот далеко не пол н ы й перечень значительных п роизведе­
н и й - романов и повестей - опубликованных писателем в Берлине
под псевдонимо м Сирин (был у Набокова еще оди н " берлинс­
к и й " псевдоним - Василий Ш и ш ков): " Машенька" ( 1 926), " Король,
дама, валет" ( 1 928), " Защита Лужина" ( 1 930), " Отчаянье" ( 1 930),
" Соглядатай " ( 1 930), "Camera obscura" ( 1 932), " П ри глашение на
казнь" ( 1 935), " Дар" ( 1 937), а так же первые пьесы " Человек из
СССР", " Событие" и " Изобретение Вальса".
Сирина, одного из немноги х эмигрантских писателей, пере­
вели на немецкий язык почти сразу же после публикацю1 - это
роман ы " Машенька" и " Король, дама, валет". Во м ногих его п ро­
изведениях, написанных в Берлине, местом действия стал сам го­
род. Однако, для очерка " Набоков о Берлине" м ы выбрали ро­
ман, написан н ы й далеко от Берли на, спустя четырнадцать лет пос­
ле того, как он его покинул.

11
Автобиографический роман, написанн ы й в Нью- Й орке на
английском языке в 1 9 5 1 году, а на русском - в 1 9 53-м, писатель
назвал " Другие берега" (поздний вариант автобиографического
романа " Speak, Memory" - " Память, говори" - 1 967). Общеизвест­
но, что другие берега для автора - это эмиграция, оказавшаяся
пожизненной.
В таком случае в романе наблюдается кажущаяся на пер­
вый взгляд несоразмерность: эмигрантскому периоду в Герман и и
Набоков " уделил" 2 главы и почти 1 1 - покинутой России. Эту
" несоразмерность" можно попытаться объяснить. Россия - его
94

Дом. "Это было в раю, это было в Росси и " , - п исал он. От этого
Дом а исходит особен н ое сиян ие: " берега " постоя нно подсвече­
ны, как сказал бы М андел ьш т а м , " илл юм и н атором " . И потому
берл и нские впечатления детских л ет в романе "Другие берега "
приобретают особы й колорит.
Берл и н м ы види м в романе дважды. В первый раз - это
город 1 0-х годов, когда две м и ровые вой н ы еще впереди, и он
еще не обезображен, не унижен эти м и войнами. Одиннадцати­
летний Набоков находится здес ь с родител я м и в роскош ной гос­
тин и це "Адлон" в пору своего "совершенней ш его детства " - без­
заботный, кап ризны й , избалован н ы й и даже уже вл юблен н ы й . ( Го­
сти н и ца Адлон, н аходившаяся у Бранденбургских ворот, была
построена в 1 9 0 7 году за три года до приезда Набоковых в Бер­
л и н . В 1 9 45 году она была разрушена, в настоящее в ре мя отстро­
ена заново) .
Неожидан н о для нас (а в "берл и нских" романах п исателя
редко поя вляется сол н це, как п равило, отсутствуют к раски, город
мрачен, почти как П етербург Достоевского) появляется световая
гамма, и нам кажется, что это - резул ьтат действия мандел ь шта­
мовского " иллюм и н атора " . Краски не переме ша н ы , дан ы в ч ис95

том виде, "с профессиональной резкостью": красный, синий, зеле­
ный, бел ый, черный. На центральной ули це города, Курфюрстен­
дам ме, и грает духовой оркестр, спортивные и нструкторы в "бран­
денбургах" одеты в красное, американка, в которую мальчик влю­
бился - в синем и, кроме того, она "в большой черной шляпе,
насквозь п ронзенной сверкающей булавкой, в белых лайковых
перчатках и лакированных башмаках", гувернер пьет кофе за "бар­
хатн ы м барьером ", певица в Винтергартене - вся "в переменных
лучах зеленого и красного цвета п рожекторов".
Счастливый отп рыск богатой семьи и в самом деле п ровел
свое детство, перефразируя его же самого, "в духовной и веще­
ственной неге". Его п радед по материнской линии Василий Рука­
в и ш н и ко в был "сибирским золотопромышленн и ком и м иллион­
щиком", а дед по отцовской линии Дмитрий Н иколаевич был м и­
н истром юстиции кон ца царствования Александра 111 и членом
Государстве н ного совета. Отец - Владим и р Дмитриевич - один из
основателей конституцион но-демократической партии, депутат
Первой Государственной Думы .
Набоковы б ы л и владельцами роскошного особняка в Пе­
тербурге на Большой Морской (" . . . у нас был на Морской 47 тре­
хэтажн ый, розового гранита особняк с цветистой полоской моза­
ики над верхними окнами
Я там родился в последней (если
сч итать по направлен и ю к площади, п ротив нумерного течения)
комнате на втором этаже. . . "), а лето они проводили "во владень­
ях дедовских", находи вшихся в семидесяти верстах от столи цы Выре и Рождествене.
Рождествено с "белой усадьбой на зеленом холму", кото­
рое Набоков пом нил и знал, " как свое собственное кровообра­
щение", и которому посвятил луч ш ие страницы романа, было по­
дарено ему вместе с миллионным состоян ием дядей Василием
И вановичем Рукав и ш н и ковым в день его пятнадцатых именин.
Деревя н н ы й дом с колоннадой, построен н ы й п редположительно
в 1 7 80-х годах, лично юному Набокову принадлежавший, сгорел
(он был подожжен неизвестными злоумы шлен н и ками) 1 0 апреля
1 99 5 года. Надо сказать, что Набоков в своем творчестве нео­
днократно п редсказы вал, что родовые гнезда его п редков будут
когда-нибудь сожжен ы . "Дом сожжен и вырублен ы рощи, где
моя туманилась весна. . . " , - п исал о н еще в 1 9 1 9 году. (Батовский
....

96

дом сгорел в 1 923 году, вырский - в 1 944 году). И нтересно отме­
тить, что в настоящее время, при восстановлен и и парка и дома
Рождествена реставраторами исполь_зуются о п исани я усадьбы ,
сделанные последним владельцем имения Владимиром Набоко­
вым в его произведениях и, в частности, в романе "Другие бере­
га". " ... Александровских времен усадьба, белая, симметричнок­
рылая, с колоннами и по фасаду и по антифронтону, высилась
среди лип и дубов на крытом муравчатом холму за рекой Оре­
дежь, против нашей Выры", - таким предстает рождественски й
дом в его воспоминаниях. Если " сады Л и цея" нравственно вос­
питали Пушкина - то о Набокове в садах Рождествена можно
сказать то же самое.
Отсвет " дедовских парковых аллей " , " рождественских
каникул" падает на Берлин десятых годов, и в этом, как нам кажется,
разгадка внутренней соразмерности и гармонии " Других берегов ".
Затем, уже в конце романа, м ы видим Берли н двадцатых
годов. Набокову двадцать три года, он только что похоронил
отца, он беден, живет случай н ы м и заработкам и , затерян среди
горожан, которых называет " туземцам и". Писатель, вопреки обык­
новению, скуп в воспоми наниях, немногословен. Он откровенно
не любит Германию, Берл и н и жителей этого города.
Отправимся вслед за Набоковым " просмотреть старые сни­
мочки" по берл и нским страницам его романа " Другие берега".

111
В десятых годах люди с достатком отправлялись из Петер­
бурга ь Европу " вел ичественным" поездом Норд-Экспресс. Рус­
ская железная дорога всегда отличалась от европейской шири­
ной колеи. только в начале века при пересечении границы колес
не меняли, как это делают сейчас - господа пересаживались в
другой поезд. Вот как это п роисходило:
"Тогдаш н и й величественный Норд-Экспресс (после П ервой
мировой войны он уже был не тот), состоявший исключительно
из таких же международных вагонов, ходил только два раза в
неделю и доставлял пассажиров из Петербурга в Париж; я ска­
зал бы, прямо в Париж, если бы не нужно б ыло, не пересаживать­
ся, а быть переводимым - в совершенно такой же коричневый
97

состав на русско-немецкой гран и це (Вержболово-Эйдкунен), где
бокастую русскую колею заменял узки й европейский путь, а бе­
резовые дрова уголь".
Позднее, в " берл инском" романе " Машенька" Набоков мно­
го в н и мания уделит городской железной дороге, которая прохо­
дила у самого пансиона, где жили русские эмигранты: " ... Добрую
часть ночи сл ы ш н ы были поезда городской железной дороги, и
казалось, что весь дом едет куда-то". Но если герой " Машеньки"
на первых порах остается в Берлине, а поезд п роходит мимо, то в
главах романа " Другие берега" , посвященных детству, этого не­
спокойного эми грантского рефрена движущегося поезда мы не
находим. Большой немецкий город становится для мальчика как
бы аттракционом, очередным колесом обозрения или каруселью.
" Когда, на таких поездках, Н орд-Экспрессу случалось за­
медлить ход, чтобы вел ичаво влачиться через большой немецкий
город, где о н чуть не задевал фронтонов домов, я испытывал . . .
наслаждение. . . Я видел, к а к цел ы й город, с о своими игрушеч н ы­
м и трамваями, зелены м и л ипi'\ми на круглых земля н ых подстав­
ках и кирпичными стенами , лупящимися старыми рекламами ме­
бельщико в и перевозчи ков, вплывает к нам в купе, поднимается в
простеночных зеркалах и до краев наполняет коридорные окна".
Той осен ью 1 9 1 0-го года семья Набоковых отправилась в
Берли н с о пределен ной целью - в ы п равлять зубы Владимиру и
его б рату к знаменитому американскому дантисту.
" И как ужасен б ы вал у тогдашних дантистов пасмурный
вид в окне перед взвинченн ы м стулом ... Оставшиеся зубы этот
жесток и й американец перекрутил тесем ками перед тем, как обе­
зобразить нас платиновы м и п роволоками. Разумеется мы счита­
л и , что нам полагается много развлечений за эти адские утра И н
ден Целыен ахтцен А , вот вспомн ил даже адрес и бесшумный
ход нае м ного электрического автомобиля" . Клиника знаменито­
го дантиста была расположена недалеко от того места, где сей­
час находится концертный комплекс - Дом культуры народов мира.
На " И н ден Целыен" н ет на сегодняш н и й ден ь ни одного
здания: городская улица превратилась в парковую аллею.
Далее Набоков вспоминает о том, как о н и с братом в тече­
ние трех месяцев развлекались в Берлине:
" Сначала мы м ного и грали в тен нис, а когда наступили
•..

-

98

холода, стал и почти ежедневно посещать скети нг-ринг на Кур­
фюрстендамме. Военн ы й оркестр (Германия в те годы была стра­
ной музыки) не мог заглушить механ ической воркотни неумолка­
емых рол иков... Было человек десять инструкторов в к расной
форме с бранденбургами, большинство из них говорило по-анг­
лийски. Самы й ловкий из н их, м рач н ы й молодой бандит из Ч икаго,
научил меня танцевать на роликах. Мой брат, мирный и неловкий,
в очках тихо ковылял в сторон ке, н и кому не мешая, а гувернер
п ил кофе и ел торт мокко в кафе за бархатным барьером " .
Гувернера Набоков в романе условно назвал Ленским. Этот
лютеранин еврейского п роисхождения чувствовал себя в доме
Набоковых, по его же собственному выражению, " в нравственной
безопасности". Ленский жаловалс я матери Набокова на то, что
дети растут и ностран цами и снобами, равнодушн ы к Григоровичу,
Мамину-Сибиряку и Гончарову. О н добился от родителей Набо­
кова разрешения показать мальчи кам, что п редставляет из с ебя
на самом деле " демократическая" жизнь и перевел их из Адлона
" в м рач н ы й буржуазн ы й пансион Модерн на унылой П ри ватшт­
рассе (приток Потсдамской улицы), а изящные, устланные бобри­
ком, лаково-зеркал ьн ые, полные воспоминан и й детства, страстно
любимые м ной Норд-Экспресс и Ориент-Экспресс были замене­
ны гнусно-грязн ы м и полам и и сигарной вонью укачливых и гром­
ких ш нельцугов ... ".
Набоков дал своему учителю фам илию Ленский, поскольку
тот был склонен к романтичес ким порывам: " в этом педанте жил
мечтатель". Так, однажды в Берлине этот "старомодный идеа­
лист", не и меющий н ичего, кроме жалования, " заметив на Фрид­
рихштрассе какую-то потас куху, пожирающую глазами шляпу с
пунцовым плерезом в окне модного магазина . . . эту шляпу е й
купил - и долго не мог отделаться от потрясенной немки".
" Наш гувернер, тот " Ленский" . . . высоконравствен н ы й и не­
сколько наивный человек, был впервые за границей. Ему не все­
гда было легко согласовать свой страстный интерес к туристи­
ческим при манкам с педагогическим долгом, и в общем нам с
братом часто удавалось заводить е го в места, куда родители нас
может быть и не пустили. Так, например, он легко поддался п ри­
манчи вости Винтергартена, и вот однажды м ы очутились с н и м
сидящими в одной из передних лож под искусствен н ы м звездны м
99

небом этого знаменитого учреждения и через соломинки потяги­
вающими из-под взбитых сливок сладки й и необыкновенно вкус­
н ы й " айсшоколаде".
В этом кабаре оди н надцатилетни й Набоков увидел среди
танцующих девушек ту самую юную амери канку, в которую влюбился на Курфюрстендамме.
" Я узнал моих американских красавиц в гирлянде горлас­
тых " герлз" , которые рука об руку, сплошным п ы ш н ы м фронтом
переливались справа налево и потом обратно, ритмически вски­
дывая то десяток левых, то десяток п равых оди наковых розовых
ног. Я нашел л и цо моей волоокой Луизы ч понял, что все конче­
но, даже если и отличалась она какой-то грацией, каким-то отпе­
чатком наносной неги от своих вульгарных товарок".
В Берлине Набоковы узнали о смерти Льва Толстого. Слу­
чайно листая какую-то немецкую газету, отец увидел траурное
сообщение и ошеломленно сообщил об этом матери. " Да что
ты", - удрученно и тихо воскликнула она, соединив руки, а затем
п рибавила: " Пора домой". - точно смерть Толстого была предве­
стни ком каких-то апокал иптических бед" .
До ноября " пулеметного" года оставалось еще семь лет.
•

IV
П осле октябрьского переворота Набоковы, как и м ногие
будущие эмигранты, оказались и Крыму, и там Влади мир Дмитри­
евич в 1 9 1 9 году е ще успел побывать на посту министра юстиции
Кры мского Краевого п равительства. Набоковы покинули Крым,
когда большевики были уже в опасной близости. Когда они от­
плывали на греческом пароходе " Надежда", уже б ыл захвачен
порт. Слы ш н ы были выстрелы, и эти звуки стал и для Набокова
последними звуками России .
Семья Набоковых, сумевшая в ывезти с собой небольшое
количество фамильных драгоценностей, добралась через Турцию
и Грецию до Лондона. Более того, поначалу хватило средств для
того, чтобы о пределить Владим и ра и Сергея в привилегирован­
ные учебн ы е заведения. Владим и р Набоков учился три года в
Кембриджском университете (был зачислен 1 октября 1 9 1 9 года),
где он выбрал своей специальностью русскую и французскую
100

литературу. Родители с младшими детьми переехали из Лондона
в Берл и н в 1 920 году и поселились в Грюневальде по адресу
Егерштрассе 1 , куда Владимир п риезжал во время кан и кул. Квар­
тира была снята Набоковыми у вдовы Рафаила Левенфельда, пе­
реводчи ка Л. Толстого и И. Тургенева. Здесь семья прожила до
5 сентября 1 9 2 1 года. Из м ногоч исленных берлинских адресов
Набокова дом на Егерштрассе, по сути дела, единствен ный дом ,
сохранившийся с того времени
В Берлине уже к этому времени поселился и обосновался
близкий друг Владим и ра Дмитриевича и соратник по партии " Ка­
детов" Иосиф �ладим и рович Гессен. Он основал издательство
" Слово" и газету " Руль" , редакция которой располагалась по
адресу Циммерштрассе 7-8 ( 1 920 - 1 93 1 ), и отец Набокова тут же
включился в работу как соредактор Гессена.
28 марта 1 922 года в здани и берлинской филармон и и (Бер­
нбюргерштрассе 22/23 - здание было разрушено во время воз­
душного налета в 1 944 году) во время кадетского собрания Вла­
димира Дмитриевича Набокова застрелили два монархиста. В
романе " Другие берега" Набоков сообщает об этом кратко: " ... в
1 922 году, когда в берл инском лекционном зале мой отец засло­
нил Милюкова от пули двух темных негодяев, и, пока боксовым
ударом сбивал с ног одного из них, был другим смертельно ра­
нен в спину". Выпущенный тогда впервые сборник стихотворе­
н и й " Горний путь" он посвятил памяти отца, п редварив его эпиг­
рафом - строкой из стихотворения Пушкина " Арион": " Погиб и
кормщик и пловец".
Надо сказать, что это политическое убийство получ ило
тогда в относительно " м и рной" Европе огромн ы й резонанс. Что
же касается русской эмиграции, то она была п росто потрясена.
На Русском православном кладбище в Тегеле на могилу Влади­
м и ра Дмитриевича Набокова были принесен ы венки от всех рус­
ских партий в изгнании. Более тысячи человек п ри шло п рово­
дить Набокова в последний путь. Д. М ережковский писал в своей
статье о Набокове: " Смерть его так прекрасна и так п роста, что
хочется только молчать. Один человек погиб за другого. Это
просто, как вели кое".
Убийцы отца - бывшие офицеры Павел Шабельский-Борк
и Сергей Таборицкий были приговорены соответственно к две101

надцати и четырнадцати годам заключения. Символично, что по­
зднее, при нацистах эти два русских " патриота" зани мали важное
п оложе н и е в контроли руемой гестап о русской э м и грантской
иерархии. И когда сестре Набокова Елене в П раге понадобился
документ, подтверждающий ее ари йское п роисхождение, то она
получила его из Берл ина из уч реждения под названием " Служба
доверия", располагавшегося по адресу Бляйбтройштрассе 27, за
подписью убий ц ее отца.
П осле с мерти отца Влади м и р Набоков при нял решение
переехать из Лондона в Берлин, чтобы помогать матери и млад­
ш и м братьям и сестрам. Набоковы жили тогда по Зэксишештрас­
се 6 7 (дом не сохранился - на его месте находится здание пяти­
десятых годов). Владим и р Дмитриевич был убит тогда, когда се­
м ья жила в квартире на Зэксишештрассе.
У Набокова б ыло два брата - Сергей ( впоследстви и погиб
в фаши стском концлагере), Кирилл (был талантливым поэтом, в
1 96 4 году работал в М юнхене на радиостанции " Свобода", вне­
запно умер от и нфаркта, когда готовил передачу о своем б рате
Владимире) и две сестры - Ольга (в первом браке княгиня Ша­
ховская, во втором б раке - Петкевич) и Елена ( в первом браке
Сколиари, во втором Сикорская, н ы не живущая в Ш вейцарии).
Вскоре после смерти отца мать Набокова с детьми решили пере­
ехать в П рагу, и Владим и р остался в Берлине один .
Н ачалась нелегкая э м игрантская жизнь. Из-за отсутствия
средств Набоков вынужден был часто менять место жительства
- как п равило, это были меблированные комнаты в пансионах.
После отъезда семьи в П рагу Набоков в январе 1 924 года снял
комнату на третьем этаже в пансионе Елены Андерсон по адресу
Лютерштрассе 2 1 , однако, спустя восемь месяцев он вынужден
б ыл переселиться в пансион Елизабеты Ш мидт по адресу Трау­
тенауштрассе 9 , известн ы й в среде эмигрантов как русский дом
(его еще назы вали иногда " Русский дом в Вильмерсдорфе") здесь, как п равило, селились эмигранты из России. В 1 92 1 году
одну из комнат пансиона зани м ал И . Эренбург, а в 1 922 году он
передал ее М . Цветаевой, которая в течение двух месяцев жила
здесь со своей девятилетней дочерью Алей.
В это время Набоков б ыл уже знаком со своей будущей
женой, дочерью петербургского юриста Верой Слони м , п рошед102

шей такой же трудный путь эмиграции - семья Слоним сумела
добраться до Берл и на через Турцию и Болгарию. Набоков по­
знакомился с Верой 8 мая 1 923 года на благотворительном эмиг­
рантском маскараде. На ней была волчья маска, которая заинт­
риговала Набокова (об этой встрече биографами Набокова напи­
сано достаточно много). 24 и юня 1 924 года в газете " Руль" было
опубли ковано стихотворение " Встреча" тогда еще молодого по­
эта Сирина. Собственно, Вера Слоним, жившая неподалеку от пан­
сиона Елизабет Ш мидт на Ландхаузштрассе 4 1 , нашла для него
комнату в этом пансионе.
Набоков давал уроки тенниса юношам и девушкам из бога­
тых семей, снимался в немом кинематографе, был тренером по
боксу, занимался переводами . Вполне естественно было бы пред­
положить, что юноша был потрясен своим внезапным п ревраще­
нием в нищего. (По ирони и судьбы дядя, оставивший ему в на­
следство недвижимость в России, свою заграничную недвижи­
мость подарил случайн ы м людям).
Однако, в " Других берегах" - автобиографическом романе!
- автор в этом ч итателю не признается. Более того, он утверждает,
что и мущественных п ретензий к большевикам не и меет. Вот что
он п ишет: " Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой
н и ка к не связано с и муществе н н ы м и воп роса м и . П ре з и раю
россиянина-зубра, ненавидящего коммунистов потому, что они,
мол, украли у него деньжата и десятины. Моя тоска по родине
лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству.
И еще: выговари ваю себе п раво тосковать по экологической
нише - в горах Америки моей вздыхать о северной России".

v
Как уже говорилось, Набоков негативно относился к Гер­
мани и . " Германский" период он в " Других берегах" называет
" антитезисом". " Позвольте м н е заняться антитезисом", - говорит
он. Между тем, в семье Набоковых были немецкие корни. Бабуш­
ка его, мать отца, была немкой. В третьей главе романа писатель
дает и нтереснейшие сведения о некоторых своих немецких п ред­
ках: " Бабка же моя, мать отца, рожден ная баронесса Корф, была
из древнего немецкого (вестфальского) рода и находила п ро1 03

стую прелесть в том, что в честь предка крестоносца был будто
бы назван остров Корфу".
" Этот мой п редок Карл Генрих Граун ( 1 7 0 1 - 1 7 59), талан­
тливый карьерист, автор известной оратории " Смерть Иисуса",
считавшейся современными ему немцами непревзойденной, и по­
мощн и к Ф ридриха Вели кого в п исани и опер, изображен с други­
м и прибл иже н н ы м и (среди них - Вольтер) слушающим королевс­
кую флейту, на п ресловутой картине Менцеля, которая п реследо­
вала меня, ЭМИ rранта, ИЗ ОДНОГО берЛИНСКОГО ПаНСИОНа В другой".
Набоков имеет ввиду картину Адольфа Менцеля " Концерт
Фридриха Второго в Сан-Суси" ( 1 852 г.). Композитором Грауном
было написано три сборника концертов для флейты специально
для короля, кроме того, о н сочинил двадцать восемь опер. Что
же касается оратории " Смерть И и суса", то она действительно
пользовалась огромн ы м успехом, и это несмотря на то, что о
последних днях и смерти И исуса были написаны ген иальные п ро­
изведения И . С. Бахом и Г. Ф. Генделем. Композитор Граун умер
в Берлине в 1 7 5 9 году. О н удостоен чести быть изображенным с
дирижерской палочкой среди сподвижни ко в короля на памятни­
ке Фридриху Вели кому работы Х. Д. Рауха, который в настоящее
время находится перед замком в Шарлоттенбурге.
" Кузина моего п рапращура, женатого на дочке Грауна, была
та русская дама, которая, находясь в Париже в 1 7 9 1 году, одолжи­
ла паспорт свой и дорожную карету . . . королевскому семейству
для знаменитого бегства в Варенн ( Мария Антуанетта ехала как
мадам де Корф, или как ее камеристка, король - не то как гувер­
нер ее двух детей, не то как камердинер)". Набоков здесь и меет
в виду Анну Христиану баронессу фон Корф, урожден ную Ште­
гельман, которая действительно прини мала участие в неудачном
бегстве короля Л юдовика XVI в 1 7 9 1 году.

VI
Газета " Руль", в которой Набоков тотчас был принят Гессе­
ном, выходила в издательстве " U llsteiпbuch" , в этом же издатель­
стве на немецком язы ке в виде желтой б рошюры и б ыла издана
" Машенька" ( 1 92 6 г.), а до этого, в 1 923 году, Набоков перевел на
русс к и й язык к н и гу Л. Кэрролла " Алиса в стране чудес" под
104

заглавием " Аня в стране чудес" и заработал таким образом пять
долларов. Как видим, заработки были невелики, и помощь Гессе­
на, его теплота и внимание были очень кстати для юноши, внезап­
но предоставленного самому себе. " О " Руле" вспоминаю с боль­
шой благодарностью. Иосиф Влади м и рович Гессен был моим
первы м читателе м . Задолго до того, как в его же издательстве
стали выходить мои книги, он с отеческим попустительством мне
давал питать " Руль" незрел ы м и стихами. Синева берлински х су­
мерек, шатер углового каштана, легкое головокружение, бедность,
влюбленность, мандариновый оттенок преждевременной свето­
вой рекламы и животная тоска по еще свежей России, - все это в
ямбическом виде волоклось в редакторский кабинет, где И. В.
близко подносил л ист к л и цу".
Шумела роща золотая,
ей море вторило вдали ,
и всхл и пывал и , п ролетая,
кочующие журавли .
И в небе томном исчезали,
все тише, все нежней звеня.
М не два последни х рассказали ,
что вспоминаешь т ы меня.
На самом же деле н икакого " попустительства" со стороны
Гессена не было - о н действительно был первым из издателей,
оцени в ш и м растущее мастерство С и рина. " Больше всего гор­
жусь тем, что "Слово" было крестным отцом Сирина, - п исал он в
книге " Годы изгнания. Жизненный отчет". Он отметил также, что
ему посчастли в 1<1лось повстречать в жизни двух гениев - это были
С. С. П рокофьев и В. В. Набоков, п ричем последни й " по своей
памяти был исключительный избран н и :< Божий". Как уже говори­
лось, Набоков н и когда в Берлине не публиковался под своей соб­
ственной фамилией. Вплоть до переезда в США его основным
псевдонимом был Сирин. Как свидетельствует писатель В. С. Янов­
ский в книге "Поля Елисейские", в среде парижской литератур­
ной элиты Набокова часто называли " берлинце м Сириным".

105

Иосиф Владим и рович Гессен уехал из Берлина в Париж в
1 93 3 году, а из оккупированного Парижа он выбрался уже доста­
точн о поздно - лишь в 1 942 году (к этому времени его пасынок
Р. И . Штейн погиб в Освенциме) по специальной визе для выда­
ющихся л и ц, полученной по распоряжению Рузвельта. Такой до­
кумент был получен Гессенами во м ногом благодаря хлопотам
Набоковых. Однако, потрясение от пережитого постоянного страха
п реследования подорвало его здоровье - он умер спустя три
месяца после приезда в Н ью- Й орк. С Набоковым, жившим в Бос­
тоне, он так и не успел повидаться.
3 1 марта 1 943 года н ью-йоркская газета " Новое русское
слово" опубликовала некролог Набокова " Памяти И. В. Гессе­
на". " Я думаю о диалектике судьбы, - п исал Набоков. - Весной
1 940 года, перед отъездом сюда, я п рощался с И . В. на черной
парижской улице, стараясь унять мучительную м ысль, что он стар,
в Америку не собирается - и что, значит, я н икогда больше не
увижу его. Когда здесь, в Бостоне, я получил известие, что о н
чудом п рибыл в Н ью- Й орк, - живее живого (каким он мне всегда
казался), жаждущий деятельности, к и пящий своими и чужими но­
востям и , - я поспешил ули чить п редчувствие в ошибке. Раз.'lичные
обстоятельства заставили меня отложить свидание до апреля.
М ежду тем, чудо его приезда оказалось лишь антитезисом, и те­
перь силлогизм завершен".

Vl l
Уклони мся и на некоторое время выйдем из " берегов" ро­
мана в связи с тем , что в нем - по соображениям художественной
п равды этого произведения - Н абоков не сообщил ч итателю о
таком важном факте берл и н ского периода, как литературные
общения (хотя в части третьей главы тринадцатой он дает зари­
совку п редвоенной л итературной жизни эмиграции). Между тем,
сразу же по приезде в Берл и н из Лондона двадцатитрехлетни й
Н абоков стал участником содружества п исателей и художников
под названием " Веретено", руководителем которого был А. М.
Дроздов. Это содружество вскоре прекратило свое существова­
н и е, так как п роизошел раскол (довольно распространенное тог­
да я влен ие) на политической почве - Дроздов сблизился с газе106

той " Накануне" , и в знак протеста б ыла создана альтернативная
организация " Братство Круглого стола" , в которое вошли В. На­
боков, Г. Струве, А. О цуп, В. Татаринов, Л Страховский, И. Лукаш.
По свидетельству Струве, члены кружка чаще всего соби­
рались у него в квартире по адресу Байришештрассе 9 в Виль­
мерсдорфе. В статье " К смерти Набокова" , опубли кован ной в
нью-йоркской газете " Н овое русское слово" ( 1 97 7 ) , Струве при­
вел сохранившийся у него в архиве "документ" - шутливое сти­
хотворение Набокова, так сказать, " лицейский гимн", посвящен­
ный членам литературного кружка:
Как долго спит, о струнн ы й Струве,
твой поэтический Везувий!
Когда м ы спорим с Кум мингом,
то в комнате безумен гам.
Когда громит нас Я ковлев,
тогда дрожит, заплакав лев.
Большой роман принес Лукаш.
А ну, любезнейший, покажь!
В стихах я на борьбу зову
и отдаю Арбузову.
Не знаешь ты, Татаринов,
что каждый стих и стар и нов.
На голове земл и, я - Сирин как ухо, в небо оттопырен.
Н о и этот кружок вскоре п рекратил свое существование.
Русский литературн ы й Берл и н п риходил в упадок. " Кончен пир,
умолкли хоры", как сказал б ы поэт. В 1 923 году в Германии на­
чался экономический кризис, сопровождавш ийся катастрофичес­
кой инфляцией. Н едав.но созданные русские издательства пре­
кращали свое существование одно за другим , русские к нижные
магазин ы (а их было двадцать) закрывались, и литераторы один
за другим покидали Берлин, покинули Берли н и члены л итератур107

ного содружества Струве и Лукаш. Однако для оставшихся здесь
nисателей и nоэтов жажда духовного общения была настолько
вели ка, что в том же, 1 923 году образовалось новое литературное
содружество, в которое вошли такие видные м ыслители, как кри­
тик Ю. Айхенвальд, оди н из nервых оценивший литературн ы й дар
молодого Набокова, философ Г. Ландау, nоэт и театральный кри­
тик Ю. Офросимов и другие. На одном из заседаний кружка На­
боков в 1 92 6 году n рочитал n рисутствующим роман " Машенька".
Евгения Каннак всnоминала о Набокове 20-х годов: " Вла­
димир Н абоков - тогда еще Сирин - высокий, худой, стремитель­
н ы й nоявлялся в кружке довольно часто, охотно читал нам свои
стихи и любил nосnорить о nоэзии. Хотя о н был тогда еще очень
молод и наnечатанных n роизведений за н и м ч ислилось немного.
Его блестящий, оригинальный дар, стилистическое богатство и
своеобразие и авторитетны й тон сразу же создавали ему в круж­
ке особое nоложение: он считался ,мэтром'."
Здесь, однако, следует nодчеркнуть, что Набокову всегда
был чужд дух коллективизма в л итературе и общего творческо­
го nафоса. Вnоследствии в одном из и нтервью ( 1 964 г.) он ска­
зал: " . . . Я не nринадлежал ни к одной из nоэтических гpynn, nре­
дававш ихся коллекти вному вдохновению ... " .

Vlll
Последнюю, четырнадцатую главу романа " Другие берега"
nисатель n редваряет цитатой из 1 4-й оды к " Постуму" Квинта
Горация Флакка: " О, как гаснут - no стеnи, no стеnи, удаляясь,
годы!"
Затем о н n редлагает жене Вере Евсеевне Набоковой ( 1 90 1 1 9 9 1 ) вместе всnомнить трудны е годы, n роведенные в Берли не,
где в кошмаре фашистского безумия было у них и много хоро­
шего. О н и были молоды, любили друг друга, а главное - в Берли­
не родился их единствен н ы й сын. (Дмитрий Владим и рович Набо­
ков, родился 1 934, в 1 99 5 году nосетил Россию). " Годы гаснут, мой
друг, и, когда удалятся совсем, н и кто не будет знать, что знаем ты
да я . Наш с ы н растет! розы Постума, туманного Постума отцве­
ли . . . А nотому nожалуй nopa, мой друг, n росмотреть древние сни­
моч ки, nещерные рисунк и nоездов и аэроnланов, залежи игрушек
·

108

в чулане. Заглянем еще дальше, а именно вернемся к майскому
утру в 1 9 34-ом году, в Берлине. Мы ожидали ребенка. Я отвез
тебя в больницу около Байришер Плац и в пять часов утра шел
домой, в Грюневальд. Весенние цветы украшали крашеные фото­
графии Гинденбурга и Гитлера в витринах рамочных и цветочных
магазинов".
Оди н из последних берли нских адресов Набокова удалось
установить по опубликованн ы м нескольким п исьмам Набокова,
написанн ы м им в 1 936 году Глебу Струве (журнал "Звезда " , 4,
1 999). Это - Несторштрассе 22. Набоковы переселились сюда из
квартиры на Вестфалишештрассе 29.
Дом на Несторштрассе был почти полностью разрушен во
время воздушных налетов в 1 944 году и в 7 0-х годах был пере­
строен. К столетию со дня рождения В. Набокова по и н ициативе
хозяина находящегося в доме ресторана-галереи (Kunstkablnett)
была устано�злена мемориальная доска из латуни, на которой
высечены две надписи - на немецком и на русском языках.
Русский текст звучит так: "В этом доме жил с 1 932- 1 937 гг.
п исатель Владимир Набоков". Текст весьма скромного содержа­
ния, если учесть тот факт, что в квартире на Несторштрассе Сири­
ным были написаны такие значительные произведения, как " Camera
obskura", " Приглашение на казнь" и большая часть романа "Дар".
Как бы то ни было, и нициатива господина Фидлера, установивше­
го эту доску, трогательна и заслуживает нашей глубокой ч ита­
тельской благодарности. И ме н но здесь в квартире на третьем
этаже п рошло раннее детство сына Набокова Дмитрия, который
родился 10 мая 1 934 года.
До 1 936 года постоя н н ы й заработок был только у Веры
Набоковой, которая в совершенстве владела немецким языком и
работала в немецких ф ирмах. Одно время она служила во фран­
цузском посольстве, затем в адвокатской фирме, зарабатывала
переводам и и даже водила экскурсии для американских турис­
тов. Однако, в связи с выходом закона о евреях, не разрешающе­
го им работать в каких бы то ни было учреждениях, семья Набо­
ковых оказалась, по сути дела, без средств к существованию.
" В годы младенчества нашего мальчика, в Герман и и гром­
кого Гитлера и во Франции молчаливого Мажино, мы вечно нуж­
дались в деньгах, но добрые друзья не забывали снабжать наше1 09

го сына всем самы м луч ш и м , что можно было достать ... Обоб­
щенн ы й буржуа п режних дней, патер фамилиус прежнего форма­
та вряд ли бы понял отношение к ребенку со стороны свободно­
го, счастли вого и н и щего эмигранта".
Набоков уделял Дмитрию почти все свободное время и
старался гулять с н и м в любую погоду, однако становилась тре­
вожней совершать п рогулк и по улицам и паркам Берл и на - угро­
жающие знаки фашизма давали о себе знать повсюду, где б ы
о н и не появлялись.
" В два года, на рождение он получил серебряной краской
в ыкрашенную, алюми ниевую модель гоночного " Мерседеса" в два
арш ина длин ы, которая подвигалась при помощи двух органных
педалей под ногами, и в этой сверкающей машине, чудным летом,
полугол ы й , загорелый, золотоволосы й , он мчался по тротуару
Курфюрстендамма, с насосными и гремящим и звуками, работая
ножкам и , в иртуозно орудуя рулем, а я бежал сзади, из всех от­
крытых окон доносился хриплый рев диктатора, бившего себя в
грудь, нечленораздельно ораторствующего в Неандертальской
дол и н е . . . "
" Нашему мальч и ку было около трех лет в тот день в Бер­
л ине, где конечно н и кто не мог избежать знакомства с вездесу­
щим портретом фюрера, когда я с н и м остановился около клум­
бы бледных анютиных глазок: на личике каждого цветка было
тем ное пятно вроде кляксы усов, и по довольно глупому моему
наущению, он с райским смехом узнал в них толпу беснующихся
на ветру маленьких Гитлеров. Это было на Фербеллинерплац" .
В квартире на Несторштрассе 22 семья Набоковых испыта­
ла настоя щий страх ожидания ареста и " при глашения на казнь",
так как жена Набокова Вера Евсеевна была еврейкой. Впослед­
стви и Набоков и сам не мог объясн ить, почему семья не уехала
вовремя, допустим, в 1 933 году, когда евреи еще могли выбраться
из Германи и с меньшей опасностью для жизни. Рождение ребен­
ка сыграло определенную роль в скитальческой жизни Набоко­
ва. Если раньше он, подобно князю М ы ш ки ну, с узелком в руке,
налегке переезжал из одного пансиона в другой, о чем он сам
п исал: " А теперь в бесприютном краю, уж давно не снимаю ко­
томки", то захотелось теперь покоя, и почему-то не верилось, что
история может обернуться таким кошмаром. Однако убежав от
1 10

диктатуры большевизма, он опять оказался лицом к лицу с дикта­
турой не менее зловещей по своему размаху и масштабу.
В квартире на Несторшрассе в любую минуту можно было
ожидать, что зловещий город ворвется в сокровенное бытие. Точно
так в 1 9 30 году в диктаторском Петербурге ожидал вторжения и
ареста его старши й собрат по Тенишевскому училищу Осип Ман­
дельштам (оба посвятил и уч илищу замечательные стра н и цы Мандельштам в " Шуме времени " , Набоков в " Других берегах"), с
безош ибочной точ ностью предсказавший свою трагическую судьбу:
" И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалам и
цепочек дверных".
В 1 937 году Набоковы с больш и м трудом уехали во Фран­
цию, а в 1 940 году они вторично спасались от фашизма. За не­
сколько дней до оккупации Парижа им удалось купить билеты
на пароход. отправлявшийся в США. Финансировал эту поездку
Сергей Рах�·анинов, который высоко ценил творчество п исателя
Сирина.

IX
Спустя двадцать лет, в 1 9 6 1 году Набоков вернулся в Евро­
пу, в Ш вейцарию, где в 1 9 7 7 году умер и б ыл похоронен на клад­
бище возле небольшого курортного города Монтре.
Как уже говорилось, деревя н н ы й " рождественский" дом " почтенный замок" тогда еще стоял на возвышен и и над рекой
Оредеж. В годы своей жиз н и в Ш вейцарии Набоков все надеялся,
что когда-н и будь " на загранич н ых подош вах и давно сбитых
каблуках, чувствуя себя привидением", по знакомой дороге по­
дойдет к своему дому.
Вот на лугу шоссе
Дом с коJJоннами . Оредеж.
Отовсюду почти
мне к себе до сих пор еще
удалось б ы п ройти
" Часто думаю, вот съезжу туда с подложны м паспортом
под фамильей Н и кербокер".
111

Дидер их Н икербо кер - так звали героя роман а Вашин гтона
лся в
И рв и н га " И стория Нью- Й орка " . Этот Н и кербо кер nосели
исчез
нее,
из
ушел
одной из гостин иц Н ью-Й орка, в ней жил и
я
Истори
труд
"
бессле дно, остави в хозяин у вместо оплаты свой
в
жил
часто
Н ью- Й орка" . И звестн о, что Набок ов в э м и грации
спра­
"
углом?
гостин и цах. " Отчего в ы не обзаведетесь... " своим
вались в
ш ивал его М. Алдан ов в 1 95 5 году. - Ведь Вы обосно
писа­
Амери ке навсегда". Роман " Лолит а", как извест но, принес
ощу­
телю извест ность и богатство. Богатство вернул ось, однако
данно
щение дома не вернул ось. Тем не менее, изгнан ие неожи
аря
благод
ности,
м
бездо
ение
ощущ
менно
И
.
оберн улось удачей
его вдох­
дару, приобретенно му в изгнан ии, дару М нем.озины, стало
ти,
личнос
его
взлету
ному
духов
ло
ствова
способ
новен ной тоской ,
мое
ази
реобр
п
луч,
й
остры
ья
минан
Воспо
п итало его ген и й . "
вского
изгнан ье!" - п исал он. Тема памяти стала нервом набоко
ение
выраж
вое
жанро
е
тельно
оконча
свое
ла
творче ства и получи
".
в роман е " Другие берега
кото­
Последним п рибеж ищем Набок ова была гостин и ца,
все­
тогда
уже
,
самого
же
Его
иной".
рую он сам назвал " Лебед
Швей­
в
лет
цать
пятнад
шего
рожив
п
я,
м и рн о извест ного п исател
и Черны м
царии - ближе к дому - в л итературных кругах п розвал "
лебеде м Монтр е".
. . . . во сне
я со станци и в и менье
еду, не могу сидеть, стою
в тарантасе тряско м, узнаю
все толчки весенн их рытви н ,
еду, с неnокр ытой голово й,
белый , что платок твой, и с душой
сли ш ко м полно й для молит вы.
Госnоди, я требую примет:
кто увиди т родин у, кто нет,
кто уснет в земле нерусс кой.
Если б знать.
( 1 922 год)

1 12

Вм есто закл юче н ия
Вплоть до 1 98 6 года - почти 70 лет - ни одной строч ки
Набокова не появилось на страни цах советской печати. М олчал и
и энциклопед и и , а роман " Другие бе рега" ждал своего ч итателя
в Росси и б олее 20 лет.
Из п исьма М . Алданова В . Н абоко ву 7 марта 1 95 5 года:
"Другие берега " м н е очень хорошо извест н ы по американскому
изданию. Все же, разумеется , я тотчас п р и ступил к чтени ю русско­
го издания, которое " переводом " назвать нельзя. Ч итал медлен ­
но , с увел ич и вающ и м ся восторгом и даже изумлением . . "Что я
мог б ы к эти м словам добавить? Да Вы и са м и знаете цену этой
к н и ги " .
П р и н ято говорить: " Желаю большого ус пеха к н и ге " . Я это,
конеч но, и говорю. Но какой может б ыть в настоящее время у
русс кой к н и ги успех ? Ценителе й в э м и грации мало , а ч итателе й
л и ш ь н е м ноги м б ольше " .

1 13

П О СТ О Я Н Н О Е
М Е СТО
Ж И Т ЕЛ Ь СТ ВА

,., . . . И по том у о н обра тил взор свой в нутрь себя
и ув идел город свой. . .
..,

Ф. Горенштейн. ,., Псалом ..,

24 декабря 1 980 года из Москвы в Западны й Берлин прибыл
с семьей (женой и пятимесяч н ы м с ы ном) Фридрих Горенштейн.
В корзинке при нем была любимая кошка Кристина, кото­
рая жалобно мяукала в аэропорту Тегель, перепуганная длитель­
ным перелетом, так что подошедши й господин, представивши йся
Ростиславом Растроповичем, попросил разрешения п риласкать ее,
на что Горенштейн ответил отказом. " Вас уже ждут", - заметил
Растропович несговорч и вому соотечествен ни ку с кошкой, и ука­
зал на человека, державшего в руках плакат. На нем крупн ы м и
буквами было в ыведено: " Горенштейн".
Так встретила Немецкая академическая служба культурно­
го обмена своего стипендиата. Отметим , что до приезда в Бер­
лин Горенштейном были уже написаны роман ы " И скупление" ,
" Зима 53-го года," " Место", " Псалом" и множество рассказов, из
которых, однако, в СССР б ыл опубл и кован только оди н - " Дом с
башенкой". Кроме того, Горенштейн к тому времени являлся ав­
тором пьес " Споры о Достоевском" и " Бердичев" , а также сцена­
риев семнадцати фильмов, восемь из которых б ыли осуществле­
ны (среди них - " Солярис" и " Раба любви").
Автора романа " Место" отвезли на квартиру, находившую­
ся в ведомстве Академии искусств, по адресу И оганн-Георгшт­
рассе 1 5. Квартира располагалась на последнем этаже и показа­
лась такой огромной, что подумалось по российской п ривычке,
не коммунальная ли она. Н о сомнений н и каких не могло быть огромная меблированная трехкомнатная квартира п редназнача­
лась ис-ключитР.льно для семьи Горенштейна.

11
Роман " Место" , написанный в 1 9 7 2 году, Горен штейн пред­
варил эпиграфом - строками из Евангелия от Луки (9, 58): "Л иси­
цы имеют свои норы, и птицы небесные гнезда; а Сын человечес­
кий не и меет, где п реклонить голову".
Надо сказать, что герою романа Гоше Цвибышеву и в са­
мом деле негде " п реклонить голову", что во м ногом определяет
1 15

его поведение - бездомность я вляется своего рода катализато­
ром романа, где неприкаянный человек будет :-ютом искать места
не только для ночлега, но и места в обществен но й жизни, и на
политической арене, и, наконец, места под сол н цем.
" Если глянуть с большой высоты" (Горенштейн, " Псалом"),
то суета героя во имя ночлега, коорди натная система его помыс­
лов и желаний, на пересечен и и осей которой находится узкая
железная кровать, напоминает фантасмагорию отчаян ной борьбы
за койка-место героя романа Кафки " Замок", где н равственные
цен ности определенного населенного пункта, в котором развора­
ч ивается действие романа, опрокинуты в силу " опрокинутости"
самой основы бытия. Напомним, что герой Кафки по имени К.
п рибыл в качестве землемера из пункта А в пункт Б - в некую
" Деревню", находившуюся в ведомстве " Замка", где располагал­
ся таинстве н н ы й аппарат управления. Однако, по всей видимости,
либо п роизошла ошибка с его назначением, л ибо К. заблудился
и пришел не в ту деревню, в которую собирался. " Долго стоял К.
на деревянном мосту, который вел с проезжей дороги в Деревню,
и смотрел в кажущуюся пустоту. Потом он отп равился искать
ночле г" .
В Деревне К . не разрешено будет поселиться п о причинам
юридическим, но, в то же время, и пути обратно у него уже не
будет. Как свидетельствовал друг Кафки и его биограф М. Брод,
которому писатель рассказал, чем эта история должна была за­
верш иться ( роман не окончен), герой Кафки так и не сумел до­
биться п рава жительства в Деревне, однако, когда он умирал, из
Замка было спущено распоряжение, согласно которому ему все
же разрешалось остаться в деревне, " хотя и не существует юри­
дического основания разрешить " .
В романе Горенштейна герой также не и меет юридическо­
го п рава зан и мать место в общежитии т реста " Жилстрой", так
как у него нет возможности получить городскую п рописку. Со­
гласно закону, ее нет н и у кого, кто по собствен ной свободной
воле желает поселиться в крупном населенном пункте - никто не
волен выбирать себе сам место для проживания. Однако - опять
же согласно закону - герой не мог б ыть выселен из помещения
зимой. П оэтому отчаян ная борьба за койка-место нач иналась
" всяк и й раз, когда наступала весна. . . "
.

1 16

Необ ходимость сохране н ия за собо й жизненно важного
п ространства - койко-места в об щежитии Цви б ы шев разъяснил
так: " ... Мое место в углу за платян ы м ш кафом, моя железная
койка с панцирной сеткой в этой шестикоечной комнате, среди
груб ых сожителей означает для меня слишком много... Койко­
место - это то, что закрепляет мою жизнь в об щем определенном
порядке жизни страны. Потеряв койко-место, я потеряю все".
Таки м об разом, жизненное п ространство сужается до раз­
мера койки, на которой можно физически разместить свое тело,
да к тому же еще и в помещении, где можно укрыться от холода.
Мы застаем героя в начале романа как раз накануне весны, а,
стало б ыть, в ожидании очередной повестки на выселение: " В
конце феврал я подули теплые весенние ветры, и у меня тоскливо
сжалось сердце. Кончалась моя защитница зи ма, начи нался но­
вый цикл мо ей борьб ы за кой ко-м есто".
Страх перед наступлением весны выделяет героя из рядов
нормальных граждан , вырывает из будней об щежития, вырастаю­
щего в романе " Место" в с и м вол " об щего жития", из которого
выб рошен Цвиб ышев. " Теплы е весенние ветры " дуют не для него,
и пробуждение от зимней спячки означает начало нового жиз­
ненного цикла, состоящего в отчаянной борьбе за существова­
н ие. Сцена со старой об щежитской кошкой не случайно стала
одн и м из символов б есправного и б ездом ного существовани я
героя романа. Ведь о ба они - и Цви б ы шев, и кошка - на " птичьих
п равах" в об щежитии " Жилстроя" . Марги нал Цви б ышев почти
доб ился " п рав человека" - вот почему зимой в мороз его на
улицу все-таки не выгонят; кошке - наоборот - как домашнему
животному , принятому в человеческ и й коллектив, п редоставлены
привилегии " почти человека". Вот почему кошка - привилегиро­
ванный зверь и Цвиб ышев - деклассиро ванн ы й человек сталкива­
ются в узком пространств е их полулегальн ого существова ния.
" Я говорю так м ного о кош ке, потому, что и она, бессловес­
ная тварь, оказалось втянутой в соб ытия и сыграла роль в моей
судьбе. Однажды, когда я по о б ы кновению подошел и принялся
ласкать ее, она вдруг подпрыгнула, вонзила мне зуб ы в пальцы, а
когтям и задних ног распорола мне ладонь... Помимо боли меня
терзала о бида. Конеч но, глупо об ижаться на животных, ... но это
б ыла опытная и старая кошка, и она знала, я верю в это, как надо
1 17

вести себя, есл и без п рав хочешь прожить среди людей. За три
года я не пом ню, чтоб она кого-н ибудь укусила, хоть ее и били,
п инал и , отни мали котят, таскали за хвост. " Значит и она ощутила
мое бесправие," - думал я, лежа на койке".
В других п роизведениях п исателя тема поиска места варь­
и руется постоянно - бездомные и неприкаянные скитаются его
М арьи и Аннушки в поисках п ристани ща. В повести " Ули ца Крас­
ных Зорь" ( Берлин, 1 985) девочку Тоню, ставшую в оди н день
круглой сиротой, привезли в детский дом: " П рошла Тоня дезин­
фекцию, надели на нее кремовое с цветочками, сшитое из каше­
м и ровых платков платьице, какое носили в детдоме все девочки, и
стала Тоня здесь жить" . Для не и меющей собственного места
Тони " своим углом" оказался камень у дороги, на котором она
любила сидеть в тоске по родителям, дому и родной улице Крас­
ных Зорь: " Зато к дороге, у которой сидеть любила, пошла Тоня
как к знакомому месту, и камень, на котором сидеть любила, тоже
родны м показался".
Здесь угадывается собствен ное детдомовское сиротство
автора: " . . . Могила моей матери - где-то под Оренбургом, могила
отца - где-то под Магаданом. Я поставил им памятники: матери роман " Псалом ", отцу - роман " Место". (Памфлет " Товарищу Маца
- л итературоведу и человеку, а также его потомкам". " Зеркало
загадок" 1 99 7 , N r.5)

111
Фридрих Горенштейн родился в 1 932 году в Киеве. Отец
его Наум И саевич Горенштейн, п рофессор-экономист, был арес­
тован в 1 935 году, в 1 937 году п риговорен " особой тройкой" к
высшей мере наказания - расстрелу. П ри говор был приведен в
исполнение 8 ноября 1 93 7 года, а мать Энна Абрамовна, урож­
денная П рилуцкая, умерла в начале вой н ы в вагоне поезда по
дороге в эвакуацию. Оставшийся круглой сиротой мальч ик. был
снят с поезда и отправлен в детски й дом (рассказ " Дом с башен­
кой" во м ногом автобиограф ичен).
Будуч и сыном " врага народа", Горенштейн, по его собствен­
н ы м словам, мог учиться либо в мукомольном, либо в горном
институте - другого пути получить высшее образование у него не
1 18

было. Так он стал обладателем диплома горного и нженера (от­
сюда знание п рофессии шахтера, которое в полной мере прояви­
лось в романе " Зима 53-го года").
Как писатель, Горенштейн вполне разделил судьбу многих
литераторов. " Неизвестно, как писать историю русской литерату­
ры, - п исал Е. Эткинд в статье " Русская литература и свобода"
(Зеркало Загадок 1 996, N r. 3, 4), - в сущности их должно быть две,
совершенно разных: первая - по хронологии написанная, вторая
по выходу в свет". В качестве п ри мера Эткинд при водит и мена
писателей, поэтов и драматургов, чьи книги появились на книжном
рынке и в библиотеках с опозданием более, чем на четверть века:
" Мастер и Маргарита", романы Вс. И ванова, вышедшие с опозда­
нием в 50 лет, публи цистика Горького, а " Реквием" Ахматовой
достиг рекорда " невстречи с ч итателем" - он был опубликован
спустя 50 лет п осле нап исан ия. " П оследние п р и меры: роман
Пастернака ,;Доктор Живаго" окончен в 56-м, опубликован через
30 с лишним лет; роман Гроссмана " Жизнь и судьба" окончен в
1 9 60-м , появился в России тоже через три десятилетия. Как же
быть с историей нашей литературы?" - спрашивает Этки нд.
Что же касается Горенштейна, то с его творчеством Эт­
кинд познакомился во Франци и, будучи уже п рофессором Сор­
бонны, и был немало удивлен rем , что п роизведения такого вы­
сокого уровня не появились при советской власти, " в те годы
дальние глухие" даже в самиздате - об этом он написал статью
под названием " Рождение мастера", которая была опубликована
в журнале " Время и м ы " .
Горенштейн вспоми нал о своей первой и еди нстве н ной
публи каци и , случившейся во в ремена " хрущевской оттепели ":
" Поначалу казалось после киевского прозябания, что я в Москве
очень скоро " проснусь" знаменитым. Первый мой рассказ "Дом
с башенкой" еще до публ и кации распространялся в гранках и
читался некоторыми " именами" (Эссе " Сто знацит?", 1 998).
Однако первая публ и кация в журнале " Юность" в и юне
1 964 года оказалась почти на три десятилетия последней. Три
книги писателя (среди них роман ы " Место" и " Псалом"), ставшие
уже " библиографической редкостью", были опубли кованы в Мос­
кве лишь в 1 992 году. Больше Горенштейн (за исключение м не­
скольких журнальных публи каци й, в основном в журналах " Ок1 19

тябрь" и " Дружба народов" и газетных статей и и нтервью) на
родине не издавался. А статья критика Л . Анни нского " М и ры,
куми ры , химеры", по сути дела, первая попытка серьезного анали­
за творчества п исателя, была опубликована в журнале " Вопросы
л итературы", 1 , 1 993. (В берли нском журнале " Зеркало загадок",
N r. 7, 1 99 8 была опубли кована статья Аннинского " Русско-не­
мецк и й счет" о творчестве Горен штейна; несколько статей Ан­
нинского о творчестве п исателя выходил и также в центральной
российской п рессе).
У Горенштейна не было постоя н ной московской п рописки,
и , соответственно, не было своего угла. О н поступил на Высшие
сценарные курсы при Союзе к инематографистов и зарабатывал
на жизнь в качестве к иносценариста.
Г оренштейн написал сценарии для большого количества
фильмов, из которых нам известны названия семнадцати. Хоте­
лось бы назвать также к иносценарии " Возвращение" (11родо11же­
ние " Дома с башенкой") и написанн ы й совместно с А. Тарковс­
к и м " С ветлы й ветер". Оба эти ф ильма, которые были задуманы
А. Тарковским , были запрещены и осуществле н ы не были. Как
уже говорилось, восемь сценариев Г оренштей на были экранизи­
рованы , среди них - " Раба любви" (реж. Н. М ихалков), " Солярис"
(реж. А. Тарковский), " Седьмая пуля" (реж. А. Хамраев), " Коме­
дия о шибок" (реж. В. Гаузнер), " Щелчки" ( реж. Р. Эсадзе), " Без
страха" ( реж. А. Хамраев), " Остров в космосе" (реж. А. Бабаян).
В этих фильмах имя писателя значится в титрах. Впрочем,
так б ыло не всегда. Кинокрити к И. Свободин вспоминал: " Ему
носили сценарии, чтобы о н их выправлял. За это что-то платили,
но он не п ретендовал на свое имя в титрах . Говорили: " Пойдите
к Фридриху, у него рука мастера". В м аленькой его комнате
стояли ш каф, стол, рваны й диван, оди н стул . . . Кстати, работа Го­
рен штейна над чужим и сценария м и и мела исторический аналог.
Юрий Олеша, когда его перестал и печатать, тоже жил на то, что
п равил чужие сценарии " .
А. Кончаловский в к н и ге " Возвышающий обман " также
вспоминает о сценариях, написанны х Горенштей ном, но отмечен­
ных титрами других сценаристов. Среди н их, например, назван
фильм " Первый учитель". П одводя итоги своей " московской жиз­
н и ", Горенштейн писал: " . . .уезжал на Запад характерно, как бы
1 20

подытожи вая мою жизнь, мою безместну ю жизнь, из чужой квар­
тиры" .
П оки нув Росси ю и посели в ш ись в Берл ине на Иоганн - Ге­
оргштрассе, п исатель, казалось, вырвался на свободу, получ ил воз­
можность публ и коваться в европейских издательствах. Вп рочем,
поначалу вовсе не б ыло ясно, как встретит его Запад, поскольку у
него не б ыло крас и вой " диссидентской " б иограф и и . В послед­
ствии он п и сал: " . . . п р и ехав без " сказк и " , б ез хорошей характер и ­

сти к и истебл и ш мента . . . , не поддержа н н ы й р адиопропагандистам и
и униве рситетск и м и славистам и . . . , я испытал немало трудностей " .

В и юле 1 �82 года, когда конч ился срок п рожи ван ия в " ака­
демических " апартаментах, семья Горе н штейна посел илась в не­
большой скромной трехкомнатной квартире в самом центре За­
падного Берл ина на Зэксишештрассе. Здесь п исател ь жи вет до
сих пор.

IV
З экс и ш ештрассе, как, впрочем, и п рилегающие к н е й ул и ц ы ,
оказалась напол ненной л итературн ы м и ассо ц иа ц и я м и . О т дома,

121

где живет Горенштейн, можно пешком п ройти на соседнюю улицу
В и т т е л ь б а х е р ш т р а с с е , где с о х р а н и л с я к и р п и ч н ы й
заштукатуренный дом - п о современной нумерации дом 5 - где в
1 929 году, незадолго до эмиграции тридцатилетний Э. М. Ремарк
н а п исал свой знамен иты й роман " На Западном фро нте без
перемен". Рядом, на Зэксишештрассе 67 (на месте этого дома,
разрушенного во время войн ы , находится здание 50-х годов) в
1 9 2 1 году поселилась семья Набоковых и жила здесь вплоть до
рокового дня, когда Влади мир Дмитриевич, отец п исателя, был
убит в зале Берл и нской филарм о н и и 2 8 м арта 1 922 года. В
квартире на Зэксишештрассе у Набоковых собирался круг друзей .
Сюда п риходил бывший м и нистр и ностранных дел Временного
п равительства Росси и Павел М илюков, которого отец Набокова
п р и кр ы л собой, когда в н е го стрелял и в зале филармон и и
( подробней о б этом можно прочитать в очерке о Набокове), здесь
б ывали актриса Ольга Книппер-Чехова и режиссер Константин
Станиславски й .
На этой улице можно было встретить тогда и очень замет­
ного, вальяжного, высокого роста господина с тростью - графа
Алексея Толстого, прибывшего из Франции с целью вернуться в
Россию. Он уже был к тому времени автором романа " Сестры" о
трагеди и революции, г ражданской войн ы и эмиграции. Толстой
нередко заходил в гости к своему давнишнему п риятелю Влади­
м и ру Дмитриевичу Набокову. Когда Владим и ра Дмитриевича за­
стрелили, он пришел п роститься с н и м навсегда, а затем нап исал
некролог под названием "Рыцарь", который тогда же опублико­
вала газета " Накануне". " П ро таких людей говорят устаревшее
слово: - Рыцарь . . . , п исал А. Толстой, - Вы, стреляющие сзади , уби­
ваете самих себя. Ваше дело черное, п роклятое. И смерть Набо­
кова лишь с новой силой поднимет сердца на защиту от черных
сил Великомученицы России".
Как видим, Г оренштейн оказался в "эп и центре русской
культуры Берлина давно ушедших двадцатых годов. Недалеко
от дома писателя на Траутенауштрассе 9 находился пансион Ели­
забет Ш м идт, которы й в воспоми нан иях современ н и ков часто
назы вался " Русским домом в Вильмерсдорфе" - здесь в двадца­
тых годах жили в основном русские эмигранты. В 1 922 году в
этом пансионе поселилась Марина Цветаева. Она снимала ком1 22

нату, в которой до нее жил некоторое время Илья Эренбург с
женой. Здесь за короткий срок - всего лишь за два месяца Цветаевой было написано 25 стихотворений, а также эссе о твор­
честве Пастернака " Световой ливень". А в 1 924 году в " Русском
доме" поселился оставшийся в Берлине оди н Владим и р Набоков
(мать с сестрами и братьям и уехала в П рагу). Люби м ы м местом
встреч для м ногих л итераторов, стало кафе П рагер Диле, распо­
лагавшееся также неподалеку, на П рагерплатц. На этой площади
находилась тогда квартира Ильи Эренбурга.
Впоследствии Цветаева вспоминала: " Берлин, Prager Diele
на Pragerplatz. Стол и к Эренбурга, обрастающий знакомыми и
незнакомыми. Оживление издателей, окрыление писателей, об­
мен гонорарами и рукописями".
Если говорить о русской эмиграции 80-х, то, разумеется,
" оживления издателей" или же " обмена гонорарами" в Берлине,
как, впрочем, и во всей Гер мании не наблюдалось, а количество
русских изданий, по в ыражению самого Горенштейна, тогда " рав­
нялось нулю". Однако отсвет прошлой оживленной литератур­
ной жизн и безусловно падал на первые берл инские впечатления
Г оренштейна. Незримый мир наполнял город образами п рошло­
го. " Набоковский Берл и н давно м инул, - п исал он в повести " Пос­
леднее лето на Волге", - но какая-то устойчивость, какая-то не­
истребимость духа чувствуется во всем, может быть потому, что
здесь дух заменяет душу. Точнее, здесь господствует то самое
скрытое единство живой душ и и тупого вещества, о котором го­
ворили с и м волисты".
Горенштейн вспо м инает И . Эренбурга, известного "фран­
кофила", внезапно полюбившего Берлин . " Я не з наю, почему все
эти люди живут в Берли не, - писал Эренбург, - валюта или виза,
э м игранты или экономные туристы? во всяком случае все они
Берлином недовольны и не п ропускают возможности его пору­
гать. Я совсем не хочу ориги нальничать, я боюсь, ты не поверишь
мне, это звучит явно парадоксально: я полюбил Берлин".
Цитируя к н и гу Э ре н бурга " Виза времен и " , Горенште й н
объяснил свое решение навсегда поселиться в Берлине. В памф­
лете " Товарищу М аца - лите ратуроведу и человеку, а также его
потомкам" он писал: " Причина моего п редпочтения Берлина про­
ста и схематич на: при всех п роблемах и трудностях мне здесь
1 24

лучше. С тех пор, как в 1 935-м году " учреждение" конфисковало
киевский родительский дом, новую квартиру я получил в Берлине,
то есть 46 лет спустя. Вот почему сознательно и меркантильно я
п редпоч итаю Берлин. П редпочитал, а теперь, после стольких лет
жизни, также и полюбил. Но полюбил иной, чем Москву, любовью.
Не любовью бродяги-идеалиста, любующегося воробьями на Твер­
ском бульваре, а любовью обывателя и собствен н и ка. Собствен­
ность моя, п равда, невели ка, но все-таки, и мею десять пар хоро­
шей обуви и четыре англ ийских п иджака". Эти слова Горен штей­
на напоми нают зая вление Мандельштама, сделанное им в 30-х
годах не без вызова: "Я люблю буржуазн ы й европейский ком­
форт не только физически, но и сентиментально".
Однако, наверное, самой главной причиной того, что Горен­
штейн п редпочел жизнь в Германии, явился тот факт, что именно
здесь он на.uел, наконец, своего читателя. В 1984 году во Фран­
ции в издан льстве " Галимард" впервые б ыл переведен и опуб­
ликован роман " Псалом", после чего появилась и первая крити­
ческая статья (и, по сути дела, первый серьез н ы й отзыв в печати)
в газете "Ле Монд", написанная авторитетным французски м кри­
тиком Эгоном Райхманом, где автор романа был назван одни м из
крупнейших п исателей современности. За ней последовали ста­
тьи в " Нуовель обсерветор", " Фигаро" и других изданиях - роман
стал событием года.
Популярность Горе нштейна во Франции в 80-х годах б ыла
настолько велика, что на традиционную встречу с деятелями ис­
кусства разных стран, ежегодно проходящую в Елисейском двор­
це, Горенштей н как п редставитель русских писателей дважды
приглашался тогдашним президентом Франции М иттераном - в
1 98 7 и в 1 9 8 9 годах. Всего во Ф ран ци и вышло восем ь к н и г
Фридриха Горен штей на.
В Герман и и первой публикацией п исателя я вился роман
Искупление"
(написан в 1 96 7), напечатанный в издательстве " Люх­
"
тергант" в 1 9 7 9 году - до п риезда автора в Берлин. Затем - с
большим переры вом - в девяностых годах издательством " Ауф­
бау" было опубликовано семь книг Горен штейна, издательством
" Ровольт" - три. Среди них и п роизведения, написанные уже в
Берлине на Зэксишештрассе: повести " Улица Красных Зорь" ,
" Последнее лето на Волге", пьеса " Детоуби йца", рассказы, а ро1 25

ман " Летит себе аэроплан" о Марке Шагале издавался на немец­
ком языке три раза.
До сих пор шла речь о переводах книг Горен штей на на
немецкий и французский языки. П ервая его к нига на русском
языке была опубл и кована в США в 1 984 году в издательстве
" Эрмитаж" . Это был роман " Искупление". Кроме того, Горенш­
тейн публиковался в эми грантской русской п рессе - чаще всего
в журналах " Континент" у Максимова, " Время и мы" у Перельма­
на, " Грани" у Владимова, " 22" у Воронелей и в берлинском жур­
нале " Зеркало Загадок". В основном же книги Горенштейна на
русском языке издаются в настоящее время в Нью-Й орке в изда­
тельстве " Слово", где сейчас публикуется роман-пьеса " Хроники
времен И вана Грозного".
Разумеется, перечисленные выше издания автора не отра­
жают истории его трудного продвижения к ч итателю, но все же в
какой-то мере с видетельствуют о том, что западны й ч итатель
принял творчество Горенштейна.

v
А " московск и й критический Ол и м п" (выражение ленинг­
радского критика И н н ы П руссаковой) л ибо молч ит о Горенш­
тейне, либо изредка выражает недовольство, поскольку, по выра­
жен и ю И. П руссаковой, российские критики полагают, что " у н их,
в Москве, горенштейны стадам и ходят, девать некуда".
Так, например, несколько московских критиков обви н или
Горенштей на в том, что он не знает и не понимает российской
действительности, что, по их мнению, в большей мере п роявилось
в его повести " П оследнее лето на Вол:е", написанной уже в Бер­
л ине. Один из критиков возмущался: " Оказывается, герой не про­
сто п рощается с Волгой и Россией, но по ходу дела пытается
разгадать загадки русской душ и и истории ... ", а другой критик
также воскли кнул: " Филосовствует наш автор вволю. Горенш­
тей н бьется над разгадкой русского национального характера,
как над кроссвордом". По его мнению, например, сцена в столо­
вой в повести " П оследнее лето на Волге" представлена натура­
листичн о и, кроме того, демонстрирует " оголен ную концепцию
автора"
1 26

Русские трактиры, как известно, одна из излюбленных тем
Ф. Достоевского. В романе " Подросток" Версилов п ризнается:
" Я люблю и ногда от скуки, от ужасной душевной скуки ... захо­
дить в эти клоаки ... все до того пошло и п розаично, что гран ичит
почти с фантастическим". В подобных заведениях завязы ваются
беседы и знакомства, за отталкивающей оболоч кой пришелец (ав­
тор или лирически й герой ) прозревает, как говорил старец Зоси­
ма, " м и ры и н ые", а главное, ставятся вопросы, над которы м и, по
словам Тютчева, "сотни, тысячи голов" из поколения в поколение
" кружилися, и сохли, и потели".
В повести Г оренштейна в маленьком приволжском городке
герой или повествователь (в этом рассказе авторские п рава в
создании текста переданы главному герою - персон ифици рован­
ный повествователь являетс я одн и м из персонажей произведе­
ния) случаi-�н о заходит в столовую под названием " Блин ная" .
Грязная и п �'окуренная, она напомнила ему высказывания некое­
го серба-путешествен н и ка, потрясен ного когда-то атмосферой
русского трактира, где, как и четыреста лет назад, сидят "люди
мелкого счастья", " лаком ы на питье" , " где место и посуда свинс­
кого гнуснее". Однако рассказчи ка обескураживает не пошлость
и прозаичность заведения, а именно отсутствие логики, а стало
быть, и смысла происходящего. В таком притоне с его пьяным
угаром, непременной поножовщиной и ежеднев н ы м и кровавым и
драками должно отталк ивать абсолютно все, в том ч исле и каче­
ство приготовляемых блюд.
Однако " ф и рм е нное блюдо" заведе н и я п од наз ван и е м
" Блинная" п ревзошло вся кие ожидания рассказчика: " В лучших
ресторанах не ел я таких блинчиков, обжариваемых до румяной
корочки, с тающим во рту фаршем из рубленных вареных я иц,
риса и мяса. Зачем жарили здесь эти блинчики? Зачем их пода­
вали на заплеванные столы или на с м радные вонючие скатерки?
А если уж подавали, то отчего не вымыли помеще н ие, не посте­
лили хрустящие белоснежные скатерти, на которых таким блин­
чикам место? В этих чудесных блинч и ках на грязных скатертях
была какая-то достоевщина, какой-то гоголевски й шарж, какая­
то тютчевская невозможность понять Россию умом ".
В романе " Псалом" также, как и в " Последнем лете на
Волге", есть сцена в чайной, где концепция автора достаточно
127

очевидна: " Но обращал л и он (Дан, Аспид, Антихрист - М. П.)
свой взор внутрь народной чайной, повсюду были тем ные головы
отступн и ков, и на унылых лицах не было ни тен и лиризма, на
наглых - н и тени величия, а на добрых - н и тен и ума. Обращал ли
он свой взор вне народной чайной, и за окном являлась та рос­
сийская, осен няя, провин циальная безнадежность с мокрыми то­
полям и у дороги, с собачь и м лаем, с двумя - тремя м и гающими
вдал и огонькам и, что хоть закричи, хоть заплачь ... ".
" Обозреватели", критикующие " Последнее лето на Волге" ,
отказывают Г оренштейну не только в праве понять, но и в праве
анализировать русскую действительность и русскую душу. П ри
этом в их текстах просматривается все тот же упрек, который в
свое время В. Розанов бросил в адрес Мережковского: " без еди­
ной складочк и русской души". Надо сказать, что Розанов дога­
дался о неспособности Мережковского понять " русскую душу"
(!) по его походке. В статье с характерным названием " Среди
и ноязы ч н ых" он записал тогда: " Так, именно ток, русские н и­
когда не ходят! н и один ! ! " И менно в "старокультурных п ри ме­
сях", н аличие которых выдавал а походка Мережковского, Роза­
нов усмотрел причину его успеха за грани цей: " И здесь лежит
большая доля причины, - писал Розанов, - почему он так туго
прививается на родине, и так ходко, легко прививается на Запа­
де . . . Что бы ему стоило. . . всею силою души отдаться западной
культуре, " отряся п рах с ног" от своей родины ... ".
П р имерно так же, как Розанов объяснил заграничный успех
Мережковского, московские " обозреватели " истолковали тот факт,
что творчество Горенштейна, как и м кажется, " ходко и легко"
прививается на Западе, где его книги переводят, издают и ч итают.
Московские " обозреватели " , требующие от автора позитивного
начала и оптимизма, разумеется, уступающие Розанову, как в общем
уровне культуры, так в и мастерстве, но опирающиеся, как и он, на
российскую националистическую традицию, стали персонажами
п амфлета Горен ште й н а " Товарищу Маца - литературоведу и
человеку, а также его пото м кам", написанного в 1 99 7 году и
опубл и кованного в берлинском журнале " Зеркало Загадок".
-

1 28

VI
Пора, наконец, разъяснить ч итателям, что человек со стран­
ной фамилией Маца - это литературовед, реально существовав­
ший в " каменном веке п и шущих машин "Ундервуд" и двукрылых
аэропланов", подвергшийся в 1 9 3 1 году "литературно-политичес­
кому" разбою со сторон ы "замечательных литературоведов-из­
вращенцев", "эрудированных доносителей, принципиальных дро­
бителей черепов". В условиях классовой борьбы (!) он был обви­
нен в вел икодержавном шовинизме.
Горенштейн в п роцессе написания своего памфлета пола­
гал, что товарища Маца давно уже нет в живых. Каково же было
его удивление, когда Е. Эткинд сообщил ему, что "глубокий ста­
рик" жив и п роживает в к вартире того самого писательского
дома у метро "Аэропортовская" и именно во втором подъезде,
нескольки м жителям которого писатель бросает вызов в конце
памфлета: "А стреляться хотите - что ж, выходи, " Некто", мосье
Дантес второго подъезда, квартиры не помню, писательский дом
у метро "Аэропортовская " . Будем стреляться. Н о на газовых
пистолетах. Пусть вместо крови текут слезы".
Автор бросил здесь вызов не товарищу Маца, а тому "лите­
ратурному истеблишменту", который, как писатель сообщает в своем
памфлете, п репятствовал реализации его книг не только в офи­
циальной подце нзурной печати, но даже и в самиздате, ибо здесь Горенштейн указывает на обстоятельство в истории совет­
ской литературы, изучение которого - дело будущего - литерату­
ра самиздата также была подцензурной. Однако это была и ная,
неофициальная цензура, опиравшаяся на личные связи и круго­
вую поруку в среде полулибералов хрущевской оттепели. По­
скольку авторитет "самиздата" был достаточно вели к и поддер­
живался на Западе, "не пропустить" п исателя в "сам издат" озна­
чало нанести ему порой гораздо больший урон, чем тот, на кото­
рый была способна тоталитарная система. Что же касается пос­
ледней, то сотрудники "уч реждения" не могли не понимать этой
ситуации и, возможно, использовали ее в своих целях.
Большинство совреме н н ых критиков, говорит Горенштейн,
(а о н назвал в памфлете несколько имен недовольных "обозре­
вателей") это "вылезшие из всех углов из завхозов и секретарш
1 29

или из отделов п исем трудящихся литературные обозреватели, а
то и п росто из неведомых щелей графоманствующие иронисты,
шутн ики и полушутни к и . . . ". Автор отдает себе отчет в том, что
такие о п поненты не достойны дискуссии и что даже " полузабы­
тый в п ылу памфлетных батали й товарищ Маца, литературовед и
человек, наивный п ролетарский великодержавник ... " выигрывает
на их фоне. Похоже, что " досаждавшие так долго элементали"
явились, скорее, поводом для дискуссии " с личными этюдами и
мемуар н ы м и раз м ы шлениями " .
Что же касается Василия Розанова, ставшего также одн и м
из персонажей памфлета Горенштейна, т о провидение неожидан­
н ы м образом распорядилось с судьбой его очерка о путеше­
ствии по Волге под названием " Русский Нил".
В 1 992 году очерк " ходко и легко привился на Западе"
(вы ражен и е Розанова) и оказался опубли кован н ы м на немецком
язы ке в Берл и н е в издательстве " Ровольт" под одной обложкой
с повестью " Последнее лето на Волге" Фридриха Горенштейна.
Книга о двух путешествиях двух русских л итераторов по Волге
(одно - 1 90 7 года, другое - 1 98 0-го) называется " П рощание с
Волгой" ( " Absch ied vоп der Wolga") .

Vll
Герою повести " Последнее лето н а Волге" " черной волж­
ской ночью во время путешествия на катере приснился сон о
" манящей загранице". Он оказался в неведомом городе со стран­
н ы м названием Ч имололе. " Несуществующий заграничный город"
был полон сытого довольства и благополуч ия. И несмотря на то,
что Ч имололе, вследствие сна, был невесомым, лишенным конк­
ретности, захотелось уйти в это небытие, настолько мучительно
б ыло существовать в реальном м и ре. " Где ты, Чимололе", - с
надеждой воскл и кнул герой.
Сон в этом дуалистическом рассечении жизни очень ско­
ро перешел в я вь: герой после путешествия по Волге поселился
в загран ич ной непосредственной реальности, в Берлине, полном
такого же изобилия, сытости и довольства и , как ему показалось
вначале, без муч и тельных русских вопросов и проблем. " Я иду в
равнодушно-вежл ивой толпе, м и мо до жути ярких витрин, мимо
1 30

сидящей за столи ками избалованно-п ривычной публики ... С ытость
и покой даже в ухоженных уличных деревьях".
Город, по которому п рогуливался автор, жил какой -то на­
сыщенной сокровен ной, неведомой жизнью. " В Берлине жарко.
Тридцать градусов, душн ы й вечер. В окнах полураздетые женщи­
ны в н ижнем белье, полуголые мужч и н ы . . . Выхожу погулять и
встречаю немца-соседа" .
Всякий раз, завидев автора, сосед, по-видимому упражняясь
в русском язы ке, заговаривал с н и м, п реподнося весьма любопыт­
ный набор слов, составляющи й цел ы й ряд " персонажей" русской
драмы, а заодно и немецкое " клише" на тему " русский вопрос":
" Водка Тай га Вол га ... Господин, прости ... Братья Карамазов ... " .
Немец-сосед напомнил герою о том, что о т русских п роблем ему
не удастся скрыться и в " манящей загранице" с ее фантастичес­
ким городом Чимололе. " А наши проблем ы вросли нам в тело,
наши п роблемы вросли нам в мясо, и отодрать их можно только
с мяс ом " , - заключае т он.
Герой повести осознает, что и здесь, в Берлине у него за
спиной все та же всепоглощающая тай га, бесконечная Волга "гео графический", как говорил Чаадаев, фактор Росси и - и роман
" Братья Карамазовы" с е го софистическими кульбитами вокруг
" последней исти ны," не достигающими, однако, и " краешка исти ­
н ы " . Повест вователь идет по вечернему Берл ину, сворач и вает с
нарядной ул ицы, улицы мечты и обмана, к каналу, где древний
хаос п ритаился на время, а само время отступило. На берегу
прохладней, и " прогуливается влажный, речной, совсем волжский
ветер" .
Здесь, у канала с его осязаемыми " волжскими" ассоциаци­
ями, столь неожиданно прим и ряющими Запад и Восток , вдруг
наступает долгожданный покой: " В такие благие м инуты хочется
верить в чудотворные силы, хочется верить, что рано или поздно
тай н ы нашего спасения будут нам возвещены".
•..

..•

Vl l l
Роман Горе нштейна " Л етит себе аэроплан" - свободная
фантазия по мотивам жизн и и творчества Марка Шагала - написан
131

в Берлине на Зэксишештрассе. Главный герой - художни к Марк
Шагал - дважды поб ы вал в Берлине. П ервая выставка его картин
состоялась именно здесь накануне Первой м и ровой войны.
В книге " Моя жизнь" Шагал не задержал своего внимания
на столь важном событии в его жизни - п ребывании в Берлине
во время открытия выставки. Г оренштейн рассказывает об этом
факте творческой биографии художн и ка с момента прибытия его
из Фран ции на поезде к зданию берли нского вокзала, где уже
ощущалась атмосфера надви гающейся катастрофы: "Серый бер­
л и нский вокзал содрогался от м ноголюдного топота. Сплошным
потоком шли мобил изован н ы е солдат ы " , Встречающий его на
вокзале организатор выставки Рубинер не советует Шагалу воз­
вращаться в Россию, куда тот собирается на три месяца. "Три
месяца! - усмехнулся Рубинер, - Кто знает, что будет через три
месяца. Похоже, Европа вступает в войну. Безумие возобладало.
Значит, безумие возобладало и внутри нас. У Рихарда Демеля в
его поэме "Два человека" сказано: " Я так еди н со своим м и ром,
что без моей воли н и оди н воробей не упадет с крыши".
Выставка Марка Шагала состоялась в небольшом помеще­
н и и редакции газеты " Штурм", и на открытии ее вечером собра­
лось м ного народа. " Пили, курили, ч итали стихи . ... Н о в передней
было тихо, и какой-то молодой человек говорил другому: "Всю­
ду еврейское влияние. Все Галереи в Берлине заняты евреями".
Рубинер в это время ч итал стихи о том как "огненный зонтик
неба раскрылся над головой, " и в это время за окном раздался
грохот. " П о П отсдамерштрассе двигалась артиллерия. Сытые
огромные лошади тащили орудия, на солдатах были тяжелые каски.
"Ци вилизация кончается, - сказал Вальден, держа в руке
стакан конья ка, - разум больше не пригоден для жизни, надо
жить и нтуицией".
В романе Горенштейна в то время, как п роходила выставка
Шагала, в другой галерее на Байеришерплатц, принадлежащей
члену антисемитской народной партии Беклю, открылось заседа­
ние парти и . Было м ного речей торжестве н н ых и официальных
во славу ч и стоты немецкой нации. Некий профессор Венской
акаде м и и сказал: " Посмотрите на эти картины, господа. В них
духи, бл изкие к природе, земле. В них хранится старая вещность
немецкого истинного натурал изма . . .
1 32

Среди висевших на стенах картин была и акварель моло­
дого мюнхенского художника Адольфа Гитлера".
Так, накануне nервой м и ровой войн ы в галерее на Байери­
шерnлатц возн икла вдруг тень, брошенная в будущее - nредзна­
менование другой м и ровой войны - второй на счету у " века-убий­
цы" (выражение Горенштейна) или, как еще раньше сказал Ман­
дельштам, " века-волкодава".
Шовинистская экзальтация, захлестывающая Германию, ох­
ватила и обществен н ы й трансnорт. Так за недостаточн о nрояв­
ленный словесный nатриотизм Рубинер и Шагал были выдворе­
н ы nассажирами из трамвая. Находясь в состоянии коллективно­
го экстаза, nассажиры, кондуктор, а также вагоновожаты й хором
заnели: " И н дер хаймат, ин дер хаймат, да гибтс айн видерзейн . . . ".
" Поющий трамвай унесся" , - nишет Горенштейн, и эта авторская
ремарка также становится тенью, брошенной в будущее. " По­
ющий трам вай " nревращается в символ, неотвратимое знамение
грядущей ди ктатуры.
Во второй раз Шагал со своей семьей уезжал в Берли н из
России уже в качестве эмигранта, разделив участь сотен тысяч
людей, изгнан н ых революцией на "смену вех " . В nоезде Шагал
вновь стал жертвой коллективного nения. О н робко n ытался ути­
хоми рить громоглас н ы й хор, сказав, что у него маленький ребе­
нок. " У нас в Германи и свои nорядки, - сказал кондуктор, - м ы не
можем nрисnосабливаться к иностранцам. - И, nроходя м и мо ве­
селой комnании, nодхватил n риnев:
- Хеу-о, Реу-о, Реуо-Реуо-Реуо.
- За дух военного товарищества, - сказал толстый мужчина
и nоднял откуnоренную банку с n ивом. - Скоро все станет иначе.
Возродить Герман и ю могут только рабочие. Немецкий социа­
лизм . . . ". Затем nоследовали события, несколько наnоминающие
сцену с коллективны м nением в рассказе Набокова "Облако, озе­
ро, башня".
Наnом н и м ч и тателю, что в рассказе Набокова русск и й
эми грант Василий И ванович выи грал в Берлине увеселительную
nоездку. Однако, уже в nоезде выясн илось, что л юбоваться
к расота м и n р и роды е м у не n ридется, n оскол ьку участн и кам
мероnриятия были выданы н отные листки со стих ами и б ыло
необходимо nеть хором:
1 34

Распрост и с ь с пустой тревогой ,
П ал ку толстую воз ь м и
И шага й б ол ь шой дорогой
В м есте с доб ры м и л юдь ми .
П о хол м а м ст ран ы род и м ой
В м есте с добр ы м и л юдь м и ,
Б ез т ре вог и н ел юд им ой ,
Без со м нен и й , черт воз ь м и .
К и ло м етр за к и л о м етро м
М и -ре-до и до-ре- м и
В м есте с солн це м , в м есте с ветром ,
В м есте с добр ы м и л юдь м и .
Надо сказат ь, ч то и стор и я Васил и я И ванов и ча заве р ш и ­
лас ь п еч ал ь но. За недостаточ но п роявленную акт и вность в кол­
лект и вно м отды хе он б ы л жестоко и з б и т. " Как тол ь ко сел и в

1 35

вагон и поезд двинулся, его начал и изби вать, - били долго и
изощренно".
В случае с Шагалом обошлось без рукоприкладства - шел
только 1 922 год. Оди н из пассажи ров, некто с большими кайзе­
ровс к и м и усами, отнял у Шагала к н игу (это был томик стихов
Тютчева) и выбросил ее в окно.
"- З и н ген, - сказал он пьяно, - ин Дойчланд але зинген
дойче л идер.
- Я не умею петь немецкие песни, - сказал Шагал, стараясь
глядеть м и мо угрожающих пьяных глаз.
- Но так ты можешь, юде. - И он п ропел бессмысленный
п р и пев.
- Й ого, Цо-го, - запинаясь, повторил Шагал
- Гут, хорошо ты это делаешь! - засмеялся усатый. < ... >
- Скоро м ы всем покажем нашу силу, - говорил толстый, - и
французам, и евреям , и капиталистам, и ш иберам. В Мюнхе}iе в
"Альтен Розенбаум" на Хорренштрассе я слы шал оратора Адоль­
фа Гитлера. Он сказал: "Долой засилье процентного рабства и
еврейс кого капитала".
Между тем , в Берл и н е Шагала ожидали полотна, оставле:н­
ные еще после выставки 1 9 1 4 года, и, кроме того, он надеялся на
поддержку берл и нского друга Рубинера. Однако, на вокзале "дм
Цоо", куда поезд прибыл рано утром, среди встречающих Руби­
нера не оказалось. Он умер незадолго до приезда Шагала. Встре­
чающий его Вальден не может понять, как можно променять ре­
волюцион ную Росси ю на " мещанскую Европу". Эти м же вечером
о н и встречаются в популярном в среде художественно-артисти­
ческой берл инской боге м ы "Романише кафе", которое находи­
лась тогда на центральной ули це в Берли на Курфюрстендаме,
недалеко от Виттенбергплатц. Атмосфера кафе была типична для
артистической обстановки того времени: "В " Романише кафе"
певец и певица, оба в черных фраках и цилиндрах, П€ЛИ модный
шляге р " Ш варце Сония". За столиками сидели мужч ины и жен­
щины богемного вида. Трудно было понять, кто из них п исатель
или художник, а кто просто спекуля нт или проститутка".
Вальден сообщает Шагалу о том, что несколько дней на­
зад он сидел в этом кафе с Маяковским, который, в отличие от
Шагала, не собирается покидать Россию. " И менно Москва указы1 36

вает н ам, б е рл и н цам , истинн ы й путь. Мая ковск и й о щути л это . . .
М ая ковс к и й н а п ис ал : " С к воз ь в ильrел ь мов прол ет Б ра н д ен бур гс­
к и х ворот п ро йдут бе рл инс к ие рабоч ие , в ы и грав ш ие б и т ву. Р аб о­
"
ч и й Б е рл и н п ро тя ги ва ет М ос кве р уки . Ш а га л п ы т а етс я возра­
жат ь , о н говор ит , что не л ю б ит ш ума и кр иков , м ит и н гов и люде й ,
у п равляю щ и х ис кусст вом. " О н и т р ебую т себе в расп оряжен ие
вес ь м и р , я же м ечт аю о како й - н ибуд ь комна туш к е в П ар и же , гд е
"
мож н о б ыло б ы п о ст ав ит ь ст о л , кровать и мол ь б е р т . Ш а г ал
м ечт ает об усто й ч и вости , одн ако ему предстоит е ще дол ги й п ут ь
ск ита н и й и л и ш ени й в Е вро пе а пок ал и птическ ого в е ка.

IX
Зэк си ш е штра ссе , н а кото рой живет Фр идри х Гор ен ш те й н ,
за ст ра и валас ь , в осн о в н о м , в н ачале века, когда Б е рл и н , как и
м н ог ие друг ие е вро пе й с к ие го рода, переживал подъе м ст ро ител ь­
ст ва, что от раз и ло с ь в н а п ряженной борьбе а рхите к тур н ых сти ­
ле й - экл е кти ки, р ет роспе кти в и з ма и модерн а . Т ак же хао ти ч н о

137

была тогда застроена и Зэксиwештрассе. Выглядела она весьма
нарядной и фешенебельной.
К сожалению, многие ее здания были разрушены во время
массированных налетов авиации союзников в 1 944 году. посколь­
ку неподалеку располагались многочислеRные административные
учреждения национал-социапистов, в том числе и

"SS".

В конце

1 950-х и в начале 1 960-х ГОАОВ она была восстановлена, но те­
перь уже застроена аккуратными крупнопанельными зданиями,
комфортабельными, однако лишенными архитектурной индиви­
дуальности. Впрочем. новая застройка не лишила ее колорита и
фешенебельности - несколько здани й стиля "модерн" на ней
сохранилось.

И

в самом деле, .сытость ощущается во всем, даже

в ухоженных деревьях".
В доме на Зэксишештрассе в течении семи лет создавал ись
"Хроники времен Ивана Грозного" (роман в 1 6-ти действиях, 1 3 5
сценах). Восьмисотстраничный роман издается в Нью-Йорке в
издательстве "Слово".
*

*

*

Роман Горенштейна .Место" состоит из четырех частей и
эпилога, названных соответственно: "Койко-место", "Место в об­
ществе", "Место среди жаждущих", " Место среди служащих" и
"Место среди живущих'". Можно предположить, что и сам п иса­
тель, оставив Россию, приобрел. наконец, именно в Берлине "мес­
то среди живущих". И хотя Горенштейн заявил в

памфлете, что

полюбил Берли н любовью обывателя, думается, судя по его по­
вести "Последнее лето на Волге", что это не совсем так. Вероят­
но, и к Берлину можно было бы отнести слова из эпилога романа
" Место" о Ленинграде:

"ХХ веку так и не удалось покорить этот

город, и когда посмотришь из окна на его вид, на его знаменитые
и не знаменитые, но столь же строгие строения, то создается
впечатление, что нынешнее поколение здесь не господствует, как
в Москве и и н ых городах, а лишь присутствует проходя ми мо, чтоб
лет через пятьдесят исчезнуть в небытии". Наполненное литера­
турными ассо1�1иациями п рошлое Берл и на и присутствует незри­
мо, и обязывает. Здесь, в Берлине, как п исал Гете, "Насущное от­
ходит вдаль, а давность Приблизившись приобретает явность".

1 38

Наполняясь образами прошпого, город приобретает исто­
рическую перспективу. Можно подойти к .Русскому дому в Виль­
мерсдорфе" в надежде окунуться в незримый мир прошлого, об­
наружив, как сказал бы А. Блок, .виденье, непостижимое уму". В
этот подьезд входили когда-то Набоков и Эренбург, в этом доме
жила Марина Цветаева. Здесь, может быть, у этого окна она напи­
сала стихотворение " Берлину":
Дождь убаюкивает боль.
Под ливни опускающихся ставень.
Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль
Копыта - как рукоппесканье.
Поздравствовалось - и спилось
В оставленной зпатоэарной,
Над сказочными из сирот
Вы смилостивились, казармы.
Берлинский дождь убаюкивал боль пережитых ею лише­
ний. "Мачеха российских городов• предоставила приют "сказоч­
ным сиротам" из России. Однако, в стихотворении Цветаевой нет
покоя и уверенности, и потому опускаются перед нею глухие бер­
линские ставни, и она остается одна перед лицом грядущих исто­
рических катаклизмов и бед двадцатого века.
"Жизнь повторяет жизнь, судьба подражает судьбе, как день
повторяет день, а ночь подражает ночи... Что есть бытие как не
повторение и подражание... День сменяет ночь, а ночь сменяет
день". ("Псалом"). Утром надо встать и писать дальше новый
роман - таков повторяющийся ритм писательской судьбы.

1 39

DIE MUSEN
DER
STADT
Mehrmals erlebte
die russische Gesellschaft
Minuten des genialen Lesens im Herzen
der westlichen Literatur.
So hatte Puschkin und mit ihm
seine ganze Generation Chenier gelesen;
so las die darauffolgende Generation die Generation Odoewskis Schelling, Hoffmann und Novalis...
Heute hat der W'ind die Seiten der Klassiker
und Romantiker umgeschlagen,
und sie haben sich gerade an der Stelle geöffnet,
welche die Epoche
am meisten braucht

Ossip t1andelstam. Über die Natur des Wortes"
„

AN DEN
DEUTSCHEN LESER

Dieses Buch widmet sich dem kulturellen, vor allem dem
literarischen Leben Berlins. Sein T itel - „Die Musen der Stadt" - mag den
russischen Leser und vielleicht manchen deutschen an zwei andere in St.­
Petersburg erschienene Bücher erinnern, welche einen identischen T itel
trugen und das gleiche T hema behandelten. Dies waren „Die Stadt der
Musen" von !;.. Gollerbach und „Die Stadt der Musen" von G. Bunatjan
über literarische Orte der Stadt Puschkin, vormals Zarskoje Selo.
Im Vorwort zu ihrem Buch bemerkte G. Bunatjan, daß die Anna
Achmatowas Zeile „Hier so viele Lyren an die Zweige gehängt„." durchaus
als Motto für eine Erzählung über die literarischen Gedenkstätten einer
Stadt dienen könnte.
Der vorliegende Sammelband von Essays ist jedoch nicht „Die Stadt
der Musen", sondern „Die Musen der Stadt" betitelt. Und diese Inversion
des T itels und des Genres ist nicht zufällig, denn im Vordergrund steht
hier nicht die Stadt Berlin selbst, an deren berühmten Lindenzweigen
unzählige Lyren hängen. Es geht vielmehr um einzelne, willkürlich erwählte
Musen, die Berlins „blaue Abenddämmerung" einst besuchten.
Das Schicksal und das Schaffen der sechs hier vorgestellten
Schriftsteller waren oder sind mit der deutschen Hauptstadt verbunden.
Diese Vertreter verschiedener Länder - Deutschlands und Rußlands - und
weit auseinander liegender Epochen vereint, so scheint es auf den ersten
Blick, lediglich - um mit Andrej Bely zu reden - die „Lokalisation" an einem
gemeinsamen „mathematischen Punkt" Berlins.
Diese Gemeinsamkeit ist jedoch mehr als formal. Isaak Berlin hat
zu Recht darauf hingewiesen, daß „der Auftritt Rußlands auf der
europäischen Bühne" vor allem in der Zeit der Blüte der deutschen
Romantik erfolgte. Sowohl für die Schicksale der deutschen Romantiker
Heinrich von Kleist und E. T. A. Hoffmann als auch für die der russischen
Schriftsteller Iwan Turgenev, Fjodor Dostojevski, Vladimir Nabokov und
Friedrich Gorenstein ist die Stadt, die mitten auf dem Wege von
Westeuropa nach Rußland und aus Rußland in den Westen liegt, von
herausragender Bedeutung. So ist es kein Zufall, daß für Fjodor
14 1

Dostojewski, obwohl er nur für kurze Zeiten hier abstieg, die preußische
Hauptstadt zum zentralen Symbol seiner Philosophie vom Ost-West­
Gegensatz und so eine ähnliche Rolle spielte, wie für Lev Tolstoj seinerzeit
Luzern.
Während die deutschen Romantiker, Jean-Jacques Rousseau folgend,
die Natur der Zivilisation gegenüberstellten, zurück zur Natur riefen und
allein in ihr den universellen Wertmaßstab sahen, wurde diese Idee in der
russischen Literaturtradition auf eigene Weise wahrgenommen, verarbeitet
und transformiert. Die Vorstellung vom Gegensatz zwischen Natur und
Gesellschaft, Sinnlichkeit und Verstand - diese eigentümliche „Importware"
- hatte sich in Rußland schnell ausgebreitet und wurde in den alten Diskurs
von „Slawophilen" und .Westlern" eingebettet. Dies ist das genetische
Band ästhetischer Weltanschauungen, welches sich von den deutschen
Philosophen und Literaten Friedrich Schelling, August und Friedrich
Schlegel, Heinrich von Kleist und E. T. A. Hoffmann zu solchen russischen
Romanciers, wie Fjodor Dostojewski oder Lev Tolstoj zieht.
Berlin ist in den Werken von allen in diesem Buch vorgestellten
Autoren gegenwärtig. Es erscheint als reale und sichtbare Schaubühne bei
Hoffmann, Kleist, Nabokov und Gorenstein, oder als „Seitenbeleuchtung".
als geistige Heimat in dem Roman „Rudin" von Turgenew. In den
„Dämonen" von Dostojewski verspürt der Leser seine in die geistige
Dimension verbannte Gegenwart, auch wenn die Handlung dieses Romans
in tiefer russischer Provinz spielt. Ausgerechnet in der preußischen
Hauptstadt verbrachte eine der Zentralfiguren der „Dämonen", Stepan
Trofimowits_ch Werchowenskij �eine Jugend. Gerade dort lernte er
Warwara Petrowna Stawrogina kennen, welche ihm angeboten hatte, die
Stelle des Hauslehrers ihres Sohnes in einer russischen Provinzstadt
anzunehmen. Aus dem Roman wissen wir, welche verheerenden Folgen
seine „liberale" Lehrtätigkeit hatte. Der junge Stawrogin wurde später
zum „dämonischen" Haupthelden der ganzen Geschichte. Nicht zu
übersehen ist die Anspielung Dostojewskis auf die geistige Kontinuität,
die sich als unsichtbarer Faden von den schrecklichen Ereignissen im tiefen
Rußland zu der vermeintlichen Quelle des Unfugs - ins Berliner Ausland
zieht.
Bemerkenswert ist, daß ebenfalls V. Nabokov - nicht nur ein
„Literaturpraktiker", sondern auch ein die beschriebene Tradition der
Gegenüberstellung von Ost und West betrachtender „Literaturtheoretiker"
- der 1 5 Jahre in Berlin verbrachte, diese Tradition selber fortsetzte.
142

Während aber Dostojewski im geistigen Leben Rußlands das Schimmern
des verlorenen Paradieses sah, erhält sie für Nabokov einen anderen Sinn.
Das T hema „Rußland" wird in seinem literarischen Werk in das
T hema „Kindheit" umgewandelt. Auf diese Weise bleibt das verlorene
Paradies Nabokovs, wie das von Dostojewski auch, in Rußland lokalisiert,
nun aber im untergegangenen vorrevolutionären Rußland seiner Kindheit
und frühen Jugend, in einem Rußland, das Nabokov wiederum dem Westen
gegenüberstellt, dem Ort seiner Emigration. So wird die Vertreibung aus
dem Paradies zum Zentralmotiv des Romans „Andere Ufer".
Wladislav Chodasewitsch nannte _das Berlin der zwanziger Jahre,
als Hunderttausende russischer Emigrantefl hier lebten, die „Stiefmutter
der russischen Städte". Dieses T hema setzt der heute in Berlin lebende
Schriftsteller Gorenstein in seinen Werken fort. Turgenew, Dostojewski
und Nabokov folgtmd befaßt er sich mit dem russischen Ost-West-Diskurs
auf eigene W�ise.
Abschl.eßend kann man sagen, daß die russische Literatur des 1 9
und 20 Jahrhunderts in einer ständigen Polemik mit der deutschen
Literaturtradition stand, ja aus dem Stoff dieser Polemik aufblühte. Nicht
zuletzt haben wir das gerade den Musen Berlins zu verdanken.
Eine vollständige deutsche Übersetzung aller Essays dieses Buches
kann ich dem Leser leider nicht anbieten. Im Anschluß des Bandes befinden
sich ein Essay über Fjodor Dostojewski (übersetzt von Sergej Gladkich)
und eine Kurzfassung des Essays ,Worte, Worte, Worte ... " über Iwan
Turgenew (übersetzt von Matthias Schwartz). Was nun den „Berliner
Erzähler" betrifft, wie Balzac einst E. T. A. Hoffmann nannte, so findet der
Leser einen Auszug aus dem russischen Text (übersetzt von Matthias
Schwartz) - eine Wanderung durch Hoffmanns Novelle „Die Brautwahl"
auf den Straßen des alten Berlins - sowie ein Fragment meines Essays über
Nabokov (übersetzt von Eva Charlotte Buhr). Ich hoffe, daß sich später
die Gelegenheit findet, dem deutschen Leser den Sammelband vollständig
übersetzt zu präsentieren. Abschließend möchte ich einen herzlichen Dank
Nina Gebhardt, Friedrich Gorenstein und Matthias Schwartz aussprechen.
Für meine Arbeit an diesem Buch waren ihre Ratschläge und
Literaturhinweise sehr hilfreich.

143

„ICH HABE BERLIN
UNRECHT GETAN...

"

Teufel noch eins - dachte ich, - wir haben
auch den Samowar erfunden ...
wir haben Zeitschriften„. man macht bei uns
Sachen für Offiziere„. wir haben„.

Fjodor Dostojewski. „Winterliche
Notizen übersommerliche Eindrücke"
Wie schwer ist's mir ums Herz! Es legt sich finstre Nacht
Über den Westen fern, im lande heil'ger Wunder.

AlexejChomjakow

Fern von Berlin
Seit seiner Kindheit träumte Dostojewski von einer Europareise:
„... Es drängte mich dorthin beinahe seit meiner frühesten Kindheit, wenn
ich an den langen Winterabenden, des Lesens unkundig, mit offenem Mund
und ersterbend vor Entzücken und Grauen, den Eltern zuhörte, wie sie
zur Nacht Romane von Radcliff vorlasen, von denen ich dann phantasierte
im Schlaf und Schüttelfrost." Ihn ergriff, nach eigenen Worten „ein
unstillbarer Durst... nact-, Ortsveränderung", nach einer ebensolchen, von
der Puschkin im „Eugen Onegin" schrieb:
Drum war er, stumpf vor Unbehagen,
Auf Ortsveränderung bedacht
(Ein Kreuz, das manche willig tragen,
Obschon es viel Beschwerden macht).
Das Schicksal verfuhr jedoch auf eine äußerst überraschende Weise
mit dem Liebhaber von „Ortsveränderungen", es schickte ihn auf Reisen,
doch nicht in den Westen, sondern in den Osten. „Das Kreuz, das manche
willig tragen" erwies sich als ein unfreiwilliges und schweres für ganze
zehn Jahre.
145

Am 24. Oktober 1 849 um Mitternacht, als die Glöckchen der
Turmuhr der Peter-und-Paul-Festung „Heil Dir..." bimmelten, wurde der
ursprünglich zum Tode durch den Strang im Prozeß der Petraschewzen
verurteilte Fjodor Dostojewski (man brachte die Petraschewzen zum
Simeon-Platz zur Hinrichtung - ein Teil des „Spectaculums" fand also
bereits statt) begnadigt, zu zehn Jahren Zwangsarbeit verurteilt und in
etwa 1 0 Pfund schwere Ketten gelegt. Die Gefangenen wurden in einen
offenen Schlitten gesteckt, und der Pferdezug auf Kufen setzte sich ostwärts
in Bewegung. Nach dem Passieren von neun Gouvernements Rußlands
kam man bei 40 Grad Frost an der Grenze zwischen Europa und Asien an.
Dostojewski erinnerte sich: „Ringsum Schnee, Sturm, die Grenze Europas
- vor uns Sibirien und ein geheimnisvolles Schicksal darin ... und ich brach
in Tränen aus." Die Vorsehung wollte dem künftigen Autor von .Yerbrechen
und Bestrafung", der „Dämonen" und der „Brüder Karamasow" gerade
ein solches „geheimnisvolles Schicksal" bescheren. Zehn Jahre später, als
die politische Bestrafung des Schriftstellers zuende war, fuhr er in 9iner
offenen Kutsche heim: über Omsk, T jumen, Jekaterinburg führte sein Weg
nach Westen.
„Eines schönen Abends, so gegen fünf Uhr Nachmittag, stießen
wir mitten im Wald bei zielloser Fahrt durch das Vorgebirge des Ural auf
die Grenze zwischen Europa und Asien... Wir stiegen aus, und ich
bekreuzigte mich, weil Gott es fügte, daß ich das "gelobte Land" schauen
durfte."
Drei Jahre sind vergangen, und die „qualvolle Eigenschaft" - die
Gier auf Auslandsreisen - meldet sich wieder. Dostojewski fragt sich:
„Sind wir auch wirklich Russen, in der Tat? Warum hat Europa auf uns eine
so starke, zauberische, lockende Wirkung?" Nun ist es Westeuropa, das
er das „gelobte Land" nennt: „Das ganze Land heil'ger Wunder" wird sich
mir mit einemmal zeigen, aus der Vogelperspektive, wie das Gelobte Land
vom Berge aus". 1 862 beantragte der vierzigjährige Dostojewski seinen
ersten Auslandspaß, was in jener guten alten monarchischen Zeit (selbst
unter Alexander 11.) auch nicht so einfach war. „Mit diesem Pa3 hatte mein
Mann immer Komplikationen", erinnert sich seine Frau Anna Grigorjewna,
„als ehemaliger politischer Gefangener stand Fjodor Michajlowitsch unter
Polizeiaufsicht und brauchte neben den üblichen Formalitäten eine
vorausgehende Genehmigung." Die Sache mit dem Paß ging jedoch
glimpflich aus; das Tauwetter Alexanders machte sich bemerkbar (unter
früheren Kaisern war es Puschkin z.B. nicht gelungen, auch nur ein einziges
146

Mal ins Ausland zu reisen). Dostojewski reiste mit der Absicht, ganz
Westeuropa zu besichtigen, restlos, auf einen Schlag, wenn man so sagen
darf: „Auch wenn ich gleich nichts detailliert betrachten werde, dachte
ich, werde ich dafür alles gesehen haben, überall gewesen sein." Während
seiner ersten Auslandsreise brachte er es fertig, innerhalb von zweieinhalb
Monaten 1 5 europäische Städte zu besuchen!

Berlin. Erste Enttäuschung oder die russische Frage
Bereits in Petersburg legte Dostojewski die Route fest. Berlin war
die erste ausländische Stadt auf seinem Wege. Zudem war Berlin ein
Transitort für die im „Land der heil'gen Wunder" Weiterreisenden. Dem
Nachschlagewerk des Dr. Hirschhorn „Ems und seine Heilquellen... "
konnte man die Auskunft entnehmen, wie man am günstigsten Berlin
erreichte: „Fährt man mit dem Auslandsschnellzug um ein Uhr Nachmittag
in Petersburg los, so wird man nach 4 1 Stunden (um sechs Uhr früh) in
Berlin eintreffen, von wo aus man unverzüglich die Reise fortsetzen kann..."
Der Leser wird unschwer erkennen, daß sich die Reisegeschwindigkeit
der Züge in den letzten 100 Jahren kaum verändert hat. Dostojewski
beschloß, diesen langen Weg möglichst komfortabel hinter sich zu bringen,
und nahm „einige Broschürchen und Zeitungen" mit. Außerdem machte
er weiter Eintragungen in sein „Tagebuch eines Schriftstellers": „Nun sitze
ich im Wagen und bereite mich auf Eydtkuhnen vor, d.h., auf den ersten
Eindruck vorn Ausland... "
Der Grenzbahnhof Eydtkuhnen, den Dostojewski erwähnt, lag eine
Werst von der russisch-preußischen Grenze entfernt. Dort befand sich
der deutsche Zoll und eine Wechselstube.
Die Grenze passierte man ohne Zwischenfälle, und der Schnellzug
fuhr nun endlich durch Westeuropa - nach Berlin.
Doch hat die erste Stadt im Ausland den Schriftsteller enttäuscht.
Es ist schon merkwürdig, daß jener „ewige Zwist zwischen dem Traum
und der Wesenheit", wie Gogol es nannte, uns immer als Überraschung
erscheint! Denken wir an Petersburg, eine Stadt, die in die Geschichte
der großen Literatur als das Petersburg Dostojewskis eingegangen ist:
eine magisch anziehende und gleichzeitig „die grimmigste Stadt", die es
auf der Welt nur geben kann („Eine unerklärliche Kälte hauchte ihn
(Raskolnikow) von diesem ganzen prunkvollen Panorama an: von einem
stummen und tauben Geist war für ihn dieses üppige Bild erfüllt"). Der
14 7

große Schriftsteller (und Urbanist) trat am frühen Morgen aus dem
Gebäude des Bahnhofs (der Hauptbahnhof Berlins. 1 848 errichtet, hieß
Hamburger Bahnhof) auf die Lehrter Straße, schaute auf Berlin und stellte
„vom ersten Blick an" (seine Worte) fest, daß die preußische Hauptstadt
der russischen ähnelte, jedoch im üblen Sinne des Worts, im Sinne der
Puschkinschen Zeilen:
Prächt'ge Stadt und doch so ärmlich,
Geist des Zwanges, steifer Schritt,
Und der Himmel bleich, erbärmlich,
leere, Kälte und Granit.
„Ich habe... plötzlich, vom ersten Blick an bemerkt, daß Berlin aufs
unglaublichste Petersburg ähnlich ist. Die gleichen Cordon-Straßen, die
gleichen Gerüche, die gleichen... (gleichviel, ich werde wohl doch nicht all
das Gleiche aufzählen!). Na sowas, dachte ich bei mir, mein Gott, war es
der Mühe wert, mich zwei Tage lang im Wagen krumm zu biegen, um
dasselbe zu sehen, wovon ich fortgeritten bin? Selbst die Linden haben
mir nicht gefallen, wo doch der �erliner für ihren Erhalt sein Teuerstes
opfern würde, möglicherweise sogar seine Verfassung; ja, gibt es denn
etwas, was dem Berliner so lieb und teuer wäre wie seine Verfassung?
Zudem sahen die Berliner samt und sonders derart deutsch aus, daß ich
mich... alsbald nach Dresden fortstahl."
Diese seine Erklärung zu Berlin und den Berlinern, die ja außerdem
aus unerfindlichen Gründen „samt und sonders deutsch aussahen", gab
Dostojewski doch zu denken. Bekanntlich unterschied er sich von den
anderen Klassikern nicht zuletzt dadurch, daß er sich selbst
Ungereimtheiten, üble Nachrede und unbedachte Urteile über Ausländer
nicht durchgehen ließ. Dostojewski ist sich sehr wohl darüber im klaren,
daß Ausländer (Deutsche ganz besonders) einen schlechten Ruf bei den
russischen schöngeistigen Literaten haben. Diese Tradition nimmt ihren
Anfang, so meint er, bereits bei Fonwisin, der Ende des 1 8. Jahrhunderts
vermerkte: .�erstand besitzt der Franzose nicht, und ihn zu besitzen,
erachtete er für sein allergrößtes Unglück." Dostojewski macht (im Zug,
unter Rädergeratter) folgende Eintragung zu jenem Satz Fonwisins: „...Mein
Gott, wie lustig muß er ihm aus der Feder gekommen sein. Ich wette, daß
ihm vor Vergnügen das Herz kitzelte, während er ihn verfaßte. Wer weiß,
vielleicht haben wir alle nach Fonwisin, drei-vier Generationen
nacheinander, diesen Satz nicht ohne einiges Wohlbehagen gelesen.
148

Sämtliche vergleichbaren, die Ausländer zurechtstutzenden Sprüche
beinhalten für uns Russen etwas unwiderstehlich Angenehmes." („Tagebuch
eines Schriftstellers")
In W irklichkeit jedoch lag die Ursache für die negative
Wahrnehmung Berlins und der Deutschen lediglich (abgesehen vorn
schlechten Wetter) im Unwohlsein und der Müdigkeit des Schriftstellers:
„Alles kam entschieden deshalb so, weil ich, ein kranker, an der Leber
leidender Mann, zwei Tage lang bis Berlin galoppierte, unausgeschlafen,
gelb, müde und zerschlagen„." Gleiches geschah ihm auch in Köln (jetzt,
bei seinem zweiten Besuch Kölns, möchte er vor dem Kölner Dom „auf
Knien... um Vergebung bitten dafür, daß ich beim ersten Mal seine Schönheit
nicht begriffen habe, ganz genauso wie Kararnsin, der zu ebendiesem
Zwecke vor dem Wasserfall des Rheins kniete".) Schuld an allem (in Köln)
hatte lediglich die gerade errichtete Kölner Rheinbrücke, für deren Betreten
eine Gebühr zu entrichten war. Dostojewski schien es, als ob der Deutsche,
der die Gebühr eintrieb, sich vor ihm „aufspielte". ,Wird wohl erraten
haben, daß ich Ausländer und ausgerechnet Russe bin, dachte ich. Seine
Augen zum Mindesten sprachen es geradezu aus: „Du, elender Russe,
siehst unsere Brücke - also bist du ein Wurm vor unserer Brücke und
vor jedem deutschen Menschen, weil du keine solche Brücke hast." „Teufel
noch eins, dachte ich, wir haben auch den Samowar erfunden... wir haben
Zeitschriften .. man macht bei uns Sachen für Offiziere... wir haben... " mit einem Wort, ich wurde ärgerlich und... galoppierte umgehend nach
Paris ...
Nun urteilen Sie selbst: hätte ich mich beherrscht, wäre ich in Berlin
nicht nur einen Tag, sondern eine Woche geblieben... dann hätte ich gewiß
einen zweiten und einen dritten Blick auf dieselben Gegenstände mit
anderen Augen geworfen und mir von ihnen eine geziemende Vorstellung
gemacht."
„„.Ich habe Berlin Unrecht getan", schloß er ab.

Mit Anna Grigorjewna in Berlin
1 867 heiratete Dostojewski (seine erste Frau Marja Drnitrijewna
starb 1 864 an Tuberkulose) die zwanzigjährige Tochter eines Petersburger
Beamten - Anna Grigorjewna Snitkina, die schon als Sechzehnjährige
über den „Aufzeichnungen aus einem Totenhaus" und „Njetotschka
Neswanowa" Tränen vergossen hatte (ihre Eltern nannten sie
149

„Njetotschka"). Nach einer gewissen Zeit beschloß die junge Familie, eine
Europareise zu unternehmen. Die Dostojewskis wollten drei Monate im
Ausland bleiben, kehrten aber erst mehr als vier Jahre später nach Rußland
zurück. Bereits am ersten Tag ihres Aufenthalts in Berlin hatten sie Streit,
und so nannte denn Anna Grigorjewna das erste Kapitel ihrer Memoiren
„Der erste Ehestreit".
„Heute, am 1 8 . April, leichter Regen", schrieb sie in ihr
Stenographieheft, „die Berliner lassen ihre Fenster offen; unter dem Fenster
unseres Zimmers ist eine Linde aufgeblüht. Der Regen dauert an, doch
wir entschließen uns, hinauszugehen, um die Stadt zu besichtigen. Wir
betreten Unter den Linden . . . " Sie betraten die bedeutendste
Prachtpromenade der Hauptstadt, die auf Geheiß des Großkurfürsten Mitte
des 1 7. Jahrhunderts angelegt wurde. Sie verband das Stadtschloß mit
dem T iergarten und war in vier Reihen mit eben jenen Linden bepflanzt,
von denen Dostojewski meinte, daß sie von den Berlinern mit größerer
Hingabe bedacht würden als selbst die Verfassung. Zu Beginn des vo;-igen
Jahrhunderts nannten die Stadtbewohner diese von Herzen geliebte Straße
einfach „die Linden".
Auch der große Heine nannte sie so: „Aber ich sehe, Sie hören
schon nicht mehr, was ich erzähle, und staunen die Linden an. Ja, das sind
die berühmten Linden, wovon Sie so viel gehört haben. Mich
durchschauert's, wenn ich denke: Auf dieser Stelle hat vielleicht Lessing
gestanden, unter diesen Bäumen war der Lieblingsspaziergang so vieler
großer Männer, die in Berlin gelebt; ... Es ist just zwölf, und die
Spaziergangszeit der schönen Welt. Die geputzte Menge treibt sich die
Linden auf und ab. Sehen Sie dort den Elegant mit zwölf bunten Westen?
Hören Sie die tiefsinnigen Bemerkungen, die er seiner Donna zulispelt?...
Aber schauen Sie die schönen Damen! Welche Gestalten! Ich werde
poetisch!"
Ja, Freund, hier unter den Linden
Kannst du dein Herz erbaun,
Hier kannst du beisammen finden
Die allerschönsten Frau 'n.
Es sei erwähnt, daß in Gogols „Newski Prospekt" die „feine
Gesellschaft" ebenfalls die hauptstädtische Hauptstraße mitten am Tage
- präzise: von zwei bis drei Uhr nachmittags - aufsuchte (denn um
drei, wie Sie sich erinnern, " ... bricht auf dem Newskij Prospekt mit
150

einemmal der Frühling aus: er bedeckt sich ganz mit Beamten in grünen
Dienströcken"). Zur Stunde der feinen Gesellschaft hingegen "werden Sie
Schnurrbärte antreffen, die zur Nacht in feinstes Velin-Papier eingewickelt
werden," aber auch "derartige Taillen, wie Sie sie sich nicht einmal haben
träumen lassen: fein, schmal, keinesfalls dicker als ein Flaschenhals." Wie
schwer fällt es doch heutzutage, wo die Menschen ständig in Eile sind,
sich die müßige Gemächlichkeit der Menge am hellichten Tag vorzustellen,
auf einer Hauptstraße, die Gogol die "allgemeine Kommunikation" der
Hauptstadt nannte. Die zweite Hälfte des 1 9. Jahrhunderts, die Zeit
Dostojewskis, ist die Zeit der Entwicklung der Industrie und der Industrie­
Architektur, über deren "Sachlichkeit und Amerikanismus" der Schriftsteller
mit Widerwillen bemerkt: "„.sogleich sieht man, daß auch bei uns
Eisenbahnen aufgetaucht sind, daß auch wir uns plötzlich als Geschäftsleute
entpuppten." Gleichwohl, trotz der Entwicklung von Eisenbahnen und
sonstigen "allgemeinen Kommunikationen" blieb die Gewohnheit, auf dem
Petersburger Newski Prospekt zu promenieren, erhalten. In Berlin Unter
den Linden ebenfalls. In Sichtweite des Königlichen Schlosses - der
Residenz preußischer Könige! Erstaunlich - es flanieren die gleichen
Schnurr- und Backenbärte, und die Taillen der schönen Damen werden
nicht breiter! Ach, das gute alte 19. Jahrhundert, wo bist du hin?!
Kaum, daß Dostojewski mit seiner jungen Frau die Prachtstraße
betrat...
Hier wollen wir einen kleinen "linguistischen" Exkurs einfügen, weil
wir ein Wort zu verwenden trachten, dessen erster Anwender Fjodor
Dostojewski selbst war. Es handelt sich um die Etymologie des Wortes
"touchiert". Im "Tagebuch eines Schriftstellers" ( 1 877) spricht Dostojewski
davon, daß er das Wort "touchiert" als erster in der russischen Literatur
verwendet habe: "Gerade bei dieser Lesung (vom "Doppelgänger" bei
Belinski 1 845) wurde von mir erstmals das Wort "touchiert" gebraucht,
das später eine so große Verbreitung fand." Die Bedeutung dieses Wortes
ist dem Leser inzwischen bekannt: peinlich berührt, verletzt, verwirrt (frz.
"getroffen", "verletzt").
Kaum also, daß Dostojewski die Hauptstraße der deutschen
Metropole betrat, fühlte er sich touchiert, ebenso wie damals beim
Betreten der Kölner Brücke, als, wie ihm schien, ein Deutscher ihn, einen
Russen, "kujonierte". Er wies Anna Grigorjewna darauf hin, daß sie
winterlich gekleidet sei und „arge Handschuhe" trage. „Ich war tief
gekränkt", erinnert sie sich, „und erwiderte, wenn er der Meinung sei, sie
15 1

sei schlecht gekleidet, so sei es wohl besser, wenn man getrennt ginge."
Mit diesen Worten machte sie kehrt und ging in ihrer weißen Pelzmütze
in Richtung Brandenburger Tor, in dessen Nähe sich wahrscheinlich ihr
Hotel befunden haben dürfte. „Der Regen hörte noch immer nicht auf,
die Deutschen sahen mich mit Verwunderung an, ein Mädchen, das im
Regen ging und den Regenschirm nicht im geringsten beachtete."
Später, als der Streit vorüber war, und sie Dostojewski von ihren
Befürchtungen und Mutmaßungen, er könnte sich aufgrund des Streits in
der Spree ertränken, berichtete, antwortete er: „Man muß schon über
sehr wenig Eigenliebe verfügen, um sich in die Spree zu stürzen und in
diesem winzigen, nichtigen Rinnsal zu ertrinken." Mit Anna Grigorjewnas
Garderobe wurde alles in Dresden geregelt, und so war der Eigenliebe
des Klassikers Genüge getan.
„ ...

Irgendein schlichter Sonnenstrahl.."

Seit jenem Ehestreit mitten auf der Fest- und Mußestraße Unter
den Linden sind sieben Jahre vergangen.
Am 9. Juni 1 874 ist der von schwerer Lungenkrankheit zermarterte
Dostojewski wieder in Berlin, von wo aus er zur Kur nach Ems reisen
sollte, das durch seine Heilquellen eine derartige Berühmtheit erlangte,
daß selbst der deutsche Kaiser Wilhelm 1. sowie sein Neffe, der russische
Kaiser Alexander 1 1 „ sich dort behandeln ließen. Dostojewski in einem
Brief an Anna Grigorjewna: „Gestern Abend begegnete ich auf der
Kurpromenade erstmals dem Kaiser Wilhelm: ein hochgewachsener,
bedeutsam ausschauender Greis. Hier erhebt sich alles (auch die Damen),
lüftet die Hüte und verbeugt sich, er hingegen verbeugt sich vor keinem,
winkt nur gelegentlich mit der Hand. Unser Zar wiederum verbeugt sich
vor jedem, und die Deutschen schätzen es sehr an ihm." (Alexander II.
kam im Frühjahr 1 875 nach Berlin zur Beratung eines gemeinsamen
Hilfsprogramms der Großmächte für die gegen das türkische Joch
rebellierende christliche Bevölkerung Bosniens und Herzegowinas. Nach
der Beratung reiste Alexander II. von Berlin nach Ems. Wilhelm 1.
verbrachte mit ihm die letzten drei Maiwochen des Jahres 1 875.)
Dostojewski war gezwungen, einige Tage in Berlin haltzumachen,
da er, eine örtliche Kapazität, den Medizinprofessor Fröhrich, aufsuchen
mußte. Der Zug kam wie immer am frühen Morgen (diesmal um sieben
Uhr) am Sonntag an, und - das Schicksal wollte es so - Berlin empfing
152

ihn wieder einmal mit schlechtem Wetter. In einem Brief aus Ems teilte er
Anna Grigorjewna mit: „Die Kälte in Eydkuhnen war noch schlimmer als
in Petersburg, und so ging es weiter bis Berlin, wo es am ersten Tag so
kalt war, daß ich schon einen Wattemantel anziehen wollte" Und das am
9. Juni!
Im Unterschied zu Petersburg hatten die Berliner Ärzte am Sonntag
keine Sprechstunde, auch die Geldinstitute hatten geschlossen. Dostojewski
erwähnt ein Bankkontor Mendelssohn, nennt aber nicht dessen Adresse,
sowenig wie die des Hotels, in dem er abgestiegen ist - aller
Wahrscheinlichkeit nach, eines in der Nähe von Unter den Linden. (Gut
möglich, daß es sich um das englische Hotel handelt, in dem er im Juli
1876 abgestiegen ist: „...ich wohne im „British Hotel" Unter den Linden",
teilt er Anna Grigorjewna mit.)
Er beschloß, Vernunft anzunehmen, den sich leider inzwischen
verfestigten Widerwillen zu überwinden, und die Sehenswürdigkeiten der
deutschen Haciptstadt zu besichtigen. („Doch, Himmel, was für eine öde,
eine fürchterliche Stadt ist dieses Berlin", schreibt er seiner Frau. „Öde
und trist, man will es nicht glauben.") Städte sind wie Menschen. Man hat
ja den Begriff "Gesicht einer Stadt". So kann auch die Stimmung einer
Stadt je nach den Lichtverhältnissen wechseln, gleichermaßen ist sie den
Einwirkungen der Zeit ausgesetzt, und ihre Züge weisen Spuren von
Ermüdung, Ermattung etc. auf. Da aber Berlin Dostojewski stets mit
finsterer Mine, abweisend und unbedingt mit Regen empfing, so war es
wohl oder übel angebracht, die Stadt als eine Art Raritätenkabinett zu
betrachten, um sich, nach den Worten Dostojewskis, „ein geziemendes
Bild davon zu machen." Mit dieser Absicht begab er sich ins Königliche
Museum. Das Berliner Königliche Museum befand sich auf der
Museumsinsel in zwei Gebäuden - im Alten und im Neuen Museum. Die
Eingangshalle des Neuen Museums war mit Fresken von Wilhelm von
Kaulbach geschmückt. 1 874 war im Petersburger Almanach „Skladtschina"
(„Gemeinschaft") der Artikel Lessewitschs „Die Fresken Kaulbachs im
Berliner Museum" abgedruckt worden, der Dostojewskis Interesse
geweckt hatte (auch Iwan Gontscharow gefiel der Artikel, den er später
rezensierte).
Dem Brief an Anna Grigorjewna ist es nicht zu entnehmen, welchen
Gesamteindruck das Königliche Museum mit seinen Schätzen auf
Dostojewski gemacht hat. Klar ist lediglich, daß ihm Kaulbach entschieden
mißfiel: „...Ich bin ins Königliche Museum gegangen, um mir Kaulbach
153

anzusehen, in dem ich nichts als kalte Allegorie fand. Die anderen Gemälde
hingegen, ältere anderer Schulen, sind dort nicht übel, und wir hatten
Unrecht, daß wir bei unserem ersten Besuch nicht hingegangen sind."
Trotz des verhaltenen Urteils über die Gemälde im königlichen
Museum war dieser Besuch nicht sein letzter.
1 876 war Dostojewski wieder einmal auf Durchreise in Berlin und
besuchte das Museum: „.„ich machte mich mit der Kutsche auf den Weg
zur Post, lieferte den Brief ab, .„ging ins Museum, um mir die Gemälde,
die Statuen und die Altertümer anzusehen, wo ich drei Stunden verbrachte.
Nachdem ich es verlassen hatte, ging ich im nicht aufhörenden Regen ins
Berliner Aquarium, wo man für den Eintritt eine Mark zahlt."
Das Berliner Aquarium wurde auf Betreiben des Zoologen Alfred
Brehm 1 869 gegründet und befand sich damals Unter den Linden/Ecke
heutige Schadowstraße. ( 1 9 1 0 wurde für das Aquarium ein Gebäude am
Zoologischen Garten errichtet, wo es auch heute noch steht.) Über den
Besuch des Aquariums - dieser spektakulären europäischen Neuheit berichtete Dostojewski in einem Brief an Anna Grigorjewna folgendes:
,„„Ich verbrachte dort an die zwei Stunden beim Betrachten von
mannigfaltigen Wunderlichkeiten, riesiger Krokodile, Schlangen,
Schildkröten, Meerestiere, Fische und schließlich eines echten lebendigen
Orang-Utans, den ich zum ersten Mal in meinem Leben sah."
Der Leser wäre durchaus berechtigt zu fragen: „Ist das denn
möglich, daß es in 13-erlin zu Dostojewskis Zeiten im Sommer ständig
regnete?" Die Verfasserin schreibt diese Zeilen - ein seltsames
Zusammentreffen der Umstände - im kalten Berliner Sommer 1996.
Eine wissenschaftliche Begründung für die Tatsache, daß es beim Eintreffen
Dostojewskis in Berlin unweigerlich zu regnen anfing, sprengte den Rahmen
unseres bescheidenen Essays.
Einmal bemerkte Dostojewski, daß bei der Begegnung mit einer
Stadt der erste Eindruck von ihr überaus wichtig sei. (Petersburg, zum
Beispiel, sah er das erste Mal zu Beginn der Weißen Nächte - der
poetischsten Jahreszeit in der Stadt.) Berlin empfing ihn mit Regen, und er
beklagte und rechtfertigte sich unaufhörlich: „Schon ein Sonnenstrahl,
irgendein schlichter Sonnenstrahl bedeutet hier sehr viel, „.nicht wie an
jenem trüben regnerischen Morgen, der dazu angetan war, in mir nur
noch einen Ausbruch gekränkten Patriotismus hervorzurufen." Das
Ergebnis: in den Briefen aus den Jahren 1 874- 1 876 sagte er uns nicht ein
einziges Wort über die Architektur Berlins, und die Gemälde des
154

Königlichen Museums waren gerade mal „nicht übel". Dabei haben ihn in
anderen westlichen Museen die Meister der italienischen Renaissance tief
beeindruckt, und Hans Holbein der Jüngere und Claude Lorrain haben
ihn zu großen Teilen des „Idioten" und des „Halbwüchsigen" inspiriert. In
Mailand und Paris (auch bei seinem zweiten Besuch in Köln) war er von
den Werken der gotischen Baukunst sichtlich angetan.

„Geschäfte gibt es in Berlin eine Unmenge ...

"

Nicht alles in Berlin ließ Dostojewski gleichgültig. Die Geschäfte
haben ihm sehr gut gefallen. Ganz anders als in Ems - in Ems waren die
Läden „vom Gemeinsten": „Gerade wollte ich mir einen Hut kaufen, fand
ein einziges Lädchen, wo die Ware wie auf unseren Trödelmärkten ist.
Und all das mit Stolz ausgestellt, die Preise unermeßlich, und die Händler
rümpfen die blasen."
Dostojt wski, der geschmackvolle Dinge liebte, bereitete es offenbar
ein ausgesprochenes Vergnügen, die zahlreichen noblen Berliner Geschäfte
zu durchwandern, wo auch zu Heines Zeiten (in den zwanziger Jahren
des 19. Jahrhunderts), „die bunten, leuchtenden Warenausstellungen fast
das Auge blenden." Wo sonst, wenn nicht in Berlin „bei gräßlichem,
windigem Wetter", soll man sich Hut und Regenschirm kaufen? Im Hotel
allerdings stellte es sich heraus, daß Fjodor Michajlowitsch für den Schirm
zwei Taler (ein Taler
ca. drei Mark, damals entsprach eine Mark 38
Kopeken) zuviel bezahlt hatte, dafür war die „Schirmseide durchaus nicht
übel".
Apropos, die Seide. Im Sommer 1 875 bat Anna Grigorjewna ihren
Mann, ihr Faille (eine Seidenart) zu kaufen, doch in Ems brachte er in
Erfahrung, „daß der Faille in Paris für einen nicht mehr sehr modischen
Stoff gehalten und vernachlässigt wird, man sagt, er sei sehr brüchig, knittert
leicht und die Knickfalten scheuern schnell durch, und daß der modische
schwarze Stoff jetzt ein anderer ist und Drap genannt wird„. dem Faille
sehr ähnlich, mehr jedoch dem früheren Pou de soie glace."
Eine derartige „Gourmandise" in bezug auf die Qualität und Farbe
(sehr schwarz, ungenügend schwarz) der Stoffe und die Beschaffenheit
der Dinge überhaupt - wahrlich, auf dem Niveau eines
Museumsspezialisten - mag beim K onsumenten moderner
Industrieerzeugnisse eine unwillkürliche Verwunderung hervorrufen. Anne
Grigorjewna erinnert sich: „.„auf Durchreise in Berlin hat mein Mann eine
=

155

Vielzahl von Geschäften aufgesucht und mir wunderbaren Seidendrap
mitgebracht... Nebenbei sei gesagt, daß mein Mann einen Sinn für die
Sache hatte, und alle seine Käufe waren tadellos."
„Geschäfte gibt es in Berlin eine Unmenge", berichtet er immer
wieder Anna Grigorjewna

(1874). Oder folgendes:

„ ... Hier werden Waren

mit echter Pariser Plombe verkauft, u�d man kauft, so wird behauptet,
nicht teurer als in Paris... Ich meine nur, daß es eine Unmenge Waren gibt
in Berlin." Das machte also den Ruhm Berlins zu Dostojewskis Zeiten aus:
die Geschäfte, deren Warenquantität und -qualität aufrichtiges Entzücken
bei einem Connaisseur hervorrufen konnten!

Schlußwort
Die ermüdenden Fa hrten über Berlin nach Ems brachten
Dostojewski keine Heilung von seinem schweren Lungenemphysem. „Ich
liege hier und denke unausgesetzt darüber nach, daß ich gewiß schon bald
sterbe", schrieb er im August

1879

in Ems, „nun ja, in einem Jahr oder

zwei, was wird dann ohne mich aus den drei Goldköpfchen werden... "
Dostojewski meinte seine Frau und die beiden Kinder.
Die vielgerühmten Heilquellen haben nichts geholfen. Im Gegenteil:
die Krankheit schritt fort. Dostojewski starb sechzigjährig an einem
Blutsturz am

156

28. Januar1881 .

DER BERLINER
ERZAHLER
Die Novelle „Die Brautwahl''.

(Auszug)
Wenn man durch die Berliner Straßen geht,
durch den Tiergarten, muß man unwillkürlich
daran denken, daß hier seinerzeit auch
ener seltsame, verwunderliche
Kammergerichtsrat entlang geschritten ist.

Emst von Wi/denbruch

Nach 1-foffmanns Meinung erwachen die Geister des öfteren nachts,
wenn sie „sicl-i ungeduldig von der irdischen Fessel loslösen" und durch
das schlafende Berlin streunen. Dann, wenn sich geheimnisvolle
Dämmerung über die Stadt senkt, treten Erscheinungen auf, die „über
Raum und Zeit schweben." Es versteht sich, daß nicht alle daran glauben.
Vor allem die anständigen und aufgeklärten Menschen nicht, die als ehrliche
Bürger und Geschäftemacher auf Romantik und Poesie pfeifen können. So
rief zum Beispiel der Kommissionsrat Voßwinkel, als der Schulfreund des
Haupthelden der Erzählung erfuhr, was mit dem ehrenwerten Tusmann in
dieser Nacht geschehen war, aus: „Hat man jemals von solchen
Zauberpossen gehört, die sich hier in unserm guten aufgeklärten Berlin
ereignet haben sollten?" Nach Meinung Voßwinkels könne es für solche
Zauberpossen keinen Raum geben, da sie sich außerhalb der bestehenden
Gesetze befänden und folglich für ihre T ätigkeiten auch keine Erlaubnis
durch die Regierung bekämen. So stellte er fest, daß „der Aberglaube auf
das strengste verboten ist und ein Schwarzkünstler nimmermehr... einen
Gewerbschein erhalten würde, auf dessen Grund er seine Kunst treiben
dürfte." Jedoch, die nächtlichen Geister, „die sich ungeduldig von der
irdischen Fessel loslösen", handelten nicht nach staatlichen, sondern nach
ihren eigenen Gesetzen.
An diesem Abend saß der Kanzleisekretär Tusmann, ein
außergewöhnlich aufgeklärter Beamter und Liebhaber alter Bücher, „emsig"
in seinem Kaffeehause, genoß „ein Glas gutes Bier" und überflog
währenddessen „politische Blätter" und „Flugschriften". Das Kaffeehaus
157

befand sich am Alexanderplatz. Zu Zeiten Hoffmanns nahm dieser Platz
allmählich ein städtisches Aussehen an. Denn die Nachbarschaft
verplichtete: befand sich doch ganz in der Nähe der prachtvolle Boulevard
Unter den Linden, die Flaniermeile der Hauptstadt. Noch in der Mitte
des 1 8. Jahrhunderts hatte der Platz zum Viehverkauf und als Markt gedient,
weswegen er Ochsenplatz genannt wurde. Doch schon zehn Jahre später
enstanden die ersten Wohnhäuser sowie Schenken. 1 805 hatte der
russische Imperator Alexander 1 Berlin besucht, der zu einem
Bündnisgenossen Preußens in dem bevorstehenden langen Krieg gegen
Napoleon geworden war, und aus diesem Anlaß erhielt der Platz ( 1 806)
seinen Namen. Zu Hoffmanns Zeiten diente er außerdem noch als Ort
militärischer Ausbildung und Paraden -, das liebste Schauspiel der
preußischen und russischen Monarchen.
Nachdem er also die Zeitungen überflogen hatte, machte sich
Tusmann auf den Weg nach Hause in die Spandauer Straße. Er nahm den
kürzesten Weg: in die Richtung des städtischen Rathauses, das sich Ecke
Spandauer und Rathausstraße befand. Wobei man hinzufügen muß, daß
das Rathaus aus Hoffmanns Zeiten nichts gemein hatte mit dem prächtigen
Rathaus aus roten Ziegeln, das wir heutzutage an dieser Stelle sehen.
Den Berlinern war das alte Rathaus schon seit langem ein Dorn im
Auge: es erschien ihnen unwürdig und nicht dem „Fortschritt'', dem
Maßstab der sich entwickelnden Hauptstadt entsprechend zu sein.
Wahrscheinlich stand das Gebäude des „Alten Rathauses" schon sehr lange
an dieser Stelle. Mehrere Male war es Opfer von Bränden geworden (in
den Jahren 1 380, 1 484, 1 58 1 ) . Im 1 5. Jahrhundert wurde es dann
umgebaut, mußte jedoch nach 200 Jahren erneut renoviert werden, und
bei dieser Gelegenheit im Jahre 1 674 wurde auch sein Dach erneuert.
In der Novelle Hoffmanns sehen wir es nochmals 200 Jahre später,
als es schon endgültig baufällig geworden war. Über den Zustand des
Rathauses schrieb der Architekt Karl Friedrich Schinkel am 1 8. Oktober
1 8 1 4, daß das Berliner Rathaus für die Nutzung völlig ungeeignet und unter
den hauptstädtischen Rathäusern eines der unansehnlichsten sei. Hierrüber
war auch der damalige Bürgermeister beunruhigt, doch die für die
Renovierung nötige Summe (von 80 tausend Talern) lies sich einfach nicht
aufbringen. So ergibt es sich, daß der Zeitpunkt der Handlung von
Hoffmanns Novelle (vermutlich das Jahr 1 817) genau in die Periode fällt,
als eines der wichtigsten Probleme der Stadt zur Entscheidung anstand:
ob man das Rathaus renovieren sollte oder nicht? Es wurde dann ohnehin
158

nicht renoviert. Nach der Aussage von Hoffmann befand sich in dem
Rathaus die Eisenhandlung des Kaufmanns Warnatz, und die Fenster des
alten Turms waren schon seit langem verfallen.
Dieses armselige Bauwerk also, das dem Bürgermeister der Stadt
als Residenz diente, wählte Hoffmann als Vorbühne zur Aufführung seiner
romantischen Geschichte aus. Der Autor wählte sich für sie eine malerische
Dekoration aus. Denn dort, wohin sich Tusmann mit raschem Schritt
wandte, „wirken" einige der bemerkenswerten Architekturdenkmäler
Berlins. Eben hier befinden sich zwei der ältesten frühgotischen Kirchen
der Stadt. Die eine, die sich näher zu „Unter den Linden" befindet, ist die
ungewöhnlich schöne, das erste Mal im Jahre 1294 schriftlich erwähnte
St.-Marien-Kirche. Sie hat sich in derselben Schönheit, Stille und
Bescheidenheit gegenüber dem pompösen Berliner Dom erhalten. Unweit
von ihr, näher zu Tusmanns Haus, gleich beim Spreeufer, liegt die St.­
Nikolai-Kirche, die im Jahre 1230 erbaut worden ist und sich ebenfalls bis
heute erhalte11 hat.
So kommt es zu einem für die Romantik charakteristischen Kontrast:
einerseits der Beamte, der von den dunkelsten Kräften fordert, daß sie
ihn gemäß Rang und T itel anreden mögen, andererseits die fantastische
Umgebung: die angebrochene Dämmerung, die Stille, der alte Turm des
Rathauses und die mittelalterlichen Kirchen. Man fühlt sich an die
Truggebilde aus Gogols Erzählung „Der Njewski-Prospekt" erinnert: „Doch
wenn sich erst die Dämmerung über die Häuser und Straßen gelegt hat
und der mit Bast bedeckte Nachtwächter die Leiter hinaufkraxelt, die
Laterne zu entzünden, und wenn aus den niedrigen Fensterchen der Läden
die Estampe hinausschauen, die es sich tagsüber nicht trauen sich zu zeigen,
... dann bricht jene geheimnisvolle Zeit an, während der die Lampen allem
ein verlockendes Licht verleihen."
Der Berliner Nachtwächter hatte schon die Laternen beim Alten
Rathaus entzündet, als in „der Nacht des Herbst-Äquinoktiums ... der
Geheime Kanzleisekretär Tusmann aus dem Kaffeehause.... nach seiner
Wohnung" zurückkehrte, „die in der Spandauerstraße gelegen. In allem,
was er tat, war der Geheime Kanzleisekretär pünktlich und genau. Er
hatte sich daran gewöhnt, gerade während es auf den T ürmen der Marien­
und Nikolai-Kirchen eilf Uhr schlug, mit dem Rock- und Stiefelnausziehen
fertig zu werden, so daß er, in die geräumigen Pantoffeln gefahren, mit
dem letzten dröhnenden Glockenschlage sich die Nachtmütze über die
Ohren zog."
159

In diesem Fall trug jedoch, wie es uns scheint, neben den äußerst
günstigen Umständen und dem ungewöhnlichen Datum (die Nacht des
Herbst-Äquinoktiums, der 22. September) auch die für den Berliner Bürger,
der er zweifelsohne war, typische Neugierde keine geringe Schuld daran,
daß sich in dieser Nacht für Tusmann keine Gelegenheit ergab, „sich die
Nachtmütze über die Ohren" zu ziehen. Plötzlich ertönte mitten in der
nächtlichen Stille ein Klopfen. Na und? Geh weiter.
Tusmann, wie jeder Berliner Bürger, der etwas auf sich hält, blieb
stehen. Beim Rathaus pochte eine Gestalt im schwarzen Mantel nach allen
Kräften an die verschlossene T ür des Eisenwarenladens. Tusmann wollte
den Fremden überzeugen, daß nachts außer Ratten und Mäusen niemand
in dem Rathaus sei. Da sprach der Fremde Tusmann ungeniert mit
Nachnamen an (und nicht mit seinem T itel!) und erinnerte ihn daran, daß
heute die Nacht des Herbst-Äquinoktiums sei und daß anscheinend jeder
heute Nacht im Fenster des Turms seine zukünftige Braut sehen könne.
Und so geschah des weiteren folgendes.
„Der erste Schlag der eilften Stunde dröhnte von dem
Marienkirchturm herab, in dem Augenblicke klirrte und rauschte es an
dem verfallenen Fester des Rathausturms, und eine weibliche Gestalt wurde
sichtbar. Sowie der volle Laternenglanz ihr ins Antlitz fiel, wimmerte
Tusmann ganz kläglich: „0 du gerechter Gott im Himmel, o all ihr
himmlischen Heerscharen, was ist denn das!"
Mit dem letzten Schlage und also im selbigen Augenblick, wo
Tusmann, wie sonst, die Schlafmütze aufzusetzen gedachte, war auch die
Gestalt verschwunden."
Dieser Vorfall erklärt sich dadurch (in der Novelle ist davon noch
nicht die Rede), daß Tusmann diejenige gesehen hatte, die er für seine
zukünftige Braut hielt. Nach 45 Tagen, am 9. Dezember, am Tag des heiligen
Dionysius, sollte er 48 Jahre alt werden, und er war das erste Mal verliebt
in die junge Tochter seines Schulfreundes, Albertine Voßwinkel (wovon
sie keine Ahnung hatte) und gedachte „zum Frühlings-Äquinoktium ein
glückliches Bräutlein heimzuführen." Der arme Kanzleisekretär wußte noch
nichts von dem jüngeren Konkurenten, dem Maler Lehsen, den mächtigere
Kräfte protegierten.
Wir wollen dem Leser den Zauberer vorstellen: Leonhard,
Goldschmied, taucht aus dem 16. Jahrhundert in Hoffmanns Zeit auf, 1 582
war er von Neidern verleumdet worden und verschwand aus Berlin,
„keiner weiß wie und wohin", Nationalität: Schweizer. Der Fremde in
160

schwarzem Mantel und Barett schlägt Tusmann vor, sich „in das neue
Weinstübchen auf dem Alexanderplatz" zu begeben, und dieser folgte
(verzaubert?) „ohne Widerstand... dem Fremden." In der Weinstube
erwartete den Fremden eine unangenehme Überraschung. Wie es scheint,
genoß die Zeit Hoffmanns große Popularität unter den übernatürlichen
Kräften. „Als sie in die Weinstube eintraten, saß nur noch ein einziger
Mann einsam an einem T isch und hatte ein großes Glas, mit Rheinwein
gefüllt, vor sich stehen", ebenfalls ein Zauberer. Lippold war schon beim
Kurfürsten Münzmeister gewesen und war 1 572 „großen Betruges und
arger Schelmerei" angeklagt worden. Hingerichtet (durch Verbrennung)
wurde er auf dem Neumarkt, der sich damals in der Nähe, fast direkt
neben der St.-Marien-Kirche befand, seine Nationalität: Jude. Lippold ist
eine historische Gestalt, er war unter dem Kufürsten von Brandenburg,
Joachim II, wirklich der Zauberei angeklagt und eben an der Stelle verbrannt
worden, an der sich bis zum Zweiten Weltkrieg noch ein Lutherdenkmal
erhob. Auch sei angemerkt, daß bei Hoffmann der Schweizer ein guter
Zauberer (hart, aber gerecht) ist, der Jude jedoch ein böser Zauberer.
Doch der Antisemitismus in Hoffmanns Werk ist nicht T hema dieses
Aufsatzes.
Leonhard, der Tusmann mit starkem Wein bewirtete und ihm riet,
nicht zu heiraten, hielt einen „nostalgischen Monolog" auf die guten alten
Zeiten: „ja..., jene Zeit war wohl herrlicher, als die jetzige, und aus ihr
stammt noch jener schöne Zauber her, den Sie heute am alten Rathausturm
geschaut haben... damals gab es gar öfters fröhliche Hochzeit auf dem
Rathause, und solche Hochzeiten sahen ein wenig anders aus, als die
jetzigen. - Nun! manche glückliche Braut blickte damals zum Fenster heraus,
und so ist es ein anmutiger Spuk, wenn noch jetzt ein luftiges Gebilde das,
was sich jetzt begeben wird, weissagt aus dem, was vor langer Zeit
geschehen. Überhaupt muß ich bekennen, daß damals unser Berlin bei
weitem lustiger und bunter sich ausnahm, als jetzt, wo alles auf einerlei
Weise ausgeprägt wird, und man in der Langeweile selbst die Lust sucht
und findet, sich zu langweilen. Da gab's Feste, andere Feste, als man sie
jetzt ersinnen mag." Lippold teilte diese nostalgische Begeisterung des
Goldschmieds nicht und unterbrach ihn mit folgender Bemerkung: ,:Vergeßt
doch die schönsten Feste nicht, an denen sich die Berliner ergötzten in
jener Zeit, die Ihr so hoch erhebt. W ie auf dem Neumarkt die
Scheiterhaufen dampften, und das Blut floß der unglücklichen Schlachtopfer,
die, auf die entsetzlichste Weise gemartert, alles gestanden, was der tollste
16 1

Wahn, der plumpste Aberglaube nur sich erträumen konnte." Unser Held
und Beamter Tusmann jedoch, den man heutzutage auch einen
Intellektuellen nennen könnte, der daran glaubt, daß die schändlichen Seiten
der deutschen Geschichte sich nicht wiederholen, versöhnte die
Streitenden: „ach, Sie meinen gewiß die schnöden Hexen- und
Zauberprozesse, wie sie in alter Zeit stattfanden, mein bester Herr! - Ja,
das war freilich ein schlimmes Ding, dem unsere schöne Aufklärung ein
Ende gemacht hat." Wir stellen fest, daß diese optimistische Rede von
Tusmann nur gerade mal 20 Jahre nach dem Verbot der Hexenprozesse in
Europa gehalten worden ist: Als letztes hat sie Posen im Jahr 1793
abgeschafft.
Die „neue Weinstube" am Alexanderplatz, aus der Tusmann letzten
Endes flüchtete, während „die beiden Unheimlichen hinter ihm her eine
gellende Lache aufschlugen, vor der ihm das Blut in den Adern gefror",
hat sich nicht erhalten.
Darüber, was mit ihm daraufhin geschehen ist, wollte er seinem
Freund Voßwinkel den nächsten Morgen berichten, doch der schenkte
diesen Truggebilden keinen Glauben und erwiderte ihm, er sei wohl wegen
des starken Weins eingeschlafen und in „wunderliche Träume" verfallen.
Und wirklich, konnte der progressive Städter Voßwinkel glauben, daß seine
Tochter nachts, im Brautkleid, im hell erleuchteten Saal des Rathauses mit
irgendeinem jungen Menschen einen unanständigen Balltanz zu den Klängen
eines Militärorchesters getanzt habe, daß irgendwer Tusmann die Beine
abgerissen und dann wieder zurück gegeben habe, daß er seinen
Doppelgänger getroffen habe und daß der Nachtwächter, an den er sich
um Hilfe wandte, sich in den Goldschmied verwandelt habe? Tusmann
hatte, wenn wir seiner Erzählung glauben können, den Nachtwächter
angefleht, ihn von dem Albtraum zu erlösen. Er flehte ihn an und konnte
gleichzeitig mit seiner „Sozialkritik" nicht zurückhalten: „Das Walzen ist
ein häßlicher, unanständiger Tanz, und eben walzte die Demoiselle Albertine
Voßwinkel... mit einem jungen Menschen." Damit äußerte der Bürger
Tusmann die damals in den vornehmen Salons und Philisterklubs
herrschende Meinung zu diesem Tanz. Selbst Goethes leidenschaftlicher
Werther hielt den Walzer für einen zu intimen Tanz. Eine Zeitzeugin
schrieb: „Eine junge Person, leicht gekleidet, schmeißt sich in die Arme
eines jungen Menschen, der sie an seine Brust preßt!"
Wahrscheinlich hatte der Goldschmied eine ander Meinung zu
diesem Tanz. Und doch, der eigensinnige Tusmann mochte nicht von seiner
162

Braut lassen, ungeachtet dessen, daß sie an einem sie derart
komprimitierenden Tanz teilgenommen hatte. Er verurteilte sie. Und dafür
mußte er umgehend nach Willen des Zauberers walzen „auf und ab und
halte in meinen Armen statt der Dame einen garstigen Besenstiel... und
um mich her wimmelt es von Geheimen Kanzleisekretären Tusmanns, die
mit Besenstielen walzen." Zu sich kam er erst früh morgens, „sitzend
hoch oben auf dem Pferde vor dem Großen Kurfürsten, mein Haupt an
seine kalte eherne Brust gelehnt." Es ist die Reiterstatue des Kurfürsten,
der z:ur Ehre des Sieges über die Schweden 1675 „der Große" genannt
wird, eine Arbeit von A ndreas Schlüter, die seit 1 703 auf der
Kurfürstenbrücke stand, der heutigen Rathausbrücke. Heute befindet sich
die Statue auf dem Hof des Schlosses Charlottenburg.
Der T iergarten. Zu Zeiten Hoffmanns war er der größte Park
innerhalb der Stadt. Mitte des 16. Jahrhunderts erstreckte er sich noch
fast bis zu der Stelle, an der sich jetzt der Berliner Dom befindet. Damals
befand sich hier das Jagdrevier der Brandenburger Kurfürsten, ehe dieses
wunderschöne Gebiet im 18. Jahrhundert in einen Park für die
Stadtbewohner umgewandelt wurde. Bei Hoffmann war er noch eine
natürlicher Landschaftspark (zu einem wirklichen Kunstwerk wurde er
erst später, in den dreißiger Jahren des 19. Jahrhunderts, als Peter Joseph
Lenne ihn in ein Vorbild der Garten- und Parkkunst verwandelte).
Nach der Erzählung Hoffmanns zu urteilen, konnte man sich auch
in den zehner Jahren bequem in einem abgeschiedenen Winkel oder in
einem Restaurant niederlassen, beispielsweise in einem wie dem
„Hofjäger".
Der junge Maler Edmund Lehsen liebte diesen Park und zeichnete
dort oft Landschaften nach der Natur. Eines Tages kam Leonhard der
Goldschmied zu ihm und bewunderte die Landschaft auf seiner Leinwand.
So entspann sich ein Gespräch über die Malerei und ihre Aufgabe. Leonhard
erwies sich als ein großer Kenner der Kunst und zeigte viel Geschmack in
bezug auf Zeichnung und Komposition und sogar den Sinn des Bildes. Es
zeigte sich, daß der Zauberer Edmund seit dessen Kindheit kannte, und
auch dieser erinnerte ihn und die Gerüchte, die über ihn in Umlauf waren.
Daß er vielleicht Ahasverus höchstpersönlich wäre? Leonhard antwortete
ausweichend: .Warum nicht gar der Rattenfänger von Hameln oder der
Alte Überall und Nirgends oder das Petermännchen oder sonst ein
Kobold"? Es stellte sich auch heraus, daß der Goldschmied Edmund einmal
vorausgesagt hatte, daß er entweder ein großer Künstler oder ein großer
163

Narr werden könne. Leonhard war der Ansicht, daß Edmund in seinem
Werk zu überflüssigem modischen Exzentrismus neige und daß außerdem
eine frühe Heirat seiner Kunst schaden könne. Denn der Goldschmied
wußte, daß Edmund sich schon im letzten Jahr auf einer Ausstellung in
Albertine Voßwinkel verliebt hatte. Das Mädchen war vor einem seiner
Bilder stehen geblieben und hatte dessen Schöpfer gepriesen.
Bald darauf sah Edmund sie erneut im T iergarten, in dem
„Hofjäger", den sie mit ihrem Vater besuchte. Einige Zeit später erfuhr
Lehsen von seinem Konkurenten - dem Beamten Tusmann - und bat den
Zauberer und seinen Beschützer, jenen „aus dem Felde zu schlagen". Diese
Bitte wurde zur Ursache unglaublicher Abenteuer des Kanzleisekretärs.
Lehsen wurde in das Haus der Voßwinkels eingeladen, um von seinem
Hausherrn und anschließend von dessen Tochter ein Porträt zu malen.
Während einer dieser Sitzungen überraschte Tusmann seine zukünftige
Braut in den Armen des Malers. Doch dessen nicht genug, Lehsen tunkte
seinen Pinsel in dunkelgrüne Farbe und „fuhr ihm ... drei-, viermal übers
Gesicht."
Derart malträtiert, gequält und mit einer unabwaschbaren Farbe
bemalt treffen wir Tusmann in einem abgeschiedenen Winkel des
T iergartens unter einem großen Baum an. Und je dunkler es im Dickkicht
des T iergartens wurde, desto deutlicher begriff er das Elend, das ihn
geschlagen hatte. Plötzlich kam ihm der „entsetzliche Gedanke" in den
Sinn, in den grünen Froschlaich zu springen und sich zusammen mit seinen
Lieblingsbüchern die „politische Klugheit", das „Handbuch für Hof und
Staat" sowie Hufelands „Kunst, das Leben zu verlängern" zu ertränken.
Doch Leonhard, der hart, aber gerecht ist, ließ ihn nicht nur nicht sterben,
sondern wusch ihm sogar mit einem blendend weißen Tuch das Grün aus
dem Gesicht.
Wie endet nun diese fantastische Berliner Geschichte? Wir erinnern
uns an die vielversprechende Brautschau im Rathausturm am Anfang der
Novelle. Eine Hochzeit wird es nicht geben! Der gute Zauberer organisiert
eine „Brautwahl", ähnlich der, die Shakespeare in seinem „Kaufmann von
Venedig" darstellte. Im Unterschied zu Shakespeare jedoch bleibt die Braut
bei Hoffmann allein. Lehsen wählt das richtige Kästchen aus und er wird
sofort mit Albertine verlobt, danach aber schickt der gute Zauberer den
Maler umgehend in die Heimat der Künste, nach Rom, wo er auch heute
noch lebt. Warum aber ein so hartes Urteil des Zauberers (des Autors)?
Es ist nicht ausgeschlossen, daß die D emoiselle wegen ihrer
164

Durchschnittlichkeit leiden mußte, auf die sie im übrigen ihr gutes Recht
hatte. Die Zeit der Romantik (und insbesondere der romantischen
Literatur) erträgt jedoch keine Durchschnittlichkeit ihrer Heldinnen. Nach
Meinung Hoffmanns ließ die vornehme Gesellschaft in diesen Jahren schon
Orginalität und Individualität des weiblichen Charakters nicht nur für
Pariserinnen (man denke an Balzac), sondern auch für die Bewohnerinnen
Berlins zu. Indem er die ganze obligatorische Etikette des Philisters für
eine Berliner Braut aufzählte, vernichtete er seine Heldin als Persönlichkeit:
„Jeder, der die Demoiselle Albertine Voßwinkel kennt, weiß, daß sie. . . die
J ugend, Schönheit und Anmut selbst ist, daß sie sich, wie die Berliner
Mädchen überhaupt, nach der besten Mode sehr geschmackvoll zu kleiden
weiß, daß sie ... von Herrn Lauska Unterricht auf dem Fortepiano erhält,
in den niedlichsten Sprüngen der ersten Tänzerin nachtanzt, schon eine
schön gestickte Tulpe nebst diversen Vergißmeinnicht und Veilchen zur
Kunstausstellung geliefert hat und . „ doch, zumal beim Tee, genügende
Empfindsamkeit an den Tag legen kann. Jeder weiß auch endlich, daß sie
mit niedlicher, sauberer Perlschrift Gedichte und Sentenzen . . . in ein
Büchlein mit einem goldverzierten Maroquindeckel einträgt. " Eben wegen
dieser hübschen spießbürgerlichen Etikette bekam sie den Maler nicht,
genauso wenig, wie Olga Larina bei P uschkin den Dichter bekommt. Man
denke daran, daß auch die Adelsfräulein Puschkins etwas in ihr Album
schrieben: „ . . . Hier werden Sie unbedingt zwei Herzen, Fackel und Blüten
finden; Hier lesen Sie sicherlich Schwüre auf die Liebe bis zum Tode;
Irgendein armenischer Poet hat hier mit einem verbrecherischen Verslein
unterzeichnet. In solch ein Album, meine Freunde, ich geb es zu, würd
gern auch ich was sch reiben. . .

"

Wie wenig dieses Album dem affektierten Büchlein von Hoffmanns
Berliner Braut ähnelt! Die Heldinnen von Puschkin, Balzac, Jane Austen, ja
auch von Hoffmann in seinen anderen Werken („ Der Sandmann") haben
sich schon den höchsten E ntwicklu ngen der eu ropäischen Kultu r
angeschlossen, besitzen eine eigene „ Frauenbibliothek", und wenn sie sich
empfindsam zeigen, dann nicht beim Tee .

165

,WORT E , WORT E, WORT E . . .

"

(Kurzfassung)
0 weh, lieber Freund!
Wo ist unsere sorgenlose Studentenzeit in Berlin
geblieben. Wohin ist unsere lichte
Vergangenheit verschwunden?

Aus einem BriefIwan Turgenews (/ 88 /).

Zu Ende lernen in Berlin!
Am 15. Mai des Jahres 1838 zur Mittagszeit begab sich Iwan
Turgenew, ein neunzehnjähriger Jüngling, dessen Äußeres man nicht nur
schön, sondern auch noch hervorragend und vielversprechend fand,
nachdem er seine Abschiedsandacht in der Kasanski-Kirche am Newski­
Prospekt in St. Petersburg beendet hatte, mit schnellen Schritten zur
Reederei am Hafen Morskoj, wo am Anleger das Schiff „lshora" stand. Auf
ihm sollte Turgenew zum großen Linienschiff „Nikolaj 1 . " gebracht werden,
das i n Kronstadt schon auf die Passagiere wartete, um dann zu den Ufern
Deutschlands aufzubrechen.
Turgenew machte sich auf den Weg nach Berlin, um an der dortigen
Universität zu studieren, oder, wie er sich selber ausdrückte, „in Berlin zu
Ende zu lernen", insoweit er nach einem Jahr Studium an der Moskauer
und drei Jahren an der Petersburger U niversität den Kanditatengrad schon
erhalten hatte. „Das Streben junger Leute ins Ausland", erinnerte sich
Turgenew, „erinnerte an die Suche der Slawen nach Führern bei den
überseeischen Warägern."
Es blieb nur noch eine kleine Sache zu klären: die Mutter mußte
überredet werden - Warwara Petrowna sollte den zukünftigen Magister
fi nanziell unterstützen, der aus dem „nebelhaften Deutschland" die
„Früchte der Gelehrtheit" nach Rußland bringen wollte.
Was Warwara Petrowna anbelangt, so entsprach sie vollkommen
dem Bild der grausamen Gutsbesitzerin aus der Zeit der Leibeigenschaft
i n den sowjetischen Schulbüchern. Doch gleichzeitig war sie von Natur
aus talentiert, eine kluge und scharfsinnige Frau, wovon wir uns anhand
ihrer Briefe überzeugen können, und außerdem liebte sie die Bildung und
Gelehrtheit sehr. Denn das Argument, daß selbst das Bildungsministerium
166

junge Männer, die zu Hoffnung Anlaß gaben, auf eigene Rechnung an
deutsche Universitäten schickte, verblüffte sie so sehr, daß sie einwilligte,
ihren Sohn nach Deutschland zu lassen: „Die Welt erfordert Weltlichkeit!"
Wie es sich gehört, warnte sie den Sohn vor den Versuchungen des
Westens: Kartenspiel, Roulett, Dame, Bekanntschaft mit Schauspielerinnen.
„Bei Deinen ersten Schulden werde ich es in den Zeitungen publik machen,
daß ich für Deine Schulden nicht einstehen werde, daß das Vermögen bei
uns kein väterliches ist", erklärte sie.
Grausamkeit verbindet sich bekanntlich nicht selten mit maßloser
Empfindlichkeit und exaltierter Sentimentalität. Warwara Petrowna schrieb
ihrem Sohn später einmal darüber, was sie während der Trennung an der
Anlegestelle durchgemacht habe. Über sich in der dritten Person: „Er
dampft schon (der Schornstein des Schiffs, d. Verf.), es ertönte das dritte
Signal - und die Mutter schrie auf, fiel in der Kutsche vorm Fenster auf die
Knie ... Das Dampfschiff drehte sich um und flog fort wie ein Vogel!"

„Der Brand auf dem Meer" und der literarische Brand
Später, als er sich an seine deutschen Sehnsüchte und Wunschträume
erinnerte, schrieb Turgenew: „Ich stürzte mich mit dem Kopf nach vorn in
das „deutsche" Meer, das mich reinigen und wiedergebären sollte, als ich,
endlich, aus seinen Wellen auftauchte..."
Dieser schöne Satz, den der Autor aufschrieb, um über seine geistige
Wiedergeburt zu berichten, denkt bei aller Bildlichkeit ein reales Meer
und reale Wellen mit, aus denen man sich bei jener unglücklichen Reise
nach Deutschland auf dem Dampfschiff „Nikolaj 1 . " physisch retten mußte.
Die Reise endete tragisch - direkt vor der Küste Deutschlands ging das
Dampfschiff in Flammen auf. Obwohl fast alle Passagiere auf zwei Booten
gerettet wurden, machte eine solche Ankunft in Deutschland auf Turgenew
einen unauslöschlichen Eindruck, der bis zu seinem Tode anhielt.
Der Brand auf dem Dampfschiff war jedoch nicht nur eine der
größten Katastrophen i n der Geschichte der Passagierschiffahrt des
vergangenen Jahrhunderts, sondern er hielt auch Einzug in die Geschichte
der russischen Literatur. Unter den zweihundertfünfzig Passagieren befand
sich neben Turgenew die erste Frau von Fjodor Tjutschew, Eleonora
Fjodorowna, mit ihren drei kleinen T öchtern Anna, Darja und Katja. Es
gibt die Vermutung, daß einer der Gründe für ihren vorzeitigen Tod (sie
starb im Herbst desselben Jahres) ein Nervenzusammenbruch war, den
16 7

sie während des Brandes erlitt. Tjutschew ergraute am Sarg seiner Frau in
einer Nacht und sah infolgedessen älter aus als er war, und zehn Jahre
später, 1848, widmete er Ernestine Fjodorowna die berühmten Zeilen:
„Ich quäl mich noch am Schmerz der Wünsche". So war eine Folge des
Brandes auf dem Meer ein poetisches Meisterwerk.
Das Unglück des Schiffbruchs von „Nikolaj 1." erlebte auch der
bekannte russische Dichter Pjotr Andrejewitsch Wjasemski mit, dem
Puschkin folgende Zeilen widmete: „Das Schicksal wollte seine Gaben an
ihm beweisen, Es verband in dem Glückspilz Reichtum mit Irrtum, ein
bekanntes Geschlecht mit erhöhtem Geist Und Treuherzigkeit mit einem
giftigen Lächeln".
Und so mußte dieser „Glückspilz" mit einem „giftigen Lächeln" auch
über den neunzehnjährigen, durch das Unglück in Schrecken versetzten
Turgenew eine Bemerkung machen. Wjasemski erzählte später in
Petersburg und Moskau „treuherzig" seinen Bekannten von dem
unwürdigen Verhalten des Jünglings während der Evakuierung vom
sinkenden Schiff, der zudem auch noch geschrien haben soll: „Ich bin der
einzige Sohn meiner Mutter!"
Die Gerüchte erreichten auch Warwara Petrowna, die in einem
Brief an ihren Sohn schrieb: .:Warum hat man auf dem Dampfschiff einz!k
Deine Lamentos bemerkt ... Was heißt hier gros monsiere das sei nicht
Deine Schuld, doch! - was warst Du feige, daß andere es in der damaligen
Angst bemerken konnten... Das hat einen Flecken auf Dir hinterlassen,
wenn nicht einen unehrenhaften, so doch einen radikalen".
Und wirklich, was für ein „radikaler Fleck" - probier ihn mal
abzuwaschen. Auch in dreißig Jahren gelang es nicht, ihn abzuwaschen!
Dostojewski benutzte diese Lamentos Turgenews in seinem Roman „Die
Dämonen" (noch ein literarischer Widerschein des berühmten Brandes
auf der Ostsee). Der Prototyp Turgenews, der junge Schriftsteller
Karmasinow, schreibt mit dem einzigen Ziel, sich selbst herauszustellen,
wie zum Beispiel bei der Beschreibung des Untergangs eines Dampfschiffs
irgendwo vor der Küste Englands: „so konnte man auch zwischen den
Zeilen lesen: „Interessiert euch für mich, schaut, wie ich mich in diesen
Minuten verhielt. Was schaut ihr auf die Ertrunkene mit dem toten Kind.
Schaut auf mich, wie ich diesen Anblick nicht aushielt und mich abwendete".
I nteressant ist, daß Dostojewski in dem Aufsatz „ Die Hinrichtung
Tropmans" die Autorenposition Turgenews parodierte und ... eine
Erzählung, die Turgenew zu dem Zeitpunkt noch nicht geschrieben hatte!
168

Im Jahre 1 883, als er sich auf dem Totenbett befand (Turgenew
hatte Wirbelsäulensarkom), als der Schriftsteller schon nicht mehr seine
Hand bewegen konnte, um sich irgendwie für angeblich in der fernen
Jugend an den Tag gelegten Kleinmut zu rechtfertigen, diktierte er Polina
Viardo die Erzählung „Der Brand auf dem Meer", in der er sich und die
ihn Umgebenden während des Brandes beschrieb.
Hinzufügen muß man, daß im „Brand auf dem Meer", der zur letzten
Beichte Turgenews vor dem Tode wurde, nicht ein Wort über den „einzigen
Sohn meiner M utter" oder irgendwelche Kleinmut, die der Held der
Erzählung an den Tag gelebt habe, fällt.

Väter und Dämonen
In den dreißiger und vierziger Jahren des vergangenen Jahrhunderts
erlebte die Bl'rliner Universität ihre Blütezeit. Gerade die Universität, das
„Kaiserreich c.er Gedanken", nach einem Ausspruch Hegels, begründete
damals den deutschen Ruhm, verschaffte Berlin die Bedeutung, eines der
Zentren Europas zu sein, ungeachtet des allgemein provinziellen Stils des
Stadtlebens.
Vor 1 60 Jahren stieg der junge Turgenew mit Andacht die Stufen
des ehemaligen Palais' des Prinzen Heinrich von Preußen hinauf. Er hatte
das gewünschte Ziel erreicht: endlich wird er mit den legendären gelehrten
Männern zusammentreffen, den ,:Verführern der Seele".
Turgenew erhielt, wie es sich damals gehörte, ein „studentisches
Diplom". Damit erhielt er auch eben jenes berühmte Kärtchen, aufgrund
dessen, wenn man es vorwies, ein deutscher Student nicht von der Polizei
verhaftet werden konnte. Die Zeiten der „phantastischen" Kleidung der
deutschen Studenten gehörten schon damals mehr und mehr der
Vergangenheit an. Wie der Student der Berliner Universität Nikolaj
Stankewitsch bezeugte, „gab es die altertümliche phantastische
Studentenschaft kaum noch innerhalb Deutschlands, nur noch in den
kleinen Städten. Die deutschen Studenten erkannten, daß lange Haare,
Bärte, alte Kleider sie lächerlich machen, sie rasierten sich, schnitten sie
sich ab, wuschen sich, nähten sich Fracks und Gehröcke und wurden in
allem einem Philister ähnlich. „Philister", so nannten sie Anno dazumal die
übrigen Bürger, ihre ewigen Feinde".
In dem Roman „Rudin" sagt sein Hauptheld, der an zwei deutschen
Universitäten studiert hat: „In Heidelberg trug ich große Stiefel mit Sporen
169

und ließ die Haare bis zu den Schultern wachsen. In Berlin kleiden sich die
Studenten wie alle andern Leute". Turgenew finden wir folglich in den
Hörsälen der Berliner Universität in Zivil wieder. Außer den Studenten
kamen als gelegentliche Gasthörer auch Offiziere und Beamten hierher.
Manchmal konnte man auch Frauen antreffen, was zu dieser Zeit in Rußland
noch unmöglich war.
Werder, der Vorlesungen über Logik, Metaphysik und Geschichte
der Philosophie hielt, war der Liebling der Studenten. Den russischen
Zuhörern brachte er besondere Sympathie entgegen, wie im übrigen auch
viele andere Professoren: der unersättliche Wissensdurst verwunderte
sie. In M oskau war es Turgenew nicht gelungen, in den berühmten
philosophischen Kreis Stankewitschs vorzudringen, diesen ersten Kreis,
der den Hegelianismus in Rußland verbreitete, wie Alexander Herzen in
seiner Autobiographie „Gewesenes und Gedachtes" anmerkte. In Berlin
jedoch, wenn auch mit einiger Verspätung, konnte Turgenew endlich in
seinen Kreis eintreten. Stankewitsch zeigte übrigens anfangs offen, daß er
ihn nicht mochte.
Die Materialien über Turgenews Studienzeit in Berlin zeigen, daß
Turgenew unter dieser glanzvollen Jugend bei weitem nicht in der ersten
Reihe stand. Es ist nicht auszuschließen, daß hierin auch seine eigene
Selbstunterschätzung begründet liegt. So besuchte er zum Beispiel häufig
den Salon der Frolowys, in dem auch die russische Jugend sich traf, wo oft
der Naturalist Alexander von Humboldt, die Schriftstellerin Bettina von
Arnim, der Kritiker Varnhagen von Ense, Werder und andere anwesend
waren. „Ich ging dorthin", erinnerte sich Turgenew, „um zu schweigen,
mit offenem Mund, und zuzuhören".
Später wird der zur Selbstanalyse neigende Turgenew sagen, daß
er nicht in der Lage gewesen sei, sich einen so tadellosen, reinen, aufrechten
und einheitlichen Charakter zuzulegen, wie Stankewitsch, Alexander
Newerow und Michail Bakunin einen ha1:ten. Die Zeit fällte jedoch ein
anderes Urteil. Der „Nouvelliste", wie ihn Dostojewski in dem Roman
„Die Dämonen" nannte, ging in die Geschichte als „Berühmtheit" ein, als
Klassiker und als Stolz der russischen Literatur.
Im übrigen wollen wir nicht die Rolle unterschätzen, die die
russischen Studenten von der Berliner Universität gespielt haben. Gerade
sie sind nach der Idee von Dostojewskis „Dämonen" die V äter der
russischen Dämonen oder der „unsrigen". Und auch ihre Rolle im Werk
des aufnahmefähigen Turgenews ist nicht zu unterschätzen, bei dem schon
1 70

Rudin ganz vom „nebelhaften Deutschland" umwoben war. „Rudin beginnt
ihr Goethes Faust, Hoffmann oder die Briefe Bettinas vorzulesen ... Rudin
ist ganz in die deutsche Poesie, in die deutsche romantische und
philosophische Welt versunken".
Die Sätze Turgenews über den Fortschritt und das G ute sind
teilweise den Reden seines eigenen Romanhelden Rudin erstaunlich ähnlich,
eines russischen Intellektuellen und Idealisten, erzogen an deutschen
Universitäten, über dessen Reden er schreibt: „Er sprach meisterhaft,
hinreißend und nicht ganz klar... doch eben diese Unklarheit gab seinen
Reden einen besonderen Reiz... Ein anderer Zuhörer hatte wohl nicht
genau verstanden, worum es ging; doch seine Brust wölbte sich stark,
irgendwelche Schleier öffneten sich vor seinen Augen, vor ihm entflammte
irgend etwas leuchtendes".
„Der Charakter dieses Verfechters des Fortschritts", bemerkte
Wladimir Nabokow, „und typischen Idealisten der 40er Jahre paßt zu der
bekannten Antwort Hamlets: ,Worte, Worte, Worte". Mit ihm, mit Rudin
begann in der russischen Literatur die glänzende Plejade der Intellektuellen
und Idealisten, die schön reden konnten, zum Beispiel über den sozialen
Fortschritt und den Umbau der Gesellschaft. Dieses Bild vom „russischen
Menschen beim Rendezvous" erreichte seinen Höhepunkt unserer Ansicht
nach in der Gestalt des Stepan Trofimowitsch im Roman „Die Dämonen",
eines Intellektuellen nach dem Vorbild der vierzigerer Jahre. Nebenbei
gesagt, als Stepan Trofimowitsch in einer der Romanszenen sich (vor dem
berühmten Menschenauflauf) mit gewählter Rede („ich kam zu euch mit
einem Olivenzweig. Ich brachte euch das letzte Wort..." usw.) an die Menge
wandte, da erhielt er aus der Menge der „Dämonen", das heißt der neuen
Generation, den etwas groben Zuruf im Geist der sechziger Jahre zur
Antwort: „Das sind Wortspiele der 40er Jahre!"
Interessant ist, daß die Gestalt des Wortspiele machenden alten
Männleins in die Tradition der russischen Literatur einging. Diese
„lntellektuellen"-Reihe wurde in Friedrich Gorensteins Roman „Der Ort"
(geschrieben 1 972) in Gestalt des Journalisten der sechziger Jahre schon
unseres Jahrhunderts fortgeführt.
Doch wir sind abgeschweift, haben uns an den Reden dieser in der
Tat talentierten Charaktere erfreut. Kehren wir ins Berlin des Jahres 1 838
zurück. Da er ihren Druck selbst aus der Ferne fürchtete, schrieb Turgenew
Warwara Petrowna aus Deutschland fast gar nicht, was ihre Briefe
bezeugen, die voller Drohungen und Empörung sind. Hier nur einer von
17 1

ihnen: „Ich wiederhole meinen herrschaftlichen, despotischen Befehl. Du
kannst es auch sein lassen zu schreiben. Du kannst auch einfach die Post
nicht erledigen, doch dann sollst Du Porfiri sagen: „Heute schreibe ich
Mamachen keine Post". Dann nimmt Porfiri Papier und Feder. Und schreibt
kurz und klar: - Iwan Sergejewitsch, sagt er, ist gesund, und mehr brauch
ich nicht, und werde ruhig bis zu drei Post ... Aber! - diese Post, wenn ihr
sie beide nicht erledigt, dann werde ich umgehend den kleinen Nikolaj
verprügeln; das tut mir leid ... doch was tun, der arme Junge wird es
ertragen müssen„. Passen Sie auf, daß Sie mich nicht zu solchen
Ungerechtigkeiten treiben".
Da der junge Turgenew äußerst unregelmäßig nach Rußland schrieb,
ließ sich die Berliner Adresse des Schriftstellers anhand seines Briefwechsels
ursprünglich nicht feststellen. Deshalb ist für uns ein Dokument, das
Matthias Schwartz im Archiv der Humboldt-Universität entdeckte, von
besonderem Wert. Es handelt sich hierbei um das Verzeichnis der
Philosophischen Fakultät, in das der russische Klassiker als Johann von
Turgenef, Rußland eingetragen war. Aus diesem ,:Verzeichnis der
Studirenden" (Wintersemester 1838 - 1839) ist ersichtlich, unter welcher
Adresse Johann von Turgenef wohnte, eine Angabe, die wir bisher in
keiner literaturwissenschaftlichen Untersuchung fanden. Es stellte sich
heraus, daß Turgenew anfangs zusammen mit seinem Diener Porfiri (der
übrigens Medizinvorlesungen an der gleichen Universität besuchte) unter
der Adresse Charlottenstraße 27 wohnte.
Die zweite Adresse - Mittelstraße 60 - ist bekannt. Dort wohnte
er mit Bakunin zusammen, der später ein berühmter Volkstümler werden
sollte. Die Wohnung in der Mittelstraße besuchte auch Bernhard lxkühl ein Studienkollege Turgenews. Seine Erinnerungen an Turgenew sind eines
der wenigen Zeugnisse über die Berliner Zeit in Turgenews Biographie:
,Wir kamen mindestens zweimal die Woche abends zusammen, entweder
bei mir oder den beiden Freunden (Turgenew und Bakunin, d. Verf.), die
in einer Wohnung lebten, um uns mit Philosophie zu beschäftigen und zu
unterhalten. Guter russischer Tee, zu dieser Zeit eine Seltenheit in Berlin,
und Brot mit kaltem Rindfleisch dienten als materielle Beigabe zu diesen
Abenden; Wein haben wir niemals getrunken, und trotzdem saßen wir
manchmal bis zum frühen Morgen".
Turgenew begeisterte sich während seiner Berliner Zeit so sehr
für die Wissenschaft, daß er anfangs nach seiner Rückkehr nach Rußland
von seinen Landsleuten nicht als Schriftsteller, sondern eben als junger
172

Wissenschaftler wahrgenommen wurde. Interessante Erinnerungen in
dieser Angelegenheit hinterließ Afanassi Fet: „Ins Zimmer kam ein junger
Mann von hohem Wuchs, dunkelblond, in der damals modischen „Blatt"­
Frisur und in einem schwarzen, bis obenhin zugeknöpften Gehrock ... Der
junge Mann bat den Professor um etwas... Nachdem er gegangen war,
sagte Stepan Petrowitsch (Schewyrew, d. Verf.):"Was für ein seltsamer
Mensch ist dieser Turgenew; neulich kam er noch mit seinem Poem „Die
Latrine" , und heute bemüht er sich um einen Lehrstuhl an der Moskauer
Universität".
Ein Jahr vor seinem Tod schrieb der schwer kranke Turgenew einem
deutschen Freund einen Brief, der voller Nostalgie und natürlich auch im
Geist der ,Wortspiele der 40er Jahre" geschrieben ist: „O weh, lieber
Freund! Wo ist unsere sorgenlose Studentenzeit in Berlin geblieben. Wohin
ist unsere lichte Vergangenheit verschwunden?" Turgenew liebte seine
studentische .lugend und dachte mit Sehnsucht an Berlin, wie nebenbei
gesagt auch '< iele andere russische Schriftsteller. Für die Mehrheit der
russischen Literaten blieb Berlin jedoch eine Transitstadt. Für Turgenew
wurde sie zu einem Transitpunkt in besonderem Sinne. Wie der Zufall es
wollte, fuhr man viele Jahre später den Sarg mit dem Leichnam des
Schriftstellers durch Berlin.

Ein Abschied, der

37

Tage andauerte

In dem Roman „Dämonen" spricht Karmasinow (der Prototyp
Turgenews, d. Verf.) in schönen Worten von seinem bevorstehenden Tod:
„Dort, in Karlsruhe, schließe ich die Augen. Uns, den großen Menschen,
die ihr Werk vollbracht haben, verbleibt nur, möglichst bald die Augen zu
schließen, ohne Auszeichnungen zu suchen. So werde auch ich es machen".
„Gebt mir Eure Adresse, und ich werde zu Ihrem Grab in Karlsruhe
fahren", brach ein Deutscher in maßloses Gelächter aus.
„Heute überführt man die Toten mit der Eisenbahn", sagte
unvermutet einer der unbedeutenden jungen Leute."
Diese Zeilen schrieb Dostojewski 1 873. Zehn Jahre später sollte
sich seine Prophezeiung erfüllen. Zehn Tage lang überführte man den
Körper Iwan Turgenews mit der Eisenbahn über Deutschland nach Rußland
aus Frankreich, wo er fast sein ganzes Leben verbracht hatte.
Ungefähr Januar 1 882 begann die verhängnisvolle Krankheit des
Schriftstellers. Seit Juli 1 882 war Turgenew nicht mehr in der Lage, aus
1 73

eigenen Kräften zu schreiben, und ohne Morphium konnte er noch nicht
einmal die Augen schließen. Er hielt sich damlas bei Paris in Bougival auf,
wo im Sommer Poli na Viardo lebte, der er seit sei nem zwanzigsten
Lebensjahr sein Leben gewidmet hatte. Unmittelbar neben dem Zimmer,
in dem Turgenew starb, befand sich die Musikschule von Viardo, und so
gelangten Gerüchte vom ständigen „Krach der Musik" zu Freunden nach
Rußland, über die Gleichgültigkeit der Fam i l ienm itglieder Viardos
gegenüber seinen Leiden.
Einige Tage vor seinem Tod schrieb Turgenew sein Testament, in
dem er bat, daß man ihn in Petersburg auf dem Wolkow-Friedhof beerdigen
möge, „neben meinem Freund Belinski; am l iebsten würde ich natürlich
zu den Füßen meines „Lehrers" Puschkin liegen; doch solche Ehre verdiene
ich nicht". Er starb am 22. August 1 883 um zwei Uhr mittags. Sein Leichnam
wurde von Polina Viardo erst am 1 9. September zur Beförderung nach
Petersburg übergeben, das heißt nach achtundzwanzig Tagen!
Der Sekretär Turgenews A. F. Onegin, ein auf seine Weise legendärer
Mensch (aus Liebe zu Puschkin nahm er den Namen Onegin an, und
eigentlich bildete seine Puschkin-Kollektion die Grundlage für die Sammlung
der Habseligkeiten und Handschriften Puschkins im Puschkin-Haus, in der
letzten Wohnung Puschkins und anderen Puschkin-Museen), schrieb mit
Empörung darüber, wie Viardo ihn nach Turgenews Tod nicht mehr in ihr
Haus lies, und über ihren unerschütterlichen Willen, soviel Nutzen wie
möglich aus diesem Tod zu ziehen.
So fand also 28 Tage nach Turgenews Tod am Gare du Nord von
Paris das feierliche letzte Geleit seines Leichnams statt. Die sterbliche
Hülle des Schriftstellers begleitete auf seinem Weg nach Rußland aus
irgendeinem Grunde niemand, und so kam es während der Fahrt zu
unerklärlichen Vorfällen, die noch zehn Tage andauerten. „Aus Gründen,
die schwer zu verstehen sind, benachrichtigte man in Berlin niemanden
im voraus über die Ankunftszeit des Zuges, in dem sich der Sarg Turgenews
befand", teilten die russischen Zeitungen mit. Auch die deutschen
Zeitungen wunderten sich (Berliner Börsen-Currier vom 1 0. September):
„Die Angestellten der Eisenbahn wußten selber n ichts Bestimmtes... Eine
kleine Menschenmenge, die Kränze auf dem Sarg niederlegen wollte, lief
von einem Bahnhof zum anderen, von einem Ende der Stadt bis zum
anderen". Am nächsten Tag wunderten sich die Berliner Zeitungen erneut:
„Zu der Zeit, als alle dachten, die sterbliche Hülle Turgenews würde auf
der Potsdamer Eisenbahnlinie ankommen, zu der Zeit, als Repräsentanten
1 74

der Literaturzirkel tagaus, tagein unermüdlich von Bahnhof zu Bahnhof
liefen, die Kränze mit sich schleppend, zu der Zeit, als zu guter Letzt
allgemein die Hoffnung verloren ging, Turgenew in Berlin noch die letzte
Ehre erweisen zu können, waren die sterblichen Überreste des letzteren
zum Lehrter Bahnhof gebracht worden, worauf niemand kommen konnte" .
Des weiteren teilten die deutschen Zeitungen noch verwunderlichere
Dinge mit: „. „die sterliche Hülle wurde ins Warenlager der Bahnstation
gebracht und am nächsten Morgen im Lastenwagen zum Schlesischen
Bahnhof befördert". Danach, am

23. September, ebenfalls im Güterwagen,

erreichte er die russische Grenze an der Station Wershbolowo.
M. M. Stasjulewitsch, der nach Wershbolowo gekommen war, um
dort den Leichnam Turgenews zu empfangen, schrieb später im ,Westnik
Ewropy " : „Am nächsten Tag, früh morgens, kam um

6

Uhr direkt vorm

Fenster meines Zimmers in der Bahnhofsstat ion der preuß i sc h e
Passagierzug

an ,

m i t d e m d i e sterbliche Hülle T.s eintreffen sollte, und

nach einigen 1 '1inuten kam der Bediente mit der Nachricht angelaufen,
daß der Leichnam Turgenews eingetroffen sei, allein, ohne Begleitung und
ohne Dokumente, per Frachtbrief, mit der Aufschrift „

I Verstorbener",

weder Vor- noch Nachname! W ir konnten nur erraten, daß das Turgenew
sei, doch konnten es letzten Endes nicht sicher wissen. Der Leichnam traf
in einem einfachen Gepäckwagen ein, der Sarg stand auf dem Boden,
verschlagen in einer gewöhnlichen Reisekiste für Frachtgut; Während wir
die Kiste mit dem Sarg aus dem Waggon trugen„ . bereitete der Dekan in
der Kirche den Katafalk und die Kronleuchter vor. . . es ertönte ein
langgezogener Klang - ,";t/ivos voco! Motuos plango" - Das war der erste
Ruf und Gruß an den Verstorbenen in der Heimat - und unglaublich schwer
erschütterten die wehmütigen Laute der Glocke das Gehör eines jeden
von uns, der verstand,

was

wir in dieser Minute taten".

Die sterblichen Überreste blieben noch drei Tage in Wershbolowo.
Erst am

27.

September, das heißt

36

Tage nach Turgenews Tod, um

10

Uhr und 20 M inuten morgens, kam der Güterzug mit dem Sarg des
Schriftstellers am Bahnsteig des Warschauer Bahnhofs von Petersburg an.

1 75

NABOKOV UBER BERLIN.
Der Roman „Andere Ufer" .
(Auszug)

Vladimir Nabokovs schriftstellerische Persönlichkeit entwickelte sich
in Berlin, wo der Autor relativ lange - von 1 922 bis 1 93 7 - lebte. Ohne
Übertreibung läßt sich sagen, wozu sich Nabokov selbst nie bekannte:
Berlin wurde Ursprungsort seines kreativen Schaffens, denn hier schrieb
er seine größten Werke, und hier wurden sie auch erstmals veröffentlicht.
Nabokov empfand jedoch genausowenig Dank gegenüber Berlin
wie der von ihm sehr geliebte N ikolai Gogol gegenüber Sankt Petersburg.
Gogol schrieb i n der russischen Metropole innerhalb von acht Jahren ( 1 8281 836) beinahe alles, was ihm und der russischen Literatur Ruhm einbrachte.
Und dennoch war es in Italien (hier schrieb Gogol im Verlauf von 1 2 Jahren
ein einziges Buch - den zweiten Band von „Tote Seelen"), wo er ausrief:
„Italien ist meine zweite Heimat!Alles, was in Sankt Petersburg war, ist bloß
ein Traum gewesen': Der Petersburger Traum erwies sich i n diesem Fall

tatsächlich als sehr produktiv. (Auch Coleridge schrieb im Schlaf das Gedicht
„Kubla-Chan", Stever1son fielen im Schlaf Sujets ein.)
Wenn Nabokov Amerika seine „neue Heimat" nennt, scheint es,
als ahme er Gogol nach. Berlin ist in Nabokovs Erinnerung nichts als ein
Alptraum. Er selbst fühlt sich in dieser Stadt wie ein „immaterieller
Gefangener': die Europäer erscheinen ihm als „gespenstische Nationen",
und seine eigene „physische Existen�· vergleicht er mit einem „ unsicheren
Dahingleiten" . Gogol hat sich über Sankt Petersburg n icht weniger
abweisend geäußert. So schrieb dieser beispielsweise i n einem Brief an
seine Mutter: „Hier herrscht eine ungewöhnliche leere. Nicht die Spur von
Geistist im Volkzu finden - alle sindnur Diener undBeamte. "Eine ebensolche
Kälte empfand Nabokov angesichts von Berlin. In dem Roman „Maschenka"
beschreibt er ein Polizeigebäude wiefolgt: „ Das riesige, purpurrote
Gebäude der zentralen Polizeiverwaltung wurde von vier Straßen gesäumt:
es wirkte mächtig, war aber mit trüben Fenstern in billigem gotischen Stil
errichtet, hatte zwar einen eindrucksvollen Hof, über den man aber nicht
gehen d u rfte, u n d am Hauptportal wachte e i n leidenschaftsloser
1 76

Polizeibeamter." Indem Nabokov die Berliner mit „flachen und durchsichtig
wie aus Zellophanpapiergeschnittenen Figuren" vergleicht, spricht er genau
wie Gogol dem Volk jeglichen Geist ab.
Hier wirft sich die FPage auf, wie bürokratische, von Beamten
beherrschte Städte Genies wie Gogol, Dostojewski, Kafka und Nabokov
hervorbringen können. Und warum sind totalitäre Regime so reich an
Talenten wie zum Beispiel Bulgakov, Platonov, Marques und Borges? In
der schweren, beinahe tragisch zu nennenden Periode seines Lebens in
der mehr und mehr vom Faschismus infiltrierten Hauptstadt Berlin, schrieb
Nabokov viel, vielseitig (er erprobte sich in unterschiedlichen Genres)
und intensiv. Es folgt eine bei weitem nicht vollständige Aufzählung
bedeutender Werke - Romane und Erzählungen -, die der Autor in Berlin
unter dem Pseudonym Sirin veröffentlichte (Nabokov besaß noch ein
weiteres „Berliner" Pseudonym - WassiliSchischkovlr „Maschenka " (1926),
„Koro/, dama, watet" (König, Dame, Bube) (1928), „Saschtschita Lushina "
(Lushins Verteidigung) (1930), „Ottschajanije " (Verzweiflung) (1930),
„Sogljadataj"(DerSpäher) (1930), „Kamera. obskura. "(Gelächterim Dunkel)
(1932), „ Priglaschenije na kasn" (Einladungzur Enthauptung) (1935), „Dar"
(Die Gabe) (1937).

Sirin als einer der ganz wenigen Autoren der Emigration wurde
fast sofort nach der Veröffentlichung ins Deutsche übersetzt. Dabei
handelte es sich um die Romane „Maschenka" und König, Dame, Bube".
I n vielen der in Berlin geschriebenen Werke, ist Berlin selbst der
Handlungsort. Für den Essay „Nabokov über Berlin" wurde jedoch ein
Roman gewählt, den Nabokov mit großem Abstand von Berlin schrieb,
und zwar 1 4 Jahre, nachdem er die Stadt verlassen hatte.
Der autobiographische Roman, den Nabokov im Jahre 1 95 1 in New
York auf Englisch und im Jahre 1 954 auf Russisch schrieb, erhielt den T itel
„Andere Ufer". Wir gehen davon aus, daß der Autor mit diesem T itel auf
die Emigration anspielt, die sich für ihn als lebenslänglich erwies. Der Roman
weist schon auf den ersten Blick ein ungleiches Verhältnis auf: der
Emigrationsphase in Deutschland sind nur zwei Kapitel gewidmet, dem
verlassenen Rußland aber elf Kapitel. Man kann versuchen, diese
„Unverhältnismäßigkeit" zu erklären. Rußland ist sein Haus, das er gegen
kein anderes eintauschen konnte, und von diesem Haus geht ein ganz
besonderer Glanz aus: die „Ufer" sind permanent erleuchtet von einem
sogenannten „ I lluminator" , wie Mandelstam es bezeichnen würde
(„ Gespräch überDante "). Und deshalb haben die Berliner Eindrücke gerade
177

in diesem Roman ein besonderes Kolorit. Berlin kommt im Roman auf
zweifache Art und Weise vor.
Zum einen erleben wir das Berlin der Jahre nach 1 9 1 0, als die zwei
Weltkriege bevorstanden und die Stadt noch nicht durch diese Kriege
verunstaltet und zerstört war. Der elfjährige Nabokov hält sich zu diesem
Zeitpunkt mit seinen Eltern in dem Luxushotel „Adlon" auf. Es ist die Zeit
seiner „ vollendeten Kindheit", in der er unbekümmert, launenhaft,
verwöhnt und sogar schon verliebt ist. (Das Adlon, das sich in der Nähe
des Brandenburger Tores befindet, wurde 1 907 erbaut, drei Jahre bevor
die Nabokovs nach Berlin kamen). 1 945 wurde das Hotel zerstört, erst
kürzlich wurde es wieder aufgebaut (siehe Foto).
Überraschend für uns taucht ein Lichtstrahl auf (denn in den
„Berliner" Romanen des Schriftstellers trifft man die Sonne nur selten an,
in der Regel fehlen Farben, die Stadt erscheint fast so düster wie Sankt
Petersburg bei Dostojewski), und uns scheint es, als ob es sich um ein
Werk des besagten „ Illuminators" handelt. Die Farben treten 11icht
vermischt, sondern rein auf, „mit meisterhafter Klarheit": rot, blau, grün,
weiß, schwarz. Auf Berlins zentraler Hauptstraße, dem Kurfürstendamm,
spielt ein Blasorchester, da sind Sportlehrer in schar lachroten
„Brandenburgern" und eine Amerikanerin, in die sich der junge verliebte
- ganz in Blau gekleidet, und außerdem trägt sie „einen großen schwarzen
Hut mit einer durch und durch glitzernden Anstecknadel, weiße Glace­
Handschuhe und lackierte Schuhe", der Gouverneur trinkt Kaffee hinter
„Samtvorhängen", die Sängerin im Wintergarten erstrahlt „mal in grünem,
mal in rotem Scheinwerferlicht".
An dieser Stelle ist zu betonen, daß die Reise nach Berlin gerade in
jene Zeit fiel, in der Nabokov noch im „Paradies" weilte, in der er noch
nicht aus diesem vertrieben war. Der glückliche Sprößling einer reichen
Familie verbrachte seine Kindheit in, wie er es selbst umschrieb, „geistigem
und materiellem Wohlstand". Sein Urgroßvater mütterlicherseits war ein
„sibirischer Goldhändler und Millionär" und sein Großvater väterlicherseits,
Dimitri Nikolajewitsch, war Justizminister. Der Vater, Vladimir
Dimitrijewitsch, war einer der G r ü nder der Konstitutionellen
Demokratischen Partei, Abgeordneter der Ersten Staatsduma.
Die Nabokovs besaßen eine prachtvolles Wohnhaus in Sankt
Petersburg in der Großen Morskaja (das Haus ist noch erhalten). Den
Sommer verbrachten sie „in den großväterlichen Besitztümern" Wirje,
Batowo und Roshdestweno, die sich 70 Werst entfernt von der Hauptstadt
1 78

befanden. Roschdestweno, dem Nabokov die besten Seiten seines Romanes
widmete, war ihm von seinem Onkel V 1. Rukawischnikow zusammen mit
einem Millionenvermögen vermacht worden. Das Holzhaus mit Säulengang,
das dem jungen Nabokov persönlich gehörte, ist auch noch erhalten. Wir
wiederholen noch einmal: Der Widerschein der „großväterlichen
Parkalleen" und der „Ferien in Roshdestweno" überstrahlt das Berlin nach
1 9 1 0, und darin, so scheint uns, liegt die Erklärung für den Namen des
Romans, seine ungleiche Aufteilung und seine Harmonie.
Der Schluß des Romanes behandelt das Berlin der zwanziger Jahre.
Nabokov ist 23 Jahre alt, hat gerade seinen Vater begraben (er wurde im
Jahre 1 922 erschossen), ist arm und verloren zwischen den Berliner
Bürgern, die er „ Eingeborene" nennt. Entgegen seiner sonstigen
Gewohnheit geizt Nabokov hier mit seinen Erinnerungen, zeigt sich nicht
sehr wortreich. Ganz offen bekundet er seine Abneigung gegenüber
Deutschland, Berlin und den Einwohnern dieser Stadt. Weiter unten geben
wir eine Auswahl von Zitaten aus dem Roman „Andere Ufer" , wobei
nach Möglichkeit die Chronologie der Berliner Periode eingehalten wird.
Hier und da wird die Zitatensammlung von Kommentaren unterbrochen,
um einzelne Fakten aus der Biographie Nabokovs zu erhellen.
In den Jahren nach 1 9 1 0 unternahmen die vermögenden Russen
Reisen von Sankt Petersburg nach Europa mit dem „majestätischen" Nord­
Express. Die russische Eisenbahn unterschied sich schon immer von der
europäischen durch die enorme Breite ihrer Gleise. Da zu Beginn unseres
Jahrhunderts beim Überschreiten der Grenze die Räder nicht wie
heutzutage ausgewechselt wurden, waren die Herrschaften gezwungen
in andere Züge umzusteigen. Es folgt eine Beschreibung, wie das so vor
sich ging: „Der Nordexpreß, in jenen Tagen noch groß und herrlich (nach
dem Ersten Weltkrieg war er nie wieder der gleiche), bestand ausschließlich
aus solchen Wagen, verkehrte nur zweimal die Woche und verband
Petersburg mit Paris. Ich hätte gesagt: direkt mit Paris, wären die Reisenden
nicht genötigt gewesen, einmal in einen ihm oberflächlich gleichenden Zug
umzusteigen - an der russisch-deutschen Grenze (Wershbolowo­
Eydtkuhnen), wo die normale europäische Spurweite die breite und
behäbige russische ablöste und Kohle an die Stelle der Birkenscheite trat".
In dem „Berliner" Roman „Maschenka", der zu einem späteren
Zeitpunkt geschrieben ist, schenkt Nabokov der Stadteisenbahn große
Aufmerksamkeit. Sie fuhr an eben der Pension vorbei, in der die russischen
Emigranten lebten: „...die ganze Nacht hindurch waren Stadtzüge zu hören,
1 79

fast schien es, als ob das Haus selbst irgendwo hinfuhr." Aber während
der Held in „Maschenka" anfangs in Berlin weilt, und der Zug vorbeifährt,
gibt es diesen unruhigen Emigranten-Refrain des vorbeifahrenden Zuges
in dem Kindheitsroman „Andere Ufer" nicht. Eine große deutsche Stadt
wird für den Jungen zu einer Zirkusattraktion, zu einem Riesenrad oder
Karussell.
,Wenn der Zug auf Reisen wie dieser durch irgendeine große Stadt
kam, seine Geschwindigkeit zu einem würdigen Paßgang minderte und
Hausfassaden und Ladenschilder um ein Haar streifte, fühlte ich eine
zweifache Erregung, wie sie mir die Zielbahnhöfe nie verschaffen konnten.
Ich sah eine Stadt mit ihren Spielzeugstraßenbahnen, Linden und
Ziegelmauern ins Abteil dringen, mit den Spiegeln intimen Umgang pflegen
und die Fenster auf der Seite des Ganges bis zum Rand füllen."
I m Herbst des Jahres 1 9 1 0 kam die Familie Nabokov nach Berlin,
um Vladimir und seinem Bruder von einem berühmten amerikanischen
Zahnarzt die Zähne richten zu lassen.
„...und wie furchterregend war bei den damaligen Zahnärzten der
düstere Blick aus dem Fenster vor dem Drehstuhl. .. Unsere noch
verbliebenen Zähne umwickelte der grausame Amerikaner mit einer
Schnur, bevor er uns mit Platindrähten verunstaltete. Es versteht sich von
selbst, daß wir zum Ausgleich für diese höllischen Morgenstunden „In den
Zelten 1 8 /!\' viel Ablenkung brauchten - ich erinnere mich tatsächlich
noch an die Adresse und an die lautlose Fahrt des von uns gemieteten
Elektroautos."
Die Praxis des berühmten Zahnarztes befand sich nicht weit von
dem Ort, an dem heute das Haus der Kulturen der Welt steht. In der
Straße „In den Zelten" ist heute kein einziges Haus mehr zu finden: die
Stadtstraße hat sich in eine Parkallee verwandelt. Nabokov erinnert sich,
wie er sich mit seinem Bruder drei Monate lang in Berlin amüsierte:
„Anfangs spielten wir viel Tennis, und als dann die Kältewelle
e insetzte, besuchten wir fast täglich den Skating-R ing auf dem
Kurfürstendamm. Eine Militärkapelle (Deutschland war in ciiesen Jahren
ein Land der Musik) schaffte es nicht, das mechanische Brummen der nie
verstummenden Rollen zu übertönen...Es gab ungefähr zehn Lehrer in
roten Anzügen, von denen die meisten Englisch sprachen. Der pfiffigste
von ihnen, ein junger finsterer Ganove aus Chicago, brachte mir das Tanzen
auf Rollen bei. Mein Bruder, ein zurückhaltender und ungelenker Mensch
mit Brille, humpelte unauffällig in einer Ecke herum, um niemanden zu
1 80

behindern, und der Gouverneur trank i n einem Cafe Kaffee und aß
Mokkatorte hinter Samtvorhängen."
Dem Gouverneur gab Nabokov in seinem Roman wie vereinbart
den Namen Lenski. Dieser Lutheraner

jüdischer Herkunft fühlte sich

im

Hause der Nabokovs, wie er sich selbst auszudrücken pflegte, „ i n
moralischer Sicherheit". Lenski beschwerte sich bei d e r M utter von
Nabokov, daß die Kinder als Fremde

und Snobs aufwachsen würden und

daß sie G rigorov, M a m i n-Si b i riak und Gontscharow gleichgültig
gegenüberstünden. In Berlin besorgte er sich von
die Erlaubnis, den J ungen zu zeigen, was

den Eltern Nabokovs
"Demokratie" ist und überführte

sie vorn Adlon „ i n d ie d üstere bürgerliche Pension Modern i n der
heruntergekommenen Privatstraße (,die in die Potsdamer Straße mündete),
und an die Stelle der eleganten, flausdlbedec:kten, lackspiegelbehangenen,
an Kindheitserinnerungen reichen und

von

mir heiß und innig geliebten

Züge Nord-E.<press und Orient-Express traten die engen und schmutzigen
Böden u n d 1er Zigarrengestank der schauke l n d e n u n d lauten
Schnellzüge . . . "
Nabokov gab seinem Lehrer nicht zufällig den Namen Lenski - wie
der gleichnamige Held des berühmten

Puschkinschen Versepos „Evgenij

Onegin" war er romantisch veranlagt: „In diesem Pedanten steckte ein
Träumer". Einmal bemerkte dieser „altmodische Idealist", der nichts weiter

besaß als Sorgen, „auf der Friedrichstraße ein leichtes Mädchen, das mit
den Augen einen Hut mit knallroter
ve'rschlang... er kaufte ihr diesen Hut

Krempe im

-

Fenster einer Boutique

und konnte sich lange nicht von der

sichtlich erregten Deutschen trennen".
„Unser Gouverneur, jener „Lenski" ... , ein hochmoralischer und
bisweilen naiver Mensch, war zum ersten Mal im Ausland. Es gelang ihm
nicht immer, seine Leidenschaft für

touristische Attraktionen mit seiner

pädagogischen Pflicht zu vereinen. So besuchten mein Bruder und ich mit
ihm häufig Orte, wo uns unsere Eltern vielleicht nicht hingelassen hätten.
Er gab sich beispielsweise leicht der Veriockung

des Wintergartens hin.

Als wir dort einmal in einer der vorderen Logen unter einem künstlichen
Sternenhimmel saßen, kamen wir, mit Strohhalmen uns durch eine Schicht
von Schlagsahne bohrend, überraschend in

den Genuß von köstlicher

„Eisschokolade".
In diesem Cabaret erblickte

der elfjährige Nabokov unter den

tanzenden Mädchen jene j unge Amerikanerin , in die er sich auf dem
Kurfürstendamm verliebte.

181

„ Ich entdeckte meine amerikanischen Schönheiten in einer Girlande
lautstarker „Girls", die sich, Arm in Arm zu einer dichten und prachtvollen
Reihe verwoben, mal von rechts nach links und dann wieder von links
nach rechts bewegten , wobei sie abwechselnd zehnmal links und zehnmal
rechts ihre gleichförmigen rosigen Beine in die Lüfte schwangen. Schließlich
fand ich das Gesicht meiner Luise darunter, und mir wurde klar, daß alles
vorbei war, auch wenn sie sich sogar durch eine gewisse Anmut und eine
Spur aufgesetzter Zärtlichkeit von ihren Mittänzerinnen unterschied. "
I n Berlin erfuhren die Nabokovs vom Tod Lew Tolstois. Beim
Durchblättern einer deutschen Zeitung stieß der Vater zufällig auf die
tragische Neuigkeit und erzählte der M utter völlig verblüfft davon.
„ Ungotteswillen", - entgegnete diese bedrückt und leise, faltete die Hände
und fügte hinzu: „Laß uns nach Hause gehen", - gerade so als sei der Tod
Tolstois Vorbote eines d rohenden Weltuntergangs". Bis zum November
des „explosiven" Jahres (in dem Rußland für immer unterging so wie einst
Athen und Rom untergegangen waren) waren es noch sieben Jahre.

1 82

СОДЕРЖАНИЕ

7

От автора
"А каково мне будет в Берлине

(Генрих фон Клейст)

"Берлинский рассказчик

"
...

20

"

42

(Эрнст Теодор Амадей Гофман)
"

"Слова, слова, слова

...

(И. С. Тургенев)

62

"Я виноват перед Берлином
(Ф. М. Достоевский)

"
...

"Берлинец Сирин"

(В. В. Набоков)

78
92

Постоянное место жительства

(Ф. Н. Горенштейн)

114

Ал den deutschen Leser
Oeutsch von lgor Polianski

140

"
"lch habe Berlin Unrecht getan
(Fjodor Dostojewski)
Oeutsch von Sergej G/adkich

144

Der Berliner Erzahler
(Е.ТА Hoffmann) Auszug
Oeutsch von Hatthi�· Schwartz

157

.Worte, Worte, Worte . "
(lwan Tuгgenew) Kurzfassung
..

Oeutsch von Hatthias Schwartz

166

Nabokov uber Berlin
(Der Roman ,,Andere Ufer"). Auszug
Deutsch von Eva Char/otte Buhr

176