МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО
ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ПОМОРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
имени М. В. ЛОМОНОСОВА
Н. И. НИКОЛАЕВ
ВНУТРЕННИЙ МИР ЧЕЛОВЕКА
В РУССКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ
СОЗНАНИИ XVIII ВЕКА
АРХАНГЕЛЬСК
Издательство Поморского государственного университета
имени М. В. Ломоносова
1 997

ББК 83.3(2=Рус)4-00
Н631
Рецензенты:
профессор, доктор филологических наук Исаев С. Г.,
доцент, кандидат философских наук Монастырских Г. П.,
доцент, кандидат филологических наук Фесенко М. Я.
Печатается по решению
редакционно-издательского совета университета
Николаев Н. И.
Н631 Внутренний мир человека в русском литературном
сознании XVIII века.— Архангельск: Изд-во Поморского
госуниверситета, 1997.— 148 с.
ISBN 5-88086-107-4
Монография посвящена мало исследованной проблеме «внутрен¬
него человека» в русском литературном сознании XVIII века. Основ¬
ной вопрос решается на фоне уточнения представлений русского чело¬
века XVIII века об отношениях «человека и мира», «человека и Бо¬
га», «души и тела», представлений о смерти и бессметрии, своеобра¬
зия любовных переживаний мужчины и женщины в XVIII столетии.
Исследование строится на изучении литературных, историко-докумен¬
тальных, публицистических и философско-публицистических произве¬
дений XVIII века.
Раздел о «внутреннем человеке» на фоне секуляризации русской
культуры создавался при поддержке Российского Фонда Фундамен¬
тальных Исследований.
Для студентов, преподавателей, широкого круга читателей.
ББК 83.3(2 = Рус)4-00
(0) Николаев Н. И., 1997
g) Климов Р. С. Художник
обложки, 1997.
g Издательство Поморского
государственного универси¬
тета имени М. В. Ломоно¬
сова, 1997
ISBN 5-88086-107-4

ПРЕДИСЛОВИЕ
Понятие «внутренний мир человека», «внутренний человек»
следует признать не вполне «удобным» для научного употреб¬
ления. Смысловое поле здесь столь широко, столь неопреде¬
ленно в своих границах, что использование в строгом терми¬
нологическом ключе оказывается чрезвычайно осложненным. В
различных смысловых контекстах «внутренний мир» («внут¬
ренний человек») включает в себя сферу человеческих чувств,
страстей, мыслей, разнонаправленных в своем отношении к
добру и злу, систему скрытых нравственных, этических моти¬
вов действий, сферу духовной, религиозно-нравственной жизни
человека, индифферентной или, напротив, агрессивной к по¬
вседневности, плотским его проявлениям. Причем нетрудно за¬
метить, что в одном ряду оказываются порой прямо противо¬
положные аспекты человеческого бытия, например, религиоз¬
но-нравственное и чувственное (страстное) начало, которые,
кстати, в определенных смысловых системах могут быть пред¬
ставлены как полярные именно по принципу «внутреннее-внеш-
нее». И тем не менее нельзя не заметить относительно устой¬
чивого использования формулы «внутренний человек» в науч¬
ной литературе с почти терминологической функцией. Особен¬
но высока частность такого употребления, в области филосо¬
фии, эстетики, культурологии, литературоведения. Конечно,
смыслоразграничительную функцию выполняет реальный кон¬
текст. Но нескладывающаяся универсальность понятия насто¬
раживает и требует сама по себе объяснения.
Историки русской литературы говорят о «внутреннем че¬
ловеке» эпохи средневековья и вместе с тем настаивают на
открытии «внутренного мира человека» эпохой сентиментализ¬
ма, подчеркивают новаторство романистов XIX века (Толстой,
3

*Достоевский) в осмыслении «внутреннего мира человека» и
т. д. Как соотносятся эти «открытия» между собой? Являются
ли они этапами, отмеченными лишь расширением изобрази¬
тельно-выразительных средств при некоторой константности са¬
мого объекта изображения?
Конечно нет. Даже поверхностный взгляд на эту проблему
свидетельствует о неправомерности такого суждения. «Внут¬
ренний мир» человека эпохи средневековья и сентиментализма
разнится не только по способам его обнаружения и принципам
художественного воплощения. Это качественно разные аспек¬
ты человековедения.
Применительно к средневековой русской литературе все
известные словари регистрируют значения, близкие к «духов¬
ный, соответствующий правилам христианства (в противопо¬
ложность плотскому, языческому началу)». У протопопа Авва¬
кума в «Книге бесед», ориентированной на беседы «отцов церк¬
ви», находим: «Сослаждаю бо ся закону божию по внутрен¬
нему человеку; вижду эюе ныне закон во удех моих, противо-
ву воюющъ закону ума моего и пленяющъ мя законом грехов¬
ным, сущим во удех моих»1.
Легко заметить, что внутренний мир «чувствительных ба¬
рышень» Карамзине кого толка далеко не сводим к такому его
пониманию, как у Аввакума. Более того, одна из героинь ран¬
него Н. Карамзина, Наталья (повесть «Наталья, боярская
дочь»), по замыслу автора современница Аввакума, сознавая
первоначально греховность своего пробудившегося чувства к
возлюбленному, тем не менее переживает это чувство как со¬
ставляющее своей внутренней, духовной жизни. Таким обра¬
зом, обязательная еще для Аввакума оппозиция внутреннего,
духовного, с одной стороны, и греховного, плотского, с другой,
несколько смещена. Внутренний человек предстает в карам-
зинскую эпоху содержательно несколько иным, хотя при этом
нельзя сказать, что аввакумовские ощущения этой сферы бы¬
тия здесь совершенно сняты. Точнее было бы говорить о рас¬
ширении смыслового поля и смещении акцентов, смыслового
центра.
По всей видимости, ощущения, представления о «внутрен¬
нем человеке» относятся к ряду наиболее динамичных, истори¬
чески изменчивых и поэтому столь «неудобных» для введения
в строгие понятийные рамки, для терминологического закреп¬
ления. В каком-то смысле постижение этой динамики, направ-
4
1	Памятники литературы Древней Руси. XVIII век. М., 1989. С. 408.

ления и логики исторической изменяемости и есть осмысление
«внутреннего человека» как составляющего культурного цело¬
го эпохи, нации.
Следует оговорить, что наше иследование, выстроенное пре¬
имущественно на материале художественной литературы, по¬
священо вовсе не изучению динамики собственно художествен¬
ных средств осмысления, постижения, изображения «внутрен¬
него человека». Предметом исследования здесь стали пред¬
ставления, ощущения «внутреннего человека», воплощенные в
художественных текстах. Приемы же и средства этого вопло¬
щения находятся на периферии наших интересов и значимы
лишь в той мере, в какой они способствуют решению основ¬
ного вопроса.
Приведем пример. Ф. Батюшков, автор любопытной книги
о «Споре души с телом в памятниках средневековой литера¬
туры», в ходе изучения этого мотива на материале литерату¬
ры, фольклора и иконографии пришел к заключению, что ду¬
ша здесь «разумелась в конкретной и вполне реальной форме
как особого рода существо, пребывающее в теле. ... изо¬
бражение души в виде маленькой нагой фигуры приобрело по¬
пулярность и отразилось в иконографии. В момент смерти это
маленькое существо, олицетворяющее душу, должно выйти из
тела, и при буквальном понимании процесса исхода возникало
стремление точно определить место и способ выхода души.
<...> самым естественным исходом души должен был счи¬
таться выход через рот <...> Очевидно, это предполагается
при легкой кончине праведника. <...> когда умирает греш¬
ник, смерть преграждает его душе выход изо рту: тогда душа
направляется к ушам, носу и т. д., но смерть не выпускает ее
и заставляет насильственно вырваться через череп»2.
Надо полагать, что эти представления о душе совпадают
со средневековыми представлениями о «внутреннем человеке».
Детализация же процесса исхода ощущается сегодня грубо на¬
туралистической и по меньшей мере наивной. Поэтическое изо¬
бражение того же предмета в «Лебеде» (1805 г.) Г. Р. Дер¬
жавина рождает иные ощущения у современного читателя:
Необычайным я пареньем
От тлена мира отделюсь,
С душой бессмертною' и пеньем,
Как лебедь, в воздух поднимусь.
2	Батюшков Ф. Спор души с телом в памятниках средневековой лите¬
ратуры. Опыт историко-сравнительного исследования. Спб, 1891. С. 120—121.
5

И се уж кожа, зрю перната
Вкруг стан обтягивает мой;
Пух на груди, спина крылата,
Лебяжьей лоснюсь белизной.
Для исследователя изобразительных принципов и приемов
в центре внимания здесь может оказаться проблема «точки
зрения». Изображение как бы извне, с позиции стороннего
наблюдателя, в первом случае, и переживание процесса исхо¬
да как бы изнутри у Г. Р. Державина. Соответственно и вы¬
воды, вытекающие из сопоставительного анализа, подводили
бы к историческому изменению изобразительных принципов,
проблеме нарастания значимости индивидуального авторского
сознания, зарождению в литературе позиции лирического ге¬
роя.
Но есть и иной аспект сопоставления разновременных тек¬
стов. Это содержательная сторона представлений, ощущений
«внутреннего человека». Державинский «внутренний человек-
душа»3 несет в себе комплекс чувств, переживаний, ощущений,
фиксируемых только изнутри. Это тот содержательный аспект
проблемы «внутреннего человека», который, по-видимому, со¬
вершенно не значим для средневековых авторов. Именно этот
новый содержательный аспект внутреннего мира человека вы¬
звал к жизни адекватные ему изобразительные принципы и
приемы, в том числе имитирующие внутреннее переживание
процесса «исхода» души.
Для нашего исследования значима именно эта содержатель¬
ная сторона проблемы. Все остальные аспекты вторичны, пе¬
риферийны, вспомогательны.
Почему выбрана эпоха XVIII столетия? Нам представляет¬
ся она временем наиболее интенсивных перемен, колебаний в
сфере внутреннего мира человека, что чрезвычайно важно для
наблюдений под избранным углом зрения. Надо полагать, что
интенсивность интересующих нас изменений в эту эпоху наи¬
более высокая. Во всяком случае, напряженно-кризисное со¬
стояние духовной и церковной жизни России в XVIII столетии
(растущее недоверие к «внешней церкви», появление новых
религиозных сект) свидетельствует в пользу такого заключения.
И еще одно обстоятельство, заставляющее нас обратиться
именно к этой эпохе. Для России это время нарастающего про¬
цесса национального самосознания, стимулированного углуб¬
лением контактов с Западной Европой. Интерес России к за-
3	Понятие используется в работе М. М. Бахтина. Автор и герой в эсте¬
тической деятельности // Эстетика словесного творчества. М., 1986. С. 94—128.
6

ладной культуре, литературе, философской и богословской
мысли устойчиво высок на протяжении всего XVIII века. Это
очевидно. Сосредоточенность русских литераторов на различ¬
ных аспектах «внутреннего мира человека» подсказана в не¬
малой степени влиянием культуры и идеологии Запада, нако¬
пившего к этому времени глубокие традиции осмысления лич¬
ностного бытия, в том числе вопросов, относящихся к «внут¬
реннему миру человека». Является ли вследствие этого осмыс¬
ление, переживание «внутреннего мира человека» в русском
литературном сознании индентичным западноевропейскому?
Это вопрос далеко не второстепенный в этой книге. И для рас¬
смотрения его XVIII столетие представляется наиболее благо¬
приятной, удобной эпохой.
Выше уже отмечалась сложность определения понятий
«внутренний мир человека», «внутренний человек». И в каче¬
стве первоочередных указаны причины исторические. Необхо¬
димо указать еще и на сложность гносиологического плана в
осмыслении избранной сферы человеческого бытия.
С одной стороны, «внутренний мир» как будто и не нужда¬
ется в определении, поскольку дан нам в каждый момент в
непосредственном самощущении. С другой, всякое определе¬
ние разрушительно для «внутреннего мира» (принципиально
неспособно его схватить), поскольку «внутренний мир» не пред¬
стоит нам как «мир внешний» и, следовательно, не может
быть описан ни средствами понятийного, ни образного ряда. А
будучи таким образом описанным, он перестает быть «внут¬
ренним миром» в собственном смысле слова, теряет свою ино-
природность по отношению к «миру внешнему». Его можно
лишь ощущать, констатировать, переживать, если речь идет о
моем «внутреннем мире»; о нем можно догадываться, угады¬
вать, распознавать, ощущать непроницаемость его границы,
если речь идет о «внутреннем мире» другого.
Задача исследователя осложняется еще и тем, что в каж¬
дую изучаемую литературную эпоху мы будем сталкиваться в
отношении «внутреннего мира» человека с подобной «размы¬
тостью» определений и описаний. Нам не дана возможность
прямо и жестко схватить, фиксировать объем представлений,
характер ощущений «внутреннего мира» в какой-то исследуе¬
мый период. Мы можем лишь опосредованно коснуться этих
представлений и весьма условно наметить их некоторые кон¬
туры. Мы можем сопоставить эти данные с аналогичными дан¬
ными, полученными при изучении материалов иных эпох или
иных национальных культур, и уже таким образом уточнить
искомые представления.
7

Несомненно, ближе всего к плоскости ощущений «внутрен¬
него мира человека» лежат представления об отношениях «че¬
ловека и мира», «человека и Бога», «души и тела», представ¬
ления о смерти и бессмертии, сфера любовных переживаний
мужчины и женщины. Изучение этих вопросов на материале
литературных, историко-документальных, публицистических и
философско-публицистических произведений XVIII века более
всего способно нас продвинуть в наших поисках. Под углом
зрения этих вопросов обратимся к фактам литературной жиз¬
ни России рассматриваемого периода.

«ВНУТРЕННИЙ ЧЕЛОВЕК»
НА ФОНЕ СЕКУЛЯРИЗАЦИИ
РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
Проблема секуляризации (обмирщения) — одна из ключе¬
вых в осмыслении «переходной эпохи» в русской культуре. Ее
разработанность под углом зрения изменения жанровой систе¬
мы литературы, появления новых персонажей, сюжетов и тем,
новой музыки и живописи, зарождения придворного театра
представляется вполне ощутимой. А. М. Панченко заметил,
что «секуляризация» осуществляет себя не только через каче¬
ственно новые явления, но «захватывает и феномены, извечно
присущие человечеству, такие, как смех и трагедийность»4. Его
наблюдения над историей русского смеха — убедительная ил¬
люстрация этому положению5.
Очевидно, что расширение научных представлений о процес¬
се секуляризации русской культуры должно вобрать в себя и
проблему «внутреннего мира человека». Несовпадение средне¬
вековой теологической концепции «внутреннего человека» с
представлениями об этом предмете нового времени делает пра¬
вомерным такой исследовательский шаг. При этом централь¬
ный вопрос — это вопрос о логике, смысле и формах процесса
секуляризации, осмысление которого в этой сфере осложнено
скрытым, неявным для стороннего наблюдения характером его
течения.
Обратимся к одному из наиболее устойчивых в литературе
мотивов, к мотиву «бренности бытия», опирающемуся традици¬
4	Панченко А. М. Русская культура в канун петровских реформ. Л.,
1984. С. 57.
5	Там же. С. 57—162.
9

онно на представления о «духовном» и «плотском» началах в
человеке и присмотримся к особенностям его реализации в ли¬
тературе «переходного времени».
1.	«ВЕЧНОЕ, БРЕННОЕ, СЛУЧАЙНОЕ»
В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ «ПЕРЕХОДНОГО ВРЕМЕНИ»
Мотив бренности бытия лежит в плоскости наиболее суще¬
ственных религиозно-философских представлений о мире, че¬
ловеке и Боге. И все колебания на уровне художественных ре¬
шений так или иначе отражают колебания в сфере этих пред¬
ставлений, в том числе и представлений о «внутреннем че¬
ловеке».
Интересные наблюдения в области представлений о брен¬
ности бытия в «переходную эпоху» сделаны А. С. Деминым.
Он, в частности, пишет: «В русской литературе вплоть до
XVI века и даже несколько позднее господствовал традицион¬
ный церковный взгляд о бренности и скоротечности человече¬
ской жизни на земле и необходимости подготовки к вечной
жизни на небе. Во второй половине XVII века многие авторы,
и в особенности драматурги, стали выражать горячий интерес
к «чюдным и пречюдным» изменениям и поворотам в самой
земной жизни человека, безотносительно к его загробному су¬
ществованию. В последней четверти XVII века активность вы¬
ражения этой новой, светской, уже несредневековой идеи была
несколько ослаблена, но с начала XVIII века представление о
захватывающей переменчивости земной жизни распространи¬
лась, по-видимому, очень широко, приобрело невиданную по¬
пулярность, стало общепринятым в литературе»6.
Это суждение, резюмирующее весьма обстоятельные наблю¬
дения, очень ценно в постижении последующих процессов в
русской литературе. Рядом с традиционно церковным взглядом
на мир и человеческую жизнь, ориентированным на их конеч¬
ность и отсутствие сколь-нибудь значительной цели и смысла
внутри себя (самоценности), появляется иная точка зрения,
сохраняющая в себе возможность положительной оценки про¬
исходящих в мире непрерывных перемен. Причем две эти точ¬
ки зрения, по-видимому, не исключают друг друга, поскольку
вполне могут обнаружить себя в творчестве одного и того же
писателя, например, в его выступлениях в разных жанрах. Вот
6	Демин А. С. Русская литература второй половины XVII —
нач. XVIII века. М, 1977. С. 206—207.
10

довольно типичный образец традиционно церковного взгляда
в поэзии С. Полоцкого («Преходят вся»), который в своей дра¬
матургии довольно отчетливо обнаруживает иной взгляд на
переменчивость мира:
Что либо в мире украшает тело
и на что оку зреть есть весело,
подобно сени все то протекает,
след не остает.
Ли яко гонец скоро пребегаяй
и на один час нигде почиваяй,
вся мимо идут. Печать оставляют,
не утешают.
Еще подобно кораблю текущу,
морские воды носом си секущу,
иже океан всескоро преходит
следа не родит.
Мощно и орлу быстру уравняти,
иже есть силен всескоро летати.
и недовидне стреле в цель идущей,
а ер секущей.
Напоследок же, яко исчезает
бесплодный облак, а не одождевает
нив земных: тако все, что в мире красно,
тлится напрасно7.
Это довольно типичный набор образов русского барокко,
служащих для выражения мысли о бренности всего земного.
Всякое движение, случайное и напрасное, увидено здесь на фо¬
не огромного, спокойного и однородного пространства (небо,
море), несущего в себе идею вечности. Бесплодность и бес¬
смысленность движения оценены именно по отношению к это¬
му пространству. Гонец, корабль, орел, стрела увидены не в
отношении к цели, к которой они плывут, бегут, несутся, а по
отношению к морю, небу и воздуху, на которых они не остав¬
ляют никакого следа. Это преимущественно пространственное
видение, где время означает лишь временность, растворяющу¬
юся в пространстве.
Петровская эпоха — период, на который, по мнению А. С.
Демина, приходится наиболее широкое распространение в ли¬
тературе новых, уже светских представлений о «захватываю¬
7	Русская силлабическая поэзия XVII—XVIII в. / Под ред. Панчен¬
ко А. М. Л., 1970. С. 146.
И

щей переменчивости земной жизни» — менее всего располага¬
ла к размышлениям о бренности земного. И тем нс менее мо¬
тив этот появляется в произведениях, правда, порой в доволь¬
но неожиданной смысловой связи и стихах с неожиданной
для этого мотива эмоциональной окраской. Вот «Застольная
песня» этого времени, представляющая собой, по характерис¬
тике П. Н. Беркова, полуперевод, полупеределку известной сту¬
денческой песни «Gaudeamus»,
Для чего не веселиться?
Бог весь, где нам взавтра быть!
Время скоро изнурится,
Яко река, пробежит:
И еще себя не знаем,
Когда к гробу прибегаем.
Где нынь все богатыри,
Цесарь Александр где?
Яко бедны пастыри,
Смертно вси скоичалися.
Царство царство удоляет
Само же к концу поспевает.
Мудрость, разум, честь и слава,
красота, сокровищи,
исчезают яко трава,
Яко же сень наши дни.
Все, что время созидает,
Время также ногубляет.
Свет и все, что в нем, мне даром,
Я Ееселье возлюблю.
Чести, слава токмо яром,
Аз же их потрезвую.
Дай иным богатым быти:
Мне довольно светло жити8.
Ликующая тональность этих строк очень сильно контрасти¬
рует с элегичностью стихотворения Симеона Полоцкого. Пос¬
ледняя же из приведенных здесь строф располагает к про¬
чтению всей песни в плане анакреонтической лирики с ее про¬
8	Вирши. Силлабическая поэзия XVII—XVIII веков. Л., 1935. С. 282;
А. В. Позднеев (Ученые записки МГЗПИ. М., 1958. Т. 1. С. 66) датирует эту
песню 1717—1718 гг., что, конечно, еще требует уточнения.
12

тивопоставлением частного человека в его личных радостях и
человека государственного, официального («человека напо¬
каз»). Однако такое прочтение было бы совершенно неверным,
противоречащим историко-литературному контексту, в котором
появляется эта песня. Русская анакреонтика, в названном
смысловом ключе все-таки явление несколько более позднего
времени. В петровскую эпоху для таких смысловых противо¬
поставлений ситуация еще не созрела. С учетом же ощущений
и смыслов петровского времени она должна быть рассмотрена
несколько иначе.
Прежде всего в отличие от Симеона Полоцкого, неизвест¬
ный автор «Застольной песни» иначе ощущает свою позицию
по отношению к скоротечности земной жизни. Он вовсе не вне
времени, в неком недвижимом, застывшем и однородном про¬
странстве (вечности), а в самой гуще временного потока, в не¬
кой его точке. Непрерывно меняющийся мир увиден не извне,
в бессмысленной завершенности каждого своего акта, а из¬
нутри, когда растворяются представления об абсолютном на¬
чале и абсолютном конце, они не даны в непосредственном
переживании, но появляется ощущение прошлого, уже завер¬
шенного и поэтому бессмысленно для настоящего («Где нынь
все богатыри // Цесарь Александр где?»). И это не только
таким образом физически определенная позиция автора, но и
его ценностная позиция, поскольку на фоне иллюзорности и
бессмысленности прошлого и будущего особое значение обре¬
тает настоящее, тот момент в быстротекущей жизни, который
необходимо поймать и реализовать себя в нем. Ценностный
центр в настоящем, в мгновении, в случае. И это отвечает са¬
мому духу времени, когда в обществе, зараженном болезнью
«повреждения нравов» (Щербатов), особенно у столичного
дворянства, надежда «попасть в случай» — одна из наиболее
сокровенных мыслей. И хотя формула эта («попасть в слу¬
чай») употребима часто в сфере любовных похождений, она
весьма удачна и может служить характеристикой настроений,
господствующих в петровскую эпоху и в других жизненных
сферах. В поэзии этого времени преобладают «стихи на слу¬
чай», содержание которых «победа и возвращение из путеше¬
ствия, брак, рождение ребенка, смерть и погребение. Главное
место среди них занимали панегирики»9.
Ранняя любовная песня (петровская эпоха), по всей види¬
мости, тоже несла на себе печать «стихов на случай». По
9	Панченко А. М. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973.
С. 240.
13

крайней мере, такая их особенность совершенно очевидно об¬
наруживает себя в некоторых стихах. Приводим пример:
Радость велика мне днесь явися,
Яко орли юность обновися,
Ибо зрю на красоту несказанну
И лепоту зело преизбранну;
Имею радость днесть нечаянну10.
Стихи буквально пронизаны ощущением сиюминутности
происходящего, откликом на события, явившиеся сейчас
(«днесь»). И вместе с тем весьма характерно то, что случай,
ставший толчком к этому поэтическому выражению чувств,
переживается героем равно как «случайность». В этом смысле
весьма показательна последняя из приведенных строк («Имею
радость днесть нечаянну»). Лицезрение	возлюбленной •—
счастливый и неожиданный факт постоянно меняющегося ми¬
ра. Сама радость, охватившая героя, вызвана не только ося¬
занием «красоты несказанной», но и самим ее явлением, что,
надо полагать, могло вовсе и не состояться. Во всяком слу¬
чае, настроение героя — это радость, обусловленная счастли¬
вой случайностью, неожиданной и от того еще более ввергаю¬
щей в ликование в этом переменчивом и непредсказуемом ми¬
ре. Сама любовь ощущается как составляющая этого мира,
отмеченная все той же печатью «переменчивости». Судя по
всему, любовь — это вообще не столько состояние души, сколь¬
ко внешнее, зримое «положение» людей между собой, по от¬
ношению друг к другу, это своего рода «комбинация» из лю¬
дей и обстоятельств, которая может сложиться, а может и не
сложиться, или, сложившись, вскоре распасться, и тогда лю¬
бовь называется «пременной».
За что аз с тобою, благополучна,
Желаю пребывать неразлучна.
И в радости великой и любви верной,
Сердечной же и нелицемерной,
(Против прежних)11.
Надо полагать, «пременная любовь», упомянутая в этом от¬
рывке, это вовсе не перемена внутренних чувств, состояний
10	Цит. по: Позднеев А. В. Рукописные песенники XVII—XVIII вв. (Из
истории песенной силлабической поэзии) // Ученые записки Московского
государственного заочного педагогического института. М., 1958. Т. 1. С. 59.
11	Там же. С. 58.
14

героев, а перемена их чисто внешних «положений» по отно¬
шению друг к другу. В «ранней петровской лирической песне»
вообще довольно часто ощущаются усилия героя изменить
именно внешнее положение предмета своей любви по отноше¬
нию к себе. Герой может бурно выразить свое восхищение
(«Адамант дражайши. Паче меда сладчайши!»)12, затем выска¬
зать свою печаль в связи с невозможностью «зрети» свою воз¬
любленную, вновь вернуться к констатации ее красоты и бес¬
ценности:
Ты бо над бисеры многоценнейши,
Мне наипаче красот всех зличнейши:
Бровми, очима, уста твоима
Паче всех превосходима13,
и после этого сразу, в несколько неожиданной тональности
полуупрека обратиться к предмету своей любви:
Но не гнушайся и не гордися,
На сие мое прошение склонися,
Буди мне всегда любима14.
Следовательно, все предшествующее этому словесно выра¬
женное восхищение возлюбленной было не чем иным, как «про¬
шением склониться», а вовсе не бескорыстным изъявлением
чувств, как могло показаться. Это своего рода «ритуальный
танец возлюбленного», побуждающий предмет любви к ответ¬
ным действиям, к сближению.
Таким образом, в тональности ранних любовных вирш пре¬
обладают внезапность восторга, охватившего любовника в свя¬
зи с непосредственным лицезрением предмета своей любви, и
настояние ответить на любовь («склониться») сейчас же, не¬
медленно («днесь»).
Ориентация на «случай» становится в петровскую эпоху,
вероятно, важным и в системе воспитания юношей и девушек.
Во всяком случае, в весьма популярных наставлениях петров¬
ского времени «Юности честном зерцале» его составители, па¬
мятуя о тех или иных качествах, необходимых юношам, весь¬
ма настойчиво стремятся раскрыть их в некой конкретной си¬
12	Цит. по: Поздиеев А. В. Ранние лирические книжные песни Петров¬
ского времени // Филологические науки. 1958. № 2. С. 160.
13	Там же. С. 161.
14	Там же. С. 161.
15

туации. Девизом таких наставлений могло бы стать: «Не упу¬
сти своего момента!». «Прямыи придворный человек имеет
быть смел, отважен, и не робок, а с государем каким говорить
с великим почтением. И возможет о своем деле сам предъяв¬
лять, и доносить, а на других не имеет надеятися. Ибо где
можно такого наити, который бы мог кому так верен быть,
как сам себе. Кто при дворе стыдлив бывает, оный с порож¬
ними руками от двора отходит. Ибо когда кто господину вер¬
но служит, то надобно ему верная и надежная награда. А кто
ища милости служит, того токмо милосердием награждают.
Понеже никто ради какой милости должен кому служить кро¬
ме бога. А Государю какову ради чести и прибыли, и для вре¬
менной милости»15. Поистине показательны эти «временные ми¬
лости» и умение «донести Государю» «о своем деле» в нуж¬
ный момент и без посредников.
В «Юности честном зерцале» есть еще одна особенность,
которая отчетливо обнаруживает себя на протяжении всего
текста наставлений. Это обоснованность, мотивированность
проповедуемых моральных принципов не столько укорененно¬
стью их во вневременном, вечном, безусловном и самоценном,
сколько попытка найти мотивацию и «оправдание» в настоя¬
щем, в самой быстротекущей порождающей ситуации, «слу¬
чае» жизни.
«Отрок должен быть весьма учтив и вежлив как в словах,
так и в делах: на руку не дерзок и не драчлив, также имеет
оной стретившаго на три шага не дошед, и шляпу приятным
образом сняв, а не мимо прошедши назад оглядываясь позд¬
равлять. Ибо вежливу быть на словах, а шляпу держать в ру¬
ках неубыточно, а похвалы достойно. И лучше когда про ко¬
го говорят: он есть вежлив, емиреныи кавалер, и молодец, не¬
жели когда скажут про которого, он есть спесивый болван»16.
Все это очень напоминает моральный кодекс известных гри-
боедовских персонажей с их ориентированностью на караю¬
щее слово княгини Марьи Алексеевны. С той лишь разницей,
что подано без малейшего осуждения и без ощущения проти¬
воречий с какими-то большими глубинными нравственными
ориентирами.
Человек петровской эпохи («передовой» человек) ситуати¬
вен, ориентирован на «случай», реализован в настоящем. От¬
сюда и его некоторая когцунственноеть, отстояние от церкви,
15	Юности честное зерцало или показание к житейскому обхождению.
Спб., 1717. С. 14.
16	Там же. С. 15—16.
16

проявившиеся при дворе государя в действиях пародийного
всешутейшего собора, осмеивающих церковный чин17. Более
того, настоящее в условиях быстротекущей жизни порой даже
подвергается некоторой сакрализации на уровне обыденного
сознания.
Так, «Записки о России» графа Бассевича имеют в себе
весьма любопытное свидетельство из жизни и суждений Петра
Великого. «Брак генерал-прокурора Ягужинского с дочерью
великого канцлера Головкина, совершенный несколько дней
после этой печальной церемонии (речь идет о похоронах Пра¬
сковий Федоровны Салтыковой, вдовы царя Иоанна.— Н. Н.),
был замечателен тем участием, которое принимал в нем импе¬
ратор. Первая супруга Ягужинского, страдавшая ипохондрией
и имевшая странный характер, ежечасно истощала его терпе¬
ние, несмотря на это, он находил, что совесть не позволяет
ему развестись с нею. Император, до которого дошли о том
слухи, взял на себя труд объяснить ему, что Бог установил
брак для облегчения человека в горестях и превратностях
здешней жизни; что никакой союз в свете так не свят, как доб¬
рое супружество; что же касается до дурного, то оно прямо
противоположно воле Божией, а потому столько же справед¬
ливо, сколько и полезно расторгнуть его, продолжать же его
крайне опасно для спасения души. Пораженный силой этих до¬
водов Ягужинский согласился получить разрешение от своего
государя на развод»18.
На человека петровской эпохи сила этих доводов действи¬
тельно должна оказывать необыкновенное воздействие. Непо¬
средственно переживая ценность и значимость настоящего, его
какую-то исчерпывающую полноту, он подсознательно должен
был находиться в конфликте с утверждением какой-то иной,
за пределами этого настоящего, ценности. И легко соглашает¬
ся с компромиссной мыслью о сродности этой запредельной,
вневременной ценности и ценности настоящего.
В этом принципиальном самоощущении человека в его от¬
ношении к миру и к Богу раскрываются многие специфиче¬
ские черты петровского времени. Становится понятна и объ¬
яснима внешняя противоречивость «Застольной песни», в ко¬
торой, с одной стороны, признается бренность, бесцельность,
бессмысленность всего земного, а с другой, испытывается ка¬
17	См. об этом: Панченко А. М. Русская культура в канун петровских
реформ. Л., 1984. С. 112—137.
18	Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа
Бассевича. М., 1$66. С. 151.
2 Зак. 678
17

кая-то невероятная радость от сиюминутного, случайного, ко¬
торое к тому же противопоставлено бренному миру, хотя и не
исключено совершенно из ряда всего конечного, смертного.
Хоть нас ревность осуждает,
Мы смеемся ревности,
Сердце наше токмо знает,
Пожити во радости.
Когда смерть житье скончала,
Радость наша исчезала19.
«Застольная песня» являет собой удивительный и весьма
характерный для петровской эпохи образец смещения смысло¬
вых акцентов. Вобрав в себя традиционный мотив бренности
бытия, она произвела в нем существенную ценностную пере¬
ориентацию. Если ранее этот мотив выстраивался на антитезе
«духовного и плотского», «вечного и временного (преходяще¬
го)», то теперь «временному и плотскому» противопоставлены
мгновение, радость сиюминутного, ситуативного, «случайност-
ного бытия». С точки зрения теологического взгляда на мир,
здесь парадокс (противопоставление «временному» «еще более
временного»). Но для автора песни, вероятно, именно эта па¬
радоксальность, несовместимость с теологической концепцией
жизни и обретает особый смысл.
Попробуем углубить наши наблюдения, переводя их в плос¬
кость центрального для нас вопроса, вопроса о «внутреннем
человеке». Средневековые представления о нем как раз и сво¬
дились к его причастности, слиянности с «вечным и духовным».
Именно в этом своем качестве «временный человек» призван
был преодолеть свою «временность». В мире «Застольной пес¬
ни» эта позиция просто не обозначена. Означает ли это пол¬
ную утрату, игнорирование «внутреннего человека» или допу¬
стимо говорить о концептуально ином «внутреннем человеке»,
ценностно ориентированном на «случай», мгновение, ситуа¬
цию?
«Застольная песня» не позволяет раскрыть этот вопрос. Од¬
нако внимательное рассмотрение литературных новаций пет¬
ровской эпохи и новых жизненных проявлений времени дает
достаточно оснований для его решения. Прежде всего это тема
любви, столь стремительно ворвавшаяся в литературу начала
XVIII века, и «любовные тайны», ставшие повседневностью
дворцовой (во всяком случае) жизни эпохи.
19	Указ. сб. С. 283.
18

2.	МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
ПЕРВОЙ ТРЕТИ XVIII ВЕКА
(ОТКРЫТИЕ ВНУТРЕННЕГО МИРА ОБЩАЮЩИХСЯ)
«Любовные тайны» петровской эпохи — это нечто совер¬
шенно новое в эволюции русской жизни и никак нс сопоста¬
вимое с «блудными помыслами» и «бесовскими наваждения¬
ми», время от времени волновавшими публицистов и писате¬
лей средневековой Руси. Это плод эволюции отношений между
мужчиной и женщиной в брачной и внебрачной «канве». Это
любопытное и достойное глубокого осмысления явление меня¬
ющейся в начале XVIII столетия общественной жизни России.
Очень сильно разнятся отношения между мужчиной и жен¬
щиной в петровскую эпоху от того, как они складывались в
предшествующее время. Это настолько очевидно и так под¬
робно оговорены в исторической и историко-беллетристической
литературе «выход женщины из терема», петровские ассамб¬
леи, галантные кавалеры, амурные письма и т. д., что повто¬
рять все это было бы здесь излишним. Однако мы говорим не
только о внешней атрибутике, но и самом внутреннем пере¬
живании, понимании человеком петровской эпохи отношений
между мужчиной и женщиной, которые также отличались не¬
сомненной новизной.
Новизна эта влекла за собой перемены в жизни людей са¬
мых разных сословий. В царском доме особенно разительные
перемены коснулись сферы брачных отношений. В церемони¬
ально размеренную, расписанную, до деталей продуманную
жизнь государей древней Московии вносится элемент хаоса,
изнутри разрушающий столетиями гармонизируемую жизнь.
Великие князья Московские после принятия титула «Царя
всея Руси» поставили себя и своих наследников в довольно
сложное положение по части создания семейных уз. Брак с
кем-либо из знатных русских родов исключался в силу воз¬
никшего и тщательно оберегаемого неравенства, брак с ино¬
земцами был затруднен различиями в вероисповедании, после
того как победы турок сильно сократили православный мир с
юга. Впрочем, для Великого князя Ивана Васильевича в 70-х
годах XV века был еще возможен брак с греческой царевной
Софьей Полиолог, который давал ему в глазах соотечествен¬
ников и всего христианского мира весьма большие преимуще¬
ства. Но для его сына Василия такого рода решение брачно¬
го дела практически исключалось.
2*
19

Вот как описывает затруднительное положение Великого
князя Ивана Васильевича замечательный русский историк
Иван Забелин, посвятивший свой известный труд домашнему
быту русских царей и цариц: «Иван Васильевич успел женить
(в 1482 г.) своего старшего сына на дочери Молдавского вое¬
воды и господаря, православного по вере, а дочь Елену в
1495 г. выдал за Литовского короля и в. князя Александра.
Затем московский государь много хлопотал о том, чтобы по¬
женить и других своих сыновей на иноземках из владетель¬
ных родов. С этой целью он вел переговоры с дочерью Еленою,
которая живя в Литве, имела способы узнать, где за грани¬
цею есть невесты для ее братьев. «Сын мой Василий, а твой
брат, говорил он дочери, и мои дети, Юрий и Дмитрий, а твоя
братья, дал бог того доросли, что их пригоже женити, где бу¬
дет пригоже; и ты бы, дочка, отведала; у которых государей
греческого закона, или римского закону, будут дочери, где бы
пригоже мне сына своего Василия женити; или у которых и
не у великих государей будут дочери или у государских де¬
тей, которые будут на государстве... где взведаешь и ты нам
пришли сказать с нашими бояры». В. князь указывал, нет ли
невест в Венгрии у деспотов Сербских, ибо то были право¬
славные, искал невест в Германии у Маркрабья Бранборско-
го, присватывался за Датскую королевичну; но все старания
и хлопоты были напрасны. Было много причин, по которым
такие браки становились делом до чрезвычайности затрудни¬
тельным и уладить его было почти совсем невозможно. Вели¬
кою помехою служило, во-первых, различие веры, а главное,
то, что Европа еще очень мало была знакома с Московским
Государством, которое представлялось ей дикою пустынею,
населенное чуть нс кочевыми варварами, в роде гуннов или
татар»20.
Все эти трудности и явились первоначальной причиной ут¬
верждения своеобразного и весьма сложного обряда выбора
царской невесты из числа подданных. Выборы превращались
чуть ли не во всенародное дело. Для своего наследника Иван
Васильевич вызвал на смотрины тысяча пятьсот девиц от по¬
мещиков и служивых людей. К царю Ивану Васильевичу
(Грозному) при избрании третьей супруги «Из всех городов
свезли невест в Александрову Слободу, и знатных и незнат¬
ных; числом более двух тысяч... Спервы он выбрал 24, а пос-
20 Забелин И. Домашний быт русского парода в XVI—XVII столетии.
Ч. 2. Домашний быт русских цариц в XVI—XVII столетии. Изд. '3. М.,
1903.
20
С. 205—206.

ле 12, коих надлежало осмотреть доктору и бабкам; долго
сравнивал их в красоте, в приятностях, в уме; наконец пред¬
почел всем Марфу Васильевну Собакину, дочь купца нового¬
родского...»21.
«Этим действием,— пишет И. Забелин,— была порвана од¬
на из последний нитей, еще связывающих государя с княже¬
скою и боярскою средою. Оно выводило его отношения к этой
среде на полную .свободу. Домашнее, личное государево дело
становилось в этом случае делом общим, всенародным, обще¬
ственным, в полном смысле государственным, что, конечно, в
понятиях народа еще более возвышало личность государя,
обобщало ее, ставило эту личность выше всех в Русской зем¬
ле. Государь женился и выбирал себе невесту не из привиле¬
гированной среды княжеских родов, как бывало в то время,
когда он находился в равенстве с этою средою, сам принадле¬
жал к этой же среде, т. е. к тому же княжескому роду, был
одним из многих,— теперь, представляя собой царский само¬
державный род и не находя невесты в совместном себе таком
же царском или княжеском владетельном роде, он брал ее
всенародно из семьи всего служебного сословия. Теперь уже
только этот общий земский род мог соответствовать роду ве¬
ликого государя, соответствовать новому царственному значе¬
нию московского государя, как государя всея Руси»22.
Обычай этот был перенесен и в дом Романовых. Так всту¬
пал в брак царь Михаил, той же традиции следовал и- его
сын Алексей Михайлович при своем первом и втором браке.
Но стоит нам перенестись в XVIII столетие, как картина
меняется самым решительным образом. Царь Петр при втором
своем браке с Екатериной фактически заявил о выборе как
совершенно частном, только его лично касаемом деле. Само
же коронование Екатерины, дело общегосударственного значе¬
ния, произойдет много лет позже, в 1724 году. Личным делом
государя, реализацией его планов и соображений станут бра¬
ки его детей и племянниц. Анна Иоанновна (будущая царица)
выдана замуж в 1711 г. за герцога Курляндского, Екатерина
Ивановна стала герцогиней Мекленбургской, Анна Петровна
пребывала в Голштинии. Дух своеволия в брачных делах ока¬
зался весьма заразительным для наследника престола царе¬
вича Алексея. М. И. Семевский, упоминая этот факт, пишет:
«...царевич Алексей Петрович, задумав обвенчаться с крепост¬
ной девицей Ефросиньей Федоровной, говорил: «ведайте-де,
21	Там же. С. 214.
22	Там же. С. 207.
21

что я на ней женюсь, ведь и батюшка мой таково учинил»; не
даром генерал-прокурор, «государево око» — Павел Иванович
Ягужинский и некоторые другие по произволу и капризу раз¬
велись с женами и вступили в брак с другими...»23.
И если трудно ручаться за достоверность приводимых здесь
слов наследника, тем не менее смысл их находится в русле
тенденций времени с его нарастающим влиянием личных мо¬
тивов в выборе спутника жизни.
Совершенно ли отсутствовали эти личные мотивы у пред¬
шественников Петра на московском престоле? Конечно, нет! И
свидетельством этому может стать история невесты государя
Михаила Федоровича Марьи Ивановны Хлоповой24. Выбранная
по установившемуся обычаю, помещенная у государя в верх¬
них палатах, нареченная царицей с именем Настасья (в честь
царской бабки и первой супруги Грозного Анастасии Рома¬
новны), Хлопова вскоре занемогла, ее «рвало и ломало нутр
и опухоль была... а была ей блевота не вдруг, сперва было
дни с три и с четыре, да перестало, а после того спустя с не¬
делю опять почала блевать». Не без основания неожиданная
болезнь эта связывается И. Забелиным с происками двоюрод¬
ных братьев государя Борисом и Михаилом Салтыковыми, за¬
нимавшими при дворе весьма влиятельные позиции и бояв¬
шимися восхождения родни невесты. Они же вероятнее всего
настроили против этого брака и мать государя инокиню Воз¬
несенского монастыря Марфу Ивановну. Вопрос ввиду его
чрезвычайной важности решался в Думе. Напрасно родствен¬
ники невесты уверяли в несерьезности и кратковременности
ее заболевания, решение было не в их пользу, уже выздорав¬
ливающую Хлопову свели с верхних палат, поселили сначала
у ее бабки, Федоры Желябужской, а затем и вовсе сослали
в Тобольск с бабкой, теткой и двумя дядьями. Но на этом
история не кончается.
По истечении трех лет, когда Салтыковы теряют свои по¬
зиции, после возвращения из Литвы из плена государева от¬
ца Филарета Никитича, Михаил вспоминает о своей ссыльной
невесте (хотя вряд ли можно предположить, что он о ней за¬
был). С этого времени сохранился документ, свидетельствую¬
щий о переводе ее с родственниками из Тобольска в Верхо¬
турье. Еще год спустя появится грамота, наказывающая пе¬
ревести Хлопову и ее родственников Желябужских из Верхо¬
23	Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа
Бассевича. М., 1886. С. 151.
24	См. подробнее; Забелин И. Указ. соч. С. 220—244.
22

турья в Нижний Новгород. Причем имя заточенной невесты
в этой грамоте названо как Настасья, т. е. то имя, которое
ей было дано при наречении царицей. «Это-то имя,— по мне¬
нию И. Забелина,— более всего и свидетельствует, что госу¬
дарь, вопреки желаниям матери, не покидал мысли о браке с
своею нареченною царицею»25.
Прошло еще несколько лет, наполненных попытками окру¬
жения царя Михаила найти ему супругу в литовских, немец¬
ких, датских землях. Безуспешные попытки эти еще более обо¬
стрили проблему государственной важности. Когда же после
иноземных княжен вновь стал вопрос о поиске невесты из чис¬
ла подданных, то в разговоре об этом предмете с отцом и ма¬
терью государь ответил решительным отказом: «сочетался я
браком по закону Божию и по преданию св. апостол и св.
отец; обручена мне царица; кроме ея не хочу взять иную».
Между тем «в слуху носилось», что Хлопова совершенно здо¬
рова и не была больна ни разу с тех пор, как се отправили
из дворца.
Для прояснения обстоятельств дела, его исследованием за¬
нялись сам государь и его отец. В сентябре 1623 г. (т. е. бо¬
лее, чем через 7 лет после обручения) были опрошены родст¬
венники и лекари невесты, Михаил Салтыков и духовник Мар¬
фы Хлоповой. В результате этого выяснения Михаил и Борис
Салтыковы понесли заслуженное наказание и высланы из
Москвы в свои дальние вотчины. Но невеста так более и не
вошла в государев дом. Оставались возражения матери, ста¬
рицы Марфы Ивановны, пренебречь которыми государь был
не в силах. Царевна Настасья Ивановна так и оставалась до
смерти своей в Нижнем Новгороде, где ей был отдан двор
Козьмы Минина, перешедший в казну после его смерти. Госу¬
дарь же Михаил спустя год женился по настоянию матери на
княжне Марье Владимировне Долгоруковой. Впрочем, брак
был несчастлив, на другой день после свадьбы молодая цари¬
ца занемогла и через несколько месяцев скончалась. Счаст¬
ливым оказался лишь следующий брак государя на Евдокии
Лукьяновне Стрешневой.
Итак, личные мотивы, вполне понятные лишь самому госу¬
дарю, безусловно, присутствовали при выборе невесты и в до¬
петровскую эпоху. Но тогда с еще большей настойчивостью
встает вопрос о довольно странной его покорности в брачных
делах. Отчего соглашается, отчего не проявляет решительно¬
25	Там же. С. 233.
23

сти в столь жизненно важном для себя деле? Отчего царь
Алексей Михайлович при выборе своей невесты останавлива¬
ется сначала на Евфимии Федоровне Всеволожской, а затем
все-таки через козни Морозова и с его подачи берет в жены
Марию Милославскую?26 Причем о происках боярских дога¬
дываются уже многие из современников и из числа иностран¬
ных послов, и собственно русских людей, наблюдавших проис¬
ходящее. Догадываются, надо полагать, и сами государи. До¬
гадываются, но отчего-то не отказываются от столь сложного
действа, какое являл собой выбор невесты, открывавший про¬
сторное поле деятельности для охотников определять жизнь
государева дома по своей воле, в угоду своим интересам. Со
временем, правда, принимаются меры предосторожности: реше¬
ние государя объявлялось неожиданно для подданных, до по¬
ры оставаясь в глубокой тайне, а бракосочетание проходило
с меньшим великолепием, тихо. Но все это вряд ли можно от¬
нести к ряду принципиальных перемен.
Принципиальные перемены, впрочем, и не могли произойти
узко, затрагивая лишь сферу сватовства и брака. Для этого
необходимы были изменения гораздо более масштабного ха¬
рактера, ломка практически всех устоев государевой и во мно¬
гом государственной жизни, что и случится в эпоху Петра Ве¬
ликого. Пока же при некоторых небольших подвижках в ха¬
рактере и образе жизни государева дома все оставалось на
своих местах.
Вообще очень многое в логике поведения русских царей
проясняет само устройство и течение жизни в государевом до¬
ме, государевом дворце. Он, конечно же, не представлял со¬
бой только частного жилища царской семьи, да и вообще раз¬
деление частного и государственного — это скорее всего при¬
обретение несколько более поздних эпох. Правом входа во
дворец пользовались только придворные чины. Но и их пере¬
движению внутри дворца были определены границы в соот¬
ветствии с их значением. «Бояре, окольничие, думные и ближ¬
ние люди пользовались в этом отношении большими преиму¬
ществами: они могли прямо входить даже в Верх, то есть в
покоевые или жилые хоромы государя. Здесь, по обыкновению,
они собирались всякий день в Передней и ожидали царского
выхода из внутренних комнат. Ближние бояре, «уждав время»,
входили даже в Комнату или кабинет царский. Для прочих
же чиновников государев Верх был совершенно недоступен»27.
26	См.: подробнее там же. С. 244—251.
27	Забелин И. Домашний быт русских царей XVI и XVII ст. М., 1895. С. 281,
24

Впрочем, такого рода иерархия наблюдается не только в сте¬
нах государева дома, она имеет свое естественное продолже¬
ние и за его пределами. Обычай нс допускал подъезжать
близко к царскому дворцу. Хотя «ближние люди пользовались
правом сходить с лошадей в расстоянии нескольких сажен от
дворца»28. Все же остальные шли пешком довольно приличное
расстояние. Младшим чинам приходилось пешком входить да¬
же в Кремль, «...простой и малочиновный русский человек,
еще издали, завидя царское жилище, благоговейно снимал
свою шапку, «воздаючи честь» местопребыванию государя. Без
шапки он и подходил ко двору и проходил мимо его»29.
Какая-то единая логическая линия иерархического постро¬
ения пронизывала все государство и не прерываясь выстраи¬
вала внутреннюю структуру государева дома. Дом становил¬
ся частью, верхней частью общего государственного устройст¬
ва, если взглянуть на него как бы снизу. Причем государев
Верх, комнаты, где, по нашим современным понятиям, должна
протекать личная жизнь царской семьи, становится лишь сту¬
пенью (высшей ступенью) общей государственной иерархии,
но никак не частным человеческим миром, огороженным от
постороннего взгляда. Его отгороженность от низких чинов и
простолюдинов была отгороженностью иерархического назна¬
чения и только, так же, как и запрет на въезд в Кремль. Но
если взглянуть на все это гигантское построение сверху, как
бы из покоев самого государя, то все государство может быть
увидено как единый дом. Таким образом, государство и госу¬
дарев дом как бы срастались в своем значении. Государство
врастало в государев дом, и дом со всей его частной жизнью
становился государством. Нерасчленимость этих понятий де¬
лала каждое движение, изменение в царских покоях фактом
общегосударственой жизни. Это-то обстоятельство и исключало
всякое своеволие и в брачных и иных делах, точнее говоря, вся¬
кое своеволие неизбежно тонуло в обрядовости, придающей ему
оттенок общезначимого события.
Петр, разделив вместе со своим кровным братом Иоанном
московский престол, наследует то же, если не считать некото¬
рых подвижек особенно заметных в эпоху царевны Софьи,
устройство государева дома. Во всяком случае, нерасчленен-
ность понятий о государстве и государевом доме сохраняется
сполна. После возвращения его из известной заграничной по¬
28 Там же. С. 279.
29 Там же. С. 281.
25

ездки в 1698 г. последуют события в жизни России и государе¬
ва дома также довольно широко известные — жестокая рас¬
права над мятежными стрельцами, удаление в Покровский де¬
вичий монастырь жены государя Авдотьи Федоровны Лопухи¬
ной, последовали указы, разрушающие традиционное течение
русской жизни, например, о ношении иноземного платья, не за
горами было основание нового города, ставшего новой столи¬
цей. Последовали и события менее значительные. Так, при
осмотре расходов двора было обнаружено, что денег на про¬
корм нищих уходило в год 143 р. 26 ал. 3 деньги, сумма по
тем временам довольно существенная. На будущее Петр ука¬
зал: «си деньги раздать нищим по улицам, а в Верх их (ни¬
щих) не брать...»
На первый взгляд, все эти события и перемены в жизни
вызваны различными причинами, мотивированы в каждом от¬
дельном случае особенным состоянием государя и особенными
его расчетами. Расправа над стрельцами была вызвана их мя¬
тежом, что грозило изменениями на престоле. Построение Пе¬
тербурга было вызвано условиями, которые диктовала Север¬
ная война. Удаление Лопухиной было предопределено, по ут¬
верждению некоторых историков, пылкой страстью государя к
Анне Моне. Что касается нищих, то тут тоже видят некое
пристрастие государя, всю свою жизнь с особенной неприязнью
относящегося к этому «сословию». Все это в сущности верно,
если смысл всех этих событий искать исключительно в инди¬
видуальном психологическом складе русского царя. Однако при
внимательном рассмотрении во всем этом нагромождении фак¬
тов, к числу которых можно было бы добавить еще целый
ряд, наблюдается некое помимо Петра объединяющее их на¬
чало, связывающее все в довольно строгую логическую це¬
почку.
Идет настойчивое разрушение государева дома в том его
значении, которое связывалось с ним ранее. Разрушение на¬
чалось уже тогда, когда опальную царевну Софью и Марфу
удалили одну в Новодевичий монастырь, а другую в Успен¬
ский, где постригли в монахини. Этим фактически разрушался
царский терем — одно из важных составляющих государева
дома. После смерти мужа, царя Иоанна Алексеевича, вдовст¬
вующая царица Прасковия переехала с тремя своими дочеря¬
ми в Измайловский дворец, сестра и сподвижница Петра ца¬
ревна Наталья Алексеевна долгие годы жила в Преображен¬
ском. После признания царицей бывшей Марты Скавронской,
а впоследствии законной супруги государя Екатерины Алексе¬
евны иностранные посланники в своих записках, девниках и
26

депешах все чаще оперируют таким понятием, как ее «двор».
Некогда единый и фактически, и в своем символическом зна¬
чении государев дом распадается на отдельные дворы. Созда¬
ние новой столицы с ее новым течением жизни лишь ускоря¬
ло этот процесс, а непрерывные разъезды самого энергичного
за всю историю России государя в своем отечестве и за его
пределы лишь укрепляли в сознании человека начала XVIII
столетия результаты этого процесса.
Радение о нищих в тех его формах, в каких оно проявля¬
ло себя в стенах русского дворца, тоже укрепляло мысль о
«доме-государстве» с его жесткой иерархией, но и с непре¬
рывной родственной заботой царя-батюшки и членов его се¬
мьи о сирых и убогих. В этом смысле нетерпение к ним ново¬
го государя, удаление их от государева дома существенно ме¬
няло и сам статус этого дома в идеалогическом плане. Оста¬
ваясь на позициях христианина с его заботой о ближнем, Петр
ни в коем разе не смешивает с этим специфическую государе¬
ву заботу об убогих с ее характерным идеалогическим оттен¬
ком, поэтому, вероятно, и указано «деньги раздать», а «в
Верх не брать».
Как ни странно, но разгром стрельцов, учиненный Петром,
тоже вполне укладывается в логику разрушения старого госу¬
дарева дома. На протяжении многих лет волнения стрельцов
время от времени потрясали государев дом и само государст¬
во, ставя его у довольно опасной черты. Стрельцы чувствуют
себя в силе и ощущают свое право вмешиваться в порядок и
устройство государева дома. И в этом нет ничего странного,
это оправдано самой внутренней логикой его построения. При
сложившемся положении причастность стрельцов к общему до¬
му, определенность их места в его внутренней иерархии при¬
давало их службе весьма своеобразный оттенок. Это была да¬
же не столько служба, привязывающая к себе жалованием и
обязательствами контрактного характера, сколько служение,
требующее несопоставимо большего личного участия в общем
деле и несопоставимо большей личной заинтересованности в
его результатах. Все это в свою очередь морально и психоло¬
гически оправдывало заинтересованное участие стрельцов в
делах государева дома, что и выливалось в конечном счете в
их систематических бунтах в критических ситуациях русской
дворцовой жизни. Расправа над мятежными стрельцами, ут¬
верждение Петром идеи служения непосредственно государст¬
ву, как бы минуя государев дом,— явления одного порядка.
Государев дом как его частное жилище настойчиво разру¬
шается в своем значении абсолютного Верха общего всена¬
. 27

родного дома. Идея служения всех без исключения чему-то не¬
сопоставимо большеву ставит его в разряд одного из многих,
пусть значительного, но не абсолютизированного в своей зна¬
чимости. Примечательно, что Петр сам всегда подчеркивал
свое служение высшим, нежели он сам, государственным, об¬
щенациональным ценностям. Служба его протекала под име¬
нем Петра Михайлова, который довольно быстро продвигался
от одной победы к другой, обретая все новые, более высокие
чины. За службу эту государь получал жалованье. В этой свя¬
зи любопытен переданный И. И. Голиковым разговор, состо¬
явшийся между царем и графом Апраксиным. «Апраксин, по
поводу подарков царя кумам, родильницам и прочим, заметил,
что «оные так нетароваты, что и нашему брату стыдно давать
такие». Упрек графа Петр парировал следующим рассуждени¬
ем: «Это происходит отнюдь не от скудости, а от того: 1) по¬
елику самый способнейший способ к уменьшению пороков есть
уменьшение надобностей, то и должен я в том быть примером
подданным своим; 2) благоразумие требует держать расходы
соответственно доходам, а мои доходы меньше ваших». «До¬
ходы твои состоят из миллионов»,— возразил Апраксин. Петр
ответил, что они принадлежат не ему, а государству. «Мои же
собственные доходы состоят единственно в получаемом только
жалованье по чинам, какие я ношу по сухопутной и морской
службам; и из сих-то денег я и одеваю и себя и на другие
нужды держу и на подарки употребляю»30. Интригующая
история устранения Петром своей первой жены А. Лопухиной,
страстной увлеченности его девицей Анной Моне и все углуб¬
ляющейся с годами привязанности к Екатерине, на которую
пал его окончательный выбор, преподносится историками по¬
рой с точки зрения психологических характеристик действую¬
щих лиц. «Веселый нрав» Екатерины, со временем «тонко
освоившуюся с характером» государя, по мнению, например,
М. И. Семевского, решил исход дела. С этим трудно спо¬
рить. Однако чтение писем, впервые обнародованных самим
М. И. Семевским, и сопоставление их вносят дополнительный
штрих в его рассуждения по этому поводу.
Вот небольшая выписка из письма Авдотьи Лопухиной:
«Только я бедная, на свете безчастная, что не пожалуешь, не
пишешь о здоровьи своем. Не презри, свет мой, моего про¬
шения...»
А вот строки из послания Анны Моне: «Благочестивый ве¬
30	Цит. по: Павленко Н. И. Петр I (к изучению социально-политиче¬
ских взглядов) // Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 59.
28

ликий Государь Царь Петр Алексеевич многодетно здравст¬
вуй, о чем Государь и милости у тебя Государя просила, и
ты Государь поволил приказать Федору Алексеевичу выписать
из дворцовых сел волость и Федор Алексеевич по твоему Го¬
судареву указу выписав послал к тебе Государю через почту,
и о том твоего Государева указу никакого не учинено. Уми-
лостивися Государь Царь Петр Алексеевич для своего много¬
летнего здравия и для многолетнего здравия царевича Алек¬
сея Петровича свой Государев милостивый указ учини»31.
Письма Екатерины Алексеевны разительно отличаются от
всех ее предшественниц по тональности. Вот несколько при¬
меров, взятых без специального отбора:
«...вчерашнего дня была я в Питер Гофе, где обедали со
мною 4 ковалера, которые по 290 лет . А именно Тихон Ни¬
китич, Король Самояцкой, Иван Гаврилович Беклемишев,
Иван Ржевской и для того вашей милости объявляю, чтобы
вы не изволили приревновать».
«Однакож я чаю, что вашей милости не так скучно, как
нам; ибо вы всегда можете Фомин понедельник там (во Фран¬
ции) сыскать, а нам здесь трудно сыскивать, понеже, изво¬
лите сами знать какие здесь люди упрямые».
«Дай-бог мне, дождавшись, верно дорогим называть ста¬
риком, а ныне не признаваю, и напрасно затеяно, что старик:
ибо могу поставить свидетелей — старых посестрей; а наде¬
юсь, что и вновь к такому дорогому старику с охотою сыщут¬
ся» и т. д.
Не будем вдаваться в детальный анализ содержания каж¬
дого из приведенных писем, выясняя конкретные причины, по¬
будившие к их написанию, нам достаточно лишь самой их то¬
нальности, весьма красноречиво говорящей о характере отно¬
шений каждой из этих женщин с Петром I. Около десяти раз
упомянула слово «Государь» в небольшой, в сущности, запис¬
ке Анна Моне, настойчиво подчеркивая свое вассальное поло¬
жение. Это вполне ординарное письмо подданной государю, и
лишь само право Анны писать и нечто просить позволяет уга¬
дать расположенность к ней Петра. Но эта расположенность
все-таки особого рода — расположенность именно государя к
подданной. Все сохранившиеся письма Анны Моне к Петру
свидетельствуют неизменно об этой дистанции. По-другому, но
все-таки с очевидной тональностью обращения к вышестояще¬
му проявляет себя в слезно-просительном письме Авдотья Ло¬
31	Семевский М. И. Наталья Федоровна Лопухина. 1699—1763. Эпи¬
зод из ея жизни. М., 1860. С. 52.
29

пухина. Даже будучи неназванным муж-государь угадывается
в ее адресате. А вот письма Екатерины — это в самом прямом
смысле частная переписка, свободная и порой игривая. Да и
сам адресат довольно часто не именуется ни «Царем», ни «Го¬
сударем». Екатерина обращается в письме 1707 г.: «Милости¬
вому нашему батюшке господину полковнику» или десятиле¬
тием позже: «Друг мой сердешный Господин Господан Контра
Адмирал здравствуй на множество лет...» Все это звания, ко¬
торые в разное время носил Петр, но не Петр Великий, а Петр
Михайлов, не государь, а частное лицо.
Анна Моне и Авдотья Лопухина, обращаясь к Петру, виде¬
ли в нем государя во всем величии своей власти и спешили пе¬
редать свой трепет и уважение к этой власти. Своей любовью
одна создавала государев дом и всеми силами стремилась за¬
тащить его в этот «дохм-государство», а другая, может быть,
ощущала себя одним из украшений государева наряда. И толь¬
ко Екатерина видела в нем просто человека, создавала не дво¬
рец, а гнездышко, где им было тепло и уютно только вдвоем.
Их взаимные письма, игриво-воркующие, построены так, что
до конца должны быть понятны только им двоим. Екатерина
сумела создать эту атмосферу маленького, сокрытого от всех
и не нуждающегося в постороннем взгляде мирка. В этом, по-
видимому, и была причина ее успеха.
Великий Петр, преобразуя и обновляя Россию, действуя
гласно, решительно и беспощадно на этом поприще, нуждался
в маленьком и частном, уютном и для него лишь предназначен¬
ном. И это его стремление обнаруживает себя во многих, даже
незначительных проявлениях, которые не ускользнули от цеп¬
кого взгляда внимательных современников.
В 1724 году состоялась коронация супруги Петра Екатери¬
ны Алексеевны — событие в жизни России весьма значитель¬
ное, имевшее в истории весьма серьезные последствия, проте¬
кавшее со всем должным великолепием. Довольно любопыт¬
ный штрих из происходящего в этот день сохранили до нас
«Записки...» уже упомянутого выше графа Бассевича: «Этикет
этого дня,— пишет он,— обязывал их (т. е. государя и его суп¬
ругу.— Н. Н.) сидеть за торжественным обедом одних, даже
без своего семейства. Император, сказав, что хочет взглянуть
на толкотню народа, для которого выставлены были вина и
жареные быки, начиненные разной птицей, подошел к окну.
Приближенные его, сидевшие за другими столами, расстав¬
ленными в зале, спешили присоединиться к нему, и он разго¬
варивал с ними в продолжении получаса; когда же ему доло¬
жили, что подана новая перемена, он сказал им: «ступайте,
30

садитесь и смейтесь над вашими государями. Только коварст¬
вом придворных могло быть внушено государям суетным и не¬
разумным, что величие состоит в лишении себя удовольствия
общества и в выставке своих особ, как марионеток, на потеху
другим»32.
Какая грустная ирония слышна в устах человека, понима¬
ющего и желающего разделить радость дружеской пирушки
на правах равного, но принужденного пребывать в государевом
обличив и терпеть свою царскую недосягаемость.
Весьма примечательные свидетельства о вкусах Петра в
области архитектуры находим в записках Фоккеродта: «Будут
несправедливы к этому Государю, если подумают, что он из
скупости строился так плохо и имел такое жалкое помещение.
Но при всей его бережливости он, однако же, не раскаивался
в деньгах на постройки, и в бытность свою в Париже взял к
себе в службу одного тамошнего зодчего, по имени Ле Блона
на 40 000 ливров ежегодного жалованья. У него было настолько
самолюбия, чтобы увековечить свое имя между прочим и ве¬
ликолепными зданиями. Но беда его была та, что он имел очень
плохой вкус в архитектуре. Он любил маленькие низенькие
покои и длинный ряд (анфиладу) многих, но тесно располо¬
женных комнат. Просторный, высокий покой затруднял его:
когда при постройке зимнего дворца ему необходимо должно
было дозволить ярусы выше против своей привычки, он велел
долбить под потолок другой подзор в тех комнатах, где рас¬
полагал жить сам, чтобы оне не были слишком высоки. Чер¬
теж, представленный одним голландским зодчим, с тесными
комнатами, и удачно выгадывавшим свободное место, навсегда
удержал в Петре преимущество пред тем планом, который на¬
чертал с большим вкусом один итальянский, или французский,
зодчий. А когда упомянутый Ле Блан, без его спроса, велел
выломать и поднять выше маленькие окна в одном из его за-
городних домов, он чуть-чуть не почувствовал на себе тяжесть
руки этого Государя»33.
Оставим в стороне суждения автора этих записок о «пло¬
хом вкусе» Петра. Вкус — это та категория, которая, как из¬
вестно, менее всего поддается объективной оценке. Но стрем¬
ление государя к жизни в доме, более напоминающем частное
человеческое жилище, нежели царский дворец, просматривает-
32	Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа
Бассевича. М., 1866. С. 160—161.
33	Россия при Петре Великом по рукописному известию Иоанна Готтгиль-
да Фоккеродта. М., 1874.
31

ся здесь вполне и служит очевидным подтверждением выска¬
занным выше соображениям.
Какая-то раздвоенность и в жизни, и в характере Петра
Великого ощущается все более и более настойчиво. Вместо
цельности и непреложности московских царей как в государ¬
ственной, так и в «комнатной» жизни, между которыми прин¬
ципиальных, сущностных отличий практически не делали, по¬
является государь, чьи разнообразные стремления и потреб¬
ности не укладываются, не вмещаются в канве исключительно
государственных деяний. Ему необходимо нечто за чертой глас¬
ного, общезримого и величественного, нечто, куда не допуска¬
ются подданные и не по причине своей низости, а по причине
своей непричастности. Это нечто — сфера его личной любви и
семейного счастья, сфера его личной свободы, без которой не¬
возможна, немыслима была бы и другая его свобода, прояв¬
ляющая себя в пространстве общегосударственных дел..
Личность в ее новом понимании и проявлении угадывается
в основе всех перемен и общенационального и узкодомашнего
масштаба. Личность, которая не выявлена и до конца в прин¬
ципе не выявляема в гласных и общедоступных своих прояв¬
лениях, в которой остается всегда какая-то недоговоренность,
незавершенность и от того интригующая непредсказуемость.
Но не здесь ли, не в установлении этой мыслимой черты, раз¬
деляющей в человеке явное и сокрытое, кроются истоки зарож¬
дения любовных тайн, без которых история русских дворов
петровской эпохи и всего XVIII века была бы неполной.
Впрочем, предвидим и некоторые возражения: вряд ли
«тайна» в любовных отношениях мужчины и женщины явля¬
ется исключительным открытием «петровской эпохи», о ней
вполне можно говорить и применительно к предшествующему
времени. Знали ее и стены русского дворца, когда за ними
скрывали от соглядатаев свои чувства царевна Софья и князь
Голицын. Знала ее и русская литература, создавая сюжет
«Сказания об убиении Даниила Суздальского и о начале Мо¬
сквы», где за спиной своего мужа с сыновьями боярина Кучка
«...дьявольским возжеланием сжилась любезно»34 княгиня Ули¬
та Юрьевна.
Все это так, но в «тайнах» XVII века есть одна сильно от¬
личающая их черта. «Тайное» здесь стремится завоевать место
официального и гласного. Не случайно в Москве носилась
молва, что князь Голицын убедил жену свою Авдотью Ива¬
34	Повесть о начале Москвы. Исследование и подготовка текстов М. А.
Салминой. М.; Л., 1964.
32

новну Стрешневу удалиться в монастырь, а затем вместе с
любящей его Софьей испросить дозволения у патриарха и же¬
ниться на ней. И не случайно сыновья боярина Кучка долго и
настойчиво преследуют Даниила Суздальского, а затем все-
таки, найдя его, убивают.
Новая эпоха создавала' совершенно иной статус таинствен¬
ного, оно уже не претендует на явное, удовлетворяясь вполне
своим положением. Более того, элемент гласности непременно
разрушил бы его и то обаяние, которое оно собой несло.
Обособленность сферы любовных отношений мужчины и
женщины от всего гласного, очевидного, публичного чужда не
только для дворцовой жизни допетровской России. Она никак
не фиксируется, не привлекает внимания средневековой рус¬
ской литературы. Впрочем, вообще тема любви между муж¬
чиной и женщиной древнерусскими авторами обходится мол¬
чанием. В литературоведении даже бытует мнение о неком
«запрете на любовную тему», который снимается лишь в на¬
чале XVIII века, т. е. в интересующую нас петровскую эпоху.
И весь предшествующий период представляется не самым бла¬
гоприятным временем для ее развития. Суждение в целом вер¬
ное, отвечающее фактическому положению дел, некоторой ин¬
дифферентности древнерусской литературы к любовной тема¬
тике. Но существенное возражение вызывает слово «запрет»,
использующееся для характеристики этой ситуации. Можно ли
говорить о «запрете» при отсутствии сколь-нибудь заметной
традиции обращения к теме любви в истории литературы? Ве¬
роятно, нет! И дело здесь не столько в неудачно подобранном
слове, сколько в не вполне точном понимании существа про¬
исходящих процессов. По всей видимости, не литература от¬
казывалась по каким-то причинам от изображения важных
жизненных явлений, а сама жизнь не давала литературе пово¬
да для изображения некоторых сфер человеческих отношений.
Во всяком случае, «неразвитость» темы любви в древне¬
русской литературе мы склонны объяснять «неразвитостью»
самих отношений между людьми в действительности, которые
питают эту тему в литературе. Средневековый русский человек,
вероятно, не знал любви как душевного состояния, охвативше¬
го его и переживаемого им изнутри. Его любовные чувства
вполне и без остатка реализовывали себя на уровне внешних
ритуальных действ. И тогда сама любовь представала не как
внутреннее состояние человека («любовь во мне»), а как со¬
стояние между людьми, точнее даже как положение людей по
отношению друг к другу, обусловленное ритуалом (сватовство,
брак, традиция взаимоотношений людей в браке). Даже беглый
33
3 Зак. 678

обзор памятников убеждает в справедливости этих суж¬
дений.
Как, в сущности, безразличны друг к другу герои повест¬
вования о сватовстве Владимира к полоцкой княжне Рогнеде35.
Они не ищут чувств своего партнера, не испытывают потреб¬
ности в некой слиянности своих душ. Она движима соображе¬
ниями престижа, а он в отместку обращается к средствам при¬
нуждения. И обо всем этом повествуется без сколько-нибудь
очевидного осуждения. Герои в браке откровенно ищут не
чувств, но положения, добиваются некой позиции. Не по доб¬
рой воле идет за Владимира византийская царевна Анна36. И
вдова Ярополка, полоненная ранее гречанка, тоже достается
ему как военный трофей37. Женщина силой вырывается из при¬
вычного ей круга, связей с близкими людьми, меняется ее внеш- ’
нее положение в мире. И это, пожалуй, главное, что занимает
писателей XI—XIII веков в сфере отношений мужчины и жен¬
щины. Верные супруги предстают перед нами в момент, когда
насильственно рвутся их связи с мужьями. Кровавой местью
отвечает древлянским сватам за смерть своего мужа княгиня
Ольга38, в Путивле на забрале плачет Ярославна по своему
мужу князю Игорю, плененному в половецких степях39, «бла¬
говерная княгиня Евпраксия», узнав о смерти в татарском
стане своего супруга князя Федора Юрьевича Рязанского, кон¬
чает жизнь самоубийством40.
Цепочку аналогичных мотивов можно было бы без труда
продолжить, опираясь на материалы древнерусских летописей
и повестей XI—XIII веков. Отношения между мужчиной и жен¬
щиной высвечиваются, как правило, в трагические моменты их
жизни, когда рвутся или уже разорваны связующие их нити,
когда наступает естественная пауза в общении между ними.
Сам же факт общения литературой этого времени практически
не освещается. Герои плачут, стенают по взаимной утрате,
мстят повинным в этом, но друг другу они не говорят практи¬
чески ни слова. И это совершенно не случайно. Им просто не¬
чего сказать друг другу. Они настолько раскрыты, понятны, ли¬
шены друг для друга неизвестного, что сколь-нибудь насыщен¬
35	Повесть временных лет. М.; Л., 1950. Т. 1.
36	Там же.
37	Там же.
38	Там же.
39	Слово о полку Игореве // Памятники литературы Древней Руси. XII век.
М„ 1980. С. 384—385.
40	Повесть о разорении Рязани Батыем // Памятники литературы Древней
Руси. XIII век. М., 1981.
34

ный диалог между ними в таких условиях становится просто
избыточным. За них исчерпывающе говорят внешние, ритуаль¬
но оформленные их связи. Женщина (в своих отношениях с
мужчиной) предстает перед нами преимущественно в одной по¬
зиции — протестующей против разрушения ее связей и самого
сложившегося ее положения в мире, будь то во время сватов¬
ства или в момент смерти мужа.
При всех огромных переменах, которые несла собой русская
литература последующих двух веков (XIV—XV вв.), сферы от¬
ношений между мужчиной и женщиной эти перемены коснулись
весьма незначительно. По-прежнему она раскрывается преиму¬
щественно через плачи героинь о своих близких и возлюблен¬
ных. Плачет княгиня Евдокия о муже своем Дмитрии Дон¬
ском41, плачет Роксана из переводной сербской «Александ¬
рии»42. По сути дела, тиражируется знакомая ситуация, хотя
плачи героинь ярче и экспрессивнее плачей их предшественниц
в русской литературе.
Заметный шаг вперед, некоторое оживление в изображении
отношений между мужчиной и женщиной ощущается в конце
XV — начале XVI века. Например, в хронографической «Пове¬
сти о Трое» и «Троянской истории».
Тема любви здесь становится чуть ли не одной из ведущих,
причем не только любви «санкционированной» браком, но люб¬
ви тайной, скрываемой от чуждого взгляда. Таким образом,
сфера отношений между мужчиной и женщиной заметно рас¬
ширяется, наполняется новым содержанием. В описаниях лю¬
бовной страсти и томительного ожидания Медеей своего воз¬
любленного Язона достигаются такие изобразительные высо¬
ты, с которыми русский читатель в освещениях любовной темы
еще не был знаком. Наблюдается стремительный прорыв в
сферу внутренних чувств, не зримых стороннему взгляду. Чи¬
татель как будто становится свидетелем того, что происходит
в душе героини, о чем она не говорит вслух. Вот как пред¬
ставлено ее состояние в момент томительного ожидания ночной
встречи с Язоном: «Но смешному желанию превозмогающу,
радость ея омрачается, зане завещанный час ночной, да многим
хотением горит и желанием колебашеся похотным, внутренни¬
ми взирании скончевает течение солнца, толиким хотением му-
41	Слово о житии и представлении великого князя Дмитрия Донско¬
го // ПСРЛ. Т. 3. Ч. I. Вып. 2. Л., 1925. С. 351—366; Сказание о Мамаевом
побоище // Повести о Куликовской битве. М.; Л., 1959.
42	Александрия. Роман об Александре Македонском по русским руко¬
писям XV века. М.; Л., 1965. С. 70—71.
3*
35

чащеся о солнечном захождении, яко того остаток дня, ежели
бе средина промеж света и тмы, ей продолжащеся, имевши аки
два дни»43. Создается иллюзия проникновения автора, а вместе
с ним и читателя, за черту видимого в человеке, проникнове¬
ние в сокровенный мир его тайных чувств. Однако не следует
преувеличивать возможности художественного видения рус¬
ского средневекового человека.
Рядом с попыткой передать внутреннее состояние героини
в момент ожидания свидания с возлюбленным находим без
сколь-нибудь заметных переходов, подчеркивающих разнрсть
взглядов изображающего, описание ее внешнего поведения:
«...ныне семо и овамо ходит по комаре без покоя, ино к дверям
приходит, инако отворяет окна, смотря, коли проиди нощи те¬
чение»44. Причем «внутренним» и «внешним» мы называем их
с учетом современного восприятия. Средневековый русский чи¬
татель, по-видимому, на этом противопоставлении не настаивал.
В его сознании господствует иная, теологически обоснованная
оппозиция «внутреннего» и «внешнего»; сферы же тайного, со¬
крытого в человеке и очевидного не маркированы, граница
между ними условна, легко пересекаема.
Не сложно заметить, как в «Троянской истории» ее созда¬
тели проскакивают мимо, казалось бы, богатых возможностей
разграничения мира внутренних чувств, мыслей, переживаний
и «внешнего поведения героев». «Внутреннее» здесь довольно
быстро и легко переходит во «внешнее» без каких-либо проти¬
воречий и трансформаций. Тайное сначала желание Медеи со¬
единиться в браке с Язоном вскоре высказано ею вслух и доб¬
рожелательно принято возлюбленным. Зародившаяся взаимная
любовь Париса и Елены одновременно существует и в мире их
внутренних чувств, и в мире внешнем, становится «явной» че¬
рез их соединившиеся взгляды: «И тако совокупленну зрению
их, и общу любовь объявляют, иже оба помышляют в себе,
како своя мысленая един другому тайны изъявит»45. С одной
стороны, открытие «тайны» ощущается персонажами необхо¬
димым, но вместе с тем оно избыточно, поскольку тайна в прин¬
ципе уже раскрыта взглядами (т. е. внешними проявлениями).
Аналогичные установки реализуют себя в'памятнике XVI ве¬
ка, принадлежащему, по мнению Д. С. Лихачева, «к числу луч¬
43	Троянские сказания. Средневековые рыцарские романы о Троянской
войне по русским рукописям XVI—XVII веков. Л., 1972. С. 18.
44	Там же.
45	Там же. С. 30.
36

ших произведений древнерусской повествовательной литерату¬
ры»46, в «Повести о Петре и Февронии».
Впрочем, может показаться, что некоторыми своими осо¬
бенностями повесть эта дает основание читателю для разгра¬
ничения в ее персонажах (прежде всего в главной героине,
Февронии) внешнего поведения и внутреннего существа, не
видимого для других персонажей. Вступая в диалог с юношей,
слугой муромского князя Петра, она бросает реплики, совер¬
шенно непонятные ему по смыслу, истинный смысл их для
него сокрыт. По внешним действиям не может догадаться о ее
истинных намерениях и князь Петр, оставивший непоМазан-
ным ее целебной мазью один струп на своем теле. Не знают ее
помыслов приближенные князя, вельможи, которые обещали
ей выполнить просьбу, сформулированную Февронией так:
«...дайте мне его же, аще аз попрошу у ваю»47.
В поведении, в речах героини действительно есть нечто оче¬
видное, лежащее на поверхности, и нечто сокрытое от сторон¬
него взгляда, непонятное для ее собеседников в той или иной
сцене. Это наличие как бы двух планов в героине делает диа¬
логи в повести важными ее компонентами, напряженными для
читателя. Но говорить о двух плоскостях в изображении Фев¬
ронии, о ее внутреннем и внешнем мире представляется совер¬
шенно неоправданным. Героиня, как и все другие персонажи
повести, решена как бы в одной плоскости, она вся обращена
и реализована в мире внешнем. «Видимое» и «невидимое» в
ней даны в повести не как противопоставление внутреннего и
внешнего, а как антитеза явления и сущности. То есть все в ней
в равной степени открыто для стороннего взгляда, и глубина
достижения зависит лишь от уровня интеллекта постигающего.
Не случайно в сцене с муромскими боярами Февронии удается
отстоять свои права на князя Петра вовсе не полной скрыто-
стью своих истинных намерений, а благодаря неспособности в
данную минуту бояр должным образом рассуждать, думать,
проникать в существо предложения Февронии («Они же злии
ради бывша не ведущи будущего»48). А в диалоге с княжеским
юношей речи Февронии просто представляют собой загадки,
рассчитанные на сообразительность собеседника. Таким обра¬
зом, все лежит на поверхности, и необходимы лишь интеллек¬
туальные усилия, чтобы за явлением разглядеть сущность.
46	Повесть о Петре и Февронии. Подготовка текстов и исследование Р. П.
Дмитриевой. Л., 1979. С. 3.
47	Там же. С. 218.
48	Там же.
87

Примечательно, что даже в тех случаях, когда противопо¬
ставление внутренних и внешних проявлений персонажей на¬
прашивается само собой, в повести все это трактуется неиз¬
менно все в том же ключе — как противопоставление «явления»
и «сущности». Князь Петр скрывает свое намерение в конце
концов уйти от женитьбы на Февронии. Его размышления по
этому поводу не произносятся им вслух. Но Февронии удается
разгадать его маневр и предупредить своими действиями. Во
время движения Петра и Февронии по Оке в одном судне с
героиней оказался человек, который «приим помысл от лука¬
вого беса, возрев на святую с помыслом»49. Казалось бы, до тех
пор, пока этот «помысл» не перерастет в действие, он не дол¬
жен быть замечен окружающими, в том числе Февронией, но в
повести это вовсе не так. Здесь нет ничего абсолютно скрытого,
абсолютно невидимого для окружающих. Невидимо лишь то,
что по тем или иным частным причинам не видят. А не видят,
как правило, потому, что слепы глазами, слепы разумом. Не
существует разграничения сферы тайного и явного в мире ге¬
роя. Не существует, как и в литературе всего предшествующе¬
го периода, противопоставления внутренних побуждений и
внешних проявлений героев. Отношения между мужчиной и
женщиной в русской литературе развиваются, затрагивая лишь
одну плоскость — плоскость внешнего, видимого, осязаемого.
Примечательно, что, как и несколько столетий назад, герои
не ищут чувств друг друга, не ищут невидимой, внутренней, но
существенной связи между собой. Их помыслы заняты другим.
Князь Петр хитрит с исцелившей его Февронией, уклоняясь от
брака с нею, и Феврония тоже хитрит, делая этот брак неиз¬
бежным. Герои заняты формированием внешних связей между
собой. Любовь по-прежнему сохраняет значение состояния или
положения между людьми. Герои не переживают ее как свое
внутреннее состояние («любовь во мне»). Любовь между муж¬
чиной и женщиной по-прежнему вся реализована во внешнем
мире, ритуальна.
И сколь бы мы ни расширяли свой обзор, имея в виду сле¬
дующее XVII столетие, и сколько бы мы ни углубляли его, на¬
сыщая все новыми и новыми фактами и анализами литератур¬
ных текстов, картина при небольших и малосущественных из¬
менениях останется принципиально той же — любовные связи
между мужчиной и женщиной будут обнаруживать себя иск¬
лючительно в сфере их внешней, чаще всего обрядовой жизни,
иногда, впрочем, вопреки предопределенной обрядом целесооб¬
49	Там же. С. 219.
38

разности, но неизменно все также в откровенно внешних своих
проявлениях.
Картина довольно резко меняется в первой трети XVIII сто¬
летия. Не потому, что обнаруживает себя пресловутое «снятие
запрета на любовную тему», не потому, что «гистории» этого
времени насыщены всякого рода галантными кавалерами, лю¬
бовными письмами, любовными ариями и т. д. Подвижка ощу¬
щается на уровне понимания, переживания любовного чувства.
И прекде всего это сказалось в жанре лирической песни.
Книжная лирическая песня петровской эпохи находится в
поле зрения исследователей уже более столетия (с тех пор как
М. И. Семевский в архивах Виллима Монса, камергера двора
Екатерины Алексеевны, обнаружил несколько ее экземпляров),
тем .не менее именно она представляет собой на сегодняшний
день наименее изданный и наименее исследованный раздел ли¬
тературы этого времени. За последние десятилетия, пожалуй,
только один А. В. Позднеев уделил ей внимание, посвятив в
50-е годы часть своей докторской диссертации50 и опубликовав
следом несколько статей51. Собственно говоря, помещенные им
в этих публикациях песни (если не считать несколько песен,
обнародованных М. И. Семевским52, В. Н. Перетцем53 и П. Н.
Берковым54, и составляют на сегодняшний день те произведе¬
ния этого жанра, которые доступны сколь-нибудь широкому
читателю.
В одной из своих статей А. В. Позднеев55 высказывает пред¬
положение о существовании в петровскую эпоху некой талант¬
ливой поэтессы, которой атрибутируется большая часть наи¬
более интересных с художественной точки зрения текстов56, до¬
50	Позднеев А. В. Из истории силлабической песни: Диссертация на со¬
искание ученой степени доктора филологических наук. М., 1955.
51	Позднеев А. В. Ранние лирические книжные песни Петровского вре¬
мени // Филологические науки. 1958. № 2. С. 155—165; Позднеев А. В. Книж¬
ные песни-акростихи 1720-х годов // Scando — slavica, t. V. Copenhagen
Vunsgaard, 1959, s. 165—179; Позднеев А. В. Неизвестная поэтесса Петров¬
ского времени // Русская литература .на рубеже двух эпох (XVII'—начало
XVIII вв.). М., 1971. С. 277—307; Позднеев А. В. Рукописные песенники
XVII—XVIII веков. (Из истории песенной силлабической поэзии) // Ученые
записки Московского гос. пединститута. М., 1958. Т. 1. С. 5—112.
52	Семевский М. И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Моне.
Изд. 2. Спб., 1884. С. 283—307.
53	Перетц В. Н. Очерки по истории поэтического стиля в России. (Эпоха
Петра Великого и начало XVIII ст.). Спб., 1905.
54	Вирши. Силлабическая поэзия XVII—XVIII веков / Под ред. П. Ц.
Беркова. М.; Л., 1935. С. 275—282.
55	Позднеев А. В. Неизвестная поэтесса Петровского времени...
56	Сами тексты, их всего 22, приводятся тут же, в приложении к данной
статье.
39

шедших до нас. Аргументы, приводимые в пользу такого зак¬
лючения, весьма поверхностны и сводятся в основном к следую¬
щему. Все песни, отобранные А. В. Позднеевым, близки друг к
другу тематически: в основе их мотив отъезда милого и печаль
героини; песни отличаются «лиризмом» и «искренностью»; с
языковой точки зрения отмечается в качестве особенности то,
что в них много славянизмов и мало украинизмов; наконец,
«всем этим песням присуще известное число элементов фольк¬
лора»57.
Вне всякого сомнения, ни указанная близость языковых
особенностей песен (а она, кстати, далеко не всегда усматри¬
вается, А. В. Позднеев сам отмечает некоторую «эволюцию»
поэтессы, указывая на неоднородность лексического состава ее
песен, принадлежащих якобы к разным творческим периодам),
ни их фольклоризация (здесь А. В. Позднеев тоже вынужден
отметить «эволюцию»), ни тем более такие малоконкретные
черты, как «лиризм» или «искренность», недостаточное основа¬
ние для сколь-нибудь обоснованной атрибуции. Столь же не¬
достаточно указание на господствующий мотив отобранных
А. В. Позднеевым песен — разлуки с милым. Исследователь
усматривает в этом стремление предполагаемой им поэтессы
отразить свое собственное состояние, вызванное отъездом воз¬
любленного. Несомненный биографизм — вот на что делает ак¬
цент А. В. Позднеев и для чего ему потребовалось подчеркнуть
пресловутую «искренность» рассматриваемых им произведений.
Ему даже удается разбить эти тексты на три группы, якобы
соответствующие трем фазам в развитии отношений поэтессы
и разлученного с ней возлюбленного58.
Однако дело осложняется тем, что распространение моти¬
ва разлуки с возлюбленным вовсе не ограничивается отмечен¬
ным А. В. Позднеевым кругом текстов, датируемых петровской
эпохой. Он (мотив) выступает, пожалуй, одним из наиболее
популярных в это время. Его используют практически все най¬
денные и опубликованные самим же А. В. Позднеевым песни-
акростихи59, которые никак нельзя атрибутировать одной поэ¬
тессе. Вот так, например, начинается песня с акростихом «Кня¬
гиня Мария Юриевна».
Какая скорбь ныне меня не снедает
И какая печаль меня сие лишает.
57	Позднеев А. В. Неизвестная поэтесса Петровского времени... С. 282.
58	Там же. С. 284.
59	Позднеев А. В. Книжные песни-акростихи 1720-х годов... С. 165—179.
40

Не вем от скорби, что творити маю,
Понеже друга, ах мне, не знаю.
*
Яко растахся з другом моим ныне
Тем живу в жалю и в горкой кручине60,
А вот начало песни с акростихом «Княжна Прасковия Тру¬
бецкая»:
Како не лишатися веселия мне ныне,
Надежды уж(е) лишилася во злой сей причине.
Есть бо противно натуре в печали весело быти,
Желанного отлуча(сь), в свете без мила жити61.
Если ко всему этому прибавить огромный пласт лирических
произведений, разрабатывающих мотив разлуки, но сочиненных
не от лица женщин, а от лица мужчин, то придется согласить¬
ся, что и этот мотив в петровскую эпоху не может быть признан
отличительной чертой какого-либо индивидуального творчест¬
ва, здесь скорее приходится говорить о черте эпохальной. Да¬
же В. Н. Перетц, располагавший в начале нынешнего века не¬
сравненно меньшим материалом любовной лирической песни
петровской эпохи, нежели А. В. Позднеев в 50—70-е годы, тем
не менее в числе наиболее распространенных мотивов отмечал
«жалобу на разлуку, грусть по минувшим «забавным часам»,
просьбу остаться верным, хотя и вдали»62.
Таким образом, отличительные черты ряда книжных лири¬
ческих песен петровской эпохи, отмеченные А. В. Позднеевым,
должны быть поняты, осмыслены не в плане своеобразия твор¬
ческой манеры какой-то яркой художественной индивидуаль¬
ности, а как явление эпохального характера.,
Для В. Н. Перетца мотив разлуки был частным проявле¬
нием той общей тональности, которая господствовала в «искус¬
ственной песне» петровской эпохи, того общего впечатления,
которое она производила и о котором он писал: «...весьма уны¬
лое и слезливое, преобладает элегический утрированный тон,
очень редко сменяясь бодрым и жизнерадостным»63. Но, кон¬
статировав эту преобладающую тональность, он не ставил перед
собой задачу объяснить причину этого «преобладания». А. В.
Позднеев, предприняв такую попытку, сводит все практически
к биографическим особенностям некой предполагаемой поэтес¬
60	Там же. С. 167.
61	Там же. С. 174.
62	Перетц В. Н. Очерки по истории поэтического стиля в России. (Эпоха
Петра и начало XVIII столетия), Спб., 1905. С. 36.
63	Там же.
41

сы. Сколь-нибудь удовлетворительный ответ на этот вопрос
еще предстоит дать.
В одном из текстов, опубликованных А. В. Позднеевым в
качестве наследия «талантливой поэтессы», наблюдается до¬
вольно странное сочетание местоименных форм в пределах од¬
ного предложения. Приводим этот отрывок:
...как я с тобою разлучаюсь
и не чаюсь себе щастья,
Как я тебе, мой друг, дождусь,
Понеже он мне мил был
и никогда не забуду,
И в верность друга милова
всегда к себе буду помнить64.
Нелогичность в переходе от «я» к «он» в назывании одного
и того же лица настораживает, наталкивает на мысль о плохой
сохранности текста, об ошибках переписчика, которые сложно
устранить ввиду того, что мы располагаем одним, дошедшим
до нас вариантом песни. Кстати, сам А. В. Позднеев никаких
комментариев к этому эпизоду не дает.
Однако, несмотря на всю режущую слух несообразность в
употреблении местоименных форм, все-таки приходится при¬
знать эту ошибку чуть ли не закономерной для лирики первой
трети XVIII века. И рассматриваемый случай своей бросаю¬
щейся в глаза противоречивостью лишь делает более выпуклой
ту тенденцию, которая несколько более умеренно проявляет
себя в книжных песнях этого времени. Здесь почти повсеместно
встречаем упоминание о милом или милой в третьем лице, пе¬
ремежающееся как бы непосредственным обращением к нему
с использованием грамматической формы второго лица.
Вот, например, одна из наиболее популярных песен, по дан¬
ным А. В. Позднеева, она дошла в 46 списках, «Ах, як трудно
жити без друга на свити». Она совершенно определенно как бы
распадается композиционно на две части. Причем в первой —
воспоминание о «златом времени», когда героиня была близка
с милым, и завершается эта часть словами:
Теперь я, бедная, печали дознала,
Когда любимого друга потеряла,
Может ли быть что горшего —
64	Русская литература на рубеже двух эпох (XVII — начало XVIII вв.).
М., 1971. С. 304.
42

Не зреть ь свете мне милого,—
* Лучше бы не жити!65
О любимом друге здесь, как и выше, говорится в третьем
лице. Однако уже следующая строка меняет ситуацию в этом
плане кардинально:
Мой милый друженько, где ты пребываешь?
Як я умираю,— ты про то не знаешь...66
И таково положение практически в 70% песен, приписанных
А. В. Позднеевым «талантливой поэтессе». К этому следует
прибавить еще десятки произведений, оставшихся за предела¬
ми этого списка. Во всех этих текстах наблюдается практиче¬
ски одна и та же ситуация, когда герой или героиня обраща¬
ются к своим возлюбленным, будучи в разлуке с ними. Обра¬
щение их не может и не должно по замыслу быть услышано
адресатом. Но, вероятно, именно эта неуслышанность и пред¬
ставляет какой-то особый интерес для создателей таких песен.
Для современного читателя, обогащенного огромным эсте¬
тическим опытом минувших эпох, такое «обращение в разлуке»
естественно и привычно. По всей видимости, иной была ситуа¬
ция в первой трети XVIII века. На фоне предшествующей пе¬
сенной и стихотворной традиции этот прием обладал безуслов¬
ной новизной и остротой. Если верить датировке А. В. Поздне-
ева, то еще в ранних (созданных в первые 15 лет XVIII в.)
книжных песнях ничего подобного не наблюдается. В этот пе¬
риод преобладает песня-монолог героя, и этот монолог создан
как произносимый в присутствии предмета своей любви, физи¬
чески слышимый им. Приводим наиболее характерный пример
лирики такого рода:
Цветочек красный и благоуханнейший,
Ох, шипче мой, зело прекраснейши!
Радость есмь тобою исполненны,
Всегда есмь тобою посещенны
Время сщастливое аз взираю...
Аки над морем аще преходит
Окромя етом тело родит.
Но так красотою мя пронзаешь,
На серце печалю устрояешь,
65	Там же. С. 295.
66	Там же.
43

Ибо аз по тебе в печаль впадаю,
И от тя помощи желаю.
О, твердейши адамант, непреоборима крепость!
Естественна не сотвори мене зелну,
Всегда имею неотменну.
Не будет мне милость забвенна,
Ох, сердце мне зело возлюбленна!67
Выше мы уже отмечали тяготение ранней любовной лирики
петровской эпохи к жанру «стихов на случай», что соответст¬
вовало специфическому пониманию самой любви — она пере¬
живалась не как внутреннее состояние человека, а как положе¬
ние, сложившееся в мире, как особое состояние внешнего мира
и соотнесенность его элементов. Последнее, по-видимому, долж¬
но быть отнесено не только к первым двум десятилетиям
XVIII века, но и к предшествующему периоду, от которого до
нас дошли редкие образцы любовных вирш, таких, как опубли¬
кованное Д. С. Лихачевым любовное письмо XVII века. Здесь
это падение центра тяжести на соположениях элементов внеш¬
него мира ощущается особенно остро:
Море мыслимое всегда волнуется,
и от волн его корабли сокрушаются.
Темность облачна закрывает свет сердечный,
разлучение же от тебя наносит мрак вечный.
Огнены столп пути к тебе не являет,
Фараону подобно яко в море потопляет.
Аще не приидеши ко мне в приятности,
не могу стерпети велнкия печалности68.
Это, по-существу, монолог о положении по отношению друг
к другу событий и явлений мира, их взаимовлиянии и взаимо¬
зависимости. Человеческие чувства, сама любовь здесь пред¬
стает в том же смысловом ряду: как результат положения лю¬
дей друг к другу, а не как внутреннее состояние свободной че¬
ловеческой индивидуальности.
На фоне такой литературной традиции лирические книжные
песни 20 — начала 30-х годов XVIII в. предстают не только в
своей новизне, но и прямо отталкивающимися от «ранней пес¬
67	Цит. по: Позднеев А. В. Ранние книжные песни Петровского време¬
ни // Филологические науки. 1958. № 2. С. 159.
68	Цит. по: Лихачев Д. С. Исследования по древнерусской литературе.
Л., 1986. С. 389. По мнению исследователя, это письмо найдено в сбор¬
нике, составленном не позднее 1669 г.
44

ни», противостоящими ей. В противоположность ей, она давала
ощущение не сиюминутного состояния «переменчивого мира»,
а некого длительного состояния, имеющего значительную вре¬
менную протяженность, тянучесть:
Ах, тошно моему сердцу, горесть несносная,
Всегда же оно в плачю в сей нерадостная,
Каждый час оно, мое сердце бедное,—
Печаль мне горшая69!
И еще более выразительно представлена эта нестерпимая
длительность в другом произведении:
Доколе имам сердце сокрушати?
Доколе очи в слезах погружати?
Доколе бедной не видать покою?
Доколе будешь терзать совесть мою?
Долго ли будешь продолжати?
Долго ли мне страдати70?
Однако эта «длительность», «протяженность» касалась
лишь каких-то специфических аспектов человеческого бытия,
во всяком случае она не разрушала общей концепции «пере¬
менчивости мира», а возникала как бы на фоне ее. Мир, даже
в той его части, которая примыкала к отношениям «любящих
мужчин и женщин», представал цепочкой непрерывных изме¬
нений: встречи сменяются расставанием, время златое — пе¬
чалью, радость — плачем («Мои утехи в плач ся превратились,
Мои роскоши уже переменились71) и т. д. Мир оставался та¬
ким же переменчивым, каким он представал в ранних петров¬
ских песнях, но в недрах этой тотальной «переменчивости» уже
ощущалось становление константных величин.
Читаем книжную песню все из того же ряда, приписанного
А. В. Позднеевым «талантливой поэтессе»:
Люблю тя, друже мой, паче себе:
не вижу тебя, трачу себе.
Никто не может мя веселити,
доколь не могу тебе видети.
Ах, я не знала в (о) свете тово,
Ах, чтобы мучения терпеть для кого.
69	Русская литература на рубеже двух эпох... С. 294.
70	Там же. С. 296.
71	Там же. С. 292.
45

Но ныне любовь мя победила
и сердце во мне сокрушила.
Мучися, сердце, знаешь для кого,
что мне нет в свете милее его.
Ах, мучение злое терплю —
для того, кого я верно люблю,
Хотела я в свете веселится,
-но в беспокойстве сердце крушится72.
В целом это произведение довольно отчетливо подтвержда¬
ет мысль о всеобщей переменчивости мира: не знала милого,
а затем познала; была с ним, вероятно, вместе, а затем рас¬
сталась; мученье и «беспокойствие» сменили, по-видимому,
противоположное им состояние. Но сама любовь все-таки по¬
нимается иначе, нежели в «ранних петровских песнях». В пос¬
ледних она осознавалась как нечто внеположенное человеку,
к чему он приобщается в случае удачи.
Любовь не зарождалась в каждом человеке, двое могли
лишь вместе «пребывать в любви», что по сути дела равнялось
их неразлученности. Ищущий этого охватывающего двоих (и
только так!) состояния, обращался к своей избраннице: «При¬
ми мя к верной любви...»73. Любовь обреталась вместе с фак¬
тическим обретением возлюбленной и, вероятно, исчезала (пе¬
реставала быть) вместе с ее фактической утратой, поскольку
ситуаций разлук в любви «ранняя петровская лирика» не раз¬
рабатывала. В приведенном же выше отрывке песни «Люблю
тя, друже мой, паче себе...» любовь перестает быть фактом
исключительно внешнего мира, сферы внешних (зримых) от¬
ношений двух людей. Ее переживает человек в разлуке, в
одиночку, и переживает как внутреннее, имманентное состоя¬
ние. Героиня мучается в разлуке с любимым, о^радает, и эта
мука, переживаемая ею изнутри, практически эквивалентна
любви. Как свободно в приведенном отрывке 'соседствуют и
переливаются друг в друга понятия «мучения» в одиночестве
и «любви». Приведем соответствующие строки еще раз.
.Ах, я не знала в (о) свете тово,
Ах, чтобы мучения терпеть для кого.
Но ныне любовь мя победила
и сердце во мне сокрушила.
Мучится, сердце, знаешь для кого...
72	Там же. С. 297.
73	Позднеев А. В. Ранние лирические книжные песни Петровского вре¬
мени... С. 161.
46

Любовь неизбежно предполагает муку, а мука вместе с
тем — следствие разлуки с возлюбленным. Таким образом, и
любовь, о которой здесь идет речь, может переживаться лишь
в состоянии разлуки с милым, когда протяженная во времени
мучительная, томящая боль охватывает героиню изнутри. В
этом и заключается принципиальное отличие поэтов второго
(условно говоря) поколения петровской эпохи от ее ранних
лириков. Для них любовь зарождалась не в мире внешних от¬
ношений между мужчиной и женщиной, а внутри каждого че¬
ловека. Это было устойчивое, суверенное чувство человека, не
подверженное законам внешнего «переменчивого» мира. И в
этом смысле оно ощущалось в своей противоположности, про¬
тивопоставленности непрерывно меняющемуся миру:
Мой милый друженька, где ты пребываешь?
Як я умираю,— ты про то не знаешь:
Фортуна злая учинила,
Что с тобою мя разлучила,—
Однако же на время.
Будь здоров, серденко, я ты не забуду,
Один ты мне в сердце, покуль жива буду.
Прошу меня не забыти,
Будем вкупе в любви жити,
Как щастье послужит74.
Эта принципиальная протяженность, устойчивость чувства,
реализующая себя в воспоминаниях и противостоящая пре¬
вратностям непрерывно меняющегося мира, ощущается и во
многих других произведениях:
Что ты, любезный друже, меня покидаешь,
Никогда мя, горкую, не вспоминаешь?
Вспомни мя, сердечный друг, верную девицу,
Аки сгибшую в темном лесе голубицу
Аз такожде по всяк час тебе вспоминаю
И всегда непрестанно по тебе мысль маю75.
Оба приведенных выше отрывка из любовных песен пет¬
ровской эпохи представляют собой обращение девушки к воз¬
любленному, произнесенные в разлуке с ним. Эта лирическая
ситуация чрезвычайно характерна, как отмечалось, для поэтов-
74	Русская литература на рубеже двух эпох... С. 295.
75	Там же, С. 294.
47

песенников «второго поколения» петровской эпохи. Она позво¬
ляла естественно для людей этого времени раскрыть новые,
ранее не затрагиваемые литературой, аспекты человеческого
бытия. Она позволяла ощутить, пережить, художественно во¬
плотить скрытые в человеческом существе начало противо¬
положное миру («переменчивому миру») и качественно отлич¬
ное от него. Несмотря на ценностную ориентированность чело¬
века петровской любовной песни на «случай» (затаенное ожи¬
дание «случая» или воспоминание о «счастливом случае», обя¬
зательные для этой песни), в центре внимания здесь уже не
сам «случай» как таковой, а то, что в человеке тайно предсто¬
ит ему, ожидает, готовит. Надо полагать, с этим и следует
связывать новое понимание «внутреннего человека», сложив¬
шееся в ходе процесса секуляризации русской культуры, уже
не зависимое от теологической картины мира. Этот «внутрен¬
ний человек», как герои «Застольной песни», не приемлет, про¬
тивостоит бренному, «переменчивому миру» и так же, как они,
ценностно ориентирован на «случай», мгновение, ситуацию, на¬
пряженно ожидает их.
Стремление схватить, зафиксировать его очевидно в лите¬
ратуре и ощущается не только в использовании мотива разлу¬
ки, но и в других специфических приемах песни. Вот образец,
взятый так же, как и все предшествующие, из публикаций
А. В. Позднеева:
Пойду ль я, младенька, в чистое поле,
Взгляну ль с печали на синее море:
В чистом поле птицы с птицами летают,
В синем море рыбы с рыбами плавают.
А я, бедная, не могу радости имети
И никакой утехи в сердце своем зрети.
Лице свое смутное слезами обмываю,
Что друга сердечного давно не видаю.
Сердце, как воск, от печали тает,
Утробу, як стрелою, жалость пробивает.
Заплакав младенька и на землю пала,
Что друга сердечна давно не видала76.
По отношению к основному тексту совершенно очевидно
контрастируют две завершающие строки, созданные в замет¬
но ином ключе. Особой информационной нагрузки они на себе
не несут. Их функция сводится в основном к тому, что они
76	Там же. С. 298—299.
48

вводит в художественный мир песни точку зрения стороннего
наблюдателя по отношению к произносящей печальный моно¬
лог. Примечательно, что завершающая строка песни букваль¬
но повторяет ее 8-ю строку из той части, которая представляет
монолог героини, разнясь лишь во временной и личной форме
глагола («не видаю» — «не видала»), что и создает это ощу¬
щение разности точек зрения.
Из всего сказанного героиней о своем состоянии в ее моно¬
логе завершающие строки выхватили лишь то, что может быть
увидено, подсмотрено со стороны («Заплакав младенька и на
землю пала»; в монологе героини соответствующая этому стро¬
ка: «Лице свое смутное слезами обмываю...»). Иными словами,
об одном и том же событии сообщено с двух позиций: самой
героиней (как бы изнутри переживающей свою разлуку) и сто¬
ронним наблюдателем (увидевшим реакцию героини извне).
Неравнозначность этих двух позиций и рождает ощущение
своеобразия внутреннего мира человека, приближая монолог
героини по своей функции к внутреннему монологу.
Стремление схватить, остановить внимание читателя на
«внутреннем человеке», подчеркнуть его иноприродность
«внешнему» составляет особенность повестей петровского вре¬
мени, объясняет многие их новации и «угловатости» художест¬
венных решений. Пожалуй, самая примечательная и характер¬
ная в этом плане «Гистория о российском кавалере Алек¬
сандре...».
Исследователи при изучении «Гистории о российском кава¬
лере Александре» первой трети XVIII в. не раз отмечали, что
некоторые эпизоды, мотивы вошли в состав произведения
«случайно», неправомерно в результате необдуманного заим¬
ствования автором каких-то традиционных элементов перевод¬
ной повести («рабская переделка»77). Повесть воспринималась
как составная, собранная из различных, порой плохо стыкован¬
ных между собой элементов («скомпилированных из перевод¬
ных элементов»78). На это наталкивало использование различ¬
ных типов повествования (любовно-авантюрный роман, рыцар¬
ский роман, бытовая новелла). Резкие переходы от одного ти¬
па к другому подталкивали исследователей к самостоятельно¬
му рассмотрению отдельных частей.
Г. А. Гуковский, например, выделял первую часть повести,
посвященную роману Александра и Елеоноры79. Еще ранее
77	Петров Н. И. О влиянии западноевропейской литературы на древне¬
русскую // Труды Киевской духовной академии. 1872, июль-август. С. 776.
78	Сакулин П. Н. Русская литература. Ч. 2, М., 1928—1929. С. 2.
79	Гуковский Г. А. Русская литература XVTII века. М., 1939. С. 41.
4 Зак. 678
49

Л. Н. Майков и В. В. Сиповский80 предлагали самостоятельное
рассмотрение разговора трех кавалеров о женщинах, считая
его вставным эпизодом и более позднего происхождения. Позд¬
нее П. Н. Берков высказал мысль о принципиальной органич¬
ности этого эпизода идейному замыслу повести81, а некоторое
время спустя Г. Н. Моисеева попыталась подтвердить эту
мысль конкретным анализом текста82. Но тут же был обнару¬
жен еще целый ряд неувязок, не вполне мотивированных по¬
ступков героев, «случайных» введений тех или иных мотивов
в повесть. Так, упоминание о кольцах, которые дает в дорогу
Александру мать (эпизод явно восходящий к повести о «Петре
Златых Ключей»), не несет на себе той смысловой нагрузки и
не играет такой роли в развитии сюжета, как в названном про¬
изведении83. Эта манипуляция с кольцами в повести просто
обессмыслена. По мнению Г. Н. Моисеевой, некоторые арии,
исполняемые персонажами, включены в текст необдуманно и
не вливаются в него по смыслу84. Наконец, совершенно немо-
тивирована и непонятна с точки зрения общего замысла не¬
ожиданная смерть героя в конце романа. И это далеко не весь
перечень внутренних неувязок повести.
Однако, если все это принять во внимание, то придется со¬
гласиться с тем, что «Гистория» — довольно слабое с художе¬
ственной точки зрения произведение, в основном скомпилиро¬
ванное и потерявшее внутренние смысловые связи. Впрочем,
такому утверждению противоречит большая популярность «Ги-
стории» среди читателей-современников, о чем свидетельству¬
ют многочисленные ее списки, дошедшие до нас.
От скоропалительных выводов предостерегает и еще то об¬
стоятельство, что некоторая немотивированность поведения ге¬
роев наблюдается и в других повестях, хронологически близ¬
ких повести об Александре. Так, в «Гистории о российском
матросе Василии Кариотском» герой, посвятивший себя госу¬
дарственной службе, познанию наук и искренне привязанный к
своим родителям, вдруг забывает обо всем этом и придается
занятиям совсем иного рода.
80	Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII сто¬
летий. Спб., 1889. С. 204; Русские повести XVII—XVIII вв. / Под ред. и с
предисловием В. В. Снповского. С. LVI—LVII.
81	Берков П. Н. Рецензия на книгу Г. А. Гуковского «Русская литера¬
тура XVIIlBeKa» // ОЛЯ. 1940. № 1. С. 102—105.
82	Моисеева Г. Н. Идейно-художественный анализ повести о российском
кавалере Александре // Русские повести первой трети XVIII в. М.; Л.,
1965. С. 101 — 106.
83	Там же. С. 118.
84	Там же. С. 114—115.
50

В повести «О шляхетском сыне» герой необыкновенных до¬
стоинств, избежавший неминуемой гибели в английском коро¬
левстве, неожиданно умирает при встрече с возлюбленной от
избытка переполнивших его чувств. А героиня, присутствуя
при смерти героя, сначала почему-то сохраняет абсолютное
спокойствие и лишь спустя довольно длительное время в край¬
не возбужденном состоянии кончает жизнь самоубийством.
Таким образом, для так называемых «повестей петровского
времени» некоторая немотивированность поведения героев, не-
состыкованность отдельных элементов сюжета не являются
частной недоработкой того или иного автора, промахами в том
или ином эпизоде повествования, а составляют устойчивую, си¬
стематически проявляющуюся особенность, которая должна
быть изучена и понята с точки зрения ее целесообразности в
представлениях человека той эпохи.
Остановимся на рассуждениях Г. Н. Моисеевой по поводу
разговора трех кавалеров о женщинах. Эпизод этот отличается
некоторой самостоятельностью: не связан жестко с основной
сюжетной канвой и не влияет на дальнейшее развитие дейст¬
вия. Однако возражения П. Н. Беркова и Г. Н. Моисеевой про¬
тив признания его случайной эпизодической вставкой, нару¬
шающей логику развития сюжета (как полагали Л. Н. Май¬
ков и В. В. Сиповский), вполне обоснованы. По мнению П. Н.
Беркова, разговор трех кавалеров «должен осветить с опреде¬
ленной точки зрения бесчисленные любовные похождения ге¬
роев»85. Вместе с тем исследователь не стал подтверждать свою
мысль анализом текста, и вопрос «с какой точки зрения осве¬
щаются» здесь «любовные похождения героев» остался от¬
крытым.
Г. Н. Моисеева, анализируя текст, по-своему развила мысль
П. Н. Беркова. По ее мнению, смысл разговора сводится к ре¬
шению вопроса, каких «жен» следует считать «добрыми» и ка¬
ких нет. Каждый из собеседников (барон Старк, дворянин
Сильберстень, барон Форьер) высказывают свою точку зрения
по этому вопросу. Однако в качестве ключевого момента бесе¬
ды Г. Н. Моисеева выбрала реплику барона Форьера, откро¬
венного женоненавистника, который, несмотря на свои прин¬
ципы, произнес следующее: «...есть между теми (плохими —
уточняет Г. Н. Моисеева) много и добрых жен, которых скоро
можно признать, понеже всегда в своей степени стоят и очи
их на слезах семо и овамо не бегают, шуток и шпынских речей
чужды. А которые с политикою всегда обходятся и веселие
85	История русской литературы в трех томах. Т. 1. М.; Л., 1958. С. 453.
4*	61

компаний часто снискают и знакомства просят, и всегда сме¬
ются, и веселы — уже в речах их конечно беси домы по¬
строили»86.
Г. Н. Моисеева практически все женские образы повести
рассматривает с точки зрения намеченных здесь оценок и без
труда устанавливает их своеобразную градацию по мере при¬
ближения к идеалу. На вершине выстроенной ею пирамиды
оказывается самая добродетельная из «жен» — Тира, далее,
по мере снижения,— Елеонора, Гедвиг-Доротея и женщины
из рассказов приятеля Александра, российского дворянина
Владимира. Такое «наложение» беседы трех кавалеров на жен¬
ские образы повести показывает, по мнению Г. Н. Моисеевой,
«авторскую точку зрения на проступки героев литературного
произведения»87. Однако нельзя не признать, что подобный спо¬
соб выражения авторской точки зрения (путем «наложения»)
чрезвычайно замысловат и не совсем обычен для литературы
первой трети XVIII века. Во всяком случае, найти аналоги в
русской литературе данного, предшествующего и во многом по¬
следующего периодов не представляется возможным. Кроме
того, непонятно, почему выразителем авторской позиции в дан¬
ном вопросе признана лишь одна из спорящих сторон в бесе¬
де трех кавалеров (барон Форьер и, отчасти, барон Старк).
Спор трех кавалеров дан в «Гистории» предельно объектив¬
но. Поясняющих, уточняющих, оценивающих авторских рема¬
рок нет. Спор представлен незавершенным. Владимир, который
передает его дословно своим спутникам, в конце отмечает: «И
болей сих речей не упомню, понеже много забыл»88.
Таким образом, окончательно акценты не проставлены, по¬
бедители в споре не выявлены, а аргументы обеих сторон в
равной степени убедительны. Спор не выработал, не дал окон¬
чательных, единственно верных суждений, оценок, рекоменда¬
ций, которые могли бы быть рассмотрены в качестве авторской
позиции в этом вопросе.
Вероятно, в авторском замысле разговору трех кавалеров
и не отводилась такая роль, какую отвела ему Г. Н. Мои¬
сеева. Он был интересен читателю не завершающими морали-
86	Моисеева Г. Н. Идейно-художественный анализ повести о российском
кавалере Александре // Русские повести первой трети XVIII в. М.; Л., 1965.
С. 102.
87	Там же.
88	Гистория о храбром российском кавалере Александре и о любитель¬
ницах его Тире и Елеоноре // Русские повести первой трети XVIII века.
М.; Л., 1965. С. 287. (В дальнейшем ссылки на это издание с указанием
страниц в тексте.)
52

стическими суждениями о «недобрых женах», а самим ходом
развития беседы, самой постановкой вопроса, новой и необыч¬
ной для читателя первой трети XVIII века. В чем же эта но¬
визна?
С одной стороны, как отмечали исследователи, ощущение
новизны нес собой сам факт обсуждения «женского вопроса»,
по-особенному вставшего в период петровских преобразований,
когда русская женщина впервые «вышла из терема». «Вопросы
нравственности и морали,— отмечает Г. Н. Моисеева, говоря
об этой эпохе,— становились не только личным, но и общест¬
венным делом»89. Однако участники спора в «Гистории» заня¬
ты главным образом не вопросами воспитания и не тем, как
полагает Г. Н. Моисеева, чтобы уяснить, каких жен можно
отнести к «добрым», а каких к «легкомысленным» (хотя и это,
безусловно, в их беседе присутствует), их спор о том, что та¬
кое современная женщина, что она в себе несет, что скрывает¬
ся за ее пристрастием к танцам, за ее мимикой, жестами,
взглядами («очи будут семо и овамо на слезах бегати», «при¬
ятные мины раждатись» — 280), за ее веселостью, ее ревно¬
стью и упреками («всегда ему всякие известие сказывает, и
называет будто б от кого слышала, что он и оную любить, а
ея обманывает» — 283). Они разгадывают какую-то тайну,
ищут скрытую за внешними проявлениями внутреннюю сущ¬
ность женщины, ее внутренние побудительные мотивы. Этот
напряженный поиск ощущается в вопросах, которые они зада¬
ют себе и не находят исчерпывающего ответа («Барон Старк:
на что бы им так себе показывать?» — 282, «Сильберстень: кто
их тайну ведать может?» — 283).
Спор незавершим. Каждый довод рождает контрдоводы, а
окончательное решение упирается в невозможность проник¬
нуть в сферу невидимого, невыраженного, неуловимого. Даже
барон Форьер с его упрощенным, прямолинейным и негативным
отношением к женщине, в своей аргументации использует все
тот же прием, опирающийся на отсутствие прямых доказа¬
тельств. «Да, господин Сильберстень,— отвечает он своим оп¬
понентам на очередные оправдания женщин,— правду говориш,
да и верить нечему, понеже никакая блядь тебе репорту о сво¬
их делах не принашивала. И впредь не надейся» — 283).
Для каждого из участников спора аксиоматично рассмотре¬
ние женщины как бы в двух ее измерениях, в двух ипостасях:
в плане внешних, бытовых проявлений и в плане внутренних
побуждений, стимулов, целей. Соотношение этих двух планов
89	Моисеева Г. Н. Указ. соч. С. 109.
53

в женщине видится по-разному каждой из спорящих сторон.
Барон Форьер в раздвоенности женщины видит проявление
«злости и вредительной язвы» (286), для дворянина Сильберст-
ня, оправдывающего женщин, раздвоенность не несет в себе
ничего предосудительного, не позволяет «порицать ее (женщи¬
ну.— Н. Н.) безвинно». «Извольте рассудить первое: всякой
той жене рад, ежели которая умеет приятно встретить, угостить
и проводить. Я надеюсь ласковой жены привет и умильные
взоры, которые пристойны, к постоянству их. Ежели станет ве¬
селить, что в приятности оставя на то взирати будет (...). И то
назвати надобно молодою, а не так злословить, как от вас
слышу» (280). Но как бы ни были различны точки зрения спо¬
рящих, показательно их общее признание двуплановости жен¬
щины, существующей и в сфере внешних проявлений, и в сфе¬
ре внутренних побуждений. Для всех участников спора харак¬
терно употребление слов «политика», «политичный» примени¬
тельно к женщине и в значениях «уклончивый образ действия,
умный, ловкий, хитрый, скрытный, тонкий, обходительный» (в
зависимости от контекста).
Однако неоднозначность, двуплановость, расхождение внут¬
ренних побуждений и внешних проявлений не являются иск¬
лючительной особенностью женщины. В рассуждениях трех
кавалеров явственно ощущается признание и за мужчиной
тех же качеств.
Барон Форьер, возражая дворянину Сильберстеню, выдви¬
нувшему тезис о естественности знаков внимания женщинам, о
любви, которой никто не может противостоять потому, «что на¬
туре противится не может» (284), в своей реплике отстаивает
обратное, раскрывая свое понимание двойственности мужской
натуры: «...мы все любим для одного веселия. А чтоб лучше
всего света ея ставить, и подумать мерско! Разве которой ток¬
мо единым видом делает и тем блядь свою обманывает, чтоб
она больше по нем сохла, а прямым сердцем любить у него и
во уме не было, да и нельзя. Подумай и сам рассуди: кого лю¬
бить и для чего?» (285). Оправдывая женщину, бросая упрек
мужчинам, Сильберстень обнаруживает в них все ту же двой¬
ственность, оцененную им как преступную лживость: «Не она,
но вы виноваты! Почто всегда перед ними уничижаетесь, ска¬
жите себя им якобы от сердца всякому добра желаете, и хра¬
нителями чести их называетесь, а потом понырством своим
приводите в позор. Они же, бедные, не весьма в рассуждении
далека, поверя ласканию вашему, отдаются во охранение вам.
А вы, яко волки, не только от прочих охраняете, но и сами не¬
брежение и посмеяние оставляете» (281).
54

Двойственность, двуплановость человека — вот, что откры¬
лось участникам спора, трем кавалерам, а вместе с ними и ав¬
тору «Гистории об Александре». Это новое знание потянуло за
собой новые, неизвестные ранее проблемы. Печать своеобраз¬
ной разобщенности, несоединимости лежит на отношениях меж¬
ду людьми. Область непосредственных, жизненных, видимых
контактов ощущается ложной, наигранной, по вине ли «злых
жен» или «непостоянства» мужчин (участники спора решают
это по-разному). Внутреннее, истинное в человеке чуждо пря¬
мым контактам, потому что оно скрыто, непостижимо для дру¬
гих («кто их тайну ведать может?»). Такое открытие внутрен¬
него человека, разрушение внешних связей между людьми и,
как следствие, нарушение прямых контактов между ними ощу¬
щается не только в разговоре трех кавалеров, но во всей «Ги¬
стории» в делом. Она буквально вся пронизана таким понима¬
нием человека и человеческих отношений.
Давно замечено, что повесть об Александре, преимущест¬
венно вторая ее часть, в центре внимания которой оказались
отношения Александра с Тирой, испытала заметное влияние
переводного рыцарского романа «О Петре Златых Ключей»90.
Исследователи справедливо отмечают совпадение отдельных
мотивов в обоих произведениях: героини одинаково следуют за
своими возлюбленными в дом их родителей, одинаково требу¬
ют от героев клятвы в сохранении их девической чести. В обеих
повестях во время пути герои теряют друг друга и, спустя дли¬
тельное время, вновь соединяются. Наконец, обе повести в сво¬
ем начале упоминают о кольцах, которые матери героев вру¬
чают им в момент разлуки строгим предписанием не расста¬
ваться с ними, и оба героя дарят их своим возлюбленным.
Наряду с этими совпадениями в двух повестях исследова¬
тели, как правило, указывают и на заметные расхождения меж¬
ду ними. Однако эти наблюдения поверхностны и касаются
лишь самой внешней, событийной стороны. На самом деле рас¬
хождения глубже, существеннее, носят концептуальный харак¬
тер. Присмотримся к этим произведениям внимательнее.
Мир, в котором живут Петр и Магилена, необыкновенно
гармоничен, сбалансирован, уравновешен. Он весь «просвечи¬
вается», в нем нельзя скрыться, затаиться. Всякая тайна, злой
умысел здесь обречены на провал, разоблачение. Герой, ока¬
завшись один на один со своей возлюбленной, к тому же спя¬
90	Калинович М. Я. «История об Александре, российском дворянине» и
«Повесть о Петре Златых Ключей» // Филологический сборник. Киев. 1956.
№ 8. С. 177—193.
55

щей, забыв о своих клятвах, пытается тайно ее обесчестить. Но
непременно появляются обстоятельства, почти фантастиче¬
ские, которые мешают этому, заставляют героев немедленно
расстаться. Проснувшаяся после этого, героиня не знает о при¬
чинах исчезновения возлюбленного, но в ее поле зрения не¬
пременно попадают какие-то детали, которые позволяют ей
точно определить, что его исчезновение вызвано не изменой ей,
а совсем иными причинами. Герои располагают друг о друге
довольно полными знаниями. Казалось бы, героиня не должна,
не может не знать о высоком происхождении героя, но она чув¬
ствует это и с поразительной точностью. Незнание героев друг
о друге временно и лишь частично. Оно непременно стремится
к своему восполнению. Не случайно повесть специально оста¬
навливается на рассказе героя своей возлюбленной о его прик¬
лючениях во время разлуки, т. е. о том, чего она не знала впол¬
не. Отношения между персонажами основаны на полном, ис¬
черпывающем знании друг о друге и о своих чувствах друг
к другу.
При всех отмеченных выше сюжетных совпадениях мир от¬
ношений Тиры и Александра, а также окружающих их персо¬
нажей строится на совершенно иных принципах. Это мир не¬
преодолимого незнания героев друг о друге, порой патологиче¬
ского незнания, превращающегося в элементарное невидение.
Мстя за смерть Александра и не узнавая его под рыцар¬
скими доспехами, Тигранор многократно сталкивается в по¬
единке с самим же Александром. В поисках Тиры Александр
останавливается перед спящим рыцарем и, не дождавшись его
пробуждения, уезжает, так и не узнав под рыцарскими доспе¬
хами свою возлюбленную. Точно так же и Тира после ее осво¬
бождения от разбойного нападения узнает в одном из своих
освободителей Тигранора, но не узнает стоящего рядом Алек¬
сандра.
Интересно то, что герои сами чрезвычайно озабочены тем,
чтобы их не видели и не узнавали. Александр, узнав под ры¬
царскими доспехами свою возлюбленную, не стремится сразу
открыться ей. Он медлит, наблюдает за ней со стороны, скры¬
вает свое имя. Когда «малтийские» кавалеры поднялись про¬
тив английского короля с тем, чтобы освободить заключенного
в тюрьме Александра, последний, предварительно бежав из
заключения, не узнанный никем, принимает участие в этом по¬
ходе, совсем не стремясь открыться. Когда же после победы
настоящее имя его открылось, Александр сожалеет об этом:
«И пришел Александр на квартиру свою в размышлении бысть,
и рече в себе: «Не добро учинил есмь, что о себе объявил и
56

будут меня все знать». Того ради зделал черные латы под зна¬
ком «Сетования» и тайно от малтийских кавалеров уехал»
(265).
Тира также скрывает свое истинное имя, пребывая в услу¬
жении у пасторши. Когда обстоятельства заставляют ее рас¬
крыться перед своей хозяйкой, она просит, «чтоб никто о сем
не ведал» (265).
История Тиры и Александра превращена в историю перма¬
нентных встреч и расставаний, ошибок, неузнаваний, переоде¬
ваний. Автор, кажется, и соединяет их единственно для того,
чтобы вновь дать пережить горечь расставания, подводит их
близко друг к другу, чтобы вновь разыграть сцену неузнава-
ния. Мир, созданный им,— это мир тотальной, непреодолимой
разъединенности людей. Герой и гибнет неожиданно, нелепо в
конце произведения только потому, что окончательное соеди¬
нение его с возлюбленной противоречит каким-то законам ми¬
ра, в котором они пребывают. Соединение их оказывается не¬
возможным даже в гробу.
Но не только неузнавание, разделенность расстояниями ста¬
новится непреодолимой преградой между людьми. Герои, на¬
ходясь рядом, разговаривая друг с другом, остаются разобщен¬
ными, изолированными друг от друга. Недоверие, недосказан¬
ность, недоумение, тайный умысел становятся камнем преткно¬
вения в их отношениях.
Получив ответ на свое любовное письмо от Елеоноры, из
которого он заключает о ее «несклонности» к себе, Александр
«претворил себе, якобы изумленный стался» (218). Узнав о
его потрясении, Елеонора, «хотя и сожалела, но объявить ему
запретила, ибо желание ее было чтоб познать ковалерское
сердце, сколь противу женского крепко» (218). Не подозревая
о ее истинных намерениях, Александр заболевает, впадает в
«горячку» («И по многом ево, Александром, сумнении прииде
на него жестокая горячка» — 219). Погружена в печаль и Еле¬
онора. Она раскрывается в своей искренней любви к Алек¬
сандру, но пока только перед читателем. Александр по-преж¬
нему остается в неведении.
Герой, вылечившись от болезни, произносит страстный мо¬
нолог, раскрывающий бессмысленность, ненужность его уси¬
лий: «Безумен аз естьмь! Колико дней проводил втуне ради не¬
годной любви женской...» (221). Это могло бы стать толчком
к новым действиям, изменению в поведении и в самой жизни
героя, но только в том случае, если б мы имели дело с пре¬
дельно цельной фигурой персонажа, у которого слово, дело и
помыслы не расходятся, пребывают в абсолютном единстве,
57

взаимозаменяемы в силу своего полного совпадения. Но Алек¬
сандр сделан иначе, он сложнее, и в этом сразу же после его
монолога автор повести убеждает своим небольшим уточнени¬
ем: «Однако желание конца амура зрети преодолело...» (221).
Заметим, не страсть, не любовь, через которую он впал в «же¬
стокую горячку», и даже не желание мести и не чувства че¬
ловека, переживающего всю ситуацию как бы изнутри, а лю¬
бопытство почти стороннего хладнокровного наблюдателя.
В конце концов герои признаются во взаимной любви, но
и после этого между ними остается какая-то недосказанность,
недоверчивость, отчужденность.
При первом тайном любовном свидании Елеонора бросает¬
ся к Александру с поцелуями, со страстными словами любви,
чего он так долго и мучительно добивался, но автор дополня¬
ет сцену выразительным штрихом: «Александру скучно было
настоящего ожидати» (225).
Появляется новый персонаж, дочь генерала Дитриха Гей-
денпистола Гедвиг-Доротея. В своем письме к Александру она
объявляет о своей любви к нему и просит ради нее забыть не¬
достойную Елеонору. Герой же вместо решительного ответа
находится в размышлении: «щастие или нещастие ис того бы-
ти может ему» (226). Вновь некоторая отстраненность, холод¬
ная рассудочность, оценка ситуации как бы находящимся вне
ее. Елеонора, узнав от Александра о письме Гедвиг-Доротеи,
по-прежнему сохраняет недоверие к своему возлюбленному,
что-то недоговаривает ему. Она «сожалела сердцем своим, что
Александру по граду дала волю ездить ... но Александру знать
того не дала» (227).
Пропасть отчуждения сохраняется между героями до са¬
мой смерти Елеоноры. Каждая новая сцена по-прежнему раз¬
вивает атмосферу напряженной недоверчивости между ними.
Отношения между людьми не исчерпываются их непосред¬
ственными видимыми контактами. Почти каждый из персона¬
жей повести несет в себе нечто невидимое его партнерами и
не всегда очевидное даже для читателя. Человек предстает
объемным, обретает некоторую психологическую глубину, во
всяком случае не исчерпывается своими действиями.
«Невидимая глубина» партнеров ощущается и самими пер¬
сонажами повести, а в своих действиях они руководствуются
этими ощущениями. На первое любовное письмо Александра
Тира отвечает решительным отказом и угрозами за «дерзость
нанести смертную рану». Но Александр чувствует, что в этом
ответе далеко не полная правда. Он рассуждает: «Ежели бы
ей со мною немилость зделать, то б ныне учинила. Того ра¬
58

ди еще к ней письмо пошлю, и что зделается, да будет со
мною» (249). Герой как будто «прощупывает» своего парт¬
нера, за внешними действиями, ответами пытается рассмот¬
реть глубинное, сокрытое.
Несколько раз Гедвиг-Доротея пишет письма к Александ¬
ру, добиваясь его любви, но получает все один и тот же ка¬
тегорический ответ: «...имя мое забуди». В этом сказывается
не только упрямство одержимой женщины. Она ищет «ключ
любви Александровой», т. е. пытается познать, «прощупывает»
его, оказывая на него эмоциональное воздействие, приводя
различные аргументы. Сначала она стремится противопоста¬
вить себя Елеоноре, развенчивая соперницу, указывая на со¬
словное неравенство: «Неужель ты пасторскую дочь со мною
сровняеш?» (230). Когда этот ход оказался неудачным, Гед-
виг-Доротея избирает новую тактику. В очередном письме она
уже не упоминает о Елеоноре и взывает лишь к чувству со¬
страдания Александра к ее отчаянному положению. В послед¬
нем же письме, написанном после смерти Елеоноры, она уже
отождествляет себя со своей соперницей: «Знатно, что со
мною тож чинишь, что и Елеоноре случилося...» (237).
Это письмо подействовало на Александра. Он приглашает
к себе Гедвиг-Доротею, но любовь между ними не состоялась,
поскольку «...великое разньство было между Елеонорою и
Гедвиг, ибо Александр Елеонору мертву паче, нежели Гедвиг-
Доротею живу любил» (238).
Дочь генерала Дитриха так и не нашла «ключа любви
Александровой», не разгадала его. Но в повести это не толь¬
ко ее судьба. Елеонора не разгадала истинной (даже несмот¬
ря на вынужденную измену) любви к ней Александра. И
Александру многое осталось неизвестным ни в Елеоноре, ни в
Гедвиг-Доротее.
Внутренний мир каждого из действующих лиц непроницаем
для другого, непознаваем им до конца. Но именно он состав¬
ляет область главных принципиальных интересов в повести.
Важно не то, что произошло с тем или иным персонажем, а
что происходит в нем. В этой связи показательно нарочитое
стремление автора (порой педантичное) учитывать различные
точки зрения персонажей повести на одно и то же описыва¬
емое событие.
Вот, например, сцена похорон Елеоноры... Как все осталь¬
ные, она дана с объективной точки зрения, с точки зрения
стороннего наблюдателя (автора). В описании происходящего
эта позиция господствующая, а иначе и быть не могло в пер¬
вой трети XVIII века. Вместе с тем она дана с учетом того
59

обстоятельства, что сцену наблюдает не только автор и мы
(читатели), но и ее участники (изнутри). Причем их виде¬
ние и оценка происходящего существенно различаются. На
гробу своей возлюбленной Александр пишет буквы «В:П:Е:А:
Р:У:Г:Д». Для него это значит: «В верности: Пострадала:
Елеонора: Александра: Ради: Ухищрением: Гедвиг: Доротеи»
(235). Для отца Елеоноры и окружающих это не означает ре¬
шительно ничего. Александр, участвуя в похоронах, отдает
дань любви Елеоноре, в какой-то степени искупая свою вину,
выполняя волю усопшей. Отец Елеоноры, не зная об их истин¬
ных отношениях с Александром, воспринимает все происходя¬
щее как проявление бескорыстного «благодарения» со сторо¬
ны российского кавалера.
При прощании Елеонора просила своего возлюбленного:
«...погреби тело мое своими руками» (234). Александр испол¬
няет ее волю. Но вот что увидел пастор, отец Елеоноры: «А
как стали погребати, тогда Александр говорил: «Не стыдно
кавалеру такую изрядную девицу своими руками засыпати».
И взяв заступ, никого к тому не допуская, своими руками мо¬
гилу сравнял. Пастор, виде Александрово к дочери своей
последнее благодарение, поревновал доброту сердцу ево и по¬
звал ево к себе» (236). В описание происходящего включена
точка зрения пастора, но его видение не полное, далеко от
объективного положения дел. Видимое и действительное не
совпадают. Автор дает нам возможность рассмотреть сцену с
точки зрения пастора и понять ее с точки зрения Александра.
Рассмотрим сцену размолвки между Елеонорой и Алек¬
сандром, которая также дана с учетом позиций каждого из
ее участников. Встреча героя с Гедвиг-Доротеей, его неволь¬
ная измена Елеоноре последней не известны. Но вот Елеоно¬
ра, не дождавшись Александра, приходит к нему сама и за¬
стает его спящим после свидания с Гедвиг-Доротеей. В по¬
вествование включена позиция Елеоноры. Вот что она увиде¬
ла: «Александр же проснулся и со сна не разумел, что Елео¬
нора подле ево, рече громко: «Любезная моя Гедвиг-Доротея,
опасен я тебе. Да не учиниши Александра со Елеонорою в
распре, иди в дом свой, а я пойду к Елеоноре» (229). После
этого Елеонора произнесла полный отчаяния монолог, поки¬
нула покои Александра, но все это так и осталось вне созна¬
ния героя, не увидено им. Автор спешит отметить, что после
ее ухода Александр «наче размышляти, кто с ним лежал на
постели. И в великом сумнении быв» (230).
Для чего потребовалось в «Гистории» это нарочитое под¬
черкивание разности позиций действующих персонажей, под¬
60

черкивание неполноты знания, понимания, видения происходя¬
щего как пастором, отцом Елеоноры, так и Александром? Во
всяком случае объяснить это необходимостью развития дейст¬
вия невозможно.
В более ранней по времени создания повести о «Фроле
Скобееве» ряд персонажей также отличаются неполнотой зна¬
ния, видения происходящего. Но здесь это совершенно опре¬
деленно обусловлено логикой развития действия, логикой по¬
строения сюжета. Если бы Аннушка знала, что за девичьим
нарядом скрывается ее будущий супруг Фрол Скобеев, ее отец,
столник Нардын Нащекин, знал, что карета, в которой уеха¬
ла его дочь, прислана вовсе не его сестрой-монахиней, а стол¬
ник Ловчиков знал, для каких целей он предоставляет свою
карету Фролу, то повесть е авантюрным сюжетом просто бы
не состоялась. Незнание, невидение этих персонажей входит в
развитие скщетного действия как его обязательный компонент.
Совсем иная функция неполноты знания персонажей о про¬
исходящем в «Гистории о российском кавалере Александре».
Знание или незнание пастора об истинных отношениях героя
с его дочерью в момент ее похорон (а раньше он не фигури¬
рует в повести) никак не влияет ни на развитие действия, ни
на судьбу героя, который следом после этого уезжает в Па¬
риж и больше никогда не вернется в Лиль. Также может быть
оценено и невидение Александра в сцене с Елеонорой. Все это
необходимо автору лишь для того, чтобы оттенить, обозначить
в своих героях некий второй план, мир их внутренних пере¬
живаний, мыслей, намерений.
Чтобы понять этот своеобразный художественный прием
автора «Гистории», необходимо ощутить его литературную по¬
зицию, обусловленную временем, эпохой, в которую он созда¬
ет, границы его художественных возможностей, когда прямое,
непосредственное проникновение во внутренний мир героя еще
не обеспечено рядом художественных открытий (внутренний
монолог, внутренняя речь) и не оправдано психологически ни
для писателя, ни для читателя.
Это, конечно, не значит, что в сферу изображения в по¬
вествовательной литературе вообще никогда до XVIII века не
попадало то, что может быть отнесено к внутреннему миру
человека. Но вместе с тем он давался как бы в одной плос¬
кости с внешним миром. Авторы не ощущали и не стреми¬
лись передать границу между внешним и внутренним миром
человека. Изображаемый ими мир представлялся всегда в
одной плоскости, с одной единственной позиции, с позиции
внешнего по отношению к нему наблюдателя.
61

Показателен в этом плане способ передачи видения герою
во сне богородицы в одном из лучших произведений второй
половины XVII века «Повести о Савве Грудцыне». Видение
это недоступно стороннему наблюдателю и поэтому дано нам
следующим образом: «Бысть же месяца июля в 1 день юно¬
ша оный необычно от беса умучен бысть. Абие заспав мало
и во сне, якобы на яве, начат глаголяти, изливая слезы изо
смежных очей своих аще рече: «О, всемилостивая госпоже
царице и богородице, помилуй, не солжу обо все, царице, не
солжу, но исполню, елико обещался ти»91. Это — отрывок ре¬
чи героя, обращенной к богородице, который он произнес во
сне и который можно было услышать со стороны, как бы
склонившись над постелью больного. В дальнейшем Савва
рассказывает сотнику все содержание сна. Таким образом,
весь сон передан с позиции стороннего наблюдателя, другой
позиции в повести просто нет, ее нет во всей повествователь¬
ной литературе того времени.
Вернемся к упомянутым выше эпизодам «Гистории о рос¬
сийском кавалере Александре». Герой произведения в эпизоде
похорон Елеоноры представлен нам с объективной точки зре¬
ния, с точки зрения повествователя.
Эта позиция позволяет нам увидеть как бы в единой плос¬
кости, что и ради чего делает в данной сцене герой. Вместе
с тем мы ощущаем позицию пастора, отца Елеоноры, которо¬
му доступны лишь внешние проявления Александра в данном
эпизоде (прислал гроб, собственноручно зарыл могилу Елео¬
норы и т. д.). Разница между объективной точкой зрения (по¬
вествователя) и субъективной (пастора) в рамках одного эпи¬
зода и позволяет нам ощутить в образе героя сферу внутрен¬
него (скрытого) и внешнего (видимого), ощутить границу
между этими сферами. Ради этого и введен в сцену новый
персонаж, отец Елеоноры, в котором не было необходимости
в предшествующей части повести и который никогда не поя¬
вится в дальнейшем.
В сцене разлада героя с Елеонорой «невидение» Александ¬
ром происходящего необходимо автору для тех же целей —
обозначить в персонаже второй план, только в данном случае
в Елеоноре. Елеонора, узнав об измене Александра, произно¬
сит, как уже было отмечено, страстный монолог. Она потря¬
сена «непостоянством ковалерским» и «свирепством» соперни¬
цы Гедвиг-Доротеи (229). По замыслу, по своей функции этот
91	Изборник. Сборник произведений литературы древней Руси. М., 1969.
С. 623.
62

монолог должен был предстать перед читателем как внутрен¬
ний монолог. Но сложность состояла в том, что в современ¬
ном его понимании внутреннего монолога в первой трети
XVIII века быть не могло. Для того, чтобы автор имел воз¬
можность воспроизвести монолог в повести, героиня должна
была произнести его вслух. Но для сохранения значения сло¬
ва, идущего изнутри героини и не предназначенного для
восприятия партнером, Александр должен был как бы отсут¬
ствовать на время в этой сцене: он ничего не видит, не слы¬
шит, не понимает, точнее говоря, видит не то, что происходит
на самом деле. Использован известный театральный прием,
когда речь одного из персонажей слышна лишь зрителям, но
не другим участникам сцены. Кстати, этот прием уже хорошо
знаком читателям «Гистории» по современным им театраль¬
ным постановкам92 и пришел в повесть, по-видимому, из теат¬
ральной практики.
Показателен один из завершающих эпизодов «Гистории» —
эпизод смерти Александра. Об этом событии сообщается чи¬
тателю дважды. Первый раз с совершенно объективной точки
зрения (автора) бесстрастно рассказано о том, что после
своей встречи Александр, Тира и Владимир возвращаются до¬
мой в Россию. Остановившись на некоторое время у моря,
Александр с Владимиром пошли купаться, а Тира осталась
кормить коней. «Тогда Алекесандр со Владимиром пошли в
море мытися. И как в воду сошли, абие жестокой вихор на
море стал, и так сильно ударил, что великие волны воздвиг
и Александра со Владимиром от берегу во глубину море от¬
торгнул, и тако чрез великую силу возмог Владимир до бере¬
гу едва доплыть, и возляже на оном, яко мертв. Александр,
между волнами утомясь, дну морскому предался, и такое бед-
не скончался» (288). Далее, как становится ясно из повество¬
вания, тело Алекесандра было выброшено на берег далеко от
того места, где находилась Тира, уже обнаружившая исчезно¬
вение своего возлюбленного и его спутника.
Теперь все это, изложенное с точки зрения объективного
повествователя, должно быть прочувствовано нами через вос¬
приятие героини повести, чтобы ощутить, проникнуть в ее
внутреннее состояние. Несмотря на довольно большой объем,
приведем отрывок полностью: «По истерянии многих слез Ти¬
ра, сев на лошадь, а на другую взяла и положила платье, по¬
ехала берегом далее, где немного по берегу ездя в великом
92	Тихонравов Е. С. Русские драматические произведения 1672—1725.
Т. 1. Спб, 1874. С. 159.
63

недоумении увидела на берегу моря лежащего человека,
избавлявшагося от потопления морского. Что ж ее во ужас и
радость приводила чая быть любезному своему Александру!
Что же ее печалило, что ежели она его не найдет в мертвых,
то обещает смерть себе получить. Однако ж, как ближе при¬
ехала, вдруг увидела, что это Владимир, Александров брат,
который лежит в беспамятстве. Она тут, сошед с лошади, да¬
вала ему всевозможную помощь. Однако ж Владимир по из¬
бавлении воды морской в чувствование ума совершенаго при-
шед. Тогда Тира Владимира вопросила: «Где Александр?» И
он отвещал: «Не вем жив, не вем море поглотило, и я едва
спасся». Тогда Владимир, встав, оделся, и поехали Александ¬
ра искати. И в третий день обретоша его на песку мертва,
изверженна морем. Тогда Тира с коня верзеся на землю и
долгое время молча лежаще и помалу глас испускати начат»
(289).
Отрывок этот просто удивителен. Автор здесь не только
стремится передать внутреннее состояние героини, ему удает¬
ся показать некоторое движение чувств Тиры от смутной, сом¬
нительной надежды до отчаяния, т. е. сделать то, что станет
вполне возможным и спустя несколько десятилетий превратит¬
ся в сознательную установку в русской литературе в творче¬
стве сентименталистов.
Плач Тиры, последовавший после приведенного отрывка,
дан в повести в стихотворной форме и приведен в списках с
соблюдением строчного деления. Это не противоречит общему
характеру изложения событий в повести, где герои многократ¬
но исполняют арии наедине с собой или со своими возлюб¬
ленными. Удивительно же то, что последовавшие за этим сло¬
ва «от автора» даны тоже рифмованным стихом, который в
тексте не выделен графически и записан без соблюдения
строчного деления. Данный отрывок должен был бы записан
так:
И изрече си, пад на меч, сама себя поразила,
и тело Александрово кровию своею обагрила.
И купно прекрасная Тира с любезным ляже,
ныне в земле имут общую ложу (292).
Возникает несколько вопросов: почему эти авторские слова
в отличие от других переданы стихом; с какой временной по¬
зиции сообщается нам о случившемся; откуда взялось это «ны¬
не» в последней строке, что это за время по отношению к
изображенному? По-видимому, это «ныне» должно совпадать
с моментом повествования. Однако это не совсем так. Неоп¬
64

ределенность «временной позиции» усилена тем, что последняя
из приведенных строк, несколько как будто опережая непо¬
средственное изображение событий, вместе с тем заметно иска¬
жает их. Далее в прозаической форме последует повествова¬
ние о том, как Владимир соединит два тела, Елеоноры и
Александра, и погребет их вместе «на верху горы при край
моря лежащей» (292). Это тот самый момент, когда они обре¬
тают «общее ложе». Но, как покажет последующее повество¬
вание, ненадолго, поскольку появившаяся следом Гедвиг-До¬
ротея сначала разлучит «вырвав» из гроба тело Елеоноры, а
затем, после своей смерти, разделит это «общее ложе» и с
Александром, и с Елеонорою. При таком раскладе строка «ны¬
не в земле имут общую ложу» может быть соотнесена толь¬
ко с моментом первого погребения тел Александра и Елеоно¬
ры и примыкающего к нему временного отрезка.
Но предположение о возможности повествователя мгновен¬
но изменять свою личную временную позицию при освещении
событий представляется невероятным, особенно применительно
к литературе первой трети XVIII века. Не понятна сама не¬
обходимость в повести опережать непосредственное изображе¬
ние событий и делать это в стихотворной форме, т. е. отлич¬
ной от последующей части повести.
Объяснение, как нам кажется, следует искать в той самой
смене точек зрения, которую постоянно стремится учитывать
автор повести. Переход от стиха к прозе совпадает здесь с
переходом от повествования, учитывающего (вбирающего в
себя) точку зрения Тиры к сугубо объективному повествова¬
нию. Самоубийство Тиры и обретение ею «общего ложа» с воз¬
любленным дано в приведенных четырех строках как бы че¬
рез сознание героини: это она, желая обрести общее ложе с
Александром, идет на самоубийство, это мир ее внутренних
целей, намерений, желаний. Вот почему приведенные четыре
строки даны в том же стилевом ключе, что предшествующий
плач Тиры, и также исполнены в стихах. Вместе с тем ника¬
кого опережения событий в объективном повествовании не
происходит, налицо смена внешней и внутренней точек зре¬
ния, стремление обозначить внутреннего и внешнего человека.
Необходимо отметить, что это не единственный случай в
повести, когда для передачи внутреннего и внешнего мира че¬
ловека автор использует различные стилистические пласты,
различные формальные приемы. В повести довольно отчетливо
наблюдается тенденция обращения персонажей к виршам в
тех случаях, когда они раскрываются в своих глубинных чув¬
ствах, намерениях, тогда, когда перед нами предстает внут¬
5 Зак. 678	65

ренний мир человека. Это многочисленные арии, плачи геро¬
ев. Любопытно, что и наиболее искренние, откровенные, не¬
прикрытые недоверием, обоюдной настороженностью участни¬
ков диалоги тоже представлены в повести в стихотворной фор¬
ме. Таким дан в повести разговор Александра с умирающей
Елеонорой93.
Александр:
«Первая и последняя возлюбленица
и надежда моя оставляет,
Красота Елеоиорина в высоту отлетает:
Чему буду тогда я, бедный, веселится,
Когда сердце во мне смутится!...» (232).
Елеонора:
«О лстивый язык! Почто мя в болэзии смущаеш!
Знаю, что из фундамента сердце рыдает
Надежда твоя всегда при тебе будет,
ежели смерть меня взяти не забудет...» (232).
Одновременно с этим многочисленные письма, которыми
обмениваются персонажи, почти всегда неискренни, они явле¬
ние исключительно внешнего мира, способ испытания партне¬
ра при сокрытии своего, истинного, внутреннего. Таким обра¬
зом, различные речевые формы, которые используют персона¬
жи повести, выполняют в ней строго определенные функции:
они призваны наряду с прочим различать в человеке мир
внутренний и внешний. Эта их функция настолько устойчива,
что порой заставляет персонажей совершать не вполне оправ¬
данные поступки. Например, Владимир, желая «спознатся» с
Марией-Елизабет, пишет ей письмо и передает его собствен¬
норучно. «И пришед к ней, писмо оное персонално вручил, ко¬
торое она прочла и, прочитав оное писмо, изодрала. И наутре
з девкою прислала ко мне писмо, в котором пишет тако...»
(243).
В этом эпизоде обессмысленно само назначение письма.
При непосредственном контакте герои могли обменяться реча¬
ми. Однако, как уже отмечалось, речевая форма в повести не¬
сет на себе дополнительную смысловую нагрузку, от которой
автор «Гистории» отказаться в данном эпизоде не мог.
Таким образом, в «Гистории о российском кавалере Алек¬
сандре» наблюдается заметное смещение интересов автора в
93	Здесь мы приводим реплики героев с соблюдением строчного деления.
В списках же повести этот принцип не соблюдается, реплики даны сплош¬
ным текстом.
66

сферу «внутреннего человека» в ее новом понимании, в соот¬
ветствии с процессом секуляризации. Причем говорить об
изображении внутреннего мира героя пока еще преждевремен¬
но. Для достижения этого автору «Гистории» потребовалось
бы значительное расширение арсенала художественных средств,
обеспечивающих новые изобразительные возможности. Этого
пока в русской литературе первой трети XVIII века нет. Од¬
нако открытие, обнаружение литературой «внутреннего мира
человека», отличного от его внешних проявлений, уже состоя¬
лось. Собственно говоря, это «отличие» внутреннего и внешне¬
го человека и занимает более всего автора «Гистории». Он
стремится поставить героя в такие ситуации и увидеть его с
такого ракурса, чтобы в нем хоть как-то просвечивался вто¬
рой план, его внутренний мир. Не всегда бывает обязательно
само раскрытие мира внутренних целей, побуждений, замыс¬
лов героя, обязательно лишь ощущение этого второго плана,
понимание его неадекватности внешним проявлениям героя.
Исторически обусловленная ограниченность повествова¬
тельных возможностей затрудняла автору раскрытие внутрен¬
него человека. Отсюда нарочитое стремление восполнить это
всевозможными внешними эффектами: скрытность, недовер¬
чивость героев, неполнота их знаний о происходящем; педан¬
тичный учет того, что мог, а чего не мог знать герой в той
или иной ситуации, использование различных формальных,
стилистических приемов для обозначения внутренней речи и
речи, рассчитанной на восприятие другим персонажем. Все это
способствовало разграничению в сознании читателя внутрен¬
него и внешнего человека, рождало понимание разности меж¬
ду внешним поведением и внутренним миром персонажей. В
достижении этого автор «Гистории» заметно преуспел по срав¬
нению со своими предшественниками и, отчасти, современни¬
ками. Многие «странности», отмеченные комментаторами и
исследователями в повести, некоторая нелогичность в разви¬
тии сюжета, «неувязки» объясняются стремлением автора по¬
казать двойственность человека.
С этих позиций, например, объяснима случайная, неоправ¬
данная смерть героя, прошедшего сложную, наполненную
опасностями жизнь и утонувшего во время купания, тогда,
когда счастливый исход злоключений Тиры и Александра ка¬
зался столь близким и неизбежным. Однако счастливое состо¬
яние героев, их полное взаимопонимание, совпадение их уст¬
ремлений бесплодно для автора повести с его установкой за¬
глянуть во внутренний мир персонажей, раскрыть двойствен¬
ность человеческой натуры. Использованные им принципы
5*	67

изображения требовали обязательного недопонимания, разоб¬
щенности, неполноты знания героев друг о друге. Счастливый
конец значил для него упростить своих персонажей, потерять
в них некую психологическую глубину, утратить ощущение их
неоднозначности. Вероятно, поэтому автор решается на тра¬
гический конец, несмотря на то, что он предстает в повести
слабо мотивированным, ощущается нелогичным на фоне пред¬
шествующей литературной традиции.
Открытие двуплановости человека — черта временная, ха¬
рактерная для многих литературных произведений, хотя про¬
является в них с разной степенью очевидности. Заметна она
и в драматургии. Во всяком случае, наблюдения А. С. Деми¬
на над драматургией интересующего нас периода, его заклю¬
чения о «неконтактности», «недоверчивости», «скрытности» ге¬
роев этого времени94, на наш взгляд, пересекаются с тем, что
мы наблюдаем в «Гистории о российском кавалере Александ¬
ре». Интересны под этим углом зрения функциональные изме¬
нения, которые коснулись аллегорических персонажей в дра¬
матургии петровской эпохи.
3.	ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
АЛЛЕГОРИЧЕСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
ПЕТРОВСКОЙ ЭПОХИ
А.	С. Демин, касаясь этой проблемы, в частности, пишет:
«Если в школьных драмах начала XVIII века аллегорические
персонажи действовали где-то в надземном, надчеловеческом
мире, то в пьесах 1720-х гг. происходит их «опущение» на зем¬
лю, их «очеловечивание». У персонажей появляются руки, но¬
ги, колени, голова, глаза, сердце и пр. В них начинает пре¬
обладать земное, светское начало»95.
Причины такой метаморфозы А. С. Демин связывает пре¬
жде всего с прагматической стороной дела, с социальными
явлениями, которые способствовали «некоторому оживлению»
надчеловеческого мира96. В числе этих явлений называются:
94	Демин А. С. Русская литература второй половины XVII — начала
XVIII века. Новые художественные представления о мире, природе, чело¬
веке. М., 1977. С. 254—280.
95	Демин А. С. Эволюция московской школьной драматургии // Пьесы
школьных театров Москвы. Ранняя русская драматургия XVII — первая по¬
ловина XVIII в. М., 1974. С. 36.
96	Демин А. С. Русская литература второй половины XVII — начала
XVIII века. Новые представления о мире, природе и человеке. М., 1977.
С. 228.
68

недовольство церкви нововведениями Петра I и полемика с
ним по этому поводу, что сказалось на школьных драмах, ал¬
легорические персонажи которых в ходе этого как бы «стано¬
вятся участниками человеческой борьбы»97; просветительские
веяния эпохи, которые также потребовали «своеобразной за¬
мены абстрактно-богословского мира окружением, более близ¬
ким человеку»98; «наконец, третьим фактором, менявшим ху¬
дожественные представления о надчеловеческом мире», по
мнению А. С. Демина, «был добровольный или вынужденный
интерес драматургов ко внешнеполитическим проблемам»99.
Не ставя никоим образом под сомнения ни фактические
наблюдения исследователя над текстами школьных драм пет¬
ровской эпохи, ни научное осмысление результатов анализа,
мы хотели предложить некоторые свои наблюдения и рассуж¬
дения, которые, на наш взгляд, лишь отчасти расширяют
представления о характере и направленности эволюции школь¬
ной драмы, эволюции «надчеловеческого мира» аллегорических
персонажей в рассматриваемую эпоху.
Вместе с «оживлением надчеловеческого мира» и «очело¬
вечиванием» аллегорических персонажей, отмеченных А. С. Де¬
миным, в драматургии петровской эпохи позднего периода
наблюдается еще одно весьма существенное изменение — ал¬
легорические персонажи в развитии действия драм играют все
менее и менее существенную роль, их функции все более сужа¬
ются и формализуются.
В «Действии об Есфири», датируемом О. А. Державиной
1722—1724 гг.100, аллегорические персонажи уже непосредст¬
венно не воздействуют на ход событий. Вера, Надежда, Лю¬
бовь, Злоба, Зависть лишь укрепляют в позициях своих про-
тогонистов, придают им уверенность в своих действиях. Но в
самих действиях не участвуют. Их даже нет практически в
тех сценах, в которых наблюдается существенное развитие
событий.
Сначала, после страшного сна, привидевшегося Мардохею,
к нему являются Вера, Надежда, Любовь, убеждающие его
наедине в твердости и спокойствии, обещающие благополуч¬
ный исход. Вера, в частности, говорит:
97	Там же. С. 231.
98	Там же. С. 234.
99	Там же. С. 234.
100	Комментарии // Пьесы столичных и провинциальных театров первой
половины XVIII в. М., 1975. С. 154.
69

«Не бойся, Мардохее, токмо веруй богу,
Будет сна видение тебе в радость многу,
Имея мя, веру к богу, весьма несомненну,
всякую злобу на тя явлю истребленну»101.
Потом, некоторое время спустя, к антагонисту Мардохея
Аману явятся Злоба и Зависть и также наедине будут убе¬
ждать его аналогичным образом:
Злоба. Вскоре потреблю сего, не бойся, Амане,
Мене знай, аз всегда пребуду с ним в бране102.
Такого рода реплики настраивают зрителя, читателя на
ожидание активного участия этих персонажей в развитии со¬
бытий. Однако ничего подобного в Действительности не про¬
исходит. Все они надолго исчезают из поля нашего зрения.
Второй акт откроется сценой, представляющей нам диалог
Славы, Фортуны и Провидения. И накануне развязки Злоба
и Зависть вступят в своеобразный поединок с Провидением и
Величеством. И все. Развитие библейского сюжета о спасе¬
нии от уничтожения богоизбранного народа произойдет фак¬
тически без заметного участия аллегорических персонажей.
Они так и остаются вне основного действия.
Эта особенность достаточно устойчива для драматургии
рассматриваемого периода. Наблюдается она и несколько позд¬
нее. В «Акте о Калеандре и Нионилде» начала 1730-х гг.,
правда, нет столь очевидной «изоляции» аллегорических пер¬
сонажей от определяющих развитие действия сцен, они появ¬
ляются, так сказать, в гуще событий, но их влияние на раз¬
витие действия тем не менее минимально. Аллегорические
персонажи не столько участвуют, сколько наблюдают, дают
советы и предсказывают события. Причем предсказание — до¬
минирующая функция всех представителей надчеловеческого
мира в драме. Наиболее яркая аллегорическая фигура Совесть
непрерывно указывает Целюдору, что его ожидания не сбу¬
дутся и предсказывает действительное развитие событий. Со¬
весть вещает о Полиендре, сыне Целюдора:
«Не так учинитца,
Не будет на троне,
Разум не поможет,
Вскоре переменится,
101	Там же. С. 240.
102	Там же. С. 244.

Но в смертном гробе
Смерть онаго сгложет»103.
Немного позже по поводу приготовлений к женитьбе По-
лиендра: «Не сделаетца оное, не извол и думать. Я тебе со¬
ветую, эй лучше раздумать»104. Некоторое время спустя пред¬
сказания Совести сбываются, она вновь появляется на сцене:
«Ну, Целюдоре, я вить говорила, ответы нелесны ко тебе тво¬
рила, а ты мя не слушал; знай же сие ныне: скоро и ты бу¬
дешь в смертельной године»105. При этом Совесть не оказывает
никакого практического влияния на то, чтобы предсказание
ее сбылись, она лишь каким-то чудесным образом способна
видеть глубоко скрытый, таинственный ход событий. Подобно
ей ведет себя Предуведение, предсказывающее Атигрину
тщетность его попыток выдать Тигрину насильно замуж за
Агралима106. Рассуждение, останавливающее Тигрину от само¬
убийства и предсказывающее ей счастливые перемены107.
Аналогичные функции в драме выполняют античные боги.
Юпитер предсказывает судьбы героев и через посредников
или непосредственно («с неба глаголит») сообщает свои пред¬
сказания заинтересованным персонажам. Ни он, ни кто-либо
из олимпийских богов по-другому практически не участвуют в
судьбах людских. Есть, правда, Купидо, который непрерывно
стреляет в сердце людей из лука, соединяя их любовью. Но
чаще всего он не столько определяет это соединение сердец,
сколько закрепляет формально уже и без него сложившуюся
ситуацию. Когда, например, Полиартес высвобождает из рук
разбойников Тигрину, то естественно, появляется Купидо, ко¬
торый согласно приведенной в драме ремарке «Полиартеса и
Тигрину стърелой уязвъляет»108. Однако этот божественный
акт следует признать совершенно формальным, потому что
двумя страницами выше отношения возлюбленных были уже
предопределены и для читателя (зрителя) и фактически, ког¬
да Полиартес, только увидев Тигрину в руках разбойников,
«глаголет Руилле», своему слуге: «Руилло, с вой скоро сию
отимите и ко мне, не мешкав, ее приведите. Ежель давать не
103	Пьесы любительских театров. Ранняя русская драматургия (XVII —
первая половина XVIII в.). М., 1976. С. 154.
104	Там	же.	С.	156.
105	Там	же.	С.	176.
106	Там	же.	С.	144.
107	Там	же.	С.	146—147.
108	Там	же.	С.	162.
71

станут, побейте до смерти; хощу сию девицу в невесту име-
ти. (Указует на Тигрину) »109.
Такого рода «опоздание» в действиях Купидо практически
в драме повсеместно. Он не действует, как и все персонажи
надчеловеческого мира, не определяет действия, а лишь фор¬
мально присутствует. Вообще в драме 1720-х и отчасти
1730-х гг., там, где появляются аллегорические персонажи, их
участие в развитии событий весьма своеобразно. Они как бы
представители, агенты несколько иного мира, иной сферы —
не мира реального, зримого, вещественного, а мира неявного,
сокрытого, не проявляющего себя со всей очевидностью.
Эта особенность аллегорических персонажей, по всей види¬
мости, «приобретенная», поскольку в самом начале XVIII в.
они проявляют себя несколько иначе.
В драме 1701 г. «Ужасная измена сластолюбивого жития с
прискорбным и нищетным...»110 представители мира земного
проявляют удивительную статичность, постоянство, не несут
в себе никакого заряда, способного стать энергией развития
действия. Пиролюбец непрерывно пребывает в пирах, а Ла¬
зарь — в лишениях. Действие драмы, конечно, нельзя назвать
динамичным, однако, если искать импульсы хоть и вялого, но
все-таки движения сюжета, то их возможно обнаружить толь¬
ко в аллегорических персонажах: в Любви земной, вводящей
в соблазн Пиролюбца, а затем при малейших колебаниях
убеждающей не уходить от пиров; в Милости и Гневе божь¬
ем, в Суде божьем, Истине, Совести, которые решают загроб¬
ную судьбу Пиролюбца и Лазаря, в Смерти, представляющей
чашу с ядом Пиролюбцу и тем определяющей его конец. Ал¬
легорические персонажи здесь, в отличие от драмы несколько
более позднего времени, определяют все, каждый малозамет¬
ный поворот сюжета.
В чем же причина таких перемен, затронувших аллегори¬
ческих персонажей? В ранней школьной драме центр тяже¬
сти действия перенесен в вышний мир, «надчеловеческий», где,
по существу, происходят завязка, развязка и кульминация
действия. Поэтому, вероятно, и человек выступает здесь вне
своей единичности, конкретики. По наблюдениям А. С. Деми¬
на: «Конкретного, единичного человека школьные драмы не
знают (в особенности пьесы на богословско-библейские темы).
Отдельный человек выступает представителем целого челове¬
109	Там же. С. 160.
110	Пьесы школьных театров Москвы. Ранняя русская драматургия
(XVII —первая половина XVIII в.). М., 1974. С. 54—83.
72

честВа, эТо «ёсяк» человек от Адама и «доныне». Об этом в
пьесах напоминается постоянно»111. И далее у А. С. Демина:
«В школьных драмах наблюдается любопытное явление: ког¬
да речь идет о человеке, то не ощущается разница между
единственным числом и множественным, между видовыми по¬
нятиями и родовыми; «Человек» — «люди» — «мир» означают
одно и то же нередко употребляются как синонимы»112.
В драматургии 1720-х гг., вероятно, как следствие всеобъ¬
емлющей секуляризации (обмирщения) русской культуры,
центр тяжести действия переносится определенно в мир чело¬
веческий, земной. Это неизбежно сказывается и на аллегори¬
ческих персонажах, которые, по наблюдению все того же Де¬
мина А. С., претерпевают существенные изменения, они «оче¬
ловечиваются», приближаются к миру земному. Какие же при
этом происходят функциональные изменения аллегорических
персонажей в условиях изменившегося художественного мира
драмы?
Преимущественную сферу деятельности аллегорических
персонажей в драматургии 20 — начала 30-х гг. XVIII века
можно было бы определить так: это все таинственное, неяв¬
ное, неочевидное, скрываемое кем-то или сокрытое от людей
в силу объективных обстоятельств. Вернемся к уже упомяну¬
тому «Акту о Калеандре и Неониде». Здесь не только непре¬
рывные предсказания аллегорических персонажей, которые
они обращают к людям, ставя их в существенную связь с «та¬
инственным» и «сокрытым», но, например, и то обстоятельст¬
во, что они довольно часто в пьесе раскрывают секреты одних
персонажей другим. Полиартес после расставания с Тигриной
и твердой договоренности с ней и с ее отцом Атигрином о
браке приезжает домой и по настоянию отца Целюдора же¬
нится на Диалде. Событие это из числа тех, о которых, по
понятным причинам, Полиартесу нет необходимости спешно
сообщать своей бывшей невесте. Однако тут же появится Вер¬
ность, которая говорит герою следующее: «Что ты, пребездел-
ны, учинил се властно, женился на Диалде истинно напрасно.
Покинул мя, Верность, пременил ты слова, аз же тя сожрати
истинно готова. Всего бо подщуся тебя угрызати, и ниже ма¬
ло аз дам тебе спати. Паду и Тигрине сие возвестити, твое
бо лукавство оной объявити»113. Точно так же вступившее сле¬
111	Демин А. С. Русская литература второй половины XVII — начала
XVIII века. М., 1977. С. 211.
112	Там же. С. 212.
1,3 Пьесы любительских театров... С. 182,
73

дом в диалог Предуведение свою реплику, насыщенную упре¬
ками и безрадостными предсказаниями Полиартесу, заверша¬
ет словами: «А теперь Тигрине иду возвестите, в Трапезонте
граде сие объявити»114.
Несколько позже в «Акте» находим аналогичную ситуацию.
Калеандр, уже соединивший себя любовными обязательствами
с Неонилдой, неожиданно попадает в покой сестры «турецко¬
го салтана» Шнибалды, которая уговаривает его «сотворить с
ним амур». Появившаяся в этот момент аллегорическая фигу¬
ра Чистоты настаивает на том, чтобы Калеандр этого не де¬
лал, вспомнив о Неонилде. Калеандр Чистоту отвергает. Пос¬
ледняя в этой ситуации бросает следующую реплику: «Прощай,
премерски, от тя отхождаю, к Неонилде ныне вскоре прихож-
даю. Скажу про тебя безделника суща, достанетца от иной бе¬
да тебе пуща»115. Таким образом, вновь аллегорический персо¬
наж выступает в качестве посвященного в некие секреты од¬
ного из героев и угрожает раскрыть их другому.
Говоря о функционально близком к аллегорическим персо¬
нажам Купиде, мы отмечали его специфическую особенность в
«Акте о Калеандре и Неонилде». Он, как правило, опаздывает
со своими разящими любовью стрелами. Герои уже приняли,
например, решение о женитьбе, и только после этого появляет¬
ся Купидо со своим без промаха бьющим оружием. Думается,
что это не случайно. Как и все аллегорические персонажи, Ку¬
пидо связан в пьесе не столько с миром действий и ритуалов,
всем очевидных, осязаемых, сколько с миром чувств и страстей,
с миром, сокрытым для соглядатаев, неявным, порой даже
тайным.
С 20-х гг. XVIII века дошли до нас две пьесы «гошпиталь-
ного» театра доктора Бидлоо. Это «Слава российская» и «Сла¬
ва печальная». Современные исследователи видят в этих пьесах
существенный шаг вперед в развитии школьной драматургии.
В числе прочих аллегорических персонажей в действие
включались и такие, как Россия, Персия, Турция, Польша и
Швеция. Сам по себе этот факт не являлся совершенным нов¬
шеством, однако функциональное назначение этих персонажей
было достаточно оригинальным. Различные страны реагирова¬
ли на возрастающую мощь и роль России в современном мире
(«Слава Российская»), на смерть Петра Великого («Слава пе¬
чальная») .
1,4 Там же.
115	Там же. С. 272.
74

Как известно, Россия петровской эпохи — это страна, ак¬
тивно входящая в европейскую политическую жизнь с ее тай¬
ной дипломатией, некоторой недоговоренностью в союзнической
и в целом международной деятельности. Иными словами, в мир,
в котором внешнее, явное поведение тех или иных стран, вовсе
не всегда точно отражало их тайные мнения и намерения.
Аллегорические фигуры различных стран, представшие в
постановке театра Бидлоо, говорили о своих существенных ин¬
тересах и помыслах в отношении России так, как их видели
создатели драмы, Турция при этом выступала с такой прог¬
раммой:
«Хоть Россия сшибла моея луны рога:
Откуду и слава ей возсияла многа,
Будет с мене того, что богатств имею,
Земель, моря, безмерно тем аз богатею,
Нужды нет мне в мире быть с Россией нимало
И у Вас в том, как вижу, разума не стало,
Тотчас пойду прочь, хочу быти днесь в раздоре:
Увидите Турцию в зелном жити споре»116.
У Персии позиция прямо противоположна этой: «Что мно¬
го думать,— заявляет она,— требе мир с Россы имети»117. В
адрес Швеции Персия произносит:
«Билася с Россиею, что ж там поживилась?
Токмо напрасно бедна утрудилась.
Ниже тебе достойну аз судила быти
Того ради изволиш отсюда отплыти»118.
Такого рода реплики вырастают в картину глобального
осмысления действительной расстановки политических сил во¬
круг России с элементами долгосрочного прогноза. Авторы и
постановщики таким образом через аллегорических персонажей
посвящали своих зрителей в тайны международной политики.
Это не столько констатация очевидного, сколько проникновение
за черту явного в мир намерений и устремлений различных
государств. Как видим, и здесь тайное, неявное сопутствует
появлению аллегорических персонажей в драме. Аналогичное
положение дел находим и в других драмах того же периода.
116	Пьесы школьных театров Москвы... С. 269.
117	Там же. С. 270.
118	Там же. С. 273.
75

О своеобразной «изоляции» аллегорических персонажей в
«Действии об Есфири» говорилось выше. Здесь можно указать
еще на одну их любопытную особенность. Они никогда в этой
драме не появляются при сколько-нибудь большом скоплении
земных персонажей-людей. Обычное их участие в действии свя¬
зано со сценами наедине с кем-либо из героев, Мардохеем или
Аманом. Причем появляются они в те моменты, когда герои
рассуждают о предмете, не подлежащем всеобщему разглаше¬
нию. Аллегорические персонажи становятся активными участ¬
никами этих рассуждений, секретность которых специально
оговаривается. В сцене беседы Мардохея с Верой, Надеждой и
Любовью, последняя в частности произносит:
«Но ты сие никому не поведай ныне,
Дондеже она будет в тацеи благостыне»119,—
на это в заключение своей реплики Мардохей отвечает:
«А сна толкование в сердце днес сокрою,
токмо вы непрестанно пребутте со мною»120.
Беседу с Аманом Зависть завершает словами:
«Вслух все не произноси, но ожидай время,
Все на мя сего дела возложи бремя»121.
Сокрытость, секретность для всех других встреч и разгово¬
ров героев с аллегорическими персонажами не вызывает сом¬
нения. В мире открытого, очевидного всем действия они вооб¬
ще не появляются, существуя за какой-то мыслимой чертой122.
Их сфера действия — тайные помыслы и сомнения человека,
его рассуждения как бы наедине с собой. Одним словом, все
то, что сокрыто и не предназначено для всеобщего обозрения.
Таким образом, «мыслимая черта», за которой живут и дейст¬
вуют аллегорические персонажи в «Действии об Есфири», ана¬
логична современным представлениям о границе между «внут¬
ренним» и «внешним» человеком. А сами аллегорические пер¬
119	Пьесы столичных и провинциальных театров первой половины XVIII ве¬
ка... С. 241.
120	Там же.
121	Там же. С. 244.
122	Единственная сцена, когда Злоба вместе с Аманом появляется при
большом скоплении людей, по-видимому, все равно предполагает ее очевид¬
ное присутствие лишь для зрителей, а не для участников действия. (Там же,
С. 255.) '
76

сонажи предстают своеобразным средством сценического во¬
площения различных ипостасей человеческой личности («я в
себе» и «я для себя» — «я в миру», «я для другого»).
Все это (как можно судить, учитывая данные анализов про¬
изведений одного с «Действием об Есфири» времени) находит¬
ся в русле доминирующих в литературе первой четверти
XVIII века тенденций. Открытие «внутреннего человека» в но¬
вом (уже подвергнутом секуляризации) измерении и поиск
адекватных средств для его изображения представляются нам
одной из характернейших особенностей литературы этого вре¬
мени. К этому подводит и изучение повестей и любовной ли¬
рики петровской эпохи.
Однако в функциональном назначении аллегорических пер¬
сонажей «Действия об Есфири» есть некая особенность, кото¬
рую необходимо оговорить. Есть обстоятельства, которые не
позволяют их в полной мере связать с тем, что мы называем
сегодня «внутренним человеком». Аллегорические персонажи
появляются не только в сценах наедине с героем, где обсуж¬
дают вопросы таинственные, не подлежащие разглашению. Но
есть сцена, в которой аллегорические персонажи разных лаге¬
рей оказываются собранными вместе и без персонажей-людей.
Содержание этой сцены изложено в «Аргументе» следующим
образом: «Зависть и Злоба Чистоту уничтожают и мечем вися¬
щим над головою ея уязвити покушаются. Провидение же и
Величество, пришедши, Злобы Чистоте под ноги пасти повеле¬
вает, Крепость же Злобу висящим мечем посекает»123. По сути
дела, в сцене осуществляется на уровне своеобразных «двой¬
ников» из мира аллегорических персонажей то, что очень скоро
произойдет в специфически воплощенной истории Амана, Мар-
дохея, Есфири и Артаксеркса. Это буквально зеркальное отра¬
жение основных событий пьесы. При этом аллегорические пер¬
сонажи не влияют, не связаны непосредственно с миром людей.
Они изолированы от него, замкнуты, непроницаемы для него.
Они составляют какую-то замкнутую, затемненную сферу жиз¬
ни, что резко их отличает от ранних своих предшественников в
школьной драматургии, которые легко врывались в действие
и участвовали в нем, определяли человеческую жизнь. Вместе
с тем персонажей этих не назовешь вполне агентами внутрен¬
него мира человека, потому что они довольно тесно связаны
между собой, составляют некую единую сферу и этим очень
напоминают своих предшественников, аллегорических персо¬
123	Пьесы столичных и провинциальных театров первой половины XVIII в.
...С. 264.
77

нажей ранней школьной драматургии — представителей выш¬
него, «горнего» мира.
Скорее всего аллегорические персонажи «Действия об Ес¬
фири» представляют собой некую переходную стадию в их ис¬
торической эволюции. Они соединяют в себе черты, связываю¬
щие их с «миром горним» и с «миром внутренним». Логика же
самой эволюции может быть обнаружена при сопоставлении
двух пьес разных периодов на один и тот же библейский сю¬
жет. Речь идет о рассматриваемом «Действии об Есфири» и
созданной несколько позднее «Комедии о Есфири»124. Первая
из названных пьес разрабатывает свой сюжет в плане раскры¬
тия переменчивости мира и славы, основанной на злобе и за¬
висти. История восхождения и падения Амана, вдохновляемо¬
го Злобой и Завистью, становится лучшей тому иллюстрацией.
Во второй пьесе на переднем плане оказывается таинственный,
тщательно скрываемый умысел женщины (Есфири), ведущей
борьбу за спасение своего народа от истребления. Собственно,
в первой пьесе развитие событий предопределяется в большей
степени божественным промыслом, а во второй — внутренней,
не видимой для других персонажей работой мысли Есфири.
Особый интерес вызывает то обстоятельство, что если в «Дей¬
ствии об Есфири» аллегорические персонажи еще очень ши¬
роко представлены, хотя влияние их на развитие действия су¬
щественно ослаблено (приводимые выше суждения об «изоля¬
ции» аллегорических персонажей), то в «Комедии об Есфири...»
они практически в основном действии вовсе отсутствуют. Сла¬
ва, Честь, Достоинство появляются здесь на сцене тогда, когда
само действие фактически завершено.
Таким образом, развитие представлений о «внутреннем че¬
ловеке» и воплощение его в сценическом действии школьной
драмы заметно сказывается на функциях аллегорических пер¬
сонажей, которые сначала становятся пассивными, играют все
менее заметную роль в развитии сюжета, а затем практически
и вовсе выпадают из него.
124	Там же. С. 275—292.
78

«СЛУЧАЙНОЕ» И «САКРАЛЬНОЕ»
В ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ
30—60-х ГГ. XVIII ВЕКА
Поставленная выше проблема взаимосвязи ценностной ори¬
ентации «на случай», как один из доминирующих в петровскую
эпоху мотивов поведения человека, с новыми (секуляризован¬
ными) представлениями о «внутреннем человеке» значима
лишь в чрезвычайно узких исторических пределах. «Человек
случая» являл собой исторически неперспективную модель по¬
ведения, внутренне противоречивую и разрушительную для
сколь-нибудь сбалансированной общественной жизни. Крича¬
щие противоречия заявили о себе уже в саму петровскую эпо¬
ху и обнаруживаются и далее в логике нарастания складыва¬
ющейся социально опасной тенденции. Красноречивым приме¬
ром может служить печально знаменитая история фрейлины
двора Екатерины Алексеевны, впервые на документальной ос¬
нове и весьма убедительно раскрытая еще в прошлом столетии
М. И. Семевским в историческом очерке «Фрейлина Га¬
мильтон».
Марья Даниловна Гамонтова (Гамильтон), как гласил ее
смертный приговор, «жила блудно и была от того брюхата
трижды; и двух ребенков лекарством из себя вытравила; а
третьего родила и удавила, и отбросила...»125 Вся цепь пред¬
шествующих тому событий, ее любовная страсть к денщику
государя Ивану Орлову свидетельствуют о глубокой привер¬
женности фрейлины идеалам жизни, ориентированной «на слу¬
чай». «Человек случая» был источником быстро распространя¬
ющейся в обществе болезни «повреждения нравов», волновав¬
125	Семевский М. И. Фрейлина Гамильтон... Ташкент, 1993. С. 96.
79

шей мыслящую часть России задолго до известной книги
М. Щербатова126.
Социально эффективная терапия могла проходить только
на пути развенчания жизненной позиции, характеризующейся
ценностной сосредоточенностью на «случае», в своеобразном
«разволшебствовании», «десакрализации случая», что и состав¬
ляет, на наш взгляд, одну из центральных особенностей рус¬
ской литературы с 30-х вплоть до 60-х годов XVIII века.
В 1730 г. возвращается в Россию из Франции впоследствии
знаменитый поэт В. К. Тредиаковский. Известность к нему
пришла сразу после опубликования перевода романа Поля
Талемана «Езда в остров любви» с приложением к переводу
оригинальных «Стихов на разные случаи».
Оценивая этот ранний переводческий опыт русского лите¬
ратора, Ю. М. Лотман склонен видеть в нем попытку осуще¬
ствления «литературной трансплантации»127 (понятие, введен¬
ное Д. С. Лихачевым в его работах о средневековой русской
литературе). Речь идет о «пересаживании на русскую почву»
не одного произведения, а целого культурного пласта, точнее,
ситуации, сложившейся в литературной жизни Франции
XVII века.
В центре внимания Ю. М. Лотмана — салон и его атмо¬
сфера, с которой и связан теснейшим образом интересующий
его оригинальный роман Талемана. По мнению исследовате¬
ля, переведенный текст романа «призван был породить соот¬
ветствующую ему культурную среду» в России. И хотя Ю. М.
Лотман справедливо указывает на то, что «перенесение претен¬
циозного салона в Россию не состоялось», тем не менее сами
устремления В. К. Тредиаковского в этом направлении не вы¬
зывают у него сомнения. Хотя аргументы в пользу такого
утверждения почти не приводятся. Сомнений же в его справед¬
ливости более, чем достаточно.
Во-первых, мы не располагаем никакими сведениями по по¬
воду сетований В. К. Тредиаковского на не вполне верное вос¬
приятие его перевода. Напротив, в письмах и записках этого
времени чувствуется некоторая удовлетворенность автора тем
впечатлением, которое произвела его литературная работа на
русского читателя. В оригинальных поэтических произведени¬
126	См. комментарии Г. Н. Моисеевой к «Гисторни о российском дворя¬
нине Александре...» // Моисеева Г. Н. Русская повесть первой трети XVIII
века. М., 1965.
127	Лотман Ю. М. «Езда в остров любви» Тредиаковского и функция пе¬
реводной литературы в русской культуре первой половины XVIII в. // Про¬
блемы изучения культурного наследия. М., 1985. С. 222—230.
S0

ях (особенно написанных на русском языке), опубликованных
вместе (в одном переплете) с переводом романа Талемана,
совершенно не ощущается попытка изменить что-либо в рус¬
ской культурной ситуации. Стихи созданы вполне в русле гос¬
подствующих или складывающихся в России литературных
тенденций 20—30-х годов XVIII века, что само по себе тоже
мешает безоговорочно принять версию о намеренной «литера¬
турной трансплантации», осуществленной В. К. Тредиаков-
ским. Наконец, утверждаемое Ю. М. Лотманом знакомство
русского писателя с культурно-бытовыми формами организа¬
ции литературной жизни Франции еще вовсе не означает ее
понимания и приятия им во всех тонкостях, доступных фран¬
цузским литераторам. Увиденное вполне могло быть понято
и оценено в каком-то специфически русском ключе, с ориен¬
тацией на особенности русской культурной ситуации, вкусы
русского читателя.
Вероятно, не последнюю роль в этом сыграла ориентация
на «случай», «случайную радость». По крайней мере, итогом
«блужданий» героя (Тирсиса) по «острову любви» становится
именно утверждение ценностной значимости «сиюминутного»,
«ситуативного», «случайного», отказ от постоянного, сколь-
нибудь протяженного во времени. Вот поэтические образцы
подобной философии в тексте «Езды...»:
Видеть все женски лица
Без любви беспристрастно;
Спознать нову с девицы
Учинись повсечастно;
Казать всем то ж учтивство,
Все искать свою радость.
Такову то любимство
Дает в жизни всем сладость!128
Увлеченный двумя красавицами (Силвией и Ирисой) одно¬
временно, герой с нескрываемым удовлетворением говорит о
ситуативности переживаемого им чувства:
При Силвии красной
Все мое сердце тогда, горищи желаньими,
Чтоб похоти еласлои
Моей тамо угодить, кипело вздыханьми.
Что она причиной,
Когда и о сем при ней чрез все клился свято,
Была в том единой,
Казалось, что то в самом сердце было взято.
128	Тредиаковскин В. К. Избранные произведения. М.; Л., 1963. С. 117.
6 Зак. 678	81

Но Ирисе другой,
Когда я там объявлял ту ж любовь самую,
Будучи един с той,
Мнилось, что я предлагал истину ж прямую129.
Установка на «случай» определяет тональность приложен¬
ного к «Езде...» сборника оригинальных стихов В. К. Тредиа-
ковского с его характерным названием «Стихи на разные слу¬
чаи». Однако уже в этом сборнике обнаруживает себя тенден¬
ция, вероятно, только заявившая о себе в русской литературе.
Вот «Ода о непостоянстве мира», представленная в сбор¬
нике в двух вариантах — русском и французском. Традицион¬
ный в литературе мотив бренности бытия существенно транс¬
формирован здесь. Не конечность и тленность земного, а по¬
движность, зыбкость, переменчивость мира создает диском¬
форт в душе человека.
Что в мире постоянно?
Сие всем очень знатно.
Смотри на все созданно,
Не все ли есть превратно?
Кой цвет не вянет.
Весну сжигает лето,
Осень то переменяет,
Плодом древо одето
Зима нам отнимает...
Ни больше есть дня ночи,
Ни ночи есть дня больше
Сила? ан и нет мочи.
Жизнь? Но не ста лет больше
И чести упадок.
То стоит, то восходит,
Сие тут пребывает
Глядишь, другое сходит,
Иное пропадает.
В ничто глубоко!130
Это та самая переменчивость мира, которой человек пет¬
ровской эпохи оправдывал свою нацеленность на случай, мгно¬
вение («Для чего не веселиться. // Бог весть где нам взавтре
129	Там же. С. 119—120.
130	Там же. С. 78—79.
82

быть...»). Теперь она выводит из равновесия, пугает. Все при¬
веденные строки оды передают ощущение непосредственного
пребывания во времени, внедренность во время, видение всех
временных перемен как бы изнутри, в гуще этих перемен. По¬
зиция уже сложившаяся в петровских виршах. Но если там
наблюдалось ценностное совпадение человека с каким-то мо¬
ментом бытия, ценностно-временным настоящим, то у В. К.
Тредиаковского этого совпадения нет. Он ощущает себя пол¬
ной противоположностью временному потоку, не совпадает ни
с одним его моментом. Человек ощущает свою статичность, во¬
круг и по отношению которой происходит мелькание времен¬
ных перемен, не радующее его возможностью счастливого слу¬
чая. Временной поток агрессивен, способен вобрать в себя и
разрушить эту неустойчивую статичность, и это обстоятельство
рождает страх и смятение, заставляет напрягать силы для
противостояния. Это отчетливо передано в первых строках оды:
Где бодрость! Где надея!
Откуда дики мысли?
Что случилось всех злея?
Мир сей из сердца вышли,
Все зло отстанет.
Так малая премена,
В сердце взявши начало,
В теле всем размножена,
Хоть мучит и немало,
Будь терпеливый131.
Примечательно, что в отличие от петровской эпохи, в кото¬
рую намечалась тенденция осмысления случая в логике сак¬
рального мироистолкования (например, в рассуждениях Пет¬
ра I о «счасливом супружестве»), в «Оде о непостоянстве ми¬
ра» В. К. Тредиаковского ощущается полное отстояние, не¬
причастность, противоположность сакрального, богомысленно¬
го, богоданного миру временных перемен, миру, где господст¬
вует случай. Божественное и случайное соотнесены по прин¬
ципу абсолютной противоположности:
131	Там же.
6*
Словом, нет и не будет ничего,
Кроме бога
(Который не избудет,
83

Ни милость его многа),
Что б было вечно.
Сей единный, сей вечный
благий и бесконечный...132
На фоне складывающейся философии «случайностного бы¬
тия» поэтические утверждения В. К. Тредиаковского должны
были звучать явным диссонансом. Не в «случае», а в нарочи¬
том отталкивании от него ведется поиск ценностно значимого
в поэзии нового десятилетия. И это становится смысловой до¬
минантой поэзии 30-х годов, где свобода человека переживает¬
ся исключительно в преодолении зависимости от случайных
перемен мира, как у Кантемира в его стихах «О жизни спо¬
койной»:
Пусть клянет кто несчастья, а я им доволен,
И когда мя забыли, так остался волен133.
Философия А. Д. Кантемира вовсе не требует отторжения
мира, в ней нет, например, мотивов ожидания смерти как осво¬
бождения от сумятицы жизни, этот мотив вообще не характе¬
рен для русской поэзии 30—40-х годов. Здесь сказалась имен¬
но реакция на центростремительную модель мира, с ее ценно¬
стной ориентацией на случай. «Вольность» у А. Д. Кантемира,
как и вообще в поэзии его времени, не в надмирности челове¬
ка, а в его «надситуативности». Причем именно это качество
оказывается в центре внимания даже тогда, когда речь идет
собственно о смерти. 1734 годом датируется «Новопреставив-
шемуея иеродиакону епитафион» Феофана Прокоповича. При¬
ведем это произведение полностью:
Смеялся ты, Адаме, коль мир суестрастный,
И сам его дурости быв нечто причастный,
Как сей и той жадно праздных частей жаждет
И от сего смертную в сердце болезнь страждет.
А другой и дни без сна проводит и ночи,
Как бы злата кучами повеселить очи.
А кто мощнеших господ на ножки хватает,
Тот ничего и в бедность и в стыд не вменяет.
Ты же то ругал. Позван же в небесные горы
Еще смешнее начал ругать наши здоры.
132	Там же. С. 78.
133	Русская литература. Век XVIII. Лирика. М., 1990. С. 42.
84

А мы плачем о тебе, горько, неутешно,
Что на тебя нашла смерть так рано, так спешно
Да ты стал и на сее смехотворно вракать
И мы уже по тебе перестаем плакать134.
Смех иеродиакона качественно одинаков и до, и после его
смерти. Объектом осмеяния становится человек, сосредоточен¬
ный на случае, ищущий возможности «попасть в случай». Да¬
же «плачущие» о его смерти скорбят, в сущности, «по случаю
смерти» и в этом смысле становятся объектом осмеяния. «Но-
вопреставившийся» для Ф. Прокоповича всегда над «случаем»,
независимо радостный он или печальный. И в этом его отстоя¬
нии — центральная ценностная установка автора и героя. При¬
чем установка эта полемического свойства. Позиция иеродиако¬
на утверждает себя только в отрицании, в смехе над носите¬
лями идеологии «случая». Вне отрицания его позиция в мире
обессмысливается, не может обозначить себя. Она не имеет
качеств положительной программы. Отказ от ценностной уста¬
новки на случай нес в себе опасность отказа от всякого дея¬
тельного присутствия человека в мире, что могло стать отступ¬
лением от ряда несомненных петровских завоеваний.
На этом фоне найденная в поэзии М. В. Ломоносова фило¬
софско-этическая позиция должна быть признана удивительно
продуктивной, развязывающей многие узлы эпохальных про¬
тиворечий.
Прежде всего кардинальному переосмыслению подвергается
само понятие «случайного» в ломоносовских представлениях. В
глобальном миропонимании Ломоносова «случайного» вообще
не существует. Все здесь связано между собой жесткой при¬
чинной зависимостью, ко всему может быть отнесен вопрос
«для чего?» (вплоть до прямолинейного: «дождь землю кропит
и солнце оную согревает для того, чтобы плоды произраста¬
ли»). И вся эта глобальная цепь мировых взаимосвязей упира¬
ется в источник разумного мироустройства, в Творца. И вос¬
хождение, научное восхождение, по этой цепи сопоставимо с
«религиозным деланием». В этом смысле совершенно справед¬
ливы утверждения А. Попова о том, что Ломоносов «сказался,
несомненно, как новый тип и вместе с тем, по-старому, в ос¬
нове, как религиозный тип»135.
Постулат о тотальной разумности и богоосмысленности ми¬
134	Вирши. Силлабическая поэзия XVII—XVIII веков. Л., 1935. С. 179.
135	Попов А. Наука и религия в мировоззрении Ломоносова // М. В. Ло¬
моносов. Сборник статей / Под ред. В. В. Сиповского. Спб., 1911. С. 12.
85

ра ставил Ломоносова в оппозицию не только к тем, кто фети¬
шизировал «случай», но и прежде всего к тем, кто настаивал
на последовательном духовном дистанцировании от всего «сле¬
по случайного» в мире. Если нет случайного, то нет и проб¬
лемы.
О вы, которы все по рассужденью злому
Обыкли случаю приписывать слепому,
Увертесь нынешним превожделенным днем,
Что промысл Вышнего господствует во всем136,
— пишет М. В. Ломоносов в «Проекте иллуминации и фейр-
верка на торжественный праздник рождения ея императорского
величества декабря 18 дня 1753 года».
Глобальное отрицание случайного в мире лежит в основе
его научной, философской концепции мира и определяет пафос
его лучших поэтических творений, к числу которых, несомнен¬
но, относится «Ода, выбранная из Иова...».
Анализируя это произведение в своей блестящей статье,
Ю. М. Лотман пытается осмыслить его через «западную идео¬
логическую ситуацию», с ее «атмосферой страха и культурного
невротизма, разрешившуюся <...> кострами инквизиции»137.
По мнению исследователя, перенос этой «атмосферы» в Россию
в первой половине XVIII века становится реальным. И ода Ло¬
моносова явила собой реакцию на эту возможную угрозу. «Ода,
выбранная из Иова»,— своеобразная теодиция. Она рисует
мир, в котором, прежде всего, нет места сатане. Бегемот и Ле¬
виафан, которым предшествующая культурная традиция при¬
своила облики демонов, вновь, как и в Ветхом Завете, пред¬
стают лишь диковенными животными, самой своей необычно¬
стью доказывающими мощь творческого разума Бога»138.
Допуская правомерность подобных предположений и отда¬
вая должное весьма остроумным и тонким наблюдениям Ю. М.
Лотмана, все-таки следует признать, что этот культурный кон¬
текст весьма далек от насущных проблем русского читателя
середины XVIII столетия, на которого и была рассчитана ода
Ломоносова. Кроме того, прочитанный таким образом текст не¬
сколько выпадает из общих тенденций творчества русского поэ¬
та, всегда живо реагирующего на остро актуальные проблемы,
обозначившие себя в ближайшем жизненном контексте.
136	Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1959. Т. 8.
С. 535.
137	Лотман Ю. М. Об «Оде, выбранной из Иова» Ломоносова // Изве¬
стия АН СССР. Серия литературы и языка. 1983. Т. 42. № 3. С. 258.
138	Там же. С. 259.
86

Ода прежде всего стремится «схватить» проявления гло¬
бального мира, явления масштабные, грандиозные. Отсюда и
обращение к Бегемоту и Левиафану, образам, в другом отно¬
шении мало что говорящим русскому читателю. Во всяком
случае традиция, связывающая их с миром демоническим, в
России практически отсутствовала. Стройность и осмыслен¬
ность глобального умопостигаемого мира противопоставлена в
оде миру, ближнему к человеку («окрестному»), эмпирически
данному, что принципиально вписывается в логику традицион¬
ных для Ломоносова поэтических решений. Достаточно вспом¬
нить его знаменитое «Вечернее размышление о Божием вели¬
честве...», где картинам и размышлениям об «уставе» глобаль¬
ного мира противопоставлено смятение маленького человека,
погруженного в космическую бездну и лишенного возможности
охватить ее в целокупности:
Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкий прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен139.
Для этого человека принципиально доступен лишь ближний
мир, взятый вне его связи с общим замыслом и поэтому непо¬
стижимый с точки зрения связей, зависимостей и целеполага-
ний:
Сомнений полон ваш ответ
О том, что окрест ближних мест140.
Для этого человека несомненно актуализировано понятие
«случая», т. е. чего-то вырванного из цепи причинно связанного
и потому непредсказуемого, «...при случае великого северного
сияния», вынесенное в название произведения, оправдано, ве¬
роятно, этой позицией лирического субъекта, ограниченностью
возможностей его миропостижения.
Иов из оды Ломоносова, монолог которого («ропщущего че¬
ловека») вынесен за рамки текста, тоже, как можно полагать,
увидел мир как нагромождение «случайного», непредсказуемо¬
го. Именно поэтому ответ Бога представлен в целом как
139	Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1959. Т. 8.
С. 120—121.
140	Там же. С. 123.
87

утверждение (доказательство) высшей целесообразности, вби¬
рающей и упорядочивающей в себе все «случайное», кажуще¬
еся нецелесообразным, хаотичным. Снимается противопостав¬
ление богоосмысленного, «сакрального» и «случайного».
Он все на пользу нашу строит,
Казнит кого или покоит.
В надежде тяготу сноси
И без роптания проси141.
В русском культурном контексте Иов Ломоносова сближал¬
ся с носителями весьма распространенной концепции, допуска¬
ющей «случайное» в мире людей, испытывающих от этого об¬
стоятельства глубокое смятение, разочарование, духовное на¬
пряжение и призывающих к отчуждению мира непредсказуе¬
мых перемен. При этом между «случайным» (хаотичным, не¬
предсказуемым) и «демоническим» в русском культурном со¬
знании знак равенства не ставился. Что, надо полагать, вносит
существенные коррективы в толкование замысла «Оды, вы¬
бранной из Иова...», предложенное Ю. М. Лотманом.
Ломоносовское осмысление «случайного» делает его состав¬
ляющим глобального божественного замысла о мире (трудно¬
постижимого для человека) и тем самым как бы превращает
в факт субъективного сознания. В общефилософском плане,
таким образом, понятие «случайного» обессмысливается. В
плане этических представлений поэта и ученого «случай» полу¬
чает значение «возможности» для самореализации, «возможно¬
сти» приблизиться к пониманию божественного замысла о ми¬
ре и «встроиться» в сакральное делание мира. В результате в
ломоносовских текстах понятие «случая» появляется в причуд¬
ливых словосочетаниях, вроде «дозволил случай» (письмо к
Теплову Г. Н. 30 января 1761 г.), «случай берегут» («Ода на
день восшествия на Всероссийский престол ея величества госу¬
дарыни императрицы Елизаветы Петровны 1747 года) и т. д.
Непредсказуемое, алогичное соединяется здесь с представле¬
нием о планируемом, осмысленном, разумно выстроенном. И
эти парадоксальные словосочетания вполне отражают особен¬
ности ломоносовского миропонимания.
Текстовое наследие М. В. Ломоносова не открывает прямых
возможностей говорить о сколь-нибудь полном объеме его
представлений о «внутреннем человеке». Но некоторые особен-
ности, очертания их могут быть определены,
141	Там же. С. 392.
88

Прежде всего в отличие от множества своих непосредствен¬
ных предшественников и современников, для которых «внутрен¬
ний человек» обнаруживал себя (конституировался) в дистан¬
цировании от случайного, переменчивого, бренного в мире, в
нем прослеживается, напротив, заинтересованная сосредото¬
ченность на «случайном», которое дает ему возможность про¬
никнуть в тайны миропорядка тем,
«...которых быстрый зрак,
пронзает в книгу вечных прав,
которым малый вещи знак
являет естества устав...142
(Вечернее размышление о Божием
величестве...)
Проповедь дистанцирования от «случайного» и «перемен¬
чивого» в мире в послепетровскую эпоху создавала идеологи¬
ческую среду для пассивного миросозерцания, способствовала
утрате одного из наиболее значимых завоеваний петровского
времени — деятельного, энергичного, активного в мирских де¬
лах человека, жадно ожидающего своего «случая». В этом
смысле М. В. Ломоносов в своей практической ориентации на
«случай» ближе к человеку петровской эпохи. Но в отличие от
него эта предельно светская (порой кощунственная) установка
«на случай» гармонизирована с религиозными чувствами и
представлениями, поскольку в глобальной картине мира «слу¬
чайное» утрачивало свой специфический статус, растворялось
в богоосмысленном и полагаемом свыше.
Установка Ломоносова-одописца на изображение масштаб¬
ных картин мира, его способность к стремительному восхожде¬
нию от малого, единичного, частного, «случайного» к законо¬
мерному, общему, незыблемому и величественному (что, не¬
сомненно, определяет своеобразие его поэтики) порождены ре¬
лигиозно-философской концепцией русского поэта и ученого,
примиряющей в себе «случайное» и закономерное (богоосмыс¬
ленное), жизненную, мирскую активность и религиозно окра¬
шенную миросозерцательность.
И если у современников могла вызывать некоторое раздра¬
жение, несогласие сама религиозно-философская концепция Ло¬
моносова или выстроенная на ее основе поэтика его од143, то
142	Там же. С. 121 —122.
143	«Вздорные оды» А. П. Сумарокова, пародийно нацеленные на тор¬
жественную ломоносовскую оду, осмеивают в ряду прочего отмеченные
особенности ее поэтики.
89

напрямую связанная с ними система этических постулатов име¬
ла несомненный успех, «попадала в цель», соответствовала на¬
строениям и складывающимся представлениям о достойном,
богоугодном типе поведения в мире. В этой части у Ломоно¬
сова не было и, вероятно, не могло быть в русской культур¬
ной среде оппонентов.
Приведем некоторые выписки из уже упомянутого письма
М. В. Ломоносова к Г. Н. Теплову: «Поверьте, <...> я пишу
не из запальчивости	Я бы охотно молчал и жил в по¬
кое,— да боюсь наказанья от правосудия и всемогущего про¬
мысла, который не лишил меня дарования и прилежания в
учении и ныне дозволил случай, дал терпение и благородную
упрямку и смелость к преодолению всех препятствий и рас¬
пространению наук в отечестве, что мне всего в жизни моей
дороже. <...> За общую пользу, а особливо за утверждение
наук в отечестве и против отца своего родного восстать за
грех не ставлю. <...> не употребляйте божиего дела для сво¬
их пристрастий, дайте возрастать свободно насаждению Пет¬
ра Великого»144.
В этом послании отчетливо просматривается своеобразная
ломоносовская этическая программа, которой подчинены его
жизненно важные решения, действия. Прежде всего — это не¬
которая запрограммированность, ведомость в мирских делах
свыше («который не лишил меня дарования ... дозволил слу¬
чай, дал терпение... упрямку...»); далее,— это нацеленность на
локальное, ситуативное решение задач, к общему плану (за¬
мыслу) которых я не имею непосредственного, точнее говоря,
«авторского» отношения, общий замысел, конечная и общая
цель осмыслены и предопределены другими («божие дело»,
«насаждение Петра Великого»), мне же выпало («дозволил
случай») в своей локальной ситуации соучаствовать в этом
деле, от чего я уклониться не могу; еще — это абсолютное
личное бескорыстие, поскольку мои личные интересы лежат
скорее в плоскости неучастия в делании («я бы охотно мол¬
чал и жил в покое...»); и наконец,— это фанатическое служе¬
ние делу («...всего в жизни моей дороже...», «...против отца
своего родного восстать за грех не ставлю...»).
Эти этические постулаты проговорены Ломоносовым с та¬
кой уверенностью и открытостью, что, понятно, по этой части
он не ожидает никаких возражений оппонентов. Это нечто об¬
щепринятое.
144	Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. М., 1957. Т. 10.
С. 548—554.
90

Действительно, у абсолютного большинства современников
(соратников и противников М. В. Ломоносова) мы без осо¬
бого труда найдем приметы согласия и приверженности этим
принципам. На наш взгляд, они отражают состояние духа рус¬
ского человека середины XVIII века, способны прояснить не¬
которые особенности «конфигурации» его внутреннего мира.
Особенности эти, на наш взгляд, имеют не только и не
столько эпохальную, сколько национальную окрашенность. Во
всяком случае, упомянутые этические постулаты из письма
М. В. Ломоносова представляются, несмотря на кажущуюся
их общезначимость, актуальными преимущественно в русском
культурном пространстве, согласованными с господствующей
здесь религиозно-этической атмосферой.
За доказательствами обратимся к творчеству современни¬
ка М. В. Ломоносова А. П. Сумарокова, точнее, к одному весь¬
ма любопытному эпизоду его творческой биографии.
91

ГЕРОЙ В РЕЛИГИОЗНО-ЭТИЧЕСКОМ
КОНТЕКСТЕ.
«ГАМЛЕТ» ШЕКСПИРА
И «ГАМЛЕТ» А. П. СУМАРОКОВА
С именем А. П. Сумарокова связывают первые публичные
упоминания в России Шекспира и оценку его творчества. Хо¬
тя за оценкой этой никак не просматривается самостоятель¬
ная эстетическая позиция русского литератора, это лишь по¬
вторение общих мест суждений, распространенных во Фран¬
ции и Германии первой половины XVIII века. Своеобразным
этапом приближения русского читателя к драматургии Шекс¬
пира стал сумароковский «Гамлет», имеющий, правда, весьма
отдаленное сходство со своим оригиналом.
В самом деле, сумароковский герой не погибает, и траге¬
дия завершается, в сущности, счастливой развязкой, ему не
является призрак коварно убитого отца, и его почти не мучат
сомнения, он не строит знаменитой «мышеловки», не отправ¬
ляется по указанию Клавдия в Англию (с Клавдием он во¬
обще не встречается до конца трагедии), он не размышляет
над черепом Йорика и не разыгрывает сумасшествия. Он лишь
одержим идеей мести, справедливого наказания тирана, узур¬
пировавшего власть, и единственным препятствием к дости¬
жению цели становится любовь к Офелии, которая в сумаро-
ковской версии — дочь непосредственного убийцы отца Гам¬
лета. Борьба чувства и долга формально здесь выдвинута на
передний план.
Точек пересечения с шекспировской трагедией действитель¬
но не очень много. И поэтому высказанное однажды сужде¬
ние, что «Гамлет» Сумарокова «отнюдь не перевод, а совер¬
95

шенно новая пьеса на тот же самый шекспировский сюжет»145,
представляется совершенно оправданным. Впрочем, об этом
недвусмысленно говорит и сам Сумароков в своем ответе
В.	К. Тредиаковскому, обвинившему его в плагиате и отсутст¬
вии ссылок на Шекспира. «Гамлет мой,— пишет Александр
Петрович,— кроме монолога в окончании третьего действия и
клавдиева на колени падения, на шекспирову трагедию едва,
едва походит»146.
Все это, а главным образом несоизмеримость художествен¬
ной значимости двух трагедий, отодвинуло проблему сопостав¬
ления шекспировского и сумароковского «Гамлета» в литера¬
туроведении в плоскость малоинтересного и неперспективного
исследования. Собственно говоря, относительно устойчивый ин¬
терес удерживали два вопроса — о непосредственных источни¬
ках, которыми воспользовался А. П. Сумароков, создавая свою
трагедию, и причинах, побудивших его к столь глубокой транс¬
формации сюжета.
По первому вопросу, при нескольких равно убедительных
версиях, окончательный ответ не найден до сих пор и, види¬
мо, будет найден еще очень не скоро. По второму вопросу он
был найден, кажется, сразу, как только был поставлен, что,
по-видимому, не потребовало особого интеллектуального на¬
пряжения. Во всяком случае, с середины прошлого столетия
ответ дается в категорически однозначных формулировках.
У Булича Н.: ««Гамлет» Сумарокова — это темное, отда¬
ленное и извращенное предание о датском принце Шекспира.
Здесь у каждого действующего лица есть наперстник или на-
перстница, элемент фантастический, который придает такую
роскошную жизнь великому созданию английского трагика,
отброшен совершенно, согласно французской теории, по кото¬
рой чудесное есть достояние эпопеи и никак не трагедии»147.
У Стоюнина В. еще более определенно и категорично: «Не
станем в «Гамлете» Сумарокова искать шекспировского «Гам¬
лета», которого там нет и тени, его содержание автор пере¬
кроил по французской мерке»148.
По истечении почти столетия утверждения литературоведов
почти не претерпели изменения. У А. С. Булгакова: ««Гам¬
145	Бордовский А. Русский «Гамлет». Восемнадцатый век // Русское про¬
шлое. Исторический сборник. 1923. Вып. 4. С. 138.
146	Сумароков А. П. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе.
М„ 1782, Ч. X. С. 117.
147	Булич Н. Сумароков и современная ему критика. Спб., 1854. С. 148.
148	Стоюнин В. Александр Петрович Сумароков. Спб., 1856. С. 57.
93

лет» Сумарокова не может рассматриваться как попытка озна¬
комить русское общество с произведением английского драма¬
турга. Он действительно заимствовал для нее сюжет шекспи¬
ровской трагедии и то не непосредственно, а через перевод-
пересказ Де Лапласа, но, заключив его в строгие рамки услов¬
ностей классической теории, он дал в результате совсем но¬
вую пьесу. Идя слепо по стопам Вольтера, он не мог сделать
ничего иного»149.
Конечно, сегодня на фоне исследований, подтверждающих
весьма существенную несогласованность драматургии А. П. Су¬
марокова с требованиями французской теории классицизма,
все эти утверждения выглядят несколько наивно. И мы пола¬
гаем, что известная «вольность» А. П. Сумарокова в решении
гамлетовской темы вообще не сводима к формальным требо¬
ваниям какой бы то ни было теории. Движущие, побудитель¬
ные мотивы лежат глубже. В них гораздо меньше авторской
субъективности и конъюнктурности, чем это предполагалось
исследователями творчества А. П. Сумарокова. Во всяком слу¬
чае, сложная (порой драматичная) последующая судьба шек¬
спировского «Гамлета» на русской почве отчасти, на наш
взгляд, обусловлена теми же мотивами, которые были значи¬
мы для А. П. Сумарокова.
В шекспировском «Гамлете» поражает глобальность про¬
тивостояния героя миру. Через потрясение, скорбь, разочаро¬
вание просматривается тотальное отторжение, неприятие мира:
Каким докучным, тусклым и ненужным
Мне кажется все, что ни есть на свете.
О мерзость! Это буйный сад, плодящий
Одно лишь семя: дикое и злое
В нем властвует150.
Трагедия перерастает узкие семейные рамки датского ко¬
ролевского дома, приобретая совершенно иные масштабы.
Лишь острие противоречий сходится в этом доме, но смысл
их не только далеко за его пределами, но и не вмещается в
пределы «этого мира». Глобальность гамлетовского противо¬
стояния заявлена в самом начале трагедии Шекспира и явст¬
венна уже в его последних репликах первого акта, где одно¬
149	Булгаков А. С. Раннее знакомство с Шекспиром в России // Теат¬
ральное наследие. Сб. 1. Л., 1934. С. 52.
150	Шекспир В. Гамлет / Перевод М. Лозинского. М., 1983. С. 35. (В
дальнейшем текст цитируется по этому изданию).
94

временно слышится установка на «деятельное овладение ми¬
ром»:
Век расшатался — и скверней всего,
Что я рожден восстановить его!
Просматривается здесь и ощущение своей избранности и
некой призванности героя.
Мир шекспировской трагедии не обнаруживает непосредст¬
венного божественного присутствия. Это «богочуждый» мир,
мир, где безнаказанно господствуют низменные страсти и
единственная творящая и облагораживающая его воля — это
воля Гамлета, режиссирующего не только спектакль труппы
актеров, но и незримо для других участников действия само
течение жизни датского королевского дома. Причем это воля
самодостаточная, неподотчетная, свободная от внешнего долга,
«...для шекспировского трагического героя,— пишет С. Г. Бо¬
чаров,— не существует долга как чего-то внешнего по отноше¬
нию к нему, отдельного от его личного характера. Эту сво¬
боду от обязанности и чувствует в себе Гамлет, мучительно
размышляя над этим чувством»151.
В этом смысле весьма характерно гегелевское уточнение
отношений Гамлета к Призраку отца, которому герой, по точно¬
му замечанию немецкого философа, «не верит слепо»152. То есть
не верит слепо тому, что в иной системе понимания отношений
«человек — мир — внемирное (надмирное)» должно было бы
являться безусловным, непререкаемым авторитетом. «Развол-
шебствование» — еще одно слово, характеризующее состояние
шекспировского мира.
Мы намеренно здесь использовали терминологический ряд,
сложившийся в ходе научного осмысления оснований и посту¬
латов «протестантской этики» в известной работе Макса Ве¬
бера и его последователей («призвание», «деятельное овладе¬
ние миром», избранность, «богочуждость мира», «разволшеб-
ствование мира»...).
Шекспировский Гамлет в наивысшей степени соответствует
идеальной (в рамках протестантизма) этической модели. Не
случайно годы учения его прошли в Виттенберге — городе,
прочно связанном с именем Лютера, очаге нового для XVI ве¬
ка религиозно-этического учения. Вероятно, это соответствие
этическим идеалам определило восторженные характеристики
151	Бочаров С. Г. Характеры и обстоятельства // Теория литературы. М.,
1962. С. 356.
152	Гегель. Сочинения. М., 1938. Т. XII. С. 236.
95

Гамлета Гете или немецкого публициста Людвига Берне, на¬
звавшего Гамлета «копией немцев»153. На этом фоне понятны
и суждения Георга Готфрида Гервинуса о Шекспире, некогда
так возмутившие Л. Н. Толстого. Шекспир для него «...учи¬
тель в мире и жизни»154.
Что же на этом фоне являет собой сумароковский Гамлет?
С первых строк трагедии становится очевидной его прямо¬
линейная целеустремленность, некая заданность жизненной
траектории. Он служит, он исполняет. И достаточным сигна¬
лом к началу героического отрезка его жизни стал всего лишь
сон, в котором явившийся отец просил об отмщении, указав
прямых виновников своей смерти. Сразу после этого герой
произнесет:
Готов к отмщению: о сон! твоя мне сила
то, что исполнить мне уже определила155.
И несколько ниже столь же категорично и без тени сомне¬
ния:
Злодейство Клавдия уже изобличенно,
Офелии отец погибнет непременно.
Отсутствие сколь-нибудь существенных сомнений, колеба¬
ний в поведении сумароковского героя — свидетельство карди¬
нально иной его позиции в мире, нежели героя шекспировской
трагедии. Он не является источником воли, направленной на
«деятельное овладение миром». В сумароковском мире актив¬
но присутствие иной, высшей, божественной воли и Гамлет
лишь один из ее инструментов. Непременность гибели отца
Офелии, проговоренная им, вовсе не зависит от решения Гам¬
лета, она предопределена здесь независимо от его фактиче¬
ского участия, как в действительности и произойдет в траге¬
дии— Полоний падет не от руки Гамлета. Роль Гамлета —
это не роль судии, а скорее роль палача, исключающая сом¬
нения и размышления.
Весьма показательно в трагедии жесткое ограничение ком¬
петенции героя. Его цель — Полоний, непосредственный убий¬
ца отца, в меньшей степени — Клавдий. И все... Решение уча¬
153	См.: Левин Ю. Д. Шекспир и русская литература XIX в. Л., 1988.
С. 167.
164 цит По; Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В XXII т. М., 1983.
Т. 15. С. 295.
155	Сумароков А. П. Полное собрание сочинений в стихах и прозе. М.,
1781. Ч. 3. (В дальнейшем текст цитируется по этому изданию).
96

сти матери, участницы преступления, он считает привилегией
Бога:
Оставлю мать суду всевысочайшей власти...
Гамлет Шекспира предстает именно судьей Гертруды. И
если он открыто не говорит о своем праве «казнить» ее, то
право «помиловать» определенно оставляет за собой («Когда
возжаждете благословенье, я к вам приду...»).
Отвергая месть своей матери, «русский» Гамлет понимает,
что и прощение не может исходить от него, поскольку он не
судья, а исполнитель, «ведомый» перстом божьим.
Сумароковский Гамлет лишен переживания своей противо¬
положности глобальному миру. Его противостояние злу ло¬
кально. Ход мирских событий, наказание зла предопределены
свыше, и герой в какой-то степени лишь исполнитель приго¬
вора. Он в потоке мирских событий, предопределенных боже¬
ственным смыслом и волей, он часть божественного замысла
о мире.
Удивительны расхождения двух Гамлетов в монологе, ко¬
торый Сумароков считал, как отмечалось выше, соответству¬
ющим шекспировскому. У него это монолог в конце третьего
действия, у Шекспира — знаменитый «Быть или не быть...»
Сумароковский герой в момент произнесения монолога сто¬
ит перед выбором долга мщения и любви к Офелии, которая
препятствует выполнению этого долга. Ситуация актуализиру¬
ет мысль о самоубийстве:
В тебе едином, меч, надежду ощущаю,
А праведную месть я небу поручаю.
И это «препоручение» небу мести еще раз подтверждает
предопределенность событий и возможность героя уйти лишь
от исполнения «приговора». Сам ход событий не в его власти.
В его власти лишь личное участие в божественном замысле.
Поэтому и добровольный уход из мира — это лишь малоду¬
шие, слабость, предательство:
Умри, но что потом в несчастной сей стране
Под тяжким бременем народ речет о мне?
Он скажет, что любовь геройство победила
И мужество мое тщетою учинила;
Что я мне данну жизнь безславно окончал
И малодушием ток крови проливал,
Котору за него пролить мне должно было
Успокоение! почто ты духу льстило?
7 Зак. 678
07

Сам страх героев двух трагедий перед смертью существен¬
но различен по своей природе. У шекспировского Гамлета он
вызван погружением в неизвестность, и если б не это обстоя¬
тельство, то уже ничто не было бы способно удержать его
в мире зла:
Кто снес бы плети и глумленье века,
Боль сильного, насмешку гордеца,
Боль презренной любви, судей медливость,
Заносчивость властей и оскорбленье,
Чинимые безропотной заслуге,
Когда б он сам мог дать себе расчет
Простым кинжалом?
В делом настроения Гамлета в момент произнесения моно¬
лога «Быть или не быть...» рождены проблемой личного спа¬
сения, избранности, предопределения в том ключе интеллек¬
туального и эмоционального напряжения, который задан по¬
стулатами протестантизма.
По своей фактуре близки размышления и героя А. П. Су¬
марокова:
И кто бы мог снести зла счастия гоненья
Болезни, нищету и сильных нападенье,
Неправосудие безсовестных судей,
Грабеж, обиды, гнев, неверности друзей...
Только здесь нет страха перед неизвестностью. Спасение
для Сумарокова — исход несомненный, и это почти полемика
с Шекспиром.
Мы знаем, что сулит нам щедро божество:
Надежда есть, дух бодр; но слабо естество.
Иными словами, смерть пугает скорее физическими стра¬
даниями, болезненностью самого перехода в иное состояние,
того короткого, но мучительного временного отрезка:
О смерть! противный час! Минута вселютейша!
В версии Сумарокова удерживают человека в этом мире
совсем иные обстоятельства, иные мотивы, нежели шекспиров¬
ские. Это не неизвестность засмертья, а, напротив, уверенное
твердое знание о конечности земных мук:
Но есть ли бы в бедах здесь жизнь была вечна;
Кто б не хотел иметь сего покойна сна?
98

В отличие от шекспировского Гамлета с его несовместимо¬
стью с миром, противоположностью ему, принципиальной вне-
мирностыо, для сумароковского Гамлета пребывание в мире
значимо, наполнено смыслом, органично ему, он неотъемлемая
часть мира. И в этом, пожалуй, главная особенность миро¬
ощущения русского драматурга, сказавшаяся на идеалах и
типе поведения его героя.
Мир в своем движении богоосмыслен и един, человек орга¬
ничен, имманентен этому миру, а не противоположен, инопри-
роден, трансцендентен ему, он не делает мира извне, а при¬
частен к нему, находится в потоке определенных Богом мир¬
ских перемен, его личное спасение определено разумностью,
стройностью общего замысла, неотъемлемой частью которого
он и является.
Практическое влияние на ход событий такого человека сво¬
дится почти к нулю, его воля не имеет определяющего значе¬
ния. Все, что совершается в мире сумароковской трагедии, со¬
вершается помимо прямого участия Гамлета, как бы само
собой.
Таким образом, в различии сюжетных решений двух тра¬
гедий о Гамлете сказалось прежде всего различие религиоз¬
но-этических систем, ориентиров, что менее всего подвержено
субъективному произволу или диктату литературной конъюнк¬
туры. Во всяком случае, на наш взгляд, те же причины, ко¬
торые определили глубокую трансформацию сюжета «Гамле¬
та» у Сумарокова, полутора столетиями позднее продиктова¬
ли резко негативную оценку творчества Шекспира в извест¬
ной статье Л. Н. Толстого «О Шекспире и о драме».
Толкователи, оппоненты этой загадочной работы Льва Тол¬
стого, как правило, сосредотачивают свою аналитическую ра¬
боту на первой (условно) части статьи, где говорится о бес¬
характерности героев английского драматурга, немотивиро-
ванности их поступков, поведения, безликости, бесцветности
речи, пошлости и грубости острот, дается просторный полупе-
ресказ-полуанализ «Короля Лира» и т. д., и в меньшей мере
останавливают внимание на завершающих страницах, где Тол¬
стой решительно протестует против «бесспорности этического
авторитета» Шекспира и настаивает на обязательности «рели¬
гиозного содержания драмы», в чем категорически отказывает
английскому драматургу. Однако, судя по всему, для Л. Тол¬
стого это и есть центральные тезисы его работы.
Отвергая посылки западных «хвалителей» Шекспира (анг¬
личан, немцев, датчан, т. е. как раз авторов из стран проте¬
стантской ориентации), Толстой Л. Н. замечает их повышен¬
7*	99

ное внимание к тому, что «исходная точка нравственного ми¬
росозерцания Шекспира та, что человек одарен силами дея¬
тельности и силами определения этой деятельности»156, дея¬
тельности, которая в их системе ценностей превращается в
мерило добра и зла. Кстати, именно от этого тезиса отталки¬
вается Л. Толстой в своем утверждении «нравственной ущерб¬
ности» и «арелигиозности» Шекспира.
По сути, здесь слово «деятельность» в веберовском тер¬
минологическом ряду соответствует «деятельному овладению
миром», одному из оснований протестантской этики, тому, что
является почвой, питательной средой «духа капитализма».
Эта составляющая названной религиозно-этической систе¬
мы находится в полном противоречии, скажем, с толстовской
философией «исторического неделания». В последнюю, напри¬
мер, легко укладывается Гамлет Сумарокова, но в ней нет ме¬
ста Гамлету Шекспира, во всяком случае, как характеру ге¬
роическому.
Таким образом, две трагедии о Гамлете — это не только и
не столько воплощение двух разных эстетических систем,
сколько порождение двух различных религиозно-этических
установок.
156	Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В XXII т. М., 1983. Т. 15. С. 295.
100

«ВНУТРЕННИЙ ЧЕЛОВЕК» И МИР
В СОЗНАНИИ РУССКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ-МАСОНОВ
70—80-х ГОДОВ XVIII ВЕКА
Одну из очевидных особенностей русской поэзии конца
70—80-х гг. XVIII века можно было бы определить как обра¬
щение ее к мотивам «катастрофичности мира». Картины то¬
тального, космического разрушения особенно явственно обна¬
руживают себя у поэтов, близких к масонским кругам, хотя
имеют место в творчестве и непричастных к этому кругу ху¬
дожников (например, Державин Г. Р. в оде «На смерть кня¬
зя Мещерского»).
По-видимому, уже в середине 90-х гг. этот мотив все бо¬
лее начинает ощущаться как навязчиво-раздражительный.
Некоторое раздражение можно почувствовать в оценках
Н. М. Карамзина, всегда принципиально мягкого в своих кри¬
тических отзывах. «Молодому питомцу муз,— пишет он в пре¬
дисловии к альманаху «Аониды»,— лучше изображать в сти¬
хах первые впечатления любви, дружбы, нежных красот при¬
роды, нежели разрушение мира, всеобщий пожар натуры и
прочее в сем роде»157. И тут же небольшая сноска к приведен¬
ному суждению: «К издателю прислано было сочинение под
титулом: «Конец миров», оно показалось ему слишком ужас¬
но для «Аонид».
Лотман Ю. М. сделал предположение о том, что суждения
Карамзина не в последнюю очередь имеют отношение к ран¬
нему творчеству Семена Боброва158, пожалуй, самого яркого
представителя поэзии «мировых катастроф» в последние де-
157	Карамзин Н. М. Избранные статьи и письма. М., 1982. С. 56.
158	Поэты начала XIX века. Л., 1961. С. 55—56.
101

сятилстия XVIII века. Приведем некоторые строки из его про¬
изведении, относящихся к 80-м годам. Разрушение мира пере¬
живается С. Бобровым как неминуемая его перспектива:
Но нам судьбы гласят, что некогда потонет
Дрожащая Земля н пылающих волнах
И бренпл тварь, огнем жсгоман, восстонет
Да из коры споен изыдет, сверзя прах.
Уны! — тогда луна, которой луч заемный
По тусклом своде в ночь безоблачну скользит,
Зря еудорожпу смерть и вздох соседки чермной,
Сама начнет бпгреть и дым густой явит159.
(Прогулка в сумерки или вечернее наставление
Зоразму. 1735 г.)
В другом произведении, «Судьба древнего мира, иди все¬
мирный потоп» (1789 г.), после описания страшной картины
гибели в водах библейского потопа предрекается грядущая ги¬
бель вселенной:
Там горы, яко воск, растают
От хищного лица огня,
Там мрачны бездны возрыдают,
Там жупел будет ржать стеия.
Падут миры с осей великих,
Шары с своих стрехпутся мест...1'’0
Впрочем, С. Бобров к середине 80-х гг.161 лишь отвечал
своей поэзией тем настроениям, которые обнаружились в Рос¬
сии несколькими годами ранее. Во всяком случае, масонские
журналы «Утренний Свет», «Вечерняя Заря» позволяют гово¬
рить о них как о вполне сложившихся. В частности, в третьей
части «Вечерней Зари» за 1782 г. помещена ода «Страшный
суд», где находим такие характерные строки:
Моря из берегов выходят,
К погибели весь мир приводят,
Волнуют, плещут и ревут!
Светило дневно померцает,
И наступает темна ночь;
159	Поэты 1790—1810-х годов. Л., 1971. С. 75.
160	Там же. С, 82—83.
161	Начало его литературной деятельности относится к 1784 г.
102

Луна багряна утекает,
Бегут планеты, звезды прочь162.
Истоки поэзии подобного рода и ее современники, и ныне¬
шние исследователи вполне оправданно видят в том влиянии,
которое сильно испытывает русская литература со стороны
литературы западноевропейской. Переводы Мильтона, Оссиа-
на и в особенности Эдуарда Юнга интенсивно публикуются
как в периодических изданиях, так и выходят отдельными
изданиями (книгами). Зависимость русских авторов от этой
литературы подтверждается не только сходством настроений,
использованием аналогичных образов, художественных средств,
но и прямыми реминисценциями163.
Однако таким образом решаемый вопрос об «истоках» рус¬
ской поэзии следует признать справедливым лишь отчасти.
Нельзя упускать из вида того обстоятельства, что сами пе¬
реводы песен Оссиана, поэм Мильтона и Юнга были опреде¬
лены и отвечали некой потребности русского читателя, имею¬
щей свою не всегда прямо выводимую из инонациональных
источников логику зарождения.
Мотив катастрофичности мира рождал ощущение противо¬
положности человека миру. Для того, чтобы охватить вселен¬
ную взглядом (в масштабах планетарного мира), необходимо
некое отстранение, подняться на некую умозрительную высо¬
ту, а для того, чтобы ощутить свою противоположность миру,
непричастность ему, нужно ввергнуть его в отчуждающий ха¬
ос и разрушение. Настроение лирического субъекта такой по¬
эзии обусловлено бегством от мира, стремлением спастись от
всепожирающей гибельной перспективы. Не случайно почти
все произведения раннего С. Боброва заканчиваются обраще¬
нием к Богу:
Но знай, что есть один незримый круг верховный,
Который выше всех явлений сих ночных,
В который существа должны лететь духовны
Сквозь облачны пары на крылиях живых164!
К Богу человек, таким образом, приходит как бы минуя
мир, в своем бегстве от мира. Утверждение противоположно-
162	Вечерняя Заря. М., 1782. Ч. III. С. 309.
163	О переводах поэзии названных авторов и их влиянии в России XVIII
века имеется довольно обширная литература. Наиболее активно и резуль¬
тативно в этой области работает Ю. Д. Левин.
164	Указ. ки. С. 76,
т

сти человека миру при таких условиях вырастает в первосте¬
пенную задачу художника, в этом своеобразная смысловая до¬
минанта поэзии «мировых катастроф».
Однако эту «противоположность» нельзя признать в рус¬
ской литературе открытием поэзии, создаваемой под влияни¬
ем Эдуарда Юнга. Это ощущение развивается в русской лите¬
ратуре по нарастающей с петровской эпохи. Во всяком слу¬
чае, в начале 60-х гг. (за десять лет до знакомства русского
читателя с Юнгом165) оно предстает уже вполне сложившим¬
ся. В этом убеждают строки из «Сонета» Е. В. Херасковой,
помещенного в журнале «Полезное увеселение» за июнь 1761 г.:
Весь век наполнен наш мученьем и тоскою,
Ничто нас в жизни сей от бедства не спасет.
О смерть! В тебе одной ищу себе покою166.
Это то же желание уйти от мира, то же ощущение своей
противоположности ему. Отличие заключается в том, что
С.	Бобров говорит о мире в его космическом измерении, а
Е. В. Хераскова — о мире ближнем, мире, в котором реализу¬
ются мои непосредственные человеческие желания.
Мотив «катастрофичности мира» 80-х гг. XVIII века сро¬
ден эсхатологическим сюжетам духовной литературы. Связь
эта очевидна и подтверждается названиями и строками из
произведений, приведенных выше167. Картины Страшного суда
волнуют русского человека на протяжении всей его христиан¬
ской истории не только в литературе, но и в иконописи. Силь¬
ная вспышка эсхатологических настроений отмечается во вто¬
рой половине XVII — начале XVIII века, особенно в старооб¬
рядческой среде. Но настроения эти очень сильно отличаются
от того, что мы находим в поэзии 80-х гг. XVIII века, прежде
всего тем, что они характеризуются радостным переживанием
страдания, сопровождаются добровольным мученичеством,
добровольным самосожжением168. В поэзии С. Боброва ощу¬
щается, напротив, ужас перед картинами всеуничтожающего
огня, огненных потоков, желание избежать общей судьбы ми¬
165	По данным 10. Д. Левина, первый перевод «Ночей» Юнга относится
к 1772 г.
166	Русская литература. Век XVIII. ЛИРИКА. М., 1990. С. 157.
167	Кстати, одна из поэм Юнга, переведенная и изданная в России вме¬
сте с его «Ночами», называлась «Страшный суд».
168	См. об этом: Плюханова М. Б. О некоторых чертах народной эсха¬
тологии в России XVII—XVIII вв. // Ученые записки Тартуского универси¬
тета. Тарту, 1985. Вып. 645.
104

ра, спастись в божественных объятиях, в абсолютной надмир-
ности.
Различия эти объясняются тем, что судный огонь в созна¬
нии мучеников направлен не на мир как таковой, а на гре¬
ховное, темное начало мира, это огонь очищающий, не страш¬
ный для всего светлого и чистого. Разрушительность огня по¬
эзии С. Боброва глобальна и неразборчива, мир гибнет в нем
совершенно и неизбежно, неудержимо. Человек ищет спасения
не в огне, а от огня, не от греха, завоевавшего, пожравшего
мир, а от самого мира. Перемещение смысловых акцентов
весьма существенное. Оно идет в направлении утверждения
абсолютной, изначальной противоположности человека миру.
Еще у Херасковой Е. В. и поэтов ее литературного круга
(кружок М. М. Хераскова) эта противоположность человека
миру осмысливалась лишь в отношении «ближнего мира» и не
касалась масштабов космических, планетарных. Для совре¬
менников М. В. Ломоносова это было, вероятно, невозможно,
немыслимо.
Сам великий поэт и ученый мог бы отчасти разделить на¬
строение утомленности, неудовлетворенности «ближним ми¬
ром» (лучшее свидетельство тому его «стихи, сочиненные по
дороге в Петергоф...», 1761), но строй и порядок мира гло¬
бального оставался для него (как, видимо, и для его современ¬
ников) абсолютным доказательством божественного присутст¬
вия, осмысленности и незыблемости. Вот строки, написанные
и опубликованные им в 1761 г., т. е. практически одновремен¬
но с цитированным выше «Сонетом» Е. В. Херасковой:
Однако, посмотрев светил небесных стройность,
Земли, морей и рек доброту и пристойность,
Премену дней, ночей, явления луны,
Признал, что божеской мы силой созданы.
В поэзии 80-х гг., как мы уже отметили, и этот планетар¬
ный мир оказывается ввергнутым в бездну хаоса и тотально¬
го разрушения, что выводит мысль о противоположности че¬
ловека миру на качественно новый уровень.
Впрочем, интерес к мотиву «катастрофичности мира» —
лишь эпизод напряженных исканий русского общества 80-х гг.
XVIII века в сфере отношений «человека и мира», «человека
и Бога». Как известно, наибольшего напряжения эти искания
достигают в масонских кругах, вобравших в себя к 80-м го¬
105

дам в значительной степени интеллектуальную часть русского
общества.
История русского масонства XVIII века довольно сложна
и не вполне изучена, несмотря на большое количество трудов,
посвященных ей и выходивших преимущественно в конце
XIX — начале XX столетия. Мы не ставим здесь перед собой
задачи сколь-нибудь подробного ее воспроизведения. Обратим¬
ся лишь к отдельным ее эпизодам в сфере обрядовой, эписто¬
лярной и философско-публицистической.
Т. О. Соколовская составила довольно обстоятельное опи¬
сание обряда посвящения, каким он был в России в Союзе
Великой Национальной ложи в XVIII веке. Приведем некото¬
рые выдержи из ее описания.
Профану поручитель завязывает глаза и приводит в поме¬
щение ложи. «По приезде он тотчас отводил его в так назы¬
ваемую «черную храмину», где и оставлял его одного, предва¬
рив, что он имеет право снять наложенную на его глаза по¬
вязку лишь тогда, когда стихнет совершенно всякий шум, не
слышен будет даже малейший отзвук удаляющихся шагов».
Далее следует описание «черной храмины», где среди прочего
указаны следующие моменты:
«В одном углу — черный стол и два стула. На столе — бер¬
цовые человеческие кости и череп, из которого глазных впа¬
дин выбивалось синеватое пламя горевшего спирта. Тут же —
библия и песочные часы. В противоположном углу'—челове¬
ческий скелет с надписью над ним: «Ты сам таков будешь».
В двух других углах по гробу: в одном гробу — искусно под¬
деланный мертвец с признаками тления, в другом углу — гроб
пустой».
«Тьму, смерть, тление, слабый свет, часы и отверстую биб¬
лию,— продолжает Т. О. Соколовская,— вот что видел каж¬
дый посвящаемый, когда впервые снимал с очей своих повяз¬
ку в масонском братстве»169.
Понятно, что вся эта атрибутика должна была убедить в
бренности земного бытия и необходимости спасительного со¬
средоточения на высших духовных ценностях. Все это в ско¬
ром времени объясняется посвященному в следующих выра¬
жениях:
«Вы посажены были в мрачную храмину, освещенную сла¬
бым светом, блистающим сквозь печальные остатки тленного
человеческого существа, помощью сего малого сияния вы не
169	Соколовская Т. О. Обрядность вольных каменщиков // Масонство в
его прошлом и настоящем. М., 1991. Т. 2. С. 88.
106

более увидели, как токмо находящуюся вокруг вас мрачность
и в мрачности сей разверстое Слово Божие. Может статься, вы
вспомнили тут слова Священного Писания: «свет во тьме све¬
тится и тьма его не объят». Человек наружный — тленен и
мрачен, но внутри него есть некая искра нетленная, придер¬
жанная Тому Великому, Всецелому Существу, которое есть
источник жизни и нетления, которым содержится вселенная.
Вступя к нам в намерении просветиться, при первом шаге по¬
лучили вы некое весьма изобразительное поучение, что жела¬
ющий света должен прежде узреть тьму, окружающую его, и,
отличив ее от истинного света, обратить к нему все внимание.
Повязка, наложенная тогда на ваши глаза, заградила то чув¬
ство, которое едва ли не более прочих развлекает наше вни¬
мание, дабы вы, устранясь от наружных вещей, сильно дейст¬
вующих на наше чувство, всего себя обратили внутрь себя к
источнику вашей жизни и блаженства»170.
Вслед за этим профану изъясняется важность семи «долж¬
ностей», исполнение которых требует от него орден: «повино¬
вение, познание самого себя, отвержение гордыни, любовь к
человечеству, щедролюбие, скромность, любовь к смерти»171.
Последняя из «должностей» требует особого нашего вни¬
мания. Ее нельзя рассматривать как призыв к самоубийству
(например, самосожжению в духе старообрядческих «гарей»).
Прямых призывов к самоубийству у масонов нет, в своей прак¬
тической жизни они обнаруживают достаточную жизнестой¬
кость, привязанность к жизни, глубоко скорбят по поводу смер¬
ти своих «братьев» и вообще не обнаруживают какого-то па¬
тологического стремления к смерти. Следовательно, тезис о
непременной «любви к смерти» нельзя оценивать прямолиней¬
но, в грубо реалистическом плане, а образы смерти, которы¬
ми так обильно насыщена масонская обрядовость, нуждаются
в специальном обосновании. Обратимся к трудам русских ма¬
сонов.
Подавляющее большинство работ русских масонов носило
характер переводов западноевропейских авторов. Но среди них
есть, безусловно, и труды оригинальные, в том числе имев¬
шие значительный авторитет в кругах европейских мистиков.
Например, работа И. В. Лопухина «Некоторые черты о внут¬
ренней церкви и едином пути истины и о различных путях
заблуждения и гибели». Труд этот впервые издан в 1798 г. на
французском языке, имел распространение во Франции, Гер¬
170	Там же.
171	Там же. С. 89.
107

мании, в частности, получил высокую оценку Эккаргаузена,
весьма значительного автора мистических книг и личного зна¬
комого И. В. Лопухина. Впоследствии работа эта переведена
на русский язык. Но, по утверждению самого автора, написа¬
на она была в 1789 г. и не могла быть тогда издана по при¬
чине начавшихся гонений на масонов в России.
Основные усилия И. В. Лопухина здесь сосредоточены на
возрождении человека, открытии им в себе «царства Божия».
Пути обретения этого «царства» проходят через отвержение
внешнего греховного мира и самопознание. Но в центре вни¬
мания И. В. Лопухина не греховность внешнего мира, от ко¬
торой следует отвернуться, а то самолюбивое начало в чело¬
веке, заставляющее его «прилепляться» к утехам и сладостям
мира и отворачиваться от истинного духовного, божественно¬
го начала в нем самом.
Таким образом, путь к «царству Божия» лежит через по¬
давление собственного «Я» человека. Вот непосредственные
высказывания И. В. Лопухина по этому поводу:
«Ни о чем так не прилежи, как чтоб быть в духе, в душе
и теле совершенно без Я»172.
«...самолюбие, противоборствуя... в себе царствию Божию,
может свет его на самоуслаждение, ощущенную силу его упот¬
реблять на самодействие, и через то паки затмить внутрен¬
нее просветление, исказить в себе дело возрождения...»173
«В таковом уединении да молишися втайне наипаче от са¬
мого себя, т. е. от самолюбия и самоугождения, могущих иска¬
жать наичистейшую молитву исканием в ней собственного
услаждения»174.
«Крест... сокрушает густую ограду нечистого плотяного
сердца, для освобождения пути к рождению сердца духовного,
нового, чистого; развивает до последний нити ветхую одежду
душевную, покрывающую гнездо греха, и Я, сей корень греха,
обнажается и ужасается самого себя»175.
Программа духовного возрождения И. В. Лопухина стано¬
вится, таким образом, программой «истребления» собственно¬
го Я, самолюбия, внутреннего человека, устремленного, наце¬
ленного на мир внешний, вросшего в него. «...Долженствует
наконец,— пишет И. В. Лопухин,— совлечь гнездо греха, и сте¬
реть до единыя пылинки корень всего зла, онаго Я и истре¬
172	Масонские труды И. В. Лопухина. М., 1913. С. 24,
173	Там же. С. 26—27.
174	Там же. С. 45.
175	Там же. С. 55.
108

бить его»176. И это уже своеобразно понятое самоубийство,
бросающее свет на то обилие образов смерти, и требование
«любви к смерти», которое мы находим в масонской обрядо¬
вости.
Противоположность человека и мира доведена в масонской
литературе до своего логического предела за счет расширения
границ мира: с одной стороны (поэзия «мировых катастроф»),
отчуждаемый мир достигает космических масштабов, с дру¬
гой— он вбирает в себя и значительную часть самого челове¬
ка, не только его «телесную оболочку», но собственное его Я,
его самость. Непосредственно человеческое начало вследствие
этого вмещается в понятие духа, субстанции божественного
происхождения, и воли, призванной утверждать господство ду¬
ха. Именно «дух и воля» становятся теми категориями, кото¬
рые в большей степени занимают писателей-масонов.
В «Карманной книжке для В.. К... и для тех, которые и не
принадлежат к числу оных»177, изданной в типографии
Н. И. Новикова в начале 80-х гг. и задуманной, вероятно, как
своеобразное пособие или руководство для масонов в их по¬
вседневной жизни, находим такие высказывания:
«Человек в мире сем подобно, как в темнице. Дух и воля
его ограничены; препятствия другого естества удерживают его
парение, какое мог бы он иметь»178. Ниже создатели этой кни¬
ги с негодованием произносят: «И мир сей, тело сие, положе¬
ние, должны быть пределом высочайший премудрости, долж¬
ны быть награждением блаженством?
Оне суть темница, наказание, средство.
Принуждение должно поощрять наши силы, воспламенять
желания, тщание наше умножать, для получения ключа от сея
темницы и для отверзения паки врат вечного жилища»179.
«Мир как темница» — пожалуй, более решительно и эмоци¬
онально нельзя выразить существенной противоположности че¬
ловека миру, его абсолютной внемирности. Однако философско-
этическая позиция писателей-масонов не имеет ничего общего
с аскетизмом. Практического отрицания мира за их рассужде¬
ниями вовсе не следует. У И. В. Лопухина в «Нравоучительном
Катехизисе истинных Франк масонов» на вопрос о возможно¬
сти участия масонов в войне, в государственной службе, о пи¬
176	Там же. С. 56.
177	Под «В... К...» следует понимать «Вольные каменщики» (т. е. масоны).
178	Карманная книжка для В... К... и для тех, которые не принадлежат
к числу оных. Изд. 2. М., 1783. С. 36—37.
179	Там же. С. 39.
109

ще, о браке даются умеренно положительные ответы180, вовсе
не в духе суровой аскезы. За утверждением внемирности соб¬
ственно человеческого начала не следует рекомендаций об уст¬
ранении от участия в делах мира. Напротив, при ближайшем
рассмотрении просматривается картина прямо противополож¬
ного характера. И здесь нет никакого противоречия. Утверж¬
дение внемирности человека, его существенной и как можно
более полной противоположности миру необходимо как раз для
осуществления своего господства в мире. Мироотвержение —
лишь фаза воспитания, становление человека, но ни в коем
случае не цель. Цель — достижение свободы в отношениях с
миром, а она возможна только при ощущении своей полной
внемирности, очищения себя от вещественного, страстного, чув¬
ственного.
Та же «Карманная книжка для В... К...» утверждает в на¬
чале: «Человек есть господин на земле. Яко господин поступа¬
ет он, и яко господина своего познают его все звери. Принуж¬
дает он служить себе слона и тигра, и самый царь моря слу¬
жит ему товаром в купечестве.
Не превосходством сил своих приобретает он господствова-
ние. Будучи слабее несравненно медведя, принуждает он его
плясать на веревке.
Дух его доставляет ему сии преимущества. Он умеет все
сущее в природе употреблять к своим намерениям, и самые
звери долженствуют ему служить для ловли зверей»181.
А завершается эта «Книжка» словами: «Бог откроется те¬
бе, и ты достигнеши до сообщества Его. Сам ты будеши боже¬
ственный человек, или земной Бог»182.
Таким образом, от утверждения необычности позиции чело¬
века в мире «вещественном», через самопознание и укрепление
в духе — к абсолютному и ничем не ограниченному господст¬
ву над миром, деланию его — вот смысл масонских «работ»,
внутренний стимул зарождения и развития масонства, незави¬
симо от того, вполне ли и до конца ли осознавали «братья» все
это. Во всяком случае, идея строительства нового мира содер¬
жится в самом названии «вольные каменщики» и в их прог¬
раммных документах, мысли об обретении безграничной вла¬
сти над миром разбросаны в различных трудах и заметках
русских масонов. Например, в письмах мартиниста А. М. Ку¬
тузова к И. П. Тургеневу находим такие строки: «надлежит
180	См.: Масонские труды И. В. Лопухина. М., 1913. С. 46—48.
181	Карманная книжка для В... К... С. 17—18.
182	Там же. С. 116.
110

молить источника всякого разумения да сам он благоволит,
вразумить нас и наставить, и тогда воля наша очистится и по¬
корится высочайшей воле и самым тем придет в состояние упо¬
треблять и избирать внешние предметы, а из сего последует
то, что мы будем владыками, а не рабами над внешностью»183.
Любопытна и весьма характерна логика рассуждений А. М.
Кутузова: «покориться высочайшей воле» с тем, чтобы в по¬
следующем обрести власть над миром. Видимо, аналогичные
рассуждения заставили и И. В. Лопухина в его «Катехизисе»
ответ на вопрос: «Каких свойств должен быть тот, который мо¬
жет получить (иметь) оное Таинство?» — построить следующим
образом:
«Он должен быть таков: что хотя бы имел способ излечать
все болезни тела, и жить несколько сот лет по примеру древ¬
них Праотцев, со всем тем мог бы терпеливо сносить и не по¬
могая себе, жесточайшую боль; и быть в готовности назавтра
умереть без роптания; также чтоб был готов сносить величай¬
шую бедность, обладаючи способами производить богатства,
превосходящие богатства всего мира; и имея средства беседо¬
вать с Ангелами, мог бы смиренно пребывать в глубочайшем
невежестве, когда то угодно Воле источника Света: и имея с
Иисусом Навином силу останавливать Солнце, и с Илиею от¬
верзать и затворять Небо, считал бы себя менее всех...»184.
Однако нас здесь интересуют не столько формулы само¬
ограничения и подчинения, сколько масштабы власти над ми¬
ром, к которой стремятся масоны (излечение всех болезней,
личное бессмертие, способы овладения неограниченными богат¬
ствами, средства беседовать с Ангелами, останавливать солн¬
це, «отверзать» небо и т. д.).
В высших степенях таинственного масонского знания пред¬
полагалась возможность создания гомункулусов. Один из та¬
ких способов «приготовления» описан в рукописи XVIII века,
найденной А. В. Семекой и использованной затем в известной
работе Г. В. Плеханова по истории общественной мысли. Вос¬
пользуемся изложением последнего:
«Автор рукописи,— пишет Г. В. Плеханов,— советует со¬
брать в полнолуние майской росы и смешать ее с двумя ча¬
стями мужской и тремя — женской крови. Сосуд, содержащий
эту смесь, должен быть поставлен в умеренно теплое место.
Скоро на дне сосуда получится красный осадок, а то, что оста-
183	Цит. по: Учен. зап. Тартуского госуннвсрситета. Тарту, 1963. Вып. 139.
С. 321.
184	Лопухин И. В. Указ. соч. С. 43.
Ш

нется сверху и что носит название «mestruum», должно быть
отделено в особую склянку и время от времени подливаться в
первый сосуд, куда надо прибавлять, кроме того, «один гран
тинктуры из анимального царства». Автор уверяет, что через
некоторое время в сосуде окажется два живых существа: «муж¬
чина и женщина». Если налитая в сосуд кровь взята была от
целомудренных людей, то мужчина и женщина будут очень
красивы. В противном случае они окажутся полузверями. При
соблюдении необходимых условий, эти существа проживут це¬
лый год, в течение которого от них можно узнать все, что угод¬
но, «ибо они тебя будут бояться и почитать». Но этого мало.
Посредине того же сосуда вырастет прекрасное древо с плода¬
ми, и по прошествии года женщина и мужчина вкусят от его
плодов, вследствие чего и погибнут. Тогда все содержимое со¬
суда сольется вместе и разделится на четыре части. В верх¬
ней — предстанет «небесный Иерусалим со всеми жителями»;
во второй — «стклянный мир»; в третьей — «мрачным обита¬
лищем всех диаволов и злочестивых». В конце концов изо всего
этого получится ужасный червь, который через четыре дня
исчезнет, и т. д. и т. д.»185
Легко предсказать реакцию русского марксиста, последо¬
вавшую за изложением содержания масонской рукописи
XVIII века. Только несомненная корректность образованного
и воспитанного человека позволила Г. В. Плеханову удержать¬
ся на относительно мягких характеристиках, вроде «дикий
бред» или «вредный вздор». Но не будем вслед за ним всерьез
разоблачать научную несостоятельность описанных «опытов».
Присмотримся к самоощущениям человека, искренне верую¬
щего в их достоверность.
Если он считает себя вправе и в силах воссоздать в сосуде
сцены библейской истории, если изготовленные им химическим
путем «человечки» становятся покорными ему из «боязни и по¬
читания», то что как ни богоподобие характеризует самочув¬
ствие этого человека, право творить и повелевать миром, ме¬
нять его и «совершенствовать».
У А. В. Семеки, изучавшего рукописное наследие русских
розенкрейцеров, находим, в частности, и такую выписку: «Бе¬
лая магия не есть опыт праздности и химера умомечтания,—
сия наука возведет тебя в степень совершенного очищения.
Душа твоя подобна будет ангельской и воля твоя (выделено
нами.— Н. Н.) простираться станет употреблять духа гения
185	Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. М.; Л., 1925.
Кн. 3. С. 251.
112

всякого на одни дела, пользу приносящие»186. И далее у А. В.
Семени: «При достижении общения с духами нужно пройти
семь «градаций»: уединение, терпение, твердость духа, молча¬
ние, видения, разговор с духами и власть, «где откроется ге¬
ниям тайна всех мудрейших»187.
Власть над тварным миром, оправдание права изменения
мира, совершенствование его — одно из подспудных течений
мысли русских мистиков, как, впрочем, и европейских (послед¬
них даже в большей степени).
У С. Боброва именно в эту общую концепцию «изменения
мира» органично укладывается образ Петра Великого в «Сто¬
летней песне». Ю. М. Лотман отметил некоторую противоре¬
чивость этого произведения, совмещение в нем «несоединимых
культурных концепций», т. е. идеи «прогресса для народа» с
«эсхатологическими представлениями»188. На самом деле ни¬
какого противоречия нет. С. Бобров сначала дает картины от¬
чуждающей «катастрофичности мира»:
Взревут горящи океаны,
Кровавы реки потекут;
Плеснут на твердь валы багряны,
Столпы вселенной потрясут189,—
лишь затем вторгается в мир Петр с тем, чтобы переменить
его к лучшему:
Держа светильник, простирает
Луч в мраках царства своего;
Он область нощи озаряет,
И не объемлет тьма его;
Бежит она пред ним,— и гибнет190.
Ю. М. Лотман, имея в виду антитезу «свет — тьма», отме¬
тил в этих строках «специфический масонский характер»191. На
наш взгляд, в еще большей степени соответствующими масон¬
ской программе (раскрытой выше) звучат строки песни:
186	Масонство в его прошлом и настоящем. М., 1991. Т. 1. С. 168.
187	Там же.
188 Лотман Ю. М. Поэзия 1790—1810-х годов // Поэты 1790—1810-х го¬
дов. Л., 1971. С. 49.
189	Там же. С. 94.
190	Там же. С. 95.
191	Там же. С. 49.
8 Зак. 678
113

Рожден средь общей мрака сенн,
Без руководства чуждых сил,
Чрез свой богоподобный гений
Он сам себя переродил,
Чтоб преродить сынов России192.
Преобразование мира, начатое усилиями воли е самого се¬
бя, звучит совершенно в духе воззрений И. В. Лопухина и его
единомышленников, соратников.
Итак, осознание полной противоположности человека миру
лежит в основе мировоззрения многих русских писателей-ма-
сонов 80-х гг. XVIII в. Оно в значительной степени определя¬
ет характер их творчества, тип поведения, обрядовость. Углуб¬
ление представлений об этой противоположности по сравне¬
нию с предшественниками поставило в центр внимания писа-
телей-масонов вопрос о тварном, «плотяном», мирском и ду¬
ховном начале в человеке, что заметно меняло представление
о внутреннем мире, переводя их в качественно новое состояние.
«Внутренний человек» ощущается категориально иным уже не
только по отношению к внешнему миру или к своей телесно¬
сти, но и к своей самости, которая рассматривается уже как
продолжение его телесности, как начало, родственное миру, а
не духу.
Такое жесткое, педантичное противопоставление человека
и мира, «внутреннего» и «внешнего», духовного и «плотяного»
несомненно перекликается с суждениями западноевропейских
мистиков и, вероятно, во многом обязано им своим оформлени¬
ем на русской почве.
В печатной и рукописной книге русских масонов перевод¬
ная мистическая литература явно превалирует. И здесь мысли
об утверждении мира, неприятии его, сосредоточении внутри
себя, умертвлении в себе всего, что связывает человека с ми¬
ром, представлены гораздо более рельефно, нежели у русских
их последователей.
Например, в весьма популярном в России сочинении Иоан¬
на Арнда «Об истинном христианстве», в 14-й его главе, автор
утверждает: «Истинный христианин должен ненавидеть жизнь
свою в сем мире и научиться презирать мир по примеру Хри¬
ста (?!)»193.
А. Семена, исследовавший русские масонские рукописи ека¬
терининской эпохи, обнаружил сборник с заглавием «Путь к
192	Там же. С. 96.
193	Цнт. по: Журнал Минне. Нар. просвещения. 1902. М? 2. С. 335.
114

Христу», «составленный исключительно из сочинений извест¬
ного Беме», из которого приводит краткий образец исповеди:
«Аще и недостоин есть,— говорится здесь,— но восприми мя в
смерть твою и дай мне в смерти моей умереть смертию твоею!
Низложи самость мою, умертви ее в смерти твоей, да не живу
более собою, ибо сам по себе я только грех творю»194.
Итак, человек («внутренний человек») подчеркнуто проти¬
воположен миру, должен освободиться от него и подавить в
себе все связывающее его с миром, в том числе свою самость.
И это отстранение от мира и у западных мистиков лишь под¬
готовка к овладению им. Последнее стремление обнаруживает
себя повсеместно. Вот наиболее общее суждение весьма почи¬
таемого в русской интеллектуальной среде XVIII века Сен-
Мартена (мы его приведем в кратком изложении П. Н. Саку-
лина): «Падение человека (речь идет о грехопадении Адама.—
Н. Н.) поколебало и его царственное положение по отношению
к природе: он отпал от Бога, а природа от него. Мало тоге
человек отчасти оказался в зависимости от природы и принуж
ден теперь вести с нею борьбу.
Все же судьба природы по-прежнему обусловлена участью
человека. Именно от него природа может дождаться своего
возрождения. Но для этого самому человеку необходимо вос¬
креснуть к новой жизни»195.
Человек может и должен воздействовать на мир, «возрож¬
дать», «обожествлять» его, но для этого он должен как бы
выйти за его пределы и уже оттуда, извне, из-за черты мира
определять его обновление.
Эта вненаходимость миру, внемирность принципиальна, как
нам кажется, для понимания «внутреннего мира человека» в
системе западноевропейских представлений и, отчасти, пред¬
ставлений русской интеллигенции, близкой к масонским кру¬
гам в 80-е гг. XVIII века. Вопрос о границе, черте между твар-
ным, «плотяным» и духовным началом в человеке, весьма пе¬
дантично устанавливаемой западными мистиками, важен для
них именно в плане уточнения границы мира. Например, анг¬
лийский мистик Д. Пордэч, работы которого переводились в
России в те же самые 80-е годы XVIII в., вводит понятия
«смертной» и «бессмертной» души, соответствующих «внеш¬
нему» и «внутреннему» человеку. «Сии две души живут одна
194	Там же. С. 354.
195	Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоев¬
ский. Мыслитель-Писатель. М., 1913. Т. 1. Ч. 1. С. 405.
8*
115

в другой, как одна душа, и суть однако в себе самих две раз¬
ные души, из коих внешняя не знает внутренней». «Внешний
человек» имеет «также внешнего смертного Духа, собственно
ему принадлежащего, который имеет рождение свое от Духа
сего Мира, и в своем назначении ему времени смертен, и по
течении звездного неба умирает». Вечная же душа «внутрен¬
него человека» имеет своего бессмертного духа, который «ро¬
дился в Вечности, и снисшел из Вечности, и потому должен
вечно жить». Вечный дух скрыт в смертном духе, «неипаче как
оба один дух были, хотя они разнствуют друг от друга», и
смертный дух не постигает бессмертного. Внешний дух «есть
не что иное, как самый Разума-Дух,— Vernunft-Geist», а Веч¬
ный дух — «есть не что иное, как смысленный Дух, der verstand-
liche Geist, который в духе разума живет»196.
С одной стороны, Д. Пордэч тщательно стремится указать,
определить границу «внутреннего» и «внешнего» человека, с
другой — эта граница оказывается в его концепции, совпавшей
с чертой, разделяющей «сей Мир» и «Вечность». Это весьма
характерная для западного миропонимания модель.
Вопрос о «душе и теле», традиционный в христианской ли¬
тературе и чрезвычайно важный в исканиях русских масонов,
решается последними вслед за европейскими предшественника¬
ми как будто в аспекте абсолютной противоположности этих
двух ипостасей, подчеркивания их иноприродности и безуслов¬
ной границы между ними. Но именно здесь, в этом вопросе, и
начинаются не броские, но весьма любопытные разночтения,
па которых мы не можем не остановиться.
Молодой Н. М. Карамзин в период своих наиболее тесных
связей с кругом Н. И. Новикова (И. П. Тургеневым, А. А. Пет¬
ровым) пишет известные письма цюрихскому пастору и фило¬
софу Иоганну Каспару Лафатеру. Вопрос, с которым обраща¬
ется восторженный юноша к боготворимому им ученому собе¬
седнику, сформулирован так: «Каким образом душа наша со¬
единена с телом, тогда как они из совершенно различных сти¬
хий? Не служило ли связующим между ними звеном еще тре¬
тье отдельное вещество, ни душа, ни тело, а совершенно осо¬
бенная сущность? Или же душа и тело соединяются посредст¬
вом постепенного перехода одного вещества в другое?». Во¬
просу этому можно дать еще такую форму: «Каким способом
душа действует на тело, посредственно или непосредственно?»197
194 Цит. по той же книге. С. 426.
197 Переписка Карамзина с Лафатером // Н. М. Карамзин. Письма рус¬
ского путешественника. Л., 1987. С. 468.
116

Примечательно, что на фоне доминирующих в современной
мистико-философской литературе рассуждений о противопо¬
ложности души и тела, Карамзина волнует вопрос об их со¬
единении и взаимовлиянии. Ответ Лафатера был разочаровы¬
вающим:
«...как действует душа на тело... я сам не понимаю. Доволь¬
но! я существую — размышляю о своем бытии, сравниваю его
с другими видами бытия — и не знаю ни одного подобного че¬
ловеческому, почему и называю его царственным, духовным,
высоким, предназначенным на продолжение и совершенствова¬
ние,— радуюсь этому и больше не мудрствую...
Сила, бодрость и свобода наслаждаться самим собой через
самопожертвование — вот великое искусство, которому мы
должны учиться здесь на земле, а для этого нам не нужно по¬
нимать необъяснимого для нас, так называемого влияния так
называемой души на так называемое тело»198.
По существу, ответ Лафатера утверждает самодостаточ¬
ность ощущений своей противоположности миру. Карамзин на¬
стаивает на своем вопросе, но ответа практически не получа¬
ет. А. А. Петров, вероятно, посвященный в содержание этой
переписки, очень точно заметил: «...письмо твое к Лафатеру
мне не очень нравится. Почему? Мне кажется, что ты насиль¬
но хочешь его заставить знать то, о чем он ясно и без всяких
обиняков писал к тебе, что не знает и знать не старается»199.
Различие отношений Лафатера и Карамзина к этому во¬
просу не случайно. Первый, принадлежа к определенным тече¬
ниям европейской мысли, сосредоточен на личном, духовном
бытие, в котором видит предел самопознания и познания во¬
обще. Его знаменитые «Физиономические отрывки» в этом клю¬
че должны быть рассмотрены как способ понимания, разгады¬
вания души другого, а вовсе не «мысли о том, как душа выра¬
жается в теле»200, что увидел Карамзин в соответствии со сво¬
ими установками.
Настойчивость русского литератора в обращении с этим
вопросом обусловлена отнюдь не только личным интересом,
личной прихотью ума. По-видимому, в тех интеллектуальных
русских кругах, в которых вращается в это время Карамзин,
вопрос этот ощущается как один из центральных. Во всяком
случае, только в первой части «Вечерней Зари» за 1782 г. в
198 Там же. С. 471.
Письма А. А. Петрова к Карамзину // Там же. С. 504.
200 См. там же. С. 473.
117

разных номерах он ставился как минимум трижды в статьях,
претендующих на философские размышления.
Одна из статей мартовского номера журнала так и назы¬
вается «Рассуждение о соединении души с телом и о действии
сего соединения». Ее автор201 на фоне признаваемого им тезиса
о «различии природы» этих двух начал (надо полагать, и их
существенной противоположности!) тем не менее настойчиво
ищет доказательства их необходимой связи и существенного
взаимопроникновения:
«Кто рассмотрел хорошо сущность души, тот знает, что хо¬
тя оная есть такое существо, которое и без тела может суще¬
ствовать, и при том имеет в самом себе способность ко всяким
действиям; однако ж все еще нужно для нее тело, поелику она
без онаго в сем свете почти мертва (выделено нами.—Н. Н.),
и все ея силы и свойства до тех пор не окажутся, пока она не
будет соединена с телом...»202
«Что касается до самого соединения души с телом, то оное,
как уже выше сказано, состоит в таком их взаимном союзе,
что хотя оные по своему естеству и совсем между собою раз¬
личны, однако же делаются единою вещью, и обе вместе со¬
ставляют человека; хотя и нередко, по ложному об них поня¬
тию, не бывают различаемы; ибо материя или тело, столь тес¬
но соединилось и так сказать смесилось (выделено нами.—
Н. Н.) с душою, что кажется, будто бы душа была тело, а те¬
ло было душа»203.
Это «смешение» души и тела, представленное здесь, кроме
всего, без малейшего осуждения, как вполне нормальное, есте¬
ственное состояние, очень сильно противоречит чисто масон¬
ским взглядам на этот предмет, где господствует установка на
«умерщвление плоти»204, где грех (равно как и ветхозаветное
грехопадение) рассматривается как «прилепление» человека к
плотскому, вещественному, к миру. В сознании нашего автора
грех видится в совершенно ином ключе, он «внедряется» меж¬
ду двумя началами сложного человеческого строения, «воору¬
жая таким образом человека самого противу себя»205.
Резко контрастирует на фоне масонских установок и раз¬
мышление автора статьи о своеобразном паритете души и те¬
ла: «И так тело, соединенное с душою, не должно почитать за
2)1 К сожалению, как и значительная часть иных произведений «Вечер¬
ней Зари», эта статья Fie поддается пока атрибуции.
202	Вечерняя Заря. М„ 1782. Ч. 1. С. 169—170.
203	Там же. С. 172.
204	Русская философия второй половины XVIII в. Свердловск, 1990. С. 306.
205	Вечерняя Заря. Ч. 1. С. 178.
118

мертвый отрубок, или за мертвое орудие и как бы за топор
в руке столяра, или, как говорят, материю в самой себе, и в
отвлеченном смысле... Ибо сколь справедливо приписывает
жизнь душе, столь же справедливо можно оную приписывать
и телу, но в разсуждении соединения души с оным»206.
По-видимому, мысль о том, что конфликт между душой и
телом коренится в первородном грехе, и не будь его, то проти¬
воположность их утратила бы смысл, весьма широко распро¬
странена была в среде молодых авторов «Вечерней Зари». Вот
как довольно оригинально ее проводит автор статьи «Философ¬
ские разсуждения о душе» (февраль 1782). По его мнению,
душа любит тело, в котором обитает, и стремится уберечь его
от неизбежного тления, что ей до поры до времени удается.
Однако «...естьли бы душа в том состоянии и совершенстве
мудрости и сил пребывала, в котором она от Творца произве¬
дена, то конечно бы человек никогда не был подвержен смер¬
ти и нетлению; ибо когда душа и при всей своей величайшей
нынешней слабости столько сил имеет к защищению и сохра¬
нению своего тела, что по справедливости весьма великое удив¬
ление заслуживает: то чтож было естьли бы она из своей силы
и совершенства ничего не потеряла?»207
В масонских программных статьях и документах довольно
часто использовался сюжет о грехопадении человека и необ¬
ходимости его нынешнего духовного возрождения, возвращения
в объятия Отца. Интерпретировался он обычно в таком клю¬
че, чтобы подчеркнуть противоположность души и мира, веще¬
ственности, тела. По мнению же нашего автора, Бог создает
тело и вдувает душу первому человеку. В дальнейшем его от¬
ношение к зарождению новых душ столь безучастно, как и к
зарождению новых тел. «...естьли положить,— рассуждает он,—
что сам Бог всякий раз непосредственно сотворяет душу, а по¬
том вселяет ее в тело; то сие кажется, во-первых, не сходству¬
ет с теми священнаго писания словами, что Бог в седмый день
совершив творение, почи от всех дел; ибо как сие быть может,
когда он после того от времени до времени столь многие мил¬
лионы душ сотворяет?
Да и сверх того такое мнение не очень сходствует с совер¬
шенством Великого Бога; ибо души рождающиеся после пер¬
вого сотворения всегда испорчены и нечисты бывают, чего для
оне должны быть отрождены и очищены. Всем известно, что
сия порча переходит в душу через рождение: но как бы сие
206	Там же. С. 176.
207	Там же. С. 87.
119

могло быть, естьли бы она сама не была рождаема и преселяе-
ма? Притом же души детей обыкновенно показывают на себе
душевные склонности своих родителей и часто те же пороки,
как например: воровство, сребролюбие и проч. остаются и в
детях, для явного свидетельства, что они от таковых родите¬
лей и произошли и имеют их души и образ»208.
Такая идентичность в трактовке рождения человеческих
тел и душ существенно снимает их противоположность, ослаб¬
ляет противопоставление души и мира, укореняя душу в самом
мире через акт ее рождения.
Еще одна любопытная статья «Вечерней Зари» «О Троице
в человеке»209 предлагает нам оригинальное решение вопроса
о соединении духа и тела. По мнению ее автора, человек вклю¬
чает в себя три ипостаси: тело, душу и дух. Именно по этому
своему качеству (троица) он и подобен Богу, который также
в трех лицах. Душа при этом и становится соединяющим мо¬
стом между телом и духом, через нее дух воздействует на те¬
ло. При всем стремлении автора подчеркнуть иноприродность
духа, его безусловный приоритет над телом и душой, он оста¬
ется в плену заданной им самим аналогии. Уподобление Бо¬
жественной Троицы и «Троицы в человеке» подспудно утверж¬
дает мысль о существенной органичности духа, души и тела,
их принципиальной взаимосвязанности, взаимозависимости и
нерасторжимости, ибо «человек остается человеком только при
единстве тела, души и духа».
Таким образом, почти все авторы философских статей «Ве¬
черней Зари» в рассмотрении проблемы «души и тела» реша¬
ют ее в плане сродности, органичности и порой даже смешения
этих двух ипостасей. Тем самым очень сильно ослабляется
мысль о противоположности души и тела, человека и мира.
Причем учитывая то обстоятельство, что названные статьи не
содержат в себе открытой полемики, часто используют общие
места философских рассуждений, имеющих общеевропейское
признание и весьма почитаемых в среде масонов, можно за¬
ключить, что сотрудники-корреспонденты «Вечерней Зари»
вовсе и не замечают своей несогласованности с европейским
философским опытом в обсуждаемом вопросе. Они исходят из
своего «доморощенного» мироощущения, которое не дает им
оснований для абсолютного противопоставления человека и
мира. Такая оригинальность и кажущаяся «парадоксальность»
молодых русских писателей-философоф сказывается не только
208	Там же. С. 82—83.
209	Там же. С. 265—309.
120

в статьях, прямо посвященных вопросу соединения души и те¬
ла. Автор «Рассуждений об истинном человеческом благе»210
видит возможность его обретения, в соответствии с общими рас¬
суждениями европейских мистиков, в вечном и неразрушимом.
«Но где оне? — задается он вопросом,— где такое сокровище
обресть можно, когда свирепая сила времен разрушает все,
что ни видим? Падают под бременем ея огромные и досязаю-
щие до небес обелиски, валятся стены великих градов, рассы¬
паются великолепные здания, трещат каменистые горы, и как
свидетельствует священное писание, не толко земля, но и самое
небо в ничто обратится, угаснет свет блистающих на нем свен-
тил, и следовательно ничто не устоит против нападения веков»211.
Понятно, что традиционная логика рассуждений приводит
к Богу, в котором и обретается благо. Направление мысли
то же самое, что и у С. Боброва; через утверждение катастро¬
фичности мира и отчуждение от него — к Вечному и Бесконеч¬
ному. Все это укладывается вполне и в представления европей¬
ских мистиков — философов и литераторов.
Но для нашего автора это лишь один из путей обретения
блага, требующий специальной подготовки, воли и просвеще¬
ния, т. е. специальных условий. Как же быть людям, которые
лишены такой возможности? Лишены ли они вместе с тем
средств обретения блаженства? Ничуть не бывало!
«...представим мы такого, который бы был в таком месте
рожден, где он не мог заимствовать для себя просвещение ни
от наук, ни от закона. Однако можно ли о нем утвердительно
сказать, что он с тем не имеет средств и к своему блаженству?
Нет, мне кажется, что благодать Божия никого не лишила
оных. Он имеет разум, следовательно, может постигать, что сие
прекрасное строение, на котором он себя видит, не может быть
сооружено никем другим, кроме Бога, он видит везде строй¬
ность, и что все течет по премудрым некоторым законам и к
известному концу, то не может ли он, рассматривая природу,
вникать в связь находящихся в ней вещей, и, отвлекая от нея
для себя правила, просвещать свой разум, а по его предписа¬
ниям управлять свою волю, словом, делать подобную в своей
душе и теле Гармонию, и тем подражать великому Строителю
вселенной?»212
2,0 Анонимная статья в журнале «Вечерняя Заря» принадлежит Лаврен¬
тию Яковлевичу Давыдовскому. Это подтверждается тем, что в том же
1782 г. она выходит отдельным изданием с указанием фамилии автора.
См.: Словарь русских писателей XVIII века. Л., 1988. Вып. 1. С. 237.
211	Вечерняя Заря. Ч. 1. С. 188—189.
212	Там же. С. 194—195.
121

Не сложно заметить противоречие между картинами раз¬
рушения и мировых катастроф в начале статьи и картинной
гармоничности мира в ее конце. Прямой полемики нет, потому
что для автора, по-видимому, не существует никакого противо¬
речия, он его просто не видит, поэтому и не пытается снять.
Вместе с тем интересно, как масон-розенкрейцер Л. Я. Давы¬
довский в своих рассуждениях, не замечая того, сводит на нет
некоторые базовые (можно сказать «уставные») положения
масонов. Последние, обосновывая необходимость своих закры¬
тых (тайных) организаций, видели в них своего рода школы
постижения и сохранения божественных истин, которые затем
в доступной форме должны вноситься в мир, завоевывая и со¬
вершенствуя его. Однако, если человек, по Л. Я. Давыдовско¬
му, истины постигает, минуя эти «школы», то соответственно
значение их (школ) весьма сужается и принижается. Но и
этого обстоятельства автор статьи как будто не замечает. Про¬
тивоположность миру бессознательно разрушается им и на этом
организационно-прагматическом уровне.
Конечно, все перечисленные нами статьи принадлежат мо¬
лодым студентам Московского университета213. Нетвердость
руки, слабость аргументаций и порой недостаточная осведом¬
ленность о достижениях западноевропейской мысли, в том чис¬
ле и мистической, открывает возможность для объяснения всех
их противоречий этими самыми обстоятельствами, недостаточ¬
но глубоким постижением лекций профессора И. Г. Шварца,
который, кстати, осуществлял непосредственное руководство
изданием «Вечерней Зари». Но мы полагаем, что причины все-
таки кроются в другом.
Кстати, лекции самого И. Г. Шварца отчасти имеют в себе
некоторые черты рассуждений, которые мы находим в статьях
его подопечных. Вероятно, общение с русской аудиторией на¬
лагало некоторые обязательства, заставляло говорить на од¬
ном со своими студентами языке и в прямом, и в переносном
смысле. Поэтому в его лекции, прочитанной в 1783 году, мы
найдем рассуждения, очень близкие тому, что Л. Я. Давыдов¬
ский высказал в своей статье 1782 г.: «...нужно... молодых лю¬
дей упражнять в словесных науках, в музыке, живописи и за¬
нимать их гармониею Природы, которая, красотами своими
привлекая чувства человеческие, делает их нежнее, удобнее к
213	В своем вступительном слове издатель «Вечерней Зари» (вероятно,
Новиков Н. И.) перечислил имена его сотрудников, студентов Московского
университета: М. И. Антоновский, Л. М. Максимович, Л. Я. Давыдовский,
П. П. Брауншвейг, А. В. Могилянский, И. А. Фабиан, Ф. Л, Тимонович,
А. Ф. Лабзин, П. А. Пельский,
122

чистой любви и, приводя в приятное восхищение, заставляет
примечать на действия Природы, приводит их в удивление о
порядке оной, возвышает их мысли до источника Природы, и,
наконец, воспламеняет в них чистую любовь к Богу»214.
Но И. Г. Шварц, служивший в России своего рода провод¬
ником западноевропейских мистических концепций и систем
ни на одну секунду не забывает об исходном положении,
исходной мысли о противоположности человека и мира. Вслед
за «восхищением порядком Природы» он разворачивает перед
своими слушателями теорию о «вкушающем» и «зрительном»
воображении. Причем первое обозначение как «скотское» и.
естественно, недопустимое, в нем есть черты заинтересованно¬
го отношения к миру, есть опасность смешаться с миром. «Зри¬
тельное воображение» — это отстраненное любование миром,
ценное для И. Г. Шварца, вероятно, потому что оно сохраня¬
ет противоположность человека миру. Так что лекция профес¬
сора Московского университета может быть с педагогической
точки зрения оценена очень высоко. Он не стремится разру¬
шить в своих слушателях их заинтересованного отношения к
миру, но направляет поиски своих воспитанников в нужном в
его понимании направлении. Хотя большого эффекта, при
всей популярности И. Г. Шварца, его усилия иметь не могли.
То, с чем ему, вероятно, пришлось столкнуться в студенче¬
ской аудитории, было не простым заблуждением увлекающих¬
ся юношей, а скорее всего формирующимся национальным ви¬
дением фундаментальных проблем бытия, то, чего они еще
сами не осознавали, но упрямо осуществляли в своих публич¬
ных выступлениях.
Юноши очень быстро осваивали методу философских раз¬
мышлений, и подобно тому как И. Г. Шварц достигает в своей
лекции искомого результата путем выведения двух видов во¬
ображения, так и его ученик в «Рассуждениях о бессмертии
души», открывающих журнал «Вечерняя Заря» и являющих¬
ся, без сомнения, одним из лучших его материалов, выводит
два вида бессмертия. Правда, ценностные установки его не¬
сколько отличаются от шварцевских. По его разумению, есть
«бессмертие внешнее», свойственное одному только Богу, и
есть «внутреннее», применимое к человеческой душе. «Разум
научает нас,— рассуждает автор статьи,— что душа, как и вся¬
кое случайное (выделено нами.— Н. Н.) существо, имеет на¬
чало; что некая всемогущая и совершенно свободная вина,
214	Отрывки из лекций покойного профессора И. Г. Шварца // Русская
философия второй половины XVIII века. Свердловск, 1990. С. 308.
123

извед ее единожды из ничтожества, содержит всегда в своей
зависимости и может прекратить бытие ее, как скоро собла¬
говолит, и так как и дало ей начало бытия, как скоро собла¬
говолило. Следовательно, ее вечное сохранение зависит от бла¬
гости сего высочайшего существа»215.
Что означает этот термин «случайное существо», использо¬
ванный по отношению к человеческой душе? Лишь то, что она
подобна, в некотором смысле, всему, что наполняет этот мир,
самому миру. Прежде всего душа «начальна» и «конечна»,
как мир, и это не вполне способствует утверждению противо¬
положности человека и мира, на чем так усиленно настаивает
И. Г. Шварц.
Мысль о причастности человека миру, органической встро-
енности его в мир, по-разному интерпретированная молодыми
русскими литераторами-философами, не могла быть плодом
простой ошибки, юношеской незрелости, недопонимания своих
западных учителей.
Ее, во-первых, можно разглядеть и у иных их современни¬
ков, писателей и мыслителей, несомненно, больших масштабов
(Державин Г. Р., Радищев А. Н., Карамзин Н. М.). И, во-вто¬
рых, весьма близкие им суждения обнаруживают себя в Рос¬
сии многими десятилетиями позже рассматриваемого периода,
что в еще большей степени снимает предположения о простой
ошибке, недоразумении или случайности.
2,5 Вечерняя Заря. Ч. 1. С. 3—4.
124

«ВНУТРЕННИЙ ЧЕЛОВЕК»
И ПРОБЛЕМА «СМЕРТИ-БЕССМЕРТИЯ»
В ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ
КОНЦА XVIII ВЕКА
В 1863 г. известный епископ Казанский Игнатий Брянча¬
нинов издает богословского характера книгу «Слово о смер¬
ти», много раз переиздававшуюся впоследствии, где в центре
внимания положение о некоторой «вещественности» тварных
духов и человеческой души. Книга Игнатия уже вполне осо¬
знанно полемически направлена против западных истолкова¬
телей проблемы души. Приведем весьма характерный и отчет¬
ливо перекликающийся с нашей темой отрывок из этого труда:
«Существо, пребывающее внутри человека, называется
обыкновенно душею. Несмотря на разнообразие свойств души
и тела, между ними находится неразрывная связь. Так от
мыслей являются в душе соответствующие мыслям ощущения;
ощущения души отражаются в ощущениях тела. И наоборот:
ощущения тела действуют на душу, рождают в ней соответст¬
венные ощущения; от этих ощущений являются соответствен¬
ные им мысли. Такая связь души с телом доказывает, что,
несмотря на значительное различие между телом и душою,
тело и душа имеют и нечто общее, имеют — употребим выра¬
жение химии —сродство. Если б не было сродства, не могла
быть никакая связь. Если ж есть сродство: то душа необхо¬
димо должна иметь некоторую свойственную ей веществен¬
ность»216.
Естественно возникает вопрос, каковы причины столь устой¬
чивой и заинтересованной привязанности к проблеме соедине¬
216 Слово о смерти и прибавление к нему составлено, исправлено и до¬
полнено Епископом Игнатием (Брянчаниновым). Изд. 5. Спб, 1886. С. 228—
229.
125

ния души и тела? Почему часть (и значительная часть!) рус¬
ской интеллигенции не устраивает жесткая граница, абсолю¬
тизирующая противоположность души и тела (человека «внут¬
реннего» и «внешнего»)? Поскольку эта отвлеченно-философ¬
ская проблема непосредственно соприкасается с несколько бо¬
лее животрепещущим вопросом о человеческой смерти и бес¬
смертии, обратимся к нему, точнее говоря, к тому, как он
осмысливается, переживается в России в XVIII столетии.
Одна из наиболее значительных философских работ по
проблеме «смерти и бессмертия», оставленная нам этой эпо¬
хой,— это трактат А. Н. Радищева «О человеке, о его смерт¬
ности и бессмертии», созданный им в начале 1792 года, в пе¬
риод илимской ссылки. Это одна из наиболее загадочных ра¬
бот русского писателя и мыслителя, рождающая непрерывные
споры ее исследователей-интерпретаторов, наталкивающихся
на видимые и трудно снимаемые противоречия. Первые две
книги работы посвящены развернутой аргументации смертно¬
сти человеческой души. Две последующие книги обосновыва¬
ют совершенно противоположный вывод.
Что это?.. Непоследовательность А. Н. Радищева, отсутст¬
вие строгой, логически выверенной концепции или изощрен¬
ность композиционного построения, обусловленная публици¬
стическими задачами?
Думается, что причины следует искать несколько глубже.
Интересно то, что завершающие книги трактата не отводят
аргументов, приведенных в его начале, несмотря на то, что
выводы оказываются в этих частях противоположными. Бо¬
лее того, в завершающих разделах работы автор свободно по¬
рой опирается на положения, приводимые вначале.
Смертность человека, человеческой души выводится из ее
строгой локализованности в мире, необходимой связи с веще¬
ственными началами мира. В мировой иерархии она занима¬
ет несомненно высшую ступень, но это ее место в пределах
мира, в его границах. Душа имманентна миру, а не транс-
цендентна. Мир вмещает в себя человеческую душу и, в сущ¬
ности, тем самым обрекает ее на неизбежную смерть, так как
все причастное этому миру должно прийти к разрушению.
Таким образом, подспудно рассуждения о смертности челове¬
ка подводят к мысли об органичности души миру, о ее встро-
енности в мир и невозможности функционировать за предела¬
ми этого мира. Пожалуй, это главный вывод первых двух раз¬
делов трактата. Он очень сильно разнится с представлениями
европейских мистиков и ряда их русских последователей из
масонских кругов, для которых безусловна и явственна гра¬
126

ница, разделяющая человека на мирское, «плотяное», и вне-
мирное (вечное) начало в нем. Радищев здесь как бы смеща¬
ет эту границу, оставляя человека целиком, во всех своих ипо¬
стасях, в пределах мира. Смягчение, таким образом, противо¬
положности человека и мира, души и тела делает его пози¬
цию близкой упомянутым авторам философских статей «Ве¬
черней Зари». В дальнейшем, рассуждая о бессмертности че¬
ловеческой души, А. Н. Радищев вовсе не возвращается на
позиции ее трансцендентности. Душа так и остается для него
составляющей этого мира, а не агентом «Вечности».
Но откуда тогда берется вывод о бессмертии? На фоне
различных западноевропейских толкований этой проблемы,
рассуждения А. Н. Радищева достаточно оригинальны. Он, по
сути, стирает острую грань между бытием и засмертьем, ни¬
какой жесткой «разделенности» его концепция вообще не до¬
пускает, всякие резкие «перемены» — это лишь обманчивые
«суждения наших чувств», не соответствующие действительно¬
му положению вещей.
«Опыты нам показывают,— пишет он,— что во всех орга¬
нических телах суть три состояния, или время в их бытии.
Первое, когда органическое тело начинает подлежать чувст¬
вам нашим, то есть рождение его и жизнь; второе, когда чув¬
ства наши не ощущают в теле органическом жизненных дви¬
жений, то есть смерть; и третье, когда вид и образ органиче¬
ского тела изменяются и от понятия чувств исчезают: сие на¬
зываем разрушение, согнитие. Но сии состояния суть для
чувств наших токмо отделены, в естественности же каждая из
них есть токмо звено непрерывной цепи перемен, то есть по¬
степенные развержения и обличения одной и той же вещи в
несчетные виды и явления. Итак, повторим, что жизнь и
смерть и даже разрушение в своей сущности не столь разде¬
лены, как то кажется нашим чувствам; они суть токмо суж¬
дения наших чувств о переменах вещественных,' а не состо¬
яния сами по себе. Се первый луч надежды, о, возлюбленные!
да торжествуют несчастные! се смерть им предстоит, се ко¬
нец терзанию, се жизнь новая!»217
После такого умозаключения А. Н. Радищеву остается
лишь доказать, что «существо, в нас мыслящее (т. е. «внут¬
ренний человек», душа.— Н. Н.), есть простое и несложное, а
потому неразрушимое, следовательно, бессмертное»218. И это
он с успехом делает в своем трактате.
2,7 Радищев А. Н. Избранные философские и общественно-политические
произведения. М., 1952. С. 367—368.
218	Там же. С. 397.
127

В философской концепции мира А. Н. Радищева практиче¬
ски разрушены все перегородки, все границы и ограничения.
Это единый, определенный божественной волей, смыслом и
целью поток, устремленный на человека, сосредоточенный в
нем, но не останавливающийся и не прерывающийся на нем:
«...если в природе явно, что нижняя организация служит для
высшей; если грубые земные части в растениях претворяются
в тончайшее; если сии суть снедь животным, а все служит че¬
ловеку, по изречению одного автора, наивеличайшему убийце
на земле; если в животных низшие и простые силы претворя¬
ются в сложнейшие и тончайшие; если сия элаборация столь
приметна в низшей естественности, ужели она остановится при
человеке? <...> Все силы стремятся выше, да в человеке
соединены будут; ужели силы, в нем усовершенствованные, ни
к чему не послужат? Ужели наилучшая организация опреде¬
лена разрушиться, не оставляя по себе ни малейшего следа?
или же все силы, теснившиеся в сложении человека, будут
напрасны и токмо разойтися определены? Нет; столь безрас¬
судно божество не определяло! тут не было бы цели, ни на¬
мерения, и мысль всесовершенная, всемогущая, предвечная
была бы ненацелена! Се хуление!»219
Весь мир освещен присутствием божественной воли и смыс¬
ла, предопределен в своем движении. Мир божествен, создан,
сохраняется и движется попечительством Бога. И здесь кар¬
динальное отличие от западной модели, особенно в ее про¬
тестантской версии, где человек нарочито дистанцируется от
всего телесно-вещественного, ощущает мир в его «разволшеб-
ствовании», как «обесцененный», «богочуждый», толкающий
тем самым человека на «деятельное овладение» им220.
В концепции А. Н. Радищева, напротив, доказательство
бессмертия души вырастает из идеи разумности мира, предоп¬
ределенности, божественной осмысленности. Логика его рас-
суждений может быть интерпретирована следующим образом:
в мире все в своем богоопределенном стремлении к совершен¬
ству сосредотачивается в человеке, вбирается и концентриру¬
ется им в себе, в своем духовном стремлении к дальнейшему,
уже внетелесному, совершенствованию человек не может быть
обманут, иначе обессмысливается общая нацеленность, устрем¬
ленность мира, что равносильно отрицанию Бога. Причем в
своих рассуждениях А. Н. Радищев апеллирует не только к
219	Там же. С. 383.
220	Здесь мы вновь обращаемся к терминологическому ряду, сложивше¬
муся в работах Макса Вебера и его последователей.
128

логике, но и к «внутреннему чувствованию» человека, которое
в основе своей также определено уверенностью в тотальной
богоосмысленности мира.
«Для ищущего истину,— пишет он,— нелицемерно доказа¬
тельства о бессмертии души могут распложаться по мере же¬
лания его познать сие таинство, ибо они рассеяны везде, и
можно сказать, что вся природа свидетельствует о бессмер¬
тии человека. Но паче всего он в себе носит не токмо дово¬
ды и доказательства, что в смерти не есть его кончина; но он
о истине сей имеет убеждение, убеждение столь сильное, что
за слабостию умственных доказательств оно одно становится
для него уверением. А хотя и не имеет он о бессмертии сво¬
ем математическия ясности, но глас внутреннего его чувство¬
вания, но столь явная его личность, столь единственное его я,
от всего в нем отделенное и все в себя собирающее, едва ли
о сем, столь многим распрям подверженном предложении, ед¬
ва ли не рождает в нем очевидность»221.
Эта апелляция к «внутреннему чувствованию», внутренне¬
му стремлению, как доказательству бессмертия, не является
специфическим приемом философских рассуждений А. Н. Ра¬
дищева. Все это довольно широко используется и в современ¬
ной ему русской философии, публицистике, и в художествен¬
ной литературе второй половины XVIII века. Скорее, А. Н. Ра¬
дищев обращается в своем трактате уже к сложившемуся,
наработанному приему, по-видимому, весьма убедительному
для читателя, отвечающему самоощущениям русского челове¬
ка. Элементы логических конструкций А. Н. Радищева вооб¬
ще без труда обнаруживаются во множестве русских фило¬
софских трактатов, публицистических статьях, в одах.
В «Разговоре о бессмертии души» М. М. Щербатова на¬
блюдения за стройностью, совершенством, осмысленностью
природного мира приводят автора к мысли о существовании
Бога, и уже через это становится очевидным бессмертие ду¬
ши222. Заметим, не через противоположность «богочуждому»
миру, как у западных мыслителей, а через встроенность в си¬
стему мироздания, имманентность ему.
Автор статьи «О достоинстве человека в отношениях к бо¬
гу и миру» (вероятно, Н. И. Новиков), опубликованной в од¬
ном из первых русских масонских журналов «Утренний свет»,
прямо говорит об этой встроенности как о высочайшем бла¬
ге: «...человек со всеми дарованиями, находящимися в нем
221	Радищев А. Н. Указ. соч. С. 378.
222	Сочинения князя М. М. Щербатова. Спб, 1898. Т. 2. С. 349—351.
129

(т. е. «внутренний человек»,— Н. Н.), тогда только является
в полном сиянии, когда взираем мы на него, яко на часть
бесконечный цепи действительно существующих веществ»223.
Очень напоминает ход радищевских размышлений и ода
1778 г. В. И. Майкова, посвященная той же теме «бессмертия
души»:
Когда же мыслями я вечно
Желаю и по смерти жить,
Почто Творцу в меня вложить
Сие движение сердечно?
Коль смерть была б всему конец,
Несчастны б были человеки,
Но Бог наш царствует во веки,
Его мы дети, он — отец,
Он любит, милует, покоит,
Он жизнь мне вечную устроит224.
Это поэтическое выражение того самого «внутреннего чув¬
ствования», внутреннего стремления, которое исходит из че¬
ловека, как из «части бесконечной цепи» мира, и поэтому яв¬
ляется неопровержимым доказательством его бессмертия.
В поэтическом плане наиболее глубоким, ярким и убеди¬
тельным выражением концепции всеединства мира, его божест¬
венной осмысленности и имманентности человека этому бого¬
осмысленному миру, является поэзия Г. Р. Державина. Его
поэтическое наследие все может быть рассмотрено под углом
зрения поставленных здесь вопросов. Но мы остановимся лишь
на отдельных его произведениях.
В 1784 году Г. Р. Державин создает одно из наиболее ве¬
личественных, вдохновенных и философски глубоких своих
произведений — оду «Бог». По сути, это и есть концентриро¬
ванное поэтическое выражение концепции всеединства мира,
объемлемого Богом, существующего в Боге и через Бога:
Хаоса бытность довременну
Из бездн ты вечности воззвал,
А вечность, прежде век рожденну,
В себе самом ты основал:
223	Утренний Свет, ч. 1, месяц Декабрь, 1777. С. 285.
224	Майков В.И . Ода преосвященному Платону, (...) о бессмертии ду¬
ши в рассуждениях бесконечных наших желаний // Русская литература.
Век XVIII. ЛИРИКА. М„ 1990. С. 234.
130

Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек.
Ты цепь существ в себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь225.
У Державина совершенно снято здесь ощущение разделен¬
ное™ Бога и человека миром, отчужденности мира от Бога и
человека. Бог присутствует во всем. А значит, нет противоре¬
чия между Богом и миром, как между гармонией и хаосом, со¬
ставленным из человеческих бед и страданий; значит, неоправ¬
данно ощущение одинокости человека в мире, брошенности
его во времени, потому что и во времени он причастен вечно¬
сти, и, пребывая в мире, он всегда с Богом и в Боге.
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возратился,
Отец! — в бессмертие твое226.
«Облачение в смертность» — это одно из состояний «моего
бессмертного бытия», для которого все факты моей жизни в
природном мире, включая мою смертность, даны без какого-
то непосредственного напряжения. И проблема мира, и проб¬
лема смерти утрачивают свою трагическую остроту, поскольку,
будучи укорененными в Боге, перестают осмысливаться в пло¬
скости вопросов об абсолютном начале и абсолютном конце.
Сама смерть в образном представлении Державина не яв¬
ляет собой некой непроницаемой границы (черта, отделяющая
неведомое, или дверь перед неизвестным). Это чаще всего сво¬
бодное, надмирное парение.
Необычайным я пареньем
От тлена мира отделюсь,
С душой бессмертною и пеньем,
Как лебедь, в воздух поднимусь227.
225	Там же. С. 299—300.
226	Там же. С. 301.
227	Там же. С. 353.
131

Отделение от мира здесь вовсе не абсолютизируется. Это
лишь иная форма, иной способ, отличный от всего знакомого
нам в мире, пребывания. Но что чрезвычайно важно подчерк¬
нуть, пребывания в какой-то досягаемости, не за непроницае¬
мой чертой, а, в сущности, рядом, в этом же мире. Не слу¬
чайно в «Лебеде», строки из которого мы привели выше, со¬
храняется непосредственный контакт гех, кто остался на земле,
и того, кто отделился, но не от мира, а лишь от «тлена мира».
В сущности, размышления о бессмертности человека в кон¬
це XVIII века являются своеобразным развитием, но уже в
специфической сфере нравственно-этического осмысления, пе¬
реживания (преломления), Ломоносовской концепции мира, где
«ближнее», ситуативное, случайное есть часть глобального,
космического и богоосмысленного. Поэтому, с философской
точки зрения, становится чрезвычайно важным преодоление
черты, разделяющей жизнь (временное) и засмертье (вечное),
поэтому интуитивно или сознательно русская мысль движется
по пути обоснования «сродности» души и тела, встроенности
«внутреннего человека» в цепь бытия.
В конечном счете все это не что иное, как поиски обосно¬
вания внутренне переживаемых человеком взаимоотношений с
миром и Богом, того, что выросло и начало оформляться на
почве русской национальной культуры нового времени, что
породило специфический тип поведения русского человека, не
всегда внешне последовательный, мотивированный, но при
этом всегда узнаваемый в своей национальной специфике.
Главное противоречие заключалось в антитезе глобально
гармонизированного, богоосмысленного мира, который не нуж¬
дается в субъективной «доработке», в активном человеческом
делании его, с одной стороны, и, с другой — в локальной не¬
устроенности того же мира, в той его части, с которой непо¬
средственно соприкасается человек и которая объективно нуж¬
дается, требует его активности.
В общей философской модели мира, сработанной Ломоно¬
совым, этот вопрос, как уже отмечалось, решался. В нравст¬
венно-этической плоскости это решение еще ждало своего
оформления.
Европейская культурная традиция в ходе своего становле¬
ния сняла эту проблему путем разволшебствования, богоот-
чуждения мира228, что явилось достаточным основанием для
228	Жесткое разграничение и противопоставление духовного и телесного
(«плотяного») в человеке логически вытекало из этого положения.
132

свободного деятельного присутствия человека в нем. В России
процесс осознанного оформления этических доминант, соответ¬
ствующих ее выработанной философской модели мира, следу¬
ет, видимо, начать с Г. Р. Державина, для которого момент
творческого самоопределения (по собственному его призна¬
нию— 1779 год) не случайно совпал с поиском решения это¬
го вопроса.
Во всяком случае, два его произведения, датируемые этим
годом, выполнены в обозначенном смысловом ключе: «На
смерть князя Мещерского» и «К первому соседу». Оба связа¬
ны с центральной для державинского творчества проблемой
«смерти и бессмертия».
Поэзия Г. Р. Державина всегда удивляла своих читателей
и исследователей неожиданным совмещением каких-то очень
разных начал, за счет чего, как полагали, и достигается оче¬
видная новизна, новаторство его творений. Будь то совмеще¬
ние стилевых пластов, жанровое смешение, соединение обще¬
го и частного, совмещение элементов двух различных типов
художественного мышления229. «Кто, кроме Державина,— пи¬
шет Н. В. Гоголь,— осмелился соединить такое дело, каково
ожидание смерти, с таким ничтожным действием, каково кру¬
чение усов?»230
«Совмещение несовместимого» — вот принцип, лежащий в
основе державинской поэтики, обнаруживающий себя прак¬
тически на всех ее уровнях. В этом совмещении Н. В. Го¬
голь видел секрет уникального державинского слога («Слог
у него так крупен, как ни у кого из наших поэтов»231). Близ¬
кие этому суждения высказывает П. А. Плетнев: «В нем все
так могущественно, так стремительно, так ново и неровно, так
безгранично, как сама Россия»232.
Эта «неровность», «несовместимость» обращает на себя
внимание и в философской картине мира, представленной уже
в державинских произведениях 1779 года. Она обнаруживает
себя в знаменитой оде «На смерть князя Мещерского», преж¬
де всего в последней, никак не мотивированной, не подготов¬
ленной предшествующим текстом строфе:
229	Портнова Н. А. Два типа художественного мышления в лирическом
стиле Державина // Проблемы художественного мышления и историко-ли¬
тературный процесс. Ташкент, 1989. С. 24—86.
230	Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. М.; Л., 1952. Т. VIII. С. 374.
231	Там же.
232	Плетнев П. А. О народности в литературе // ЖМНП. 1834. С. 25.
133
9 Зак. 678

Сей день иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам, конечно,—
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар233.
Откуда эта мудрая уравновешенность, интонация прими¬
ренности? Она не следует из картины ужасов всепожирающей,
секущей смерти, ярко поданной Державиным. Картина эта
рождает лишь ощущение страха и безысходности:
Мы только плачем и взываем:
«О горе нам, рожденным в свет!»
И дух мятется от печали (с. 297—298).
Примирения нет и не может быть в картине ускользающих
моих радостей, недолговечности моих желаний и волнений.
Логически оправданный итог этих размышлений — полное от¬
речение от мира, недоверие к миру, утверждение своей проти¬
воположности ему:
Подите счастья прочь возможны,
Вы все пременны здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою (с. 298).
Эти строки последние перед тем, как зазвучит завершаю¬
щая строфа оды, со своей никак не подготовленной тонально¬
стью.
Аналогичную ситуацию наблюдаем в стихотворении «К пер¬
вому соседу». Здесь после блистательной картины великолепия
и роскоши, в которой утопает процветающий откупщик, кар¬
тины, не лишенной совершенно искренней радости и восхи¬
щения:
И алиатико с шампанским,
И пиво русское с британским,
И мозель с зельцерской водой (с. 331),—
233	Русская литература. Век XVIII. ЛИРИКА. М., 1990. С. 299. В даль¬
нейшем ссылки на это издание в тексте.
134

вдруг приходят размышления о непостоянстве мира и бренно¬
сти земных радостей:
Непостоянство доля смертных
В пременах вкуса счастье их;
Среди утех своих несметных
Желаем мы утех иных;
Придут, придут часы те скучны,
Когда твои ланиты тучны
Престанут грации трепать... (с. 332)
Тут был бы совершенно оправдан вывод о бессмысленно¬
сти поисков счастья и веселья в мире, призыв отвернуться от
бренных, суетных утех. Но державинский вывод вновь совер¬
шенно неожидан:
Пей, ешь и веселись, сосед!
На свете жить нам время срочно;
Веселье то лишь непорочно,
Раскаянья за коим нет (с. 332).
Ни открытое радостное приятие мира, ни аскетическое от¬
речение от него, а нечто третье, уравновешивающее эти край¬
ности и совершенно непонятное с точки зрения тех мотивов,
которые развернуто представлены в тексте и ведут именно к
крайностям. Точно так же, как в оде «На смерть князя Ме¬
щерского», где в конечном счете торжествует не страх перед
смертью, не презрение к миру у дверей вечности, а нечто
третье, непонятно откуда возникшее и снимающее эти край¬
ности.
Додержавинская русская поэзия XVIII века несла в себе,
строго говоря, два концептуальных подхода в отношениях че¬
ловека к жизни и смерти. Один, доминирующий преимущест¬
венно в ранний период петровской эпохи, утверждал ценность
сиюминутного, преходящего, случайного, нацеливал на радост¬
ное «вкушение» благ мира, призывал к ситуативной активно¬
сти. Смерть в этой системе представлений превращалась лишь
в границу реализации возможностей, приближение к которой
упоминалось прежде всего в призывах к усилению жизненной
активности. Это мироощущение и связанная с ним система эти¬
ческих установок в послепетровское время поддерживалась
преимущественно русской анакреонтикой.
Другой подход на фоне ощущения высших ценностей, гло¬
бального смысла, положенного в основание мира, выразился
9*	135

в недоверии к эмпирическому миру, в бессмысленности и брен¬
ности самих человеческих желаний, нацеленных на этот мир,
в конце концов, в ожидании смерти как избавления. Обнару¬
жив себя еще в поэзии петровской эпохи, он в полной мере
оформился у поэтов-сумароковцев. Настроение это исчерпыва¬
юще выражено в уже упомянутом сонете Елизаветы Василь¬
евны Херасковой с его завершающей строкой: «О смерть! В
тебе одной ищу себе покою». Хотя рядом с ожиданием смер¬
ти в поэзии этой школы живет какое-то смутное сожаление
об уходящей жизни, как в сонете А. П. Сумарокова:
Но как не горестен был век мой, я стонаю,
Что скончевается сей долгий страшный сон:
Родился, жил в слезах, в слезах и умираю (с. 140).
Хотя все это «стон» земного моего пребывания, это беда,
которую несет нам этот мир («И нет на свете смерти злее,
Но смерть — последняя беда»,— произнесет А. П. Сумароков
в другом своем произведении «Оде на суету мира»).
Оба эти «подхода» складывались на одной и той же рели¬
гиозно-философской платформе, вбирающей в себя представ¬
ления о масштабности и непостижимости божественного за¬
мысла о мире. Но нравственно-этические следствия этого ока¬
зались полярно противоположными.
Ломоносовская поэзия отчасти явила собой первую попыт¬
ку примирения этих полюсов, оформления типа поведения че¬
ловека, равно заинтересованного в постижении, приближении
к глобальному, богоосмысленному ходу событий и самореали¬
зации в ближнем, конкретном, сиюминутном мире. Вот строки
из его известного «Письма его высокородию Ивану Ивановичу
Шувалову» (1750 г.) —строки, довольно часто мелькающие r
исследованиях творчества поэта:
Меж стен и при огне лишь только обращаюсь;
Отрада вся, когда о лете я пишу;
О лете я пишу, а им не наслаждаюсь
И радости в одном мечтании ищу.
Стихи эти часто трактуются в плане очень личных пере¬
живаний утомленного работой Ломоносова, вынужденного
жертвовать радостью непосредственного общения с миром, с
природой, замкнутого в стенах лабораторий. Это кажется спра¬
ведливым тем более, что перед этими строками идет необык¬
136

новенно пышное, восторженное описание манящих красот ле¬
та. На самом деле это совершенно неверная трактовка ломо¬
носовского замысла, противоречащая самому образу мыслей
поэта. Для него научная работа и кабинетная замкнутость ни¬
когда не становились томящим пленом, а истинная радость
обреталась именно в этой сфере бытия. Отрешенность от не¬
посредственных радостей мира есть обретение этих радостей,
но не на случайной и временной основе, а на постоянной и в
наивысшей степени. И это отчетливо видно уже в следующих
строках:
Однако лето мне с весною возратнтся,
Я оных красотой и в зиму наслажусь...
Кабинетная замкнутость, отрешенность от мира, противо¬
положность ему — это не плен, а высшая свобода, способ¬
ность удержать радость независимо от перемен вечно меняю¬
щегося мира.
Ситуативное и вневременное оказались соединенными, рав¬
ноценными для Ломоносова. Только происходит это в сфере
узкопрофессиональной. Полюса примиряются в жизнедеятель¬
ности и нравственно-этических установках ученого. Иных мо¬
делей Ломоносов просто не выработал, не дал.
Державин же, по сути, находит эмоционально и философ¬
ски убедительную универсальную модель соединения поляр¬
ных отношений к проблеме жизни и смерти, когда смерть пе¬
рестает ощущаться пределом, пугающим своей конечностью, а
жизнь при этом в своих сугубо мирских проявлениях вовсе не
обессмысливается. Все это лаконично выражено в одной стро¬
ке оды «На смерть князя Мещерского»: «Жизнь есть небес
мгновенный дар...»
Отмеченная же выше «неровность» державинских произве¬
дений, неожиданность их завершающих аккордов (имеются в
виду его оды «На смерть князя Мещерского» и «К первому
соседу») на самом деле оборачивается весьма глубокой осмыс¬
ленностью и чрезвычайной композиционной стройностью.
В оде «На смерть князя Мещерского» сначала открывает¬
ся точка зрения человека, соприкасающегося с миром в своих
желаниях и стремлениях и поэтому с особенной остротой пе¬
реживающего его конечность; в дальнейшем обнаруживает се¬
бя точка зрения человека хоть и пребывающего в мире, но
ощущающего свою полную противоположность ему, это чело¬
век, отвергающий мир, не доверяющий ему, исповедующий его
ложность, резко противопоставляющий ему вечность. Заверша¬
137

ющая строфа оды подчеркивает крайность, неполноту каждой
из позиций и обессмысливает их нарочитое противопоставле¬
ние друг другу.
Так выстроено и второе из упомянутых произведений
Г. Р. Державина «К первому соседу», с той лишь разницей,
что точка зрения «непосредственного человека» здесь более
персонифицирована, более отнесена по своей принадлежности
к адресату, к соседу.

«ВНУТРЕННИЙ ЧЕЛОВЕК»
И ЭТИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА ГЕРОЯ
В РУССКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ
СОЗНАНИИ XVIII в.
«Внутреннего человека» таким, каким он выстроился в рус¬
ском литературном сознании к концу XVIII века, отличает
своеобразная конфигурация на фоне аналогичных представле¬
ний, рожденных на европейской культурной почве. Прежде
всего в европейской культурной традиции «внутренний чело¬
век» актуализируется в ситуации его противопоставления «бо¬
гочуждому», неустроенному миру, «деятельное овладение» ко¬
торым становится доминирующей религиозно-этической его
установкой. Шекспировский Гамлет в этом смысле — фигура,
в наибольшей степени отвечающая западноевропейским рели¬
гиозно-культурным императивам. Чем больше (значительнее)
герой, чем богаче его внутренний мир и определеннее присут¬
ствие в нем «внутреннего человека», тем масштабнее его ощу¬
щения своей противоположности миру, несогласия с ним, его
стремления переломить, «обуздать», внести смысл и богоугод¬
ный порядок в него. Само личное «спасение» героя в религи¬
озно-этическом контексте тесно связано в нем с проблемой от¬
чуждения мира (шекспировский монолог «Быть или не быть...»
порожден прежде всего этим комплексом вопросов). Вне это¬
го противостояния «внутренний человек» не обнаруживает се¬
бя как «внутренний», оно его актуализирует, оно его консти¬
туирует.
Доминирующая в русском сознании религиозно-философ¬
ская картина мира исключала подобную трактовку героя. Про¬
тивопоставленный миру, «делающий мир» герой плохо согла¬
совывался с концепцией «богоосмысленного мира», каждая
составляющая которого освещена божественным присутстви¬
139

ем, деятельным его присутствием. Еще раз вспомним ломоно¬
совские строки, в наивысшей степени отвечающие этим посту¬
латам:
Он все на благо наше строит,
Казнит кого или покоит.
В надежде тяготу сноси
И без роптания проси.
В этой ситуации «деятельное вхождение» героя в мир, ощу¬
щение своей качественной противоположности ему лишено ре¬
лигиозного оправдания, и в своей смысловой перспективе ко¬
щунственно. Этическая концепция истинного героя в этом
смысловом поле должна включать в себя в качестве постула¬
та установку на «неделание мира». «Неделающий герой» и тем
самым не мешающий осуществлению божественного промысла,
как идеал, активно живет в русской классической литературе
XIX в., он один из полюсов притяжения ее симпатий (дремлю¬
щий в Филях Кутузов Л. Н. Толстого, пожалуй,— одна из са¬
мых ярких тому иллюстраций). Но оформляется он как созна¬
тельно создаваемый тип уже в литературе XVIII века, причем
в вершинных ее творениях.
В 1782 году Г. Р. Державин пишет оду, которая резко из¬
менила судьбу ее автора. Это его знаменитая «Фелица». О
произведении сказано уже достаточно много: и о смешении
одического и сатирического начала в ней, и об условности фор¬
мы, обновляющей жанр оды, и о человеческих качествах геро¬
ини в противоположность ее предшественникам в одическом
жанре, о своеобразии образа автора, и о многом-многом дру¬
гом. Однако в исследованиях, посвященных этому произведе¬
нию, как-то ускользает одна очень существенная особенность,
сказавшаяся в лепке образа самой Фелицы. Часто говорят о
неком приземлении образа императрицы, ее очеловечивании,
и это в принципе верно, если не иметь в виду то обстоятель¬
ство, что в технике создания образа Г. Р. Державин стремит¬
ся как раз к противоположному, к нарочитому снятию всего
того, что как-то обнаруживало в его героине черты, призем¬
ляющие ее, подчеркивающие в чем-либо заинтересованное при¬
сутствие в мире. Достигается это весьма настойчивым исполь¬
зованием частицы «не» в отрывках, характеризующих героиню:
Не слишком любишь маскарады.
А в клоб не ступишь и ногой;
Храня обычаи, обряды,
Не донкишотствуешь собой,
140

Коня парпасска не седлаешь,
К духам в собранье не въезжаешь,
Не ходишь с трона на Восток... (с. 302)
Несколько ниже:
Едины ты лишь не обидешь,
Не оскорбляешь никого,
Дурачествы сквозь пальцы видишь,
Лишь зла не терпишь одного;
Проступки снизхожденьем правишь,
Как волк овец, людей не давишь... (с. 305)
И далее:
И о себе не запрещаешь
И быль и небыль говорить... (с. 306)
И еще один весьма внушительный ряд характеристик, все
так же откровенно насыщенный частицами «не»:
Там можно пошептать в беседах
И, казни не бось, в обедах
За здравие царей не пить.
Там свадеб шутовских не парят,
В ледовых банях их не жарят,
Не щелкают в усы вельмож;
Князья наседками не клохчут,
Любимцы въявь им не хохочут
И сажей не марают рож (с. 306).
В поучениях царевичу Хлору Фелица твердит:
Не делай ничего худого,
И самого сатира злого
Лжецом презренным сотворишь (с. 306).
В сфере положительных деяний Фелицы господствует прин¬
цип не мешать божественному промыслу, не запрещать того,
что несет благополучие («Который воду разрешает // И лес
рубить не запрещает»).
Образ Фелицы складывается из характеристик ее волево¬
го неприсутствия в мире, отстояния от него, беспристрастного
отношения к любым его проявлениям. Даже строки, которые
141

часто трактуются в противоположном сказанному значении, на
самом деле фактически свидетельствуют в пользу наших наб¬
людений:
Мурзам твоим не подражая,
Почасту ходишь ты пешком,
И пища самая простая
Бывает за твоим столом (с. 302).
Иными словами, пища может быть «простой» и «не про¬
стой» (она именно «бывает»), героиня может ходить пешком,
но не всегда, а лишь «почасту». Державину важно здесь вновь
подчеркнуть беспристрастность, некую индифферентность ге¬
роини в мире. Мир во всех своих проявлениях не рождает в
ней волевых побуждений, стремления «сломать», «изменить»,
«переделать», «выбрать», «отдать предпочтение». «Человече¬
ское» начало, которое усматривает и воспевает в своей Фели¬
пе Г. Р. Державин, которое желает видеть в ее новорожден¬
ном внуке («На рождение в севере порфирородного отрока»,
1779 г.):
Будь страстей твоих владетель,
Будь на троне человек!—
это прежде всего то, что делает его героев органичными
миру, смягчает их исключительность, мешает им втянуться в
деятельное противостояние миру.
Из описаний Фелицы положительно невозможно заключить
о программе ее «деятельности», это скорее программа «неде¬
лания», отвечающая в державинской интерпретации идеалу
мудрого, просвещенного монарха, озабоченного благом своего
народа. Здесь нет необходимости подробно говорить о том впе¬
чатлении, которое произвела эта ода на современников. Она
несомненно попадала в цель, отвечала этическим идеалам
русского читателя.
Для осмысления этической парадигмы русского героя пред¬
ставляется чрезвычайно важным еще один вопрос, позволяю¬
щий, как нам кажется, раскрыть его своеобразие. Это вопрос
о праве, границах и масштабах участия человека в созидании
Добра и вершении Зла на земле. В европейской традиции он
жестко смыкался с вопросом о «деятельном овладении ми¬
ром». Однако, если мир богоосмыслен и предопределен в сво¬
ем осуществлении и если человек — это всего лишь составля¬
ющая этого общего замысла, то всякое активное, деятельное
участие созидательного или разрушительного плана бессмыс¬
ленно, бесперспективно изначально. Служение Добру, Истине
142

при таких условиях должно быть сведено к деятельному ми¬
нимуму, к «непротивлению» естественному ходу событий.
Вершинные проявления «непротивленческой идеологии» в
русской культуре относятся к XIX столетию. И это, конечно,
прежде всего хрестоматийно известная концепция Л. Н. Тол¬
стого. Но и русский XVIII век тоже полон размышлений и
призывов к «непротивлению», к «пассивной добродетельности».
«Слабой человек,— пишет М. М. Щербатов,— не имеющий
предвидения, пресмыкающийся на земле, престань гордостные
твои мысли до Неба возносить! Ты не знаешь, как члены твои
движутся; и ты не знаешь, как видишь, как слышишь, как
обоняешь и как чувствуешь, а хочешь дерзкой твой взор на
будущее простирать! Ты не можешь отвратить ни единаго ма¬
лейшего облака, не можешь себя предохранить, чтобы комар
или муха тебя не кусали, а судьбы Превечнаго дерзаешь уста¬
новить! Отстань от сих безумий, покорись создавшему и ми¬
лующему тебя Творцу, возложи на него твою надежду и укро¬
ти твои страсти, будь доволен на земле и ожидай без ропота
твоего конца!»234
Деятельное самостояние в мире отвергается Щербато¬
вым М. М. как наивное в своих ожиданиях и богопротивное
в своих установках. «Великий» в своих притязаниях человек
в богосотворенном мире непременно обнаружит свою малость
и уязвимость: «Колико история нам примеров представляет
великих людей, падших в жестокие несчатия, которых бы они
избежали, ежели бы другими малейшими несчатиями отвра¬
щены были от тех случаев, которые соделали падение их!»235
Но означает ли это вообще упразднение в мире позиции
«великого человека»? Конечно, нет! В век глобальных истори¬
ческих перемен вопрос о героизме, о великих человеческих
свершениях, о «великом муже» не мог быть ни снят, ни остав¬
лен незамеченным. Однако как же все это примиряется с кон¬
цепцией «неделания мира», с проповедью «непротивления»?
Очевидно, что «богоосмысленность» и «богоопределен-
ность» мира сводят на нет проблему личного героизма «гам¬
летовского типа». Не случайно даже в XIX веке проблема
«гамлетизма» в русском литературном сознании смыкалась с
вопросом о «лишнем человеке», т. е. рассматривалась в ряду
социальных отклонений, болезней236. Но позиция «великого му¬
234	Щербатов М. М. Разсмотрение о жизни человеческой // Сочинения
князя М. М. Щербатова. Спб., 1898. Т. 2. С. 394.
235	Там же. С. 393—394.
236	См. об этом подробнее: Левин Ю. Д. Шекспир и русская литерату¬
ра. М„ 1988.
143

жа» при этом в картине мира вовсе не исчезает, а лишь обре¬
тает качественно иные очертания. В XVIII веке она получила
наиболее обстоятельную разработку в трудах А. Н. Радищева.
Прежде всего он разводит свою трактовку «великого му¬
жа» с необходимостью его «глобального противостояния ми¬
ру». «Великие дарования» раскрываются в «обстоятельствах»,
при «случае» (вновь категория «случая» актуализируется!) и
значимы в пределах этих обстоятельств. «История свидетельст¬
вует,— пишет А. Н. Радищев,— что обстоятельства бывают
случаем на развержение великих дарований; но на произведе¬
ние оных природа никогда не коснеет, ибо Чингис и Стенька
Разин в других положениях, нежели в коих были, были бы
не то, что были; и не царь во Греции Александр был бы, мо¬
жет быть, Картуш. Кромвель, дошедши до протекторства, явил
великие дарования политические, как-то: на войне великие
качества военного человека, но, заключенный в тесную округу
монашеския жизни, он прослыл бы беспокойным затейником
и часто бы бит был шелепами. Повторим: обстоятельства де¬
лают великого мужа»237.
И несколько ниже в рассуждениях А. Н. Радищева: «Но
нужны обстоятельства, нужно их поборствие, а без того Иоган
Гус издыхает во пламени, Галилей влечется в темницу, друг
ваш в Илимск заточается. Но время, уготовление отъемлет
все препоны. Лутер стал преобразователь, Декарт преобразо¬
ватель...»238
Великий человек велик в радищевском понимании не из
себя, не самостийно. Объективно он ведом к своему величию
силой и логикой событий, неконтролируемых им и непостижи¬
мых для него. Механизмы его личного и волевого участия
включаются лишь в локальной ситуации, «в обстоятельствах»,
«при случае». Таким образом «сконструированный» «великий
муж» не находится в противоречии с этической установкой на
«неделание мира», поскольку он лишь приобщается (призыва¬
ется) к «деланию» в жестко отмеренной, обстоятельствами
определенной локальной ситуации. Первенство «случая», «об¬
стоятельств» над личностным, волевым началом доказывается
для Радищева тем, «что многие великие мужи родятся
вдруг <...>, Изъятия тому есть, но редкие. Редко возмогает
тот или другой вознестися превыше своего времени, превыше
окружностей своих. Уготовлено да будет место на разверже-
237	Радищев А. Н. Избранные философские и общественно-политические
произведения. М., 1952. С. 402.
238	Там же.
144

ние; великие души влекутся издалека, и да явится Нютон,
надлежало, да предшествует Кеплер. Естественно, говорю, что¬
бы великие мужи являлися вдруг, а не поодиночке»239.
«Великий муж» А. Н. Радищева точно так же, как и но¬
вые люди петровской эпохи связан, ценностно сосредоточен
на ситуации, «случае», хотя для него, как и для М. В. Ломо¬
носова, этот «случай» представлен, предопределен глобальным
и труднопостижимым замыслом о мире. В этих ориентирах и
выстраивается, судя по всему, этическая траектория русского
героя. В глобальном мире он незначим («песчинка»), потерян,
растворен («теряюсь мысльми утомлен»), здесь он руководст¬
вуется единственно возможной, оправданной этической уста¬
новкой на «неделание мира». Он абсолютно пассивен. «Внут¬
ренний человек» фактически не обозначен, не проявлен, по¬
скольку нет противостояния иноприродному («внешнему»).
Деятельное начало и актуализированный в самоощущениях
«внутренний человек» проявляется лишь в ситуации, «в слу¬
чае». Поэтому «случай», «случайное» оказываются столь при¬
тягательными для русской литературы на протяжении всего
XVIII столетия (и, надо полагать, не только XVIII), независи¬
мо от того, ценностно сосредоточен ее герой на случае или
стремится оттолкнуться от него.
В тонком смысловом зазоре между глобальным и богоос¬
мысленным, с одной стороны, и случайным, локальным, с дру¬
гой стороны, размещен русский «внутренний человек» (как он
оформился в XVIII столетии) и его мир. Эта его позиция, по¬
рождающая своеобразную этическую парадигму, сохранила,
по-видимому, свое значение и в следующем (во всяком слу¬
чае) столетии. По крайней мере, отношение к герою, имеюще¬
му установку на «делание мира» («деятельное овладение ми¬
ром»), устойчиво настороженное (если порой не враждебное)
на протяжении всего XIX века.
В этом ряду галерея «лишних людей» в русской класси¬
ческой литературе, выпадающих или сознательно выводящих
себя за черту мирового целого, предстоящих миру, несущих в
себе энергию его передела, в конечном счете негативную, раз¬
рушительную энергию. Сложное, неоднозначное по своей оцен¬
ке и исторически довольно продолжительное всматривание в
этот тип русской литературы свидетельствует о том, что проб¬
лема «лишнего человека» затрагивает глубокий и весьма су¬
щественный пласт русской ментальности.
239	Там же.
145

В этом ряду Евгений Базаров — герой, при всей влюблен¬
ности в него автора, в сущности, развенчанный в своем без¬
брежном «нигилизме». Здесь же Родион Раскольников, мучи¬
тельно, страшно испытывающий себя в праве на неконтроли¬
руемое вершение своей воли в мире. Здесь же и Иван Кара¬
мазов, открыто заявивший о своем «неприятии мира божьего».
Все они по-разному и в разной степени ощущают свою проти¬
воположность миру и несут в себе установку на право «дела¬
ния» его. Все они в своих притязаниях развенчиваются. И в
этом развенчивании просматривается глубинная потребность
русской литературы, отвечающая ее этическим идеалам и пред¬
ставлениям о «внутреннем человеке», начальная фаза форми¬
рования которых выпадает на XVIII столетие.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие	  3
«Внутренний человек» на фоне	секуляризации русской культура .	.	9
1.	«Вечное, бренное, случайное» в представлениях «переходно¬
го времени» 	 10
2.	Мужчина и женщина в русской литературе первой трети
XVIII века (Открытие	внутреннего мира	общающихся) . .	19
3.	Функциональные особенности аллегорических персонажей
петровской эпохи .	.	.	...	.	...	68
«Случайное» и «сакральное» в литературных представлениях 30—
60-х гг. XVIII века 	 ....	...	79
Герой в религиозно-этическом контексте («Гамлет»	Шекспира и «Гам¬
лет» А. П. Сумарокова) ...	...	92
«Внутренний человек» и мир в сознании русских писателей-масонов
70—80-х гг. XVIII века ....		 ...	101
«Внутренний человек» и проблема «смерти — бессмертия» в литера¬
турных представлениях	конца XVIII века 	125
«Внутренний человек» и этическая парадигма героя в русском лите¬
ратурном сознании XVIII	века	  139

Научное издание
Николаев Николай Ипполитович
Внутренний мир человека в русском
литературном сознании XVIII века
Ответственный за выпуск В. П. Базаркина
Зав. редакционным отделом Н. H. Коноплева
Редактор М. Л. Гарцева
Художник обложки Р. С. Климов
Лицензия № 020050 от 23.12.96.
Сдано в набор 20.04.97. Подписано в печать 30.06.97. Формат 60 X 84Vi6-
Усл. печ. л. 8,6. Уч.-изд. л. 9,57. Тираж 500 экз. Заказ № 678.
Издательство Поморского государственного университета
имени М. В. Ломоносова.
163060, г. Архангельск, ул. Урицкого, 56.
Издательско-полиграфическое предприятие «Правда Севера >
163002, г. Архангельск, пр. Новгородский, 32.