/
Text
отплі сои
йПІСПІТАТЕ
изъ книгъ.
Д-В.ФІІЛОСОТОВА-р
Е Л
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ
СОЧИНЕНІЙ
В. Г. БЪЛИНСКАГО.
/3
Очень распространенный, но совершаемо не вѣрный порт-
ретъ Бѣлинскаго, изд. А. Мюнстеромъ въ 1859 г.
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ
СОЧИНЕНІЙ
В. г. БѢЛИНСКАГО.
I
ВЪ ДВѢНАДЦАТИ ТОМАХЪ '
ПОДЪ РЕДАКЦІЕЮ И СЪ ПРИМѢЧАНІЯМИ
С А. Венгерова.
ТОМЪ V
Съ приложеніемъ портрета Бѣлинскаго, изданнаго А. Мюнстеромъ въ 1859 г.
ИЗДАНІЕ ПОМѢЩАЕТСЯ
ВЪ КНИЖНОМЪ СКЛАДѢ ТИПОГРАФІИ М. М. СТАСЮЛЕВИЧА.
С.-Петербургъ, Вас. Остр., 5 линія, 28.
1901
<іо9в
ОГЛАВЛЕНІЕ Ѵ-го ТОМА.
• Звѣздочка поставлена передъ статьями и указаніями, певходившиии
въ прежнія собранія сочиненій Вѣ.іннскиго или входившими съ сокра-
щеніями.
СТР.
♦131. Тоска по родинѣ. Повѣсть. Соя. Л. И Заюгкина .... 1—11
♦432. Повѣса, или какъ ведутъ себя до женитьбы. Орпім. русск. рцмапъ. 12—13
♦433. Иліада Гомера, перев. И. Гнѣдичемъ.—24 рисунка къ Иліадѣ Го-
мера Флаксмана............. .....................13—15
♦431. Искатель сильныхъ ощущеній. Цоя. Каменскаіи........ 15-21
435. Горе отъ ума Комедія. Соя. И. О. Грибоѣдова........ 22- -но
*436. Пѣснь объ ополченіи Игоря, Сына Святославова, Внука Олегова.
Перелож. Михаила Де Ла Рю............ 90—91
♦437. Свены въ Москвѣ, въ 1812 году. Соя. И. Скобелевымъ. ... 91
438. Секретарь въ сундукѣ (,) или Ошибся въ разсяетахъ. Водевяль-
фарсъ. М. Р. — Три оригинальные водевиля: I. Новички въ
Любви П. Его Превосходительство, или Средства Правиться.
III Такъ да не такъ. Соя. Н. А. Коровкина..........91—93
439. Призваніе женщины Съ англ..........................93—94
♦ 440. Краткое Начертаніе Всеобщей Исторія. Сич. засл. проф. Иваномъ
Майдановымъ ................. 94—9.
♦ 441. Статистика Европейскихъ Государствъ, въ ныиѣіпиемъ ихъ состо-
янія. Заслуж. проф. 2ь'. Зябловскаю ...................95—96
у*442. Подарокъ па Новый Годъ. Двѣ сказки Гофмана для болвпшхь и
маленькихъ дѣтей.—Дѣтская Библіотека. Соя. дѣвицы Трема-
дніръ. Перев. съ фр. Александры Зражеѵской. Разговоры
Эмиліи о нравственныхъ претметахь. Перев. съ фр. Миніатюр-
ный Альбомъ для Дѣтей......................................96—98
* 443. Ояерки Русской литературы. Соя. Николая Полевоіі..... - 120
144. Ремонтеры или сцена ни ярмаркѣ, орнг. ком.-водевнль. Соя. В. II.
Лирочіевскаю.— Жепа Кавалериста, ити четверо противъ
одного, комеділ.-вод. соя. актера II. Гриюръева 1.—Мальвина
или урокъ богатымъ невѣстамъ, комедія, перев. съ фр. Д. Лен-
скаго............................................120—122
445. Іоаннъ, Герцогъ Финляндскій. Драма, соя. г-жн Вейсемпуръ, не-
рев. съ нѣм. II. Г. Ободовскимъ. — Титулярные Совѣтники въ
домашнемъ быту. Водевиль, соч. У. А Кани...............122—124
446 Парашк-Снбирячка. Русск. быль. Соч. И. Л. Полевого. . . 124—126
447. Полное собраніе сочиненій. А Лармшскаю ........ 126—160
448. Репертуаръ Русскаго Театра, изд. II. Песоцкимг. Ки. 1 и 2. —
Пантеонъ русскаго п всѣхъ европейскихъ театровъ. Часть 1 . 160- 107
VI
Стр.
449. Подарокъ на Новый годъ. Двѣ сказки Гофмана, для большихъ и
маленькихъ дѣтей.—Дѣтскій сказки дѣдушки Иринея. . . 167— 212
450. Повѣсти ДГарьи Жуковой................ ....... 212- 220
451. Мечты и звуки И Н. (Некрасовъ).............. 220—221
♦452, Одесскій Альманахъ на 184о годъ. ..................... 221—228
♦453. Повѣсть и Быль. Я. (ізерецковскаю.......... 228—229
*454. Римскія Элегіи, Соч. Гете........... . . 229
+455. Три Пѣсни Патріота .... ......... .................... 229
‘456. Герцогини Лонгвиль Соч. С. Феликса. Съ фракц.229—290
♦457. Словарь Русскихъ Синонимъ, или Словоеловъ, состава. Редакціею
Нравственныхъ сочиненій.............. 230—231
458, Репертуаръ Русскаго Театра. (,) Изд. И. Песоцкимъ. Третья
книжка. Мѣсяцъ мартъ............................... 231—246
469. Журналистика..........................................245—256
46(1—61. Алексапдринскій Театръ. Ойротка Сусанна Ком.-водев. Нерев.
сь фр.; новая музыка воспнт. Пмп Театр. учпл. К. Лядова, п
нѣкот. номера И. И, Григорьева 1-го; арія (съ эхомъ) соч.
X Шауріра. — Ножка, водевиль, нерев. съ фр. 11. А. Кара-
тычгнымі.—Новички въ Любви, оригин. ком.-водев. соч, II А.
Коровкина. — Левъ Гурычъ Синичкинъ, или Провинціальная
Дебютантка. Ком.-водев. Д. Т. Ленскаго, новая увертюра и муз.
многихъ номеровъ И. Н. Полякова. —Не влюбляйся безъ па-
мяти, не женись безъ разсчета. Анекдотнч. шутка-водев. У. Л.
Хоны (подраяс. фраиц.).—Братъ по Случаю и Другъ яо Неволѣ.
Водевилъ, нерев. съ фр. 11. С Федорова............. 257—260
♦ 462. Герой Нашего Времени. Соч. Д/. Лермонтова .... . 260—261
* 463. Басни Ивана Крылова.................................. 261—268
♦ 464. Провинціальныя Сцены Соч. автора „Семейства Холмскихъ1'. . . 268
♦ 465. Новые Досуги Ьеоора Слн.пі/шкина........... 268—274
♦ 466. Стихотворенія -А. Папксвича... ... . 274—275
467. Повѣсти и Преданія Славянскаго Племени (,) изд. И. Боричев-
скимъ...................................................... 275-276
*168. Репертуаръ Русскаю Театра, (,) изд. И. Песоцкимъ. Четвертая
книжка. Мѣсяцъ анре(ѣ)дь . ....................... 276—277
4- *469. Пантеонъ Русскаго ц всѣхъ Дпостраііныхъ Театровъ. Мартъ X 3. 277—281
* 470 Молодая Сибирячка. Пер. съ фр. А. Попова.......... . . 2н2
♦ 471. Разсказъ о томъ, какъ Іафетъ ищетъ Отца. Соч. капитана Мар-
ріета. Нерев. съ англ. . . . ... 282—2«3
* 472, Замокъ Сен-Жерменъ. Соч. г-жи Гсбо, Порев. съ фр. О. Зотова. 283—284
* 47Н. Жизнь Вильяма Шекспира.—Репертуаръ Русскаго Театра, изд.
И. Песоцкимъ. Пятая книжка. Мѣсяцъ май..............285—288
♦ 474. Три Розы Книжка дія дѣтей, изд. Б Федоровымъ........ 288—290
1*475. Герой нашего времени, Соч. М. Лермонтова . . 290-372
476. Наука любви............................. . 372—373
477. Введеніе въ философію Соч. ироф. _1. Карпова .... 373—377
•478. Словарь Русскихъ Синонимъ. Вын. второй и третій......... .477
*179. Репертуаръ Русскаго Театра, изд. И. Песоцкимъ. Шестая и седь-
мая книжка. Мѣсяцъ іюнь и іюль,—Пантеонъ Русскихъ и всѣхъ
Европейскихъ театровъ. Часть 11, .X 5 и 6.................. 377—380
ѵп
стр.
48'). Чудныя Прик-дюченія и удивительное морское путешествіе Пьетро
Дандинн. Волшебный водевиль, перед. съ фр. Д. Т. Ленскимъ,
музыка г. Петренко.—Хоту быті актрисой! иди Двое за ше-
стерыхъ. Шутка-годев. соч. 11. О. Федорова.— Дѣловой чело-
вѣкъ иди дѣло въ шляпѣ. Ком. Спч Ѳ. А. Кони, музыка на-
пнс. ьоспит Лядовымъ; новая увертюра еіо-же соч........3«<>- 383
481. Солдатское Сердце, или бивуакъ въ Саволаксѣ. Драм. анекдотъ Соч.
Н. Л. Полевою.—Пожилая Дѣвѵшка, пли Искусство выходить
замужъ. Ком.-водеви.іь, перед. съ Фр. 11, С. Ѳедоровымъ —
Иванъ Ивановичъ Недотрога. Ком. перед. съ фрапц И- А.
Полевымъ.—Онъ за все платитъ. Водевиль, соч. Бакра и Вар-
пера, перев. съ фрапц Н. А. Полевою......... 383—38»
*4н2. Любезный Молодой Человѣкъ. Романъ соч. (?) 1Іолъ-де-Кока. Иерен.
съ фрапц . . . .......................388—389
♦483. Уголъ. Соч. Александрова (Дуровой)............... 389 -391
♦484. Сочиненія въ стихахъ н прозѣ Дениса Давыдова.• . . 891—392
Ѵ*485. Котъ Мурръ. Повѣсть. Соч. Э. Т. А. Гоффмана. Ііерев. съ нѣм.
Н. Кепѵіера................... 31)2—394
486. Ольга. Бытъ русскихъ дворянъ пъ началѣ нынѣшняго столѣтія.
Соч. автора „Семейства Холмскпхъ“ (Біьшчева) . ... . 394—397
487. Ярчукъ (,) Собака-Духовидецъ. Соч. Александрова (Дуровой) . . 397—401
*48а. Леонидъ влн нѣкоторыя черты изъ жизни Наполеона.... 401
♦189. Престарѣлая Кокетка, или Мнимые Женихи, комедія. С<<ч Т.
Моствіио-Головача ............... 401—402
*490. Репертуаръ Русскаго Театра, изд. II. Песоикимъ. Восьмая и девя-
тая книжка. Августъ и Сентябрь. — Приложенія къ Репертуару
Русскаго Театра. № 1 Антоній и Клеопатра. Шекспира,—
Паптеопь Русскаго п всѣхъ Европейскихъ Театровъ. Часть III.
Ж 7 и 8. Текущій Ронеріуаръ Русской сцены Пожилая Дѣ
вушка, пли искусство выходить замужъ. Комед.-водевпль . . 402—406
ХХ4У1. Русскій театръ въ Петербургѣ................ . 406—423
1. Безымянное Письмо, орнгпн. ірама г. В. Строева . . 408—410
2. Петербургскія Квартиры, оригпп. комедіи. Ѳ. Пони. . . . 410—413
3. Донна Луиза, Инфанта Португальская, нсторич. драма. Соч,
Р. М. Зотова (сюжеп взятъ изъ повѣсти г-жи Рейбо). . 413 — 416
4. Тигровая кожа Водевиль, соч. ♦*♦.......................416—417
5. Первое дѣйствіе комедіи- Новый Недоросль. Соч. С. П.
Навроцкаіо ........................................... 417—419
6. Тайна Матери. К«м-водевиль. Перев. съ франц............... 419
7. Деревенскій Докторъ. Ком -вод. перев съ фр. . . 419—422
8. Два Вѣпца. Комедія, перев. съ фр. А- Ж................ 422—428
9. Задушевные Друзья. Ком.-вод., перев съ фр. II. С. Ѳедо-
ровымъ .................................... . 428
♦ 492. Стихотворенія ДГ. Лермонтова. . .............. 423—430
♦ 493. Собраніе сочиненій Михаила Васильевича Ломоносова. 431 — 433
* 494. Древнія Русскія Стихотворенія (,) служащія въ дополненіе (допол-
• неніямъ?) къ Киршѣ Данилова (у?). (,) собр. М. Сухановымъ 433—434
♦495. Кладъ. Соч. Александровой (Дуровой) ...... . . 434—435
*4і)6. Садкій (,) Капитанъ Фрегата Соч. Князя Л. Аіышицкаю. 485—48а
♦497. Митя (,) Купеческой Сынокъ. Рапск. Соч. Г. . . . ... 439—440
ѵш
<ТР.
д *494. Ханскій Чай. Сельск. іюдевлль, Соч. Е. Лмшанчва. . . —441
499. Русскій театръ въ Петербургѣ............................... 442—451
]. Мнимый Больной. Комедія, соч. Мольера. перед. съ фрапц.
первое и второе дѣйствіе II. А. Полевою, третье В.
Островскаю . ....................................... 445—446
2. Бриліантъ. Коц., нерев. г.ъ фр .................. 446—447
3. Друзья Журналисты, или Нельзя безъ Шарлатанства. Ком.-
водевнль, перед. п<ъ Скрибовой Ье СЬагІаіаиізше г-мъ Л. Л. 447
4. Дочь Адвоката, или Лобовъ Отца п Долгъ Гражданина.
Драма, перев. съ фр. ............................... 447—448
6. Первая Морщинка. Комедія, перев съ фр .................. 446
6. Мельничиха въ Марли, или Племянникъ и Тетушка. Воде-
виль, перев. съ фр.............................. . . 449
7 Полковникъ Новыхъ Временъ, или Дттпца-Каваіериетъ. Ком.-
водолпль, пов. перев. съ фр................................ 449
8. Громкая Плава Женѣ не. нужна. Комедія перев. съ фр . 449—450
9. Здравствуйте Братцы, или Прощайте. Ком.-водев. перед. съ
фрапи. ... ................................ 450— 451
10. Сюрпризъ Дочкѣ пли у страха глаза Велики. Шутка водевиль. 451
♦500. (.'очиненія Основьяненха. Папъ Халивскііі.................. 451—452
> *501. Репертуаръ Русскаго Театра, пзд. И ІІесоцкимъ Десятая и один-
надцатая книжка за окт. и ноябрь,—Пантеонъ Русскаго и
всѣхъ Европейскихъ Театровъ. Книжка девятая и десятая, за
септ. и октябрь- . . . ........................... . 453—459
♦ 502 Отрывки Пзъ Прозаическихъ сочиненій Лучшихъ Россійскихъ (рус-
скихъ; Писателей. Сост. учителями фрапц. лз. I. БсрарОМЬ и
И. Журдиномъ........................................................ 459
* 508. Общая Реторика. 77. Кошанскаю ...... ... 460
♦ 504. Русская литература въ 1840 гоіу.......... . 461—502
♦ 505. Утренняя Заря, альманахъ па 1841 годъ, нзд. В Владиславлевымъ. 502—512
506. Путеводитель въ Пусгыпѣ, пли Озеро-Море. Романъ Джема Фе-
нимора Купера. Перев. съ англ...................... ... 512-514
* 507. Пантеонъ Руаскаго и всѣхъ Европейскихъ Театровъ. Часть IV. №IX. 514—51 н
♦508. Пынъ-Кіу-Тоіігъ (,) млп три Добрыя Дѣла Духа Тьмы. Фант. романъ
Р. Зотова ........ ......................................519—524
♦ 5<>9 Труды Имп Росс. Академіи.............. ................. 524—525
* 510. Піитическіе Опыіи Елисаветы Кульманъ въ трехъ частяхъ . . 525—526
511. Портретная и Біографическая Галлерея Словесности, Художествъ и
Искусствъ въ Россіи. 1. Пушкинъ и Брюловъ (Портреты Соколова) 527—529
♦ 512. Памятникъ Искусствъ.....................................529—531
518. Русскій Театръ въ Петербургѣ
Александръ Македонскій. Псторич. нредставл. соч. ЛІ. М. . 531—535
♦ 514. Петербургскіе Критики и Русскіе Писатели ............... 535—536
♦ 515. Басня Ивана Хемкицера................................... 536—537
♦ 516, Генералъ Каломероеъ. Романъ, соч. А. Вельтмана . ... 537 510
ПримѣчапЬ кь У-му тому.............................. 641—580
Приложеніе;
Портретъ Бѣлинскаго, нзд. въ 1459 г. Мюнстеромъ.
*431. Тоска по Родинѣ. Повѣсть. Сочиненіе М. Н. Загоскина. Москва.
Въ тип. Николая Степанова. 1839. Двѣ части. Въ 12-ю д. л. Въ 1-й части
222, во П-й—300 стр. *)
Появленіе каждаго новаго романа г. Загоскина—праздникъ для
россійской публики. Едва узнаетъ она, что любимый ея романистъ
сбирается ей сдѣлать подарокъ. — она уже опускаетъ нетерпѣливыя
руки въ карманъ: едва подарочекъ появится въ книжныхъ лавкахъ—
и уже нѣтъ его, уже онъ весь разхваченъ, и россійская публика,
вынувъ <>бѣ руки изъ кармановъ, крѣпко держитъ ими три или двѣ
новенькія, изящно-изданныя книжечки. Однимъ словомъ, россійская
публика смотритъ па г. Загоскина, какъ на своею писателя, да и
г. Загоскинъ обращается съ нею откровенно, запросто, по пословицѣ—
чтб на умѣ, то и на языкѣ. Потому-то и романическая слава его
утверждена на прочномъ основаніи. Публика пе хочетъ и знать, чтб
говоритъ о немъ критика: она знаетъ его сама, а па критику смо-
тритъ, какъ на непризнаннаго судью въ чужомъ семейномъ дѣлѣ.
Критика сперва было-косилась на романы г. Загоскина, во послѣ,
увидѣвъ въ чемъ дѣло, положила себѣ за правило говорить о его
романахъ за-одпо съ публикою. И хорошо дѣлаетъ!
Въ-самомъ-дѣлѣ, для успѣха на литературномъ поприщѣ довольно
одного таланта, а г. Загоскинъ, кромѣ несомнѣннаго и притомъ силь-
наго таланта, одаренъ еще и этою теплотою души на-разпашку, ко-
торая свойственна только одному русскому человѣку, и полонъ инте-
ресовъ, всѣмъ равно доступныхъ, умѣя притомъ высказывать ихъ
хотя нѣсколько и однообразнымъ, по тѣмъ болѣе всѣмъ равно до-
ступнымъ манеромъ. Основная идея его романа — необходимость
любви къ отечеству и уваженіе ко всему отечественному. Конечно,
всякая мысль, которая является внѣ художественнаго и литератур-
наго интереса, самостоятельно и особпо отъ формы, принимая ее
совершенно случайно, пе какъ необходимое условіе своего осуще-
ствленія, по какъ средство высказаться, — такая мысль неизбѣжно
дѣлается .отвлеченною и мертвою, а романы, пораждаемые ею, дида-
іі. вілпискій. т. ѵ. 1
2
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
ктиччскнми; и давно уже рѣшено, что дидактическая поэзія родъ
фальшивый и чуждый вдохновенія,—но этого нисколько не должно
относить къ мысли, проповѣдуемой г-мъ Загоскинымъ: она такъ
близка къ сердцу каждаго и сама-цо-себѣ ^является столь интересною
и обольстительною, что никогда це>-уѵрцтитъ своей силы надъ ду-
шами, какъ бы ни была странна и неудовлетворительна ея форма.
И романы г. Загоскина служатъ лучшимъ доказатМмство.чъ сзтого:
не смотря па то, что г. Загоскинъ начерпалъ всю глубину Люеп'за-
душевной идеи, выказалъ ее намъ со всѣхъ сторонъ, такъ-что мы
не знаемъ, чтб онъ будетъ говорить въ своемъ новомъ романѣ, если
вздумаетъ написать его, — не смотря на это изтощеніе до тла, его
романы, благодаря согрѣвающей ихъ идеѣ, всегда принимаются за
новые, сообразно съ годомъ, который выставляется на ихъ заглав-
номъ листкѣ.
Новый романъ г. Загоскина отличается тѣми же недостатками,
или, если угодно, тѣми же достоинствами, какими отличались прежніе
его романы. Постараемся замѣтить эти достоинства. Хотя романъ
давно ужо прочтенъ россійскою публикою, однако мы необходимо
должны изложить, сколько-можно-короче, его содержаніе, чтобы пред-
ставить нашимъ читателямъ данныя, на которыхъ основываемъ свое
сужденіе о немъ, и чтобы напомнить его тѣмъ, которые уже успѣли
забыть его, или смѣшать съ другими романами того же автора, чтб
•чепь-возможно по однообразію ихъ идеи и одинаковости разсказа.
Владиміръ Сергѣевичъ Завольскій, пыпѣ отставной гвардіи штабс-
капитанъ, есть герои новаго романа г. Загоскина; онъ самъ разска-
зываетъ трогательную и поучительную исторію своей жизни. Этотъ
Завольскій однажды катался па катерѣ съ другомъ своимъ, Иваномъ
Алексѣевичемъ Бурминымъ, лейтенантомъ балтійскаго флота. По при-
казанію Бурмина, катеръ направился отъ Гагаринской Пристани на
Крестовскій, между-тѣмъ, какъ пріятели вели разговоръ, изъ кото-
раго мы узнаёмъ, что Завольскій отправляется завтра за границу,
именно въ Испанію, ибо онъ выучился по-испански, чтобы читать
„Донъ-Кихота“ въ подлинникѣ, а не на востокъ, куда онъ сбирался
прежде и гдѣ ему пришлось бы таскать съ собою переводчика. Сверхъ-
того, онъ въ особенной пассіи отъ Андалузіи, въ которой, какъ ему
разсказывалъ другъ его, Англичанинъ, и шнуровокъ не знаютъ, по-
тому-что каждая женщина создана такъ, что ужь тутъ нечего дѣ-
лать никакой корсетницѣ. Во время этой амикалі.ной конверсаціи
небо нахмурилось, и съ Ладожскаго Озера пахнулъ рѣзкій вѣтеръ,
а за катеромъ, шагахъ въ десяти, плылъ на яликѣ капитанъ-лейтн-
иаптъ Красноярскій, большой чудакъ и нелюдимъ, у котораго есть
сестра отъ одной съ нимъ матери, но отъ разныхъ отцовъ, и розно
ЗАГОСКИНЪ. ТОСКА ПО РОДИНЪ.
3
съ нимъ воспитанная. Вдругъ мимо катера проплылъ зеленый дам-
скій ридикюль; Заводи-кій ехватилъ-было его, да какъ-то поскольз-
нулся и уналъ въ воду; но Красноярскій вытащилъ его изъ воды,
лишеннаго чувствъ. Запольскаго сломила горячка, а Красноярскій
уѣхалъ въ Любекъ; ридикюль же сдѣлался собственностію перваго.
Въ ридикюлѣ былъ батистовый платокъ, на уголку кетораго вышиты
литеры Й и Ь, желтая атласная ленточка, черепаховая бонбоньерка
съ мятными лепешками, хрустальный флакончикъ съ спиртомъ,
уксусъ четырехъ разбойниковъ 2) и записочка на русскомъ языкѣ, ко-
торая была такъ размыта водою, что едва можно было прочесть нѣ-
сколько несвязныхъ, отрывчатыхъ фразъ и словъ; изъ этихъ словъ
можно было заключить, что у владѣтельницы ридикюля есть возлюб-
ленный, которому она въ этой запискѣ назначила гепйег-ѵоиз. Прежде
отъѣзда за границу, герою романа надо было побывать ль Москвѣ.
Эта поѣздка дала ему поводъ вспомнить прежнюю гадкую дорогу
между Москвою и Петербургомъ п сравнить ее съ нынѣшнимъ пре-
краснымъ шоссе; а это возпомипаніе и сравненіе дали ему поводъ
къ энергической выходкѣ противъ тѣхъ, которые упрямо и нелѣпо
пе хотятъ замѣчать успѣховъ цивилизаціи и просвѣщенія въ своемъ
отечествѣ. Энергическая выходка подала поводъ къ поэтической
аллегоріи о Россіи. Но о томъ п другомъ скажемъ послѣ, чтобы не
прерывать пити занимательнаго разсказа. Въ Москвѣ Запольскій
отправился гулять па Воробьевы Горы, пришелъ въ возторгъ отъ
мѣстоположенія, которое въ-самомъ-дѣлѣ такъ неизъяснимо-очарова-
тельно, чт<> совсѣмъ не нужно ни быть записнымъ патріотомъ, ни
нападать па французскій языкъ и французскіе обычаи, чтобы возхи-
титься имъ. Тутъ герой увидѣлъ толстаго купца, который подъ ду-
бомъ пилъ чай съ еще толстѣйшею сожительницею своею и тремя
разрумяненными дочками. Завязался оживленный разговоръ, дышащій
любовію къ родинѣ и перазположеніемъ къ Кузнецкому Мосту; ку-
пецъ залотчивалъ-бы.іо чуть не на смерть Завольскаго чаемъ, а тотъ
па-силу ушелъ. Жаль, что авторъ здѣсь не вознользовался случаемъ
описать сожительницу-ю: баба толстая, говоритъ дишкамтомъ и пре-
добрая,—вотъ все, что мы узнаемъ о пей отъ автора; а полсамчвара,
ведра въ три объемомъ, который она влила въ свою помѣстительную
утробу: а потъ, крупными каплями катившійся съ краснаго, какъ
вареный ракъ, липа, въ блюдечко, граціозно поддерживаемое подъ
носомъ всею пятернею—это уже дополняйте сами... Потомъ Заполь-
скій попалъ въ какоп-то садъ и заплутался въ лабиринтѣ такъ, что вы-
бился изъ силъ, а выхода не нашелъ, хотя сначала и съ нѣкоторою
ироническою улыбкою взглянулъ на дощечку съ подписью: „входъ
въ лабиринтъ". Тутъ бы ему и умереть голодною и лютою смертію,
1*
4
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
и занимательному роману не бывать; но вдругъ онъ находитъ на
дорожкѣ женскія перчатки, а въ двухъ шагахъ отъ себя за густымъ
шпалерникомъ слышитъ женскіе голоса. Это была тетушка съ пле-
мянницею, которую опа называла „Сонюшкою11. Любезный Завольскій
перекинулъ имъ перчатки, о которыхъ онѣ говорили, а онѣ сказали
ему, кйкъ выйдти изъ лабиринта. Надо прибавить, что голосъ у
„Сонюшки® былъ такъ сладостенъ и благозвученъ, какъ только мо-
жетъ быть у героини романа, н что герой онаго, слушая его, „весь
превратился въ слухъ н притаилъ дыханіе, чтобы не проронить ни
одного слова®. Когда онъ вышелъ изъ сада, то у ворогъ его уви-
дѣлъ карету, къ которой подходили двѣ дамы, вѣроятно, тѣ самыя,
съ которыми опъ такъ заочно познакомился; естественно, что онъ
ускорилъ шаги, чтобы увидѣть ту, которая его очаровала своимъ
„ангельскимъ® голосомъ, но опоздалъ: кучеръ погналъ лошадей — и
слѣдъ простылъ.
Княгиня Любская навязала Вольскому въ Москву двухпудовую
посылочку къ какому-то Кукушкину, который, въ благодарность за
вѣрную доставку, пригласилъ его къ себѣ. Этотъ Кукушкин?—гене-
ралъ и большой чудакъ, нѣсколько похожій и па Богатонова, и на
Ижорскаго, и на другихъ героевъ комедій и романовъ г. Загоскина.
Онъ страстный охотникъ до живописи, въ которой ровно ничего не
смыслитъ, разоряется на картины, которыми его надуваетъ русская
народная промышленность, и замучилъ Запольскаго своею картинною
галлереею. Прихожая Кукушкина похожа па притонъ воровъ и раз-
бойниковъ; пьяные и оборванные лакеи сорвали съ Запольскаго ши-
нель, а одинъ сбилъ его съ ногъ и заставилъ разтяпугьсл на полу—
въ доказательство неоспоримаго превозходства чисторусскихъ обы-
чаевъ надъ европейскими. Кукушкинъ знакомитъ гостя съ женою и
племянницею. Надобно сказать, что „ангельскій1' голосокъ не выхо-
дилъ изъ головы у бѣднаго Завольскаго; опъ влюбился въ него на-
смерть и совѣтовался съ своимъ лакеемъ Никаноромъ (съ которымъ
мы послѣ познакомимъ нашихъ читателей: онъ второе лицо въ ро-
манѣ), при какомъ лицѣ можно имѣть такой голосъ: но ни самъ опъ,
пи Никппоръ ничего не рѣшили. Когда онъ сталъ подходить къ
ручкѣ барышни (это было еще далеко „до Француза® — въ началѣ
текущаго столѣтія), то весьма сконфузился, „съ трудомъ могъ выго-
ворить два-три слова, и сказалъ совсѣмъ не то, что хотѣлъ сказать®.
Эта барыганя — Софья Николаевна Ладоги па. Лишь только опа за-
говорила... „Боже мои! этотт, голосъ®... и прочая. Кузьма Петровичъ
приглашаетъ его сдѣлаться Москвичомъ, говоря: „вѣдь у пасъ здѣсь
рай земной®. Завольскій пользуется случаемъ сдѣлать претонкій па-
менъ па впечатлѣніе, которое произвела на него прекрасная обла-
ЗАГОСКИНЪ, ТОСКА ПО РОДИНЪ.
5
дательница „ангельскаго14 голоса, и съ такимъ приличнымъ обстоя-
тельству возторгомъ возоикнулъ: „о, вы совершенно правы! здѣсь
точно рай земной!", что Софья Николаевна „вдругъ вспыхнула и
стала еще прекраснѣе". Наконецъ онъ открывается ей, какъ тотъ
„кавалеръ", которому она обязана возвращеніемъ своихъ перчатокъ,
и окончательно влюбляется. Тутъ вошла Ѳедосья Юрьевна Костоло-
мова съ сестрицею, и между ими и хозяйкою, Марьею Ивановною,
болтѵньею въ высшей степени и обожательницею мосекъ, пошли
сплетни и юлки. Чрезъ нѣсколько минутъ пріѣхали Агриппина Кар-
повна Морганцева и племянница ея, стройная „барышня" лѣтъ
восьмнадцати, еъ грустнымъ выраженіемъ лица. Такъ-какъ Софья
Николаевна называла ее Любовью, то Запольскому и нетрудно было
догадаться, что это та самая пріятельница, съ которою она была
въ саду. ,
Кукушкинъ пригласилъ Завольскаго къ себѣ па дачу. Тутъ есть
нѣсколько провинціальныхъ сценъ, мастерски написанныхъ. — но о
пихъ послѣ. Когда Завольскій подъѣзжалъ къ селу — барыни пере-
спорились чуть не до слезъ, утверждая, что это тотъ или другой
ихъ знакомый; одна Софья Николаевна узнала безошибочно, что это
Завольскій; Кукушкинъ съ-дуру и скажи ему это, а онъ, встрѣтясь
съ барышнею въ саду поутру, и началъ отпускать разные этакіе на-
меки, чтобы поразвѣдать, любитъ лм его та, которую онъ „обожалъ"
еще за одинъ голосъ. „Какъ вы думаете" говоритъ онъ ей: „можно
ли отсюда узнать въ лино, если кто выйдетъ на террасу?" Барышня
покраснѣла, а онъ себѣ на умѣ — хитрецъ такой! Она ему сказала,
что узнала его не потому, чтобы разсмотрѣла въ лицо, а потому-что
желала его видѣть. „Не знаю" говоритъ герой романа: „можно ли
умереть отъ радости; но задохнуться, онѣмѣть и сойдти съ ума очень
можно я это испыталъ на себѣ. Я чувствовалъ, вся кровь бросилась
къ моему сердцу, въ глазахъ потемнѣло, я не могъ дышать, не могъ
говорить, и, слава Богу! Въ эту минуту я точно былъ съумасшедшій,
и заговорилъ бы такой вздоръ, что испугалъ бы до смерти Софью
Николаевну". Но вотъ слѣдуетъ разочарованіе: Софья Николаевна
говоритъ ему, что опа и .Іюбинька ожидали его съ большимъ не-
терпѣніемъ, потому-что онъ такъ любезенъ, что съ нимъ такъ ве-
село, тогда какъ всѣ ихъ сосѣди такъ несносны своимъ невѣже-
ствомъ и грубостію. „Уфъ! какимъ обдало меня холодомъ... Такъ
вотъ за что меня ласкаютъ! Вотъ почему желали, чтобъ я пріѣхалъ!..
Глупецъ! я это отгадывалъ, я зналъ напередъ, что меня любятъ
просто какъ забаву, какъ развлеченіе, и, не смотря па это, готовъ
быль вѣрить... О, женщины, женщины! самая лучшая изъ насъ не
стоитъ ничего! она рада одурачить бѣднаго мужчину, свести его съ
6
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
ума, погубить его будущность, и все это для того, чтобъ ей не было
скучно!.. Какой отвратительный эгоизмъ!.. Уѣду, непремѣнно уѣду!"
Разумѣется, замѣчаетъ Запольскій, я не говорилъ, а думалъ все это,
идя подлѣ Софьи Николаевны". Взглянувъ на нее украдкою, ->нъ
замѣтилъ, что вся она пылала: но и этого было мало для его до-
гадливости. Вотъ они увидѣли капельмейстера, который удилъ рыбу—
и сардоническій Запольскій пользуется с.гучаемъ завести аллегори-
ческій разговоръ о карасяхъ и окуняхъ, намекая ими па мужчинъ,
и говоря, что онъ не любитъ жестокой забавы—удить рыбу. Софья
Николаевна съ милою наивностію спрашиваетъ его, ужь не вѣритъ
ли онъ переселенію душъ? „Нѣтъ, Софья Николаевна, отвѣчаетъ ей
взволнованный Запольскій, я только пе понимаю, что за утѣха под-
цѣпить па желѣзный крючокъ и вытащить на берегъ бѣдную рыбу,
которая можетъ страдать физически точно такъ же, какъ и мы всѣ
страдаемъ. Къ-тому жь, въ этой жестокой забавѣ есть что-то лука-
вое, предательское: этотъ поплавокъ, который, какъ шпіонъ, слѣ-
дитъ и выказываетъ мпѣ всѣ движенія моей жертвы; эта приманка,
подъ которой скрывается смерть., знаете ли, что она мнѣ напоми-
наетъ? Улыбку коварной женшины, когда она хочетъ, для св»ей
забавы, вскружить голову, то-есть погубить какого-нибудь глупца,
который думаетъ, что его любятъ, потому-что онъ самъ имѣетъ ду-
рачество любить". И что же? На эту страстную, патетическую вы-
ходку, достойную какого-нибудь Шекспира, Софья Николаевна отвѣ-
тила наивнымъ вопросомъ: „да развѣ есть такія женщины?" и этимъ
напомнила намъ безсмертный вопросъ, сдѣланный Дездемоною Эми-
ліи: .развѣ есть женщины, которыя измѣняютъ своимъ мужьямъ?"
Копецъ этого поэтически-иптереспагіі разговора былъ удовлетвори-
теленъ: ужь Софья Николаевна начала-было открываться въ своемъ
нѣжномъ чувствѣ, какъ приходъ Любинькп положилъ конецъ этой
чувствительной сценѣ, и Завольскій началъ бесѣдовать самъ съ со-
бою о необходимости достовѣрно п доскапальпо узнать, точно ли
любить его Софья Николаевна, справедливо замѣчая, что „неизвѣст-
ность хуже всего па свѣтѣ". — „И чтб это за жизнь?" глубоко-
мысленно размышлялъ онъ: „это не жизнь, а безпрерывная пытка!
Я чувствую мнѣ душно подъ открытымъ небомъ, меня давитъ воз-
духъ, земля горитъ подо мною... Да пе лучше ли во сто разъ тому,
кто долженъ разстаться съ жизнію, умереть вдругъ, чѣмъ томиться
медленною смертію, умирать по-немпогу, но частямъ, умирать каж-
іую минуту?.. Нѣть! нѣтъ! одинъ громовый ударъ—и все кончено!..'1
Монологъ, достойный Отелло!.. Совѣтуемъ нашимъ читателямъ обра-
тить особенное вниманіе па разговоръ Завольскаго съ Софьею Ни-
колаевною по поводу ея чтенія „Матильды" (етр. 180 и 185 первой
ЗАГОСКИНЪ, ТОСКА ПО ГО ЦИНѢ. 7
части). Вотъ какой былъ конецъ этого интереснаго разговора: го-
воря о томъ, сколько разъ онъ былъ обманутъ притворною любовію
женщинъ, Завольскій заключилъ: „Но если бъ та, которую выбрало
мое сердце и которая неспособна ни къ какому обману, если бъ она
намекнула мнѣ только, что моя любовь ей непротивна — о! съ ка-
кимъ бы восторгомъ я ей повѣрилъ, съ какою бъ радостью — (тутъ
онъ взялъ Софью Николаевну за руку)—назвалъ бы я ее моей же-
ною, моимъ другомъ, посвятилъ бы ей всю жизнь мою!..“ Софья Ни-
колаевна поблѣднѣла, рука ея задрожала, но она не отняла руки
своей. „Если бъ она'* продолжалъ страстный Завольскій: „забывъ
всѣ эти приличія, которыя такъ смѣшны, когда дѣло идетъ о счастіи
всей жизни, шепнула нпѣ: и я также люблю тебя“... Ужь Софья
Николаевна опустила свои длинныя рѣсницы, уже пламенный За-
вольскій готовъ былъ, какъ слѣдуетъ, упасть къ ногамъ, ея,—вдругъ
входитъ Кукушкинъ и начинаетъ Завольскому читать басню своего
сочиненія, а мамзель Софи убѣгаетъ.
У Кукушкина балъ въ деревнѣ. Это одно изъ интереснѣйшихъ
мѣстъ романа: оно полно тѣхъ карри натурныхъ сценъ нашего обще-
ства, которое такъ мастерски рисуетъ г. Загоскинъ. Завольскій гу-
ляетъ по саду и въ кустахъ находитъ бумажку; демонъ любопыт-
ства заставляетъ его прочесть ее, вопреки внушенію совѣсти. Вотъ
содержаніе записки: „Я здѣсь, мой милып другъ! Чрезъ полчаса я
буду тебя дожидаться въ дубовой рощѣ подлѣ швейцарской хи-
жины**... Боже мой! знакомая рука .. Вспомните ЬіІІеі сіопх въ зе-
леномъ ридикюлѣ, а литеры 8 и Ь на платкѣ должны означать не
другое чтб, какъ Софью Ладогину... Какой ужасный свѣтъ! Неисто-
вый Завольскій заряжаетъ свои дорожные пистолеты, беретъ ихъ съ
собою, идетъ подсматривать и подслушивать ранде-ву, и прячется
подъ густымъ рябиновымъ кустомъ. Опъ видѣлъ, какъ пришла вѣро-
ломная, какъ обнялъ ес злодѣй; сердце его не билось: кровь за-
стыла въ жилахъ, онъ ухватился за сучья, чтобъ не упасть. Вели-
кій Боже, они сговариваются бѣжать!.. Ее кличутъ — она уходитъ:
врагъ въ двухъ шагахъ отъ Заволыкаго: но онъ разсудилъ, что вся
вина на ней, коварной женщинѣ, которая, любя одного, обманывала
другаго, и что соперникъ его ніі въ чемъ невиноватъ. Къ доверше-
нію ужаса, когда незнакомецъ повернулся къ нему лицомъ, онъ
узнаетъ — Красноярскаго, который спасъ его отъ смерти... Какая
ужасная, потрясающая сцена въ шекспировскомъ родѣ! Запольскій
приказываетъ Никанору, своему лакею и повѣренному въ любви,
укладываться, а къ Софьѣ Николаеввѣ нишетъ записку, при кото-
рой возвращаетъ ей ея ридикюль и желаетъ счастія съ Краснояр-
скимъ, прося ее сказать ему, что онъ, Завольскій, тотъ самый, ко-
8
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
торому онъ спасъ жизнь. Отдавъ все это кому-то изъ холопей, онъ
тихонько уѣзжаетъ изъ деревни Кукушкина.
До-сихъ-поръ еще нѣть „тоски1*, до-сихъ-норъ все забавно. На-
стоящая „тоска* начинается со второй части, въ которой мы за-
стаемъ Завольскаго уже за границею, тоскующаго по родинѣ. Онъ
замѣтилъ очень-много и годнаго и смѣшнаго въ Англіи, во Франціи
и въ Испаніи; но то и другое принадлежитъ уже къ „дѣламъ давно-
мипувшихъ дней, къ преданьямъ старины глубокой*1. Отъ начала
первой до 210 страницы второй части мы читаемъ журналъ путе-
шествія Завольскаго, который относится къ цѣлому роману, какъ
эпизодъ, неимѣющій съ нимъ никакой связи п никакого отношенія.
На 210 страницѣ, въ главѣ IV, Завольскій разсуждаетъ о трудности
сказать что-нибудь новое о югѣ и его роскошной природѣ: по его
мнѣнію, на русскомъ языкѣ нѣтъ ни одной фразы, ни одного поэти-
ческаго возклиианія объ этомъ преіметѣ, котораго нельзя бъ было
найдти въ „Кавказскихъ Очеркахъ*1 Марлинскаго. Въ-самомъ-дѣлѣ,
знатные очерки! чтб слово, то фраза или возклицапіе—и все съ возкли-
цательпыми знаками!! По, какъ-бы въ противорѣчіе себѣ, Завольскій
приводитъ два поэтическія мѣста изъ описанія благословенной при-
роды Малороссіи, Гоголя, дышащія всею роскошью художественной
жизни, и хотя онъ приводитъ ихъ какъ примѣръ простодушнаго
удивленія автора природѣ Малороссіи, но завистники находятъ, что
эти двѣ выписки, занимающія собою едва-ли двѣ страницы,—лучшія
мѣста въ романѣ. Чті» касается до собственныхъ описаній природы
испанской, именно андалузской — они блестятъ ея яркими, ослѣпи-
тельными красками, — и кто ихъ прочелъ, тому не за чѣмъ ѣздить
въ Андалузію, тотъ уже ничего новаго не увидитъ въ пей... Заволь-
скій живетъ въ маленькомъ городкѣ Альмеріи, на берегу моря На-
чальникъ городка прекраснѣйшій человѣкъ и очень полюбилъ ее-
норп русіано, а жена его просто влюбилась въ него, и въ-отеутствіе
мужа объяснилась съ нимъ въ любви своей. Завольскій, разумѣется,
какъ благородный человѣкъ и вѣрный рыцарь, отвергъ ея любовь.
За ятою доньею волочится одинъ испанскій кабалерро. ростомъ чуть
не съ версту, съ огненными черными глазами и свирѣпымъ лицомъ.
Онъ вызываетъ Завольскаго на дуэль; но этотъ иностранецъ оказы-
вается подлецомъ и трусомъ, и тѣмъ лучше отдѣляется благород-
ство и храбрость русскаго человѣка. Видя, что угрозами не возь-
мешь, онъ подкупаетъ разбойниковъ. Завольскій гулялъ въ лѣску;
вдругъ слышитъ пѣніе, прислушивается — пѣтъ, это не испанскіе
звуки: это русская пѣсня, это цѣлый хоръ пѣсенниковъ; они поютъ
-Внизъ по матушкѣ по Волгѣ". Вдругъ на Завольскаго нападаетъ
рыжій дѣтина (извѣстно, что всѣ разбойники рыжіе—это ихъ при-
ЗлГОСКИПЪ, ТОСКА ПО РОДИНѢ.
9
вилегированный цвѣтъ волосъ). Завольскій отскочилъ и прицѣлился
въ разбойника пистолетомъ. Тогда появился другой разбойникъ—
пистолетъ осѣкся, и Запольскій очутился на землѣ, подъ ножомъ
разбойника. Потомъ вдругъ раздался выстрѣлъ —разбойникъ убитъ,
а Завольскій окруженъ русскими матросами, и передъ нимъ стоялъ—
Красноярскій. Возпослѣдовало объясненіе, по которому Завольскій
узналъ, что Софья Николаевна — сестра Красноярскому, отъ одной
матери, но разныхъ отцовъ, что онъ пе могъ съ лею видѣться по
причинѣ ненависти къ нему Кукушкиныхъ, бывшихъ во враждѣ съ
его отцомъ; что онъ любилъ Любиньку, на которой и женился, а
пріѣзжалъ тогда на дачу для-того, чтобы увезти ее; что Софья Ни-
колаевна „обожаетъ “ его, Завольскаго; что его отъѣздъ чуть пе убилъ
ея. Герой нашъ возвращается въ Россію,—и въ эпилогѣ романа мы
видимъ его уже почтеннымъ филистеромъ, изъ сентиментальной
поэзіи перешедшаго въ прозу брака, которою разрѣшаются всѣ
прѣсно-сладенькія чувствованьица.
Изъ этого изложенія читатели могутъ видѣть, что въ новомъ
романѣ г. Загоскина три главныя стороны. Первая—патріотическая,
гдѣ опъ нападаетъ на каррикатурныхъ Европейцевъ, этихъ жал-
кихъ крикуновъ, которые вѣчно недовольны ничѣмъ въ своемъ оте-
чествѣ и видятъ хорошее только заграницею, а за нею ничего не
могутъ попять, кромѣ достоинства гостинницъ. Въ нападкахъ г. За-
госкина на этихъ господъ видно много энергіи и жара,—много
истины и соли; но пе слипгкомъ-ли увлекается ими нашъ талантли-
вый романистъ? не придаетъ ли опъ имъ больше значенія и важ-
ности, нежели сколько онѣ имѣютъ того и другаго, и вообще пе
преувеличиваетъ ли онъ дѣла, по себѣ очень-иустаго и ничтожнаго?
Во-первыхъ, атп господа нисколько не опасны, а только смѣшны—
на нихъ показываютъ пальцами и ихъ относятъ къ разряду Хлеста-
ковыхъ’, а но воробьямъ изъ пушекъ не стрѣляютъ, даже не тра-
тятъ и мелкой дроби. Они были въ модѣ назадъ тому лѣтъ десятка
два, по теперь они—анахронизмы, да и число ихъ со дня на день
уменьшается, чему, между прочими причинами, были и благородныя
усилія самого талант.шваго г. Загоскина. Поэтому, авторъ невольно
впадаетъ въ крайности и вредитъ достоинству своего романа. Да и
вообще намъ кажется, что все должно имѣть свою мѣру и свои
предѣлы, и что одно и то же ириску чаетъ, обращаясь въ общія
реторическія мѣста.
Вторая сторона новаго романа г. Загоскина —любовь Завольскаго
и Софьи Николаевны Ладогиной,—и сторона блестящая, какъ то
можно яспо видѣть изъ нашего изложеніи. Кому покажется эта лю-
бовь конфектною и прѣсновато-сладковатою, того просимъ вено-
10
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ ЯВЛИНСКАГО.
мнить, что въ прошломъ вѣкѣ, къ которому, по своему возпитанію и
образованію, принадлежатъ герои п Тоски", иначе любить не умѣли.
Авторъ изобразилъ объективно эти пошленькія чувствованьица, всю
эту бурю въ стаканѣ воды, н его объективное изображеніе есть въ
то же время и мастерское въ высшей степени изображеніе.
Третью и самую блистательную сторону новаго романа г. Заго-
скина составляетъ рядъ картинокъ въ теньеровскомъ родѣ, въ кото-
рыхъ его талантъ не имѣетъ себѣ соперниковъ. Не можемъ отка-
зать себѣ въ удовольствіи выписать для образчика двѣ изъ нихъ.—
Во время стола у Кукушкина гремитъ оркестръ, составленный изъ
доморощенныхъ виртуозовъ.
Сначала все шло нарядно; по подъ конецъ флейты стали оттягивать, клар
вегь запищалъ, волторпы заревѣли нелѣпымъ голосомъ, а фаготъ сталъ со-
пѣть такъ отвратительно, что меня морозь подралъ по кожѣ.
„ЭЙ, Филька, шалишь!" закричалъ Кузьма Петровичъ. „Алешка, Ѳомка!,..
вотъ я васъ!... Фаготъ, фаготъ! опять закутилъ!"
Капельмейстеръ махалъ, махалъ своей палочкой, топалъ ногою, подымалъ
обѣ руки вверхъ, и наконецъ началъ бить такту по головамъ своихъ духо-
выхъ инструментовъ, которые вышли рѣшительно изъ всякаго порядка.
„Стой!" закричалъ Кузьма Петровичъ. Музыканты перестали играть. „Что
это, батюшка, Алексѣй Андреичъ" продолжалъ опъ, обратясь къ капельмей-
стеру:—„что у тебя духовая- го музыка?"
— Помилуйте, ваше превосходительство. — завопилъ несчастный Мордо-
чѳнко,—чтб типѣ дѣлать съ этими разбойниками? Фаготистъ Антонъ лыкомъ
не вяжетъ, Ѳомка чуть живъ сь похмѣлья, а Филькѣ какъ можно играть на
волториѣ: онъ сегодня подрался въ кабакѣ! Извольте посмотрѣть, какъ у иего
разбиты губы! Ну какиму тутъ быть амбушюру?"
„Негодяи! топи ихъ вонъ! Ужь я съ ппмп перевѣдаюсь! Да нельзя ли
безъ пихъ хоть польскій капой? ‘
— Сейчасъ, ваше превосходительство.
„Ну вотъ, Владиміръ Сергѣевичъ" продолжалъ хозяинъ- .заводи оркестръ!
Скоты!... Никакого самолюбія, никакой амбиціи!... Каналіш!... Посмотришь, въ
чужихъ краяхъ любо-дорого! Музыкантъ такъ ужъ музыкаптъ! А здѣсь... зкой
народецъ!... Срамники!...1'
Я не сказалъ, а подумалъ про себя- „Правда! Въ Германіи, напримѣръ,
кто музыкантъ, тотъ ужь точно музыкантъ; да за то вѣдь тамъ какой-нибудь
Кукушкинъ пе возьметъ крестьянина отъ сохи и не скажетъ ему: „Ты му-
жикъ высокій—катай па конгрбаеѣ! Ты плечистъ—дуй въ валторну! У тебя
передніе зубы цѣлы — играй па фаготѣ! А есть ли у тебя охота пли нѣтъ, объ
этомъ тебя и спрашивать пе станутъ.'*
Наконецъ лакей и повѣренный въ любви и во всѣхъ намѣре-
ніяхъ своего барина, Завольскаго, принадлежитъ къ числу тѣхъ
слугъ, которые привязаны къ барину. Онъ, какъ мы уже сказали,
второе лицо въ романѣ. Во-время пребыванія Завольскаго въ Лон-
донѣ, Никаноръ приходитъ однажды съ разбитою харею.
„Гдѣ ты былъ?"
ЗАГОСКИНЪ, ТОСКА ПО РОДИНЪ.
11
— Вонъ тамъ, сударь, на площади, въ харчевнѣ. Я пошелъ туда пообѣ-
дать; гляжу—пароду много Въ одномъ углу сгонтъ порожній столикъ; сѣлъ,
стукнулъ ножемъ, и мнѣ тотчасъ подали каравай хлѣба, часть говядины, да
кружку пива. Вотъ я сижу себѣ да ѣмъ; вдругъ откуда пи возьмись какоП-то
приземистый и толстый мусью въ синемъ сюртукѣ сталъ противъ меня, да и
ну зубы, скалить, да.говоригь; „фреичъ-догьі фреіічъ-догь1“ Что такое? поду-
малъ я. Ужъ не хозяинъ ли это? Видію, спрашиваетъ, хорошъ лп столъ? 11
кивнулъ ему головою и говорю: ,.славная, хозяинъ, говядина—славпал!.." А
онъ такъ п умираетъ со смѣху. Вотъ подсѣлъ ко мпѣ матросъ и началъ говорить
со мною по-русекп—плохо, а разобрать можно. Онъ, изволите видѣть, долго
жилъ въ Петербургѣ. „Послушай, камрадъ,—молвилъ я,—что этотъ краспоро-
жій-то все ухмыляется, да говорить мнѣ—френчъ-догъ? Что уто по-нашему?11—
Да не хорошо—сказалъ матросъ. Онъ называетъ тебя французскою собакою.—
„Какъ-такъ? за что? Ахъ онъ толстый чортъ! Скажи-на, братъ, ему, чтобъ
инъ отваливалъ, а не то вѣдь я какъ разъ зубы пересчитаю “ Матросъ про-
бормоталъ что-то по-своему; гляжу—этотъ буянъ сертукъ долой, да и ну ру-
кава засучивать. „Э, братъ! такъ ты хочешь раздѣлаться по-нАшему! Пзволь,
я не ирочь!1 П я долой мою куртку. Вотъ всѣ сбѣжались и стали около насъ
кружкомъ. Мы вышли другъ противъ друга; толстякъ наклонилъ голову словно
быкъ, началъ вертѣть кулаками, дѣлать разныя штуки, да вдругъ какъ свист-
нетъ меня поОъ салазки... хорошо! Я хотѣлъ обезпокоитъ ею по становой
жилѣ, да пѣтъ—увертливъ! Я разъ, я два—все мимо; а онъ щелкъ да щелкъ!
Ахъ, чоргъ возьми, досадно! Постой 'же, проклятыя басурманъ! Воп. нижу,
что онъ иарахтіпсл съѣздить меия по рожѣ: я какъ будто оплошалъ, а опъ
размахался, размахался, да какъ хлыстъі Я въ сторону, да на отмашъ-пю его
царапъ подъ самое дыханіе. Онъ п зазиебнумя, глаза посоловѣли, руки опу-
стились, а стоить. А я думаю про себя: „вретъ, Нѣмецъ, упадешь!11 Такъ и
есть: покачался, покачался, да и грохъ о-земь. Вотъ тутъ, Владиміръ Сергѣе-
вичъ. я немного струхнулъ. Ну какъ изъ него душа вонъ? Вѣдь уголовщина,
возьмутъ тебя на съѣзжую... Какая съѣзжая! У нихч, объ эгомъ и слуху пѣгъ!
Гляжу, всѣ меня обступили, начали жать руку, посадили за столъ, да пу-ка
потчивать пивомъ, виномъ... А вино-то, Владиміръ Сергѣевичъ, лучше нашего-
такое забористое! Я пью, а они кричатъ по-своему; ура! стучатъ ногами,
шумъ, гамь... ну, нечего сказать — честно поступили! Эхъ. сударь, жаль, что
они по аашему-то не разумѣютъ; а вѣдь чтб пи говори—бравый пародъ!1'
Можетъ-быть, многимъ нѣкоторыя выраженія въ монологѣ ФеОо-
тыча покажутся слишкомъ-рѣвкими и ужъ черезъ-чуръ народными;
но когда же вѣрная копія съ натуры не бываетъ нѣсколько гряз-
новата? Только художественное вознроизведеніе натуры, хотя бы
самой грязной, блещетъ эстетическимъ свѣтомъ и не кажется ди-
кимъ для образованнаго чувства.
Заключаемъ нашъ разборъ замѣчаніемъ о языкѣ автора: это
языкъ живой, плавный, увлекательный и правильный вмѣстѣ съ
этимъ, а не только мертво-правильный, какъ въ иныхъ компакт-
ныхъ изданіяхъ, вылощенныхъ рукою пріятеля-грамотѣя 8) Желаемъ
оѣъ души, чтобы талантливый г. Загоскипъ подарилъ публику еще
какимъ-нибудь новымъ произведеніемъ ч).
12
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БЭЛННСКАГО.
*432 Повѣса, или Какъ ведутъ себя до Женитьбы. Оригинальный рус-
скій романъ. С.-ІІ.бургъ. 1839. Въ гпо. Отд. Корпуса Внутр. Стражи. Три
части. Въ 12-ю д. л. Въ І-й—182, во II й—156, бъ ПІ-й—171 гір •)
Ничего нѣтъ хуже и отвратительнѣе, какъ приторная фразер-
ская идеальность; самая грязная положительность лучше ея- Вотъ
почему романы Поль-де-Кока для многихъ сноснѣе водяныхъ и на
дутыхъ мечтаній Ламартина. Но мы говоримъ о пустой и ложной
идеальности, которая несносна, какъ и все пустое и ложное; истин-
ная же идеальность есть такой элементъ въ духѣ человѣка, который
одинъ дѣлаетъ его глубокимъ и безъ котораго онъ никогда не про-
никнетъ въ святая святыхъ храма жизни. Такъ точно изувѣрство
и суевѣріе, а тѣмъ больше ханжество, суть темныя стороны чело-
вѣка, черезъ которыя онъ является или звѣремъ-фанатикомъ, или
фарисеемъ съ постною рожею, да скоромными помыслами; но рели-
гіозность тѣмъ не менѣе остается такимъ элементомъ духа, безъ
котораго человѣкъ пе имѣетъ права на высокое титло человѣка. Кто
смотритъ на все глазами чувства и энтузіазма, кто изъ какой-нибудь
толстой коровницы готовъ сдѣлать себѣ Дульцинею, кто во всемъ
простомъ, повседневномъ видитъ прозу жизни, которою оскорбляется,
какъ святотатствомъ, — тотъ только смѣшонъ и жалокъ; но кто на
все смотритъ глазами одного разсудка, все понимаетъ просто, ни въ
чемъ не признавая своей таинственной, святой стороны, для кого
изящное есть только средство позабавиться, женщина—средство для
удовлетворенія грубой чувственности, жизнь — рядъ смѣшныхъ кар-
тинъ и цѣпь скандалёзныхъ анекдотовъ, — тотъ гадокъ и отврати-
теленъ.
Недостаткомъ, или, лучше сказать, совершеннымъ отсутствіемъ
идеальнаго элемента отличаются романы Поль-де-Кока, полные гряз-
ныхъ картинъ: но этогъ недостатокъ замѣняется у него неизтощиыою
добротою его сердца, въ-слѣдствіо которой онъ умѣетъ вѣрно изо-
бражать не однѣ смѣшныя пошлости и отвратительные подвиги раз-
вратныхъ повѣсъ, но и тоску дѣвушки, оставленной обольстившимъ
ее негодяемъ—ея женскую любовь и преданность, ея готовность за
одно ласковое слово, за одну улыбку простить свою погибель: грязныя
же картины у него опять имѣютъ свое значеніе, какъ зеркало фран-
цузской жизни, да и на французскомъ языкѣ онѣ у него больше за-
бавны и смѣшны, нежели грязны, какими особенно дѣлаются въ
русскихъ переводахъ. Когда же опъ берется изображать любовь
какъ чувство глубокое, то необходимо, по отсутствію идеальнаго
элемента въ душѣ своей, впадаетъ въ резонерство и нравственныя
сентенціи. Поль-де-Кокъ съ жадностію переводится на русскій языкъ,
и наконецъ начинаетъ пріобрѣтать себѣ подражателей. Риманъ, за-
ПОВѢСА ИЛИ КАКЪ ВЕДУТЪ СЕБЯ ДО ЖЕНИТЬБЫ. ИЛІАДА.
13
главіе котораго выписано въ началѣ этой статейки, написанъ до-
того въ духѣ парижскаго сказочника, что его можно почесть рома-
номъ Поль-де-Кока, но переведеннымъ и передѣланнымъ на русскіе
правы. Подражатели всегда ниже своихъ образцовъ; къ-тому же
авторъ „Повѣсы", кажется, еще болѣе чуждъ всякаго идеальнаго
элемента, чѣмъ самъ Поль-де-Кокъ, у котораго онъ занялъ только
самую темную сторону его романовъ, и еще болѣе утемнилъ ее
своею субъективностію. Герой романа — развратный мальчишка безъ
всякаго нравственнаго чувства, глупецъ отъ природы и пошлякъ отъ
воапитавія; съ нимъ на каждомъ шагу дѣлаются такіе случаи, о
которыхъ мы не намѣрены разпространяться, иотому-что не хотимъ
пятнать своего журнала уличною грязью; потомъ опъ влюбляется
идеально въ дѣвочку, уѣзжаетъ на Кавказъ, забываетъ ее, черезъ
три года снова видитъ ее уже дѣвушкою, п дѣвушкою возпитанною
и образованною; не узнавъ ея, снова идеально влюбляется въ нее и
потомъ женится, разумѣется, эта идеальность ему такъ же къ-лпцу,
какъ модный фракъ къ извощику, и отзывается самымъ пошлымъ
резонерствомъ... .Жаль! Въ авторѣ нельзя отрицать нѣкоторый талантъ
завязывать и разпутывать произшествія; притомъ, у него довольно-
вѣрно изображенъ идеальный языкъ мелкихъ молодыхъ чиновниковъ,
начитавшихся сѣробумажпыхъ русскихъ романовъ, издаваемыхъ Ло-
гиновымъ. Совѣтуемъ ему подумать посерьезпѣе объ идеальной сто-
ронѣ жизпп и увѣриться, что какъ бы пи быта вѣрно срисована
уличная грязь, опа всегда останется грязью...
*433. Иліада Гомера, переведенная Н. Гнѣдичемъ. Посвящена Его Ве-
личеству Государю Императору Николаю Павловичу. Часть вторая.
•Изданіе второе, напечатанное съ экземпляра, исиравлевнаго переводчикомъ и
хранящагося въ Императорской Публичной Библіотекѣ. С.-П.бургъ. Въ тип.
Фишера. МІЮССХХХІХ. Въ 16-ю д. л. 374 стр.
24 Рисунка къ Иліадѣ Гомера, снятые съ знаменитыхъ рисунковъ Флакс-
маііа и изданные Лисенковымъ Санктпетербургъ. ®).
Благородное предпріятіе г. Лисенкова кончено: передъ нами вторая
часть „Иліады", прекрасно изданной, въ маленькомъ форматѣ, — и
24 рисунка, порядочно снятые съ превозходішхъ очерковъ знамени-
таго Флаксмана. ГІ все это стоитъ двѣнадцать рублей, вмѣсто прежнихъ
двадцати пяти: „Иліада" сосс.нь, а рисунки четыре рубля. Теперь
всякій имѣетъ возможность изучать художественнѣйшее созданіе
художественнѣйшаго народа въ человѣчествѣ, чтобы узнать, что
такое искусство, чтй такое художественная красота и изящество.
Для этого нужно отрѣшиться отъ многихъ предразсудковъ, отъ вся-
кой субъективности: надо войдти въ этотъ дивный міръ вѣчной
1 4
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
поэзіи совершенно безъ всего, чтобы вынести изъ него неоцѣненныя
сокровища. Для кого хоть смутно не существуетъ идея древней кра-
соты и древняго искусства, тотъ пе можетъ понимать и новаго искус-
ства; для кого не существуетъ Гомеръ — будь это .іицо единичное
или собирательное, все равно, — тотъ не понимаетъ и Шекспира,
нотому-что основа искусства, сущность его, это—не идеи, выражае-
мыя имъ, а способъ выраженія идей черезъ образы, въ которыхъ
идея являе<ся не отвлеченною, а отѣлесившеюся, органически ро-
дившеюся въ плоти и крови вѣчной и живой красоты. Чтобы пони-
мать искусство, а слѣдовательно и вполнѣ наслаждаться имъ, должно
сперва вполнѣ понять н оцѣнить въ искусствѣ значеніе и достоин-
ство изящной формы, отдать ей преимущество передъ идеею, какъ
для-того. чтобы понять мыслію живыя явленія дѣйствительности,
должно оторваться отъ нихъ въ пользу отвлеченной мысли, и отдать
ей преимущество передъ ними. А такъ-какъ только у древнихъ Элли-
новъ изящная форма имѣла такую самостоятельность и великое зна-
ченіе, то у нихъ и должно искать вѣчнаго идеала художественной
красоты и изящества. Гомеръ долженъ быть предметомъ особеннаго
изученія изъ всѣхъ поэтовъ Греціи, потому-что онъ, такъ-сказать,
отецъ греческой поэзіи, заключившій въ своемъ великомъ созданіи
всю сущность жизни своего народа, такъ-что въ-послѣдствіи изъ
„Иліады“ развилась лирика и особенно драма греческая: въ ней
скрывались ихъ начала и стихіи.
Конечно, никакой переводъ не замѣнитъ подлинника, и тѣмъ
болѣе такого, какъ „Иліада1*, гдѣ все—изящные, дбразы, выраженные
на языкѣ по-ігреимуществу художественномъ, по-преимуществу со-
зданномъ для изящныхъ ббразовъ; но если цѣль перевода есть дать
По-возможности близкое понятіе о подлинникѣ, то Гнѣдичъ блиста-
тельно достигъ этой цѣли, и его трудъ есть великій подвигъ, дѣ-
лающій честь цѣлой націи. Въ его переводѣ вѣетъ жизнію древ-
ности, и эта жизнь мощно охватываетъ духъ читателя; въ его обра-
захъ мы видимъ и простодушіе и пластичность, которыя одни могутъ
навѣять живое созерцаніе дивнаго міра художественной Греціи.
Очерки Флзксмана удивительно помогаютъ проникновенію въ
этотъ міръ пластической, осязаемой красоты, которая нашла себѣ
такое полное выраженіе въ скульптурѣ, — и г. Лисенковъ оказалъ
великую пользу русскому просвѣщенію, приложивъ ихъ къ своему
изданію „Иліады “.
Все это добро и благо, и все это заслуживаетъ великую благо-
дарность; но если, по русской пословицѣ, „нѣтъ худа безъ добра“,
то и нѣтъ добра безъ худа: па оборотѣ заглавнаго листа „Иліады*'
КАЛЕНСКІЙ, ИСКАТЕЛЬ СИЛЬНЫХЪ ОЩУЩЕНІЙ.
15
напечатано объявленіе объ изданіи сочиненіи г. Булгарина.. Гомеръ
и сочиненія г. Булгарина!» О, слава міра сего! чтб ты такое?..
434 Искатель Сильныхъ Ощущеній. Сочиненіе Каменскаго. С.-П.бургъ.
Въ тчп. А. Смирдина. 1839. Три части. Въ 12-ю д. л. Въ І-ой—310. по
II ой—256, въ ПІ-й—251 стр. ’).
Извѣстность, которую успѣлъ пріобрѣсти себѣ г. Каменскій въ
очень короткое время и немногими сочиненіями, свидѣтельствуетъ
о несомнѣнности и силѣ его поэтическаго дарованія. Это извѣстно
и публикѣ, которая читала его прекрасныя повѣсти, и критикѣ, ко-
торая внимательно слѣдила за развитіемъ его таланта; —мы первые
всегда отдавали ему должную справедливость. И вотъ, не оставляя
повѣстей, г. Каменскій принялся за романъ, н теперь издалъ его.
Говорятъ, что кто-то поставилъ г. Каменскаго наряду, съ геніаль-
нымъ Сервантесомъ, а его романъ — съ безсмертнымъ „Донъ-Кихо-
томъ": мы не такъ щедры на похвалы, во за то похвалы наши
искреннѣе и справедливѣе. Въ самомъ дѣлѣ, г. Каменскій напалъ
на счастливую идею: осмѣять въ сатирическомъ романѣ нашихъ
доморощенныхъ Чайльдъ-Гарольдовъ, этихъ бапроновскихъ Хлеста-
ковыхъ, съ вѣчнымъ неудовольствіемъ на дѣйствительный міръ, въ-
слѣдствіе своей внутренней ничтожности, съ вѣчною ненавистію къ
человѣчеству и людямъ, которые не хотѣли имъ удивляться; съ
громкими и безсмысленными фразами на языкѣ, п съ пустотою въ
головѣ, въ которой „только — фай — посвистываетъ". П поэтическій
талантъ г. Каменскаго блестящимъ образомъ воспроизвелъ эту сча-
стливую идею въ истинно-художественныхъ формахъ. Герой его ро-
мана, Павликъ Энскій— настоящій Хлестаковъ, т-е. человѣкъ, кото-
рому „скучно на свѣтѣ", потому что онъ, отъ нечего-дѣлать. „хочетъ
заняться чѣмъ-нибудь высокимъ, а свѣтская чернь его пе понимаетъ",
и который, поэтому, поѣхалъ па Кавказъ за сильными ощущеніями,
насмотрѣлся и наслушался тамъ разныхъ глупостей, и самъ надѣ-
лалъ и наговорилъ разной высокопарной чепухи, на манеръ пестраго
и калейдоскопическаго слога нашихъ великихъ подражателей вели-
кому Марлинскому. У пасъ нѣтъ словъ для выраженія всей силы
этого благороднаго юмора,—юмора желчнаго и бѣшенаго, ядовитаго
и тонкаго, какимъ проникнута каждая страница, пропитано насквозь
каждое слово сатирическаго романа г. Каменскаго. Въ лицѣ своего
героя, этого Донъ-Кихота современнаго общества, этого баиронов-
скаго Хлестакова, Павлика Энскаго, онъ бичуетъ тройнымъ бнчемъ
изъ живыхъ змѣй этихъ пустоголовыхъ господъ съ вычурными фра-
зами и громкими словами, этихъ маленькихъ бѣсенятъ съ дьяволь-
скими претензіями, которые успѣли во всемъ „разочароваться", не
1П ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
успѣвъ ничѣмъ очароваться; которые па все смотрятъ свысока, ни-
чему пе удивляются, ничему не вѣрятъ, все презираютъ, потому-
что ничсгс пе въ состояніи попять; которые гонятся по свѣту за
„сильными ощущеніями", потому что внутри себя ничего не ощу-
щаютъ, въ-сдѣдствіе своей пустоты и сухости, которые требуютъ
тревогъ и опасностей, потому-что неспособны ни къ какому дѣлу.
Творецъ Павлика Энскаго казпитъ ихъ насмѣшкою, надѣваетъ на
ихъ угрюмыя и изрытыя страстными гримасами рожи дурацкій кол-
пакъ съ длинными ушами, и предаетъ ихъ на всеобщее посмѣяніе.
Чтобы паши похвалы не показались пристрастными, мы предста-
вимъ очевидныя и неоспоримыя доказательства, приведя мѣста изъ
самаго романа г. Каменскаго. Есть вещи, которыя говорятъ сами за
себя.—Не будемъ пересказывать вамъ содержаніе романа: вы уже
вѣрно знаете его, а если не знаете, зачѣмъ же намъ отнимать у
васч. наслажденіе самимъ узнать его? Не будемъ слѣдовать за Пав-
ликомъ Эпскимъ, какъ онъ родился „па берегу Волги, въ стѣнахъ
новаго города Астрахани", какъ „до мозолей игралъ съ армянскими
мальчиками въ альчики* (вѣроятно въ бабки), какъ опъ въ дракахъ
съ ними громче всѣхъ кричалъ имъ: „армяіпка куриная ножка";
какъ потомъ попался онъ къ патеру Жозефу, который изъ Павлика
переименовалъ его въ Павлусы', какъ опъ поступилъ въ универси-
тетъ, гдѣ узналъ—послушайте же, чтй опъ узналъ:
Но Энскому наскучила наука; опъ узналъ изъ пея пе только то, что
узнаемъ мы всѣ съ легкой руки Сократа, „что ничего вс знаемъ", этого мало;
нѣтъ: что есть вещи, которыхъ ппкогда не узнаешь, и что желаніе знать, по-
слѣдовательное дознаніе, только-что отодвигаетъ иногда отъ цѣли, отъ истины,
отъ существеннаго знанія. На рубежѣ жизни, глазъ на глазъ съ вѣчностію,
сугѣба, эти нянька ваша въ этомъ мірѣ, все-таки скажетъ вамъ, да еще съ
усмѣшкой: „Дружокъ, ларчикъ-то просто отворяется, подп-ка лягь..." да и за-
хлоинетт. крышку (Ч. 1, етр. 17).
Итакъ, подобно всѣмъ ограниченнымъ и пустымъ людямъ, при-
писавъ наукѣ и ученью свое собственное безсиліе для постиженія
истины, или, подобно всѣмъ глубѵко-са паническимъ характерамъ, по
слѣдамъ одного опытнаго въ „надуваніи" мужа, постигши, что умъ
просто—„надуваетъ" людей, Павликъ Энскій отправился на Кавказъ
за „сильными ощущеніями". П вотъ опъ уже по ту сторону Кав-
каза, въ Тифлисѣ, и тамъ пашелъ себѣ маленькаго Аммалатъ-Бека,
красавчика, п сталъ его образовывать и разнымъ паукамъ учить".
Однажды Павликъ Энскій спросилъ у Мурата, своего возпитаппика:
сколько было мудрецовъ у древнихъ?
— Семь, по отчего одинъ изъ нихъ быль всѣхъ мудрѣе, продолжалъ Та-
таринъ: зпая. что ничего не знаетъ? Мнѣ право странно! Если такъ, то и я
мудрецъ, потому-что ужъ точно ничего пе знаю; а какъ меня пугаетъ это
КАМЕНСКІЙ, ИСКАТЕЛЬ СИЛЬНЫХЪ ОЩУЩЕНІЙ. 17
море незнанія' Въ сравненіи сь тою каплей, съ которою вы меня познако-
мили,—какъ она ннчюжпа!... Все меня удивляетъ, останавливаетъ, раждаегь
эти тысячи вопросовъ, которыми я вамъ иногда паскучаю, пе сердитесь на
меня, Энскій!.. Чгб мнѣ эти книги, тетради, атласы, лексиконы? Какъ скучно
въ нихъ рыться! какая тяжелая, утомительная работа! Въ тысячу разъ пріят-
нѣе слушать, когда говорите вы (татарскій ѳкусъік Я люблю лучше живыя
книги.. А какъ хочется вес знать! . Помните, вы читали мнѣ „Искеіідера“
Вельтмана* какъ высоко его желаніе сорвать солнце п звѣзды съ неба, чтобы
узнать то лоно, пзь котораго свѣтъ истекаетъ!... Хочу все знать, Энскій.,
хочу знать, кю сотворилъ в<е это? какъ? для чего?... скажите мпѣ . я не
отыщу этого ни въ одной книгѣ, а если и найду, то пе пойму. Читаю „Теле-
графъ" и путаюсь (есть гдѣ спутаться!...) въ его смѣси; повѣсть „Андрей
Шенье" мнѣ кажется продолженіемъ введенія въ исторію Нишем (ілп!..);
критика — началомъ’камерь-обекуры (вотъ что правда—то правда!...)*) все
сбивается въ моихъ понятіяхъ и оканчивается тѣмъ, что я ничего не пони-
маю; а когда вы говорите - о! это другое дѣло!
И Татаринъ бросился на шею Энскаго, ласкался къ нему, іІЬловаль, уви-
вался, какъ бы выпрашивалъ еластей, или обновки, Энскій в талъ, закурилъ,
трубку, прошелся раза три по комнатѣ, легъ на диванъ. закрылъ лицо руками
и задумался. Прошелъ часъ молчанія.
— Любопытный Азіятецъ! бѣшеный горецъ! все хочетъ знать... все... и
вдругъ... Поди сюда, Луратъ; сядь тутъ, возьми лиси, бумаги и записывай все
то. чего не поймешь. Ну, слушай... слушаЙІ
Энскій закрылъ снова лицо руками п началъ свою лекцію.
— Съ перваго взгляду на окружающіе предметы, человѣкъ долженъ былъ
видѣть, что всѣ они произошли, сотворились. Первое, общее пмт> всѣмъ свой-
ство, которое должно было поразить его, есть происхожденіе, сотвореніе, пере-
ходъ отъ небытія, отъ несу шествованія къ столь роскошному, разнообразному,
столь дѣятельному существованію. Признакъ сотворенія, вотъ мѣрило, съ ко-
торыми человѣкъ обтекалъ поприще вселепиой отъ Сиріуса до песчинки праха,
имъ попираемаго. Все слилось для него въ одинъ общій знаменатель— сотво-
реніе. Отвѣть на вопросъ: все ли творилось, двупалъ вь цѣлой цѣпи мірозда-
нія, и въ стройномъ движеніи свѣтилъ небесныхъ съ ихъ системами, и въ
бореніи стихій планетныхъ, и въ свистѣ вихри, и въ плескѣ волнъ, и въ по-
рывахъ пламени и въ стройномъ чинѣ царствъ природы, и въ еочѳт&віи духа
съ тѣломъ, все говорило ясно, все отвѣчало: „Меня сотворили!" Ввимал лишь
общему, торжественному голосу природы о происхожденіи, прислушиваясь къ
дивнымъ звукамъ ея присутствія (Базеуп), бытія, разсматривая идею сотворе-
нія. человѣкъ удовлетворялъ лишь своему любопытству, тѣшилъ его явленіями
какъ игрушками; раздраженная любовнательность толкнула его дальше, онъ
захотѣлъ зпать, отъ чего все это? откуда оно? кто причина этихъ явленій?
кто первый нуменъ всѣхъ феноменовъ? кто сотворилъ все это?... Разрѣшая
вопросы то аналитически, то синтетически, восходя или нисходя, двигаясь
отъ периферіи къ центру, или отъ центра къ периферіи, дѣйствуя то умозри-
тельно, то эмпирически, онъ добился, дошелъ, хотя различными путями, до
одного начала, назвавъ его и Богомъ, и началомъ всѣхъ началъ, п высшею
интеллигенціей. Разсматривая свойство Бога, сплы предвѣчныя. онъ сталъ при-
способлять ихъ къ сотворенному, началъ разрѣшать вопросъ, какимъ образомъ
все сотворилось. Отсюда рядъ предположеній о процессѣ творенія, рядъ кос-
в. бхлпьокій. т. ѵ. 2
18
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
могшій. Всякому предмету есть назначеніе, всякому явленію есть цѣль — ка-
кая же цѣль творенія- дли чего сотворено все?
Шекспиръ написалъ Отелло: ревнивая любовь, какъ воропъ Прометея,
клюетъ, терзаетъ сердце человѣка; онъ написалъ Лира: любовь отца точитъ
умъ и сердце человѣка до безумія, опъ написалъ Макбета: жажда власти ежн-
іаетъ нятва крови па сердцѣ человѣка — сердце человѣка было типомъ его
фантазіи, оігь пе сходилъ съ него, какъ пѣна съ Терека въ Дарьялѣ,—словомъ,
Шекспиръ во всю жизнь лишь перетворялъ въ образахъ поэтическихъ одпо и
то же сердце человѣка, п въ нихъ, какъ въ зеркалѣ, любовалось его сердце,
то положительно, то отъ противнаго. Такова идеальная цѣль созданій поэта.
— Мшсель-Аплжело взлетѣлъ до идеи великаго, божески-высокаго своимъ
куполомъ Св. Петра; тысяча жизней человѣческихъ виситъ ни канителяхъ ко-
лоннъ, поддерживающихъ ею исполинскій сводъ. „Это... сдѣлалъ... я...“ гово-
рилъ онъ самъ себѣ, — это земля, прахъ наслаждающійся возможностію под-
няться къ нему. Такъ и для того творитъ зодчій
— Но думаешь ли ты, что какий-ппбудь Моцартъ, летая на крыльяхъ
мощнаго своего генія въ міръ звуковъ, прислушиваясь кь нимъ, выбиралъ
любые, похищалъ ихъ н наконецъ проявлялъ въ божественной гармоніи для
того, чтобы толпа сказала: какъ это хорошо, пріятно для слуха! Вздоръ! „Отдѣ-
люсь отъ тЬла. полечу на лоно безпредѣльности, вкушу заранѣе безсмертіе:
мнѣ мало этой земной жизни, хочу небесной: я частичка этого всенощнаго
духа;—звуки мои, дѣти мои! несите меня туда—1* Такъ мечталъ, для того тво-
рилъ Моцартъ своего Донъ-Жуана, свое Кециіет...
„А Рафаэль?"
— Взялъ кисть и начерталъ —
II цѣлый міръ съ нѣмымъ благоговѣньемъ
Предъ образомъ Пречистой Дѣвы палъ!
„Мадона мое созданіе1", говорилъ онь: „падайте ницъ передъ торжествомъ
искусства!"
Восторженный Энскій вскочилъ; ему было все равно, слушаютъ ли его
или нѣтъ.
— Полубоги земли, продолжалъ онъ, восхищаясь вашими твореніями, я пы-
тался проникнуть въ святилище неземныхъ подвиговъ, въ сокровенныя рабочія
палаты генія, мнилъ, что угадалъ цѣль вашихь твореній. Богъ—это цѣлое
нашей ноловнпы, повѣдавшій вамъ законы, пріемы творенія, не гакъ ли же,
пе для того ли же и самъ творилъ отдѣливъ часть бытія Своего, Опъ про-
явилъ ее въ матеріи, Онъ затрубилъ ее въ эѳиръ, Онъ очертилъ ее въ сферы,
Онъ двинулъ силами, и теперь, возсѣдая ни лопѣ своей предвѣчности, Онъ
живетъ любуясь, наслаждаясь сознаніемъ себя въ сотворенномъ, сознаніемъ
родства сотвореннаго съ Нимъ. Онь также вѣшаетъ: „это Мое", но въ тоже
время ощущаетъ, что оно несходно съ Нпмъ: „Я не таковъ.... великъ Я. все-
могущъ, предвѣчень, безпредѣленъ, Я духъ,—а это!...“ Но всмотрись, что сдѣ-
лалъ Онъ, чтобъ жить наслаждаясь такимъ образомъ? Свое мощное слово, это
идеальное зерно творенія. Опъ заірубилъ до матеріи,—понимаешь ли этотъ
высокій актъ самопожертвованія?
— И всѣ великаны земли пе то ли же дѣлаютъ, желая любоваться собой
въ своихъ созданіяхъ, желая жить этой идеально-эгоистическою жизнью- они
но необходимости должны искать средства въ вещественномъ мірѣ и, проявивъ
ими свои идеи, по необходимости должны дѣлиться съ нами своими востор-
КАМЕНСКІЙ, ИСКАТЕЛЬ СИЛЬНЫХЪ ОЩУЩЕНІЙ.
19
іамн, вдохновеніями. Они жертвуютъ собою и самопожертвованіе идетъ рядомъ
рука объ руку съ твореніемъ. Не другіе составляютъ средство или орудіе пхъ
наслажденія — они сами.
Энскій замолчалъ, и въ сильномъ волненіи сталъ ходить по комнатѣ. Та-
таринъ продолжалъ, марать бумагу, задумался, приставивъ палецъ ко лбу,
кривлялся, щипал ь перо: короче, показывалъ ясно нетерпѣніе Азіятца добиться
въ чемъ-нибудь толку
— Покажи, Муратъ, что замѣтилъ ты, сказалъ Энскій, вдругъ остано-
вившись передъ нимъ; іы мноіаго, я думаю, не понялъ?.. Что ото?... Два листа
кругомъ! Это все что я говорилъ'?. Ты ничего, «-тало быть, не понялъ?
— Ничего, смиренно отвѣчалъ воспитанникъ.
— Глупецъ я! закричалъ Энскій, и съ смѣхомъ упалъ въ кресла. Бѣдный,
жалкііі Муратъ! я далъ слишкомъ сильный пріемъ моей философіи и, вмѣсто
исцѣленія, ты захворалъ еще больше. Ха, ха, ха’...
— Я невпповатъ, отвѣчалъ жалобно юрецъ.
— Знаю, знаю мой милый Мураты я виноватъ, я смѣшонъ, а чудакъ,—
я набиваю тебѣ голову Богъ-внаетъ чѣмъ; философія! Ха, ха. хаг...
ІГ Энскій снова смъялся отъ души надъ собою и затрудненіемъ, въ ко-
торое ставилъ своего воспитанника.
— Садись лучше писать подъ диктовку, Муратъ: это будетъ полезнѣе, ты
такъ плохо знаешь русскую ореоірафію. Муратъ сдѣлалъ кислую рожицу.
— Что, пе хочется?
— Послушайте, Энскій, по крайней мѣрѣ, диктуйте пзъ маленькой кнп
жечки,—вотъ этой зелененькой.
— Хорошо, подай ее... Пиши:
„Невсегда нужно, чтобы истина осуществлялась, дѣлалась осязаемою, п
тою довольно, если оиа какъ духъ витаетъ кругомъ васъ, и напутствуетъ гар-
моніи, подобно звону колокола, съ какою-то важностію и вмѣстѣ съ отрадою
раздающемуся въ воздухѣ-.
— Это что-то непонятно, какъ ваша философія.
— Пиши дальше:
„Надувать пе значить еще играть па флейтѣ; тутъ нужно двигать на іьцамп ..
— Правда это, Муратъ?
„Можно и двигать пальцами, а все-таки пе играть...
•— Пиши
„Лучшая сторона Исторіи, это энтузіазмъ, которой она возбуждаетъ.
— Правда! правда! закричалъ Муратъ. Я лп читаю, вы ди мнѣ читаете
Исторію, я становлюсь рука объ руку съ героемъ и совершаю съ нимъ под-
виги; за то я люблю ее болѣе всего!
— Пиши-
„Когда я заблуждаюсь, можетъ каждый замѣтить: когда лгу—нѣтъ.
— Это что-то нечисто.
— Да вѣрно... Пишп.
„И волосокъ бросаетъ гѣпь“.
— А горы. о. родина!... есть гдѣ укрыться въ тебѣ
— Экая кровь' экое племя! Пиши, пиши, Муратъ:
„Передъ бурей, въ послѣдній разъ взлетаетъ пыль, но для того, чтобы
послѣ надолго улечься-...
— Точь-въ-точь, какъ инти возстанія...
„Кто не знаетъ чужихъ языковъ, тотъ не знаетъ своего“-
2*
20
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
— Слышишь ли, Муратъ?
— Да, когда между ними есть тго-нябудь общаго, а чеченскій и, ваігрп-
мѣръ, французскій, которому вы меня учите-..
— Опять разсужденія -
„Стучитъ въ стѣну молоткомъ и думаетъ, что ни разъ, то по шляпкѣ гвоздя1*..-
— Глупый человѣкъ! сказалъ улыбнувшись Татаринъ.
— Пиши:
„Учителями вашими зовемъ мы тЬхъ, у которыхъ постоянно учимся; но
не всѣ тѣ, у которыхъ учимся, имѣютъ право па ату кличку’...
— Что? что?
— Довольно! довольно! будетъ писать; подай тетрадку Какая бездна оши-
бокъ н самыхъ непростительныхъ! (стр. 70 —83 Ч. I).
Въ-самомъ-дѣлѣ, довольно! Просимъ извиненія и у „почтеннѣйшей"
публики и у талантливаго автора за эту длинную выписку, которая
была необходима. Вотъ ужь подлинно „какъ заговоритъ о сотвореніи
міра, такъ волосы дыбомъ станутъ", по словамъ Тяпнина,-Лапкина
въ „Ревизорѣ4... Вотъ истинная лекція „о проницаемости природы
и склонности человѣка къ чувствамъ забвенной меланхоліи!.." Пони-
маете ли вы хоть что-пибудь въ этомъ сумбурѣ словъ, выраженій,
возклицательныхъ знаковъ и точекъ несчастнаго, „разочарованнаго"
Энскаго, который гоняется по свѣту за „сильными ощущеніями"?...
А ме.жду-тѣмъ авторъ умѣлъ придать призракъ какой-то связи этой
кучѣ мусора, этой лужѣ фразъ, умѣлъ придать этой галиматьѣ ка-
кой-то кажущійся, внѣшній смыслъ, даже, съ перваго раза и для
неопытнѣйшаго взгляда, что-то похожее па мысль. И вотъ въ этомъ-то
умѣніи мы и видимъ его юморъ, его иронію: сдѣлай онъ все это
безсмыслицею, бросающеюся прямо въ глаза,—и тогда изъ сатиры
вышла бы каррикатура, изъ художественныхъ образовъ размалеванныя
рожи,—и его цѣль не была бы достигнута. Но онъ поступилъ въ
этомъ такъ искусно, что, мы увѣрены, многіе не почтутъ его романа
за злую сатиру; во, въ простотѣ сердца, пріймутъ его въ-самомъ-
дѣлѣ за дѣйствительное изображеніе „сильныхъ ощущеній".
Впрочемъ, мы но можемъ не замѣтить автору и его недостатковъ,
которыхъ онъ очень и очень печуждъ. Увлекшись духомъ сатиры и
юмора и слишкомъ углубившись въ объективное изображеніе сло-
весной и дѣятельной фразеологіи, онъ иногда и отъ себя пишетъ
почти такимъ языкомъ, какимъ говорить его герои Павликъ Энскій.
Недостатокъ, очень-понятный и очень-извипительпый въ молодомъ
авторѣ, еще неуспѣвшемъ вполнѣ овладѣть объективнымъ міромъ! Да,
и вообще слоіъ г. Каменскаго, какъ это и прежде мы замѣчали ему,
бываетъ иногда ужь ->чень кудреватъ, а мѣстами даже п изъисканъ.
Еще сдѣлали бы мы замѣчаніе, еслибъ не боялись промахнуться—это
о стихахъ, которыхъ въ романѣ г. Каменскаго очень-много. Не уже ли,
напримѣръ, вотъ и эти стихи:
КАМЕНСКІЙ, ИСКАТЕЛЬ СИЛЬНЫХЪ ОЩУЩЕНІЙ.
21
Но люди, люди, приглядитесь,
Чему смѣюся я?...
Смѣюсь -Ш я, какъ человѣкъ.
Иль вслушайтесь въ безумца смѣхъ!—
□ подивитесь,
Пе изсушили меня слезы.
Такъ можетъ-быть захохочусь.
Такъ можетъ въ смѣхѣ напрягусь,
И разорву моп желѣза.
Какъ вырываетъ цѣпь безумецъ изъ стѣны'?... (Ч. I, стр. 307).
Можетъ-быть, остроумный авторъ включилъ такое множество сти-
ховъ для полноты сатиры, намекая на „Аммалатъ-Бека"; но стихи
въ этой повѣсти, хотя и Марлинскаго, прекрасны и полны истинной
поэзіи... Впрочемъ, эти стихи не даромъ, не безъ какого-нибудь
умысла... А! да это изъ письма „разочарованнаго" Энсіщго, который
поретъ дичь въ огромныхъ письмахъ къ другу своему Леониду, ко-
торый тоже страждетъ „разочарованіемъ" и несетъ уэіасную чепуху.
Мнѣ измѣнила Каролина, мой типъ Брюво, хочу быть корсеромъ. Мойка!
вырвись изъ береговъ твоихъ, разлейся катаклизмомъ, затопи это человѣ-
чество, взбуршл океаномъ, соединись еъ вѣчнымъ моремъ и на волнахъ твоихъ
унеси меня туда! туда! туда?!!?!.!..!... (Ч. I, стр. 305 — 300)
Кто это такъ кричитъ и бредитъ такою возгорженною галиматьею?—
Все онъ же, все Энскій же.
Отъ души поздравляемъ русскую публику съ романомъ г. Камен-
скаго, какъ съ пріятнымъ подаркомъ, который доставитъ ей много
сладостныхъ минутъ. Онъ заставитъ содрогаться и плакать отъ ужаса
и другихъ „сильныхъ ощущеній" тѣхъ, которые простодушно црій-
мутъ романъ за дѣйствительное выраженіе „сильныхъ впечатлѣній",—
и заставитъ до слезъ хохотать тѣхъ, которые поймутъ тайную мысль
романа и истинную цѣль автора; слѣдовательно, тѣ и другіе оста-
нутся довольны, а это главное для полнаго успѣха...
435. Горе отъ ума Комедія въ четырехъ дѣйствіяхъ, въ стихахъ. Со-
чнншііе ^4. С Грибоѣдова. Второе паданіе. С.-Ц-бургъ. 1839 °).
Какъ лосраьпить, хи посмотрѣть
Вѣкъ ншіѣпшій и вѣкъ минувшій;
Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ!
Грибоѣдовъ. „Горе отъ Ума**.
Было время, когда теорія искусства представлялась съ математиче-
ской точностію, такъ-что для постиженія искусства не нужно было
имѣть отъ природы чувство изящнаго, а слѣдовательно и развивать
его наукою и ученіемъ. Стоило присѣсть на часокъ, да прочесть любую
піитику—и потомъ разсуждать объ искусствѣ вдоль и поперекъ. Бъ
этихъ шитикахъ основою была — идея искусства, какъ подражанія
природѣ, съ приличными, впрочемъ, украшеніями, въ родѣ мушекъ,
бѣлилъ и румянъ, пли въ родѣ подстриженныхъ аллей регулярнаго
сада. Объяснивъ такъ премудро и такъ глубоко значеніе искусства,
приступали къ раздѣленію его на роды. Поэзія раздѣлилась па лири-
чй'кую, эпическую, драматическую, дидактическую, описательную,
эпистолярную, пастушескую, сатирическую, эпиграмматическую, и
проч. и проч.,—всего пе перечтешь. На чемъ основывалось это раз-
дѣленіе?—На внѣшнихъ признакахъ, на условной формѣ, существо-
вавшей отвлеченно отъ идеи, изъ которой необходимо должна выхо-
дить всякая форма. Что такое, па-примѣръ, драматическая поэзія?
Вы думаете, что это вопросъ важный, для рѣшенія котораго требуется
время, размышленіе, изученіе, наука, о которомъ можно написать
разсужденіе, цѣлую книгу?—Ничего не бывало! не успѣете перечесть
по пальцамъ десяти, какъ вамъ уже и готовъ самый точный и самый
удовлетворительный отвѣтъ. По мнѣнію однихъ— не елпшкомъ-бой-
кихъ — драматическая поэзія есть театральное зрѣлище, съ нѣкото-
рымъ подражаніемъ природѣ къ наставленію и увеселенію служащее;
цругіе — позамысловатѣе п въ піитическихъ хитростяхъ наиболѣе
изкушепные — говорятъ, что драматическая поэзія есть выраженіе
настоящаго времени, какъ эпическая- прошедшаго, а лирическая —
ГРИБОВДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
23
будущаго. Коротко и ясно! По, милостивые государи, мужи учено-
стію и древностію лѣтъ знаменитые! положимъ, что эпическая поэзія
возпѣваетъ хриплымъ голосомъ дѣла минувшія, а драма представляетъ
бывшее настоящимъ; но лирическал-то поэзія какъ успѣла у васъ
забѣжать впередъ самой-себя и выражать то, чего и не было и нѣтъ,
а только е.ще будетъ? Напротивъ, старцы достопочтенные! ѵігі ііосХіз-
віші аіхріе заріепііявіпіі! лирическая-то поэзія и есть по-преимуще-
етпу выраженіе настоящаго момента въ духѣ поэта, настоящаго,
мимолетнаго ощущенія. Подновленные мнимымъ романтизмомъ, какъ
бѣлилами и румянами, устарѣлыя гетеры, нѣкоторые истые классики
замѣтили эту натяжку и „изъ глубины сознающаго духа" новою
нелѣпостію украсили старую: лирическая поэзія, говорятъ они, выра-
жаетъ настоящее время; эпическая—прошедшее, а драматическая—
будущее, ибо-де (о, неизчерпаемая глубина созпаюшауо духа!) она
представляетъ людей не такими, каковы они суть, но какими должны
быть!!!... Эту новую нелѣпость вытащилъ изъ глубины своего сознаю-
щаго духа одинъ Нѣмецъ-исевдо-философъ-—Бакманъ, котораго без-
толковая эстетика, къ-сожалѣпію, прекрасно переведена была, лѣтъ
десять назадъ тому, на русскій языкъ Ій). Но <>бъ обновленныхъ клас-
сикахъ послѣ: обратимся къ почіющимъ въ мирѣ- Раздѣливъ поэзію
на роды, они приступали къ подраздѣленію родовъ на вицы. Что
такое трагедія?-—Опредѣленій они не любили дѣлать, потому что опре-
дѣленіе должно основываться на разумномъ началѣ и заключать въ
себѣ, какъ зерно растительную силу изъ самого-себя, возможность
внуіреппяго (имманентнаго) развитія изъ самого же себя,—и потому
прибѣгали къ описаніямъ, которыя гораздо-легче. Итакъ опишемъ,
съ ихъ голоса, всѣ виды драматической .поэзіи. Если драматическое
произведеніе писано шестистопными рифмованиыми ямбами съ піити-
ческими вольностями (необходимое условіе!), если его дѣйствующія
лица—цари и ихъ наперсники, царицы и ихъ наперсницы, механизмъ
дѣйствія движется чрезъ „вѣстниковъ-, которые, краснорѣчиво и съ
приличною выступкою, на сцепѣ, гдѣ ничего не дѣлается, разсказы-
ваютъ, что дѣлается за кулисами, а пятый актъ кончится рѣзнёю,—
то знайте, что это „трагедія-; если же "но писано прозою и содер-
житъ въ себѣ трогательное и назидательное произшествіе изъ част-
ной жизни, и кончится свадьбою любовниковъ и наказаніемъ разлучни-
ковъ,—знайте, что это „драма1* или „слезная комедія*1, или „мѣщан-
ская трагедія11 — что все одно и то же; если же драматическое
произведеніе имѣетъ въ предметѣ осмѣяніе пороковъ и направленіе
нравѵвъ, и написано шестиногими тяжелыми ямбами съ піитическими
вольностями, возбуждающими смѣхъ, а въ нятомъ актѣ кончится
позоромъ негодяевъ и чудаковъ, и торжествомъ резонёровъ,- знайте,
24
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛПНіКАГО.
это „комедія", съ ея отцами и любовниками, съ ея субретками и
резонерами; если же оно съ пѣніемъ и муаыкою--то „онера".
Согласитесь, что все это очень-просто, и развѣ только рѣшитель-
ные глупцы не въ-соетояніи были постичь всѣхъ этихъ премудро-
стей за одинъ присѣстъ. Такъ мольеровъ „Мѣщанинъ въ дворянствѣ"
въ одну минуту угналъ, что стихи есть стихи, а проза есть проза,
и что онъ, съ-тіхъ-поръ, какъ началъ говорить, все говорилъ прозою.
Французы мастера и толковать и понимать; быстрота соображеніи
соединяется у ннхъ съ необыкновенною ясностію изложенія. Педо-
разумѣній по части искусства, въ оное блаженное время, не было, а
еслибы они и возникли, отбило только разкрыть кодексъ изящнаго—
„Ь'агі роёіііріе" Буало и піитику Ваттё. „Лицей", или „Ликей" Лагарпа,
котораго наши остряки прошлаго вѣка, безсознательно, во очень-
впопадъ, называли въ-шутку „Лакеемъ", былъ уже приложеніемъ
теоріи сихъ великихъ мужей къ практикѣ: образцы искусства были
утверждены и признаны въ произведеніяхъ Корнеля, Расина и Мольера,
съ надбавкою къ нимъ Вольтера, Кребильйона и Дюсиса — шексни-
рова парикмахера и каммердинера. Все было рѣшено и опредѣлено:
паука не могла идти далѣе. Славное время, чудное время! И давно
ли опо свирѣпствовало у насъ на святой Руси? Давно ли Сумароковъ
слылъ „россійскимъ господиномъ Расиномъ"? давно ли Мерзляковъ -
человѣкъ даровитый и умный, душа поэтическая — съ важностію,
нисколько не думая шутить или мистифировать публику, разбиралъ
неподражаемыя красоты творца дубовитаго „Слнава" и свирѣпаго
„Димитріи Самозванца"!...
Дѣды, помню васъ и я!...
И вдругъ нахлынулъ потокъ новыхъ мнѣній. Легкая молодость,
всегда жадная къ новости, низпровергла прежнихъ идоловъ искус-
ства, разрушила ихъ канища и наругалась надъ жертвоприношеніемъ.
Тщетно почтенные филистеры .классицизма, застигнутые въ своихъ
вольтеровскихъ креслахъ внезапною бурею, кричали ниспровергнутымъ
болванамъ: „выдыбай, боже!" Деревянные божки потонули въ Днѣ-
прѣ нововведенія: мишурная позоюта потянула ихъ ко дну и погу-
била безвозвратно. Куда Сумароковъ! не хотимъ знать и Озерова.
Что Озеровъ! смѣемся мы надъ Корнелемъ и Расиномъ! — Кого же
вамъ надо, господй?—Шекспира, Байрона, Шиллера, Гёте, Виктора
Гюго — мы романтики!...
А! романтизмъ!... Просимъ покорно — вотъ сюда, поближе: намъ
надо разсмотрѣть васъ хорошенько. Вы смѣялись падъ стариками;
посмотримъ, пе смѣшны ли вы сами, молодой человѣкъ с-ь разтрепая-
ными чувствами и измятою наружностію...
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМд.
25
Ахъ, господа, это пресмѣшная исторія—я вамъ разскажу ее. Но
сперва мнѣ надо поговорить серьёзно.
Всемірную исторію искусства, т. е. искусства не какого-нибудь
народа, а цѣлаго человѣчества, раздѣляютъ на два великіе періода,
обозначая ихъ именами классическаго и романтическаго. Собственно-
классмческое искусство существовало только у Грековъ—этого парода,
которыя своею жизнію отпировалъ праздникъ древняго міра. Всѣ
народы Азіи и Африки выразили собою какую-нибудь одну сторону
духа:—въ лицѣ Грек >въ всѣ эти односторонности явились въ живомъ
и слитномъ единствѣ. Всѣ народы сѣяли на нивѣ развитія слезами
и кровью: Греки пожали только роскошные плоды, развивъ ихъ изъ
своего многосторонняго, универсальнаго, абсолютнаго духа. Истина
открылась человѣчеству впервые—въ искусствѣ, которое есть истина
т> созерцаніи, т. е. не въ отвлеченной мысли, а въ образѣ^ и въ образѣ
не какъ условномъ символѣ (что было на востокѣ), а какъ въ вопло-
тившейся идеѣ, какъ полномъ органическомъ и непосредственномъ
ея явленіи въ красотѣ формъ, съ которыми опа такъ нераздѣльно
слита, какъ душа съ тѣломъ. По-лому, самая религія Грековъ вышла
изъ творящей фантазіи, и мысль о божествѣ явилась въ очарователь-
ныхъ созданіяхъ искусства. Греческое творчество было освобожденіемъ
человѣка изъ-подъ ига природы, прекраснымъ примиреніемъ духа и
природы, дотолѣ враждовавшихъ между собою. И потому греческое
искусство облагородило, просвѣтлило и одухотворила всѣ естествен-
ныя склонности и стремленія человѣка, которыя дотолѣ являлись вь
отвратительномъ безобразіи своей животности. Нотъ почему духъ
нашъ не только пе оскорбляется, но возвышается и облагороживается
эпизодомъ изъ „Иліады11, гдѣ лилейнораменная Гера, державная су-
пруга громовержца Зевеса, обольщаетъ чарами любви и наслажденія
своего грознаго супруга, чтобы вь ея объятіяхъ отецъ боговъ и чело-
вѣковъ не отвратилъ гибели отъ ненавистныхъ ей Данаевъ и не
наслалъ ея на любезныхъ ей Ахеянъ... Вотъ почему такую благо-
родную, такую величественно-граціозную картину представляетъ собою
Афродита—„милыхъ хитростей матерь грозная11 1), которая собствен-
ною рукою возводитъ прекрасную Елену на ложе бѣжавшаго отъ
копья менелаева боговидиаго царя Александра — Париса Пріамида...
Всѣ формы природы были равпо прекрасны для художнической души
Эллина; но какъ благороднѣйшій сосудъ духа—человѣкъ, то па его
прекрасномъ станѣ и роскошномъ изяществѣ его формъ и остано-
вился съ упоеніемъ и гордостію творческій взоръ Эллина, — и бла-
городство, величіе и красота человѣческаго стана и формъ явились
въ безсмертныхъ образахъ Аполлона бельведерскаго и Всиеры Меди-
') Стахъ Мерззякока.
26
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БВЛИПСКАГО,
цейской. Посмотрите: сколько красокъ, сколько пластики въ описа-
ніяхъ наружности и разнообразныхъ положеній человѣческаго стана
въ пѣсняхъ пѣвца „Иліады". съ какимъ наслажденіемъ останавли-
вается онъ на этихъ пластическихъ картинахъ, съ какою любовію,
съ какою неизтощимою роскошью творчества отдѣлываетъ ихъ своимъ
волшебнымъ рѣзцомъ... Статуи Грековъ изображались нагими, то,
что для другихъ показалось бы безстыднымъ оскорбленіемъ человѣче-
скаго достоинства, въ древнемъ мірѣ было цѣломудренною иоэзіею
и сознаніемъ человѣческаго достоинства, — и вотъ почему ваяніе
достигло у Грековъ такого высшаго развитія, принесло такіе роскош-
ные плоды. Въ-самомъ-дѣлѣ, пе говоря ужо о важнѣйшихъ произ-
веденіяхъ древняго рѣзца — камея, барельефъ, медаль, посуда въ
формѣ человѣческой или львиной головы, каждая бездѣлка въ этомъ
родѣ есть художественное произведеніе, и въ тысячу разъ выше
лучшей статуи даже Кановы. У Грековъ родилось ваяніе—съ ними
и умерло оно, потому-что только у нихъ совершенство человѣческой
фигуры могл" имѣть такое міровое значеніе. Вотъ почему характеръ
самой поэзіи Грековъ есть пластичность борововъ, такъ-что хочется
ощупать рукою этотъ волнистый, мраморный гекзаметръ, который,
излетѣвъ изъ устъ, становится передъ глазами вашими отдѣльною
статуею или движущеюся картиною. Причина этого явленія—уравно-
вѣшеніе идеи съ формою, изъ которыхъ каждая потеряла спою особ-
ность и которыя слились въ неразрывномъ тождествѣ уже, а не
единствѣ только. Далѣе, какое было содержаніе греческаго искусства?
Для Грековъ, какъ лишенныхъ христіанскаго откровенія, была тем-
ная, мрачная сторона жизни, которую они нарекли судьбою <Шитп),
и которая, какъ неотразимая, враждебная сила тяготѣла надъ самими
богами. Но благородный, свободный Грекъ не преклонился, не палъ
передъ этимъ страшнымъ призракомъ, а въ великодушной и гордой
борьбѣ съ судьбою нашелъ свой выходъ, и трагическимъ величіемъ
этой борьбы просвѣтлилъ мрачную сторону своей жизни; судьба могла
лишить его счастія и жизни, но не унизить его духа, могла сразить
его, но не побѣдить. Эта идея мелькаетъ еще и въ „Иліадѣ", а въ
трагедіяхъ является уже во всемъ блескѣ своего царственнаго величія.
Древній міръ былъ міръ внѣшній, объективный, въ которомъ все
значило общество и -ничего не значилъ человѣкъ. Вотъ почему дѣй-
ствующими лицами въ греческой трагедіи могли быть только боги,
полубоги, цари и герои—представители общества, парода, а не част-
ныя лица. Дивный, очаровательно-прекрасный, роскошно-упоительный
міръ! Великій моментъ человѣчества, моментъ примиренія, брачнаго
союза духа съ природою въ искусствѣ, по превозходству художе-
ственномъ, слѣдовательно, въ искусствѣ ио-преимуществу, которому
ГГИВОЪДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА. 27
равнаго уже не будетъ, но котораго безсмертныя творенія, вопреки
безсмысленному мнѣнію ограниченныхъ головъ, невѣждъ и самоучекъ,
всегда будутъ для насъ полны значенія и обаятельной силы, потому-
что для человѣчества не теряется пи одинъ моментъ его развитія,
а тѣмъ болѣе не можетъ забыться такая высокая ступень духа, на
которой были Греки!... Исчезаютъ только конечныя формы, а формы
искусства вѣчны и непреходящи, ибо въ ихъ конечности является
безконечное...
Но кончился онъ, этотъ прекрасный міръ просвѣтленной чув-
ственности, одухотворенныхъ формъ и героической борьбы человѣка
съ неотразимою силою роая; кончился этотъ не.ріодъ роскошнаго
цвѣтенія искусства—умеръ народъ-художникъ! Уже и варваръ-Рим-
ляпипь начерпалъ всю свою жизнь—задача его была рѣшена: онъ
простеръ надъ міромъ свою желѣзную длань, сливъ его въ механи-
ческомъ единствѣ своихъ гражданственныхъ формъ; онъ уже издалъ
и кодексъ своихъ правъ, развитыхъ имъ изъ своей жизни и своею
жизнію. Окруженный дивными произведеніями искусства, вывезен-
ными изъ ограбленной имъ Греціи, онъ зѣвалъ отъ пресыщенія и
скуки, и кормилъ рабами чудовищныхъ рыбъ... Древній міръ одрях-
лѣлъ; содержаніе его жизни было изтощено... изнеможенное человѣ-
чество алкало и жаждало обновленія и.ш смерти. А между-тѣмъ, въ
забытомъ уголку міра давно уже раздавался божественный голосъ,
кротко и любовно взывавшій: „Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся
и обремененные — и я успокою васъ! Возьмите иго мое па себя, и
научитесь отъ меня; ибо я кротокъ и смиренъ сердцемъ: и найдете
покой душамъ вашимъ. Ибо иго мое благо, и бремя мое легко4.
И пришелъ часъ — народы познали гласъ Пастыря, положившаго
душу свою за овцы, и міръ осѣнился знаменемъ креста. Новые, ки-
пящіе избыткомъ юпой жизни народы обновили древній міръ, и на-
сталъ новый періодъ человѣчества, періодъ религіозный, періодъ
романтическій. Справедливо называютъ его періодомъ юношества
человѣчества: это безпрестанное стремленіе куда-то, въ какую-то
неопредѣленную даль, эта безпрерывная жажда дѣятельности — что
все это, какъ не кипѣніе молодой крови, какъ не тревога юнаго
духа, мучимаго избыткомъ силъ своихъ? Изъ этого безпокойнаго стре-
мленія къ движенію, хотя бы даже безъ всякой цѣли, но только къ
движенію, вышло бродячее рыцарство въ желѣзныхъ доспѣхахъ,
вѣчно па конѣ, вѣчно въ битвахъ, если не съ врагами, такъ съ са-
мимъ-собою въ кровавыхъ разпряхъ и па потѣшныхъ турнирахъ. Но
прямымъ и непосредственнымъ източпикомъ всей этой романтической
жизни было христіанство. Нѣкоторые поверхностные мыслители го-
ворили и писали, что будто христіанство отрицаетъ государство,
28
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
общественность, науку и искусство, потому-что въ евангеліи ни о
чемъ этомъ не говорится. Что христіанство не отрицаетъ государ-
ства, какъ необходимой формы существованія человѣчества—это ясно
изъ словъ Спасителя: „Воздадите кесарева кесареви, Божія Богови“,
и изъ многихъ мѣстъ евангелія, гдѣ говорится о земныхъ властяхъ.
Но и это ещо не главное, еще не причина, а только слѣдствіе: все
дѣло въ сущности основной идеи: такъ-какъ основная идея еван-
гелія— идея божественной любви, осуществившаяся страданіемъ и
кровію за чадъ своихъ; такъ-какъ эта идея есть идея всеобъемлющая,
все въ себѣ заключающая, все собою условливающая, и въ самой-
себѣ носящая, какъ зерно растительную силу, всѣ свои будущіе мо-
менты и проявленія,—то благодатно оплодотворенная ею почва чело-
вѣческаго развитія и произращала, и произращаетъ, и никогда не
перес танетъ произращать всѣ цвѣты и всѣ плоды небесные. Потому-
то христіанская религія и дала обновленному міру такое богатое
содержаніе жизни, котораго пе изжить ему въ вѣчность; погому-то
все, что ни есть теперь, чѣмъ пи гордится, чѣмъ ни наслаждается
современное человѣчество,—все это вышло изъ плодотворнаго сѣмени
вѣчныхъ, непреходящихъ глаголовъ божественной книги новаго
завѣта. Только въ ней и можно и должно искать сокровенной при-
чины торжества христіанской Европы надъ всѣмъ остальнымъ, не-
христіанскимъ міромъ, слабымъ и ничтожнымъ въ своей громадной
величинѣ передъ атою малѣйшею частію свѣта. Не изъ христіанства
ли вышло все гражданское устройство среднихъ вѣковъ? Римляне
завѣщали имъ гражданское право, вышедшее изъ чисто-отвлеченной
мысли, и юридическія формы; но уваженіе къ личности человѣка,
котораго самъ Богъ нарекъ сыномъ своимъ, уваженіе къ внутрен-
нему человѣку вышло изъ евангелія, изъ идеи равенства людей пе-
редъ судомъ Божіимъ, изъ идеи равенства права на отеческую лю-
бовь и милость Божію. Въ евангеліи ничего не говорили объ искус-
ствѣ, но Божественный Спаситель называлъ себя сыпемъ царствен-
наго пѣвца и пророка Давида, и христіанству обязано своими бли-
стательнѣйшими вдохновеніями искусство среднихъ вѣковъ; ему обя-
заны своимъ возникновеніемъ и высокимъ развитіемъ и готическая
архитектура—этотъ образъ безконечнаго стремленія въ царство духа,
и живопись съ музыкою—эти но-дреимуществу (особливо послѣдняя)
романтическія искусства. Христіанству же обязано своимъ возвышен-
нымъ, благороднымъ характеромъ и юношеское безпокойство одухо-
твореннаго имъ человѣчества: рыцари были защитники вдовъ и си-
ротъ, поборники религіи, воины Христовы. Оно же возвратило жен-
шинѣ права ея: изъ него же вышло рыцарское благоговѣніе къ до-
стоинству женщины, и отношенія обоихъ половъ получили такой
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
29
возвышенно-идеальный характеръ, ибо родшая Бога была Матерь и
Дѣва — сочетаніе материнской любви съ дѣвственною чистотою, а
бракъ былъ названъ Спасителемъ „тайною великою
Итакъ, смиреніе передъ Богомъ, какъ отрицаніе своей конечной
личности въ-пользу вѣчной истины, смиреніе простирающееся до
энтузіастической готовности идти, какъ на свѣтлое торжество, на
смерть за свое убѣжденіе, и не смотря ни на какую мѣру страданія,
признавать благою и правою волю Божію, сознавая свою грѣхов-
ность (гёзідпаііоп); при необходимомъ неравенствѣ на лѣстницѣ об-
щественной іерархіи, совершенное равенство передъ крестомъ Раз-
нятаго, въ смыслѣ христіанскаго братства,—а отсюда любовь и ува-
женіе къ человѣческой личности, великодушное мужество, жертвую-
щее всѣми своими силами и самою жизнію за угнетенныхъ н гони-
мыхъ; идеальное обожаніе женщины, какъ предетавицельпицы на
землѣ любви и красоты, какъ свѣтлаго генія гармоніи^мира и утѣ-
шенія; тревожное стремленіе въ сумрачную даль безконечнаго, ко
всему таинственному и мистическому: — вотъ романтическіе эле-
менты, изъ которыхъ слагалась богатая жизнь среднихъ вѣковъ.
Эта эпоха была пробужденіемъ, возстаніемъ духа. Чтобы сознать
себя, ему надобно было отрѣшиться отъ природы, которая есть его
же собственная сторона, но которая единствомъ съ ннмъ івъ смыслѣ
древнихъ), такъ-сказать, затемняла его, поглощая собою его неви-
димую жизнь и, прелестію формъ, отводя бренныя очи отъ его таин-
ственной сущности. Духу надо было явиться только духомъ, отвле-
ченно отъ слитнаго явленія. И опъ возсталъ въ своемъ страшномъ
величіи, онъ отвергая природы, какъ врага своего, какъ діавола.
Отсюда вышли: обѣты цѣломудрія, отрѣшеніе отъ благъ земныхъ,
отшельничество; обаятельныя радости древняго міра уступили мѣсто
посту, молитвѣ, покаянію, бичеванію,—религія стала католицизмомъ.
Отсюда и романтическій характеръ искусства. Живопись сдѣлалась
орудіемъ религіи, ея служительницею; возникла музыка — искусство
романтическое по самой своей сущности, какъ выраженіе внутренней
жизни субъективнаго духа, и ея гармонія гремѣла гимномъ Богу.
Поэзія возпѣвала подвиги и любовь храбрыхъ рыцарей и прекрас-
ныхъ дамъ, и ея формы улетучивались въ туманной мистикѣ со-
держанія. Не спріішива,ш: какъ выполнено художественное произве-
деніе, но спрашивали: выражаетъ оно; содержаніе отдѣлилось
отъ формы и стало выше ея. Это не значитъ, чтобы произведенія
романтическаго искусства были аллегоріями или символами: въ истин-
нымъ художникахъ общая страсть времени къ аллегоріямъ и сим-
воламъ побѣждалась, болѣе или менѣе, полнотою ихъ художественной
натуры, и идея становилась ощутительною только черезъ форму; но
30
ПОЛНОЕ СОЛР1ШЕ СОЧИНЕНІЙ ІіѢЛИНСКлГО.
какъ въ древнемъ мірѣ красота формы, обязанная еволмъ явленіемъ
скрытой въ пей идеѣ, довольствовала собою духъ и не производила
въ пемъ страстнаго порыва проникнуть въ ея сущность, такъ въ
романтическомъ мірѣ идея, поглощая собою вниманіе и удовлетворяя
духъ, дѣлала форму вопросомъ второстепеннымъ. Искусство уже
утратило свою самостоятельность, потому-что ре.іигія—сознаніе истины
въ непосредственномъ откровеніи, какъ высшее, всеобщее средство
знанія,—подчинила себѣ искусство, которое, поэтому, перестало уже
быть высшею всеобщею формою всеобщей истины. И вотъ въ этомъ-то
смыслѣ греческое искусство только одно и есть истинное искусство,
искусство какъ искусство и, слѣдовательно, высшее и совершеннѣй-
шее искусство.— и въ этомъ-то заключается для насъ и его достоин-
ство и его недостатокъ: содержаніе его для насъ неудовлетвори-
тельно, а возвыситься до его формы мы не можемъ, пе отдавъ формѣ
предпочтенія предъ итеею.
Итакъ классическое искусство есть полное и гармоническое уривнѵ-
вѣшеніе идеи съ формою, а романтическое — перевѣсъ идеи надъ формою.
Подъ первымъ разумѣется искусство Грековъ, и—не по достоинству,
а по общему характеру пластицизма—поэзія Римлянъ; подъ вторымъ
искусство среднихъ вѣковъ, включая сюда и нѣкоторыхъ новѣйшихъ
поэтовъ, какъ на-прим. Шиллера.
Изъ этого ясно видно, что называть классиками поэтическихъ
уродовъ) каковы были: Корнель, Расинъ, Буало, Мольеръ, Кре-
бильйонъ, Вольтеръ, Дюсисъ, Аддисонъ, Попе, Альфіери и подобные
имъ п), или называть романтиками Шекспира, Сервантеса, Байрона.
Вальтера Скотта, Купера, Гете, Пушкина, могутъ только люди,
воздоенные, французскими идеями объ искусствѣ и незнающіе пер-
выхъ началъ, азовъ науки изящнаго. Наше новѣйшее искусство, на-
чатое Шекспиромъ и Сервантесомъ, не есть ни классическое, потому-
что „мы не Греки и не Римляне8 іа), и не романтическое, потому-чт<>
мы пе рыцари и пе трубадуры среднихъ вѣковъ. Какъ же его на-
звать? Новѣйшимъ. Въ чемъ его характеръ? Въ примиреніи класси-
ческаго и романтическаго, въ тождествѣ, а слѣдственно и въ
различіи отъ того и другаго, какъ двухъ крайностей. Произходя
исторически, непосредственно отъ втораго, наслѣдовавъ всю глубину
и обширность его безконечнаго содержанія и обогатя ег« дальнѣй-
шимъ развитіемъ христіанской жизни и пріобрѣтеніемъ новаго знанія,
оно примирило богатство своего романтическаго содержанія съ пласти-
цизмомъ классической формы.
Теперь обратимся къ смѣшной исторіи.
Очевидно, что классицизмъ, какъ его понимали Французы, и какъ
опъ перешелъ отъ нихъ къ намъ, былъ псевдо-классицизмъ 13), стольжо
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
31
же походившій на греческій, сколько маркизы ХѴШ вѣка походили
на боговъ, царей и героевъ древней Греціи. Неспособные, по своему
національному духу, проникнуть въ сущность свѣтлаго міра древ-
нихъ Грековъ, — они взяли нѣчто отъ внѣшнихъ формъ, и думали,
что, введя въ свою цназі-трагедію царей наперсниковъ и вѣстни-
ковъ, сдѣлаютъ ее греческою. Христіанскій міръ есть міръ внутрен-
ній, духовный, субъективныя, въ которомъ личность человѣка благо-
родна и священна потому уже, что опъ человѣкъ: въ-слѣдствіе этого
въ шекспировской драмѣ шутъ короля Лира имѣетъ такое же право
на свое мѣсто, какъ и самъ Лиръ на свое: а въ древней трагедіи,
какъ мы уже замѣтили выше, могли имѣть мѣсто только предста-
вители политическаго общества, народа. Смотрѣть на внѣшность
мимо ея значенія значитъ впасть въ случайность. Возвышенную
простоту Грековъ, ихъ поэтическій языкъ, выходившій узъ пласти-
ческаго лиризма ихъ жизни, Французы думали замѣнить натянутою
декламаціею и риторическою шумихою. Опн сами-еебя назвали клас-
сиками, и имъ всѣ повѣрили! Такъ-какъ основаніемъ втого псевдо-
классицизма была внѣшность и формальность, то попятно, отъ-чего
французская теорія изящнаго была такъ проста и опредѣленна: ни-
чего нѣтъ легче, какъ судить о вещахъ по внѣшнимъ признакамъ.
Но такъ-называемые романтики ушли пе дальше ихъ, и только
впали въ другую крайность: отвергнувъ псевдоклассическую форму
и чопорность, ени полагали романтизмъ въ безформенности и дикомъ
неистовствѣ. Дикость и мрачность они провозгласили отличитель-
нымъ характеромъ поэзіи Шекспира, смѣшавъ съ ними его глубо-
кость и безконечность, и не понявъ, что формы шекспировыхъ драмъ
совсѣмъ пе случайности, но условливаются идеею, которая въ нихъ
воплотилась. Есть еще и теперь люди, которые Бетховена называютъ
дикимъ, добродушно не понимая, что дикость есть униженіе, а не
достоинство гелія, и что энергія и глубокость совсѣмъ не то, что
дикость. Опи не поняли, что въ лирическихъ произведеніяхъ Гёте
пластицизмъ формъ подходитъ къ древнему, и что ихъ художе-
ственное достоинство недоступно съ перваго взгляда со стороны идеи
но прежде всего поражаетъ роскопгнымь изяществомъ своихъ формъ.
Если классики походили па напудренныхъ маркизовъ прошлаго вѣка,
то романтики походили на нагихъ Австралійцевъ, одурѣвшихъ отъ
человѣческой крови, или отправляющихъ свои отвратительныя тор-
жества. Отвергнуть устарѣлыя и случайныя формы искусства, еше
не значитъ постигнуть сущность искусства. Послѣднее можп<> сдѣ-
лать только оставивъ въ сторонѣ внѣшности, и углубившись въ на-
чала искусства. Но это романтическое неистовство было нужно, какъ
отрицаніе ложнаго классицизма: сдѣлавъ свое дѣло, оно, въ свою
32
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
очередь, стало такъ же смѣшно, какъ и классическая чопорность.
Въ сущности же всѣ крайности равны п пи одна пе лучше другой.
Мы смѣемся надъ классическими раздѣленіями поэзіи на роды и
драматической на виды; но понимаемъ ли мы сами это дѣло лучше
ихъ? Мы говоримъ „драма, трагедія, комедія “, а не думаемъ, въ
чемъ состоитъ значеніе атихъ словъ и чѣмъ они другъ отъ друга
отличаются. Кровавый конецъ для насъ еще и теперь признакъ тра-
гедіи, веселость и смѣхъ—признакъ комедіи, а то и другое вмѣстѣ и
съ благополучнымъ окончаніемъ—драма. Все тѣ же внѣшніе и слу-
чайные признаки, нёвыходящіе изъ идеи; мы все тѣ же классики,
только классики романтическіе.
Кстати: "позвольте объяснить вамъ подробнѣе, что такое роман-
тическій классицизмъ: это прямо относится къ предмету вашей статьи
и представляетъ собою очень интересный предметъ, по-крайней-мѣрѣ,
очень забавный.
Романтическій классикъ есть представитель эклектическаго при-
миренія классицизма съ романтизмомъ въ которомъ кое-что удержи-
вается изъ классицизма и кое-что берется изъ романтизма. Разу-
мѣется, все дѣло тутъ вертится на отвлеченныхъ, внѣшнихъ фор-
махъ. При разсматриваніи поэтическаго произведенія, первая задача
классика—опредѣлить его родъ, и если его форма такъ странна,
дика и такая небывалая, что классикъ недоумѣваетъ о его родѣ, то
объявляетъ это сочиненіе вздорнымъ и нелѣпымъ, хотя и не лишен-
нымъ блесковъ таланта. Такъ анти-поэтическій Вольтеръ отзывался
о Шекспирѣ. Особенно, въ этомъ отношеніи, для классиковъ хуже
чумы тѣ авторы, которые не выставляютъ на своихъ сочиненіяхъ
словъ: поэма, трагедія, драма, комедія, водвилъ, ода, эклога, элегія и
пр. Для нихъ это просто убійство! Здѣсь классики очень-сходны съ
натуралистами: пашецши новый предметъ изъ животнаго, раститель-
наго или минеральнаго царства, натуралистъ прежде всего хлопочетъ
о родѣ и видѣ, и если не узнаетъ съ-раза пи того, ни другаго, то
старается подвести свою находку подъ какой-нибудь извѣстный родъ
въ качествѣ новооткрытаго вида. По вотъ гдѣ и ужасная разница
между классиками и натуралистами: если рода не находится для
новооткрытаго предмета, а самъ онъ пе помѣщается въ цѣни системы,
какъ родъ, то натуралистъ все-таки пе ызключаетъ его изъ цѣпи
созданій Божіихъ, по, тщательно описавъ его признаки, надѣется,
что въ-послѣдствіи найдется для него мѣсто; классикъ же, пе думая
долго, объявляетъ изящное произведеніе вздоромъ за то только, что
оно не. подходитъ подъ извѣстные ему роды произведеній искусства.
Но лучше ли поступаютъ въ этомъ отношеніи господа-романтики?
Давно ли одинъ журналистъ, съ гордостію и до-сихъ-поръ называющій
ГРИБОѢДОВЪ. ГОРЕ ОТЪ УМА.
33
себя романтикомъ и всегда преслѣдовавшій классицизмъ, какъ уто-'\
ловкое преступленіе, отступился отъ „Каменнаго Гостя" Пушкина и
нашелъ лішь хорошіе стишки въ этомъ великомъ созданіи, потому
только, что пришелъ въ недоумѣніе—что это такое: пе то драмати-
ческій разсказъ, не то испанское имброгліо, не то Богъ знаетъ что! и)
Не форма ли тутъ играетъ прежнюю свою роль, пе классицизмъ ли
это, хотя и подновленный, подкрашенный романтизмомъ? А какъ вамъ
кажется вотъ эта продѣлка: догадавшись о нелѣпости раздѣленія
поэзіи на роды, основапное на трехъ формахъ времени и дѣлающее
лирическую поэзію выраженіемъ будущаго времени, нѣмецкій хит-
рецъ драматическую поэзію заставилъ выражать будущее время, ибо-
де драма представляетъ людей не такими, каковы они суть, а такими,
каковы должны быть, слѣдовательно, какими будутъ. „О, тонкая штука!
Экъ, куда мотнулъ! какого тумана напустилъ! разбери рто хочетъ!..."
И всѣ толки, всѣ положенія нашихъ романтиковъ похожи на это
какъ двѣ капли воды: это тѣ же классическія нелѣпости, но только
перехитренныя и перемудренныя; словомъ, это романтическій клас-
сицизмъ, старая погудка на новый ладъ. Онъ также смотритъ па
предметъ извнѣ, а не изнутри, и потому хоть ему и кажется, что
онъ прыти» бѣжитъ, а въ-самомъ-то-дѣлѣ онъ все на одномъ мѣстѣ
вертится вокругъ самого-себя. Пора приняться за дѣло посерьёзнѣе,
пора взять за основаніе своихъ теорій не произвольныя, субъективныя
понятія, а мысль, развивающуюся изъ самой-себя. Мы пе принадле-
жимъ ни къ классикамъ, пи къ романтикамъ, и равно смѣемся надъ
тѣмъ и другимъ названіемъ, не находя смысла ни въ томъ, ни ьъ
другомъ. Мы пе ручаемся за вѣрность нашихъ основаній, по ручаемся,
что въ нашихъ выводахъ будемъ логически-вѣрны своимъ основа-
ніямъ, и что если читатели не согласятся съ нами, по-крайней-мѣрѣ
поймутъ то, что мы хотимъ сказать. Задача, которую мы вредла- \
гаемъ себѣ вь этой статьѣ—вывести раздѣленіе драматической поэзіи
на трагедію и комедію ие по внѣшнимъ признакамъ, а изъ ихъ сущности,
и на этихъ основаніяхъ сдвіать критическую оцѣнку знаменитому
произведеніи" Грибоѣдова.
Поэзія есть истина въ формѣ созерцанія;ея созданія—воплотившіяся і
идеи, видимыя, созерцаемыя идеи. Слѣдовательно, поэзія есть та же I
философія, то же мышленіе, нотому-что имѣетъ то же содержаніе—
абсолютную истицу, по только ие въ формѣ діалектическаго развитія
идеи изъ самой-себя, а въ формѣ непосредственнаго явленія идеи
въ образѣ. Поэтъ мыслитъ образами; опъ не доказываетъ истины, а
•показываетъ ое. Но поэзія не имѣютъ цѣли внѣ себя—она сама себѣ
цѣль; слѣдовательно, поэтическій образъ пе есть что-пибудь внѣшнее
для поэта, и.ти второстепенное, пе есть средство, по есть цѣлъ: въ
в. вілиііекпі. т. ѵ.
34 полное собраніе сочиненій вѣлиискаго.
противномъ случаѣ, онъ не былъ бы образомъ, а былъ бы символомъ.
.Поэту представляются ббразы. а не идея, которой онъ изъ-за обра-
зовъ не, видитъ, п которая, когда сочиненіе готово, доступнѣе мы-
слителю, нежели самому творцу. Посему поэтъ никогда не предпо-
лагаетъ себѣ развить ту или другую идею, никогда не задаетъ себѣ
задачи: безъ вѣдома и безъ воли его возникаютъ въ фантазіи его
образы и очарованный ихъ прелестію, опъ стремится изъ области
идеаловъ и возможности перенести ихъ въ дѣйствительность, т. е.
видимое одному ему сдѣлать видимымъ для всѣхъ. Высочайшая дѣй-
ствительность есть истина; а какъ содержаніе поэзіи—истина, то и
произведенія поэзіи суть высочайшая дѣйствительности Поэтъ не
украшаетъ дѣйствительности, не изображаетъ людей, какими они
должны быть, но каковы они суть. Есть люди,—это все они же, все
романтическіе же классики,—которые отъ всей души убѣждены, что
поэзія есть мечта, а не дѣйствительность, и что въ нашъ вѣкъ, какъ
положительный и индюстріальный, поэзія невозможна. Образцовое
невѣжество! нелѣпость первой величины! Что такое мечта? Призракъ,
форма безъ содержанія, порожденіе разстроеннаго воображенія, празд-
ной головы, колобродствуюіцаго сердца! И такая мечтательность
нашла своихъ поэтовъ въ Ламартинахъ, и свои поэтическія произ-
веденія въ идеально чувствительныхъ романахъ, въ родѣ „Аббад-
донны' 1): но развѣ Ламартинъ поэтъ, а пе мечта,—и развѣ Аббад-
дониа поэтическое произведеніе, а пе мечта?... И что за жалкая,
что за устарѣлая мысль о положительности и индюстргальности
нашего вѣка, будто-бы враждебныхъ искусству? Развѣ не въ нашемъ
вѣкѣ, явились Байронъ, Вальтеръ Скоттъ, Куперъ, Томасъ Муръ,
Уордсвортъ, Пушкинъ, Гоголь, Мицкевичъ, Гейне, Беранже, Элен-
шлегеръ, Тегнеръ, и другіе? Развѣ не въ пашемъ вѣкѣ дѣйствовали
Шиллеръ и Гёте? Развѣ не папъ вѣкъ оцѣпилъ и попялъ со-
зданія классическаго искусства и Шекспира? Не ѵжо ли это еще не
факты? Индюстріальность есть только одна сторона многосторонняго
XIX вѣка, п она не помѣшала ни дойдти поэзіи до своего высочай-
шаго развитія въ лицѣ поименованныхъ нами поэтикъ, ни музыкѣ,
въ лицѣ ея Шекспира—Бетховена 1в), пи философіи, въ лицѣ Фихте,
Шеллинга п Гегеля. Правда, иашъ вѣкъ врагъ мечгы и мечтатель-
ности, по по тому-то онъ и великій вѣкъ! Мечтательность въ XIX вѣкѣ
такъ же смѣшна, пошла и приторна, какъ и сантимеитальность.
Дѣйствительность—вотъ пароль и лозунгъ пащего вѣка,, дѣйстви-
тельность во всемъ—и въ вѣрованіяхъ, и въ наукѣ, и въ искусствѣ,
и въ жизни. Могучій, мужественный вѣкъ, онъ не терпитъ ничего
') Извѣстный нѣмецкій романъ какого-то господина идеадьшгюкѵахера 15
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ 1М1.
35
ложнаго, поддѣльнаго, слабаго, разплывающагосм, но любитъ одно
мощное, крѣпкое, существенное. Онъ смѣло и безтрепетно выслушалъ
безотрадныя пѣсни Байрона, и, вмѣстѣ съ ихъ мрачнымъ пѣвцомъ,
лучше рѣшился отречься отъ всякой радости и всякой надежды,
нежели удовольствоваться нищенскими радостями и надеждами про-
шлаго вѣка. Онъ выдержалъ разсудочный критицизмъ Канта, разсу-
дочное положеніе Фихте; онъ перестрадалъ съ Шиллеромъ всѣ болѣзни
внутренняго, субъективнаго духа, порывающагося къ дѣйствитель-
ности путемъ отрицанія. И за-то въ Шеллингѣ онъ увидѣлъ зарю
безконечной дѣйствительности, которая въ ученіи Гегеля осіяла міръ
роскошнымъ и великолѣпнымъ днемъ, и которая, еше прежде обоихъ
великихъ мыслителей, непонятая, явилась непосредственно въ созда-
ніяхъ Гете... Только въ нашъ вѣкъ искусство получило полное свое
значеніе, какъ примиреніе христіанскаго содержанія съ* пластициз-
момъ классической формы, какъ новый моментъ уравновѣшенія идеи
съ формою. Нашъ вѣкъ есть вѣкъ примиренія, и онъ такъ же чуждъ
романтическаго искусства, какъ и классическаго. Средніе вѣка были
моментомъ нецѣльнымъ, неслитнымъ, но отвлеченнымъ; мы видимъ
въ немъ только романтическіе элементы, которыми человѣчество запа-
салось ца будущую жизнь, и которые только теперь явились въ своей
слитной дѣйствительности и проникли нашу частную, домашнюю и
даже практическую сторону жизни, такъ-что одна сторона пе отри-
цаетъ другой, по обѣ являются въ непрерывномъ единствѣ, взаимно
проникнувъ одна другую. Этого-то слитнаго единства и не было въ
дѣйствительности среднихъ вѣковъ, которыхъ романтическіе элементы
обозначались въ какой-то отвлеченной особности. И вотъ почему
рыцарь, иногда при одномъ подозрѣніи въ невѣрности жены, няи
безжалостно умерщвлялъ ее собственною рукою, или сожигалъ живую,—
ее, которая нѣкогда была царицею думъ и мечтаній души его, передъ
которою робко преклонялъ онъ колѣни, едва осмѣливаясь возвести
взоры на свое божество, и которой безкорыстно посвящалъ онъ и
свое кипящее мужество, и силу желѣзной руки, и безпокойную, бро-
дячую волю свою... Да и вообще, находя жену, онъ терялъ иде-
альное, безплотное, ангелоподобное существо. Въ новѣйшемъ періодѣ
человѣчества напротивъ: Юлія Шекспира обладаетъ всѣми романти-
ческими элементами; любовь была религіею и мистикою ея дѣвствен-
наго сердца; встрѣча съ родною ей душою была великимъ и тор-
жественнымъ актомъ ея души, вдругъ сознавшей себя и возросшей
до дѣйствительности; а между-тѣмъ, это существо пе облачное, не
туманное, все зе.нное,—да, земное, нм насквозь проникнутое небес-
нымъ. Романтическое искусство переносило землю на небо, его стре-
мленіе было вѣчно туда, по ту сторону дѣйствительности и жизни:
3*
36
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
наше новѣйшее искусство переноситъ небо на землю и земное про-
свѣтляетъ небеснымъ. Въ наше время только слабыя и болѣзненныя
души видятъ въ дѣйствительности юдоль страданія и бѣдствій и въ
туманную сторону' идеаловъ переносятся своеп фантазіею, на жизнь
и радость въ мечтѣ: души нормальныя и крѣпкія находятъ свое
блаженство въ живомъ сознаніи живой дѣйствительности, и для
нихъ прекрасенъ Божій міръ, и само страданіе есть только форма
блаженства, а блаженство—-жизнь въ безконечномъ. Мечтательность
была высшею дѣйствительностію только въ періодѣ юношества чело-
вѣческаго рода; тогда и формы поэзіи улетучивались въ ѳиміамъ
мо.іитвы, во вздохъ блаженствующей любви или тоскующей разлуки.
Поэзія же мужественнаго возраста человѣчества, наша новѣйшая
поэзія ослзаемо-изяшпую форму просвѣтляетъ эѳиромъ мысли, и наяву
дѣйствительности, а пе во снѣ мечтаній, отворяетъ таинственныя
врата священнаго храма духа. Короче: кйкъ романтическая поэзія
была поэзіею мечты и безотчетнымъ порывомъ въ область идеаловъ,
такъ новѣйшая поэзія есть поэзія дѣйствительности, поэзія жизни.
Раздѣленіе поэзіи на три рода — лирическую, эпическую и дра-
матическую, выходитъ изъ ея значенія, какъ сознанія истины и,
слѣдовательно, изъ взаимныхъ отношеній сознающаго духа—субъекта,
къ предмету сознанія— объекту. Лирическая поэзія выражаетъ субъек-
тивную сторону человѣка, открываетъ нашему взору внутренняго
человѣка, и потому вся она—ощущеніе, чувство, музыка. Эпическая
поэзія есть объективное изображеніе совершившагося во времени со-
бытія, картина, которую показываетъ вамъ художникъ выбирая для
васъ лучшія точки зрѣнія, указывая на всѣ ея стороны. Драмати-
ческая поэзія есть примиреніе, этихъ двухъ сторонъ, субъективной,
или лирической, и объективной, или эпической. Передъ вами не
совершившееся, но совершающееся событіе; не поэтъ вамъ сообщаетъ
его, но каждое дѣйствующее лицо выходитъ къ вамъ само, говоритъ
вамъ за самого-себя. Въ одно и то же время видите вы его съ
двухъ точекъ зрѣнія: оно увлекается общимъ водоворотомъ драмы
и дѣйствуетъ волею и неволею сообразно съ своими отношеніями
къ прочимъ лицамъ и идеѣ цѣлаго созданія—вотъ его объективная
сторона: оно разкрываетъ передъ вами свой внутренній міръ, обна-
жаетъ всѣ изгибы сердца своею; вы подслушиваете его нѣмую бе-
сѣду съ самимъ-собою—вотъ его субъективная сторона. Поэтому-то
въ драмѣ всегда видите вы два элемента: эпическую объективность
дѣйствія въ цѣломъ, и лирическія выходки и изліянія въ мополо-
гахъ, до того лирическія, что опѣ непремѣнно должны быть пи-
саны стихами, и переданныя въ переводѣ прозою теряютъ свой
поэтическій букетъ и переходятъ въ надутую прозу, чему доказа-
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
37
тельствомь могутъ с.тужиіь лучшія мѣста шекспировыхъ храмъ, пе-
реведенныхъ прозою 1). Въ лирической поэзіи поэтъ является вамъ
субъектомъ, и гютому-то въ вей такъ часто и такую важную роль
играетъ его личность, его я, а ощущенія и чувства, о которыхъ онъ
говоритъ, какъ о своихъ собственныхъ, будто-бы одному ему при-
надлежащихъ, мы приписываемъ себѣ, узнаёмъ въ нихъ моменты
собственнаго духа. Эпическій поэтъ, скрываясь за событіями, которыя
заставляютъ насъ созерцать, только подразумевается, какъ іицо,
безъ котораго мы не знали бы о совершившемся событіи; онъ даже
и не всегда бываетъ незримо-присутствующимъ лицомъ: онъ можетъ
позволять себѣ обращенія и къ самому-себѣ, говорить о себѣ, или,
по-крайпей-мѣрѣ, подавать свой голосъ объ изображаемыхъ имъ со-
бытіяхъ. Въ драмѣ, напротивъ, личность поэта исчезаетъ совсѣмъ и
какъ-бы даже не предполагается существующею, потому-^то въ драмѣ
и событіе говоритъ само за себя, Современно представляясь совер-
шающимся, и каждое изъ дѣйствующихъ лицъ говоритъ само за
себя, современно развиваясь и съ внутренней и съ внѣшней стороны
своей.
Драматическую поэзію обыкновенно раздѣляютъ на два вида
траледію и комедію. Разовьемъ необходимость этого раздѣленія изъ
сущности идеи поэзіи, а пе изъ внѣшнихъ формъ и признаковъ. Для
этого мы должны раздѣлить на двѣ стороны самую поэзію, какая
бы она ни была, лирическая, эпическая или драматическая.- на
поэзіи положенія или дѣйствительности, и поэзію отрицанія или
призрачности а).
Предметъ поэзіи есть дѣйствительность или истина въ явленіи.
Тѣ, которые думаютъ, что ея предметъ—мечты и вымыслы пикогда
и нигдѣ небывалаго, кромѣ воображенія поэта, сбиваются словами
„идеалъ" и „идеализированіе дѣйствительности“. Конечно, созданія
поэта не суть списки или копіи съ дѣйствительности, но они сами
*) Да не иокажеіея читатели противорѣчіемъ этой мысли то, что сказали мы,
помѣщая въ „Отеч. Запискахъ4 переводъ „Венеціанскаго Купца4 (1й39, томъ V,
книжка 9, отд. 1)1;. Мы убѣждены въ томъ, что для совершеннѣйшаго перевода
шекспировыхъ драмъ стихами надобно и переводчику быть Шекспиромъ; иначе
переводъ его будетъ хатъ сколько-нибудь невѣренъ—исвЬрепъ или идеѣ пли формѣ,
и всегда будетъ болѣе пли менѣе субъективенъ. Шекспиръ, для чтенія, можетъ и
долженъ бытъ переводимъ провою. Если кому удастся перевести, какъ должно.
шекипвриву драму стихами, это будетъ подвигъ, нагораю отпою достаточно д.ъ,
цѣлой жизни *•).
Мы увѣрены, что это слово никому пе покажется страннымъ, хоть опо и
новр. Всякій, понимающій слово призракъ1*, вѣря- пойметъ и „призрачность4,
означающую совокупность свойствъ призрака, точно такъ же, какъ „разумъ" и
„раьумиосгь11, и проч.
38
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
суть дѣйствительность, какъ возможность, получившая свое осущест-
вленіе, и получившая это осуществленіе по непреложнымъ законамъ
самой строгой необходимости: идея, рождающаяся въ душѣ поэта,
есть тайпа, какъ младенецъ, зачинающійся во чревѣ матери: кто
можетъ угадать заранѣе индивидуальную форму той или другаго? и
та и другая не есть ли возможность, стремящаяся получить свое
осуществленіе, пе есть ли совершенно никогда и нигдѣ небывалое,
.но долженствующее быть сушимъ? Идеалъ не есть собраніе разсѣян-
ныхъ по природѣ чертъ одной идеи и сосредоточенныхъ на одномъ
іицѣ, потому-чтп собираніе не можетъ не быть механическимъ, — а
это противорѣчитъ динамическому процессу творчества. Еще менѣе
идеалъ можетъ быть воображеніемъ того, чего и нѣтъ и быть не-
можетъ, т. е. мечтою, или украшенною природою и усовершенство-
ванными людьми — людьми не какъ они суть, а какими будто-бы
оии должны быть. Идеалъ есть общая (абсолютная) идея, отрицающая
свою общность, чтобы стать частнымъ явленіемъ, а ставши имъ,
снова возвратиться къ своей общности. Объяснимъ это примѣромъ.
Какая идея шекспнрова „Отелло1*? Идея ревности, какъ слѣдствія
обманутой любви и оскорбленной вѣры въ любовь и достоинство
женщины. .Эта идея не была сознательно взята поэтомъ вь основаніе
его творенія, по, безъ вѣдома его, какъ незримо-падшее въ душу
зерно, развилась въ образы Отелло и Дездемоны, т. е. совлеклась
своей безусловной и отвлеченной общности, чтобы стать частными
явленіями, личностями Отелло и Дездемоны. Но какъ лица Отелло
и Дездемоны пе суть лица какого-нибудь извѣстнаго Отелло и какой-
нибудь извѣстной Дездемоны, а лица типическія, благодаря общей
идеѣ, воплотившейся въ нихъ, то слѣдуетъ второе отрицаніе идеи
пли возвращенія общей идеи къ самой себѣ. Слѣдовательно, идеали-
зировать дѣйствительность значитъ совсѣмъ пе украшать, но являть
ее, кикъ божественную идею, въ собственныхъ нѣдрахъ своихъ но->
сящую творческую силу своего осуществленія изъ небытія въ живое
явленіе. Другими словами, „идеализировать дѣйствительность11 зна-
читъ въ частномъ и конечномъ явленіи выражать общее и безко-
нечное, не списывая съ дѣйствительности какія-нибудь случайныя
явленія, но создавая типическіе образы, обязанные своимъ типиз-
момъ общей идеѣ, въ нихъ выражающейся. Портретъ, чей бы опъ пи
былъ, пе можетъ быть художественнымъ произведеніемъ ибо онъ
есть выраженіе частной, а не общей идеи, которая одна способна
явиться типически; но лицо, 'въ которомъ бы, напримѣръ, всякій
узналъ скупаю, есть пдеалъ, какъ типическое выраженіе общей ро-
довой идеи скупости, которая заключаетъ въ себѣ возможность всѣхъ
своихъ случайныхъ явленій; поэтому, какъ скоро опа стала образомъ,
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА. 39
то въ этомъ образѣ всякій видитъ портретъ не какого-нибудь скупца,
но портретъ всякаго какою-нибудь скупца, хотя бы этотъ какой-ни-
будь и имѣлъ совершенно другія черты лица.
Подъ словомъ „дѣйствительность" разумѣется все, что есть —*
міръ видимый и міръ духовный, міръ фактовъ и міръ идей. Разумъ
въ сознанія и разумъ въ явленіи, словомъ, открывающійся самому-
себѣ духъ, есть дѣйствительность; тогда-какъ все частное, все слу-
чайное, все неразумное есть призрачность, какъ противоположность
дѣйствительности, какъ ея отрицаніе, какъ кажущееся, но не сущее.
Человѣкъ пьетъ, ѣстъ, одѣвается — это міръ призраковъ, потому-что
въ этомъ нисколько не участвуетъ духъ его; человѣкъ чувствуетъ,
мыслитъ, сознаётъ себя Органомъ, сосудомъ духа, кѵнечпою частно-
стію общаго и безконечнаго—это міръ дѣйствительности. Человѣкъ
служитъ царю и отечеству въ-слѣдствіе возвышеннаго' понятія о
своихъ обязанностяхъ къ нимъ, въ-слѣдствіе желанія быть орудіемъ
истины и блага, въ-слѣдствіе сознанія себя, какъ части общества,
своего кровнаго и духовнаго родства съ нимъ — это міръ дѣйстви-
тельности. „Овому талантъ, овому два“, — и потому, какъ бы пи
была ограничена сфера дѣятельности человѣка, какъ бы ни незна-
чительно было мѣсто, занимаемое имъ не только въ человѣчествѣ,
но и въ обществѣ, но если онъ, кромѣ своей конечной личности,
кромѣ своей ограниченной индивидуальности, видитъ въ жизни нѣчто
общее, и въ сознаніи этого общаго, по степени своего разумѣнія,
находить маточникъ своего счастія, — онъ живетъ въ дѣйствитель-
ности и есть дѣйствительный человѣкъ, а не призракъ,—истинный,
сущій, а не кажущійся только человѣкъ. Если человѣку недоступны
объективные интересы, каковы жизнь и развитіе отечества, ему мо-
гутъ быть доступны интересы своего сословія, своего городка, своей
деревни, такъ-что онъ находитъ какое-то, часто странное и непо-
нятное для самого-себя, наслажденіе, для ихъ выгодъ лишаться
собственныхъ личныхъ выгодъ — и тогда онъ живетъ въ дѣйстви-
тельности Если же онъ не возвышается н до такихъ интересовъ,—
пусть будетъ онъ супругомъ, отцомъ, семьяниномъ, любовникомъ, но
только не въ животномъ, а въ человѣческомъ значеніи, източпикъ
котораго есть любовь, какъ-бы ни была она ограничена, лишь бы
только была отрицаніемъ его личности, -онъ опять живетъ въ дѣй-
ствительности. На какой бы степени ни проявился духъ, онъ—дѣй-
ствительность, потому-что онъ любовь или безсознательная разум-
ность,—а потомъ разумъ, или любовь, сознавшая себя.
Мы шли отъ высшихъ ступеней къ низшимъ; пойдемъ обратно,
и увидимъ, что. въ сознаніи пстины, высшая дѣйствительность есть
религія, искусство и наука; въ жизни — историческое лицо, геній,
40
ПОЛНОЙ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
проявившій свою дѣятельность въ которой-нибудь изъ этихъ абсо-
лютныхъ сферъ, внѣ которыхъ все — призракъ. Практическая дѣя-
тельность историческаго лица, имѣвшаго вліяніе на судьбу парода
и человѣчества, не изключается изъ этихъ сферъ, потому-что со-
знаніе идеи его дѣятельности возможно только въ этихъ сферахъ.
Не все то, что есть, только есть. Всякій предметъ физическаго
и умственнаго міра есть или вещь по себѣ, или вещь п по себѣ
(ап вісН) и для себя (}'йг зісіі). Дѣйствительно есть только то, что
есть и по себѣ и для себя, только то, что знаетъ, что оно есть и
по себѣ и для себя, и что оно есть для себя въ общемъ. Кусокъ
дерева есть, но онъ есть не для себя, а только по себѣ: онъ суще-
ствуетъ только какъ объектъ, а не какъ объектъ-субъектъ, и чело-
вѣкъ знаетъ о немъ, что онъ есть, а пе онъ самъ знаетъ о себѣ.
Это же явленіе представляетъ собою и человѣкъ, когда его сознаніе,
или его субъективно-объективное существованіе заключено только
въ смыслѣ или конечномъ разсудкѣ, на-глухо заперто въ сообра-
женіи своихъ личныхъ выгодъ, въ эгоистической дѣятельности, — а
не въ разумѣ какъ въ сознаніи себя только черезъ общее, какъ въ
частномъ и преходящемъ выраженіи общаго и вѣчнаго: опъ при-
вранъ, ничто, хотя и кажется чѣмъ-то. Вы уже въ порѣ мужества,
въ вашей душѣ есть любовь и вамъ доступно общее, человѣческое:
обратите ваши взоры на свое прошедшее, что вы тамъ увидите? Ко-
нечно, ваша память не представитъ вамъ ни платья, которое вы
износили, ші кушаній, которыми вы лакомились, ни минутъ, когда
удовлетворено было ваше тщеславіе, или другія мелкія страстишки
и пошлыя чувствованьи па: во вы вспомните чѣ минуты, ю>гда васъ
поражалъ видъ возходящаго солнца, вечерняя заря, буря и вёдро,
н всѣ явленія роскошно-великолѣпной природы, этого храма Бога
живаго; вы вспомните минуты, когда вы тепло молились, плакали
слезами разкаяиія, любви, чистой радости, когда васъ поражала
новая мысль, словомъ, всѣ моменты, всѣ феномены вашего духа, пе
изключая отсюда и уклоненій отъ истины, если они были момен-
тами отрицанія, необходимыми для познанія истины. Конечно, вы,
можетъ-быть, вспомните и платье, которое особенно возхищало вашу
младенческую душу, и самоваръ, когорый собиралъ вокругъ себя ва-
шего отца, мать, сестеръ и братьевъ, и садъ, въ которомъ вы играли,
и калитку, изь которой, во дни юности, выходили украдкою на
сладкое свиданіе; но не платье, не самоваръ, не калитка, не всѣ
эти пустыя частности изторгнутъ грустно-сладостную слезу возпоми-
нанія изъ вашихъ глазъ, а тотъ „букетъ“ жизни, тотъ ароматъ бла-
женства. который освятилъ ихъ для васъ... Чистая радость и бла-
женство своимъ бытіемъ, хотя бы характеръ ихъ былъ и дѣтскій,
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
41
суть дѣйствительность, иотому-что если они выходятъ и не изъ ра-
зумнаго сознанія, то изъ разумнаго ощущенія себя въ лонѣ вѣчнаго
духа. Дѣйствительность есть во всемъ, въ чемъ только есть дви-
женіе, жизнь, любовь; все мертвое, холодное, неразумное, эгоисти-
ческое есть призрачность.
Но призрачность получаетъ характеръ необходимости, если мы,
оставивъ человѣка съ его субъективной стороны, взглянемъ на него
объективно, какъ на члена общества. Все служитъ духу, и истина
идетъ всѣми путями, часто не разбирая ихъ. Иной удовлетворяетъ
только низкимъ нуждамъ своей жизни, насыщаетъ свою страсть къ
любостяженію, и между-тѣмъ дѣлаетъ пользу обществу, нисколько
не думая о его пользѣ, споспѣшествуетъ его развитію и благососто-
янію, оживляя торговлю, кругообращеніе капиталовъ—одинъ изъ
столбивъ, поддерживающихъ зданіе общества, эту необходимую форму
для развитія человѣчества Но дѣло въ томъ, что одинъ служитъ
истинѣ для удовлетворенія потребности собственнаго духа, личнаго
стремленія къ счастію: другой служитъ ему невольно и безсозна-
тельно, думая служить себѣ. Такъ бродящій по полю волъ, споспѣ-
шествуя плодородію земли, дѣлаетъ большую пользу: по кто же ему
поклонится за это, скажетъ спасибо, почувствуетъ къ нему уваженіе?
А между-іі.мъ безъ такихъ воловъ общество было бы невозможно, и
представить его безъ нихъ, значило бы представить домъ, построен-
ный изъ камня на воздухѣ.
Дѣйствительность есть положительное жизни: призрачность ея
отрицаніе. Но, будучи случайностію, призрачность дѣлается необхо-
димостію, какъ уклоненіе отъ нормальности вь-слѣдствіе свободы
человѣческаго духа. Такъ здоровье необходимо условливаетъ болѣзнь,
свѣтъ, темноту. Пѣлое заключаетъ въ себѣ всѣ свои возможности, и
осуществленіе ятихь возможностей, какъ имѣющее свои причины,
слѣдовательно, свою разумность и необходимость—есть дѣйствитель-
ность. Если мы возьмемъ человѣка, какъ явленіе разумности—идея
человѣка будетъ неполна: чтобъ быть нолпого. она должна заключать
въ себѣ всѣ возможности, слѣдовательно, и уклоненіе отъ нормаль-
ности, т. е. паденіе. И потому, пустой, глупый человѣкъ, сухой эго-
истъ есть призракъ; но идея глупца, эгоиста, подлеца есть дѣйстви-
тельность, какъ необходимая сторона духа, въ смыслѣ его уклоненія
отъ нормальности.
Отсюда являются двѣ стороны жизни—дѣйствительная, или ра-
зумная дѣйствительность, какъ положеніе жизни, и призрачная дѣй-
ствительность, какъ отрицаніе жизни ао). Отсюда же выходитъ и наше
раздѣленіе поэзіи, какъ возпроизведеніе дѣйствительности, на двѣ
стороны—положительную и отрицательную. Чтобы придать нашему
42
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪ.ІИНі КАТО.
созерцанію осязательную очевидность, бросимъ бѣглый взглядъ на
два произведенія поэта, выражающія каждое одну изъ этихъ сто-
ронъ жизни.
Вы возвышаетесь духомъ и предаетесь глубокой и важной думѣ,
читая „Тараса Бульбу"; вы смѣетесь и хохочете, читая курьёзную
„Повѣсть о томъ, какъ поссорился Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ
Никифоровичемъ": отъ-чего эта противоположность впечатлѣнія отъ
двухъ произведеній одного и того же художника?—Отъ сущности
дѣйствительности, возсозданной въ томъ и другомъ, отъ-того, что
первое изображаетъ положеніе жизни, а другое—ея отрицаніе. Чгд
такое Тарасъ Бульба? Герой, представитель жизни цѣлаго народа,
цѣлаго политическаго общества въ извѣстную эпоху жизни. Что вы
видите въ эт ой поэмѣ? что особенно поражаетъ васъ въ ней? Обще-
ство, составленное изъ пришельцевъ разныхъ странъ, изъ удалыхъ
головъ, бѣжавшихъ, кто отъ нищеты, кто отъ родительскаго про-
клятія, кто отъ меча закона, и, между-тѣмъ, общество, имѣющее
одинъ общій характеръ, твердо сплоченное и связанное какимъ-то
крѣпкимъ цементомъ Въ чемъ эта связь?—въ православіи?—но ош-
такъ безтребовательно, такъ ограниченно и бѣдно въ своей сущности,
что мало походитъ на религію.—„Они проходили сюда, какъ-будто
возвращались въ свой собственный домъ, изъ котораго только аа часъ
передъ тѣмъ вышли. Пришедшій являлся только къ кошевому, ко-
торый обыкновенно говорилъ: „Здравствуй. Что—во Христа вѣру-
ешь?"—Вѣрую!—отвѣчалъ проходившій. „И въ Троицу святую вѣ-
руешь?"—Вѣрую!—„И въ церковь ходишь?" —Хожу.—„А ну, пере-
крестись!" Пришедшій крестился. „Ну, хорошо" отвѣчалъ кише.вой:
„ступай же въ который самъ знаешь курень". Этимъ оканчивалась
вся церемонія."—Нѣтъ, тутъ была другая, сильнѣйшая связь: это
удальство, которому жизнь — копейка, голова — наживное дѣло; вто
жажда дикихъ натуръ, людей кипящихъ избыткомъ исполинскихъ
силъ,—жажда наполнить свою жизнь, тяготимую бездѣйствіемъ и
праздностію: что лучше могло наполнить ее, удовлетворить дикій
духъ человѣка могучаго, но безъ идей, безъ образованности, по-
чти полу-дикаря, какъ пе кровавая сѣча, какъ не отчаянное удаль-
ство во время войны, и не бѣшеная гульба во время мира? Отъ-того-
то и въ этой гульбѣ нѣтъ ничего оскорбляющаго чувство, но такъ
много поэтическаго; отъ-того-то эта гульба была, какъ превозходно
выразился поэтъ, широкимъ результатомъ души. Итакъ, вотъ гдѣ
основа и източпнкъ казацкой жизни и Запорожской Сѣчи, „того
гнѣзда, откуда вылетали тѣ гордые и крѣпкіе, какъ львы", и вотъ
гдѣ основная идея поэмы Гоголя. Тарасъ Бульба является у него
представителемъ этой жизни, идеи этого народа, апотеозомъ этого
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
43
широкаго размета души. Дурной мужъ, какъ всѣ люди полудикой
гражданственности, онъ любитъ своихъ сыновей, потому-что изъ нихъ
должны выйти важные .гыиари, и онъ не любилъ бы и презиралъ
бы дочерей своихъ, еслибы имѣлъ ихъ, потому-что онъ никакъ не
могъ понять, что хорошаго вь человѣкѣ, ее іи опъ не годится въ
лыцари. Онъ былъ христіанинъ и православный по преданію, въ са-
момъ отвлеченномъ смыслѣ: рѣдко видалъ церковь Божію, и въ пра-
вилахъ жизни своей руководствовался обычаемъ и собственными
страстями, а не религіею—и между-тѣмъ зарѣзалъ бы роднаго сына
за малѣйшее слово противъ религіи, и фанатически ненавидѣлъ ба-
сурмановъ. Опъ любилъ свою родную Украйну и ничего не зналъ выше
и прекраснѣе удалаго казачества, потому-что чувствовалъ то и другое
въ каждой каплѣ крови своей, и духъ того и другаго нашелъ въ
немъ свой настоящій сосудъ, рѣзкими, рельефными чертами выпе-
чатлѣлся на его полудикой физіономіи и во всей его полудикой лич-
ности. Народную вражду онъ смѣшалъ съ личною ненавистію, и
когда къ этому присоединился дикій фанатизмъ отвлеченной рели-
гіозности, то мысль о поганомъ католичествѣ, какъ называлъ опъ
Поляковъ, представлялась ему въ формѣ дымящейся крови, пред-
смертныхъ стоновъ и зарева пылающихъ городовъ, селъ, монасты-
рей и костеловъ... Это лицо совершенно-трагическое; его комизмъ
только въ противоположности формъ его индивидуальности съ нашими—
комизмъ чисто-внѣшній. Вы смѣетесь, когда онъ дерется па кулачки
съ роднымъ сыномъ и пресерьёзно совѣтуетъ ему тузить всякаго,
какъ онъ тузилъ своего батьку; но вы уже и не улыбаетесь, когда
видите, что онъ попался въ плѣнъ, потянувшись за грошевою люль-
кою; но вы содрогаетесь, только еще видя, что онъ, въ яростной
битвѣ, приближается къ оторопѣвшему сыну—сердце ваше предчув-
ствуетъ трагическую катастрофу: но у васъ замираетъ духъ отъ
ужаса, когда въ вашемъ слухѣ раздается этотъ комическій вопросъ:
„чтб, сынку?1*; но вы болѣзненно раздѣляете это мимолетное уми-
леніе желѣзнаго характера, выразившееся въ словахъ Бульбы: „Чѣмъ
бы не казакъ былъ?—и станомъ высокій, и чернобровый, и лино
какъ у дворянина, и рука была крѣпка въ бою—припалъ, пропалъ
безъ славы!..." А эта страшная жажда мести у Бульбы противъ пра-
савицы Польки, по мнѣнію его чарами погубившей его сына, и по-
томъ—это море крови и пожаровъ объявшее враждебный край и,
среди его, грозная фигура стараго фанатика, совершавшаго страш-
ную тризну въ память сына; наконецъ, это омертвѣніе могучей
души, оглушенной двукратнымъ потрясеніемъ, потерею обоихъ сыно-
вей: „Неподвижный сидѣлъ онъ на берегу моря, шевеля губами и
произнося: „Остапъ мой, Остапъ мой!" Передъ винъ сверкало и раз-
44
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
стилалось Черное море; въ дальнемъ тростникѣ кричала чайка; бѣ-
лый усъ его серебрился и слезы капали одна за другою../ А это
безкопочпо-зпамепательное „слышу, сынку/ и эта вторая страшная
тризна мщенія за втораго сына, кончившаяся смертію мстителя, и
какою смертію—привязанный желѣзною цѣпью къ стоячему бревну,
съ пригвожденною рукою, кричалъ онъ своимъ „хлоицамъ“ чтб имъ
надо дѣлать, чтобы спастись отъ непріятеля, и изъявлялъ свой
возторгъ отъ ихъ удальства и проворства... Видите ли, у этого че-
ловѣка была идея, которою онъ жилъ и для которой онъ жилъ:
видите ли: онъ не пережилъ ея, онъ умеръ вмѣстѣ съ нею.. Для
нея убилъ онъ собственною рукою милаго сына, для нея онъ умеръ
и самъ... Въ его душѣ жила одна идея, и всѣ другія были ему не-
доступны, враждебны и ненавистны. А жизнь въ объективной идеѣ,
до претворенія ея въ субъективную стихію жизни - есть жизнь въ
разумной дѣйствительности, въ положеніи, а не въ отрицаніи жизни.
Грубость и ограниченность Бульбы принадлежатъ і е къ его .лично-
сти, по къ его народу и времени. Сущность жизни всякаго народа
есть великая хѣйствительность:—въ Тарасѣ Бульбѣ эта сущность
нашла свое полнѣйшее выраженіе.
Совсѣмъ другой міръ представляетъ намъ ссора Ивана Ивано-
вича съ Иваномъ Никифоровичемъ. Это міръ случайностей, неразум-
ности: это отрицаніе жизни, пошлая, грязная дѣйствительность. Но
какимъ же образомъ могла она сдѣлаться содержаніемъ художествен-
наго произведенія, и не унизилъ ли художникъ своего таланта, сдѣ-
лавъ изъ него такое, употребленіе? Резонёры, которымъ доступна
одна внѣшность, а не мысль, отвѣтятъ вамъ утвердительно на этотъ
вопросъ. Мы думаемъ напротивъ. Какъ мы уже сказали, частное
явленіе отрицанія жизни возбуждаетъ одно отвращеніе и есть при-
зракъ; пн какъ идея, какъ необходимая сторона жизни, призрачность
получаетъ характеръ дѣйствительности и, слѣдовательно, можетъ и
должна быть предметомъ искусства. Тутъ задача въ томъ, чтобы въ
основаніи художественнаго произведенія лежала общая идея, и чтобы
изображенія поэта были не списками съ частныхъ явленій (эти
списки—суть призраки), но идеалы, для того перешедшіе въ дѣй-
ствительность явленія, чтобы каждый изъ нихъ былъ выраженіемъ
идеи, представителемъ цѣлаго ряда, безконечнаго множества явленій
одной идеи, и, будучи въ этомъ значеніи общимъ, быль бы въ то
же время единымъ—живою, замкнутою въ самой-себѣ особностію.
Всякая частность есть случайность, и если ея значеніе нпзк<- и по-
шло— она оскорбляетъ человѣческое, эстетическое чувство; но общее,
хотя бы и отрицательной стороны жизни, уже дѣлается предметомъ
знанія, и теряетъ свою случайность. Вотъ, если бы поэтъ, въ изо-
ГРИБОЕДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
-15
Сраженіяхъ такого рода явленій, вздумалъ оправдывать свои субъ-
ективныя убѣжденія, и грязь жизни выдавать субъективно за поэзію
жизни,—тогда бы его изображенія были отвратительны: но тогда бы
онъ уже и пересталъ быть поэтомъ. Они существуютъ для пего
объективно, всѣ они внѣ его, но онъ самъ въ нихъ, потому-что поэ-
тическимъ ясновидѣніемъ своимъ онъ провидитъ ихъ идею и, про-
веди ихъ чрезъ свою творческую фантазію, просвѣтляетъ этою идеею
ихъ естественную грубость и грязность. Объективность, какъ необ-
ходимое условіе творчества, отрицаетъ всякую моральную цѣль, вся-
кое судопроизводство со стороны поэта. Изображая отрицательныя
явленія жизни, поэтъ нисколько пе думаетъ писать сатиры, потому
что сатира не принадлежитъ къ области искусства и никогда не
можетъ быть художественнымъ произведеніемъ. Рисуя нравствен-
ныхъ уродовъ, поэтъ дѣлаетъ это совсѣмъ пе скрѣпи сердце, какъ
іумаютъ мпогіе: нельзя сердиться н творить въ одно и то же время:
досада портитъ желчь и отравляетъ наслажденіе, а минута творче-
ства есть минута высочайшаго наслажденія Поэтъ не можетъ нена-
видѣть свои изображенія, каковы бы они пи были; напротивъ,
скорѣе онъ ихъ любитъ, потому-что они представляются ему уже
просвѣтленными идеею.
Были два пріятеля-сосЬда. соединенные другъ съ другомъ не-
разрывными узами взаимной пошлости, привычки и праздности. Мы
не будемъ ихъ описывать послѣ изображенія, сдѣланнаго поэтомъ:
если читали, вы помните и знаете Ивана Ивановича и Ивана Ни-
кифоровича. Были они искренними друзьями, и вдругъ сдѣлались
страшными врагами и прожили все свое имѣніе, стараясь доѣхать
другъ друга судомъ. Л огъ-чего? Стоитъ привести по нѣскольку
чертъ характера каждаго—ь вы поймете причину этого страннаго
явленія. Иванъ Ивановичъ былъ человѣкъ весьма-солидный, самаго
тонкаго обращенія, терпѣть не могъ грубыхъ и.іи непристойныхъ
словъ, и когда потчивалъ кого-нибудь знакомаго табакомъ, то гово-
рилъ: „смѣю ли просить государь мой. объ одолженіи?* а если не-
знакомаго, то: „смѣю ли просить государь мой, не имѣя чести знать
чина, имени и отчества, объ одолженіи?" онъ любилъ лежать на
солнцѣ йодъ навѣсомъ въ одной рубашкѣ только послѣ обѣда, а ве-
черомъ надѣвалъ бекешъ, выходя со двора; н<> самая рѣзкая черта
его характера была та, что, съѣвши дыню, онъ завертывалъ въ бу-
мажку сѣмена, и надписывалъ: „Сія дыня съѣдена такого-то числа",
а если при этомъ былъ гость, то: „участвовалъ такой-то". Присово-
купите къ этому портрету страшную скупость и высокую цѣпу, при-
даваемую земнымъ благамъ—и Иванъ Ивановичъ весь передъ вами.
Иванъ Никифоровичъ отличался отъ своего друга толстотою и лю-
40 ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
билъ употреблять въ разговорѣ непристойныя слова, къ крайнему
неудовольствія» достойнаго Ивана Ивановича; любилъ въ жаркіе дни
выставлять на солнце спину, садиться по горло въ воду, куда ста-
вилъ столъ и самоваръ и пилъ чай; любилъ въ комнатѣ лежать въ
натуръ, и когда потчивалъ кого изъ своей табакерки табакомъ, то
просто говорилъ: „одолжайтесь". Теперь вы видите всю эту жизнь,
попятную только въ произведеніи художника, но случайную, без-
смысленную и глупо-животную въ дѣйствительности. Оба героя при-
зраки (въ томъ смыслѣ, который мы выше придали этому слову), и
все, чтб они пи дѣлаютъ есть призракъ, пустота, безсмыслица. Въ
ихъ характерахъ уже лежитъ, какъ необходимость, ихъ ссора.
Ивану Ивановичу захотѣлось имѣть у себя ружье Ивана Никифоро-
вича; за-чѣмъ?—не спрашивайте: онъ самъ этого не знаетъ. Мы ду-
маемъ, что это было безсознательнымъ желаніемъ чѣмъ-нибудь на-
полнить свою праздную пустоту, потому-что пустота, въ-слѣдствіе
праздности, тяжка и мучительна для всякаго человѣка, кйкъ бы ни
былъ онт. пошлъ. Иванъ Никифоровичъ, по такой же причинѣ, не
хотѣлъ уступить ему своего ружья, хотя тотъ и обѣщалъ ему за
него приличное вознагражденіе—бурую свинью и мѣшокъ гороха,
Завязался крупный разговоръ, въ которомъ Иванъ Никифоровичъ,
грубый въ своихъ выходкахъ, назвалъ Ивана Ивановича, этого до
крайности деликатнаго и щекотливаго со стороны своеи чести и ат-
тенціи человѣка, назвалъ его—о, ужасъ!—гусакомъ...
Великая, безконечно-великая черта художническаго генія этотъ
гусакъ! Еслибы поэтъ причиною ссоры сдѣлалъ дѣйствительно оскор-
бительныя ругательства, пощечину, драку—это напортило бы все
дѣло. Нѣтъ, поэтъ понялъ, что въ мірѣ призраковъ, которому онъ
давилъ объективную дѣйствительность, и забавы, и занятія, и удо-
вольствія, и горести, и страданія, и самое оскорбленіе—все при-
зрачно. безсмысленно, пусто и пошло. Не думайте, чтобы вти два
чудака были отъ природы созданы такими: нѣтъ, природа справед-
лива къ людямъ—она каждому даетъ въ мѣру чего и сколько ему
нужно. Конечно, эти чудаки и отъ природы были небойкіе люди,
но и имъ нашлась бы своя ступенька на безконечной лѣствицѣ че-
ловѣческой и гражданской дѣйствительности: они могли бъ быть хо-
рошими мужьями, отцами, хозяевами, и имѣть, сообразно съ зани-
маемымъ ими мѣстечкомъ въ цѣпи явленій духа, свою благообраз-
ность формы; по возпитаиіе, животная лѣнь, праздпость, невѣже-
ство—вотъ что сдѣлало ихъ такими. Ихъ хотятъ примирить и почти-
бы.іо успѣли въ этомъ; уже Иванъ Никифоровичъ полѣзъ въ кар-
манъ, чтобы достать рожокъ и сказать „одолжайтесь", но вдругъ
лукавый дернулъ его замѣтить, что не отбитъ сердиться изъ пу-
ГРИБО-ВДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМЛ.
47
стаго слова „гусакъ". Видите ли: еслибы онъ гусака замѣнилъ птицею,
или выразился какъ-нибудь иначе, они снова были бы друзьями; но
роковое слово было сказано, и снова прадѣдовскіе карбованцы по-
летѣли изъ желѣзныхъ сундуковъ въ карманы подъячихъ, и имѣніе,
внѣшнее и внутреннее благосостояніе, вся жизнь была изтощена въ
тяжбѣ. Десять .іѣть прошло, головы ихъ убѣдились сѣдиною, и
поэтъ возклицаетъ: „Скучно на атомъ свѣтѣ, господа!"
Да! грустно думать, что человѣкъ, этотъ благороднѣйшій сосудъ
духа, можетъ жить и умереть призракомъ и въ призракахъ, даже и
не подозрѣвая возможности дѣйствительной жизни! И сколько на
свѣтѣ такихъ людей, сколько на свѣтѣ Ивановъ Ивановичей и Ива-
новъ Никифоровичей!...
Начиная говорить о „Тарасѣ Бульбѣ" и „Ссорѣ Ивана Ивано-
вича съ Иваномъ Никифоровичемъ", мы не думали онсія ь критики
на эти два великія произведенія поэзіи; это пе относилось къ на-
шему предмету и далеко превзошло бы наши силы. Мы только взгля-
нули на нихъ мимоходомъ, и только съ одной стороны—съ той, ко-
торая непосредственно относится къ предмету нашей статьи. Мы
показали, Что элементы трагическаго находятся въ дѣйствительности,
въ положеніи жизни, такъ-сказать; а элементы комическаго въ при-
зрачности, имѣющей только объективную дѣйствительность, въ от-
рицаніи жпзни. Трагедія можетъ быть и въ повѣсти, и въ романѣ,
и въ поэмѣ, и въ нихъ же можетъ быть комедія. Что же такое,
какъ не трагедія, „Тарасъ Бульба", „Цыганы" Пушкина, и что же
такое „Ссора Ивана Ивановича съ Иваномъ Никифоровичемъ",
„Графъ Нулинъ" Пушкина, какъ не комедія?.. Тутъ разница въ
формѣ, а не въ идеѣ. Но перейдемъ къ трагедіи и комедіи, н взгля-
немъ на нихъ поближе.
Трагическое заключается въ столкновеніи естественнаго «.теченія
сердца съ идеею долга, въ произтекающей изъ того борьбѣ и, на-
конецъ, побѣдѣ илп паденіи. Изъ этого видно, что кровавыя копецъ
-тутъ ровно ничего не значитъ: Иванъ Ивановичъ могъ бы зарѣзать
Ивана Никифоровича, а потомъ и себя, но комедія все бы осталась
комедіею. Объяснимъ это примѣромъ Андрій, сынъ Бульбы, полю-
билъ дѣвушку изъ враждебнаго племени, которой опъ не могъ от-
даться, не измѣнивъ отечеству: вотъ столкновеніе (коллизія), вотъ
сшибка между влеченіемъ сердца и нравственнымъ долгомъ. Борьбы
но было; пылкая натура, кипящая юными силами, отдалась безъ
размышленія влеченію сердца. Будете ли вы осуждать се, имѣете ли
право па это? Нѣтъ, рѣшительно пѣтъ. Поймите безконечно-глу-
бокую идею суда Спасителя надъ блудницею, и не поднимайте камня.
А, между-тѣмъ, Андрій все-таки виноватъ предъ нравственнымъ за-
4&
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
кономъ. Но если бы въ жизни не было такихъ столкновеній, то не
было бы и жизни, потому-что жизнь только въ противорѣчіяхъ и
примиреніи, въ борьбѣ воли съ долгамъ и влеченіемъ сердца, и въ
побѣдѣ или паденіи. Чтобы подать людямъ великій и поразительный
примѣръ процесса осуществленія развивающейся идеи и урокъ
нравственности, судьба избираетъ благороднѣйшіе сосуды духа п
дѣлаетъ “ихъ уже пе преступниками, но очистительными жертвами,
которыми накупается истина. Отелло потому и свершилъ страшное
убійство невинной жёны, и палъ подъ тяжестію своего проступка,
что онъ былъ могучъ и глубокъ: только въ такихъ душахъ кроется
возможность трагической коллизіи, только изъ такой любви могла
выйдти такая ревность и такая жажда мести. Опъ думалъ отмстить
своей женѣ столько же за себя, сколько п за поруганное ея мни-
мымъ преступленіемъ человѣческое достоинство.
Человѣкъ живетъ въ двухъ сферахъ, въ субъективной, со сто-
роны которой опъ принадлежитъ только себѣ п больше никому, и
въ объективной, которая связываетъ его съ семействомъ, съ обще-
ствомъ, съ человѣчествомъ Эти двѣ сферы противоположны: въ одной
онъ господинъ самого-себя, никому неотдающій отчета' въ своихъ
стремленіяхъ и склонностяхъ; въ другой онъ весь иъ зависимости
отъ внѣшнихъ отношеній. Но такъ-какъ этотъ объективный міръ
суть законы его же собственнаго разума, только внѣ его осуще-
ствившіеся, какъ явленія; такъ-какъ атотъ объективный міръ тре-
буетъ отъ него того же самаго, чего и онъ требуетъ для себя отъ
объективнаго міра,—то онъ и связанъ съ нимъ неразрывными узами
крови и духа. Въ-слѣдствіе этихъ-то крмвио-духовныхь узъ, нравствен-
ность выходитъ изъ гармоніи субъективнаго человѣка съ ѵбъектив-
нымъ міромъ, и если та и другая сторона позволяютъ ему предаться
влеченію сердца, пѣтъ столкновенія, пи борьбы, ни побѣды, ни па-
денія, но есть одно свѣтлое торжество счастія. Когда же пни раз-
ходятся, и одна влечетъ его въ сторону, а другая въ другую,—
является столкновеніе, и чѣмъ бы человѣкъ ни вышелъ изъ этой
битвы—побѣжденнымъ или побѣдителемъ—для пого пѣтъ уже пол-
наго счастія: онъ застигнутъ судьбою. Если онъ увлекся влеченіемъ
сердца и оскорбилъ нравственный законъ, изъ этого оскорбленія
вытекаетъ, какъ необходимый результатъ, его наказаніе, потому-что
отношенія его къ объективному міру тѣмъ глубже и священнѣе.,
чѣмъ онъ больше человѣкъ. Въ собственной душѣ его корни нрав-
ственнаго закопа, и оиъ самъ свои судья и свое наказаніе: еслибы
борьба и не разрѣшилась кровавою катастрофою, его блаженство
і же отравлено, уже неполно, потому-что сознаніе его незаконности
не только въ людяхъ, показывающихъ на него пальцами, по въ
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
49
собственномъ его духѣ. Еще прежде, нежели Бульба убилъ Андрія,
Андрій былъ уже наказанъ: онъ поблѣднѣлъ и задрожалъ, увидѣвъ
отца своего. Одно уже то, что онъ нашелъ себя въ страшной не-
обходимости занести убійственную руку на соотечественниковъ, на-
конецъ, на отца, было наказаніемъ, которое отбило смерти, и ко-
торое смерть сдѣлала для него выходомъ, спасеніемъ, а не карою.
И самое блаженство его—не отравлялось ли опо какою-то мрачно»),
тяжелою мыслію? Мы сказали, что Андрій увидѣлъ себя въ страшной
необходимости .лить кровь своихъ соотечественниковъ, своихъ еди-
новѣрцевъ. да, въ необходимости, которая, какъ слѣдствіе изъ при-
чины, логически проистекла изъ его поступка. Макбетъ, томимый
жаждою властолюбія, достигнувъ престола убійствомъ своего закон-
наго короля, своего родственника и благодѣтеля, мужа кроткаго и
благороднаго, думалъ, можетъ-быть, спятъ съ себя вину цареубій-
ства, мудро управляя народомъ и даровавъ ему внѣшнюю без-
опасность и внутреннее благоденствіе; но ошибся въ своихъ разсче-
тахъ: не внѣшній случай былъ его карою, но самъ опъ наказалъ
себя: во всѣхъ онъ видѣлъ своихъ враговъ, даже въ собственной
тѣни, и скоро самъ созналъ это, увидѣвъ логическую необходимость
новыхъ злодѣйствъ, и сказавъ:
Кто зломъ посѣять—зломъ и поливай!
Кровавая катастрофа въ трагедіи не бываетъ случайною и внѣшнею:
зная характеръ Бульбы, вы уже впередъ знаете, кікъ опъ посту-
питъ съ сыномъ, если встрѣтится съ нимъ: сыноубійство для васъ
уже заранѣе-очевидная необходимость. По сущность трагическаго не
въ кровавой развязкѣ, которая можетъ произвести только чувство
подавляющаго ужаса, смѣшаннаго съ отвращеніемъ, а въ идеѣ не-
обходимости кровавой развязки, какъ актѣ нравственнаго закопа,
отмщающаго за свое нарушеніе, п вотъ почему, когда занавѣсъ скры-
ваетъ отъ васъ сцену, покрытую трупами, вы уходите изъ театра съ
какимъ-то уепокоивающимъ чувствомъ, съ тихою и глубокою думою
о таинствѣ жизни. Потому же самому вы примиряетесь и съ благо-
родными жертвами, человѣчески понимая, какъ трудно было имъ
прондти безвредно между Сциллою сердечнаго влеченія и Харибдою
нравственнаго закопа, удовлетворить вмѣстѣ и субъективнымъ тре-
бованіямъ и объективнымъ обязанностямъ.
Само-собою разумѣется, что, когда герой трагедіи выходитъ изъ
борьбы побѣдителемъ, то развязка можетъ обойдтиеь безъ крови, но
что драма отъ этого по теряетъ своего трагическаго величія. Что
можетъ быть выше, какъ зрѣлище человѣка, который отрекся отъ
того, чіб составляло. условіе, сферу, воздухъ, жизнь его жизни.
о. быішскі*. т. ѵ. 1
50
ПОЛНОЕ 'ОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
свѣтъ его. очей, для котораго навсегда потеряна надежда на пол-
ноту блаженства, н для котораго остается одинъ выходъ—сосредо-
точивъ въ себѣ бремя несчастій, нести рго въ благородномъ мол-
чаніи, тихой грусти и сознаніи великодушной побѣды?... Равно вели-
чественное зрѣлище представляетъ собою человѣкъ, падшій жертвою
своей побѣды: таковъ былъ бы Гамлетъ, который для-того. чтобъ
наполнить долгъ мщенія за отца, отказался отъ блаженства любви,
если бы въ его дѣйствіяхъ было видно больше рѣшительности и
полноты натуры.
Трагедія выражаетъ пе одно положеніе, но и отрицаніе жизни,—
только отрицаніе трагическаго характера. Мы разумѣемъ тѣ страшныя
уклоненія отъ нормальности, къ которымъ способны только сильныя
и глубокія души. Макбетъ Шекспира—злодѣй, но злодѣй съ душою
глубокою и могучею, отъ-чего онъ, вмѣсто отвращенія, возбуждаетъ
участіе: вы видите въ немъ человѣка, въ которомъ заключалась
такая же возможность побѣды, какъ и паденія, и который, при дру-
гомъ направленіи, могъ бы быть другимъ человѣкомъ. Но есть злодѣи
какъ-будто по своей натурѣ, еств демоны человѣческой природы, по
выраженію Рётшера: такова леди Макбетъ, которая подала кинжалъ
своему мужу, подкрѣпила и вдохновила его сатанинскимъ величіемъ
своего отверженія отъ всего человѣческаго и женственнаго, своимъ
демонскимъ торжествомъ надъ законами человѣческой и женственной
натуры, адскимъ хладнокровіемъ своей рѣшимости на мрачное зло-
дѣйство. Но для слабаго сосуда женской организаціи былъ слиш-
комъ не въ-мѣру такой сатанинскій духъ, и сокрушилъ его своею
тяжестію, разрѣшивъ безумство сердца помѣшательствомъ разсудка,
тогда-какъ самъ Макбетъ встрѣтилъ смерть подобно великому чело-
вѣку, и этимъ помирилъ съ собою душу зрителя, для котораго въ
его паденіи совершилось торжество нравственнаго духа. Вообще, де-
моны человѣческой натуры возбуждаютъ въ пашей душѣ больше
трагическаго ужаса, нежели человѣческаго участія: только ихъ ги-
бель миритъ васъ съ ними. Въ нихъ есть своя безконечность, свое
величіе, потому-что всякая безконечная сила духа, хотя бы про-
являющая себя въ одномъ злѣ, носитъ на себѣ характеръ величія,
по величія чисто-объективнаго, которое невольно хочетъ созерцать,
какъ невольно смотришь на удава или гремучаго змѣя, но котораго
себѣ не пожелаешь. Итакъ, предметомъ трагедіи можетъ быть и
отрицательная сторона жизни, но являющаяся въ силѣ и ужасѣ,
а не въ мелкости и смѣхѣ,—въ огромныхъ размѣрахъ, а не въ
ограниченности,—въ страсти, а пе въ страстишкахъ,—въ преступле-
ніи, а не въ проступкѣ,—въ злодѣйствѣ, а пе въ плутняхъ.
Обратимся къ комедіи, составляющей главный предметъ нашей
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
51
статьи. Ея значеніе и сущность теперь ясны: она изображаетъ -отри-
цательную сторону жизни» призрачную дѣятельность. Какъ величіе
и граціозность составляютъ характеръ трагедіи, такъ смѣшное соста-
вляетъ характеръ комедіи. Грандіозность трагедіи вытекаетъ изъ
нравственнаго закона, осуществляющагося въ ней судьбою ея героевъ—
людей возвышенныхъ и глубокихъ, или отверженцевъ человѣческой
природы, падшихъ ангеловъ; смѣшное комедіи вытекаетъ изъ безпре.-
станнаго нротиворѣчія явленій съ законами высшей разумной дѣй-
ствительности. Какъ основа трагедіи на тратческой борьбѣ, возбуж-
дающей, смотря по ея характеру, ужасъ, состраданіе или застав-
ляющей гордиться достоинствомъ человѣческой природы и откры-
вающей торжество нравственнаго закопа, такъ п основа комедіи—на
комической борьбѣ, возбуждающей смѣхъ: однакожъ въ этомъ смѣхѣ
слышится не одна веселость, но и мщеніе за униженное человѣче-
ское достоинство, и такимъ-образомъ, другимъ путемъ, нежели въ
трагедіи, по опять-таки открывается торжество нравственнаго закопа.
Всякое противорѣчіе есть источникъ смѣшного и комическаго.
Противорѣчіе явленій съ законами разумной дѣйствительности обна-
руживается въ призрачности, копечности и ограниченности—какъ въ
Иванѣ Ивановичѣ и Иванѣ Никифоровичѣ; противорѣчіе явленія съ
собственною его сущностью, или идеи съ формою, представляется то
какъ противорѣчіе поступковъ человѣка съ его убѣжденіями— Чацкій;
то какъ представленіе, себя не тѣмъ, что есть—титулярный совѣт-
никъ Цоприщит (у Гоголя, въ „Запискахъ Сумасшедшаго"), вообра-
жавшій себя Фердипапдомъ VIII, королемъ испанскимъ- то какъ
достолюбезность или смѣшная форма въ-слѣдствіе возпитаніл, при-
вычекъ, субъективной ограниченности, односторонности понятій, стран-
ной наружности, манеръ, при достоинствѣ содержанія,—эта сторона
комическаго есть въ самомъ Тарасѣ Бульбѣ. Вообще пе должно забы-
вать, что элементы трагическаго и комическаго въ поэзіи смѣши-
ваются такъ же, какъ и въ жизни; почему, въ драмахъ Шекспира,
вмѣстѣ съ героями являются шуты, чудаки и люди ограниченные.
Такъ точно и въ комедіи могутъ быть лица благородныя, характеры
глубокіе и сильные. Различіе трагедіи и комедіи пе въ этомъ, а въ
ихъ сущности. Противорѣчіе явленія съ собственною его сущностію,
или идеи съ формою, можетъ быть и въ трагедіи, но тамъ оно есть
уже маточникъ не смѣшнаго и комическаго, а ужаснаго и грандіоз-
наго, если выражается въ героѣ, долженствующемъ осуществить нрав-
ственный законъ. Алеко Пушкина—человѣкъ съ душою глубокою и
сильною, по-крайпей-мѣрѣ, съ огнедышащими страстями и ужасною
волею для свершенія ужаснаго:
52
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
... Нѣть, л не споря,
Отъ правь моихъ по откажусь;
Или хоть мщеньемъ васлаждусь.
О, пѣтъ! когда бъ надъ бездной моря
Нашелъ л спящаго врага.
Кдннусь, и гутъ моя нога
Не пощадила бы злодѣя;
Я въ волпы моря, не блѣднѣя,
И беззащитнаго бъ толкнулъ;
Внезапный ужасъ пробужденья
Свирѣпымъ смѣхомъ упрекнулъ,
И долго мвѣ его паденья
Смѣшенъ и сладокъ былъ бы гулъ.
Но что онъ представляетъ собою, какъ пе противорѣчіе идеи съ
формою? Онъ враждуетъ съ человѣческимъ обществомъ за его пред-
разсудки, противные правамъ природы, за его стѣснительныя условія,
и между-тѣмъ самъ вноситъ ати предразсудки къ бѣднымъ дѣтямъ
природы, яти стѣснительныя условія къ полудикимъ дѣтямъ воль-
ности; однакожъ изъ птого противорѣчія выходитъ не смѣхъ, а убійство
и ужасъ трагическій—торжество нравственнаго закона. Чацкій Гри-
боѣдова представляетъ собою то же противорѣчіе идеи съ формою;
онъ хочетъ исправить общество отъ его глупостей: и чѣмъ же? своими
собственными глупостями, разсуждая съ глупцами и невѣждами о
„высокомъ и прекрасномъ", читая проповѣди и диспутаціп па балахъ,
и всякаго ругая, какъ вырвавшійся изъ сумасшедшаго дома. И его
противорѣчіе смѣшно, потому-что оно—буря вь стаканѣ воды, тогда-
какъ противорѣчіе А.іеко—страшная буря на океанѣ. Герои тра-
гедіи—герои человѣчества, его могущественнѣйшія проявленія; герои
комедіи—люди обыкновенные, хотя бы даже и умные и благородные.
Міръ трагедіи—міръ безконечнаго въ страстяхъ и волѣ человѣка;
міръ комедіи—міръ ограниченности, конечности. Если іи. комедіи,
между дѣйствующими лицами, есть герой человѣчества, онъ играетъ
въ ней обыкновенную роль, такъ-что въ немъ никто не видитъ, а
развѣ только подозрѣваетъ <ю возможности героя человѣчества. Но
какъ-скоро онъ является такимч. героемъ и осуществляетъ своею
судьбою торжество нравственпаго закона, то хотя бы всѣ остальныя
лица бы.пі дураки и смѣшили васъ до слезъ своимъ противорѣчіемъ
съ разумною дѣйствительностію—драматическое произведеніе уже ие
комедія, а трагедія.
Но есть еще нѣчто среднее между трагедіею и комедіею. Можетъ
быть такое произведеніе, которое, но представляя собою трагиче-
ской коллизіи, какъ осуществленія нравственнаго закопа, тѣмъ пе
менѣе выражаетъ собою положительную сторону бытія, явленіе ра-
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
53
зумпой дѣйствительности, жизнь духа. Мы выше сказали, что на
какой бы степени ии явился духъ—его явленіе есть уже дѣйстви-
тельность въ разумномъ и положительномъ смыслѣ этого слова. Какъ
двѣ полярности одной п той же силы, какъ двѣ противоположныя
крайности одной и той же идеи—идеи дѣйствительности, мы предста-
вили,, Тараса Бульбу" и „Ссору Ивана Ивановича съ Иваномъ Никифо-
ровичемъ": теперь мы должны, для уясненія нашей мысли, указать
на третье произведеніе того же поэта—„Старосвѣтскіе Помѣщики".
Вы смѣетесь, читая изображеніе незатѣйливой жизни двухъ милыхъ
оригиналовъ, жизни, которая протекаетъ въ ежеминутномъ „поку-
шиваніи" разныхъ разностей; вы смѣетесь надъ этою простодушною
любовію, скрѣпленною могуществомъ привычки и потомъ превратив-
шеюся въ привычку: но вашъ смѣхъ весело-добродушенъ, и въ немъ
нѣтъ ничего досаднаго, оскорбительнаго: ро васъ поражаетъ род-
ственною горестью смерть доброй Пульхеріи Ивановны, и вы, послѣ,
болѣзненно сочувствуете безотрадной горести стараго младенца, апо-
плексически замершаго душевно и тѣлесно отъ утраты своей няньки,
лелѣявшей его безтребовательпую жизнь и сдѣлавшейся ему необхо-
димою, какъ воздухъ для дыханія, какъ свѣтъ для очей, и вамъ,
наконецъ, тяжело становится при видѣ низпроверженія домашнихъ
пенатовъ хлѣбосольной четы, которое произвелъ глупый племянникъ,
прицѣнявшійся на ярмаркахъ къ оптовымъ цѣнамъ, а покупавшій
только кремешки и огнпвки. Отъ-чего же такъ привязываютъ васъ
къ себѣ эти люди, добродушные, по ограниченные, даже и неподо-
зрѣвающіе, что можетъ существовать сфера жизни, высшая той, въ
которой они живутъ, и которая вся состоитъ въ спаньѣ, или въ иод-
чиваньѣ и кушаніи? Отъ-гого, что это были люди, по своей натурѣ
неспособные ни къ какому злу, до того добрые, что всякаго готовы
были угостить на-смерть, люди, которые до того жили одинъ въ
другомъ, что смерть одного была смертію для другого, смертію, въ
тысячу разъ ужаснѣйшею, нежели прекращеніе бытія: слѣдовательно,
основою ихъ отношеній была любовь, изъ которой вышла привычка,
укрѣплявшая любовь. Эю любовь еще на слишкомъ-низкой ступени
своего проявленія, но вышедшая изъ общаго, родоваго, вовѣки неизся-
кающпго пзточнпка любви. Это уже явленіе духа, хотя еше слабое
и ограниченное, ступень духа, хотя еще и низшая; но уже явленъ-
не призрака, а духа, уже положеніе, а пе отрицаніе жизни;—словомъ,
своего рода разумная дѣйствительность. Мы жалѣемъ, что не можемъ
указать ни на одно произведеніе такого рода въ драматической формѣ;
оно было бы именно такимъ, которое не есть ни трагедія, пи комедія,
но то среднее между ними, о которомъ мы говоримъ. Такого-то рода
произведенія назывались въ-старину „слезными комедіями" и „мѣщан-
54
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ Ы.ЛИНСКАГ0.
сними трагедіями", а потомъ „драмами", Они обыкновенно заклю-
чали въ себѣ трогательное и даже „бѣдственное" произшествіе,
„благополучно окончившееся". Плодовитая досужесть Коцебу въ-осо-
беігиости снабжала ХѴШ вѣкъ этими „драмами", которыя были бы
именно тѣмъ, о чемъ мы говоримъ, еслибъ были художественны. И
въ-самомъ-дѣлѣ, такія среднія между трагедіею и комедіею „драмы\
по своей сущности, удобнѣе31) къ такъ-пазываемой „благополучной раз-
вязкѣ", хотя эта „счастливая развязка" и отнюдь пе составляетъ пи
ихъ сущности, ни ихъ необходимаго условія. Мы выше сказали, что
кровавая развязка не есть непремѣнное условіе даже самой трагедіи;
но трагедія необходимо требуетъ жертвъ—кто бы опи пи были,
добрые или злые, и что бы ими пи были, чрезъ смерть или утрату
надежды на счастіе жизни: ибо только въ борьбѣ можетъ вполнѣ и
торжественно осуществиться торжество нравственнаго закопа, которое
есть высочайшее торжество духа и величайшее явленіе міровой жизни;
почему и трагедія есть высшая сторона, цвѣтъ и торжество драма-
тической поэзіи. Изъ этого ясно видно, что „драма" можетъ изобра-
жать явленіе разумной дѣйствительности на всѣхъ ея ступеняхъ, а
не только па первыхъ, какъ въ приведенныхъ нами въ примѣръ
„Старосвѣтскихъ Помѣщикахъ".Отъ комедіи она существенно разнится
тѣмъ, что представляетъ не отрицательную, а положительную сто-
рону жизни: а отъ трагедіи она существенно разнится тѣмъ, что,
даже и выражая торжество нравственнаго закона, дѣлаетъ это не
чрезъ трагическое столкновеніе, въ самомъ-себѣ неизбѣжно заклю-
чающее условіе жертвъ, и слѣдовательно лишена трагическаго величія
и не досягаетъ до высшихъ міровыхъ сферъ духа. Мы думаемъ, что
въ-слѣдствіи такого умозрительнаго построенія, можно причислить къ
„драмамъ", на-примѣръ, шекспнрова „Венеціанскаго Купца" п пуш-
кинскаго „Анджело", и въ „Кавказскомъ Плѣнникѣ" видѣть, въ эпи-
ческомъ родѣ, соотвѣтственное ей явленіе.
Итакъ, мы нашли три вида драматической поэзіи—трагедію, драму,
и комедію, выводя пхт не по внѣшнимъ признакамъ, а изъ идеи
самой поэзіи. Для большей опредѣленности въ этихъ техническихъ
словахъ, мы должны сказать еще нѣсколько словъ о сбивчивомъ
употребленіи слова „драма". Словомъ „драма" выражаютъ и общее
родовое понятіе произведеній цѣлаго отдѣла поэзіи, такъ-что всякая
пьеса въ драматической формѣ—трагедія ли то, комедія, или даже
водвиль, есть уже драма; потомъ, подъ словомъ же „драма" разу-
мѣютъ высшій ролъ драматической поэзіи—трагедію. Поэтому, пьесы
Шекспира называютъ то драмами, то трагедіями, но въ обоихъ слу-
чаяхъ означая этими словами высшій драматической родъ, то, чтб
Нѣмцы называютъ Тгаиегзріеі. Другіе хотятъ ихъ называть только
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
о 5
„драмами", оставляя названіе „трагедіи4 за греческими произведе-
ніями этого рода, и желая еловомъ „драма4 отличить христіанскую
трагедію—герой которой есть субъективная личность внутренняго п
самодѣльнаго человѣка—отъ языческой трагедіи, герой которой народъ,
въ лицѣ царей и героевъ, какъ представителей народа, какъ объек-
тивныхъ личностей, и потомъ, какъ трагедіи въ маскѣ и на котурнѣ,
и съ хоромъ — органомъ таинственнаго и незримо-присутствую-
щаго героя—колоссальнаго призрака судьбы. Нѣкоторые хотятъ при-
своить названіе „трагедіи4 особенному роду произведеній новѣйшаго
искусства, ведущаго свое начало оть „мистерій4 среднихъ вѣковъ,—
драмамъ лирическимъ, каковы суть: „Фаустъ" Гёте, герой которой
есть цѣлое человѣчество въ лицѣ одного человѣка, и „Орлеанская
Дѣва4 Шиллера, герой которой есть цѣлый народъ, таинственно-
спасаемый высшими силами въ лицѣ чудной дѣвы, которой имя и
явленіе необъяснимо утверждено исторіей. Намъ кажется, что каждое
изъ этихъ мнѣній имѣетъ свое основаніе, и наша цѣль была пе ука-
зать иа справедливѣйшее, но дать знать о существованіи всѣхъ. Кто
пойметъ идею этихъ мнѣній, для того не- будетъ казаться сбивчи-
вымъ различное употребленіе слова „драма4.
Трагедія или комедія, какъ и всякое художественное произве-
деніе, должна представлять собою особый, замкнутый въ самомъ-себѣ
міръ, т.-е. должна имѣть единство дѣйствія, выходящее пе изъ внѣшней
формы, но изъ идеи, лежащей въ ея основаніи. Опа не допускаетъ
въ себя ни чуждыхъ своей идеѣ элементовъ, ни внѣшнихъ толчковъ,
которые бы помогали ходу дѣйствія, по развивается «ліялксн/яно, т.-е.
изнутри самой-себя, какъ дерево развивается изъ зерна. Поэтому,
всякая пьеса въ драматической формѣ, вполнѣ выражающая и вполнѣ
исчерпывающая свою идею, цѣлая и оконченная въ художествен-
номъ значеніи, т.-е. представляющая собою отдѣльный и замкнутый
иь самомъ-г.ебѣ міръ, есть или трагедія, или комедія, смотря по
сущности ея содержанія, по ниско.гько пе смотря на ея объемъ и
величину, хотя бы она простиралась не далѣе пяти страницъ. Такъ,
на-пр., пьесы Пушкина: „Моцартъ и Сальери4, „Скупой Рыцарь4,
„Русалка4, „Борисъ Годуновъ4 и „Каменный Гость4—суть трагедіи
во всемъ смыслѣ этого слова, какъ выражающія, въ драматической
формѣ, идею торжества нравственнаго закона, и представляющія,
каждая въ отдѣльности, совершенно-особый и замкнутый въ самомъ-
себѣ міръ.
Теперь посмотримъ, какимъ-образомъ комедія можетъ предста-
влять собою особый замкнутый въ самомъ-себѣ міръ; для чего бро-
симъ бѣглый взглядъ па высоко-художественное произведеніе въ
этомъ родѣ,—на комедію Гоголя „Ревизоръ4.
56
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БМИНСШГО.
Вь основаніи „Ревизора" лежитъ та же идеи, что и въ „Ссорѣ
Ивана Ивановича съ Иваномъ Никифоровичемъ": въ томъ и другомъ
произведеніи поэтъ выразилъ идею отрицанія жизни, идею призрач-
ности, получившую, подъ его художническимъ рѣзцомъ, спою объ-
ективную дѣйствительность. Разница между ими не въ основной идеѣ,
а въ моментахъ жизни, схваченныхъ центомъ, въ индивидуально-
стяхъ и положеніяхъ дѣйствувіщихъ лицъ. Во второмъ произведе-
ніи мы видамъ пустоту, лишенную всякой дѣятельности; въ „Реви-
зорѣ" пустоту, наполненную дѣятельностію мелкихъ страстей и мел-
каго эгоизма. Чтобы произведенія его были художественны, т. е.
представляли собою особый, замкнутый вь самомъ-себѣ міръ, онъ
взялъ изъ жизни своихъ героевъ тапои моментъ, въ исторомъ сосредо-
точивалась вся цѣлостность ихъ жизни, ея значенія, сущность, идея,
начало и конецъ: въ первомъ—ссору двухъ пріятелей, ви второмъ—
ожиданіе и пріемъ ревизора. Все чуждое втой ссорѣ и атому ожида-
нію и пріему ревизора пе могло войдти въ повѣсть и комедію, и та
и другая начаты съ начала и кончены въ концѣ: мамъ не нужно
знать подробности дѣтства обоихъ друзей-враговъ, пи того, что было
съ пими послѣ, какъ ихъ видѣлъ поэтъ: мы знаемъ это изъ повѣсти,
цотому-что знаемъ этихъ героевъ съ головы до ногъ, знаемъ всю
сущность ихъ жизни, вполнѣ изчерпанную поэтомъ въ описаніи ихъ
ссоры. Такъ точно, па что намъ знать подробности жизни городни-
чаго до начала комедіи? Ясно и безъ того, что онъ въ дѣтствѣ былъ
ученъ на мѣдныя деньги, игралъ въ бабки, бѣгалъ по улицамъ, и
какъ сталь входитъ въ разумъ, то получилъ отъ отца уроки въ житей-
ской мудрости, т. е. въ искусствѣ наіріъвапіъ руки и хоронитъ концы
въ воду. ЛипгеппыП въ юности всякаго религіознаго, нравственнаго
и общественнаго образованія, онъ получилъ въ наслѣдство отъ отца
и отъ окружающаго его міра слѣдующее правило вѣры п жизни: въ
жизни пало быть счастливымъ, а для этого нужны деньги и чины,
а для пріобрѣтенія ихъ взяточничество, казнокрадство, низкопоклон-
ничество и подличанье передъ властями, знатностію и богатствомъ,
ломанье п скотская грубость передъ низшими себя. Простая фило-
софія! Но замѣтьте, что въ немъ это пе развратъ, а его нравствен-
ное развитіе, его высшее понятіе о своихъ объективныхъ обязанно-
стяхъ: опъ мужъ, слѣдовательно обязанъ прилично содержать жепу;
онъ отецъ, слѣдовательно долженъ дать хорошее приданое за дочерью,
чтобы доставить ей хорошую партію и, тѣмъ устроивъ ея благосо-
стояніе, выполнить священный долгъ отла. Онъ знаетъ что средства
его для достиженія этой цѣли грѣшны передъ Богомъ, по опъ знаетъ
это отвлеченно, головою, а не сердцемъ, и онъ оправдываетъ себя
простымъ правиломъ всѣхъ пошлыхъ людей: „не я первый, не я
ГРИБОѢДОВЪ ГОРЕ ОТЪ УМА.
57
послѣдній, всѣ такъ дѣлаютъ". Это практическое правило жизни такъ
глубоко вкоренено въ немъ, что обратилось въ правило нравствен-
ности; опъ почелъ би себя выскочкою, самолюбивымъ гордецомъ, если
бы, хоть позабывшись, повелъ себя честно въ-продолженіе недѣли.
Да оно и страшно быть „выскочкою": всѣ пальцы уставятся на васъ,
псѣ голоса подымутся противъ васъ; нужна большая сила души и
глубокіе корни нравственности, чтобъ бороться съ общественнымъ
мнѣніемъ. И не Сквозники-Дмухановскіе увлекаются могучимъ водо-
воротомъ этой магической фразы „всѣ такъ дѣлаютъ" и, какъ Молоху,
приносятъ ей въ жертву и таланты, и силы души, и внѣшнее благо-
состояніе. Пашъ городничій былъ не изъ бойкихъ отъ природы, и
потому „всѣ такъ дѣлаютъ" было ели га комъ-достаточнымъ аргумен-
томъ для успокоенія его мозолистой совѣсти; къ этому аргументу
присоединился другой, еще сильнѣйшій для грубой и низкой души’
„жена, дѣти, казеннаго жалованья не стаетъ на чай и сахаръ". Вотъ
вамъ и весь Сквозпикъ-Дмухапнвскій до начала комедіи. Чтб касается
до формъ, въ какнхь онъ выражался и проявлялся до того, онѣ все
тѣ же, все его же. какъ и во время комедіи. Также нетрудно понять,
что съ нимъ было и по окончаніи комедіи, какъ онь дожилъ спой
вѣкъ. Художественная обрисовка характера въ томъ и состоитъ, что
если онъ данъ вамъ поэтомъ въ извѣстный моментъ своей жизни,
вы уже сами можете разсказать всю его жизнь и до и послѣ этого
момента. Конецъ „Ревизора" сдѣланъ поэтомъ опять непроизвольно,
но въ-слѣдствіо самой разумной необходимости: опъ хотѣлъ показать
намъ Сквозника-Дмухановскаго всего, какъ опъ есть, и мы видѣли
его всего, какъ опъ есть. Но тутъ скрывается еще другая, не менѣе
важная и глубокая причина, выходящая изъ сущности пьесы. Въ
комедіи, какъ выраженіи случайностей, все должно выходить изъ
идеи случайностей и призраковъ, и только чрезъ это получать свою
необходимость: почтенный нашъ городничій жилъ и вращался въ
мірѣ призраковъ, по какъ у него необходимо были свои понятія о
дѣйствительности, хотя и отвлеченныя, и сверхъ-того самый осно-
вательный страхъ дѣйствительности, извѣстной подъ именемъ уголов-
наго суда, то и должно было выйдти комическое столкновеніе, какъ
сшибка естественнаго влеченія сердца къ воровству и плутнямъ съ
страхомъ наказанія за воровство и плутни страхомъ, который уве-
личивался еще и нѣкоторымъ безпокойствомъ совѣсти. У страха глаза
велики, говоритъ мудрая русская пословица: удивительно ли, что
глупый мальчишка, промотавшійся въ дорогѣ трактирный депди,
былъ принятъ городничимъ за ревизора? Глубокая идея! Не грозная
дѣйствительность, а призракъ, фантомъ, или, лучше сказать, тѣнь
отъ страха виновной совѣсти, должны были наказать человѣка при-
58
ПО.ПЮК СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
араковъ. Городничій Гоголя — не каррикатура, не комическій фарсъ,
пе преувеличенная дѣйствительность, и въ то же время нисколько
пе дуракъ, но, по-свбему, очень и очень-умный человѣкъ, который
въ своей сферѣ очепь-дѣйствителепъ, умѣетъ ловко взяться за дѣло—
/своровать и КОПЦЫ въ воду схоронить, подсунуть взятку и задобрить
> опаснаго ему человѣка. Его приступы къ Хлестакову во второмъ
актѣ. — образецъ подъяческой дипломатіи. Итакъ, конецъ комедіи
долженъ совершиться тамъ, гдѣ городничій узнаётъ, что онъ былъ
наказанъ призракомъ, и что ему еще предстоитъ наказаніе со сто-
роны дѣйствительности, или, по-крайией-мѣрѣ, новыя хлопоты и
убытки, чтобы увернуться онъ наказанія со стороны дѣйствительно-
сти. И потому приходъ жандарма съ извѣстіемъ о пріѣздѣ истиннаго
ревизора прекрасно оканчиваетъ пьесу и сообщаетъ ей всю полноту
и всю самостоятельность особаго, замкнутаго въ самомъ-себѣ міра.
Въ художественномъ произведеніи нѣтъ ничего произвольнаго и
случайнаго, но все необходимо и логически вытекаетъ, изъ его идеи.
Каждое лицо въ немъ, способствуя развитію главной идеи, въ то же
время есть и само-себѣ цѣль, живетъ своего особною жизнію. Далѣе
мы изъ „Ревизора4 разовьемъ подробно эту идею, а пока замѣтимъ
мимоходомъ, что въ-слѣдствіе этого взгляда па искусство, Мольеръ—
такой же художникъ, какъ гомеровъ Тирсисъ — красавецъ, и гакъ
же похожъ па Шекспира, какъ титулярный совѣтникъ Поприщинъ
на Фердинанда ѴШ, короля испанскагоза). Конечно, Французы правы,
что ставятъ Мольера выше Корнеля и Расина: онъ дѣйствительно
былъ человѣкъ съ большимъ талантомъ, съ неизтощммою живостію
и остротою французскаго ума; онъ изтощилъ все богатство разговор-
наго французскаго языка, возпользовался всею его граціозною игриво-
стію для выраженія смѣшныхъ противорѣчій; опъ подмѣтилъ и вѣрно
схватилъ многія черты своего времени. Но онъ великъ въ частно-
стяхъ а пе въ цѣломъ; но его дѣйствующія .типа не дѣйствительныя
существа, а каррикатуры, такъ же какъ его произведенія — сатиры,
а не комедіи, такъ же какъ самъ онъ поитъ мѣстами, а не худож-
никъ, который потому художникъ, что творитъ цѣлое, стройное зда-
ніе, выросшее изъ одной идеи. На-примѣръ, въ его „Скупомъ4, Гарпа-
гонъ конечно хорошъ, какъ мастерски-написанная каррикатура, но
всѣ другія лица—резонёры, ходячія сентенціи о томъ, что скупость
есть порокъ; ни одпо изъ нихъ не живетъ своею жизнію и для самого-
себя, но всѣ придуманы, чтобы лучше оттѣнить собою героя сріазі-
комедіи. То же и въ „Тартюфѣ": всѣ лица присочинены для глав-
наго, и самъ Тартюфъ такъ нехитеръ, что могъ обмануть только
одного человѣка, и то потому-что этотъ одинъ — пошлый дуракъ.
Завязка и развязка мнимыхъ комедій Мольера никогда не выходитъ
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
59
изъ основной идеи и взаимныхъ отношеній дѣйствующихъ лицъ, но
всегда, придумывается, какъ рама для картины, пе создается, какъ
необходимая форма. Это отъ-того, что у него никогда не было идеи,
и поевія для него никогда не была сама себѣ цѣль, но средство
направлять общество осмѣяніемъ пороковъ. Какой это художникъ!... ”).
Многіе находятъ страшною натяжкою и фарсомъ ошибку городни-
чаго, принявшаго Хлестакова за ревизора, тѣмъ болѣе, что городни-
чій человѣкъ, по-своему, очень-умпый, т. е. плутъ перваго разряда.
Странное мнѣніе, или, лучше сказать, странная слѣпота, педопу-
скающая видѣть очевидность! Причина этого заключается въ томъ,
что у каждаго человѣка есть два зрѣнія — физическое, которому
доступна только внѣшняя очевидность, и духовное, проникающее
внутреннюю очевидность, какъ необходимость, вытекающую изъ сущ-
ности идеи. Вотъ, когда у человѣка есть только физическое зрѣніе,
а онъ смотритъ имъ на внутреннюю очевидность, то и естественно,
что ошибка городничаго ему кажется натяжкою и фарсомъ Пред-
ставьте себѣ воришку-чиновника такого, какимъ вы знаете почтен-
наго Сквозника-Дмухаповскаго: ому видѣлись во снѣ двѣ какія-то
необыкновенныя крысы, какихъ онъ никогда не видывалъ — черныя,
неестественной ве.іичины—пришли, понюхали и т>ш.іи прочь. Важ-
ность атого сна для послѣдующихъ событій была уже кѣмъ-то очень
вѣрно замѣчена Въ-самомъ-дѣлѣ, обратите на него все ваше вни-
маніе: имъ открывается цѣпь призраковъ, составляющихъ дѣйстви-
тельность комедіи. Для человѣка съ такимъ образованіемъ, какъ нашъ
городничій, сны—мистическая сторона жизни, и чѣмъ они несвязнѣе-
и безсмысленнѣе, тѣмъ для него имѣютъ большее и таинственнѣйшее
значеніе. Еслибы, послѣ этого сна, ничего важнаго не случилось, онъ
могъ бы и забыть его; но, какъ нарочно, на другой день онъ полу-
чаетъ отъ пріятеля увѣдомленіе, что „отправился инкогнито изъ
Петербурга чиновникъ съ секретнымъ предписаніемъ обревизовать
въ губерніи все относящееся по части гражданскаго управленія".
Сонъ въ руку! Суевѣріе еще болѣе запугиваетъ и безъ того запу-
ганную совѣсть: совѣсть усиливаетъ суевѣріе. Обратите Особенное
вниманіе на слова „инкогнито" и „съ секретнымъ предписаніемъ".
Петербургъ есть таинственная страна для нашего городничаго, міръ
фантастическій, котораго формъ опъ не можетъ и не умѣетъ себѣ
представить. Нововведенія въ юридической сферѣ, грозящія уголов-
нымъ судомъ и ссылкою за взяточничество и казнокрадство, еще
болѣе усугубляютъ для пего фантастическую сторону Петербурга.
Онъ уже допытывается у своего воображенія, кйкъ пріѣдетъ ревм-
- зори, чѣмъ онъ прикинется и какія пули будетъ онъ отливать, чтобы
’) Смотри „Литературныя Прибавленіи къ Пваалиду11 1Я39. № 8, Т. И. “).
60
ПОЛНОЕ СОБѴАНІВ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
развѣдать правду. Слѣдуютъ толки у честной компаніи объ этомъ
предметѣ. Судья-собачникъ, который беретъ взятки борзыми щен-
ками, и потому не боится суда, который па своемъ вѣку прочелъ
пять или шесть книгъ, и потому нѣсколько вольнодуменъ, находитъ
причину присылки ревизора, достойною своего глубокомыслія и начи-
тапности, говоря, что „Россія хочетъ вести войну, и потому мини-
стсрія нарочно отправляетъ чиновника, чтобъ узнать, нѣтъ ли гдѣ
измѣны"1. Городничій понялъ нелѣпость этого предположенія и отвѣ-
чаетъ: .Гдѣ нашему уѣздному городишкѣ? Еслибъ опъ былъ погра-
ничнымъ, еще бы какъ-нибудь возможно предположить, а то стоитъ
чортъ знаетъ гдѣ—въ глуши... Отсюда хоть три года скачи, пи до
какого государства не доѣдешь11. За снмъ онъ даетъ совѣтъ своимъ
сослуживцамъ быть поосторожнѣе и быть готовыми къ пріѣзду реви-
зора; вооружается противъ мысли о грѣшкахъ, т. е. взяткахъ, говоря,
что „нѣтъ человѣка, который бы не имѣлъ за собою какихъ-нибудь
грѣховъ", что „это уже такъ самимъ Богомъ устроено" и что „ео.і-
теріанцы напрасно противъ этого говорятъ"; слѣдуетъ маленькая
перебранка съ судьею о значеніи взятокъ; продолженіе совѣтовъ;
ропотъ противъ проклятаго инкогнито. „Вдругъ заглянетъ: а! вы здѣсь,
голубчики! /1 кто, скажетъ, здѣсь судья? — Тяпкинъ-Ляпкинъ. А
пот,ать сюда Тяпкипа-Ляпкипа! А кто попечитель богоугодныхъ заве-
деній? — Земляника.—А подать сюда Землянику! Вотъ что худо!".,.
Въ-самомъ-дѣлѣ, худо! Входитъ наивный почтмейстеръ, который
любитъ разпечатывать чужія письма, въ надеждѣ найдти въ нихъ
„разные этакіе иасажи. назидательные даже... лучше, нежели въ
„Московскихъ Вѣдомостяхъ". Городничій даетъ ему плутовскіе совѣты
„немножко разпечатывать и прочитывать всякое письмо, чтобы узнать—
не содержится ли въ немъ какого-нибудь донесенія, «л« просто пере-
писки*. Какая глубина въ изображеніи! Вы думаете, что фраза „или
просто переписки" безсмыслица, или фарсъ со стороны поэта: нѣтъ,
это неумѣніе городничаго выражаться, какъ скоро онъ хоть немного
выходитъ изъ родныхъ сферъ своей жизни. И таковъ языкъ всѣхъ
дѣйствующихъ лицъ въ комедіи! Наивный почтмейстеръ, не пони-
мая, въ чемъ дѣло, говоритъ, что онь и такъ это дѣлаетъ. „Я радъ,
что вы это дѣлаете" отвѣчаетъ плутъ-городничіі^проетяку-почтмей-
стеру: „это въ жизни хорошо", и видя, что съ нимъ обиняками не-
много возьмешь, напрямки проситъ его—всякое извѣстіе доставлять
къ нему, а жалобу или донесеніе просто задерживать. Судья пот-
чуетъ его собаченкою, но онъ отвѣчаетъ, что ему теперь не до собакъ
и зайцевъ: „У меня въ ушахъ только и слышно, что инкогнито про-
клятое; такъ и ожидаешь, что вдругъ отворятся двери и войдетъ.
И въ-самомъ-дѣлѣ, двери отворяются съ шумомъ и вбѣгаютъ
ГРПБОЪЛОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА
01
Петры Ивановичи Бобчипскій и Добчинекій. Это городскіе шуты,
уѣздные сплетники; ихъ всѣ знаютъ, какъ дураковъ, и обходятся съ
ними или съ видомъ презрѣнія, или съ видомъ покровительства. Они
безсознательно это чувствуютъ, и потому изо всей мочи передъ
всѣми подличаютъ, и, чтобы только ихъ терпѣли, какъ собакъ и
кошекъ въ комнатѣ, всѣмъ подслуживаются новостями и сплетнями,
составляющими субъективную, объективную и абсолютную жизнь
уѣздныхъ городковъ. Вообще съ ними обращаются безъ чиновъ, какъ
съ собаками и кошками: надоѣдятъ—выгоняютъ. Ихъ дни прохо-
дятъ въ шатаньи и собираніи новостей и сплетней. Обогатясь по-
добною находкой, опп вдругъ вырастаютъ сознаніемъ своей важно-
сти, и уже бѣгутъ къ знакомымъ смѣло, въ увѣренности хорошаго
пріема. „Чрезвычайное произшествіе!" кричитъ Бобчинскій. „Неожи-
данное извѣстіе!" в->зклицаетъ Добчинекій, вбѣгая въ кощнату город-
ничаго, гдѣ всѣ настроены на одинъ ладъ, а особенно самъ город-
ничій весь сосредоточенъ на ійёе Гіхе. „Что такое?*—Приходимъ въ
гостинницу—возклицаетъ Добчинекій. Приходимъ въ гостинницу —
перебиваетъ его Бобчипскій. Начинается разсказъ самый обстоятель-
ный, самый подробный, отъ начала до конца: зачѣмъ пошли въ
гостинницу, гдѣ, какъ, когда, при какихъ обстоятельствахъ, сло-
вомъ, по всѣмъ правиламъ топиковъ или общихъ мѣстъ старинныхъ
реторикъ. Чудаки поребиваютъ другъ-друга; каждому хочется на-
сладиться своею важностію, быть центромъ общаго вниманія, а
вмѣстѣ и занять себя, наполнить свою пустоту пустымъ содержа-
ніемъ. Забавнѣе всего то, что имъ самимъ хочется какъ-можно-
скорѣе добраться до эффектнаго конца, а между-тѣмъ и хочется
продолжить свое торжество и разсказать все сначала и подробнѣе.
Бобчипскій овладѣваетъ разсказомъ, говоря, что у Добчипекаго „и
зубъ со свистомъ и слога такого нѣту", и Добчинскому осталось
только помогать жестами разсказу счастливаго Бобчппскаго, изрѣдка
обѣгать его нѣкоторыми фразами, которыя тотъ снова перехваты-
ваетъ и продолжаетъ свой разсказъ. Наконецъ дошли до „молодаго
человѣка недурной наружности въ партикулярномъ платьѣ". Пред-
ставьте себѣ, какое впечатлѣніе долженъ былъ произвести этотъ
„молодой человѣкъ недурной наружности, въ партикулярномъ платьѣ"
па воображеніе городничахо, уже и безъ того настроенное ожида-
ніемъ проклятаго „инкогнито"! И вотъ, наконецъ, Бобчипскій пере-
даетъ донесеніе трактирщика Власа: „Молодой человѣкъ, чнповникъ,
ѣдущій изъ Петербурга — Иванъ Александровичъ Хлестаковъ, а
ѣдетъ въ Саратовскую Губернію, и что чрезвычайно странно себя
аттестуетъ: больше по.іуторы недѣли живетъ, дальше, не ѣдетъ,
забираетъ все па счетъ и денегъ хоть-бы копѣйку заплатилъ”. Слѣ-
62
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЬѢ.ІИНСКАГО.
дуетъ остроумная смѣтка проницательнаго Бобчинскаго: „Съ какой
стати сидѣть ему здѣсь, когда дорога лежитъ Богъ знаетъ куда —
въ Саратовскую Губернію? Это вѣрно не кто другой, какъ самый
тотъ чиновникъ1'. Не естественъ ли послѣ этого ужасъ городни-
чаго?
Городничій. ЧтЬ вы говорте? не можетъ быть! Да пѣтъ, это вамъ такъ
показалось. Это кто-ппбудь другой.
Бовчппскій. Помилуйте, какъ не опъі И денегъ не платитъ, и не ѣдетъ—
кому-же быть, какъ не ему? И съ какой стати жилъ ба онъ здѣсь, когда
ему прописана подорожная въ Саратовъ?
Понимаете ли вы хотя въ возможности эту чудную логику, эти
резоны, эти доводы? пи какихъ законахъ разума основаны они? Вотъ
онъ—вотъ источникъ комическаго и смѣшнаго! Видите ли вы, какая
драма, какое столкновеніе противоположныхъ интересовъ, прокзте-
кающихъ изъ характеровъ дѣйствующихъ лицъ и ихъ взаимныхъ
отношеній, выразилось въ этихъ двухъ монологахъ! Городничій уже
вѣритъ страшному извѣстію, и какъ утопающій хватается за соло-
менку, такъ онъ пустымъ вопросомъ хочетъ какъ-бы отдалить на
время сознаніе горькой истины, чтобы дать себѣ время опомниться;
Бобчипскій, напротивъ, всѣми силами старается поддержать и вь
другихъ и въ самомъ-себѣ увѣренность въ справедливости извѣстія,
которое вдругъ придало ему такую важность. Да, въ этой комедіи
нѣтъ ни одного слова, строгой и непреложной необходимости кото-
раго нельзя бъ было доказать изъ самой сущности идеи и дѣйстви-
тельности характеровъ. Но вотъ Бобчипскій, по тѣмъ же причи-
намъ, какъ и его достойный другъ, и съ такою же основательностію
и очевидностію, подаетъ голосъ о несомнѣнности факта:
Опъ, онъ!... еп-Богу опъ!... Я ставлю Богъ знаетъ что... Такой наблюда-
тельный: все обсмотрѣлъ п по угламъ вездѣ, и даже заглянулъ вь тарелки
напш полюбопытствовать, чтб ѣдимъ. Такой осмотрительный, что Боже со-
храни...
Послѣ такого довода нѣтъ больше сомнѣнія! Такой наблюдатель-
ный, что даже въ тарелки заглядывалъ! Боже мой, да если бы въ эту
минуту бѣдному городничему сказали о наблюдательности его ку-
чера, опъ принялъ бы его за ревизора, отличительнымъ признакомъ
котораго, въ его изпуганпомъ воображеніи, непремѣнно должна быть
наблюдател ъностъ...
Видите ли, съ какимъ искусствомъ поэтъ умѣлъ завязать эту
драматическую интригу въ душѣ человѣка, съ какою поразительною
чевидпостію умѣлъ онъ представить необходимость пибки город-
ничаго? Если и теперь не видите—перечтите комедія», или, что
еще лучше—посмотрите ее на сценѣ; если и тутъ не увидите—такъ
это ужо вина вашего зрѣнія, а мы не беремъ на себя трудной обязан-
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
63
пости научить слѣпаго безошибочно судить о цвѣтахъ. Если нужны
еще доказательства, не изъ сущности идеи произведенія почерпну-
тыя, а внѣшнія, практическія, разсудочныя и резонёрскія, безъ ко-
торыхъ многіе люди ничего не понимаютъ, замѣтимъ имъ, что по-
добные случаи часто бываютъ въ жизни: сосредоточьтесь на идеѣ,
отъ которой зависитъ ваша участь,—вы начнете говорить о ней съ
первымъ встрѣчнымъ на улицѣ, принявъ его за своего пріятеля, къ
которому вы шли говорить о ней. По-крайпей-мѣрѣ, это очень-воз-
можно.
Пропускаемъ остальную половину перваго акта—отчаяніе город-
ничаго при мысли, что ревизоръ въ полторы недѣли могъ узнать о
невинно-высѣченной имъ унтеръ-офицерской женѣ, о покражѣ у аре-
стантовъ провизіи, о нечистотѣ на улицахъ; его радость при мысли,
что ревизоръ—молодой человѣкъ', его распоряженія; сцеру съ квар-
тальными; просьбу Добчмнскаго взять его съ собою, или хоть позво-
лить „бѣжать за дрожками пѣтушкомъ, пѣтушкомъ **, чтобы только
посмотрѣть въ щелочку „такъ, знаете, изъ дверей только увидѣть
какъ тамъ онъ.. больше сущность и поступки его, а я ничего**;
замѣчаніе городничаго квартальному, что онъ „не по чину беретъ11;
сцену съ частнымъ приставомъ, донесшимъ о квартальномъ Держи-
мордѣ, который поѣхалъ, по случаю драки, для порядка, и воро-
тился пьянъ: дальнѣйшія распоряженія городничаго; его животные
переходы отъ разкаянія къ ругательствамъ на купцовъ, недогадав-
шихсл подарить ему новой шпаги, хотя и видѣли, что старая уже
не годится: его обѣщаніе поставить такую свѣчу, какой никто еще
не ставилъ, и угрозу „на каждаго бестію-клпна наложить по три пуда
воска.1*. когда бѣда минетъ; сцену Липы Андреевны, разспрашиваю-
щей мужа за дверью о томъ, съ усами ли ревизоръ и съ какими
усами: брань ея на дочь, которая своею кокетливостію при туалетѣ
лишила ее возможности поскорѣе разузнать о ревизорѣ; эту пики-
ровку съ дочерью, въ которой поблеклая кокетка уѣзднаго города
представляется какъ-бы видящею въ молодой дочери свою сопер-
ницу: скажемъ коротко, что во всемъ этомъ, какъ и въ предшество-
вавшемъ, поэтъ остался вѣренъ своей идеѣ, пе измѣнилъ ей ни сло-
вомъ, ни чертою; что все это больше, нежели портретъ или зеркало
дѣйствительности, по болѣе походитъ на дѣйствительность, нежели
дѣйствительность походитъ сама на себя, ибо все это—художествен-
ная дѣйствительность, замыкающая въ себѣ всѣ частныя явленія
подобной дѣйствительности...
Передъ нами Осипъ—герой лакейской природы, представитель
цѣлаго ряда безчисленныхъ явленій, изъ которыхъ онъ ни па одно
не похожъ, какъ двѣ капли воды, но изъ которыхъ каждое похоже
61
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
на него кикъ двѣ капли поды. Ьъ своемъ большомъ монологѣ, гдѣ,
между-прочимъ, читаетъ опъ нравоученіе самому-себѣ для своего
барина, опъ высказываетъ всего себя, свои отношенія къ барину п
наконецъ самого барина. Вы видптѳ деревенскаго слугу, который
пожилъ въ Петербургѣ, постигъ достоинство столичной жизни и
іалантереинаго обращенія^ но, по пословицѣ, „сколько волка ни корми,
опъ все въ лѣсъ глядитъ", предпочитаетъ мирную деревенскую жизнь
треволненіямъ столицы, въ которой худо безъ денегъ, иной разъ
славно наѣшься, а въ другой чуть не лопнешь съ голода. Въ
истинно-художественномъ произведеніи всегда видно, какъ взаимныя
отношенія персонажей дѣйствуютъ на самый ихъ характеръ, и по-
тому вамъ тотчасъ станетъ ясно, что Осипъ грубіянъ столько же
по натурѣ, сколько и по презрѣнію къ своему барину, котораго глу-
пость онъ понимаетъ по-своему, Этотъ баринъ одинъ изъ тѣхъ лю-
дей, которыхъ въ канцеляріяхъ называютъ пустѣйшими. Онъ франтъ
и іцнголь, потому-что дуракъ п столичный житель: глупцы скорѣе
всего перенимаютъ внѣшнія стороны высшей ихъ жизни, Отецъ со-
держитъ его прилично, но онъ мотаетъ батюшкины денежки, чтобы
наполнить свою пустоту, занять свою праздность н удовлетво-
рить мелкому тщеславію, а потомъ спускаетъ платье на рынкѣ,
до новой присылай денегъ. „Онъ дѣйствуетъ и говоритъ безъ вся-
каго соображенія; пе въ состояніи остановить постояннаго вниманія
на какой-нибудь мысли; рѣчь его отрывиста, и слова вылетаютъ со-
вершенио-пеожидппно". Онъ слышалъ, что есть на свѣтѣ вещь, ко-
торая называется литературою, и въ его пустой головѣ въ безпо-
рядкѣ улеглись имена сочиненій и названіе журналовъ и сочините-
лей: Брамбеусъ и Смирдинъ, „Библіотека для Чтенія'1, и „Сги-
бика", „Юрій Милославскій'’ и „Фене.тла". Опъ денди не по одному
модпому платью, но и по манерамъ, денди трактирный, одна пзъ
тѣхъ фигуръ, которыя красуются на вывѣскахъ московскихъ трак-
тировъ, цирюленъ и портныхъ. Въ Пензѣ его пбъвгра.гь на-чистую
пѣхотный капитанъ: онъ за это досадуетъ на случай и песчастіе, по
не на капитана, къ которому опъ благоговѣетъ, какъ дилеттаптъ
къ художнику, потому-что, „что пи говори, а удивительно бестія
штосы срѣзываетъ: всего какихъ-нибудь четверть часа посидѣлъ и
все обобралъ—славно играетъ!" Великое достоинство въ его гла-
захъ!
Посмотрите, какъ робко и какими косвенными вопросами хочетъ
онъ узнать отъ Осипа, есть ли у нихъ табакъ: о, онт> боится его
нравоученій и его грубости! Посмотрите, какъ онъ подличаетъ пе-
редъ трактирнымъ прислужникомъ, справляясь о его здоровьи и о
числѣ пріѣзжающихъ въ ихъ трактиръ, и какъ ловко проситъ его
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЬ ОТЪ УМА.
65
поторопиться принести ему обѣдать! Какая сцена, какія положенія,
какой языкъ!
Хлест. А соуса почему пѣтъ?
Слуга. Соуса нѣть.
Хлест. Оть-чего же пѣгъ! я видѣлъ саль, проходя мимо кухни, какъ го-
товилась рыба и котлеты.
Слуга. Да это, можетъ-быть, для тѣхъ, которые иочпще-съ.
Хлест. Ахъ ты дуракъ!
Слуга. Да-съ.
Хлест. Поросенокъ ты скверный?... Какъ же они ѣдятъ, а л не ѣмъ?
Оть-чего же я, чортъ мепя возьми, не могу также? Развѣ они пе такіе же
проѣзжающіе, какъ и я?
Слуга. Да ужь извѣстно, что не такіе.
Хлест. Какіе же?
Слуга. Обнаковепво какіе! опп ужь нввѣстно: они деньги платятъ.
Гдѣ подсмотрѣлъ, гдѣ подслушалъ поятъ ати сцены и этотъ
языкъ? И почему только одинъ оиъ такъ подсмотрѣлъ и такъ под-
слушалъ? Можетъ-быть, потому-что онъ подсматривалъ и подслу-
шивалъ какъ п всѣ, то-есть, не подсматривая и пе. подслушивая,
да въ фантазіи-то его это отразилось не такъ, какъ у всѣхъ. А вѣдь
и эти всѣ—тоже поэты и художники, и какъ блпны пекутъ и тра-
гедіи. и драмы, и оперы, и комедіи, и подвили..
Входитъ Осипъ и говоритъ барину, что ,,тамъ чего-то пріѣхалъ
городничій, освѣдомляется и спрашиваетъ о васъ": новое комическое
столкновеніе! У Хлестакова воображеніе настроено на мысли о жа-
лобахъ трактирщика, о тюрьмѣ... Опъ изпугался тюрьмы, но утѣ-
шился мыслію, что если поведутъ его туда благороднымъ образомъ,
то ничего; но мысль о двухъ купеческихъ дочеряхъ и офицерахъ,
которыхъ онъ видѣлъ ня улицѣ, снова приводить его въ отчаяніе...
Можете представить, въ какой настроенности его воображенія вхо-
дитъ къ нему городничій... Въ высшей степени комическое поло-
женіе!... Но мы пропускаемъ эту превозходную спецу—она говоритъ
сама-за-себя, а для кого она нѣма, тѣмъ немного помогутъ няіпи
толкованія. Скажемъ только, что въ этой сценѣ городничій является
во всемъ своемъ блескѣ: съ одной стороны, какъ чуждый фантасти-
ческому для него понятію петербуржѵкаго чиновника и весь сосре-
доточенный па мысли о „проклятомъ инкогнито", онь всѣ глупости
Хлестакова принимаетъ за тонкія штуки, а съ другой, преловко и
прехитро выкидываетъ свои тонкія штуки и улаживаетъ дѣло.
Третье дѣйствіе, а Анна Андреевна все еще у окпа съ своею
дочерью — въ высшей степени комическая черта! Тутъ не одно
праздное .побопытство пустой женщины- ревизоръ молодъ, а опа
кокетка, если не больше... Дочь говоритъ, что кто-то идетъ — мать
сердится: „Гдѣ идетъ? у тебя вѣчно какія-нибудь фантазіи; ну да.
В. ВМЯПСКІЙ. Т. V. б
66 ПОЛНОЕ СОБРАНІЯ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
идетъ*. Потомъ вопросъ, кто идетъ: дочь говоритъ, что это Добчин-
скій — мать опять не соглашается и опять упрекаетъ дочь ни въ
чемъ. „Какой Добчипскій? тебѣ всегда вдругъ вообразится этакое!
совсѣмъ не Добчипскій. Эй, вы, ступайте сюда! скорѣе!4 Наконецъ
обѣ разглядываютъ: дочь говоритъ:—„А что? а что, маменька? Ви-
дите, что Добчинскіи!4 Мать отвѣчаетъ: „Ну да, Добчипскій, теперь
я вижу—изъ чею же ты споришь?1* Можно ли л}чше поддержать
достоинство матери, какъ не быть всегда правою передъ дочерью и
не дѣлая всегда дочь виноватою передъ собою? Какая сложность
элементовъ выражена въ этой сценѣ: уѣздная барыня, устарѣлая
кокетка, смѣшная мать! Сколько оттѣнковъ вь каждомъ ея словѣ,
какъ значительно, необходимо каждое ея слово! Вотъ что значитъ
проникать въ таинственную глубину организаціи предмета, и во
внѣшность выводить то, что кроется въ самыхъ недоступныхъ для
зрѣнія тканяхъ и нервахъ внутренней организаціи! Поэтъ заста-
вляетъ насквозь видѣть эти характеры и внутри находить причины
всего внѣшняго, являющагося. Сцена Анны Андреевны съ Добчип-
скимъ: та и другой являются тутъ во всей своей призрачности. (Дна
спрашиваетъ его, тотъ ли этм ревизоръ, о которомъ увѣдомляли ея
мужа: ^Настоящій-, я это первый открылъ вмѣстѣ съ Петромъ Ива-
новичемъ4. Потомъ опъ пересказываетъ свиданіе городничаго съ
Хлестаковымъ такъ, какъ чно отразилось въ его понятіи и какъ
дилжнч было отразиться въ понятіи городничаго, и заключаетъ, что
онъ тоже .перетрухнулъ немножко". „Да вамъ-то чего бояться —
вѣдь вы не служите?4 спрашиваетъ она его. „Да такъ, знаете, когда
вельможа говоритъ, то чувствуешь страхъ" отвѣчаетъ простакъ. Па
вопросъ городничихи о наружности ревизора, чвъ его описываетъ
такъ, какъ опъ отразился въ его узкой головѣ: „Молодой, молодой
человѣкъ: лѣтъ двадцати-трехъ; а говоритъ совершенно какъ ста-
рикъ. Извольте, говоритъ, я доѣду: и туда, и туда... [размахиваетъ
руками) такъ, это все славно". Видите ли въ этихъ безсмысленныхъ
словахъ немножко-идіотское неумѣніе отдать себѣ отчетъ въ собствен-
номъ впечатлѣніи и выразить его словомъ? Далѣе: „Я, говоритъ, и
пописать и почитать люблю, но мѣшаетъ, что пъ комнатѣ, говоритъ,
немножко темно". Видите ли изъ этого, что чѣмъ Хлестаковъ былъ
пошлѣе, безсвязнѣе въ своихъ фразахъ, грактирнѣе въ своихъ ма-
нерахъ, тѣмъ бдльшее придавалъ онъ себѣ значеніе не только въ
глазахъ Добчинскаго, но и самого городничаго. Есть люди, которые
почитаютъ въ книгахъ глубокимъ и мудрымъ все, чего они не по-
нимаютъ: приведите къ нимъ какого-нибудь глупца или ловкаго
мистификатора, какъ автора этой умной книжки, чѣмъ нелѣпѣе онъ
будетъ выражаться, тѣмъ больше они будутъ ему удивляться. Для
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ УТЪ УМА.
67
городнмчаг<- ревизоръ былъ слишкомъ премудрою книгою, потому \
уже только, что опъ ревизоръ — съ этой точки зрѣнія его трудно
было сдвинуть, и потому все, что Хлестаковъ ни пра.іъ послѣ къ
явной своей невыгодѣ, только еще болѣе поддерживало гороцничаго
въ его заблужденіи, вмѣсто того, чтобы вывести изъ него и открыть
ему глаза.
Сцена матери и дочери, совѣтующихся о туалетѣ, чтобы ихъ не
осмѣяла какая-нибудь „столичная штучка1*, и споръ о палевомъ
платьѣ, которое, по мнѣнію матери, къ-лицу ей, такъ-какъ у ней
самые темные глаза, потому-что „опа и гадаетъ всегда на трефовую
даму**, и возраженіе дочери, что къ ней не идетъ цвѣтное платье,
потому-что она „больше червонная дама1*—эта сцена и этотъ споръ
окончательно и рѣзкими чертами обрисовываютъ сущность, харак-
теры и взаимныя отношенія матери и дочери, такъ-чтр послѣдую-
щее уже нисколько не удивляетъ въ пнхъ васъ, какъ не удивляетъ
сумма четырехъ, вышедшая изъ умноженія двухъ на два. Вотъ въ
этомъ-то состоитъ типизмъ изображенія: псятъ берегъ самыя рѣзкія,
самыя характеристическія черты живописуемыхъ имъ лицъ, выпу-
ская всѣ случайныя, которыя не способствуютъ къ оттѣненію ихъ
индивидуальности. Но онъ выбираетъ не по сортировкѣ, пе по со-
ображенію и сличенію болѣе-годныхъ съ менѣе-годными, лнъ даже
и пе думаетъ, пе заботится объ этомъ, но вое это выходитъ у него
само-собою, потому-что изображаемыя пмъ па бумагѣ лица прежде
всего изобразились у него въ фантазіи, и изобразились во всей пол-
нотѣ своей и цѣлости, со всѣми родовыми примѣтами, отъ цвѣта
волосъ до родимаго пятнышка на лицѣ, отъ звука голоса до покроя
платья. Положить ихъ на бумагу-—для него уже актъ второстепен-
ный, почти механическій трудъ. И посмотрите, какъ легко у него
все выходитъ: въ этой коротенькой, какъ-бы слегка и небрежно
наброшенной сценѣ, вы видите прошедшее, настоящее и будущее,
всю исторію двухъ женщинъ, а между-тѣмъ она вся состоитъ изъ
спора о платьѣ, и вся какъ-бы мимоходомъ и печаяпно вырвалась
изъ-подъ пера поэта!..
Сцена явленія Хлестакова вь домѣ городничаго, въ-сопровожденін
свиты изъ городскаго чиновничества и самого Сквознпка-Дмухіінов-
скаго; представленіе Анны Андреевны и Марьи Антоновны; любезни-
чанье и вранье Хлестакова:—каждое слово, каждая черта во всемъ
этомъ, общность и характеръ всего этого — торжество искусства,
чудная картина, написанная великимъ мастеромъ, никогда не ждан-
ное, никѣмъ пе подозрѣвавшееся изображеніе всѣми-видѣннаго. всѣмъ-
знакомаго, и, не смотря на то, всѣхъ-удивившаго и поразившаго
своею новостію и небывалостію!.. Здѣсь характеръ Хлестакова, —
5*
68
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
этого втораго лица комедіи — развертывается вполнѣ, раскрывается
до послѣдней видимости своей микроскопической мелкости и гигант-
ской пошлости. Къ-сожалѣнію, это лицо понято меньше прочихъ
лицъ, и еще не нашло для себя достойнаго артиста на театрахъ
обѣихъ столицъ. Многимъ характеръ Хлестакова кажется рѣзокъ,
утрированъ, если можно такъ выразиться, его болтовня, напоминаю-
щая не люба, не слушай — врать не мѣшай,—изъисканпо-неправдо-
подобною. Но это потому-что всякій хочетъ видѣть, и слѣдовательно,
видитъ въ Хлестаковѣ свое понятіе о немъ, а пе то, которое су-
щественно заключается въ немъ. Хлестаковъ является къ городни-
чему въ домъ послѣ внезапной перемѣны его судьбы: не забудьте,
что опъ готовился идти въ тюрьму, а мѳжду-тѣмъ нашелъ деньги,
почетъ, угощеніе, что онъ, послѣ невольнаго и мучительнаго голода,
наѣлся досыта, отъ-чего и безъ вина можно прійдти въ какое-то
полупьяное разслабленіе, а онъ еще и подпилъ. Какъ и отъ-чего
произошла эта внезапная перемѣна въ его положеніи, отъ-чего пе-
редъ нимъ стоятъ всѣ на вытяжку—ему до этого нѣтъ дѣла; чтобы
понять это, надо подумать, а онъ пе умѣетъ думать, онъ влечется,
куда и какъ толкаютъ его обстоятельства. Въ его полупьяной го-
ловѣ, при обремененномъ желудкѣ, все передвоилоеь, все перемѣ-
нилось—и Смирдинъ съ Брамбеусомъ, и „Библіотека" съ „Сумбекою**,
и Лаврушка съ посланниками. Слова вылетаютъ у него вдохновенно;
оканчивая послѣднее слово фразы, онъ не помнить ея перваго слова.
Когда онъ говорилъ о своей значительности, о связяхъ съ послан-
никами,—опъ не зналъ, что онъ вретъ, и нисколько пе думалъ об-
манывать: сказавъ первую фразу, онъ продолжалъ какъ-бы противъ
воли, какъ камень, толкнутый съ горы, катится уже не посредствомъ
силы, а собственною тяжестію. „Меня даже хотѣли сдѣлать вице-
канцлеромъ (зѣваетъ во всю глѵпікуу. О чемъ бишь я говорилъ?"
Если бы ему сказали, что онъ говорилъ о томъ, какъ отецъ сѣкалъ
его розгами, онъ навѣрное уцѣпился бы за эту мысль, и началъ бы
не говорить, а какъ-будто продолжать, что это очень-больно, что
онъ всегда кричалъ, но что „при нынѣшнемъ образованіи этимъ ни-
чего пе возьмешь".
Многіе почитаютъ Хлестакова героемъ комедіи, главнымъ ея ли-
цомъ. Это несправедливо. Хлестаковъ является въ комедіи не самъ-
собою, а совершенно случайно, мимоходомъ, и притомъ не самимъ-
собою, а ревизоромъ. Но кто его сдѣлалъ ревизоромъ? страмъ іород-
ничаіо, слѣдовательно, онъ созданіе изпуганнаго воображенія город-
ничаго, призракъ, тѣнь его совѣсти. Но-этому -шъ является во вто-
ромъ дѣйствій и исчезаетъ въ четвертомъ, — и пикому нѣть пужды
знать, куда опъ поѣхалъ и что съ нимъ стало; интересъ зрителя
ГРИВОВДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
69
сосредоточенъ на тѣхъ, которыхъ страхъ создалъ этотъ (рантомъ, а
комедія была бы не кончена, еслибы окончилась четвертымъ актомъ.
Герой комедіи — городничій, какъ представитель этого міра при-
зраковъ. 4
Въ „Ревизорѣ" пѣтъ сценъ лучшихъ, поюму-что нѣтъ худшихъ,
но всѣ превпзходны, какъ необходимыя части, художественно-обра-
зующія собою единое цѣлое, округленное внутреннимъ содержаніемъ,
а не внѣшнею формою, и потому представляющее собою особный и
замкнутый въ самомъ-себѣ міръ. Скрѣпи сердце, пропускаемъ ѴП,
ѴШ, IX и X явленія третьяго акта, и остановимся только на оцѣ-
йепепіи городничаго, какъ бы кто ударилъ его обухомъ по головѣ:
„такъ совсѣмъ ошеломило! страхъ такой напалъ, онъ еще такого важнаго
человѣка никогда пе видалъ (задумывается); съ министрами играетъ
и во дворецъ ѣздитъ... такъ вотъ, право, чѣмъ больше думаешь...
чортъ его зпаетъ, не знаешь, что и дѣлается въ головѣ, какъ будто
стоишь на какой-нибудь колокольнѣ, или тебя хотятъ повѣсить"...
Это говоритъ уѣздный чиновникъ, служака, начавшій службу по-ста-
ринному, что называлось „тянуть лямку;" а вотъ голосъ чиновницы
ниваю времена, которая всегда образованнѣе своего мужа: „А я ни-
какой совершенно не ощутила робости, я просто видѣла въ немъ
образованнаго, свѣтскаго, высшаго тона человѣка, а о чинахъ его
мнѣ и нужды нѣтъ". Безподобна и эта выходка философсѵпвуюгцаго
городничаго: „Чудно все завелось теперь па свѣтѣ: народъ все то-
ненькій, поджаристый такой. Никакъ пе узнаешь, что онъ важная
особа". Это голосъ стараго чиновника, въ-разплохъ застигнутаго но-
вымъ временемъ: онъ уже и прежде слышалъ, а теперь собствен-
ными глазами удостовѣрился, что пынъче-де уже по головѣ, а не по
брюху дѣлаются важными особами.
Въ первыхъ сценахъ четвертаго акта Хлестаковъ бесѣдуетъ съ
самимъ-собою и является все тѣмъ же, все самимъ же собою, и не
измѣняетъ себѣ ни однимъ словомъ, ни однимъ движеніемъ. Послѣ
дивныхъ сценъ съ чиновниками города, у которыхъ <ліь набралъ
денегъ, онъ еше въ первый разъ догадывается, что его принимаютъ
не за то, что онъ есть, а за великаго государственнаго человѣка.
Причина этого явленія и могущія выйдти изъ него слѣдствія не
вь силахъ остановить па себѣ его вниманія. Это одна изъ тѣхъ го-
ловъ, которыя не въ-соетояиіи переварить самаго простаго понятія,
и глотаютъ не жевавши. Онъ очепь-радъ, что его приняли за важную
особу: ,,Я это люблю. Мнѣ нравится, если меня почитаютъ за важ-
наго че ловѣка. Въ моей физіономіи точно есть что-то такое вну-
шающее..." и не докончилъ, сколько потому-что это Фраза слышан-
ная, а не своя, столько и потому-что вдругъ перепрыгнулъ къ дру-
70
ПОЛНОЕ (ОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
гому предмету:.. „Это съ ихъ стороны тоже благородная черта, что
они готовы дать взаймы денегъ11. Видите .іи: его приняли за важ-
ную особу — отъ того. что „у него въ физіономіи есть что-то вну-
шающее11; это должная дань его личнымъ достоинствамъ, а не дру-
гая. болѣе-важная для чиновниковъ причина; что ему надавали де-
негъ, это не взятки, а заемъ, и онъ на ту мрнуту, какъ говоритъ,
вполнѣ убѣжденъ, что возвратитъ имъ свой долгъ. Но Осипъ умнѣе
своего барина, онъ все понимаетъ, и ласково, тоже, какъ-будто мимо-
ходомъ, совѣтуетъ ему уѣхать, говоря: „Погуляли здѣсь два депька,
ну — и довольно; что съ ними связываться! плюньте па пихъ! не-
ровенъ часъ: какой-пибудь другой наѣдетъ11, и обольщаетъ его трой-
кою лихихъ лошадей съ колокольчикомъ. Эта приманка, равно какъ
и мимоходомъ-сказаппое предостереженіе, что „батюшка будетъ гнѣ-
ваться за то, что такъ замѣшкались", и рѣшила Хлестакова послѣ-
довать благоразумному совѣту. Слѣдуетъ сцена съ купцами, въ ко-
торой вы видите какъ на ладони это купечество уѣзднаго городка,
которое выучилось кое-какъ зашибать деньгу, а еще не обрилось и
не умылось, чтобы отъ его бородки не пахло капустою; которое
плохо знаетъ грамотку и живетъ на „авось", т. е. гдѣ выторговалъ,
а гдѣ надулъ, и съ которымъ, по всему этому, городничій обходится
безъ чиновъ: „схватитъ за бороду, говоритъ, ахъ ты Татаринъ";
которое, наконецъ, любитъ коли давать, такъ давать—возьми и под-
носикъ, и головку сахара, и кулечнкъ съ випамп, и не триста, —
что триста! — пятьсотъ, только дѣло сдѣлай. Языкъ неподражаемо-
вѣренъ. Хлестаковъ опять не измѣняетъ себѣ — беретъ взаймы, о
взяткахъ слышать не хочетъ, и если гдѣ приходитъ въ маленькое
недоумѣніе, тамъ толкаетъ его Осипъ и застааіяетъ не быть безъ
дѣйствія. Но вотъ входитъ Марья Антоновна: она въ комнатѣ чу-
жаго молодаго человѣка ищетъ маменьки... Ея приходъ толкаетъ
Хлестакова, т. е. заставляетъ дѣлать то, чего онъ пе думалъ дѣлать.
Онъ франтъ, она „барышня": слѣдовательно, ему должно волочиться
за иею. т!тб изъ этого выйдетъ — такая мысль не можетъ прійдти
въ его пустую голову, которая дѣйствуетъ подъ вліяніемъ внѣшняго
обстоятельства, подъ впечатлѣніемъ настоящей минуты. „Барышня"
глупа, пуста н пошла, но опа уже прочла нѣсколько романовъ, и у
ней есть альбомъ, въ который Хлестаковъ долженъ написать какіе-
нибудь этакіе новенькіе „стишки". О, ему это ничего не стоитъ —
опъ много знаетъ наизусть стиховъ; па-пр. „О ты, что въ горести
напрасно", и проч. И вотъ опъ на колѣняхъ передъ нею. Уиди
она — онъ черезъ минуту забылъ бы объ этой сценѣ, какъ совсѣмъ
небывалой; но входитъ мать и толкаетъ его „просить руки" Марьи
Антоповпы, Опъ уѣзжаетъ въ полной увѣренности, что онъ женихъ
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМл,
7]
и что все сдѣлалось какъ должно: но извощикъ крикнулъ, колоколь-
чикъ залился—и Хлестаковъ готовъ спросить себя: „На чемъ бишь
я остановился?11
Первыя сцены пятаго акта представляютъ намъ городничаго въ
полнотѣ его грубаго блаженства животной натуры. Здѣсь поэтъ
является глубокимъ анатомикомъ души человѣческой, проникаетъ въ
самые недоступные тайпики ея и выводитъ наружу все крывшееся
въ нихъ. Въ-самомъ-дѣлѣ, въ пятомъ актѣ городничій является въ
своемъ апотеозѣ, полнымъ опредѣленіемъ своей сущности, вполнѣ
опредѣлившеюся возможностію: все темное, грозное, низкое и грубое,
что крылось въ его природѣ, развивалось вознитаніемъ и обстоятель-
ствами, все это всплыло со дна наверхъ, изнутри явилось наружу,
и явилось такъ добродушно, такъ комически, что вы невольно
смѣетесь тамъ, гдѣ бы должны были ужасаться. „Что, говоритъ опъ
женѣ, тебѣ и во снѣ не видѣлись: просто изъ какой-нибудь город-
ничихи, и вдругъ, фу ты канальство! Съ какимъ дьяволомъ пород-
нились!"—„Какія мы съ тобою теперь итицы сдѣлались! А, Анна
Андреевна! высокаго полета, чортъ побери!" Изъ труса, опъ дѣ-
лается нахаломъ, мѣщаниномъ, который вдругъ попалъ въ знатные
ль,ди; страхъ Сибири прошелъ—онъ уже не обѣщаетъ Богу пудовой
свѣчи, и грозится еще жить и обирать купцовъ; велитъ кричать о
своемъ счастіи всему городу, „валять въ колокола; коли торжество
такъ торжество, чортъ возьми!" его дочь выходитъ замужъ за та-
кого человѣка „что и на свѣтѣ еще не было, что можетъ и про-
гнать всѣхъ въ городѣ, и въ тюрьму посадить, и все, что хочетъ".
Боже мой! къ лицу ли ему генеральство! А онъ въ неистовомъ воз-
торгѣ, въ бѣшеной комической страсти отъ мысли, что будетъ гене-
раломъ... „Вѣдь почему хочется быть генераломъ? потому-что слу-
чится, поѣдешь куда-нибудь, фельдъегеря и адъютанты поскачутъ
вездѣ впередъ: лошадей! и тамъ на станціяхъ никому не дадутъ,
все дожидается- всѣ эти титулярные, капитаны, городничій, а ты
себѣ и въ усъ не дуешь: обѣдаешь гдѣ-нибудь у губернатора, а
тамъ: стой городничій.' Ха, ха, ха! Вотъ что, канальство, заманчиво!"
Такъ проявляются грубыя страсти животной патуры! 9то страсть—
и страсть бѣшеная: у нашего городничаго сверкаютъ глаза, въ го-
лосѣ тонъ изступленія, движенія порывисты Если не вѣрите—по-
смотрите на Щепкина въ этой роли. Въ комедіи есть .свои страсти,
ниточникъ которыхъ смѣшонъ, по результаты могутъ быть ужасны.
По понятію нашего городничаго, быть генераломъ значитъ видѣть
предъ собою униженіе и подлость отъ низшихъ, гнести всѣхъ не
генераловъ своимъ чванствомъ и надменностію: отпять лошадей у
человѣка нечиновнаго, или меньшаго чиномъ, по своей подорожной
72
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
имѣющаго равное на нихъ право; говорить братецъ и ты тому, кто
говоритъ ему ваше превосходительство и вы; и проч. Сдѣлайся нашъ
городничій генераломъ—и когда опъ живетъ въ уѣздномъ городѣ,
горе маленькому человѣку, если онъ, считая себя „неимѣющимъ чести
быть знакомымъ съ г. генераломъ**, не поклонится ему, или на балу
не уступитъ мѣста, хотя бы этотъ маленькій человѣкъ готовился быть
великимъ человѣкомъ!... тогда изъ комедіи могла бы выйдти трагедія
для „маленькаго человѣка**... Э8).
Приходъ купцовъ усиливаетъ волненіе грубыхъ страстей город-
ничаго: изъ животной радости онъ переходитъ въ животную злобу.
Сначала хочетъ говорить тихо, съ сосредоточенной яростію и злобною
ироніею; но животная натура не даетъ ему выдержать этой роли,
масть надъ собою принадлежитъ только образованнымъ людямъ; онъ по-
степенно приходитъ въ ббльшую и большую ярость и разражается руга-
тельствами. Онъ пересчитываетъ Абдулину свои благодѣянія, т. е.
напоминаетъ случаи, гдѣ они вмѣстѣ казну обкрадывали... Купцы
являются тѣми же купцами: они пизко кланяются, низко подличаютъ.
Великодушный городничій смягчается, по на условіи, чтобы „засу-
сленныя бороды, аршинники, самоварники, протоканаліи и архи-
бестіи** не думали „отбояриться отъ него какимъ-нибудь балычкомъ,
или головою сахара*', ибо-де „опъ выдаетъ дочку свою не закакого-
пибудь дворянина"...
Начинаютъ сбираться гости. Городничій снова въ своемъ пѣ-
тушьемъ величіи. Передъ нимъ всѣ подличаютъ, какъ передъ знатною
особой»; поздравляютъ вслухъ съ „необыкновеннымъ благополучіемъ**,
и ругаютъ въ-полголоса. Городпичиха, какъ и съ самаго начала пя-
таго акта, играетъ роль случайной дамы, которая, однако, нисколько
не удивлена своимъ счастіемъ, какъ по праву принадлежащимъ ея
достоинствомъ, и какъ давно-привычнымъ ей. Она показываетъ, что
равнодушна къ нему. По устарѣлая кокетка беретъ верхъ надъ знат-
ною дамою: она почти оспариваетъ жениха у своей дочери. Входитъ
простодушныя почтмейстеръ и пренаивно открываетъ всѣмъ глава
на-счетъ мнимаго ревизора, доказавъ очевидно, что онъ „и не уполно-
моченный и не особа**. Сцена чтенія письма Хлестакова—въ высшей
степени комическая. Но что же нашъ городничій?—Вы думаете, ему
стыдно, мучительно-стыдно видѣть себя такъ жестоко одураченнымъ
собственною ошибкою, такъ тяжко-наказаннымъ за свои грѣхи?
Какъ бы не такъ! Бездарность, посредственность, или даже обыкно-
венный талантъ, тотчасъ бы воспользовались случаемъ заставить
городничаго разкаяться и направиться; по талантъ необыкновенный
глубже понимаетъ натуру вещей и творитъ не по своему произволу,
а по закопу разумной необходимости. Городничій пришелъ вь бѣ-
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРИ ОТЪ УМА.
73
шенство, что допустилъ обмануть себя мальчишкѣ, вертопраху, у
котораго молоко па губахъ не обсохло, онъ, который „тридцать
лѣтъ жилъ на службѣ*1, котораго „ни одинъ купецъ, пи одинъ под-
рядчикъ не могъ провести; мошенниковъ надъ мошенниками обма-
нывалъ; пройдохъ и плутовъ такихъ, что весь свѣтъ готовы обво-
ровать, поддѣвалъ на уду: трехъ губернаторовъ обманулъ!—Вы ду-
маете: ему совѣстно, мучительно-совѣстно смотрѣть на тѣхъ людей,
передъ которыми опъ сейчасъ только такъ ломался, которые уни-
жались и подличали передъ его мнимою знатностію? Ничего не бы-
вало! Когда дражайшая его половина обнаруживаетъ всю свою глу-
пость наивнымъ вонросомъ: „Какъ же'?... вѣдь это не можетъ быть...
Онъ совсѣмъ вѣдь обручился съ нашей Машенькой?—онъ не только
не старается замять позорнаго для нихъ обоихъ объясненія, но еще
съ досадою на ея недогадливость очень-ясно толкуетъ ей, въ чемъ
дѣло: „А развѣ ты не видишь, что у него все это фу—фу? Пу-
стѣйшій человѣкъ, чортъ бы побралъ его! Вотъ подлинно, если Бога
захочетъ наказать, такъ отниметъ разумъ. Иу, чтб въ немъ было
такого, чтобъ можно было принять за важнаго человѣка, иль вель-
можу? Пусть бы имѣлъ онъ что-нибудь внушающее уваженіе, а то
чортъ знаетъ что: дрянь, сосулька! Тоньше сѣрной спички!" За симъ
обманутые чудаки бросаются съ ругательствами на Петровъ Ивано-
вичей, какъ первыхъ вѣстовщиковъ о пріѣздѣ ревизора. Брань сы-
плется на нихъ градомъ: чни сваливаютъ вину другъ на друга, какъ
вдругъ явленіе жаадарма съ извѣстіемъ о пріѣздѣ истиннаго реви-
зора прерываетъ эту комическую сцену и, какъ громъ, разразив-
шіяся у ихъ ногъ, заставляетъ ихъ окаменѣть отъ ужаса, и такимъ-
образомъ превозходно замыкаетъ собою цѣлость пьесы.
Все, сказанное нами о „Ревизорѣ*1, отнюдь не есть разборъ этого
нревозходнаго произведенія искусства ”). Подробный разборъ хода всей
пьесы, характеровъ ея дѣйствующихъ лицъ, ихъ взаимныя отно-
шенія и ихъ взаимнодѣйствія другъ па друга, завели бы насъ да-
леко и отвлекли бы отъ главнаго предмета „Горе отъ Ума**, а—
наша статья и безъ того вышла слишкомъ велика- Скрѣпи сердце
и обуздывая руку, мы пе показали подробно развитія дѣйствія, а
наскоро пробѣжали его, не останавливались на отдѣльныхъ лицахъ,
но, такъ-сказать, зацѣплялись за нихъ. Наша цѣль была—намекнуть
на то, чѣмъ должна быть комедія, художественно-созданная. Для
этого мы старались намекнуть на идею „Ревизора1*, а въ-слѣдствіе
ея, не только па естественность, но и на необходимость ошибки
городничаго, принявшаго Хлестакова за ревизора, ошибки, соста-
вляющей завязку, интригу и развязку комедіи, а чрезъ все это ука-
зать, по возможности, па цѣлость (ТоЬаІііііі) пьесы, какъ особаго, въ
74
. ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
самомъ-себѣ замкнутаго міра. Не намъ судить, до какой степени
выполнили мы все это: по-крайней-мѣрѣ, теперь читатели могутъ
ясно видѣть ниши требованія отъ искусства и нашъ критеріумъ для
сужденія о комедіи.
Русская комедія начиналась задолго еще до Фонвизина, но на-
чалась только съ Фонвизина. Его „Недоросль* и ..Бригадиръ* надѣ-
лали страшнаго шума при своемъ появленіи, и навсегда останутся
въ исторіи русской литературы, если не искусства, какъ одно изъ
примѣчательнѣйшихъ явленій. Въ-самомъ-дѣлѣ, ати двѣ комедіи суть
произведенія ума сильнаго, остраго, человѣка даровитаго; но онѣ
мастерскія сатиры на современное общество, а слѣдовательжо, не
художественныя произведенія, слѣдовательно и не комедіи. Ни одна
изъ нихъ не представляетъ собою цѣлаго замкнутаго собою міра,
возникшаго изъ творческаго зачатія, но представляетъ пресмѣшную
каррикатуру на глупость и невѣжество; въ нихъ нѣтъ основной идеи,
въ философическомъ значеніи этого слова, но есть намѣреніе, цѣль,
и цѣль внѣ, а не внутри ихъ заключенная. По-этому каждая изъ
нихъ раздѣлена на двѣ части, .на смѣшную и серьёзную, потому-что
дѣйствующія лица раздѣлены па два разряда: на дураковъ и умныхъ.
Дураки очень-милы и потѣшны, а умники—скучные резонёры. За-
вязка, интрига и развязка—общее мѣсто, старая объективная форма,
какъ въ комедіяхъ Мольера. Правда, въ изображеніи дураковъ видна
нѣкоторая объективность и что-то нохожее на поэтическую обри-
совку, потому-что каждый изъ дураковъ глупъ по-ѵвоему: но это
слабо, и индивидуальныя особности глупцовъ больше внѣшнія, чѣмъ
внутреннія, изъ идеи вытекающія; а главное, изъ каррикатурныхъ
ббразовъ этихъ дураковъ, всегда, болѣе иди менѣе, выглядываетъ
смѣющаяся фигура самого автора. Однимъ словомъ, „Недоросль" и
„Бригадиръ"—нревозходныя, хотя и не безъ большихъ недостат-
ковъ, произведенія литературы, по отнюдь не произведенія искусства.
Послѣ комедій Фонвизина много надѣлала шума „Ябеда* Кап-
ниста: но это произведеніе даже и въ литературномъ смыслѣ не
заслуживаетъ никакого вниманія. Успѣхъ его былъ основанъ не иа
его литературномъ, или какомъ-либо достоинствѣ, но на цѣли, ко-
торая состояла въ нападкѣ на лихоимство. Завязка, интрига и раз-
вязка пошлыя,'стихи дубовые, языкъ варварски-киижиый.
Съ 1823 года 27) начала ходить по рукамъ публики рукописная
комедія Грибоѣдова „Горе отъ Ума*. Она надѣлала ужаснаго шума,
всѣхъ удивила, возбудила негодованіе и ненависть во всѣхъ, зани-
мавшихся литературою ех оГй< іо, и во всемъ ста;юнъ поколѣніи;
только немногіе, изъ молодаго поколѣнія и неприпадлежавшіе къ
записнымъ литераторамъ и пи къ какой литературной пяртіи, были
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА 7&
возхищены ею. Десять лѣтъ ходила она по рукамъ, равнявшись на-
тысячи списковъ; пуб.піка выучила ее наинуетъ, враги ея уже поте-
ряли голосъ и значеніе, уничтоженные потокомъ новыхъ мнѣніи, и
она явилась въ печати тогда уже, когда у ней не осталось ни од-
ного врага, когда не восхищаться ею, не превозносить ее до небесъ,
не признавать геніальныйь произведеніемъ, считалось образцовымъ
безвкусіемъ. И вдругъ въ одномъ петербуржскомъ журналѣ, въ
1К35 году, какой-то (говорили и печатали тогда, будто московскій)
критикъ объявилъ, что „Горе отъ Ума" такое слабое произведеніе,
что хуже даже „Недовольныхъ"...4в). Разумѣется, публика приняла это
за одну изъ тѣхъ милыхъ шуточекъ, до которыхъ такъ страстны
иные журналы. Но вотъ недавно, по случаю выхода въ свѣтъ вто-
раго изданія „Горе отъ Ума", въ другомъ петербуржскомъ журналѣ
(современномъ заднимъ числомъ) объявлено, что „Горе отъ Ума“
должно стоять подлѣ комедій Фонвизина, и что тѣ, кбторые, по-
добно издателю комедіи Грибоѣдова (г. Ксенофонту Полевому), ви-
дятъ въ ея авторѣ „человѣка съ большимъ дарованіемъ", только
прячутся за его имя ”).
Такова судьба комедіи Грибоѣдова. По все это доказываетъ
только, что „Горе отъ Ума" есть явленіе необыкновенное, произ-
веденіе таланта сильнаго, могучаго, а вмѣстѣ съ тѣмъ, что
для нея уже настало время оцѣнки критической, основанной не
па знакомствѣ съ ея авторомъ и даже пе на знаніи обстоятельствъ
его жизни, а на законахъ изящнаго, всегда единыхъ и неизмѣняе-
мыхъ.
„Горе отъ Ума" принято было съ враждою и ожесточеніемъ и
литераторами и публикою. Иначе не могло и быть,- литературныя
знаменитости тогдашняго времени состояли изъ людей прошлаго
вѣка, или образованныхъ по понятіямъ прошлаго вѣка. Не забудьте,
что въ то время самъ Мерзляковъ, человѣкъ съ большимъ талан-
томъ и поэтическою душою, разбиралъ съ каѳедры неподражаемыя
красоты трагедій Сумарокова и подсмѣивался надъ Шекспиромъ,
Шиллеромъ и Гёте., какъ надъ представителями эстетическаго без-
вкусія, а въ Обществѣ Любителей Россійской Словесности читалъ
свои трактаты о трагедіи, производя ее отъ козла *°). Великими писа-
телями считались тогда люди, которые теперь неизвѣстны даже по
именамъ. Пушкинъ еще только удивлялъ однихъ и бѣсилъ другихъ.
Словомъ, это было послѣднее время французскаго классицизма въ
пашей литературѣ. Представьте же себѣ, что комедія Грибоѣдова,
во-первыхъ, была написана не шестиногими ямбами съ піитическими
вольностями, а вольными стихами, какъ до того писались однѣ баспи;
во-вторыхъ, она была написана не книжнымъ языкомъ, которымъ
76
ПОЛНОЕ СОБІ'АПІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
никто не говорилъ, котораго пе зналъ пи одинъ народъ въ мірѣ, а
Русскіе, особенно слыхомъ не слыхали, видйыъ не видали, по жи-
вымъ, легкимъ разговорнымъ русскимъ языкомъ; въ-третьихъ, каждое
слово комедіи Грибоѣдова дышало комическою жизнію, поражало
быстротою ума, оригинальностію оборотовъ, поэзіею образовъ, такъ-
что почти каждый стихъ въ пей обратился въ пословицу пли пого-
ворку и годится для примѣненія то къ тому, то къ другому обстоя-
тельству жизни—а по мнѣнію русскихъ классиковъ, именно тѣмъ и
отличавшихся отъ французскихъ, языкъ комедіи, если она хочетъ
прослыть образцовою, непремѣнно долженъ былъ шеголять тлжс-
лостію, неповоротливостію, тупостію, изъисканностію остротъ, проза-
измомъ выраженій и тяжелою скукою впечатлѣнія; въ-четвертыхъ,
комедія Грибоѣдова отвергла искусственную любовь, резонёровъ, раз-
лучниковъ, и весь пошлый, изтертый механизмъ старинной драмы,
а главное и самое непростительное въ ней было—талантъ, талантъ
яркій, живой, свѣжій, сильный, могучій... Да, .гитераторамъ пе могла
понравиться комедія Грибоѣдова: они должны были ожесточиться
противъ нея!.. За чтд же общество такъ сильно осердилось па нее?
За то, что она была самою злою 'щтирою на это общество. Она за-
клеймила остатки ХѴШ вѣка, духъ котораго бродилъ еще, какъ
заколдованная тѣнь, ожидая себѣ осиноваго кола, которымъ я было
Д’оре отъ Ума“. Новое поколѣніе вскорѣ не замедлило объявить
себя за блестящее произведеніе Грибоѣдова, п»тому-что, вмѣстѣ
съ нимъ, оно смѣялось надъ старымъ поколѣніемъ, видя въ „Горе
отъ Ума“ злую сатиру на него и не подозрѣвая въ немъ еще злѣй-
шей, хотя и безъумышленной сатиры на самого-себя, въ лицѣ поло-
умнаго Чацкаго...
За что же теперь такъ жестоко, такъ бездоказательно, такъ
произвольно, и, надо сказать, такъ дерзко п неуважительно начи-
наютъ нападать на такое прекрасное, дѣлающее истинную честь
отечественной литературѣ произведеніе?... Тутъ двѣ причины. Во-
первыхъ, кто нападаетъ? Люди ли, которые мѣряютъ изящныя произ-
веденія своею неизящною стряпнею, и, на смѣхъ всему міру, тара-
щатся вицѣть въ Грибоѣдовѣ соперника себѣ, они, которые, какъ ни
высоко загибаютъ голову, чтобы достать до его лица, но обиваютъ
себѣ кулаки только о его колѣни, выше которыхъ, даже и на цы-
почкахъ, не могутъ достать?.. 31)^Во-вторыхъ: въ дерзости Э’іихъ лю-
дей, кромѣ оскорбленнаго, микроскопическаго самолюбія, выражается
еще и требованіе времени опредѣлить достоинство .Горе отъ Ума"
не на основаніи личныхъ мнѣній, во па основаніи законовъ изящ-
наго, и не при посредствѣ личнаго пристрастія, а при посредствѣ
ГРИЕОЪДОВЪ. ГОРЕ ОТЪ УМл. 77
разумной мысли, холодной и мертвой для всякихъ .тачныхъ отно-
шеній, но пламенной и живой для ищущихъ истины.
Теперь у насъ въ литературѣ господствуютъ и борятся два рода
критики—французская и нѣмецкая. Первая смотритъ на произве-
деніе съ исторической точки зрѣнія, т.-е. объясняетъ его и произ-
носитъ ему оцѣнку въ-слѣдствіе разбора его отношеній къ совре-
менному обществу и къ частной жизни самого автора. Извѣстно, что
Французы увлекаются дневными интересами (Іез іпЬёгеіз Ли ]оиг), и
каждое литературное и поэтическое произведеніе у нихъ есть рѣ-
шеніе дневнаго вопроса (Іа цпезііон Ли уоиг), т.-е. того, о чемъ го-
ворятъ нынче. Нѣмецкая критика смотритъ на художественное произ-
веденіе какъ на нѣчто без} сливное, въ самомъ-себѣ носящее свою
причину, свое оправданіе и свою оцѣнку, по мѣрѣ того, какъ оно
выражаетъ собою общіе законы духа, явленія разума, и мѣряютъ
его масштабомъ разумной мысли. Извѣстно, что Нѣмцы 'мало зани-
маются эфемерными интересами текущаго дня, но сосредоточиваютъ
все свое вниманіе на интересахъ общихъ, міровыхъ, непреходящихъ.
Всякому свое! Но и французская критика имѣетъ свое значеніе при
разсматриваніи такихъ произведеній литературы, которыя, имѣя
большое вліяніе на общество, пе принадлежатъ къ искусству, ка-
ковы. напримѣръ, повѣсти Карамзина, комедіи Фонвизина, и т. п
Однакоже рѣшеніе вопроса: художественно пли не художественно
то или другое произведеніе литературы—подлежитъ совсѣмъ пе
французской, а нѣмецкой критикѣ, потому-что рѣшеніе такого во-
проса относится совсѣмъ не къ исторіи, а къ наукѣ изящнаго, имѣю-
щей своимъ основаніемъ—законы изящнаго, выводимые изъ разум-
ной мысли. Мы уже мимоходомъ взглянули на „Горе отъ Ума“ съ
исторической точки зрѣнія: взглянемъ теперь на него со стороны
искусства, чтобы опредѣлить—художественное ли оно произведеніе.
Всякое художественное произведеніе рождается изъ единой об-
щей идеи, которой оно обязано и художественностію своей формы
и своимъ внутреннимъ и внѣшнимъ единствомъ, черезъ которое Оно
есть особый, замкнутый въ самомъ-себѣ міръ. Какая основная идея
„Горе отъ Ума"?—;Это можно узнать только изъ самой комедіи; по-
чему и взглянемъ па ея содержаніе.
Дочь барина-чиновника, въ минуту боренія утрепняго свѣта съ
темнотою ночи, въ своей спальнѣ, занимается музыкою съ молодымъ
человѣкомъ, чиновникомъ своего отца. Горничная, передъ спальнею,
стоитъ па часахъ, и, чтобы кто но узналъ о ихъ несвоевременномъ
занятіи музыкою и пе перетолковалъ въ дурную сторону такой без-
корыстной любви къ искусству, напоминаетъ имъ, что уже свѣтаетъ,
и, чтобы вынести ихъ изъ нединамическаго самозабвеніи, переводитъ
78
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛИНСКАГО.
часовую стрѣлку. Вдругъ входитъ самъ баринъ и отецъ, Фамусовъ,
и начинаетъ волочиться за горничной своей дочери, которая въ то
время доигрывала послѣдній дуэтъ. Фамусовъ уходитъ: являются
Софья и Молча.шнъ; Лива упрекаетъ ихъ за долговременное пребы-
ваніе въ гармоніи, разсказываетъ о приходѣ барина, и о томъ, какъ
она струсила. Входитъ опять Фамусовъ и застаетъ ихъ всѣхъ вмѣстѣ.
Слѣдуютъ допросы, упреки и нападки на Кузнецкій Мостъ. Софья
разсказываетъ свои сонъ, желая намекнуть имъ на свою любовь къ
какому-то робкому и бѣдному молодому человѣку, отецъ преры-
ваетъ ее:
Ахъ матушка, вѳ довершай удара'
Кто бѣденъ, топ. тебѣ не пара!
Въ-заключеніе совѣтуетъ ей сосать и идетъ съ Молчаливымъ
подписывать бумаги. Софья наединѣ съ Лизою. Изъ ихъ разговора
мы узнаемъ, что она безъ памяти отъ „скромнаго** Молчалива и
не очень дорожитъ своимъ добрымъ именемъ и общественнымъ
мнѣніемъ. Лиза возстаетъ противъ ея любви, которая добромъ пе
кончится, и напоминаетъ ей о Чацкомъ, который нѣжно любилъ
ее съ-дѣтства и котораго она любила; но Софья отзывается о Чац-
комъ съ враждебностію, находя въ немъ только злословіе и больше
ничего. Вообще служанка обращается съ своею барышнею за-просто
потому-что, какъ помощница въ ея низкой связи, держитъ въ ру-
кахъ своихъ ея участь. Вообще всѣ эти сцены написаны мастер-
ски и служатъ превозходпою интродукціею въ комедію; харак-
теры и ихъ взаимныя отношенія обрисованы рѣзко и искусно ”). Вдругъ
лакей докладываетъ о пріѣздѣ Чацкаго, который тотчасъ и является.
Чацкій воспитывался въ домѣ Фамусова и любилъ его дочь съ-
дѣтствя. Три года путешествовалъ опъ и пе видалъ ея, теперь
спѣшитъ увидѣться. Чацкій человѣкъ свѣтскій и человѣкъ глубокій;
отсюда должны выходить приличіе и поэзія его свиданія съ Софьею.
Какъ свѣтскій человѣкъ, онъ не долженъ разсыпаться въ нѣжныхъ
и страстныхъ монологахъ; скорѣе долженъ онъ начать шутить и
говорить о незначащихъ предметахъ, обо всемъ, кромѣ любви сво-
ей; во, какъ у глубокою человѣка, въ его шуткахъ должно, какъ-бы
противъ его воли, проискриваться его чувство, и, какъ аітіёге реп-
вёе, оно же должно незримо присутствовать въ его болтовнѣ о раз-
ныхъ пустякахъ. Но чтб же? Во-первыхъ, опъ заѣзжаетъ въ домъ
ея отпа и требуетъ свиданія съ ней, прямо съ дороги, не заѣхавъ
домой, чтобы обриться и переодѣться,—и заѣзжаетъ когда же?—
въ шесть часовъ утра!—Воля ваша—не по-свѣтски, не умно и не
эстетически!... ІІервое, что опъ начинаетъ говорить съ нею,—это о
томъ, что она холодно принимаетъ его, тогда-какъ онъ скакалъ
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
79
сломя голову, сорокъ-пять часовъ, ие прищура глазомъ, терпѣлъ
отъ бури, разтерялся, падалъ нѣсколько разъ!... Софья холодно надъ
нимъ издѣвается, —и онъ начинаетъ разспрашивать у ней о знако-
мыхъ и дѣлать противъ нихъ сатирическія выходки. Истиннаго и
глубокаго чувства любви не видно пи въ одномъ его словѣ. Вхо-
дитъ Фамусовъ. Софья пользуется случаевъ ускользнуть. Чацкій
разсѣянно отвѣчаетъ на пошлости Фамусова и безпрестанно заво-
дитъ съ нимъ рѣчь о Софьѣ; наконецъ спохватывается, что ему
пора домой, и уходитъ. Фамусовъ силится объяснить сопъ дочери
и на кого изъ двухъ опа мѣтитъ—па Молчалива или па Чацкаго:
одинъ нищій—другой франтъ, мотъ и сорванецъ, и заключаетъ свою
думу, а вмѣстѣ съ нею и первый актъ комедіи, комическимъ воз-
клицапіемъ:
Что за коммпсія, Создатель,
Ьыть взрослой дочери отцомъ! і
Фамусовъ приказываетъ Петрушкѣ читать календарь и отмѣчать,
куда и когда барипъ отозванъ обѣдать. Превозходный монологъ!
Тутъ Фамусовъ весь высказывается. Приходитъ Чацкій, и его без-
престанныя обращенія къ Софьѣ Павловнѣ заставляютъ Фамусова
спросить его—не хочетъ ли онъ на ней жениться,—и замѣтить,
что для-того ему надо хорошенько управлять имѣніемъ, а главное
послужитъ.
Служить бы радъ, прислуживаться тошпо! отвѣчаетъ ему Чац-
кій. Фамусовъ говоритъ, что явсѣ вы гордецы", что „спросили бы
какъ дѣлали отцы, учились бы па старшихъ глядя". Чацкій радъ
вызову и разливается потокомъ энергическихъ выходокъ противъ
стараго времени, въ которыхъ Фамусовъ не понимаетъ пи пол-слова.
Эта сцена была бы въ высшей степени комическою, еслибъ изобра-
жена была объективно, какъ столкновеніе двухъ чудаковъ; но какъ
этого нѣтъ, какъ авторъ не думалъ нисколько, что его Чацкій—
полоумный, то опа смѣшна, по не въ пользу автора. Слуга докла-
дываетъ о Скалозубѣ, и Фамусовъ проситъ Чацкаго, ради чужаго
человѣка, пе заноситься завиральными идеями, и спѣшитъ на
встрѣчу къ Скалозубу. Чацкій изъ его поспѣшности подозрѣваетъ,
ужь не прочитъ .іи онъ этого гостя въ женихи своей дочери. Слѣ-
дуетъ превозходпая сцена Фамусова съ Скалозубомъ, гдѣ вти два
нпчтожные характера развиваются творчески.
А, батюшка, признайтесь, что едва
Гдѣ сыщется еше столпца, какъ Москва!
Возк.шцнетъ, въ лирическомъ одушевленіи пошлости, Фамусовъ.
Дпсгаппія огромнаго размѣра!
8б
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
отвѣчаетъ ему лаконическій Скалозубъ. До-спхъ-п«>ръ сцена шла
превоаходцо, развита была творчески; но вотъ Фамусовъ распростра-
няется о Москвѣ монологомъ въ 54 стиха, гдѣ, мѣстами очепь-ори-
гинально, высказывая самого-себя, мѣстами дѣлаетъ, за Чацкаго,
выходки противъ общества, какія могли бы прійти въ голову только
Чацкому. Чацкій радёхонекъ, вмѣшивается въ разговоръ и начи-
наетъ читать проповѣди и ругать Фамусова. .Сцена удивительно-
смѣшная, но только пе въ похвалу комедіи... Ни съ-того, пи съ-
сего, Фамусовъ говоритъ Скалозубу, что будетъ ждать его въ каби-
нетѣ, и оставляетъ ихъ. Скалозубъ, сказанъ Чацкому монологъ, въ
которомъ онъ чудесно высказывается, тоже уходитъ. Тутъ слѣдуетъ
паденіе Молчалипа съ лошади, обморокъ Софьи и подозрѣнія Чац-
каго. Кажется, чего бы еще подозрѣвать’? Софья ведетъ себя такъ
неосторожно въ-откошеніи къ ѢІолчалипу и такъ нагло-враждебно
въ-отяошеніи къ Чацкому, что, кажется, совсѣмъ бы нечего подо-
зрѣвать. Дѣло очень-ясно; при бѣдѣ одного опа падаетъ въ обмо-
рокъ, а другаго, забывъ всякое приличіе, ругаетъ. Чацкій уходитъ.
Софья приглашаетъ Скалозуба на вечеръ, гдѣ будутъ всѣ домашніе
друзья и танцы подъ фортепьяно, и тотъ уходитъ. Софья изъ-
являетъ свой страхъ за Молчалива, Лиза упрекаетъ ее въ неосторож-
ности, и Молчалинъ беретъ ея сторону противъ Софьи. Оставшись
наединѣ съ Лизою, Молчалинъ волочится за нею, говоря, ,что онъ
любитъ барышню „по должности4 Молчалинъ уходитъ, а Софья
опять является, говоря Лизѣ, что она пе выйдетъ кь столу и при-
казывая ей послать къ себѣ Молчалива.
Вотъ и копецъ втораго акта. Чтб въ немъ существеннаго, отно-
сящагося къ дѣлу'? Обморокъ Софьи и, въ-слѣдствіе его, ревность
Чацкаго; все остальное существуетъ само-ію-себѣ; безъ всякаго отно-
шенія къ цѣлому комедіи. Всѣ говорятъ, и никто ничего но дѣлаетъ.
Конечно, въ монологахъ дѣйствующихъ лицъ высказываются ихъ
характеры, но это высказываніе, въ художественномъ произведеніи,
должно произходить изъ ею идеи и совершаться въ дѣйствіи. И въ
„Ревизорѣ" каждое дѣйствующее лицо высказываетъ себя каждымъ
своимъ словомъ, но совсѣмъ не съ цѣлію высказываться, а принимая
необходимое участіе въ ходѣ пьесы. Каждое слово, сказанное каж-
дымъ лицомъ, тамъ относится или къ ожиданію ревизора, или къ
его присутствію въ городѣ. Лицо ревизора есть източникъ, изъ кото-
раго все выходитъ и въ который все возвращается. И потому-то
тамъ каждое слово на своемъ мѣстѣ, каждое слово необходимо, и
не можетъ быть ни измѣнено, ни замѣнено другимъ. Отъ-того-то и
комедія Гоголя представляетъ собою цѣлое художественное произве-
деніе, особный и замкнутый въ самомъ-себѣ міръ, и можетъ подле-
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
ЙІ
жать только разсмотрѣнію нѣмецкой умозрительной критики, а отнюдь
не французской исторической. Лица поэта нѣтъ въ этомъ созданіи,
и потому, чтобы понять „Ревизора", намъ совсѣмъ не нужно знать
ни образа мыслей, пи обстоятельствъ жизни его творца.
Чацкій рѣшается допытаться отъ Софьи, кого она любитъ, Мол-
чалива, или Скалозуба. Странное рѣшеніе—къ-чему оно! Другое бы
еще дѣло: допытаться, любитъ ли она его. Что ему за радость узнать
отъ нея, что оиа любитъ пе Молчалива, а Скалозуба, или что она
любитъ не Скалозуба, а Молчалива? Не все ж< ли это равно для
него? Да и стоитъ .іи какого-нибудь вниманія, какихъ-нибудь хло-
потъ дѣвушка, которая могла полюбить Скалозуба или Молчалива?
Гдѣ же у Чацкаго уваженіе къ святому чувству любви, уваженіе къ
самому-себѣ? Какое же послѣ этого можетъ имѣть значеніе его возкли-
наніе въ конпѣ четвертаго акта:
.... Пойду искать по свѣту,
Гдѣ оскорбленному есть чувству уголокъ?
Какое же это чувство, какая любовь, какая ревность? буря въ ста-
канѣ воды!... И па чемъ основана его любовь къ Софьѣ? Любовь есть
взаимное, гармоническое разумѣніе двухъ родственныхъ душъ, въ
сферахъ общей жизни, въ сферахъ истиннаго, благаго, прекраснаго 33).
Па чемъ же могли они сойдтись и понять другъ друга? Но мы и не
видимъ этого требованія, и.ш этой духовной потребности, состав-
ляющей сущность глубокаго человѣка, ни въ одномъ словѣ Чацкаго.
Всѣ слова, выражающія его чувство къ Софьѣ, такъ обыкновенны,
чтобы но сказать пош іы! И что онъ нашелъ въ Софьѣ? Мѣркою
достоинства женщины можетъ быть мужчина, котораго она любитъ,
а Софья любитъ ограниченнаго человѣка безъ души, безъ сердца,
безъ всякихъ человѣческихъ потребностей, мерзавца, низкопоклонника,
ползающую тварь, однимъ словомъ—Молчалипа. Онъ ссылается на
возпомпнанія дѣтства, на дѣтскія игры: но кто же въ дѣтствѣ не
влюблялся н не называлъ своею невѣстою дѣвочки, съ которою вмѣстѣ
учился и рѣзвился, и не уже ли дѣтская привязанность къ дѣвочкѣ
должна непремѣнно быть чувствомъ возмужалаго человѣка? Буря въ
стаканѣ воды—больше ничего!... И вотъ опъ приступаетъ къ объ-
ясненію. Вы думаете, что онъ сдѣлаетъ это какъ свѣтскій и какъ
глубокій человѣкъ, какъ-нибудь намеками, со всевозможнымъ уваже-
ніемъ и къ своему чувству, и къ личности той, которую, какова бы
она ни была, инъ любптъ? Ничего не бывало! Онъ прямо спраши-
ваетъ ее:
, Дознаться мвѣ нельзя лп—
Хоть и пе кстати, нужды нѣтъ—
Кого вы любите?
Е. вьлПииКІЙ. Т. V.
82
ПОЛНОЕ СОБРлНІЕ СоЧИНЕПІЙ БѢЛИНСКАГО.
И этотъ человѣкъ волнуется любовію и ревностію! И это разго-
воръ, который долженъ рѣшить участь его жизни! Наконецъ опъ
прямо заводитъ рѣчь о Молчалинѣ!!!... Да намекнуть дѣвушкѣ, не
любитъ ли она Молчалива, все равно, чт» намекнуть ей, не любитъ
ли она лакея, или кучера своего отца... Софья разхваливаетъ Мол-
чалива, а Чацкій убѣждается изъ итого, что она его и не любитъ
и не уважаетъ... Догадливъ!.. Гдѣ жъ ясновидѣніе внутренняго
чувства?... Лиза подходитъ къ барышнѣ своей и шепчетъ ей на ухо,
что ее ждетъ Молчалинъ, и та хочетъ уйдти. Чапкій просить у ней
позволенія побыть минуту въ ея комнатѣ, но она пожимаетъ пле-
чами, уходитъ къ себѣ и запирается, оставляя его съ носомъ. Чацкій,
оставшись одинъ, опять пи съ-того, пи съ-сего увѣряется, что Софья
любитъ Молчалива и вымещаетъ свою досаду остротами. Потомъ онъ
заводитъ разговоръ съ Молчаливымъ, и тутъ слѣдуетъ нревозход-
нѣйшая сцена, гдѣ Молчалинъ вполнѣ высказывается. По вотъ соби-
раются гости, и слѣдуетъ рядъ картинъ тогдашняго и, можетъ быть,
отчасти и нынѣшняго московскаго общества, —картинъ, написанныхъ
мастерскою кистію. Наталья Дмитріевна съ своимъ мужемъ Плато-
номъ Михаиловичемъ Горичемъ, этимъ „высокимъ идеаломъ москов-
-скихъ всѣхъ мужей1*, ихъ взаимныя отношенія: князь Тугоуховскій
и княгиня съ шестью дочерьми; графини Хрюмины, бабушка п
внучка; Загорѣцкій, Хлестова—все это типы, созданные рукою
истиннаго художника; а ихъ рѣчи, слова, обращеніе, манеры, образъ
мыслей, пробивающійся изъ-подъ ннхъ, геніальная живопись, пора-
жающая вѣрностію, истиною и творческою объективностію; по все,
это какъ-то несвязно съ цѣлымъ комедіи, выставляется само-собою,
особно и отдѣльно. Молчалинъ услуживаетъ, составляетъ партію въ
вистъ, подличаетъ. Чацкій язвительно колетъ имъ Софью, у которой
вдругъ блеснула мысль отомстить ему, ославивъ его сумасшедшимъ.
Вѣсть эта съ быстротою молніи переходитъ отъ одного къ другому
и тоічасъ превращается въ доказанную очевидность, потому-что всѣ
принимаютъ ее на вѣру съ свѣтскою основательностію и свѣтскимъ
доброжелательствомъ къ ближнему. У графини-бабушки произходятъ
пресмѣшныя сцены по поводу шума о сумасшествіи Чацкаго, съ
Натальей Дмитріевной, Загорѣцкныъ и княземъ Тугоуховскимъ, а у
Фамусова съ Хлестовой. Входитъ Чацкій, и всѣ отшатываются отъ
него, какъ отъ сумасшедшаго; Фамусовъ совѣтуетъ ему ѣхать домой,
говоря, что онъ нездоровъ, п Чацкій отвѣчаетъ ему:
Да, мочи нѣть! Мпльйовъ терзапій,
Груди отъ дружескихъ тисковъ.
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
83
Ногамъ отъ шарканья, ушамъ отъ возклвпаніп.
А пуще головѣ отъ всякпхъ пустяковъ!
(подходитъ къ Софьѣ)
Душа здѣсь у меш какпмъ-то горемъ сжата.
И въ многолюдствѣ я потерянъ, самъ не свой.
Нѣтъ, недоволенъ л Москвой.
Скажите, послѣ этой, положимъ что поэтической, по уже совершенно
неумѣстной выходки Чацкаго, не въ-нравѣ ли было все общество
окончательно и положительно удостовѣриться въ его сумасшествіи?
Кто, кромѣ помѣшаннаго, предастся такому откровенному и заду-
шевному изліянію своихъ чувствъ на балѣ, среди людей, чуждыхъ
ему? Да если бы это были и не Фамусовы, не Загорѣцкіе, не Хле-
стовы, а люди отлично-умные и глубокіе, и тѣ приняли бы его за
помѣшаннаго! Но Чацкій этимъ не довольствуется—опъ идетъ далѣе.
Софья лукаво дѣлаетъ ему вопросъ, па что онъ такъ сердитъ? и
Чацкій начинаетъ свирѣпствовать противъ общества, во всемъ зна-
ченіи этого слова. Безъ дальнихъ околичностей начинаетъ онъ раз-
сказывать, что вопъ въ той комнатѣ встрѣтилъ онъ Французика изъ
Бордо, который, „надсаживая грудь, собралъ вокругъ себя родъ
вѣча“ и разсказывалъ, какъ онъ снаряжался въ путь въ Россію, къ
варварамъ, со страхомъ и слезами, и встрѣтилъ ласки и привѣтъ,
пе слышитъ русскаго слова, не видитъ русскаго лица, а все фран-
цузскіе, какъ-будто’онъ и не выѣзжалъ изъ своего отечества, Франціи.
Въ-слѣдствіе этого, Чацкій начинаетъ неистово свирѣпствовать про-
тивъ рабскаго подражанія Русскихъ иноземщинѣ, совѣтуетъ учиться
у Китайцевъ „премудрому незнанью иноземцевъ11, нападаетъ на сюр-
туки и фраки, замѣнившіе величавую одежду нашихъ предковъ, на
„смѣшные, бритые, сѣдые подбородки", замѣнившіе окладистыя бороды,
которыя упали по манію Петра, чт>>бы уступить мѣсто просвѣщенію
и образованности: словомъ, несетъ такую дичь, что всѣ уходятъ, а
онъ остается одинъ, не замѣчая того,—чѣмъ и оканчивается третій
актъ.
Вообще, если бы выкинуть Чацкаго, этотъ актъ, самъ-по-себѣ,
какъ дивно-созданная картина общества и характеровъ, былъ бы
превозходнымъ созданіемъ искусства.
Каргина разъѣзда съ бала, въ четвертомъ актѣ, есть также, саыа-
по-еебѣ, какъ нѣчто отдѣльное, дивное произведеніе искусства. Одинъ
Репетиловъ чего стбитъ! Это лицо типическое, созданное великимъ
творцомъ!... Чацкому пе найдутъ его кучера; онъ задержанъ въ
сѣняхъ и по-неволѣ подслушиваетъ толки о своемъ сумасшествіи.
Это его изумляетъ: онъ далекъ отъ мысли, что онъ сумасшедшій.
Вдругъ онъ слышитъ голосъ Софьи, которая, надъ лѣстницей, во
второмъ этажѣ, со свѣчею вь рукахъ, въ-нолголоеа зоветъ Молча-
6*
84
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
липа. Лакей приходитъ и докладываетъ о каретѣ, но Чацкій про-
топаетъ его и прячется за колонну. Лиза стучится въ дверь къ
Мо.ічалину и вызываетъ его; Молчалинъ выходитъ и по-своему любез-
ничаетъ съ Лизою, пе подозрѣвая, что Софья все видитъ и слышитъ.
Онъ говоритъ открыто, что любитъ Софью „по должности*1 и заклю-
чаетъ обращеніемъ къ горничной:
Пойдемъ дѣлить любовь печальной нашей крали!
Дай обниму тебя оть сердца полноты!...
(Лиза не дается).
Зачѣмъ она не ты?
Софья является, подлецъ падаетъ ей въ ноги и валяется у ней въ
ногахъ. Софья приказываетъ ему встать, н чтобы заря не застала
его въ домѣ, иначе она все разскажетъ отцу. Она заключаетъ изъ-
явленіемъ радости, что сама все узнала, и что не бы го тутъ свидѣ-
телей, подобно тому какъ былъ Чацкій во время ея давишняго
обморока.
Онъ здѣсь, притворщица!
кричитъ Чацкій, бросаясь къ ней изъ-за колонны.
Скажите, Бога ради, какой бы порядочный, по-крайпей-мѣрѣ, не
сумасшедшій человѣкъ, па мѣстѣ Чацкаго, не удалился тихонько,
узнавъ горькую истину?... Но ему надо было произвести трагическій
эффектъ, а вышла преуморительпая комическая сцена, гдѣ самое
смѣшное лицо—г. Чацкій... Нѣтъ, не то: ему надо было еще про-
честь нѣсколько проповѣдей... Безъ этого, комедія ио-крайней-мѣрѣ,
кончилась бы на мѣстѣ, а тутъ она еще тянется, Богъ-знаетъ для-
чего. Окончаніе извѣстно 34), и мы не будемъ о немъ говорить.
Итакъ, въ комедіи нѣтъ цѣлаго, потому-что нѣтъ идеи. Намъ
скажутъ, что идея, напротивъ, есть, и что она—противорѣчіе умнаго
и глубокаго человѣка съ обществомъ, среди котораго онъ живетъ.
Позвольте: что это за новый Анахарсисъ, побывавшій въ Аѳинахъ и
возвратившійся къ Скинамъ?... Не уже .іи представители русскаго
общества все—Фамусовы, Молчаливы, Софьи, Загорѣцкіе, Хлестаковы,
Тугоуховскіе, и имъ подобные? Если такъ, они правы, изгнавши изъ
своей среды Чацкаго, съ которымъ у нихъ нѣтъ ничего общаго,
равно какъ и у него съ ними. Общество всегда правѣе и выше
частнаго человѣка, и частная индивидуальность только до той сте-
пени и дѣйствительность, а не призракъ, до какой она выражаетъ
собою общество. Нѣтъ, эти люди не были представителями русскаго
общества, а только представителями одной стороны его, слѣдственно
были другіе круги общества, болѣе близкіе и родственные Чацкому.
Въ такомъ случаѣ, зачѣмъ же онь лѣзъ къ нимъ, и не искалъ круга
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
85
болѣе по себѣ? Слѣдовательно, противорѣчіе Чацкаго случайное, а
не дѣйствительное; не противорѣчіе съ обществомъ, а противорѣчіе
съ кружкомъ общества. Гдѣ жь тутъ идея? Основною идеею худо-
жественнаго произведенія можетъ быть только такъ-называемая на
философскомъ языкѣ „конкретная" идея, т.-е. такая идея, которая
въ самой-сѳбѣ заключаетъ и свое развитіе, и свою причину, и свое
оправданіе, и которая только одна можетъ стать разумнымъ явле-
ніемъ, параллельнымъ своему діалектическому развитію. Очевидно,
что идея Грибоѣдова была сбивчива и неясна саыому-ему, а потому
и осуществилась какимъ-то недоноскомъ. И потомъ: что за глубокій
человѣкъ Чацкій? Это просто крикунъ, фразёръ, идеальный шутъ,
па каждомъ шагу профанирующій все святое, о которомъ говоритъ.
Не уже ли войдти въ общество и начать всѣхъ ругать въ глаза
дураками и скотами, значитъ быть глубокимъ человѣкомъ? Что бы
вы сказали о человѣкѣ, который, войдя въ кабакъ, сталъ1 бы съ оду-
шевленіемъ п жаромъ доказывать пьянымъ мужикамъ, что есть
наслажденіе выше вина—есть слава, любовь, наука, поэзія. Шиллеръ
и Жанъ-Поль Рихтеръ?... Это новый Дон-Кихотъ, мальчикъ на палочкѣ
верхомъ, который воображаетъ, чго сидитъ на лошади... Глубоко-
вѣрно оцѣнилъ эту комедію кто-то, сказавшій, что это горе,—только
не отъ ума, а отъ умничанья. Искусству можетъ избрать своимъ
предметомъ и такого человѣка, какъ Чацкій, но тогда изображеніе
долженствовало бъ быть объективнымъ, а Чацкій лицомъ комическимъ;
но мы ясно видимъ, что поэтъ не шутя хотѣлъ изобразить въ Чац-
комъ идеалъ глубокаго человѣка въ противорѣчіи съ обществомъ, н
вышло Богъ-знаетъ что.
Когда въ произведеніи искусства пѣтъ основной идеи—то и ха-
рактеры дѣйствующихъ лицъ не могутъ быть вѣрны, по-крайней-мѣрѣ
всѣ. Чтб такое Софья? Свѣтская дѣвушка, унизившаяся до связи
почти съ лакеемъ. Это можно объяснить возпитаніемъ—дуракомъ от-
цомъ, какою-нибудь мадамою, допустившею себя переманить за лиш-
нихъ 500 рублей. Но въ этой Софьѣ есть какая-то энергія харак-
тера: она отдала себя мужчинѣ, не обольстясь ни богатствомъ, ни
знатностію его, еловомъ, не по разсчету, а напротивъ, ужъ слишкомъ
по перазечету: опа не дорожитъ ни чьимъ мнѣніемъ, и когда узнала,
чтб такое Молчаливъ, съ презрѣніемъ отвергаетъ его, велитъ завтра
же оставить домъ, грозя, въ противномъ случаѣ, все открыть отцу.
Но какъ она прежде не видѣла, чтб такое Молчаливъ?—Тутъ про-
тиворѣчіе, котораго нельзя объяснить изъ ея лица, а всѣ другія
объясненія не могутъ, какъ внѣшнія и произвольныя, имѣть мѣста
при разсматриваніи созданнаго поэтомъ характера. И потому Софья
не дѣйствительное лицо, а призракъ. Кромѣ Чацкаго, ни на чтб не-
ЫІ
П0ЛН0В СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
похожаго, всѣ прочія лица живы и дѣйствительны; но и они ча-
стенько намѣняютъ себѣ, говоря противъ себя эпиграммы на общество.
Фамусовъ лицо типическое, художественно-созданное. Онъ весь
высказывается въ каждомъ своемъ словѣ. Это гоголевскій городничій
итого круга общества. Его философія та же. Знатность, въ-слѣдствіе
чиновъ и денегъ — вотъ его идеалъ жизни. Чтобы пе накопилось у
него много дѣлъ, у него обычай: „подписано, такъ съ плечь долой".
Опъ очень уважаетъ родство—
...Я передъ родней, гдѣ встрѣтится ползкомъ,
Съищу ее па днѣ морскомъ.
При мнѣ служащіе чужіе очень рѣдки:
Все больше сестрины, свояченицы дѣтки.
Одинъ Молчалинъ мнѣ пе свой,
И то за тѣмъ, что дѣловой.
Какъ будешь представлять къ крестишку иль мѣстечку,
Ну какъ не порадѣть родному человѣчку?
Но нигдѣ пе высказывается онъ такъ рѣзко и такъ полпі. какъ
въ концѣ комедіи: опъ узнаетъ, что дочь его въ связи съ молодымъ
человѣкомъ, что ея, слѣдовательно, и его доброе имя опозорено, не
говоря уже о тяжелой, жгучей душу мысли быть отцомъ такой до-
чери—и что-жъ?—ничего этого и въ голову не приходитъ ему, по-
тому-что ни въ чемъ этомъ онъ не видитъ существеннаго: опъ весь
жилъ и живетъ внѣ себя: его богъ, его совѣсть, его религія—мнѣніе
свѣта, и онъ возклицаетъ въ отчаяньи;
Моя судьба еіце ли пе плачевна:
Ахъ, Боже мой! что станетъ говорить
Княгиня Марья Алексѣева!...
Но этотъ Фамусовъ, столь вѣрный самому-себѣ въ каждомъ своемъ
словѣ, измѣняетъ иногда себѣ цѣлыми рѣчами.
Беремъ же побродягъ и въ домъ п по бплегамъ,
Чтобъ нашихъ дочерей всему учитъ—всему
И танцамъ, н пѣнью, л нѣжностямъ и вздохамъ.
Какъ-будто въ жены ихь готовимъ скоморохамъ.
Это говоритъ не Фамусовъ, а Чацкій устами Фамусова, и это не
монологъ, а эпиграмма на общество.
Кто хочетъ къ намъ пожаловать изволь.
Дверь отперта для званыхъ и незваныхъ.
Особенно изъ иностранныхъ;
Хотъ честный человѣкъ, хотъ нѣмъ,
Для насъ равнехонько про всѣхъ ютовъ обѣдъ.
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
87
А наши старички; какъ ихъ возьметъ задоръ,
Засудятъ о дѣлахъ, что слово—приговоръ!
Ііѣдь столбовые всѣ, въ усъ никому не дуютъ,
И о правительствѣ иной разъ такъ толкуютъ,
Что еслибъ кто подслушалъ ихъ—бѣда!
Но то, чтобъ новизны вводили—никогда!
Спаси пхъ Боже! нѣтъ! а придерутся
./Й тому, т сему, а чаще ни къ чему,
Поспорятъ, пошумятъ, и.....разойдутся.
А дочки? .............................
Французскіе романсы вамъ поютъ
И верхнія выводятъ нотки;
Къ военнымъ людямъ такъ и льнутъ,
-4 потому-что патріотки!
Нужно ли доказывать, что Фамусовъ слишкомъ-глупъ для такихъ
язвительныхъ эпиграммъ, и такъ добродушно преданъ 'пошлой сто-
ронѣ своего общества, что считаетъ за грѣхъ отъ другаго услышать
противъ него выходку; что. наконецъ, все это Фамусовъ говоритъ
не отъ себя, а по приказу автора?... Мало втого: самъ Скалозубъ
остритъ, да еще какъ'—точь-въ-точь, какъ Чацкій. Не вѣрите?—такъ
прочтите:
Позвольте, разскажу вамь вѣсть:
Княгиня Ласова какая-то здѣсь есть,
Наѣздница-вдова, по пѣтъ примѣровъ,
Чтобъ ѣздило съ пей много кавалеровъ—
На дняхъ расшиблась въ пухъ;
Жокей не поддержалъ- считалъ онъ видно мухъ.
И безъ того опа, какъ слышно, неуклюжа;
Теперь ребра недостаетъ.
Такъ для поддержки шистъ мужа.
Каковъ Скалозубъ! Чѣмъ хуже Чацкаго?... Впрочемъ, Лиза не
безъ основанія тага остроумно, такою эпиграммою, замѣтила о немъ:
Шутить и онъ гораздъ—вѣдь ныньче кто не шутитъ!
Но нигдѣ субъективность автора пе проявлялась такъ рѣзко, такъ
странно и такъ во вредъ комедіи, какъ въ очеркѣ характера Мол-
чалива, который онъ заставляетъ дѣлать самого же Молчалива:
Мнѣ завѣщалъ отецъ,
Во-первыхъ, угождать всѣмъ людямъ безъ изъятья;
Хозяину, гдѣ доведется жить,
Слугѣ его, который чиститъ платья,
Швейцару, дворнику—для избѣжанья зла,
Собакѣ дворника, чтобъ ласкова была!
88
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БВЛИНСКАГО.
А Лиза отвѣчаетъ ему па эту оригинальную выходку эпиграммою,
которая сдѣлала бы честь остроумію самого Чацкаго:
Сказать, сударь, у васъ огромная опека!
Скажите, Бога ради, станетъ ли какой-нибудь подлецъ называть
себя при другихъ подлецомъ?-—Вѣдь Молчалинъ глупъ, когда дѣло
идетъ о чести, благородствѣ, наукѣ, поэзіи и подобныхъ высокихъ
предметахъ; по онъ уменъ, какъ дьяволъ, когда дѣло идетъ о его
личныхъ выгодахъ. Онъ живетъ въ домѣ знатнаго барина, допущенъ
въ его свѣтскій кругъ, и совсѣмъ не болтливъ, но очень-молчаливъ:
такъ кстати ли ему подавать оружіе на себя горничной, такъ про-
стодушно хвастаясь своею подлостію?...
Но если вычеркнуть мѣста пзъ мопологовъ, гдѣ дѣйствующія
лица проговариваются, изъ угожденія автору, противъ себя.—это бу-
дутъ, за изключеніемъ Софьи, лица типическія, характеры художе-
ственно-созданные, хотя и несоставляющіе комедіи своими взаимными
отношеніями;—не говоримъ уже о Репетиловѣ, этомъ вѣчномъ прото-
типѣ, котораго собственное имя сдѣлалось нарицательнымъ, и кото-
рый обличаетъ въ авторѣ исполинскую силу таланта. Вообще, „Горе
отъ Ума“ не комедія, въ смыслѣ и значеніи художественнаго созда-
нія, цѣлаго, единаго, особнаго и замкнутаго въ себѣ міра, въ кото-
ромъ все выходитъ изъ одного източника—основной идеи, и все туда
же возвращается, въ которомъ, по-этому, каждое слово необходимо, не-
измѣримо и незамѣнимо; въ которомъ все превозходпо и ничего нѣтъ
слабаго, лишняго, ненужнаго, словомъ —въ которомъ пѣтъ достоинствъ
и недостатковъ, но одни достоинства. Художественное произведеніе
есть само-себѣ цѣль и внѣ себя не имѣетъ цѣли, а авторъ „Горе
отъ Ума“ ясно имѣлъ внѣшнюю цѣль—осмѣять современное обще-
ство въ злой сатирѣ, и комедію избралъ для этого средствомъ. Отъ-
того-то и ея дѣйствующія лица такъ явно и такъ часто проговари-
ваются противъ себя, говоря языкомъ автора, а не своимъ собствен-
нымъ: отъ-того-то и любовь Чацкаго такъ пошла, ибо она нужна не
для себя, а для завязки комедіи, какъ нѣчто внѣшнее для нея; отъ-
того-то и самъ Чацкій какой-то образъ безъ лица, призракъ, фан-
томъ, что-то небывалое и неестественное. Но какъ нехудожественно-
созданное лицо комедіи, а выраженіе мыслей и чувствъ своего автора,
хотя и некстати, странно и дико вмѣшавшееся въ комедію, самъ
Чацкій представляется уже съ другой точки зрѣнія. У него много
смѣшныхъ и ложныхъ понятій, но всѣ они выходятъ изъ благород-
наго начала, изъ бьющаго горючимъ ключомъ източника жизни. Его
остроуміе вытекаетъ изъ благороднаго и энергическаго негодованія
противъ гого, что пнъ, справедливо или ошибочно, почитаетъ дур-
ГРИБОѢДОВЪ, ГОРЕ ОТЪ УМА.
89
нымъ и унижающимъ человѣческое достоинство,—и потому его остро-
уміе такъ колко, сильно и выражается не въ каламбурахъ, а въ
сарказмахъ. И. вотъ почему всѣ бранятъ Чацкаго, понимая ложность
его, какъ поэтическаго созданія, какъ лица комедіи,—и всѣ наизусть
знаютъ его монологи, его рѣчи, обратившіяся въ пословицы, пого-
ворки, примѣненія, эпиграфы, въ афоризмы житейской мудрости. Есть
люди, которыхъ разстроенныя или отъ природы слабыя головы пе
въ-силахъ переварить этого противорѣчія,—и которыя, поэтому, и.чи
до небесъ превозносятъ комедію Грибоѣдова, или считаютъ ее годною
только для защиты какихъ-то рожъ, подверженныхъ оплеухамъ ”),
Выведемъ окончательный результатъ изъ всего сказаннаго нами
о яГоре отъ Ума", какъ оцѣнку этого произведенія. „Горе отъ Ума"
не есть комедія, по отсутствію, или, лучше сказать, но ложности
своей основной идеи; не есть художественное созданіе, по отсутствію
самоцѣльности, а слѣдовательно, и объективности, составляющей не-
обходимое условіе творчества. „Горе отъ Ума"—сатира, а не комедія:
. сатира же не можетъ быть художественнымъ произведеніемъ. И въ
этомъ отношеніи, „Горе отъ Ума" находится на неизмѣримомъ, без-
конечномъ разстояніи ниже „Ревизора", какъ вполнѣ-художествен-
наго созданія, вполнѣ-удовлетворяющаго высшимъ требованіямъ ис-
кусства и основнымъ философскимъ законамъ творчества. Но „Горе
отъ Ума" есть въ высшей степени поэтическое созданіе, рядъ от-
дѣльныхъ картинъ и самобытныхъ характеровъ, безъ отношенія къ
цѣлому, художественно-нарисованныхъ кистію широкою, мастерскою,
рукою твердою, которая, если и дрожала, то пе отъ слабости, а отъ
кипучаго, благороднаго негодованія, которымъ молодая душа еще
не въ-силахъ была совладѣть. Въ этомъ отношеніи „Горе отъ Ума"}
въ его цѣломъ, есть какое-то уродливое зданіе, ничтожное но своему
назначенію, какъ на-пр., сарай, но зданіе, построенное изъ драго-
цѣннаго паросскаго мрамора, съ золотыми украшеніями, дивною рѣзь-
бою, изящными колоннами... И въ этомъ отношеніи „Горе отъ Ума"
стоитъ на такомъ же неизмѣримомъ и безконечномъ пространствѣ
выше комедій Фонвизина, какъ и ниже „Ревизора".
Грибоѣдовъ принадлежитъ къ самымъ могучимъ проявленіямъ
русскаго духа. Въ „Горе отъ Ума" онъ является еш,е пылкимъ юно-
шею, но обѣщающимъ сильное и глубокое мужество, — младенцемъ,
но младенцемъ, задушающимъ, еще въ колыбели, огромныхъ змѣй,
младенцемъ, изъ котораго долженъ явиться дивный Ираклъ. Разум-
ный опытъ жизни и благодѣтельная сила лѣтъ уравновѣси.іа бы вол-
нованія кипучей натуры, погасъ бы ея огонь и исчезло бы его пламя,
а осталась бы теплота и свѣтъ, взоръ прояснился бы и возвысился
до спокойнаго и объективнаго созерцанія жизпи, въ которой все пе-
90
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
) обходимо и все разумно, —и тогда поэтъ явился бы художникомъ, и
завѣщалъ потомству не лирическіе порывы своей субъективности, а
стройныя созданія, объективныя воспроизведенія явленій жизни...
Почему Грибоѣдовъ не наниеалъ ничего послѣ „Горе отъ Ума", хотя
публика уже и въ-правѣ была ожидать отъ него созданій зрѣлыхъ
и художественныхъ?—это такой вопросъ, рѣшенія котораго стало бы
на огромную статью, и который все бы не рѣшился. Можетъ-быть,
служба, которой онъ былъ предавъ не какъ-нибудь, не мимоходомъ,
а дѣйствительно, вступила въ соперничество съ поэтическимъ при-
званіемъ: а можетъ-быть и то. что въ душѣ Грибоѣдова уже зрѣли
гигантскіе зародыши новыхъ созданій, которыя осуществить не до-
пустила его ранняя смерть ао). Кто въ немъ одержалъ бы побѣду—
дипломатъ, или художникъ—это могла рѣшить только жизнь Грибо-
ѣдова, но пе могутъ рѣшить пиканія умозрѣнія, и потому предоста-
вляемъ рѣшеніе итого вопроса мастерамъ и охотникамъ выдавать
пустыя гаданія фантазіи за дѣйствительные выводы ума; сами по-
вторимъ только, что „Горе отъ Ума" есть произведеніе таланта мо- •
гучаго, драгоцѣнный перлъ русской литературы, хотя и непредста-
вляюшес комедію, въ художественномъ значеніи этого слова,—про-
изведеніе, слабое въ цѣломъ, по великое своими частностями.
Теперь намъ слѣдовало бы сказать что-нибудь о предисловіи, при-
ложенномъ къ изданію „Горе отъ Ума", написанномъ его издателемъ
и занимающемъ ровно сто странипъ. Въ немъ содержится біографія
Грибоѣдова и критическая оцѣнка „Горе отъ Ума". Что сказать объ
этомъ предисловіи? — Оно написано умнымъ литераторомъ, и напи-
сано живо, прекраснымъ языкомъ. Что же касается до взгляда па
искусство, а въ-слѣдствіе этого и на произведеніе Грибоѣдова,—это
сужденія въ духѣ французской критики и „Московскаго Телеграфа".
.Авторъ предисловія правъ съ своей точки зрѣнія, и мы спорить съ
пимъ не будемъ, а только повторимъ стихи Грибоѣдова, взятые нами
эпиграфомъ къ нашей статьѣ, и заключимъ ее ими:
Какъ посравнить да посмотрѣть
Вѣкъ нынѣшній п вѣкъ минувшій.
Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ... ”)
436. Пѣснь объ Ополченіи Игоря, Сына Святославова, Внука Олегова.
Переложеніе Михаила Де Да Рю. Одесса. Въ городской тин. 1839. Въ
8-ю д. л. 78 стр. Зи).
Г. Де Ла Рю имѣлъ самое благое намѣреніе—не входя въ учепыя
разъисканія и изслѣдованія о достовѣрности извѣстнаго „Слова о пълку
Игоревѣ Игоря сына Святъславля", переложить его въ нынѣшніе
звучные, гладкіе гекзаметры, чтобъ сдѣлать доступнымъ для всѣхъ
СКОБЕЛЕВЪ, СЦЕНЫ ВЪ МОСКВѢ, ВЪ 181'2 ГОДУ.
91
читателей, которымъ непонятенъ языкъ этого древняго памятника.
Такпмъ-образомь никто не имѣетъ права спрашивать почтеннаго пе-
реводчика, почему онъ такъ утвердительно говоритъ о „Словѣ1*, какъ
о памятникѣ русской письменности ХП вѣка; ни оспоривать нѣко-
торыя пояснительныя примѣчанія, приложенныя имъ къ концу книги:
г. Де Ла Рю дѣйствовалъ тутъ какъ поэтъ, пе какъ критикъ-архео-
логъ,—и, какъ поэтъ, наполнилъ свое дѣло съ совершеннымъ успѣ-
хомъ: его гекзаметры, послѣ тяжелыхъ, прозаическихъ переводовъ
„Слова о нълку Игоревѣ, которые мы до-снхъ-поръ имѣли,—истинный
подарокъ для читателей; ихъ съ удовольствіемъ прочтетъ всякій—и
вѣрующій и невѣрующій въ древность и великорусское произхожденіѳ
этой поэмы.
437. Сцены въ Москвѣ, въ 1812 году Народное драматическое предста-
вленіе, сочиненной Русскимъ Инвалидомъ И. Скобелевымъ. Санптнетербургъ.
Въ тип. Н. Греча. 1839. Въ 8-ю д. л. 80 стр. 40).
Это нпвое произведеніе Русскаго Инва гида, который въ короткое
время взялъ приступомъ литературную славу, какъ прежде военную,
не подлежитъ критикѣ, въ ученомъ значеніи этого слова. Оно гово-
ритъ русскому сердцу, и русское сердце горячо и сильно бьется,
слушая его. Пристрастіе есть благородное чувство, когда вытекаетъ
не изъ личности, а изъ любви: по-этому, насъ не обвинятъ въ при-
страстіи къ пламеннымъ, увлекающимъ произведеніемъ Русскаго
Инвалида. Кто ихъ пе любитъ, съ тѣмъ мы спорить но стали бы,
какъ съ слѣпыми о цвѣтахъ, а только попросили бы предоставить
намъ возхищаться тѣмъ, отъ чего горитъ и трепещетъ наше
сердце, вопреки всѣмъ выдуманнымъ правиламъ искусства. Что ка-
сается до языка „Сценъ въ Москвѣ" — грамматическимъ педантамъ
онѣ даютъ богатую а:атву; по кто понимаетъ живое, изустное, а не
одно книжное слово, для того языкъ Русскаго Инвалида лучше вся-
кой грамматики.
438. Секретарь въ Сундукѣ (.,) или Ошибся въ Разсчетахъ. Водевиль
фарсъ. Въ двухъ дѣйствіяхъ. ЛГ. Р. С.-11.бургъ. Въ тип. Н. Воробьева.
1839. Вь 8-ю д. л. 75 стр.
Три Оригинальные Водевиля I. Новички въ Любви II Его Превосхо-
дительство, или Средства Нравиться. III. Танъ, да не такъ. Сочиненія
Н. Л. Коровкина. С.-П.бургь. 1840. Въ тап. Н. Греча. Въ 32-ю д. л.
238 стр. ‘г>.
Водевиль пе принадлежитъ къ сферѣ высшей поэзіи, высшаго
искусства. Опъ не можетъ быть художественнымъ произведеніемъ, во
онъ можетъ быть поэтическимъ произведеніемъ, какъ арабескъ, какъ
92
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
виньетка Топни Ж'оано къ „Дон-Кихоту*. Если бы великій худож-
никъ низошелъ. спустился до подвила, его водвиль былъ бы ша-
лостью генія, граціозною улыбкою прекрасной женщины. Предметъ
водвил я—страстишки и слабости, смѣшныя предубѣжденія, аабавно-
оригинальные характеры, анекдотическіе случаи частной и домашней
жизни общества Словомъ, когда водвиль пе выходитъ изъ своихъ
предѣловъ и не заходитъ въ чѵждыя ему сферы, когда онъ забавенъ,
легокъ, остроуменъ, живъ, онъ можетъ доставлять очень-прілтпое,
хотя и минутное удовольствіе и въ чтеніи и на сценѣ. Таковъ водвиль
Французскій, этотъ едва ли не самый вкусный и ароматическій плохъ
французской поэзіи, французскаго ума, французской фантазіи и фран-
цузской жизни, послѣ пѣсни, которой представитель Беранжё. Если же
къ этому присовокупить французское умѣніе и французскій талантъ
владѣть сценою и дѣлать ее живымъ зеркаломъ дѣйствительной
жизни, то изключительное владычество водвиля на всѣхъ сценахъ
Европы будетъ очень-понятно.
Однакоже водвиль хорошъ только на французскомъ языкѣ и на
французской сценѣ, хотя онъ и овладѣлъ всѣми языками и всѣми
сценами. Ото очень-естественно. — Чтобы усвоить себѣ французскую
кухню, достаточно выписать изъ Парижа повара-француза и отдать
ему на выучку нѣмецкихъ или русскихъ попарятъ; по чтобы усвоить
себѣ французскій водвиль, надо сперва усвоить себѣ французскую
національность, а это такъ же невозможно, какъ заставить курицу
плавать съ цыплятами по свѣтлому пруду, а утку, съ ея утятами,
рыться въ кучахъ сора. Не знаемъ, право, каковы англійскіе и нѣ-
мецкіе водвили, но знаемъ, что русскіе рѣшительно ни на что не
похожи. Это какіе-то космополиты, безъ отечества и языка, какія-то
тѣни безъ образа, клетушки и сарайчики (замками грѣшно ихъ на-
звать^ построенные изъ ничего на воздухѣ. Въ нихъ рѣдко встрѣ-
тите какое-нибудь подобіе здраваго смысла, объ остротѣ и игрѣ ума
и словъ и лучше и не говорить. Мѣсто дѣйствія всегда въ Россіи,
дѣйствующія лица помѣчены русскими именами; по ни русской жизни,
ни русскаго общества, ни русскихъ людей вы тутъ не узнаете и не
увидите. Въ этихъ водвиляхъ, большею частію передѣлкахъ и скол-
кахъ съ французскихъ водвилей, Россія такъ же похожи на самое-
себя, какъ русскіе нравы похожи на то, что разсказывали въ рус-
скихъ „нравоописательныхъ романахъ* 4а). Вотъ, на-пр., въ „Секретарѣ
въ Сундукѣ1' есть лицо подъячаго, которое говоритъ подъяческимъ
языкомъ временъ „Ябеды* Капниста, котораго вы теперь нигдѣ не
найдете, и которое явно взято цѣликомъ изъ общихъ мѣстъ рыноч-
наго драматическаго искусства. Въ „Новичкахъ въ Любви* представ-
лены двѣ дѣвушки-невѣсты, одна 16, другая 17 лѣтъ, которыя такъ
ПРИЗВАНІЕ ЖЕНЩИНЫ.
93
невинны, что упрашиваютъ взаимно уступить другъ другу жениха;
одна предлагаетъ за то коробочку съ облатками, за исключеніемъ
впрочемъ одной облатки съ корабликомъ, а другая какую-то печатку
и іи другую игрушку. Женихъ же ихъ, будто-бы кандидатъ фило-
софіи какого-то университета, а въ самомъ-то дѣдѣ неудачный ско-
локъ съ Кутейкина въ „Недорослѣ" Фонвизина. Гдѣ видѣли „творцы"
сихъ и оныхъ водвнлей подобныя .чипа въ современномъ русскомъ
обществѣ?
Впрочемъ, справедливость требуетъ изключить изъ числа подоб-
ныхъ драматурговъ господъ Полеваго и Коровкина, людей съ истин
нымъ дарованіемъ. Жаль только, что послѣдній упрямо держится,
на-зло своему дарованію, водвиля, тогда-какъ первый давно уже по-
нялъ, что намъ нужно нѳводвиль, а русская драма. И удивительно,
что убѣжденія ть этой истинѣ г-пу Полевому достаточно было для-
того, чтобъ упасть на сценѣ только съ однимъ плохимъ вАдвилемъ,—
кажется „Черезполосныя Владѣнія",—тогда-какъ г-нъ Коровкинъ еще
не можетъ удовольствоваться такимъ огромнымъ числомъ водвилей.
Право, жа.іь!... Оставь г. Коровкинъ водвиль и возьмись за трагедію,
драму и комедію, онъ явился бы достойнымъ соперникомъ г-на По-
леваго не по одной многол.юдной дѣятельности, но и по таланту,
а русская литература гордилась бы не однимъ „Уго.іино" и не однимъ
„Ужаснымъ Незнакомцемъ, но цѣлыми дюжинами такихъ прекрас-
ныхъ произведеній въ драматическомъ родѣ.
439. Призваніе Женщины. Съ англинскасо. Санктпетербургъ. Въ тип.
Императорской Академіи Наукъ. ШіСССЬХ. Въ 12-ю д. л. 252 стр. *а).
Всякая истина можетъ доказываться двоякимъ образомъ: ліыслк-
телъні) и непосредственно. Первый способъ требуетъ діалектическаго
развитія идеи изъ самой себя, изложенія живаго, одушевленнаго, но
и строго-логическаго, послѣдовательнаго и яснаго. Второй способъ
требуетъ пламеннаго, увлекающаго краснорѣчія, возвышающагося до
поэзіи, облекающаго самыя отвлеченныя понятія въ живые образы,
или, по-кралней-мѣрѣ, выражающаго ихъ въ предметной и чувствен-
ной очевидности. Первый способъ даетъ читателю разумное и отчет-
ливое сознаніе доказываемой истины: второй непосредственно напол-
няетъ его внутреннимъ созерцаніемъ топ же истины. Первый спо-
собъ требуетъ отъ писателя ума, развитаго въ школѣ мышленія, какъ
науки, ума строго систематическаго, обнимающаго цѣлое чрезъ углуб-
леніе даже въ малѣйшія части его организаціи; второй способъ тре-
буетъ отъ писателя жиь-ій полной и поэтической натуры, хотя и
совсѣмъ не художественнаго дара. Отсутствіе показанныхъ нами
условій при обоихъ этихъ способахъ развитія истины дѣлаетъ изъ
94
По ШОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
нея или рядъ парадоксовъ, противорѣчій, путаницы безсильнаго ума,
или сухое, скучное и пошлое рѳзопѳретю.
Въ поименованной книгѣ разсматривается назначеніе женщины въ
обществѣ, и разсматривается первымъ способомъ—мыслительно. Авторъ
смотритъ на свой предметъ съ истинной точки зрѣнія, признавая
великое вліяніе женщины на общество, въ качествѣ супруги и ма-
тери, и порицая глупыя бредни сенсимонистовъ, требующихъ непо-
средственнаго вліянія женщины па общество, какъ гражданина,
направляющаго общественныя обязанности наравнѣ съ мужчиною.
Вообще, въ этой книжкѣ много правды, много истиннаго и умнаго,
но совсѣмъ тѣмъ видно, что автору неизвѣстно, чтд такое мысль,
діалектически изъ себя развивающаяся, въ самой-себѣ заключающая
все свое содержаніе, свою причину, своц результаты и свое оправ-
даніе,— и потому ею разсужденія легки, поверхностны, изполнены
повтореній и резонерства. Такъ-какъ онъ не обладаетъ и силою
убѣжденія, натекающей изъ глубокаго и горячаго чувства, — то его
языкъ и лишенъ увлекающей силы живаго, поэтическаго изложенія.
Впрочемъ, при настоящемъ запустѣніи нашей литературы и особен-
ной бѣдности книгъ догматическихъ, „Назначеніе женщины4 мно-
гимъ можетъ принести большую пользу, а инымъ даже и наслажденіе,
потому-что, повторяемъ, въ немъ много высказано истинъ. Кромѣ-
того, книжка эта прекрасно переведена и изящно издана.
*440 Краткое Начертаніе Всеобщей Исторіи, с»чипепн 'ѵ заслуженнымъ
профессоромъ Иваномъ Кайдановымъ. Девятое (I), зоачптельно-исправленн»е
изданіе. С.-П.бургъ. Въ тпп. императорской Академіи Наукъ. 1839. Въ 8-ю д. л.
VII в 115 стр. «).
Ба! старые знакомые! добро пожаловать!.. Какъ давно уже мы не
видались! Право, чуть ли пе съ того незабвеннаго времени, когда
наизусть учили къ сроку краснорѣчивыя страницы г. Кайданова...
Настоящая встрѣча тѣмъ пріятнѣе, что ничего не измѣнилось съ-
тѣхъ-поръ, не смотря на девятое изданіе и „значительныя напра-
вленія"!.. А между-тѣмъ прекрасная книга: прочтете какихъ-нибудь
127 стр. крупной печати, въ 8-ю д. л., включая сюда и алфавитный
списокъ собственныхъ именъ, встрѣчаемыхъ въ книгѣ, и оглавленіе,
и узнаете, какъ свои пять пальцевъ, всю исторію человѣчества отъ
сотворенія міра до 3 ноября 1818 года. Дальше этого года г. Кай-
данову почему-то пе заблагоразсуждается вести своихъ „маленькихъ"
читателей и почитателей: но и то не шутка, что находится въ книгѣ.
Ия-пр., вы можете, съ достовѣрностію узнать, что такое „неторія"?
Слушайте, мы откроемъ вамъ это: „Исторія есть описаніе произше-
ствій, случившихся въ свѣтѣ, и касающихся до людей, или вообще
ЗЯБЛОВСКІЙ, СТАТИСТИКА ЕВРОПЕЙСКИХЪ ГОСУДАРСТВЪ.
95
до рода человѣческаго". Еъ свѣтѣ случилось слѣдующее произшествіе:
Г. XX получилъ чинъ титулярнаго совѣтника н вступилъ въ законное
супружество съ дѣвицею такою-то, дочерью бѣдныхъ, но благород-
ныхъ родителей. Вотъ вамъ историческій фактъ... Не знаемъ, найдете
ли вы его въ какой-нибудь „Всеобщей Исторіи", но увѣряемъ васъ,
что онъ „случился въ свѣтѣ и касается до людей". Человѣческій
родъ—неопредѣленное выраженіе; мы думаемъ, что подъ нимъ должно
разумѣть большую и значительнѣйшую по образованію часть чело-
вѣческаго рода. Въ парижскомъ свѣтѣ вышелъ новый нумеръ „Іоптнаі
<1еа БёЬаЬз" и вышелъ новый водвиль Скриба: первый прочелся всею
Европою, всею Америкою (въ Сѣверо-Американскихъ Штатахъ и
другихъ юныхъ государствахъ, основанныхъ Европейцами}, частію
Азіи (въ индіиско-британскихъ владѣніяхъ), всею Африкою (Мегме-
томъ-Али и въ алжирско-французскихъ владѣніяхъ) и частію Океаніи
(въ англійскихъ владѣніяхъ, городѣ Сиднеѣ и др.); второй, т. е.
водвиль Скриба, причтенъ и разъигранъ на всѣхъ театрахъ Европы,
въ Алжирѣ, въ Калькуттѣ, въ Америкѣ, а. можетъ-быть, и въ Австра-
ліи. Это опять историческій фактъ. Не знаемъ, найдете ли вы его
въ какой-нибудь „Всеобщей Исторіи1*, но увѣряемъ васъ, что опъ
„случился въ свѣтѣ и касается вообще до рода человѣческаго11. Кромѣ
этого, изъ книги г. Кайдаиова вы, въ двѣ минчты, можете узнать,
па-пр., исторію Россіи въ царствованіе Петра Великаго, кратко, но
удовлетворительно и рѣзко очерченную. Прочтите это мѣсто...
Съ нетерпѣніемъ ожидаемъ выхода десятаго изданія сей полезной
книжки г. Кайдапова.
*441 Статистика Европейскихъ Государствъ, въ нынѣшнемъ ихъ со-
стояніи Заслуженнаго профессора Е. Забмвокаяо. Часть первая. Третіе изданіе.
Иждивеніемъ Ильи Глазунова. С.-ІІ.бургъ. Въ ши. И. Глазунова и К . 1840.
Въ 8-ю д. л. 285 стр. 4*).
Статистика пе есть наука, точно такъ же, какъ и политическая
географія. Паука есть то, что имѣетъ предметомъ систематическое
изложеніе такого содержанія, которое развивается изъ самого-себж,
па основаніи собственныхъ разумныхъ законовъ, и не зависитъ отъ
внѣшнихъ случайностей. Статистика есть фактическое знаніе—сборъ
фактовъ, относящихся къ одному предмету и изложенныхъ система-
тически; объ этомъ мы довольно-подробно говорили въ прошломъ
году, при разборѣ книжки г. Срезневсжаго (От. Зап. Кн. IX Библ.
Хр. стр. 147). Но и статистика можетъ быть пе сухимъ и мертвымъ,
а живымъ и занимательнымъ предметомъ знанія, если будетъ освѣ-
щена и согрѣта .мыслію. 'Гакъ Дюпенъ умѣлъ сдѣлать изъ стати-
стики такую книгу, которой по-неволѢ зачитаешься.
96
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Книга г. Зябловскаго имѣетъ свою систему, но пе отличается тою
живостію и занимательностію, которыя могла бы имъ сообщить мысль; но
тѣмъ не менѣе она есть довольно-полный сборникъ такихъ фактовъ,
знаніе которыхъ необходимо, и можетъ служить хорошею справочною
книгою. Мы думаемъ, что нашъ краткій отзывъ объ этомъ „сборникѣ"
дастъ читателямъ удовлетворительное о немъ понятіе,—и потому огра-
ничимся двумя то.іько замѣчаніями. Во-первыхъ, намъ кажутся нѣ-
сколько странными и нисколько неудовлетворительными нравственныя
характеристики народовъ, въ родѣ слѣдующей: „Вообще народъ прус-
скій досужъ, способенъ и храбръ. Въ ипыхъ областяхъ жители отли-
чаются какими-либо особенными качествами. Такъ на-пр., Брандеи-
бургцы и Силезцы дѣятельностію и рукодѣльною промышленностію;
Померанцы веселостію и бережливостію и пр.“ (стр. 177). Во-вто-
рыхъ, нѣкоторые факты кажутся намъ невѣрными, на-пр., объ изящ-
ныхъ искусствахъ въ Пруссіи: „Хотя искусства сіи, говоря вообще,
не достигли той степени совершенства, въ какой находятся онѣ въ
Италіи и Франціи, но" и пр. — (стр. 179). О какихъ искусствахъ го-
воритъ эта „Статистика"?—О поэзіи? но вѣдь прусская поэзія есть
нѣмецкая поэзія, съ которою нейдетъ ни въ какое сравненіе итальян-
ская, и еще менѣе французская. О музыкѣ?—но вѣдь Гайднъ, Мо-
цартъ и Бетховенъ—не Итальянцы и еще менѣе Французы. О живо-
писи?—но это еще вопросъ „котораго пе разрѣшите вы“...
*442. Подарокъ на Новый Годъ. Двѣ сказки Гофмава для большихъ и ма-
ленькихъ дѣтей. Санктпетербургъ. 1840. Въ тиа. А. Сычева. Въ 16-ю д л.
320 стр.
Дѣтская Библіотека, Сочиненіе дѣвипы Тремибюръ. Переводъ съ фран-
цузскаго Александры Зражевской. Со втораго издавія. Четыре части: Леонъ,
молодой граверъ; Валерія, молодая художница: Просперъ, молодой скульп-
торъ; Е(Э)ммелина, молодая музыкантша. Санктпетербургъ. 1840. Въ тип.
Императорской Россійской Академіи. Въ 12-ю д. л. Въ І-й части 153: во
П-й—108; въ ИІ-й—115; въ ІѴ-й—ПО стр.
Разговоры Эмиліи, о нравственныхъ предметахъ. Переводъ съ фран-
цузскаго. Санктпетербургъ. Въ твп. X. Гиппе 1840. Въ 12-ю д. л. 275 стр.
Миніатюрный Альбомъ для Дѣтей. Санктпетербургъ. 1839 (тетрадка
безъ означенія топографіи я числа страницъ). 4в).
Общее мнѣніе осудило дѣтскія книжки на ничтожество и пре-
зрѣніе. Дѣтскія книжки, дѣтскій писатель—это все равно, чтд „пу-
стыя книжки", чтб „вздорныя писатель". Предложи книгопродавецъ
жакому-пибудь извѣстному литератору написать книжку для дѣтей:
если еще не обидится такимъ предложеніемъ нашъ извѣстный лите-
раторъ, то ужь непремѣнно отвѣтитъ, что ему некогда заниматься
ТРЕМАДЮРЪ, ДИСКА Я БИБЛІОТЕКА.
97
такимъ вздоромъ. Предложи книгопродавецъ написать дѣтскую книжку
какому-нибудь невидному литератору: „извольте". отвѣтить тотъ,
„(ѣьтскую^о книжонку мы разомъ намараемъ1* — сядетъ да и напи-
шетъ. Отецъ, покупая для дѣтей книгу, говоритъ книгопродавцу:
какъ же можно такъ дорого цросить за дѣтскія книжки?.. Напиши
журналистъ пъ своей библіографической хроникѣ серьезную статью
о вновь вышедшей дѣтской книжкѣ — всѣ близорукіе крикуны возо-
піютъ: „помилуйте! можно ли говорить такъ много, такъ важно и
такимъ ученымъ языкомъ о дѣтской книжкѣ?./ Грубое заблужденіе,
жалкая ошибка! Такъ точно общее мнѣніе требуетъ для первона-
чальнаго обученія дѣтей, кое какихъ, такъ, плохенькихъ учителей, и
назначаетъ имъ кое-какую, такъ, плохенькую плату!.
Понимая важность возпитанія, а, слѣдственно, и дѣтскихъ книгъ,
какъ относящихся къ возпитанію, мы въ одной изъ слѣдующихъ
книжекъ „Отечественныхъ Записокъ**, въ отдѣлѣ „критики", пред-
ставимъ изложеніе нашихъ понятій объ этомъ важномъ предметѣ,
а вмѣітѣ съ тѣмъ и разберемъ двѣ сказки Гофмана (которыхъ на-
званіе выписано выше), это чудное произведете его чуднаго генія.
Теперь же ограничимся легкою оцѣнкою трехъ остальныхъ сочиненій,
выставленныхъ въ началѣ этой рецензіи.
„Дѣтская Библіотека" дѣвицы Тремадюръ, переведенная г-жею
Зражевскою, рѣзко выдается изъ ряда обыкновенныхъ явленій дѣт-
ской литературы. Она представитъ своимъ читателямъ четыре пре-
красныя повѣсти, съ умомъ и одушевленіемъ написанныя, полныя
интереса и увлекательности. Жаль только, что переводчица, такъ
прекрасно передавшая ихъ па русскій языкъ, не позаботилась яге-
реть въ нѣкоторыхъ мѣстахъ пятно резонерства, безъ которап'ѣе
обойдется нп одно французское сочиненіе, ни дурное, ни хорошее.
Еще болѣе жаль, что она не обратила вниманія на духъ сочиненія,
не совсѣмъ благопріятный для нравственности дѣтей со стороны
развитія въ нихъ чувства тщеславія, которое есть основа француз-
ской жизни. Представьте себѣ только одпо то, что во Франціи, на
публичныхъ экзаменахъ въ пансіонахъ, награждаютъ дѣтей за успѣхи
не книгами и игрушками, а возлагаютъ на ихъ головы вѣнки, и
этихъ лауреатовъ ьозхищенные родители привозятъ иногда въ театръ,
на показъ публикѣ, подавляя въ своихъ дѣтяхъ такимъ образомъ
чувство скромности, стыдящейся собственной заслуги, и развивая
страсть не къ паукѣ, не къ искусству, а къ вѣнкамъ — торжеству
мелкаго самолюбія, которое цѣнитъ не внутреннее довольство истин-
ною заслугою, а внѣшній блескъ. Утотъ дурной душокъ нерѣдко
отзывается въ книгѣ г-жи Тремадюръ, книгѣ очень-хорошей во всѣхъ
прочихъ отношеніяхъ.
в. вмнііскій, т. ѵ. 7
98 ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
„Разговоры Эмиліи"—моральные грибы, которые такъ же холодны,
склизки и непріятны даже па взглядъ, какъ грибы, наростающіе па
стѣнахъ обрушившихся погребовъ. Изданіе отбитъ сочиненія.
„Миніатюрный Альбомъ" — тетрадка, состоящая изъ пятнадцати
крошечныхъ литографированныхъ картинокъ, за которыми слѣдуетъ
нѣсколько страничекъ съ плохими стишонками, въ родѣ слѣдующихъ:
Всѣ мыслятъ жать, во не живутъ.
Не мысля умереть, умрутъ.
Далѣе, па трехъ послѣднихъ страничкахъ, помѣщены „мысли",
которыя пе глубоки и пе прекрасны, но далеко уступаютъ въ цѣп-
кости извѣщенію, напечатанному на оборотѣ желтенькой обертки,
„цѣна одинъ рубль серебромъ". Вотъ ужь подлинно — и дешево
ѵ мило!...
*443. Очерки Русской литературы. Сочиненіе Николая Полеваю. 1839.
Санктпетербургъ. Въ тнп. Сахарова. Двѣ части. Въ 8-ю д. л. Въ 1-й части
ХЫ1І и 456, во П-й—510 стр. чт).
Г. Полевой не поэтъ и пе ученый, но писатель и литераторъ, и
притомъ замѣчательный въ полномъ значеніи этого слова. Слишкомъ
двадцать лѣтъ дѣйствовалъ онъ на литературномъ поприщѣ, и уча-
стіе его въ іитературѣ было чувствуемо, видимо и даже богато ре-
зультатами, которые имѣютъ видъ ббльшей и.тп меньшей заслуги.
Теперь поприще его почти копчено: опъ самъ говоритъ это въ пре-
дисловіи къ своидъ „Очеркамъ" (стр. XIV). Продолжая дѣйство-
вать вновь и часто новымъ и особенны \п> противъ прежняго образомъ,
онъ однако отсталъ отъ новаго поколѣнія. Слѣдовательно, для него
настало время суда и оцѣнки, словомъ —сознанія.
Ничего нѣтъ труднѣе, какъ судить о произведеніяхъ писателя,
разбросанныхъ по журналамъ, или появлявшихся въ разъединен-
ныхъ изданіяхъ, по-штучпо: только полное собраніе ихъ даетъ воз-
можность обозрѣть дѣятельность писателя въ ея общности и сово-
купности и произнести ей сужденіе, подъ вліяніемъ полнаго и цѣ-
лостнаго впечатлѣнія. Самъ г. Полевой понялъ это,—и, созпавая ко-
нецъ своего поприща, предпринялъ изданіе своихъ критическихъ
статей, разсѣянныхъ но „Телеграфу", „Библіотекѣ для Чтенія" и
„Сыну Отечества". Его предупредительность въ этомъ отношеніи
такъ велика, что опъ даже озаботился познакомить публику съ своею
частною жизнію, и произнести себѣ полную оцѣнку. „Въ романѣ, въ
драмѣ, въ исторіи, критикѣ, я всегда былъ одинъ и тотъ же (гово-
ритъ онъ въ предисловіи). Мечтатель въ повѣсти, безпристрастный
изслѣдователь въ исторіи, иногда строгій критикъ чужаіо произве-
полевой, очерки русской литературы.
99
депія, я ошибался и думалъ, можетъ-быть невѣрно, но никогда пе
измѣнялъ добру, и никогда не подымалась рука моя сорвать вѣнокъ
съ заслугъ, никогда голосъ мой пе возвышался противъ дарованія
истиннаго" (стр. XIII). Всему атому' мы охотно вѣримъ—и какъ пе
вѣрить, когда насъ увѣряетъ въ этомъ самъ г. Полевой, который
себя знаетъ лучше другихъ?—Но мы въ то же время думаемъ, что
судъ о себѣ принадлежитъ другимъ, а не самому-себѣ, и что по-
добныя увѣренія очень-похожи на оправданія въ винѣ, въ которой
насъ никто не уличалъ. Особенно интересны и умилительны увѣре-
нія г. Полеваго въ чистотѣ его души н незлобіи сердца — въ томъ,
что ему всегда были чужды низкія чувства, каковы зависть, проти-
ворѣчіе съ своимъ убѣжденіемъ: что это подтвердятъ втапнѣ самые
враги его; что многіе изъ бывшихъ его врагами, узнавъ его поко-
роче, крѣпко жали ему руку и дѣлались его искренними друзьями,
и пр. и пр. (стр. IX). И этому всему мы охотно вѣримъ—изъ вѣж-
ливости: но все это пріятнѣе было бы намъ услышать о г. Поле-
вомъ отъ кого-нибудь другаго, чѣмъ отъ него-самого. Не гов-іря о
томъ, что судъ о еамомъ-себѣ не всегда бываетъ чуждъ пристра-
стія,— законы приличія запрещаютъ занимать публичное вниманіе
своею особою, а тѣмъ болѣе похвалами ей... Въ одномъ мѣстѣ пре-
дисловія откровенность г. Полеваго передъ публикою дошла до того,
что онъ признался ей по секрету, что. простивъ всѣмъ своимъ вра-
гамъ, никакъ не могъ простить четверыхъ... (стр. XI) *8). Что сказать
обо всемъ этомъ? Гёте безъ зазрѣнія совѣсти говорилъ о себѣ, какъ
о геніи—и всѣ вѣрили ему, слушали его съ благоговѣніемъ. Та же
исторія была и съ Суворовымъ... Позвольте, позвольте!.. Вспоми-
наемъ... Въ IV Лі „Сына Отечества" за прошедшій годъ было на-
печатано умилительное и дружеское посланіе г. Полеваго къ г. Бул-
гарину, въ которомъ г. Полевой говоритъ о себѣ, между прочимъ,
слѣдующее: „Великій Гёте говорилъ, помнится, Эккерману, что на-
добно дѣлать что можно и никогда не разсчитывать на великое и
огромное, ибо великое и огромное явится само-собою, если только
Богъ далъ намъ для него способность. Великій Суворовъ отвѣчалъ
кому-то, кто спрашивалъ (его?), какъ онъ могъ одержать столько
побѣдъ и сдѣлаться столь великимъ полководцемъ? „Помилуй Богъ,
просто: я всегда воображалъ себѣ, что я прапорщикъ и несу голову
за первый крестикъ; другіе осторожны, помилуй Богъ — ретирады,
деплояды—а отъ-того они хорошіе полководцы, а я великій полково-
децъ!" Я всегда былъ увѣренъ въ истинѣ словъ Гёте и Суворова,
и потому бросался страху прямо въ глаза, увѣренный, что если Богъ
далъ мнѣ средства на великое, великое явится само собою" (стр. 111
и 112). Не забудьте, что і. Полевой, упоминая о Гете и Суворова,
7*
100
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
говоритъ о своихъ драматическихъ пьесахъ... Что жь тутъ удиви-
тельнаго?—Сознаніе собственнаго величія свойственно всякому вели-
кому человѣку... Это ешг довольно-скромно, а—вотъ былъ на святой
Руси человѣкъ, который печатно сказалъ о себѣ: „я знаю І'усь, и
Русъ меня знаетъ". Кто бы, вы думали, былъ этотъ великій чело-
вѣкъ?.. Конечно, Петръ-Великій, который мощною рукою вдвинулъ
Россію во всемірную исторію, указалъ еи въ будущемъ всемірное и
первое мѣсто, и тѣмъ измѣнилъ грядущія судьбы цѣлаго міра, цѣ-
лаго человѣчества.-1.. Или Суворовъ, этотъ чудо-богатырь, выигравшій
столько же побѣдъ, сколько давшій сраженій, опора и рушитель
царствъ, опъ, котораго видѣвшіе еще живы, и который сталъ уже
какпмъ-то миѳомъ, какимъ-то фантастическимъ героемъ фантастиче-
ской поэмы?.. Пли, можетъ-быть, Пушкинъ, вь художественныхъ
созданіяхъ котораго бьется пульсъ русской жизни, и котораго поэти-
ческій геній, еще въ его колыбели, крылатая молва народнаго со-
знанія нарекла великимъ и національнымъ?.. Нѣтъ, пе она сказали
о себѣ эту громкую фразу, а все онъ же, все господинъ же Поле-
вой... Повторяемъ, тутъ пѣтъ ничего страннаго — тутъ одно только
сознаніе своего величія... Намъ, можетъ-быть, возразятъ, что когда
подобное сознаніе выговариваетъ о себѣ геніи, то выговариваетъ его
какъ „власть имѣющій”, и потому его сознаніе не только не оскор-
бляетъ чувство другихъ, но е-що и возвышаетъ его; но что, когда
въ отвѣтъ ему раздаются смѣхъ и свистки, оно означаетъ неумѣст-
ное самох паленіе; что не всякій — великій человѣкъ, кто только по-
казывается публикѣ съ небритою бородою и въ халатѣ на разпатпку,
и говоритъ съ пею запросто, какъ свой съ своимъ, и что геніемъ
себя сознавалъ не одинъ Гёте, но и Александръ Петровичъ Сума-
роковъ... Чтобы не заходить далеко, мы не будемъ отвѣчать на это
возраженіе, а приступимъ къ дѣлу...
Въ числѣ причинъ, побудившихъ г. Полеваго издать собраніе
написанныхъ имъ журнальныхъ статей, было еще и желаніе—оправ-
даться передъ публикою нъ тѣхъ изъ сихъ статей, которыя были
напечатаны въ „Библіотекѣ для Чтенія", п вторыя были до того
измѣнены произволомъ редактора этого журнала, что г. Полевой не
можетъ признать ихъ своими. Редакторъ „Библіотеки'' своевольно
поправлялъ статьи г. Полеваго, урѣзывалъ ихъ, дѣлалъ свои при-
ставки и вставки, которыя состояли въ брани на Гоголя и потѣ-
хахъ надъ всѣмъ, что не нравилось г. редактору... (стр. XV—XIX).
Тяжело и грустно говорить о дѣлахъ будто-бы литературныхъ, а
между-тѣмъ принадлежащихъ вовсе пе къ литературѣ, а къ дру-
гому вѣдомству!..
Во всякомъ случаѣ, „Очерки Русской Литературы" г. Полеваго—
ПОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
101
книга въ высшей степени интересная, достойная полнаго вниманія
и стоющая оцѣнки важной и безпристрастной. Г. Полевой можетъ
назваться представителемъ мнѣній объ искусствѣ и наукѣ цѣлаго
періода нашей литературы. Онъ имѣлъ сильное вліяніе па свое время,
произвелъ переворотъ въ мертвой журналистикѣ того времени, ожи-
вилъ литературу, далъ быстрое теченіе обмѣну мнѣній, сбавилъ цѣны
со многихъ авторитетовъ, пе совсѣмъ по праву стоявшихъ слишкомъ-
высоко, уничтожилъ множество знаменитостей по преданію и на-кре-
дитъ Его дѣятельность была мпогостороння и пепзтощима; какъ
понималъ, онъ передавалъ русской публикѣ все ноьое въ Европѣ;
ни одно примѣчательное явленіе не ускользнуло отъ его недремлю-
щаго вниманія. Что же онъ въ-самомъ-дѣлѣ, въ чемъ состоятъ его
заслуги, до какой степени простирается важность сдѣланнаго имъ,
какіе были результаты его дѣятельности, гдѣ ея начало ,и предѣлы,
какое мѣсто долженъ онъ занимать въ нашей литературѣ? — вотъ
вопросы, которые мы задали себѣ для рѣшенія при библіографиче-
скомъ отчетѣ о книгѣ г Полеваго. Постараемся рѣшить ихъ без-
пристрастно—зіне іга еі віпйіо, какъ говорятъ записные ученые.
Лучшія и примѣчательнѣйшія изъ критическихъ статей г. Поле-
ваго суть—о Державинѣ, Жуковскомъ и Пушкинѣ, представителяхъ
русской поэзіи. На эти три статьи можно смотрѣть какъ на сводъ
мнѣній и понятій ихъ автора объ изящномъ и русской поэзіи. Въ
нихъ онъ высказался весь; это его литературное и критическое
ргоГезйіоп сіе Гоі, въ которомъ онъ вдругъ и разомъ сказалъ все, о
чемъ говорилъ каждыя двѣ недѣли на пестрыхъ страницахъ своего
журнала въ-продолжепіе слишкомъ семи лѣтъ. Статья о Державинѣ—
лучшая, о Жуковскомъ — изъ лучшихъ; ихъ и теперь можно читать
съ услажденіемъ и пользою. Онѣ отличаются если не всегда глубо-
кимъ, го часто вѣрнымъ и. цо-тогцашнему, новымъ взглядомъ, мно-
жествомъ замѣчаній топкихъ и дѣльныхъ, изложеніемъ мастерскимъ,
увлекающимъ, одушевленнымъ. Никто до г. Полеваго не судилъ
лучше о Державинѣ и Жуковскомъ, пикто до него не былъ ближе
къ истинѣ при оцѣнкѣ этихъ двухъ великихъ представителей русской
поэзіи. Особенно въ Державинѣ подмѣтилъ онъ много сторонъ, кото-
рыхъ въ немъ никто прежде не подмѣчалъ, укачалъ въ помъ на
многое, ня что прежде никто пе смотрѣлъ, и прошелъ основатель-
нымъ молчаніемъ многое, па чтб дотолѣ всѣ у называли (по привычкѣ
и преданію), какъ на самыя могущественныя проявленія великаго
генія Державина. Но, со всѣмъ тѣмъ, вполнѣ ли вѣрепъ его взглядъ
на Державина и Жуковскаго, опредѣлилъ ли онъ положительно ихъ
цѣну, мѣру ихъ заслуги, указалъ ли ихъ настоящее мѣсто въ исторіи
русскаго творчества?.. Нѣтъ, далеко нѣтъ! Все, что пи сказалъ опъ
102
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
о нихъ истиннаго, вѣрнаго, — все это понято илъ было его непо-
средственнымъ чувствомъ, и передано, какъ непосредственное чувство:
мысль осталась для него недоступною, и потому все, чтд пи гово-
ритъ онъ, должно принимать па вѣру, увлекаясь живостію и силою
изложенія. Слѣдовательно, всѣ его опредѣленія — не больше, какъ
личныя мнѣнія человѣка, основанныя па личномъ его чувствѣ, а не
опредѣленія, основанныя на самомъ предметѣ изслѣдованія чрезъ пости-
женіе и развитіе выраженной ими мысли. По-этому, замѣчая и вѣрно
схватывая одну сторону, онъ пропускаетъ безъ вниманія другую, впа-
даетъ въ противорѣчіе съ самимъ-собою, и, слишкомъ-много приписывая
Державину, но отдаетъ должной справедливости Жуковскому. По этому
же самому, вы безпрестанно встрѣчаете у него ложныя опредѣленія,
въ-слѣдствіе. предубѣжденій, которыя заключаются ие въ личныхъ
отношеніяхъ, но въ убѣжденіяхъ и мнѣніи эпохи. Такъ, на-пр., онъ
очень вѣрно подмѣтилъ въ Державинѣ сторону народности, которой
до пего не подозрѣвали въ этомъ поэтѣ. Это заслуга, и заслуга
важная! Но сколько упущено имъ изъ вида другихъ сторонъ въ
Державинѣ и другихъ вопросовъ о немъ! Онъ говоритъ, что вся
жизнь Державина была—борьба между непонимавшимъ себя поэтомъ
и мнимо-дѣловымъ человѣкомъ. Прекрасно! но вѣдь это еще только
фактъ: какая же мысль скрывается въ этомъ фактѣ? Еслибы эта
борьба не отрицалась въ произведеніяхъ Державина,—она была бы
явленіемъ эпохи, въ которую онъ жидъ, и въ которую не понимали
ни поэта, ни человѣка, а только чиновника; но какъ эта борьба во
вредила его призванію и отразилась въ его твореніяхъ (совсѣмъ не
въ пользу ихъ), — не значитъ ли это, что Державинъ не имѣлъ
самостоятельнаго и сильнаго генія творчества, который разрываетъ
всѣ стѣснительныя узы временныхъ понятій?.. Отъ-чего языкъ Дер-
жавина такъ недалеко ушелъ отъ языка Ломоносова? Отъ чего у
Державина реторика составляетъ такой основной п необходимый
элементъ поэзіи, что у него пѣтъ ни одной вполнѣ- вы держанной
пьесы, но каждая представляетъ какую-то смѣсь алмазовъ поэзіи съ
стразами реторики?.. Намъ скажутъ: „тогдашнія понятія объ искус-
ствѣ, піитика Буало, Баттё“ и пр. Милостивые государи, да развѣ
во время Шекспира понятія объ искусствѣ были лучше, чѣмъ во
время Державина? развѣ тогда также пе было непремѣнныхъ требо-
ваній толпы отъ поэта? И что же?—только люди, неспособные про-
никнуть въ организацію художественнаго произведенія и понять зна-
ченіе философской мысли, могутъ говорить, что Шекспиръ, изъ уго-
жденія вкусу времени, напортилъ хотя одно изъ своихъ созданіи
ненужною вставкою, или выкинулъ изъ него необходимое въ цѣломъ.
Геній всегда остается вѣренъ законамъ разума, нисколько не думая
НОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
103
и пе стараясь имъ слѣдовать. Опъ не слѣдуетъ ничьимъ и ника-
кимъ правиламъ, но даетъ ихъ своими созданіями. Геній всегда на-
чинаетъ собою новую эпоху, являясь съ твореніями въ столь новыхъ
формахъ, что пикто и не подозрѣвалъ ихъ возможности, — и онъ
дѣлаетъ это смѣло, не справляясь съ мнѣніемъ вѣка в толпы. Не
для сравненія, а для примѣра, укажемъ па два яаіенія нашей лите-
ратуры. Теперь многіе пишутъ и романы и повѣсти въ такъ-назы-
ваемомъ комическомъ родѣ; изъ множества пишущихъ въ немъ есть
даже люди съ большимъ дарованіемъ: ихъ всѣхъ, даровитыхъ и
бездарныхъ, называютъ подражателями Гоголя, до котораго, дѣйстви-
тельно, никто не писалъ у пасъ и даже никто пе подозрѣвалъ и
возможности такого рода ноээіи. Въ-сямомъ-дѣлѣ, возьмите „Вечера
на хуторѣ1* и „Миргородъ1* — и укажите въ европейской, или въ
русской литературѣ., хоть что-нибудь похожее па эти первые- опыты
молодаго человѣка, хоть что-нибудь что бы могло натолкнуть его на
мысль писать такъ Не есть ли это, напротивъ, совершенно-новый,
небывалый міръ искусства?.. Чтб въ руской литературѣ могло бы
предсказать появленіе „Руслана и Людьмилы** и „Кавказскаго Плѣн-
ника'*?—Да и самъ Жуковскій, па-счетъ котораго критикъ такъ воз-
вышаетъ Державина, — не началъ ли опъ писать языкомъ такимъ
правильнымъ и чистымъ, стихами такими мелодическими и плав-
ными, которыхъ возможность до него никому не могла и во снѣ при-
грезиться? Не ринулся ли онъ отважно и смѣло въ такой міръ
дѣйствительности, о которомъ если и знали и говорили, то какъ о
мірѣ изкажеппомъ и нелѣпомъ — въ міръ нѣмецкой и англійской
поэзіи? Не былъ ли онъ для своихъ современниковъ истиннымъ
Коломбомъ?.. А Державина еще могъ предрекать Ломоносовъ, потому-
что, если Державина нѣть въ Ломоносовѣ, то весь Ломоносовъ въ
Державинѣ.. Почему г. критикъ не обратилъ всего своего вниманія
на то, что народнаго Державина теперь пикто пе читаетъ, кромѣ
записныхъ литераторовъ? Почему такъ странна было бы увидѣть
женщину, читающую Державина? А вѣдь истинно-глубокая женщина
можетъ читать и понимать Шекспира!.. Не правда ли, что это во-
просъ—и очень-важный?.. Мы думаемъ, что Державинъ былъ великій
и могучій талантъ, но отнюдь не міровой геній, какимъ называетъ
его г. Полевой. Въ созданіяхъ Державина вы безпрестанно встрѣ-
чаете могучіе нроблески великаго таланта, дивно-роскошныя красоты
поэзіи,—но все это порывы, шпышки, перемѣшанные съ рифмованпою
прозою и реторикою: цѣлаго, которое одно дѣлаетъ произведеніе
хуоожеетвеннымы никогда пѣтъ. Да и какъ ему быть, когда Держа-
винъ лирическія произведенія — эти мгновенные <в) плоды горячаго
чувства—писалъ по планамъ, зарапѣе-составленнымъ и обдуманны.т?..
Ю4
ПОЛНОЕ СОВРлПІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
И что міроваго сказалъ Державинъ? Развѣ мысль о тлѣнности всего
въ мірѣ,—мысль, которая особенно вдохновляла его, какъ человѣка
ХѴШ вѣка, и еще Русскаго ХѴШ вѣка?.. Державинъ одно изъ са-
мыхъ могучихъ проявленій русскаго д\ха, чудо-богатырь русской
поэзіи: изучать его и отрадно и необходимо — и его изучаютъ тѣ,
для которыхъ искусство и исторія искусства есть предметъ изученія.
Все, что ни говоритъ о немъ г. Полевой, не есть сужденіе, а только
факты для сужденій, факты богатые, дѣлающіе честь критику, но
еще ожидающіе сужденія. Критикъ какъ-бы чувствовалъ недоступ-
ность для себя мысли, на самой-себѣ основывающейся и изъ себя
развивающейся, и потому безпрестанно мѣшалъ полна съ человѣкомъ,
стараясь одною объяснить другимъ, и отъ воззрѣній отправлялся къ
жизни Державина, требуя отъ нея помощи... Вотъ его слова о Дер-
жавинѣ, въ-родѣ заключительнаго вывода изъ критики: „онъ всюду
могущъ, богатъ, звученъ, самобытенъ, великъ и въ самомъ паденіи,
поучителенъ въ самыхъ ошибкахъ, необходимъ историку, изучающему
Россію ХѴШ вѣка, поэту, соревнующему славѣ его, юношѣ, который
тревожится вдохновеніемъ, ужасается прозы пашей жизни и пустоты
нашей иоэзіи, старцу который живетъ воспоминаніями“ (спір. 83).
Не уже ли вто оцѣнка, опредѣленіе поэта, а не реторическія фразы?
не уже ли это мысль, а не наборъ словъ?.. 50).
Еще менѣе удовлетворительна статья о Жуковскомъ. Вообще г.
критикъ не благоволитъ къ Жуковскому, но потому-что этотъ поэтъ
не соотвѣтствуетъ его личнымъ убѣжденіямъ объ искусствѣ, а не
по какому-нибудь чувству личпосги, ибо тонъ всей статьи самый
благородный, а во многихъ мѣстахъ видна горячая любовь къ поэту,
которою критикъ какъ-бы невольно, вопреки своимъ воззрѣніямъ,
увлекается. И какъ не любить горячо этого поэта, котораго каждый
изъ насъ съ благодарностію признаетъ своимъ возпитателемъ, раз-
вившимъ въ его душѣ всѣ благодарные сѣмена высшей жизни, все
святое и завѣтное бытія? Это безпрерывное стремленіе куда-то, это
томительное порываніе въ какую-то туманную даль, которою тускло
мерцаетъ заря лучшей жизни; эта вѣчная грусть по какомъ-то недо-
стижимомъ идеалѣ блаженства, тоскливое воспоминаніе о миломъ
„прежде1*, въ которомъ жизнь была такъ прекрасна, такъ полна
надеждъ и удовлетворенія; это всегдашнее недовольство настоящимъ,
которое богато только утратами и страданіемъ; эта благородная по-
корность волѣ провидѣнія; эта гордая и твердая вѣра въ вѣчность
любви и жизни—непііеаодящностъ того, что выражается въ прехо-
дящихъ явленіяхъ; это грустное наслажденіе роскошью прекрасной
природы, это всегдашнее прощаніе съ обаятельными радостями зем-
наго и перенесеніе всѣхъ упованій по ту сторону жизни, туда, гдѣ
ПОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
105
свершеніе всѣхъ обѣтованіи души и мистическихъ предчувствій пол-
наго любви и страданія сердца, гдѣ вѣчная весна, неувядающіе
цвѣты радости, гдѣ пѣтъ разлуки съ милымъ:—чтд это такое, какъ
не первое пробужденіе духа, сознавшаго себя духомъ?... И въ какихъ
дивныхъ образахъ, прозрачно сотканныхъ изъ волнующихся тума-
новъ, вечерняго сумрака и алой вари, въ какихъ мелодическихъ зву-
кахъ,— похожихъ то на звуки эоловой арфы, пробуждаемыя дуно-
веніемъ зефира, то на ропотъ гремучаго ручья,—передалъ намъ ихъ
нашъ унылый пѣвецъ?... Есть въ жизни человѣка моментъ, когда
онъ вырывается изъ объятій матери-природы, отвергается ея упои-
тельныхъ наслажденій,—и душа его груститъ безъ всякой причины
къ горю, сердце сжимается страданіемъ, безъ всякой внѣшней при-
чины,—и сладкА ему грусть его, и любитъ онъ свое страданіе, и
лелѣетъ его, и жаль ему разстаться съ нимъ... Юноцу человѣку
скучно и тѣсно ня землѣ, и крыльевъ бы, крыльевъ ему —онъ полетѣлъ
бы за ея таинственный занавѣсъ, облетѣлъ бы всѣ эти лучезарныя
звѣзды, такъ привѣтливо, такъ родственно манящія его къ себѣ
сочимъ алмазнымъ блескомъ!... Можетъ-быть, тамъ онъ увидѣлся бы
съ какою-нибудь родною ему душою, съ милымъ сердцу, утраченнымъ
на землѣ... Что же такое эта кроткая грусть, что же такое это сладкое
страданіе? что же такое эта унылая мечта о тихомъ снѣ въ хлад-
ныхъ нѣдрахъ земли, — когда же? въ норѣ кипящей надеждами и
силами юности, въ порѣ веселія и наслажденія? чтб же такое это
недовольство землею, вто томительное, безконечное стремленіе въ ту
сторону, которой пѣтъ имени, пѣтъ предѣловъ?—Это пробужденіе
духа, переставшаго быть тѣломъ; это порывъ къ безконечному, это
стремленіе къ тому, чтб скрывается за дѣйствительностію?... Но развѣ
оно, это таинственное искомое, развѣ оно пе въ дѣйствительности,
если скрывается внутри ея же явленій? зачѣмъ же эта ссора съ
дѣйствительностію, это добровольное отрываніе себя отъ полноты ея
прекрасныхъ и полныхъ жизни явленій?... Увы! горе тому, кто не
перешелъ черезъ эту добровольную ссору, кто не изпыталъ этой
тихой грусти, пе извѣдалъ этого сладкаго страданія, и пе зналъ
этого тоскливаго, страстнаго порыванія туда, туда, выше и дальше
отъ земли!... Горе тому, кому не. мила была мысль о смерти, кто
не любилъ, для-того, чтобы только любить, чья любовь къ женщинѣ
пе была только грустію, только молитвою, робкая, стыдливая, дѣвствен-
ная, безмолвная, чуждая всякаго желанія, смущающаяся отъ встрѣчи съ
милымъ взоромъ, отъ тихаго пожатія руки! **). Да, горе ему: опъ никогда
не будетъ человѣкомъ, онъ никогда не узнаетъ дѣйствительности,
какъ откровеніи таинства жизни, какъ ощущенія безконечнаго бла-
женства: его дѣйствительность будетъ грубая, матеріальная, практи-
106
ПОЛНОЕ СОЬРГПІЕ СОЧИНЕНІЙ вълинскдго.
ческая, полезная, попятная какъ 2X2 = 4, сухая и пошлая, какъ
эта аксіома!... Дѣйствительность не постигается вдругъ и вполнѣ:
она открываетъ сначала только свои стороны, какъ крайности и про-
тивоположности,—и юный человѣкъ сперва отвлекаетъ отъ нея ея
же собственныя стороны, переживаетъ полною жизнію въ ихъ отвле-
ченныхъ крайностяхъ, а лотомъ уже, въ порѣ мужества, мощными
объятіями созрѣвшаго разума охватываетъ ее во всей ея статной
полнотѣ и единствѣ И въ жизни человѣчества былъ такой же мо-
ментъ, который длился диѣнадкатъ столѣтій:—ъш говоримъ о сред-
нихъ вѣкахъ, о романтической юности человѣческаго рода, когда
запасался онъ романтическими элементами на будущую богатую
жизнь. Жизнь есть великое таинство, пачипая отъ рожденія и смерти
человѣка, отъ сферы его чувствъ и понятій, до явленій природы,
до развитія изъ зерна малѣйшей былинки. Для юнаго человѣка вся
природа, жива, всѣ ея явленія олицетворены, и го благосклонны, то
враждебны ему, и онъ то любитъ, то страшится ихъ. Съ ними слиты
для него и таинственныя силы, управляющія его судьбами. Онъ
олицетворяетъ и природу, и собственныя страсти и чувства, опъ
олицетворяетъ и самыя случайности своей жизни, — и милая, пре-
красная дѣвушка, найденное дитя, возпиташіче среди дикои при-
роды, въ отчужденіи отъ міра и людей, является ему Ундиной,
сердитый потокъ—ея дядею Струемъ... Отсюда выходитъ все фанта-
стическое царство таинственныхъ силъ, мрачныхъ привидѣній и вы-
ходцевъ изъ гроба, которыхъ такъ любитъ муза Жуковскаго, часто
мѣняющая свѣтлые и прозрачные образы на мрачные и страшные,
тихіе, мелодическіе звуки тоскующей любви на скрипъ флюгера на
башнѣ замка, на полуночное завываніе совы, свистъ вѣтра и борьбу
стихій, предрекающую недоброе... Фантастическое есть тоже одинъ
изъ романтическихъ элементовъ духа, который долженъ быть раз-
витъ въ человѣкѣ, чтобъ опъ былъ человѣкомъ.—Все это, или почти
все это, находитъ г. Полевой отличительнымъ характеромъ поэзіи
Жуковскаго, и все это возхищавтъ его въ пей; по все это у него
только фактъ, мысль котораго непонятна для него. И потому онъ
пе можетъ простить Жуковскому отсутствія народности... Забавное
обвиненіе!.. Жуковскій не народный поэтъ, и немногія попытки его
на народность были неудачны—правда; по это совсѣмъ не недоста-
токъ, а скорѣе честь и слава его. Онъ призванъ былъ на другое
велпкое дѣло: осуществить, черезъ поэзію, въ свмемъ отечествѣ, не-
обходимый моментъ въ развитіи духа, моментъ, выраженныя въ
жизни Европы средними вѣками, одухотворить отечественную поэзію
и литературу романтическими элементами. Жуковскій по-преимуще-
ству романтикъ, такъ-какъ Державинъ по-преимушеству классикъ, во
ПОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. 107
внутреннемъ значеніи этикъ слонъ. Какъ сѣверное сіяніе, роскошны
и великолѣпны картины природы у Державина, по также и внѣшни
и колодны, какъ сѣверное сіяніе. Жуковскій вводитъ васъ во вну-
треннее святилище природы, дѣлаетъ для васъ слышнымъ біеніе ея
сердца, ощутительнымъ теплое ея дыханіе... Въ изображеніяхъ при-
роды у Державина вы не услышите прозябанія дольней лозы: Жуков-
скій вводитъ васъ въ сокровенную лабораторію силъ природы,—и у
нрго природа говоритъ съ вами дружнымъ языкомъ, повѣряетъ вамъ
слои тайны, дѣлитъ съ вами горе и радость, утѣшаетъ васъ... Жу-
ковскій выразилъ собою столько же необходимый, сколько и великій,
моментъ въ развитіи духа цѣлаго народа,—и онъ навсегда останется
вознитателемъ юныхъ душъ, полныхъ стремленія ко всему благому,
прекрасному, возвышенному, ко всему святому и завѣтному жизни,
ко всему таинственному, духовному и небесному земнаго, бытія. Не-
даромъ Пушкинъ называлъ Жуковскаго своимъ учителемъ въ поэзіи,
наперсникомъ, пѣстуномъ и хранителемъ своей вѣтреной музы: безъ
Жуковскаго Пушкинъ былъ бы невозможенъ и не былъ бы понятъ.
Въ Жуковскомъ, какъ и въ Державинѣ, нѣтъ Пушкина, по весь
Жуковскій, какъ и весь Державинъ въ Пушкинѣ, и первый едва-ли
не важнѣе былъ для его духовнаго образованія. О Жуковскомъ го-
ворятъ, что у него мало своего, но почти все переводное: ошибочное
мнѣніе!—Жуковскій поэтъ, а пе переводчикъ: <>нъ возсоздаетъ, а не
переводитъ, онъ беретъ у Нѣмцевъ и .Англичанъ только свое, оста-
вляя въ подлинникахъ неприкосновеннымъ ихъ собственное, и потому
его такъ-называемые переводы очень-несовершепны, какъ переводы,
но превозходны, какъ его собственныя созданія. Почему же опъ одинъ
изъ всѣхъ русскихъ поэтовъ заимствуетъ у Нѣмцевъ и Англичанъ?—
потому, отвѣчаемъ, что тамъ, а не у насъ ддма, были средніе вѣка
человѣчества, и ихъ, а не паша и не другая какая, поэзія возникла
изъ романтическаго искусства, Г. Полевой ставитъ Жуковскому въ
вину, что въ его переводахъ изъ Шиллера, изъ Байрона и Гёте
одинъ и тотъ же колоритъ: мы видимъ въ этомъ только, что Жу-
ковскій вездѣ былъ вѣренъ самому-себѣ, своей великой идеѣ, своему
великому призванію, и ставимъ ему это въ великую заслугу. Отъ
всѣхъ поэтовъ онъ отвлекалъ свое, или на ихъ темы разъигрывалъ
собственныя мелодіи, бралъ у нихъ содержаніе и, переводя его черезъ
свой духъ, претворялъ въ свою собственность. Г. Полевой ставитъ
Жуковскому въ вину, что онъ не понимаетъ „Гамлета", почитая
это великое произведеніе чудовищнымъ и уродливымъ (слова самою
Жуковскаго въ „Телеграфѣ* за 1827 годъ, № 1, етр. 25). Опять фактъ,
необъясненный мыслію! Жуковскій не понимаетъ „Гамлета" и пе
долженъ — пе по недостатку чувства изящнаго, не по недостатку
10ч
полное собраніе сочиненій бвлипгкаго.
образованія, л по особенному свойству и направленно своего духа:
любя Шекспира, онъ отказался бы отъ среднихъ вѣковъ, отъ роман-
тизма, слѣдовательно, отказался бы отъ самого себя. Кто изъ кипя-
щихъ юношей, въ романтическую пору своей жизни, въ эпоху гор-
дыхъ и высокихъ идеаловъ, ие предпочтетъ Шиллера Шевепнру,
не поставитъ Шиллера высоко надъ Шекспиромъ'? Мало этого: кто
изъ юношей не увидитъ въ Шиллерѣ величайшаго художника, и кто
изъ нихъ что-нибудь увидитъ въ Шекспирѣ? Почему это? потому-
что Шиллеръ поэтъ романтическій по-преимуществу, слѣд., поэтъ
юности; а что для Германіи Шиллеръ, то для Россіи Жуковскій. И
какъ самъ Шиллеръ понималъ Шекспира, если рѣшился перевести
„Макбета “ съ нѣкоторыми перемѣнами! Шекспиръ—поэтъ новаго
времени, новаго искусства—поэтъ пе идеаловъ, а дѣйствительности,
и потому его понимаетъ только духъ многосторонній, и пе юноши,
а мужи. Есть люди, которые на всю жизнь остаются дѣтьми, и есть
люди, которые на всю жизнь остаются юношами, не въ пошломъ, а
въ высокомъ значеніи этихъ словъ: Гомеръ въ своей „Иліадѣ" мла-
денецъ; пашъ Крыловъ въ своихъ басняхъ младенецъ; Шпллеръ
умеръ юношею, хотя по лѣтамъ н давно уже былъ мужъ: Жуковскій
и въ глубокой старости остается тѣмъ же юношей, какимъ явился
на поприще литературы. Жуковскій одностороненъ—это правда, но
онъ одностороненъ не въ ограниченномъ, а въ глубокомъ н обшир-
номъ значеніи этого слова, какъ были односторонніе Греки, какъ
были одпосторонни всѣ великіе художники среднихъ вѣковъ, и какъ
односторонни новѣйшіе поэты—Шпллеръ, Жанъ-Поль Рихтеръ, Бай-
ронъ, которыхъ величіе заключается въ ихъ односторонности, какъ
величіе Шекспира и Гёте заключается въ ихъ всеобъемлющей много-
сторонности. Когда единая и отвлеченная сторона духа есть выра-
жена необходимаго момента въ жизни человѣка и человѣчества,—
она велика и безконечна: идносторонній Жуковскій явился Органомъ
великаго момента духа—романтизма и идеализма въ искусствѣ и въ
жизни.
Итакъ, г, Полевой нашелъ въ поэзіи Жуковскаго недовольство
земнымъ, стремленіе къ небесному, юношескую мечтательность, идеаль-
ную любовь и ир. и пр., что и другіе, больше или меньше, лучше
или хуже, находили въ ней; но онъ не сшишгъ, что такое это наб-
денног, имъ, и оно осталось для него искомымъ. Такъ-какъ объясненія
найденнаго и разхвалепнаго имъ въ поэзіи Жуковскаго опъ искалъ
не въ философской мысли, а въ своихъ личныхъ мнѣніяхъ,—то это
найденное и разхвалепное и явилось чѣмъ-то случайнымъ, и слѣд-
ственно, безсмысленнымъ. Удивительно ли послѣ этого, что поэзія
Жуковскаго стала у г. Полеваго кругамъ виновата за то именно,
ПОЛЕВОЙ, очерки русской литературы. 109
чѣмъ онъ въ пей возх иіцается, слѣдственно безъ вины виновата?...
Это ли критика? это ли оцѣнка поэта? Задача истинной критики—
отъиекать въ созданіяхъ поэта общее, а не частное; человѣческое,
а пе людское: вѣчное, а не временное; необходимое, а не случайное,—
и опредѣлить, на основаніи общаго, т.-е. идеи, - цѣну, достоинство,
мѣсто и важность поэта. А то лп сдѣлалъ г. Полевой, такъ много
наговоривъ о Жуковскомъ?...
Статью о Державинѣ назвали мы лучшею, о Жуковскомъ—обною
изъ лучшихъ-, но о статьѣ о Пушкинѣ рѣшительно не знаемъ, что и
сказать. Въ первой, если не видно единой идеи, изъ себя развиваю-
щейся, за-то видна общность взгляда, производящая въ читателѣ
общность впечатлѣнія; во второй можно догадаться, о чемъ и по-
чему имепно-такъ говоритъ критикъ, и въ ея изложеніи много увле-
кательности и жизпп; по въ третьей ничего пе нсимете, и не встрѣ-
тите пи одного живаго мѣста, пи одного сильнаго выраженія Это
какой-то хаосъ крутящихся понятій, которыя сталкиваются другъ съ
другомъ и дерутся, и сквозь нихъ промелькиваютъ такіе іероглифы,
которыхъ объясненія должно искать въ журнальныхъ сшибкахъ того
времени. Г. критикъ ни въ чемъ не отдаетъ отчета, судитъ шнпе-
ыякински, хотя и началъ, по своему обыкновенію, съ вѣчнаго клас-
сицизма и романтизма, о которыхъ толки обратились у него въ общія
мѣста и сдѣлались такъ же скучны н пзтерты, какъ и вѣчныя вы-
раженія покойнаго „Московскаго Телеграфа11: идти въ рябъ съ вѣкомъ,
и отстать отъ вѣка. Чего не найдете вы въ этоп статьѣ! И о XIX вѣкѣ,
такъ-хорошо-знакомомъ г. критику, и о Байронѣ, и о Викторѣ Гюго!
Вь пей даже прочтете вы удивительно-глубокій, пеобыкновеппо-
удовлетворитолыіый, хотя и очепь-краткій. и мимоходомъ-набросапный
разборъ одного изъ величайшихъ созданій Шекспира—„Король Ри-
чардъ П“. И потому, мы не будемъ разпутывать этой путаницы словъ
и фразъ, написанныхъ явно въ безпокойномъ духѣ,—а ограничимся
выставкою на впдъ только нѣсколькихъ перловъ, съ бѣглыми на нихъ
замѣтками ‘). Во первыхъ, мы узнаемъ изъ этой ілубоко-философской
*) О Пушкинѣ надо нлп все говорить, илп ничего пе говорить. Чпгаіелн „Оте-
чественныхъ Занпсокь“ встрѣчали въ нихъ такъ много и такихъ рѣзкихъ -.тзывовъ
о великости Пушкина, какъ поэта, что въ-иравѣ требовать оіъ пась доказательной
и отчетливой оцѣнки его художнической дѣятельности, и потому, прн выходѣ по-
слѣднихъ томовъ посмертныхъ сочиненій Пушкина, „Отеч. Записки4 представить
своимъ читателямъ цѣлый рядъ статей объ этомъ поэгѣ. гъ которыхъ мы, развивъ
значеніе и основанія творчества, перейдемъ къ критическому разбору твореній
Державина, Жуковскаго п Батюшкова, какъ предшественниковъ Пупкина, и заклю-
чимъ подробнымъ разборомъ твореній самого Пушкина, такъ-что эта критика бу-
детъ вмѣстѣ и очеркомъ исторіи русской поэзіи, тѣмъ болѣе, что въ нынѣшнемъ же
году намѣреваемся оправдать, вь особой статьѣ, и наши отзывы о Гоголѣ. Время
110
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
статьи, что Пушкинъ есть представитель XIX вѣка въ русской поэзіи,
но именно—русской—и не болѣе, но что Пушкинъ—поэтъ, обладающій
дарованіемъ обширнымъ (!), душою глубоко-раздражительною (?), воз-
торженною, даромъ слова удивительнымъ (?!); что Карамзинымъ по-
вредилъ даже совершеннѣйшему изъ его созданій — „Борису Году-
вову" {стр. 157, 162), что первая глава „Онѣгина" пестра, безъ
тѣней (?), насміьшлива, почти лишена поэзіи (?І), вторая—впадаетъ
въ мелкую сатиру, въ шестой поэтъ снова впадаетъ въ прежній топъ
насмѣшки, эпиграмму, и то же слѣдуетъ въ седьмой; но что поеди-
нокъ .Іенскаго съ Онѣгинымъ выкупаетъ все {стр. 165); что рус-
сизмъ „Руслана и Людьмилы" была та несчастная, щеголеватая на-
родность, флоріамвскій манеръ, по которому Карамзинъ написалъ
„Илью Муромца", „Наталью боярскую дочь" и „Марѳу Посадницу",
НарѢжпыЙ—„Славянскіе вечера", а Жуковскій обрусилъ „Лепору",
„Двѣнадцать спящихъ дѣвъ> и сочинилъ свою „Марьину рощу"
(стр. 161), что его „Кавказскій Плѣнникъ" блѣденъ и ничтоженъ (!?),
„Бахчисарайскій Фонтанъ" и „Цыганы" нерѣшительны, „Евгеній Онѣ-
гинъ" легмъ {стр. 163). Г. Полевой совѣтуетъ Пушкину (статья была
написана въ 1833 году) выкинуть изъ собранія своихъ сочиненій
„Дорожныя жалобы" и „Къ Вельможѣ", какъ пьесы, недостойныя его
{стр. 167)... Какъ жаль, что Пушкинъ не послушался господина По-
леваго и не отрекся отъ „Дорожныхъ жалобъ"—этой пьесы, про-
никнутой грустною иропіею, этой соціальною шуткою,—и отъ „Вель-
можи". произведенія, въ которомъ такою мощною и широкою кистію,
съ такою полнотою, глубокостію и вѣрностію изобразилъ пашъ поэтъ
характеръ, духъ и поэзію, словомъ, творчески возпроизвелъ идею
русскаго ХѴШ вѣка, по гнаго славы п величія, пировъ и роскоши,
сомнѣній ума и жажды наслажденіи!... Да, вообще Пушкину много
повредило то, что онъ не слушался совѣтовъ и наставленій г. По-
леваго... Нѣтъ силъ выписывать его мнѣнія о мелкихъ стихотворе-
ніяхъ Пушкина: пе знаешь—смѣяться пли сердиться! Повѣрите ли,
въ „Андреѣ Шенье" и „Наполеонѣ" г. Полевой видитъ лучшія лири-
ческія созданія Пушкина, и ставитъ ихъ несравненно выше Подра-
жаній древнимъ, Подражаній Корану, и такихъ пьесъ, какъ „Пред-
чувствіе", „Кавказъ", „Трудъ", „Узникъ", „Анчаръ" и даже „Бѣсы"!...
Что сказать объ этомъ? Видите ли, въ чомъ дѣло: когда г. Полевой
от>ывоьъ, въ похвалу или въ порицаніе пнеателріі, проходитъ въ пашей литера-
турѣ. настаетъ время основательной притиіш, п потому въ одной изъ ближайшихъ
книжекъ „Отеч. Заиисоиъ“ читатели наши найдутъ отчетливое и подробное оправ-
даніе пашахъ отзывовъ о Марлпнскомъ, котораго полное собраніе сочиненій издано
вь прошломъ году °5).
ПОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТІРЫ.
111
началъ читать, Державинъ былъ уже весь изданъ, н его могучіе
звуки первые поразили впечатлѣніями поэзіи душу нашего критика—
и статья г. Полеваго о Державинѣ лучшая его статья: Жуковскаго
онъ уже изучалъ, потому-что, для пониманіи его, долженъ былъ дѣ-
лать себѣ усиліе, отрѣшаться отъ многихъ уже врѣзавшихся въ него
одностороннихъ убѣжденій,—и оиъ оцѣнилъ его уже менѣе въ-по-
падъ; по Пушкинъ явился уже совсѣмъ не во-время: опъ опоздалъ
для г. Полеваго, или г. Полевой уже опоздалъ для пего,—и потому,
пока Пушкинъ былъ еще только авторомъ „Руслана и Людьмилы" и
„Кавказскаго Плѣнника", пока еще онъ написалъ только „Андрея
Шенье", „Къ Овидію", „Къ Ч—у", „Наполеона", г. Полевой уди-
влялся ему, провозглашалъ его сѣвернымъ Байрономъ, представите-
лелп современнаго человѣчества; а когда геніи Пушкина началъ мужать
и возмужалъ, г Полевой поспѣшилъ взять назадъ свои критическіе
приговоры. Пока „Онѣгинъ" былъ еще недоконченною повѣстію,
слѣдственно, пе имѣлъ полноты и цѣлости, а основная идея его была
еще тайною,—г. Полевой пе скупился па похвалы; когда же „Онѣ-
гинъ" явился полнымъ, оконченнымъ, замкнутымъ въ себѣ художе-
ственнымъ созданіемъ, въ дивныхъ образахъ выразившимъ глубокую
идею,—г. Полевой такъ оцѣнилъ его: „Вотъ послѣдняя глава, ко-
нецъ „Онѣгина"! Чѣмъ же кончилась эта исторія, сказка или ро-
манъ—спросятъ читатели. Чѣмъ?... да чѣмъ обыкновенно кончится
все въ мірѣ? И Богъ знаетъ! Иной живетъ лѣтъ восемьдесятъ, а
жизни его было всего лѣтъ тридцать. Такъ и „Евгеній Онѣгинъ":
ею не убили, и самъ опъ еще здравствовалъ, когда поэтъ задернулъ
занавѣсъ на судьбу своего героя" („Телеграфъ" 1822, ХЫП, стр. 448).
За этою замысловатою и насмѣшливою оговоркою слѣдуетъ выписка
нѣсколькихъ строкъ, съ приличною похвалою онымъ!... А не угодно ли
полюбоваться, какъ оцѣнилъ г. Полевой третью часть мелкихъ со-
чиненіи Пушкина, которая вышла въ 1832 году, и которая столько же
выше первыхъ двухъ, сколько возмужавшій геній выше еще певоз-
мужавшаго? Слушайте — и дивитесь:
Теперь спросимъ у самихъ себя; того ли Пушкина видимъ мы въ третьей
части его стихотвореній, того ли по.<та, котораго полюбила публика паша, и
которымъ восхищалась опа, читая первыя двѣ части его стиховъ? Повторяемъ,
что нъ наружной итоѣлкѣ онъ все тотъ же: слаокозвучснъ, плѣнителенъ,
иірип О?...); ло это ве творецъ посланія „Къ Ч—ву“, „Андрея Шенье". „На-
полеона", „Къ Морю", и пр. и пр. Направленіе сто, взглядъ, самое охушевлепіе—
совершенію измѣнились. Это пе прежній задумчивый и грозный, сильный п
пламенный выразитель думъ и мечтаній своихъ ровесниковъ это нарядный,
блестящій и умный свѣтскій человѣкъ. обладающій необыкновенны чъ даромъ
стихотворенія (Телеграфъ 1832. Ч. ЬХШ, стр. 570) ”)
Очепь-съ хорошо! Это говорится о той третьей части, въ которой
112
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
помѣщены; „Кавказъ*1, „Обвалъ4, „Монастырь на Казбекѣ*, „Дели-
башъ4, „На холмахъ Грузіи лежитъ ночная мгла4, „Не плѣняйся
бранной славой1*, „Донъ", „Олеговъ Щитъ**, „Поѣдемъ, я готовъ**,
„Когда твои младыя лѣта**, „Я васъ любилъ", „Зима. Что дѣлать
намъ въ деревнѣ", „Зимнее утро**, „Дорожныя жалобы", „Калмычкѣ",
„Что въ имени тебѣ моемъ", „Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ",
„Въ часы забавъ, иль праздной скуки**, „Къ вельможѣ", „Поату",
„Отвѣтъ анониму", „Пью за здравіе Мери", „Пиръ во время чумы**,
„Бѣсы", „Труды", „Моцартъ и Сальери", „Цыганы", „Мадона“, „Эхо",
„Клеветникамъ Россіи", Бородинская Годовщина", „Узникъ", „Зимній
вечеръ", „Даръ напрасный", „Анчаръ**, „Подъѣзжая подъ Ижоры",
„Примѣты", и наконецъ „Собраніе насѣкомыхъ"—стихотвореніе, ко-
торое особенно не правится тонкому и чуткому вкусу нашего кри-
ки», но очень-примѣчательпое и важное, если подумаешь, какіе
есть на свѣтѣ критики!...
Мы передали публикѣ фактъ о критикѣ г. Полеваго — судить и
доказывать не будемъ: есть факты, которые сами за себя громко го-
ворятъ. И чтб же? — Мы очень далеки отъ-того, чтобы подозрѣвать
г. Полеваго въ пристрастіи къ Пушкину: есть большая разница между
ошибкою въ-слѣдствіѳ личной враждебности, и ошибкою въ-слѣдствіе
простодушнаго невѣдѣпія, или бѣдности эстетическаго вкуса.
Статья о Пушкинѣ въ изданныхъ нынѣ „Очеркахъ" есть раборъ
„Бориса Годунова. Какъ же оцѣпилъ г. Полевой это ве.тикое со-
зданіе Пушкина? — А вотъ посмотрите: „Прочитавъ посвященіе,
знаемъ напередъ, что мы увидимъ каралиихскаіл Годунова: этимъ
словомъ рѣшена участь драмы Пушкина. Ему не пособятъ
уже пи его великое дарованіе, ни сила языка, какою онъ обладаетъ"
(стр. 184). Теперь ясно и понятно ли, что это за оцѣнка?... Вотъ,
если бы Пушкинъ изобразилъ намъ Годунова съ голоса знаменитой,
но недоконченной „Исторіи Русскаго Народа" — тогда его „Борисъ
Годуновъ** былъ бы хоть куда, и даже удостоился бы очепь-лестпыхъ
похвалъ со стороны „Московскаго Телеграфа*'... Вообще, г. Полевой
очень не благоволитъ къ Карамзину. Ему даже не правится слогъ
„Исторіи Россійскаго Государства" — зта дивная рѣзьба на мѣди и
мраморѣ, которой пе сгложетъ нп время, ни зависть, и подобную
которой можно видѣть только въ историческомъ опытѣ Пушкина:
„Исторіи Пугачевскаго Бунта" Уже только похвалить Карамзина—
значитъ попасть подъ опалу г. Полеваго. За что такое неблагово-
леніе?—За то, что Карамзинъ своими идеями принадлежалъ къ тому
времени, въ которое родился и возіштался, а не къ тому, въ которое
умеръ:—забавное обвиненіе! Не знаемъ, потому ли, что мы пе до-
росли до „высшихъ взглядовъ" г. Полеваго, или нотому-что переросли
ПОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 118
ихъ, но только мы видимъ въ Карамзинѣ писателя, оказавшаго
великія и безсмертныя услуги своему отечеству, писателя, который
выразилъ духъ своего времени, но не заднимъ числомъ, а показавъ
его своимъ современникамъ какъ новое для нихъ вредія; а въ г. По-
левомъ видимъ дѣятельнаго писателя, обладаемаго больше тревогою,
чѣмъ вдохновеніемъ, за все бравшагося и ничего ненокончившаго,
разрушившаго многія старыя предубѣжденія и не сказавшаго ничего
новаго, оказавшаго большія заслуги отрицательно, и никакихъ поло-
жительно, наконецъ, критика, который, думая идти наравнѣ съ вѣкомъ,
шелъ только наравнѣ съ толпою: толпа хвалила Пушкина— и онъ
хвалилъ его; толма охладѣла къ Пушкину—н онъ охладѣлъ къ нему;
смерть Пушкина поразила общее вниманіе—и г. Полевой явился въ
„Библіотекѣ для Чтенія” съ статьею о Пушкинѣ, въ которой много
наговорилъ общихъ реторическихъ мѣстъ о поэтѣ и человѣкѣ, а ровно
ничего не сказалъ о Пушкинѣ...
Да, г. Полевой опоздалъ для Пушкина: удивительно ли, что Го-
голь для него—темна вода во облацѣхъ?.. Всему свое время и свѵя
чреда,—и счастливъ тотъ, кто, во-время начавъ, умѣлъ и вб-время
кончить!..
Пропускаемъ статьи, неотносяшіяся къ искусству, и укажемъ на
послѣднюю въ І-й части „Очерковъ41—разборъ „Двумужницы/ кн-
Шаховскаго. Кто помнитъ этотъ разборъ, тоть знаетъ, что г Поле-
вой судилъ заслуженнаго нашего драматурга за „Двумужницу" какъ
за уголовное преступленіе противъ искусства, что онъ даже пере-
дразнилъ его, тутъ же написавъ злую пародію па его пьесу в5). Кол
печно, пьеса кн. Шаховскаго произведеніе не художественное, пе
превозходное, по и не безъ достоинствъ, а главное—она рѣшительно
выше всѣхъ опытовъ г. Полеваго въ драматической поэзіи, начиная
отъ его дюсисовской передѣлки шокспнрова „Гамлета" ") и ориги-
нальной трагедіи „Уголино" до „Ужаснаго Незнакомца”, неимѣвшаго
никакого успѣха на сценѣ. Какъ помирить это противорѣчіе?.. Мы
жалѣемъ, что г. Полевой, за критикою „Двумужницы", не помѣстилъ
тотчасъ своего письма къ г. Булгарину („Сынъ Отечества11 1839
№ IV), въ которомъ опъ высказалъ свои понятія о драматической
поэзіи и о своихъ трудахъ по этой части. Не знаемъ, какъ сообра-
зить и согласить взглядъ его на произведеніе князя Шаховскаго и
на его собственныя созданія въ драматическомъ родѣ!.. Взглянемъ
па это письмо, чтобы поправить упущеніе г. Полеваго, ненапеча-
тавшаго его рядомъ съ критикою „Двумужницы". Ню тѣмъ болѣе
необходимо для насъ, что можетъ быть окончательною оцѣнкою
г. Полеваго, какъ критика, и окончательнымъ разборомъ его крити-
ческихъ основаній.
В, Б1..ИІПОЛТЙ. Г. V. "
114
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
Поводомъ къ этому письму г. Половаго къ г. Булгарину былъ
разборъ какого-то драматическаго отрывка г. Полеваго, написанный
г. Булгаринымъ, который, между прочимъ, очень дѣльно, основа-
тельно и безпристрастно опредѣляетъ литературную дѣятельность
г. Полеваго слѣдующимъ-образомъ:
Почтенны! Н. А. Поісвой пишетъ, какъ говорятъ, полосами. О чемъ рѣчь
въ публикѣ, за іо принимается почтенный Н. А. Нолевой. Была эпоха журна-
ловъ, И. А- издавалъ журналъ; была моди па шеллппгову философію и поли-
тическую экономію — опъ писалъ о философіи и политической экономіи. Па-
стила мода на романы, онь сталъ писать романы Альманахи ввели въ моду
оригинальныя повѣсти—II. А. Полевой сталъ писать повѣсти. Заговорили объ
исторіи — вотъ есть и исторія, наконецъ, вкусъ высшаго сословія и публики
явно обратился къ театру, и П. А. Полевой пишетъ трагедіи, драмы, драма
тическія представленія, драматическія бььпі н водевили. Пишетъ <шъ такъ
много, что мы не можемъ постигнуть, когда онъ выбираетъ время, чтобы чи-
тать и учиться! II. А- Нолевой человѣкъ умный и удивительно смышленый.
Онь не можетъ написать ничего рѣшительно дурнаго, а между-тѣмъ паннсалъ
онь много хорошаго. Что онъ ни напишетъ, во всемъ пробивается то талантъ,
то сметліівоеть, то ловкое подражаніе, « все приноровлено къ понятіямъ боль-
шинства
Эта безпристрастная и вѣрная оцѣнка, съ которою мы вполнѣ
согласны, какъ-будто бы она была произнесена самими нами, заклю-
чается такъ:
Невозможно быть безпристрастнѣе пась къ П. А. Полевому, и, ие взирая
на прошедшее, мы всегда отдаемъ справедливость его таланту, уму, трудолю-
бію, а болѣе всего ею сметливости, въ которой онъ не имѣетъ равною въ
на «ге й лит гратурѣ.
Не будемъ разбирать всѣхъ возраженій г. Полеваго, написан-
ныхъ въ отвѣть на это безпристрастное и вѣрное мнѣніе о немъ
г. Булгарина, но обратимъ вниманіе только па два, въ которыхъ
самымъ рѣякимъ-образомъ выразились понятія г. Полеваго о наукѣ
и искусствѣ. Г. Полевой, доказывая, что онъ шелъ пе за другими,
а впереди другихъ, такъ говоритъ о своихъ отношеніяхъ къ фило-
софіи и политической экономіи: „Я усердно споспѣшествовалъ тол и
другой паукѣ, ознакомившись съ ними при салю, въ началѣ моею ли-
тературнаго поприща, и пе только не отвергаюсь ихъ теперь, по
увѣренъ, что для прочнаго образованія какого угодно, обѣ науки
должны быть положены краеугольнымъ камнемъ въ основаніи: одна
какъ зерно всѣхъ идей человѣческихъ, другая какъ важнѣйшее до-
полненіе исторіи, какъ необходимое знаніе въ практической жизни,
которымъ разрѣшаются важнѣйшіе вопросы общественные" (С. О.
1839 Л? IV, стр. 107). Какая поверхностность и сколько сбивчивости,
противорѣчіи и ложности въ этихъ немногихъ строкахъ! Когда и
чѣмъ споспѣшествовалъ г. Полевой успѣхамъ философіи? и какъ омъ
ПОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
115
могъ споспѣшествовать ей, пе зная ея, но повторяя о ней фразы,
взятыя на выдержку изъ французскихъ журналовъ! Онъ говоритъ,
чго ознакомился съ нею при самомъ началѣ своего литературнаго
поприща: это, вѣрно, передъ изданіемъ „Московскаго Телеграфа"!
Вотъ что значить заблаговременно запастись нужнымъ матеріаломъ!
Но мы этому рѣшительно не вѣримъ, потому-что философіею нельзя
заниматься только въ извѣстное время и къ извѣстному сроку: должно
посшггить ей всю жизнь свою, или совсѣмъ за нее пе браться; фи-
лософію можно изучать, н-> нельзя ее выучпть; ибо философія есть
не только зерно, какъ говоритъ г. Нолевой, по и развитіе идей, какъ
разумно-необходимой волчодасносжм всего сущаго, ставшаго явленіемъ
въ природѣ и въ исторіи, сознаніе той сферы сверхъ-чувственнаго
и сверхъ-опытнаго, гдѣ бытіе равно небытію, возможность равна
явленію... Кто началъ изучать философію, тотъ никогда не остано-
вится въ этомъ изученіи: иначе никогда не сниметъ съ дѣйствитель-
ности таинственнаго покрывала Изиды. По-этому, ничего пѣтъ за-
бавнѣе тѣхъ господъ, которые, вмѣсто: „я изучилъ Шеллинга" гово-
рятъ: „я прочелъ Шеллинга", или которые говорятъ: „я знаю фило-
софію и могу говорить о пей, потому-что тогда-то учился ей". Пер-
вые изъ этихъ господъ, т.-е. тѣ, которые не изучаютъ, а перелисты-
ваютъ Шеллинга, похожи на дѣтей, для которыхъ сѣсть верхомъ
па палочку и скакать па лошади—все равно, и которыя, сѣвъ вер-
хомъ на палочку, легко могутъ увѣрить себя, что они стремглавъ
несутся на рьяномъ конѣ. Вторые изъ этихъ господъ похожи на
какого-нибудь Кутеикина, который, вспомнчвъ оное блаженное время,
когда онъ, убояхся бездны премудрости, возвратился вспять, гово-
ритъ съ полнымъ убѣжденіемъ: „ятвердо выучилъ философію—инда
и теперь помню". Потомъ, скажите, Бога ради, какимъ-образомъ по-
литическая экономія стала объ-руку съ философіею—наукою наукъ,—
какъ равное ей знаніе? Если политическая экономія есть паука, а
пе опытное знаніе, то она должна только основываться на филосо-
фіи, занимая свое мѣсто въ энциклопедіи философіи, но отнюдь пе
тягаться въ равенствѣ съ нею. Ктб листъ противопоставляетъ де-
реву, окошко или печную трубу—зданію, особенно, если это дерево—
кедръ, и это зданіе -храмъ?.. А что такое значитъ фраза г. Поле-
ваго, что „политическая экономія есть важнѣйшее дополненіе исто-
ріи"? Теорія развитія народнаго богатства, безъ-сомнѣнія, должна
занимать и интересовать историка, какъ одна изъ мшпихъ сторонъ
его предмета, но чтобы политическая экономія была какимъ-то до-
полненіемъ исторіи 57) — это такъ непонятно, что, для уразумѣнія
подобной загадки, надо перелистовать Шеллинга и выучитъ фи-
лософію...
8»
116 ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Изъ этого ложно видѣть, что г. Полевой не только глубоко знаетъ
философію и политическую икономію, но и, дѣйствительно, много
споспѣшествовалъ ихъ успѣхамъ въ нашемъ отечествѣ...
Теперь бросимъ взглядъ на понятія г. Полеваго о драматической
поэзіи.
Въ тоже груствое время жизни, когда я, сочппяд „Аббаддоппу" (иодлипно-
грустпос, судя по роду развлеченія!), Шекспиръ, старый друіъ мой, соблаз-
ни іъ меня переводить „Гимлега" (вотъ ужь подлинно Соблазнитель ва свою же
погибель!) и привесть притомъ въ исполненіе мысль мою о сценической пере-
дачѣ его твореній (стр. 110). Публика лучше журналистовъ и теоретиковъ
поняла дѣло, и это рѣшило мепя па драматическій опытъ еще, а потомъ на
другой и пи третій опыіъ (іЬііі.).
Эти немногія строки многимъ радуютъ душу читателя—и тѣмъ,
что Шекспиръ другъ г. Полевому, и тѣмъ, что г. Полевой хочетъ
передать па русскій языкъ всѣ произведенія своего друга; по гдѣ же
доказательства того, что публика поняла дѣло? пе уже ли въ томъ,
что она вызвала переводчика, какъ она вызываетъ всѣхъ передѣлы-
вателей французскихъ водевилей? и.ш въ томъ, что, возхищенная
игрою Мочалова и Каратыгина, часто смотрѣла на нихъ въ роли
Гамлета, не смотря па изкаженный и облизанный переводъ, крайне-
дурную постановку и выполненіе пьесы?.. Потомъ, какое отношеніе
имѣютъ къ переводу драмы Шекенир* и собственныя театральныя
издѣлія г. Полеваго? Не уже ли то и другое—драматическій опытъ?
Какъ? „Гамлетъ" Шекспира — и „Уголнно" и „Ужасный Незнако-
мецъ “ г. Полеваго—драматическіе опыты?.. Какъ?.. Но... Извините—
мы и забыли, что г. Полевой съ Шекспиромъ за-просто—свои люди,
сочтутся сами: а наше дѣло—сторона...
Не буду пересказывать здѣсь исторію драмы и сцены, и, думаю, вы со-
гласитесь безъ дальнѣйшихъ доказательствъ, что вашъ вѣкъ не сыскалъ еще
современной ему драмы...
Каково предложеніе? Согласиться, безъ дальнѣйшихъ доказа-
тельствъ, что нашъ вѣкъ не съискалъ еще современной драмы, и
перебивается чужою? Не все ли это равно, что попросить кого-ни-
будь согласиться, что 2X2 = 5, а не 4?.. Въ XIX вѣкѣ знамени-
тѣйшія драмы—Шиллера и Гёте. Дѣло ясно: если эти драмы худо-
жественны, то зачѣмъ же ему, нашему вѣку, мпмо драмъ, которыя
у него есть, искать драмъ, которыхъ у него нѣтъ? Отъ добра добра
не ищутъ, говорить мудрая русская поговорка. Если же драмы Шил-
лера и Гёте не художественны, а другихъ художественныхъ пе
является: значитъ, ихъ нѣтъ, а „на нѣтъ и суда нѣтъ", говоритъ
другая мудрая русская поговорка. Не смѣппі" ли искать того, чего
нѣтъ?..
..... а русская словесность и сцена еще менѣе сыскала ее. Какая должна
Пч.ТЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
117
быть современная драма? Какая должна быть драма у каждаго парода? П
даже должна ли быть отдѣльная драма русская, французская, нѣмецкая?
Чтб за глубокіе вопросы! на днѣ ихъ и свѣта пе видно!.. Рус-
ская сцена нашла современную драму-комедію отчасти въ „Горе
отъ Ума" Грибоѣдова и вполнѣ въ „Ревизорѣ" Гоголя. Конечно, это
еще одна сторона спепы. и этого еще немного; но вопросъ не въ
количествѣ, а вь сущности, въ первообразѣ предмета. Русская же
словесность нашла свою современную драму отчасти въ „Горе оть
Ума" Грибоѣдова и ѵио.іюь въ „Борисѣ Годуновѣ", въ „Сальери и
Моцартѣ", „Скупомъ Рыцарѣ", въ „Русалкѣ", въ „Каменномъ Гостѣ"
Пушкина, и въ „Ревизорѣ" Гоголя. „Какая должна быть современ-
ная драма?" спрашиваетъ г. Полевой: вотъ предостолюбезпый во-
просъ! Право, подобные вопросы напоминаютъ нѣжныхъ супруговъ,
которые до слезъ спорятъ—одинъ, что у нихъ родится супъ, а дру-
гая, что у нихъ родится дочь.. Такія вещи не выводятся а ргіогі,
и стремленіе выводить ихъ, равно какъ и историческіе факты въ
будущемъ—пе философія, а философическое пересыпаніе изъ пустаго
въ порожнее. У отца есть сынъ—и опъ можетъ сказать, каковы на-
ружность и характеръ его сына; но если этотъ сынъ его ожидается,
то всѣ вопросы о его наружности и характерѣ будутъ походить на
вопросъ: „какова должна быть русская драма?" Если поименованныя
доми драматическія произведенія Грибоѣдова, Пушкина, Гоголя г.
Полевой почитаетъ художественными, то онъ уже долженъ знать,
какова должна быть русская драма: если же онъ пе признаётъ ихъ
художественными, то всѣ его усилія рѣшить этотъ вопросъ будутъ
походить на усилія человѣка, который желаетъ разгадать, что бу-
детъ находиться черезъ-пять тысячъ лѣтъ на томъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ
его домъ Бъ мышленіи немаловажная задача опредѣлить—чтб мо-
жетъ и что не можетъ быть мыслимо. Что же касается до вопроса,
должна ли быть отдѣльная драма, русская, французская, нѣмецкая,—
мы можемъ утвердительно отвѣчать г. Нолевому на этотъ важный
и глубокій вопросъ: должна, непремѣнно должна... еще разъ, тысячу,
мильпонъ разъ — должна, но должна съ условіемъ, чтобы прежде,
нежели быть русскою, французскою или нѣмецкою драмою — быть
художественною драмою. Послѣднее условіе гораздо важнѣе перваго:
если соблюдено >то послѣднее, то первое, безъ всякихъ усилій и
хлопотъ со сторопы поэта, наполняется само-еабою. Если „Борисъ
Годуновъ" Пушкина не художественная драма то она и не русская
и никакая драма; а если художественная, то необходимо и русская,
потому-что написана русскимъ поэтомъ, на русскомъ языкѣ, да и
самое содержаніе ея взято изъ русской исторіи.
Я увѣренъ, что современная намъ драма пе осуществлена пи фрппцуз-
116
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВБЛ11НІ'КАГ<>.
сними классиками (пора увѣриться!..} и романтиками (пора!), ни германскою
драмою Гете (вотъ какъ!..), Шидлера, Вернера. Грил.тыіарцсра. Мюдьвера, п
что Шекспиръ цѣликомъ также не современная пата драма (на колѣни, чи-
татели!..), какъ цѣликомъ Кальдеронъ, Софоклъ и Корнель. Далѣе идетъ
другой рядъ вопросовъ о соглашеніи нашей драмы, сообразной нравамъ, по-
нятіямъ, образованію (чьимъ?) съ идеею современной драмы вообще. Наконецъ,
третій рядъ вопросовъ о примиреніи сцены съ драмою, или теоріи съ прак-
тикою.
Превозходно! Во-первыхъ, чтб за чудное смѣшеніе именъ: Гёте
п Шекспиръ перемѣшаны съ Гриллыіарцерами, Вернерами и Миль-
нерами ов); Кальдеронъ и Софоклъ—съ Корнелемъ; о французскихъ
классикахъ романтикахъ говорится вмѣстѣ съ Гёте, Шекспиромъ и
Софокломъ!... Далѣе, каковы понятія объ органической цѣлости и
художественной замкнутости изящныхъ произведеній: Шекспиръ и
Софоклъ цѣликомъ не годятся, а ихъ надо облизывать и уродовать,
или по-крайней-мѣрѣ, передѣлывать, какъ на-пр., передѣланъ п Гам-
летъ “ Дюснсомъ, и гг. Сумароковымъ, Висковатовымъ и Полевымъ!...
Втораго и третьяго ряда вопросовъ мы совершенно пе понимаемъ,
какъ-будто-бы они были изложены па китайскомъ языкѣ. лВсе это
вопросы важные, и, можетъ-быть, да и. кажется, навѣрное мы умремъ,
не рѣшивши ихъ “ — заключаетъ г. Полевой. Жаль, очень-жаль! А
вопросы, дѣйствительно-важные—лраво-съ! Бога ради, рѣшайте ихъ
поскорѣе, г. Полевой! Вѣдь вы пхъ сочинили, вы ихъ и рѣшайте, а
наше дѣло—сторона.
И г. Полевой рѣшаетъ:
Но что же палъ дѣлать: сложить руки и сидѣть? Нѣтъ, надобно начать
рѣшеніе, положить отъ себя иѣскольмо данныхъ, къ которымъ потомъ прило-
жить еще. Начать рѣшеніе должно думая теоретически, и дѣла» практи-
чески...
Видите ли: ларчикъ просто открывался! У насъ нѣтъ драмы, такъ
сдѣлаемъ драму, вмѣсто того, чтобы сидѣть сложа руки. Положимъ,
что теперь зима и на дворѣ свирѣпствуютъ .морозы, а намъ нужно,
чтобы у насъ цвѣли розы. Но розы въ это время не цвѣтутъ; чтб жь!
еще не большое горе: вмѣсто того, чтобы сидѣть сложа руки, мы
пошлемъ въ магазинъ, гдѣ дѣлаютъ изъ тканей какіе-угодно цвѣты
и розы; вотъ мы и съ розами, да еще съ такими, коТорыя никогда
не увядаютъ, а развѣ только рвутся и пачкаются. Каковы понятія
о творящей силѣ природы! нѣтъ ароматической красавицы, пышной
царицы садовъ—сдѣлаемъ ее изъ тряпокъ!... Каковы понятія о тво-
рящей силѣ художественнаго духа: у насъ нѣтъ драмъ Шекспира,—
такъ есть драмы друга его, г. Полеваго!...
Примемся за опыты одна теорія недостаточна пигдѣ—въ этоыь я увѣренъ,
а одной практики также мало. Думать о драмѣ и сценѣ имѣлъ л время, при-
ПОЛЕВОЙ, ОЧЕРКИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
119
пинаясь за ихъ практику па сороковомъ году отъ рожденія, изучивъ предвари-
тельно исторію ихъ у в<ѣхъ народовъ.
Ну, господа, давайте, пріймемся всѣ за работу, а чтобы она гола
успѣшнѣе, раздѣлимся на двѣ половины: одна будетъ дѣлать теорію
лучшаго сорта... другая—самыя отличнѣйшія драмы, то-есть. прак-
тику-съ. Хорошо; но вотъ условіе—яіпе дна поп: кто не имѣлъ сча-
стія дожитъ до полныхъ сорока лѣтъ, того мы пе пріймемъ въ члены
нашей драматической фабрики. Пусть это будетъ напоминать злую
сатирическую статейку г. Полеваго „Общество беззубыхъ Литерато-
ровъ" зв); по что до этого! Конечно, оно будетъ немножко-смѣшно, но
за-то очень-полезно: у насъ будетъ теорія и практика... Не пугай-
тесь также необходимости предварительназх) изученія драмы у всгысъ
пародовъ: дѣло не такъ страшно, какъ кажется. Можетъ-быть, вы
слишкомъ-добросовѣстны, и вамъ кажется недостаточнымъ всей жизни
для свершенія подобнаго подвига: увѣряю васъ, что это излишняя
робость. Научитесь изъ примѣра г. Полеваго, что подобный подвигъ
можно совершить между другими гораздо-важпѣйшими дѣлами, какъ-
то: изученіемъ философіи Шеллинга, политической экономіи, изуче-
ніемъ всѣхъ литературъ въ мірѣ, изданіемъ журнала, сочиненіемъ
разныхъ исторій въ нѣсколькихъ томахъ, сочиненіемъ нѣсколькихъ
романовъ, множества журнальныхъ статей. Для этого даже не нужно
ни глубокаго эстетическаго чувства, ни глубокихъ познаній, ни даже
какихъ пибудь понятіи объ искусствѣ: гораздо-нужнѣе всего этог>-
отвага и самоувѣренность...
И все, что до-снхъ-поръ отдано мною па сцену, я не считаю нп чѣмъ
другимъ (о. грамматика! о православный русскій языкъ.' — что съ вами дѣ-
лаютъ?...), какъ только добросовѣстными опытами, игрою ѵа Ьашріе на мою
литературную извѣстность (Очевно-съ скромно!). Не мпѣ судить себя (вотъ ужь
это вапраспо-съ!), по признаюсь (а!... а!...), но могу не порадоваться нѣкото-
рымъ успѣхамъ мопхъ опытовъ, хотя прпппсываю ихъ снисхожденію публики
только за искренность трудовъ мопхъ. которую опа вполнѣ оцѣняеть, и кото-
рая можетъ многое замѣнить въ писателѣ (умѣренность п авкуратностьі).
Опыты мои были разнообразны: въ „Уголпяо“ мнѣ хотѣлось испытать на
счетѣ идею судьбы, ожививъ ее религіознымъ духомъ; въ „Дѣдушкѣ Русскаго
Флота*-очеркъ исторической картины и русское народное чувство (хотѣлось
испытать на сценѣ—очеркъ исторической картины и русское народное чув-
ство!); въ „Иголкинѣ"—простое изображеніе фанатическаго чувства любви къ
отечеству, безъ всякихъ декорацій сценическихъ (хотѣлось испытать на
сценѣ— простое изображеніе фанатическаго чувства любви къ отечеству, безъ
всякихъ декорацій сценическихъ!); въ „Смерти или Чести"—нѣмецкую Тганег-
вріе! и предѣлъ перехода изъ повѣсти въ драму Г??!І..); въ „Русскомъ Чело-
вѣкѣ"—сцену, сведенную на самыя простыя событія п чувства ежедневныя,
въ которыхъ мноііе пе находятъ предмета для художника (Не забывайте, что
г Нолевой — художникъ!..). Такъ, въ одномъ изъ новыхъ приготовляемыхъ
мною для спепы опытовъ моихъ, подъ названіемъ „Ода Премудрой Царевнѣ
120
ПОЛНОЕ СОВГЛНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Фелицѣ" мнѣ хотѣлось бы показать пептическую сторону прозаической жизни
Державина; въ другомъ „Еленѣ Глинской" попытать бытъ русской старины въ
идеалѣ художники (У); въ третьемъ „Стрѣшневѣ" - простое изображеніе рус-
скаго быта и опытъ па сценѣ языка нашихъ предковъ: въ „Успаньо.гегто" по-
пытаться на сѣверѣ на изображеніе итальянскихъ страстей; въ „Прасковьѣ
Ляпуновой® опятъ (?) коснуться простаго изображенія любви дѣтской, кото-
рая провела простую дѣвушку изъ елѣговъ Сибири къ царскому престолу, для
изпрошепія милости виновному отцу ея.
Читаешь—и глазамъ пе вѣришь! Точь-въ-точь, какъ-будто чи-
таешь сводъ предисловій Виктора Гюго къ его драмамъ: тутъ я хо-
тѣлъ высказать такую мысль; здѣсь я задалъ себѣ для разрѣшенія
такую-то задачу; тамъ хотѣлъ доказать неоспоримость такого-то по-
ложенія,—какъ-будто поэзія все равно, что математика! какъ-будто
поэтъ можетъ повелѣвать своимъ вдохновеніемъ!.. Только предисловія
Виктора Гюгд изложены покрасивѣе, въ-отношепіи къ языку если и
отличаются таковою же мыслительностію... Жаль только, что при сей
вѣрной оказіи, г. Полевой не повторилъ, что онъ предпринялъ столько
полезныхъ трудовъ изъ глубокаго убѣжденія, что драмы Шиллера и
Гёте, пи самого Шекспира цѣликомъ, пе годятся для нашего времени,
и изъ великодушнаго желанія помочь вѣку въ его горѣ...
И вотъ вамъ сводъ литературныхъ убѣжденій г. Полеваго и его
понятій объ искусствѣ... Удивительно ли. что опъ такъ вѣрно оцѣ-
нилъ Пушкина и такъ хорошо понялъ Гоголя? Больше мы ничего
не скажемъ, и пе будемъ выводить заключенія изъ вашей рецензіи,
которая, противъ пашей во.ти, и безъ того вышла слишкомъ длинна.
Пусть по тому, что сказа.га мы, судятъ о томъ, чтб хотѣли мы ска-
зать; а кому этого мало, то—до слѣдующихъ двухъ томовъ „Очер-
ковъ®: еще будетъ о чемъ поговорить и что сказать, а сказанное
пусть пріймется только за предисловіе.. в0).
АЛЕКСАПДРИНСКІЙ ТЕАТРЪ.
444 Ремонтёры или сцена на нрморкѣ, оригивальная комедія-водви.чь въ
двухъ дѣйствіяхъ, соч В. И. Мирта евскаьо- — Жена кавалериста, или
четверо противъ одного, комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, соч. актера
П. Григорьева 1.—Мальвина или урокъ богатымъ невѣстамъ, комедія въ
двухъ дѣйствіяхъ, нерев. съ фраяцузг.каго Д. Ленскаго. (Спектакль 28 де-
кабря) •*).
(Изъ письма Москвича).
Спектакль начался „Мальвиною" — прекрасною пьесою, полною
ума и чувства, и дающею полный просторъ развернуться всякому
истинному дарованію. Жаль только, что она переведена пе прозою,
а стихами, которые, конечно, не изъ самихъ плохихъ, но и далеко
пе грибоѣдовекіе— единственные, которыми можно писать и перево-
АЛЕКСАНДГИНСКІЙ ТЕАТРЪ.
121
лить драмы и комедіи. Отъ изложенія содержанія уволю васъ—пьеса
пе новая. Г. Соснипкій, съ свойственнымъ ему искусствомъ, выпол-
нилъ коми чески-патети ческу ю роль Дюбреля, по я не былъ нп тро-
нутъ, ни потрясенъ его игрою, хотя и видѣлъ въ пей много искус-
ства. Г-жа Асенкова съ татю же отчетливостію, хотя и далеко не
съ такимъ же искусствомъ, выполнила роль Мальвины, требующую
глубокаго чувства и сильнаго вдохновенія. Прекрасно выполнена
была роль Шарлоты г-жею Самойловой) 2-ю, которую я увидѣлъ въ
первый разъ: —у этой артистки есть рѣшительное дарованіе, о сте-
пени котораго, впрочемъ, по одной роли Шарлоты нельзя произнести
рѣшительнаго мнѣнія. Мнѣ кажется, что талантъ г-жи Самойло-
вой 2-й могъ бы вполнѣ выказаться въ роли Мальвины. Г. Гри-
горьевъ 1-й былъ не совсѣмъ въ своей роли: пграя человѣка съ ду-
шою и- чувствомъ, подвигами заслужившаго генеральство и граф-
ство,—онъ походилъ на ремонтёра въ „Послѣднемъ Днѣ Помпеи1*,
и особенно былъ несносенъ въ изъявленіяхъ своихъ чувствъ, за не-
достаткомъ которыхъ прибѣгалъ къ сантиментальному декламаторству.
Вообще, впечатлѣніе отъ этой прекрасной пьесы какъ-то походило
па утомленіе и скуку.
Въ „Женѣ кавалериста11 превозходны Сосницкій и Мартыновъ.
Каждый изъ нихъ создаетъ свою роль такъ, что у васъ навсегда
остаются въ памяти два характерическія и живыя лица. Первый
играетъ въ ней полковника Карскаго, а второй слугу Паумыча, ко-
тораго въ Москвѣ играетъ г. Живокини, по -быкновенію, больше
стараясь быть смѣшнымъ, нежели заботясь о созданіи роли. Очень-
недурно играетъ г. Григорьевъ 1-й роль Порохова. Вотъ все, что
бы должно было сказать объ этой пьесѣ, еслп-бы, на этотъ разъ, съ
нею ие случилось одного „очень тонкаго свойства дѣла11. Въ роли
Александры Васильевны Бетской дебютировала г-жа Малиновская.
Выходитъ на сцену... пи граціи, пи развязности, ни игры, нп го-
лоса... хлопаютъ, хохочутъ, шикаютъ, кричатъ форо... къ большему
несчастію дебютантки, надо было случиться тому, чтобы роль Батскаго
игралъ г. Леонидовъ, который въ водвилѣ то же самоа, что г. Тол-
ченовъ въ трагедіи... Когда, въ одномъ явленіи, они уходятъ со
сцены, а Пороховъ, глядя имъ въ-слѣдъ, говоритъ: „Славная моло-
дежь!"—въ публикѣ раздался хохотъ и единодушные крики: форо!—
и г. Григорьевъ 1-й повторилъ, къ удовольствію публики: „Славная
молодежь!"...
„Ремонтёры"—дебютъ г. Мпрошевекаго па драматическомъ по-
прищѣ, еще болѣе пеудачпшй, чѣмъ дебютъ г-жи Малиновской па
сценическомъ. Пе стану утомлять васъ изложеніемъ содержанія пьесы,
котораго въ ней нѣтъ; скажу только, что ея достоинства: неправ.ю-
122
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
подобность, разтянутость, незнаніе сцены, отсутствіе игривости, остро-
умія, множество липъ и ни одного характера.. Виноватъ: одинъ ха-
рактеръ есть, я еще художественно-созданный—ото огромный слонъ,
котораго, на ярмаркѣ, выводятъ изъ балагана на сцену, и который
проходитъ по фантазіямъ какого-то барона, которыя продаетъ буки-
нистъ... Нѣкоторые догадываются, что тутъ предполагалась авторомъ
какая-то остроумная выходка; но въ чемъ ея острота, объ этомъ рѣ-
шительно пикто не догадался, — и пьеса была осмѣяна и ошикана.
Наконецъ, начали показывать на сценѣ слоновъ: новая блестящая
эра настанетъ для драматическаго искусства!... И это попятно: когда
иному драматическому таланту не удаются люди, такъ нопево.гЬ
придется приняться за животныхъ...
В Бѣлинскій-
445. Іоаннъ, Герцогъ Финляндскій. Драяа въ пято дѣйствіяхъ, соч. г-жи
ѣейсентуръ, перевединпая съ нѣмецкаго стихами, 77. Г. Обабовекѵмъ. —
Титулярные С” іѣтники съ домашнемъ быту. Водвиль въ одвочъ дѣйствіи,
сот. Ѳ. А. Кони. (Спектакль 14 января) **).
Мнѣ не случалось видѣть драмы смѣшнѣе и нелѣпѣе „Іоанна,
герцога финляндскаго4. Это одна изъ самыхъ несносныхъ нѣмецкихъ
штукъ. Приторная сантиментальность, пошлое резонерство, мелодрама-
тическіе эффекты во вкусѣ мѣщанской драмы, водяное фразерство:
вотъ матеріалы, изъ которыхъ состряпанъ женскою рукою этотъ грам-
матическій УѴаззегяірре. Характеровъ, разумѣется, тутъ пѣтъ, а есть,
какъ водится, добродѣтельные и злодѣи. Самое добродѣтельное лицо
въ этомъ вассерсупѣ—Іоаннъ, человѣкъ безъ характера, безъ энергіи,
слабое, женоподобное лино; самое злодѣйстве.нное лицо—графъ Іеранъ,
настоящая кукла съ ярлычкомъ на лбу: „сей человѣкъ злодѣй*1. Самое
комическое и смѣшное лицо—Эрикъ XIV, король шведскій, котпрый
позволяетъ собой управлять Іерану. злодѣйски мучитъ глупаго, по
добраго Іоанна, а при копнѣ пьесы развевается, награждаетъ „добро-
дѣтель4 и наказываетъ „порокъ4, отъ-чего раекъ приходитъ въ не-
описанное возхищеніе.
Главныя роли въ пьесѣ занимали гг. Брянскій, Каратыгинъ и
Толченовъ, и г-жи Валберхова и Брянская. О заслуженныхъ арти-
стахъ новаго сказать нечего, кромѣ того, что они, но своему обык-
новенію, были хороши, и потому публика горячо апплодировала
г. Брянскому и г-жѣ Валберховой, а г-жу Брянскую два раза вызвала,
по окончаніи, кажется, третьяго и четвертаго акта. Объ игрѣ г. Кара-
тыгина можно сказать и нѣчто новое, потому-что этотъ артистъ все
идетъ впередъ и еще не успѣлъ опредѣлиться. Онъ выполнялъ луч-
КОНИ, ТИТУЛЯРНЫЕ СОВѢТНИКИ.
Г23'
тую роль вь пьесѣ—графа Рихарса. Въ первомъ актѣ у него про-
мелькивали изрѣдка утрированные жесты и возклицанія, но чѣмъ
дальше развивалась пьеса, тѣмъ проще и слѣдовательно, благород-
нѣе и истиннѣе становилась его игра. Вообще, кто видѣлъ Караты-
гина лѣтъ семь назадъ, въ 1832 году, и ви.іщтъ его теперь,— тотъ
въ одномъ артистѣ знаетъ какъ-будто двухъ артистовъ, — это зна-
читъ любить искусство и идти впередъ 03/ Роль Рихарса одна изъ луч-
шихъ ролей Каратыгина, и невозможно довольно налюбоваться про-
стотою, благородствомъ и искусствомъ ея выполненія, равно какъ
ловкостію и поэтическою красотою ея выполнителя. Г. Толченовъ,
занимающій въ трагедіи вторыя амплуа, игралъ, разумѣется, злодѣя;
въ пемъ былъ истипиый злодѣй,—что именно и требуется отъ искус-
наго выполненія такой роли. Говоря безъ шутокъ, г. Толченовъ
вообще представляетъ славныхъ, но, къ сожалѣнію, и черезчуръ доб-
рыхъ злодѣевъ, такъ-что публика нисколько не ужасается отъ ихъ
злодѣйствъ, по и еще смѣется надъ ними. Причина очевидная: при-
родная доброта г. Толченова слишкомъ-рѣзко пробивается сквозь
непостижимо-высокое искусство ето игры. Г. Самойловъ 2-й игралъ
Іоанна, и эта роль была его третьимъ дебютомъ. Чтб сказать о его
игрѣ? — Онь игралъ умно, прилично, съ толкомъ и нѣкоторымъ
достоинствомъ, но вяло, холодно и мертво. Чувства, одушевленія не
было слышно ни въ одномъ словѣ, ни въ одномъ звукѣ. А между-
тѣмь, ему хлопали, его вызывали, и, кажется, не разъ, такъ-что
трудно рѣшить, кѣмъ публика осталась довольнѣе: г. Самойловымъ
2-мъ или Каратыгинымъ..Признаюсь, мнѣ очень не правится эта
неумѣренность въ изъявленіи своего удовольствія и благодарности
за всякій успѣхъ, за все, что хоть на волосъ выше г. Толченова или
г. Леонидова. Во-первыхъ, это показываетъ болѣе желанія покричать,
нежели любви къ искусству; во-вторыхъ, это мѣшаетъ другимъ слѣ-
дить за игрою пьесы н разрушаетъ цѣлость сценическаго очарова-
нія; въ-третьихъ, это иногда можетъ казаться несправедливостію къ
истиннымъ и заслуженнымъ талантамъ. Въ-самомъ-дѣлѣ: является
молодой артистъ, является на сцену въ третій разъ, ничего положи-
тельнаго еще не обнаруживаетъ, - -и уже трудно узнать, кого пуб-
лика цѣнитъ выше: его или Каратыгина. Это вредно и для самого
молодаго артиста: зачѣмъ ему учиться, стараться, всѣмъ жертвовать
искусству, когда онъ и безъ того дѣлитъ съ Каратыгинымъ ливры
сценической славы?.. 81).
Въ „Титулярныхъ Совѣтникахъ1* всего-па-все се.къ лицъ, изъ кото-
рыхъ одно — Петра Герасимовича Курочкина, г. Мартыновъ вынол-
ни.іъ какъ истинный художникъ, съ непостижимымъ талантомъ и
непостижимымъ искусствомъ, которые рельефно выступали во всемъ—
124
ПОЛНОЕ ООВРАНІВ СОЧИНЕНІЙ ВВЛИШ'КАГО.
отъ самаго костюма до малѣйшаго слова и жеста: другое — Андрея
Карповича Кречетова, г. Григорьевъ 1-й выполнилъ прекрасно, чѣмъ
и показалъ, что онъ не только умный и полезный актеръ, но въ
нѣкоторыхъ роляхъ бываетъ и талантливымъ артистомъ; три жен-
скія роли были сносно выполнены г-жами ТПелпховою 1-ю, Шели-
ховою 2-ю и Кашириною; шестая роль—Семена Петровича, каммер-
динера Курочкина, прекрасно была выполнена г. Фалѣевымъ а седь-
мая — Сергѣя Абрамовича Ежикова, очень-плохо была съиграна
г. Леонидовымъ. Г. Леонидовъ всегда вѣренъ самому-себѣ: это очень
похвально съ его стороны! Вообще водвиль доставилъ всѣмъ больше
удовольствія, чѣмъ драма: послѣдней возхищались, но въ антрактахъ
и по окончаніи тяжко и протяжно зѣвали, а при первомъ смѣялись,
пе зѣвая. В Б
446. Параша-Сибирячна Русская быль въ дв)хъ дѣйствіяхъ, соч. Н. А.
Полеваго. Новая увертюра и иелодрама соч. г. Болле; новыя декораціи
гг. Федорова и Сабата *”).
„Параша Сибирячка" возбудила живѣйшій возторгъ въ публикѣ
и имѣла блестящій успѣхъ. Въ-самомъ-дѣлѣ, давно уже на русской
сценѣ, апатпче.еки-умираюшегі отъ переводимыхъ и передѣлываемыхъ
французскихъ водвплей, давно уже не появлялось пьесы съ такимъ
счастливымъ сюжетомъ, и такъ эффектно составленной. Содержаніе
пьесы г. Полеваго очень-просто, а потому и очспь хорошо; но какъ
опо основано па извѣстномъ анекдотѣ, и какъ сама пьеса скоро будетъ
напечатана въ „Репертуарѣ Русскаго Театра", то мы не будемъ изла-
гать ея оснивпую мысль—торжество дочерней любви. мысль, которая
не можетъ не пайдти отзыва во всякой человѣческой душѣ. Какъ
уже сказали мы, пьеса сложена очень ловко, и какъ, прибавимъ,
мпогія положенія въ пей, по сущности самого содержанія, въ высшей
степени поразительны, трогательны и чувствительны, то многихъ
сценъ въ пьесѣ и невозможно видѣть, не изпытывая сильнаго раз-
драженія души и чувства, которое очень можно счесть за сильное
впечатлѣніе отъ поэтическаго созданія. Хорошая постановка и искус-
ное выполненіе со стороны артистовъ еще болѣе содѣйствуютъ успѣху
пьесы на сценѣ.
Главную роль въ пьесѣ — роль неизвѣстнаго, сосланнаго въ
Сибирь за убійство, совершенное въ картежничествѣ, игралъ г. Кара-
тыгинъ 1-й. Его игра была, по обыкновенію, торжествомъ сцениче-
скаго искусства со стороны художественнаго созданія характера, въ
пьесѣ довольно-неопредѣленнаго. Въ-самомъ-дѣлѣ, увидѣвъ разъ Кара-
тыгина въ этой роли, нельзя забыть этого высокаго человѣка, съ
ПОЛЕВОЙ, НАРАШЛ-СИБИРЯЧКА.
125
густыми усами, съ мрачнымъ видомъ, съ порывистыми движеніями
обличающими огненныя страсти и желѣзную душу. Но въ собственно-
патетическихъ мѣстахъ своей роли Каратыгинъ былъ неровенъ. і
насъ до-сихъ-іюръ не можетъ изгладиться изъ душа непріятное
впечатлѣніе отъ усиленною, или, лучше сказать, усклънаю возклица-
пія: „сердце мое!“ и усильнаго жеста, состоявшаго въ ударѣ рукою
по груди; такое же непріятное впечатлѣніе произвело па пасъ и то
мѣсто въ первомъ дѣйствіи, гдѣ Каратыгинъ, послѣ признанія про-
хожему, съ громкими фразами и усильными движеніями убѣгаетъ со
сцены. Но многія такія мѣста были выполнены имъ и прекрасно
Таково, напримѣръ, мѣсто, гдѣ онъ говоритъ, что еслибы юноша
увлекающійся картежною игрою, могъ заглянуть въ его душу, то
остановился бы на краю погибели. Прекрасенъ былъ Каратыгинъ въ
сценѣ свиданія съ дочерью, и въ атомъ безуміи, съ какимъ онъ
узналъ отъ лея о прощеніи.—Послѣ Каратыгина всѣхъ лучше была
г-жа Асенкова; умпоіі и отчетливой игрѣ ея намъ тѣмъ прілтпѣе
отдать должную справедливость, что мы не часто пользуемся этимъ
удовольствіемъ. Отличительный характеръ игры г-жи Асенковои
состоялъ въ смѣлости, свободѣ, непринужденности, обдуманности, отчет-
ливости и искусствѣ,— и еслибы, при всемъ этомъ, видно было больше
нѣжности и теплоты, то мы не нашли-бы довольно словъ для выра-
женія нашего возторга отъ игры ея. Авторъ „Параши1* явно хотѣлъ
представить въ героинѣ своей пьесы дѣвушку простую, лишенную
всякаго образованія, но глубокую по своей натурѣ, столько же энер-
гическую, сколько п любящую. Опъ далъ слабый и блѣдный абрисъ:
дѣло артистки было—дать жизнь этому образу тѣнями и красками.
Но тѣмъ пе менѣе, игра г-жи Асѳнковой прелестна; видно, что эта
артистка внимательно и старательно изучала свою роль, а ея при-
вычка къ сценѣ, смѣлость и свобода па ней, при поразительной
эффектности положеній, довершили это тщатс.тьное изученіе и окон-
чательно очаровали публику Алексапдрипскаго Театра. Тѣмъ пеме-
нѣе было бы интересно увидѣть въ роли Параши и г-жу Самойлову
2-ю: соперничество развиваетъ талантъ съ обѣихъ сторонъ. Г. Кара-
тыгинъ 2-й прекрасно выполнилъ роль подъячаго Писулькина: безъ
всякихъ фарсовъ, онъ умѣлъ быть смѣшнымъ, потому-что умѣлъ бычь
вѣрнымъ истинѣ и простотѣ. Объ игрѣ г. Сосницкаго нельзя сдѣлать
никакого заключенія: роль его явно лишняя вь пьесѣ: прохожій
замѣшанъ въ пьесу не по своей нуждѣ, а для другихъ; онъ нуженъ
для внѣшней связи пьесы, онъ нуженъ, чтобы ссыльный разсказалъ
публикѣ свою исторію, чтобы Парашѣ было съ кѣмъ идти въ Москву,
и Чтобы па сценѣ было кому читать самому себѣ для другихъ нрав-
ственныя сентенціи. Изъ прочихъ артистовъ были хориши г-жаВал-
12б
ВОДНО! СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
берхова и г-жа Гусева; остальные — такъ и сякъ. Постановка пьесы
прекрасна, и въ этомъ отношеніи можно замѣтить одно: въ самой
эффектной сценѣ парода на кремлевской площади звонъ колоколовъ
московскихъ нисколько не походмлъ на тотъ царственный гулъ, кото-
рымъ такъ торжественно оглашается первопрестольная Москва въ
свои великіе дни... ВБ
447. Полное собраніе сочиненій А. Марлинснаго. Русскіе повѣсти и раз-
сказы (восемь частей третьимъ изданіемъ). Кавказскіе очерки. Стихотворенія
и полемическія статьи. Повѣсти и прозаическіе отрывки, оставшіеся послѣ
смерть автора. Двѣнадцать частей. Санктпетербургъ. 1838—1839 "*).
Давно уже критика сдѣлалась потребностію нашей публики. Ни
одинъ журналъ, или газета не можетъ существовать безъ отдѣла
критики и библіографіи: эти страницы разрѣзываются и пробѣгаются
нетерпѣливыми читателями даже прежде повѣстей, безъ которыхъ
пикакое періодическое изданіе не можетъ держаться и при самой
критикѣ. Чтб означаетъ это явленіе?—Отвѣчаемъ утвердительно: оно
есть живое свидѣтельство, что въ нашей литературѣ настаетъ эпоха
сознанія. „Но", скажутъ намъ, „предметъ сознанія есть явленіе, и
потому всякое явленіе предшествуетъ сознанію, а всякое сознаніе
есть, такъ сказать, слѣдствіе явленія; чтб же мы будемъ сознавать?
Но уже ли наша литература такъ богата, что мы уже доходимъ до
необходимости перечитать, перемѣтить и перецѣнить ея сокровища?
Не уже ли мы столько насладились ея избытками, что для пасъ на-
ступаетъ уже время другаго наслажденія — сознанія перваго насла-
жденія? И когда же успѣла совершить свой кругъ эта юная лите-
ратура, которая еще только въ педавно-прошедшемъ 1839 году пере-
ступила за столѣтіе своей жизни?" Чтобы отвѣчать па такое возра-
женіе, должно предварительно условиться въ значеніи слова „лите-
ратура". Прежде всего подъ „литературою“ разумѣется письменность
народа, весь кругъ его умственной дѣятельности, птъ народной пѣсни,
перваго младенческаго лепета поэзіи, до художественныхъ созданіи—
этихъ зрѣлыхъ плодовъ творчества, достигшаго полнаго своего раз-
витія: отъ глубокаго ученаго сочиненія, до легкой газетной статьи
или брошюрки объ устройствѣ овиновъ, пли объ истребленіи тара-
кановъ. Потомъ подъ „литературою" разумѣютъ собственно поэтиче-
скія произведенія, наконецъ — все легкое, служащее къ забавѣ и
развлеченію, п доступное даже профанамъ въ наукѣ и искусствѣ.
Но во всякомъ случаѣ и во всѣхъ эгихъ значеніяхъ литература есть
сознаніе парода, цвѣтъ и плодъ его духовной жизни. Теперь спра-
шивается: подходитъ .іи русская литература подъ всѣ сіи опредѣ-
МЛРЛИНСКІП, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
127
ленія, и.пі подъ которое-нибудь изъ нихъ изключнтельно? — Отвѣ-
чаемъ — да, за исключеніемъ, впрочемъ, стороны собственпо-учепой.
Россія еще не успѣла обнаружить самостоятельной дѣятельности на
поприщѣ пауки, по обнаруживаетъ только живое стремленіе къ
знанію и живую понятливость ученика. Оцнакожь и здѣсь найдется
нѣсколько блестящихъ изключепій, особенно въ литературѣ мате-
матики, естествознанія, путешествій, гордящейся не однимъ блестя-
щимъ русскимъ именемъ. И какъ попятно, что наша ученая дѣя-
тельность могла положительно проявляться только въ знаніяхъ точ-
ныхъ, а не въ умозрительныхъ: первыя во всякое время имѣютъ свою
безотносительную истину; вторыя же Россія застала въ эпоху уси-
леннаго и быстраго движенія, когда опѣ въ одпо десятилѣтіе пере-
живали столѣтія. Укажемъ только на теорію искусства: до двадца-
тыхъ годовъ въ пашей литературѣ царствовалъ французскій класси-
цизмъ, а съ этого времени одни заговорили о трактатѣ Канта „о
высокомъ и зрекрасномъ", другіе о братьяхъ Шлегеляхъ, объ Астѣ пт),
а нѣкоторые и о Шеллингѣ; но, говоря о нихъ, они не понимали
другъ друга, пи даже, самихъ-еебя; ихъ—-неприготовленныхъ, застигъ
сильный переворотъ въ идеяхъ, развившихся въ Германіи истори-
чески, а къ намъ перешедшихъ въ какомъ-то пестромъ безпорядкѣ.
И потому эти господа не знали, на чемъ остановиться, па что опе-
реться, что принять за основное и непреходящее, ибо что вчера
считалось утвержденнымъ и новымъ, то завтра объявлялось у нихъ
опровергнутымъ и устарѣвшимъ. И до-сихъ-поръ еще, относительно
теоріи искусства, царствуетъ въ нашей литературѣ какой-то хаосъ:
одни требуютъ критики, основанной на разумныхъ и, такъ-сказать,
апріорныхъ началахъ искусства, въ ихъ современномъ состояніи;
другіе, сознавъ свое безсиліе достигнуть, въ этомъ стремленіи, ка-
кихъ-нибудь положительныхъ результатовъ, снова обратились къ
произвольной французской эстетикѣ, и, съ грѣхомъ пополамъ, пере-
биваются старого рухлядью, которую нѣкогда сами рвали и изтреб-
ляли во имя новаго, плохо ими понятаго. Ьез Ьеаих езргіів зе геп-
сопігепі,—п потому эти послѣдніе подали руку тѣмъ самымъ, кото-
рыхъ нѣкогда уличали для обнаруженія истины, тѣмъ самымъ, ко-
торые требуютъ изключительнаго господства своихъ бѣдненькихъ
мнѣній, совершенно чуждыхъ искусству, по вдвойнѣ для нихъ пріят-
ныхъ и выгодныхъ — какъ потому-что эти „мнѣнія" по плечу ихъ
ограниченности, и удерживаютъ за ними вліяніе надъ толпою, такъ
и потому-что эти „мнѣнія" доставляютъ имъ, на-счетъ толпы, суще-
ственную пользу. И вотъ примирившіеся, соединившіеся и понявшіе
другъ друга новые друзья'8), застигнутые въ-расплохъ потокомъ но-
выхъ идей, хотятъ непонятное для ихъ ограниченности выставить за
12Ь
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ ЬѢЛИНѵКЛГО.
непонятное для всѣхъ, выдавая его на из каженіе языка, которому онп
будто-бы оказали великія, хотя и никому неизвѣстныя услуги. Какъ
же тутъ явиться какому-нибудь ученому сочиненію по части теоріи
искусства?—Надо, чтобы сперва установилось броженіе идей и очи-
стился эстетическій вкусъ публики; а для этого надо, чтобы пошлыя
и торговыя мнѣнія объ искусствѣ замѣнились „мыслями® объ искус-
ствѣ; чтобы литературные промышленники, объясняющіе законы
искусства своею благонамѣренностію и усердіемъ къ пользѣ ,почтен-
нѣйшей® публики, уступили мѣсто тѣмъ, которые, говорятъ объ искус-
ствѣ потому-что любятъ и попинаютъ его; чтобы устарѣвшія идеи
заклеймились печатію общаго отверженія, а отсталые враги всего,
въ чемъ есть жизнь, движеніе, сила и достоинство, потеряли всякое
вліяніе даже надъ чернію общества, на которую одну опирается
теперь ихъ шаткій авторитетъ. Уто можетъ сдѣлать только критика
при посредствѣ журнала, основаннаго съ чисто-литературною и ученою,
а не торговою цѣлію, и поддерживаемаго участіемъ людей благо-
родномыслящихъ и даровитыхъ, а пе литературныхъ спекулянтовъ,
во всю жизнь подвивавшихся па заднемъ дворѣ литературы и на-
кредитъ пользующихся извѣстностію „отлично-умныхъ людей® и
„отличнѣйшихъ сочинителей®. Тогда можно будетъ подумать и о
наукообразномъ сознаніи законовъ искусства ”).
То же зрѣлище представ іяетъ и наша историческая литература.
Карамзинъ былъ полнымъ выраженіемъ установившихся и вполнѣ
опредѣлившихся идей своего времени, и потому его „Исторія Госу-
дарства Россійскаго" есть твореніе зрѣлое, монументъ прочный и ве-
ликій, хотя и начатый скромно, безъ криковъ, безъ униженія своихъ
предшественниковъ, даже безъ штукмеистерскаго объявленія о под-
пискѣ 7Ь). Такъ-какъ твореніе Карамзина было плодомъ глубокаго изу-
ченія историческихъ източпиковъ, основательнаго и отличнаго по
тому времени образованія,—твореніе таланта великаго, труда добро-
совѣстнаго и безкорыстнаго, совершавшагося въ священной тишинѣ
кабинета, далекаго отъ всѣхъ литературныхъ рынковъ, на которыхъ
издаются пышныя программы и забираются съ довѣрчивой публики
деньги на не-написанныя сочиненія во многихъ томахъ, то „Исторія
Государства Россійскаго® съ каждымъ томомъ являлась созданіемъ
болѣе-зрѣлымъ, болѣе-глубокимъ. болѣе-ве пікнмъ, и если осталась
недоконченною, то единственно по причинѣ смерти своего благород-
наго творца, а не потому, чтобы у него пе стало силъ па исполин-
скій подвигъ, или чтобы имъ впередъ взяты были деньги съ под-
писчиковъ, привлеченныхъ программою. Но послѣ Карамзина чтб
явилось сколько-нибудь примѣчательнаго въ нашей исторической
литературѣ? Развѣ какая-нибудь пышная программа о подпискѣ на
МЛРЛИНСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
129
какую-инбудь небывалую исторію въ восьмпадцати томахъ?.. Или
вмѣсто этихъ восъмнадцаіпи, семь томовъ „высшихъ взглядовъ", изло-
женныхъ дурнымъ языкомъ и высокопарными фразами безъ всякаго
содержанія, однимъ словомъ — бездарная 7І) и, часто, безграмотная
парафразировка великаго тру щ Карамзина, нещадно разруганнаго, при
сей вѣрной оказіи, въ выноскахъ, занимающихъ половину каждой
страницы?.. Конечно, были другія попытки, болѣе-благородныя и
болѣе-удачныя, но въ меньшемъ размѣрѣ, и нисколько неприближаю-
іпіяся ни своимъ назначеніемъ, нп своимъ достоинствомъ къ без-
смертнику торенію Карамзина. А между-тѣмъ великій трудъ Ка-
рамзина, какъ и всякій великій трудъ, отнюдь пе отрицаетъ пи
необходимости, пи возможности другаго великаго труда въ этомъ
родѣ, который такъ же бы удовлетворилъ своему времени, какъ его
трудъ своему. Но этотъ новый трудъ будетъ возможенъ тогда только,
когда новыя историческія идеи перестанутъ быть мнѣніями и взгля-
дами, хотя бы и „высшими", сдѣлаются паукообразнымъ сознаніемъ
исторіи какъ науки, словомъ—философіею исторіи...
Не такова была судьба нашей поэзіи, потому-что и вездѣ "не та
нова судьба поэзіи Наука есть плодъ умственнаго развитія народа,
плодъ его цивилизаціи, результатъ сознательныхъ усилій со стороны
іюдей, которые ей посвящаютъ себя; тогда-какъ поэзія есть прямое,
непосредственное сознаніе народа. У народа нѣтъ еще письма, нѣтъ
даже слова для выраженія идеи искусства, но есть уже искусство-
народная поэзія, И даже тогда, какъ народъ уже вышелъ изъ со-
стоянія безсознательности, и поэзія его, изъ непосредственной или
народной, сдѣлалась художественною или общею, міровою въ самой
своей національности,—и тогда ея ходъ независимъ отъ хода науки.
Такъ поэзія Англичанъ, парода положительнаго и эмпирическаго по
своему національному духу, совершенно чуждаго философіи (какъ
безусловнаго знанія),—поэзія Англичанъ пе видитъ равной себѣ ни
у одного изъ новѣйшихъ пародовъ, даже у самыхъ Нѣмцевъ, и по
праву можетъ стать наряду, какъ равная съ равною, съ поэзіею
древнихъ Грековъ. Въ Греціи Платонъ явился тогда, какъ уже Го-
меръ давно сдѣлался миоичеекммъ лицомъ, и когда самая драмати-
ческая поэзія совершила уже полный свой кругъ: Шекспиръ явился
въ Англіи, пе дожидаясь Шеллинговъ и Гегелей. Самая германская
поэзія, идущая объ руку съ философіею, выигрывая отъ того въ со-
держаніи, часто теряетъ въ формѣ, превращаясь въ какое-то поэти-
ческое развитіе философскихъ идей и впадая въ символистику и
аллегорику. Въ-слѣдствіе этой-то общей независимости творчества
отъ науки, и наша поэзія успѣла совершить такой великій и бле-
в. вълшіоыб. т. ѵ. і)
130
П0.ІН0Е СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЬЛИПСКАГО.
стящій кругъ развитія, пока наука едва успѣла сдѣлать только нѣ-
сколько неровныхъ порывовъ къ движенію...
Да, мы уже имѣемъ поэзію, которою смѣло можемъ соперниче-
ствовать съ поэзісю всѣхъ народовъ Европы. „Но возможно ли" возра-
зятъ намъ: „чтобы въ какія-нибудь сто лѣтъ паша поэзія могла стать
па такую неизмѣримую высоту?" — Прежде., нежели отвѣтимъ на
этотъ вопросъ, попросимъ тѣхъ, кому угодно будетъ его сдѣлать,
отвѣтить намъ на нашъ вопросъ: какимъ-образомъ, въ-продолжеяіи
едва-ли не полутораста лѣтъ, наше отечество изъ государства, едва
извѣстнаго въ Европѣ, тѣснимаго и раздираемаго и Крымиами, и
Поляками, и Шведами, сдѣлалось могущественнѣйшею монархіею
въ мірѣ, приняло въ свою исполинскую корпорацію 73) и отторгнутую
отъ ноя родную си Малороссію, и враждебный Крымъ, и родственную
Бѣлоруссію, и прибалтійскія шведскія области, и отодвинуло свое
владычество за древній Араратъ? Какимъ-образомъ въ столь короткое
время, пе имѣя печатнаго букваря, пріобрѣло оно себѣ литературу,
успѣло перемѣнить даже азіатскіе нравы на европейскіе, такъ что
о временахъ Митрофанушекъ и Скотяпиныхъ вспоминаетъ теперь,
какъ о чемъ-то бывшемъ тысяча лѣтъ тому назадъ?.. Мы думаемъ,
что причина этого дивнаго явленія зак.іючается въ глубинѣ и могу-
- ществѣ духа народа, въ сокровенномъ източникѣ его внутренней
жизни, который горячимъ ключомъ бьетъ во внѣшность^ Для духа
пѣтъ условій времени, когда настанетъ минута его пробужденія.
Это доказываетъ и богатая германская .литература (мы разумѣемъ
собственно-изящную), которая началась почти вмѣстѣ съ нашею, и
еще такъ недавно утратила своего полнаго и великаго представи-
теля—Гёте. Французская же литература, въ XVII столѣтіи отпраздно-
вавшая свой первый золотой вѣкъ, представителями котораго были
Корнель, Расипъ и Мольеръ,—въ ХѴШ—свой второй1 золотой вѣкъ,
представителемъ котораго былъ Вольтеръ съ энциклопедическимъ
причетомъ, а въ XIX — свой третій вѣкъ, ромашпическій, — теперь,
отъ-нечего дѣлать, поетъ вѣчную память всѣмъ тремъ своимъ золо-
тымъ вѣкамъ, какъ-то невзначай разсмотрѣвъ, что всѣ они были не
настоящаго, а сусальнаго золота..'. Слѣдовательно, вопросъ не во вре-
мени нашей поэзіи, а въ ея дѣйствительности. Здѣсь мы пе войдемъ
ни въ подробности,, пи въ объясненія, ни въ доказательства, которыя
отвлекли бы насъ только отъ предмета статьи, и прямо выговоримъ
ваше убѣжденіе, предоставляя себѣ въ будущемъ оправдать его дѣй-
ствительность критикою. Паша народная или непосредственная поэзія
пе уступитъ въ богатствѣ ни одному народу въ мірѣ, и только ждетъ
трудолюбивыхъ дѣятелей, которые собрали бы ея сокровища, тая-
щіяся въ памяти парода ’3). Не говоря уже о пѣсняхъ,—одинъ сбор-
МАРЛИНСКІЙ, ПѵЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ. 131
никъ народныхъ рапсодій, извѣстный подъ именемъ „Древнихъ стихо-
твореній, собранныхъ Кнршею Даниловымъ", есть живое свидѣтель-
ство обильной творческой производительности, которою одарена ваша
народная фантазія. Между-тѣмъ наша художественная поѳзія, въ
созданіяхъ Пушкина, стала на ряду съ поэзіею всѣхъ вѣковъ и па-
родовъ. Историческое ея развитіе блеститъ великими именами мощ-
наго Державина, народнаго Крылова, романтическаго Жуковскаго,
пластическаго Батюшкова, юмористическаго Грибоѣдова, безсмертнаго
переводчика „Иліады" Гомера — Гнѣдича. Такъ-какъ литература не
есть явленіе случайное, но вышедшее изъ необходимыхъ внутрен-
нихъ причинъ, то она и должна развиться исторически, какъ пѣчто
живое и органическое, непонятное въ своихъ частностяхъ, но по-
нятное только въ хронологической полнотѣ и цѣлости своихъ про-
цессовъ: съ этой точки зрѣнія, не только важны въ исторіи пашей
поэзіи имена такихъ, болѣе или менѣе блестящихъ и сильныхъ та-
лантовъ, каковы Ломоносовъ, Фонвизинъ, Хѳмпицеръ, Капнистъ, Ка-
рамзинъ (какъ стихотворецъ и романистъ), Мерзляковъ, Озеровъ,
Дмитріевъ, кп. Вяземскій, Глипка (Ѳ. И.), Хомяковъ, Баратынскій,
Языковъ, Давыдовъ (Денисъ), Дельвигъ, Полежаевъ, Козловъ, Бров-
ченко, Кольцовъ, Парѣжный, Загоскинъ, Даль (казакъ Луганскій)
Основьяненко, Александровъ (Дурова), Вельтманъ, Лажечниковъ,
Павловъ (Н. Ф.), кп. Одоевскій и другіе, но даже и ^шибавшихся
въ своемъ призваніи тружениковъ, каковы: Сумароковъ, Херасковъ.
Петровъ, Княжнинъ, Богдановичъ и ир.—Объяснимся.
Разсматривая литературу какого бы то пи было народа, невоз-
можно отдѣлить ея развитіе отъ развитія общества. Это особенно
должно относиться къ русской литературѣ, если вспомнимъ, что она
явилась у насъ въ-слѣдствіе нашего сближенія съ Европою, какъ
нововведеніе. Посему, мало было того, чтобы явился поэтъ: сперва
нужно, чтобъ было для кого явиться ему, чтобъ были люди, которые
уже слышали и кое-какъ понимали, что за человѣкъ—поэтъ. И вотъ,
является какой-нибудь „профессоръ элоквенціи, а наипаче хитростей
піитическихъ", Василій Кирилловичъ Тредіаковскій, и пишетъ піимы
и разныя стихословпыя штуки; его понимаютъ, онъ нравится, и
многіе уже имѣютъ идею піиты. Потомъ является Александръ Петро-
вичъ Сумароковъ, россійскій Расипъ, Лафонтенъ, Мольеръ и Вдмнеръ:
и общество узнаетъ, что такое ода, элегія, эклога, трагедія, комедія,
слезна я драма, что такое театръ, и все это начинаетъ включать въ
число своихъ забавъ.
Херасковъ — паять Гомеръ, воспѣвшій древпп брани,
Россіи торжество, паденіе Кааавм, —
9*
132
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
разтолковываегъ, чтб такое „героическая поьма“. Общество благо-
говѣетъ передъ Ломоносовымъ, но больше читаетъ Сумарокова и
Хераскова: оии понятнѣе для него, болѣе по плечу ему. Является
Державинъ, и всѣ признаютъ его первымъ и величайшимъ русскимъ
поэтомъ, пн переставая, впрочемъ, возхишаться и Сумароковымъ, и
Херасковымъ, и Петровымъ. По у общества есть уже па-счетъ Дер-
жавина какая-то задушевная мысль, есть къ пему какое-то особенное
чувство, которое часто находится въ прямой противоположности съ
сознаніемъ: Херасковъ написалъ двѣ иреболыпущія „героическія
пінмы“ (родъ, считавшійся вѣнцомъ поэзіи), слѣдственно, Херасковъ
выше Державина, пишущаго небольшія пьесы; но со всѣмъ тѣмъ,
отъ имени Державина вѣяло какимъ-то особеннымъ и таинственнымъ
значеніемъ. Въ драматической поэзіи, Княжнинъ довершаетъ дѣло
Сумарокова и приготовляетъ обществу—Озерова. Первые два холодно
удивляли общество: Озеровъ трогалъ и заставлялъ его плакать слад-
кими слезами эстетическаго возторга и умиленія,—и потому въ немъ
думали видѣть великаго генія, а въ его саптименталыіо-реториче-
екихъ трагедіяхъ—торжество поэзіи. Явился Жуковскій: одни уви-
дѣли въ его поэзіи новый міръ, и жизнь души и сердца, и таинство
поэзіи, другіе талантливаго стихотворца, увлекающагося подражаніемъ
уродливымъ образцамъ эстетическаго безвкусія Нѣмцевъ и Англи-
чанъ. Батюшковъ больше Жуковскаго но нлечу, потому-что называлъ
себя классикомъ и подражалъ великимъ и малымъ писателямъ фран-
цузской литературы. Но молодое поколѣніе не виОѣло, по чувство-
вало въ немъ, какъ п въ Жуковскомъ, уже нѣчто другое, именно
нашелъ на истинную поэзію. Время невидимо работало. Старики уже
начинали надоѣдать. Мерзляковъ нанесъ первый ударъ Хераскову,
и хотя онь же возхпіцался Сумароковымъ, н<> сего піиту уже давно
пе читали, а развѣ только подсмѣивались надъ нимъ. Тѣмъ пе меиѣе,
такіе люди, какъ Сумароковъ, Херасковъ и Петровъ, достойны уважи-
тельнаго вниманія и даже изученія, какъ лица историческія. Если
они не имѣли ни искры положительнаго таланта поэзіи, они имѣли
несомнѣнное дарованіе версификаторовъ — достоинство, теперь ни-
чтожное, но тогда очепь-важное. Образованіемъ своимъ они были не-
сравпепно-выше своихъ современниковъ и показали имъ новыя
умственныя области. Нѣтъ успѣха, который былъ бы незаслуженнымъ;
пѣтъ авторитета, когорый бы пе основывался на силѣ: а эти люди
пользова іись удивленіемъ, возторгомъ и поклоненіемъ отъ ввоихъ
современниковъ п, хотя недолго, даже и потомства. Ихъ читали и
перечитывали, ихъ называли образцами для подражанія, законода-
телями вкуса, жрецами изящнаго. По главная и дѣйствительная за-
слуга пхъ состоитъ въ томъ, что они отрицательно доказали положи-
МАРЛИНСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
133
тельную истину: черезъ нихъ понятъ былъ Державинъ такъ же,
на къ потомъ черезъ Державина были они поняты, хотя опъ ока-
залъ имъ этимъ и совсѣмъ другаго рода услугу, чѣмъ онп ему. Онп
приготовили Державину читателей, публику, которая безсознательно,
но скоро поняла, что онъ выше ихъ, а потомъ, сравнивая его съ
ними, постепенно доходила до сознанія, что чѣмъ болѣе ѵпъ истинный
поэтъ, тѣмъ болѣе они—лжепоэты. Да, люди, подобные Сумарокову,
Хераскову, Петрову, Княжнину, Богдапчвичу, необходимы въ исто-
рическомъ развитіи литературы, какъ писатели, отрнцагельно-дѣй-
ствугощіе на сознаніе общества въ сферѣ положительной истины.
Много было въ ихъ время поэтовъ, написавшихъ цѣлые томы, какъ,
па-пр. Станевпчъ, Пиколевъ, Сушковъ ’4), и подобные имъ; но ихъ имена
забыты, какъ случайности, тогда-какъ имена Сумарокова, Хераскова,
Петрова, Княжнина, Богдановича навсегда останутся въ исторіи
русской литературы и будутъ достойны уваженія и изученія. Каждый
изъ нихъ—лицо типическое, выражающее общую идею, подъ которую
подходитъ цѣлый рядъ родовыхъ явленій.
Къ числу такихъ-то примѣчательныхъ и важныхъ вь литератур-
номъ развитіи отрицательныхъ дѣятелей принадлежитъ и Марлин-
скій. Его разница съ ними, и его превозходство надъ ними, конечно,
много состоитъ и въ степени дарованія, по которому его невозможно
и сравнивать съ ними, но много заключается и въ чисто-внѣшнихъ
причинахъ. Тѣ были русскіе классики, отличавшіеся отъ своихъ
образцовъ—французскихъ классиковъ, школьною тяжелАватостію въ
выраженіи, искусственнымъ, а потому неправильнымъ и дурнымъ
языкомъ:—Марлинскій явился на поприще литературы тѣмъ самымъ,
что называлось тогда романтикомъ. Какъ Сумароковъ, Херасковъ.
Петровъ, Богдановичъ и Княжнинъ хлопотали изъ всѣхъ силъ, чтобы
отдалиться отъ дѣйствительности и естественности въ изобрѣтеніи и
слогѣ,—такъ Марлинскій всѣми силами старался приблизиться къ
тому и другому. Тѣ избирали для своихъ спотворныхъ пѣснопѣній
только героевъ, историческихъ и кинологическихъ: этотъ—людей; тѣ
почитали для себя за униженіе говорить живымъ языкомъ и по-
ставляли себѣ за честь выражаться языкомъ школьнымъ: этотъ си-
лился подслушать живую общественную рѣчь и, во имя ея, раздви-
нуть предѣлы литературнаго языка. Посему очень-понятно, что тѣхъ
теперь никто не станетъ читать, кромѣ серьёзно-изучающихъ отече-
ственную литературу, а Марлинскій еще долго будетъ имѣть чита-
телей и почитателей.
Появленіе Марлинскаго на поприщѣ литературы было озпамено-
вано блестящимъ успѣхомъ. Въ немъ думали видѣть Пушкина прозы.
Его повѣсть сдѣлалась самою надежною приманкою для подписчи-
134
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БВЛІП1ОКАГО.
конъ на журналы и для покупателей альманаховъ, и только одинъ
журналъ, какъ-бы осужденный злосчастною судьбою па паленіе, не
могъ воскреснуть отъ помѣщеннаго въ немъ „Фрегата Надежды"... ’ )•
Но когда появились въ „Телеграфѣ" его „Искуситель" и „Аммалатъ-
Бекъ“,—слава его дошла до своего пес ріиз иііга. Общій голосъ рѣ-
шилъ, что онъ великій поэтъ, геній перваго разряда, и что пѣтъ ему
соперниковъ въ русской литературѣ. .Журналисты громкими фразами
подкрѣпляли мнѣніе толпы; но никому изъ нихъ не приходило въ
голову поговорить о Марлиискомъ въ отдѣльной статьѣ, хотя опи въ
длинныхъ статьяхъ разсуждати вкось и вкривь о многихъ писате-
ляхъ, и не столь, по ихъ мнѣнію, великихъ и важныхъ. Такая огром-
ная слава навредитъ, такой громадный авторитетъ на честное слово,
не могли стоять твердо п незыблемо. Часть публики явно отложи-
лась отъ предмета общаго удивленія. Въ нѣкоторыхъ журналахъ
стали промелькивать фразы, то робкія, то рѣзкія, то косвенныя, то
прямыя, въ которыхъ выражалось то сомнѣніе въ геніальности Мар-
липскаго, то положительное отрицаніе въ немъ всякаго таланта. На-
конецъ дѣло дошло до того, что тѣ же самые, которые первые про-
возгласили его геніемъ первой величины, начали, въ неизбѣжныхъ
случаяхъ, отзываться о немъ уже не столько громко, даже нерѣши-
тельно и какъ-можпо-короче, какъ-будто мимоходомъ. Но и тѣ, ко-
торые по-неволѣ должны видѣть въ Марлиискомъ высшую творче-
скую силу въ-слѣдствіе обширности и глубокости своего эстетическаго
чутья, за отсутствіемъ чувства,—даже и они начинаютъ упрекать
его въ излишней игривости и пѣнистой шипучести языка, которыя
породили неудачныхъ подражателей, изкажающихъ русскій языкъ.
Впрочемъ, сіи послѣдніе, не смотря на то, не перестаютъ повторятъ,
въ похвалу отставнаго генія, свои и чужія громкія фразы, тѣмъ
болѣе, что онъ уже не можетъ мѣшать имъ въ сбытѣ ихъ товара,
н<> еще можетъ служить имъ орудіемъ для униженія истинныхъ талан-
товъ, забавно-пиѵиущихъ и вѣрно списывающихъ съ натуры Между-
тѣмъ, подражатели Марлинскаго доходятъ до послѣдней крайности
изображая дикимъ и надутымъ языкомъ разныя сильныя ощущенія,
и тѣмъ самымъ уясняютъ вопросъ совсѣмъ не въ пользу своего
образца.
Но это излишество похвалъ, это множество подражателей, самое из-
лишестви норинаній”)—все несомнѣнно доказываетъ, что Марлинскій—
явленіе примѣчательное въ литературѣ, выходящее изъ колеи пошлой
обыкновенности. Изъ сего противорѣчія, естественно, вытекаетъ не-
обходимость—опредѣлить значеніе и пѣнность его, какъ писателя,
указать въ литературѣ его истинное мѣсто. Постараемся же рѣшить
этотъ вопросъ, основываясь не па произволѣ личнаго „мнѣнія", ко-
МАРЛИПСКІЙ, ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
135
торбе чаще всего бываетъ личнымъ „предубѣжденіемъ*4, н<> опираясь
на здравый смыслъ и эстетическое чувство нашихъ читателей, и та-
кимъ-образомъ, не себѣ, а имъ предоставляя право суда.
Марлипскій принадлежитъ къ числу тѣхъ литераторовъ, которые
явились на литературное поприще какъ враги классицизма и побор-
ники романтизма. Въ-слѣдствіе этого, онъ дѣйствовалъ не только
какъ романистъ или пувеллистъ, но и какъ критикъ. Въ XI части
его „Сочиненій* помѣщены его годовые отчеты за литературу 1823.1824
и частію 1825 годовъ, очеркъ исторіи древней и новой литературы
до 1825 года, и разборъ романа г. Полеваго „Клятва при Гробѣ Го-
споднемъ. Не знаемъ почему, но только эти статьи въ полномъ со-
браніи сочиненій Марлиискаго названы полемическими, тогда-какъ въ
нихъ нѣтъ и тѣни полемики; въ нихъ авторъ ни на кого пе на-
падаетъ, и пи съ кѣмъ не споритъ, а положительно высказываетъ
свои понятія о литературѣ вообще и произведеніяхъ Отечественной
словесности. Равнымъ-образомъ, пе понимаемъ, почему въ это полное
собраніе не внесены истинно-полемическія статьи Марлиискаго, раз-
сѣянныя по книжкамъ „Сына Отечества* двадцатыхъ годовъ, и
крайне интересныя, ка къ факты интереснѣйшаго времени нашей ли-
тературы, времени, въ которое началась война покойника классицизма
съ теперешнимъ покойникомъ романтизмомъ. Эти полемическія ста-
тейки Марлиискаго были его журнальными схватками съ тогдашними
литературными старовѣрами и отличаются вѣрностію взгляда на пред-
меты, остроуміемъ и живостію. Вообще, Марлинскому, какъ критику,
литература паша многимъ обязана. Это было важною заслугою съ его
стороны, заслугою, которая теперь забыта самыми его поклонниками,
и которую намъ тѣмъ пріятнѣе выставить на видъ. Въ своихъ по-
годныхъ и по-полугодныхъ обозрѣніяхъ литературы, имѣвшихъ въ
двадцатыхъ годахъ такой успѣхъ, Марлипскій не отличается глубо-
кимъ взглядомъ на искусство, не представляетъ о немъ ни о хной
глубокой идеи, но почти вездѣ обнаруживаетъ эстетическое чувство
и вѣрный вкусъ человѣка умнаго и образованнаго. Всѣ онѣ отли-
чаются языкомъ по тому времени совершенію новымъ, чуждымъ
большею частію изъисканпости и вычурности, полнымъ жизни, дви-
женія, выразительности, оборотами новыми и смѣлыми, игривыми,
живописными, образными- Конечно, въ этихъ „обозрѣніяхъ* часто
встрѣчаются похвалы такимъ сочиненіямъ и такимъ „сочинителямъ4,
имена которыхъ теперь сдѣлались допотопными, изкопаемыми рѣд-
костями; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ нихъ встрѣчаются и чистыя отставки
заржавѣвшимъ и заплеспевѣвшпмъ знаменитостямъ того времени, и
йстинныя оцѣнки старыхъ и новыхъ талантовъ, особенно Державина,
Жуковскаго и Пу шкпна. Надо знать и помнить критику того вре-
136
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
мени, чтобы оцѣнить подобныя характеристики, въ которыхъ Мар-
линскій изобразилъ этихъ мощныхъ представителей нашей поэзіи.
Вспомните привѣтствія, которыми онъ, на-примѣръ, встрѣтилъ по-
явленіе „Московскаго Телеграфа" и которыми, въ немногихъ сло-
вахъ, такъ рѣзко и вѣрно охарактеризовалъ и начало, и средину, и
копецъ этого изданія: „Въ Москвѣ явился двухнедѣльный журналъ
„Телеграфъ", изд. г. Полевымъ. Онъ заключаетъ въ себѣ все, извѣ-
щаетъ и судитъ обо всемъ, начиная отъ безконечно-малыхъ въ мате-
матикѣ до пѣтушьихъ гребешковъ въ соусѣ, или до бантиковъ на
новомодныхъ башмачкахъ. Неровный слогъ, самоувѣренность вь
сужденіяхъ, рѣзкій тонъ въ приговорахъ., вездѣ охота учить и частое
пристрастіе—вотъ знаки сего телеграфа, а „смѣлымъ Богъ вла-
дѣетъ"—его девизъ (стр. 203).
Въ критической статьѣ о „Клятвѣ при Гробѣ Господнемъ" Мар-
линскій является уже совсѣмъ въ другихъ отношеніяхъ къ ея автору.
Эта статья была написана въ 1833 году, а въ восемь лѣтъ много
воды утекло: удивительно ли, что два автора, критиковавшіе сочи-
ненія одинъ другаго, поняли другъ друга, въ обовідной пользѣ, по
пословицѣ: „рука руку моетъ—обѣ чисты11?... Во всякомъ случаѣ, эта
статья весьма-примѣчательпа. Критикъ начинаетъ съ лицъ Леды,
уцѣпляется за неизбѣжный въ то время классицизмъ и романтизмъ,
садится на пароходъ Джонъ-Буль и везетъ своихъ читателей въ
Индію, оттуда (сухимъ путемъ) въ Персію, заѣзжаетъ мимоходомъ въ
Аравію и Египетъ, оттуда ѣдетъ (моремъ) въ Грецію, которую опъ
понимаетъ довольно-поверхпостпо—съ телеграфской точки зрѣнія;
изъ Греціи отправляется въ Римъ, и изъ Рима—прямо въ средніе
вѣкй. 'Гутъ идутъ толки о баронахъ и вассалахъ, о крестовыхъ по-
ходахъ, о менестреляхъ, наконецъ о Шекспирѣ, о Вальтерѣ Скоттѣ,
Куперѣ, Байронѣ, Викторѣ Гюю, который, по мнѣнію критика,
знаетъ человѣческую природу не хуже Шекспира (!!...) и гораздо
(лучше Эсхила и Софокла (!!...); далѣе толкуется о ХѴПІ и XIX вѣ-
кахъ, и о Наполеонѣ, а изъ всего этого выходитъ, что мы—роман-
тики, и что г. Полевой—великій романтикъ и еще бдлыпій рома-
нистъ (!!...), Ложная иде,я ложнаго романтизма до того овладѣла на-
шимъ романтическимъ критикомъ, что у него и Державинъ—роман-
тикъ, и Карамзинъ, и Вельтманъ, словомъ, все талантливое, даро-
витое, все—романтики. Романтизмъ въ глазахъ Марлппскаго есть
альфа и омега истины, краеугольный камень міра, ключъ ко всякой
мудрости, рѣшеніе всего и на землѣ и подъ землею, причина всѣхъ
причинъ, начало всѣхъ началъ, разгадки всевозможныхъ загадокъ,
отъ бородавки на носу старушки до тайной думы генія Въ-слѣдствіе
всего этого, въ статьѣ довольно софизмовъ и произвольныхъ, ни па
МАГЛИНГК1Й, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ .СОЧИНЕНІИ.
137
чемъ неоснованныхъ мнѣній. Въ слогѣ мѣстами колетъ глаза чита-
телю вычурность. Особенно замѣтно желаніе шутить, которое про-
является иногда тамъ, гдѣ, кромѣ журналовъ, издающихся только для
шутки, пикто еще пе шутилъ. Вотъ образчикъ такой натянутой и
нимало не остроумной шутливости: „И вотъ мы въ Греціи, въ странѣ
боговъ, подобныхъ людямъ, въ странѣ богоподобныхъ мужей! Я увѣ-
ренъ, что этотъ заііо шогіаіе не удивитъ васъ: развѣ не учились вы
прыіатъ въ манежѣ* Что касается до меня, вы сами видите, что
я вольтижирую на конькѣ своемъ не хуже Фраикояи сына11 (т. XI,
стр. 264). И эта неумѣстная и невеселая шутка замѣшалась въ стра-
ницу, блестящую дѣльными мыслями и прекраснымъ языкомъ... Или,
на-примѣръ, какъ вамъ покажется вотъ еще эта милая шуточка:
„Исторія была всегда, совершалась всегда. Но она ходила сперва не-
слышно будто кошка, подкрадывалась невзначай, какъ тать (« спра-
ведливо и остроумно!). Она буянила и прежде" и пр. (стр., 254). Но
вмѣстѣ съ этими мыслями незрѣлыми, поверхностными и ложными,
при этой неострой шутливости, при этихъ вычурныхъ фразахъ, при
этомъ явномъ пристрастіи къ пріятельскому издѣлію,- сколько въ
этой статьѣ свѣтлыхъ мыслей, вѣрныхъ замѣтокъ, сколько страницъ
и мѣстъ, горящихъ, сіяющихъ, блещущихъ живымъ, увлекательнымъ
краснорѣчіемъ, рѣзкими, многозначительными, хотя и краткими очер-
ками, брильянтовымъ языкомъ! сколько истиннаго остроумія, непод-
дѣльной игривости ума! Такъ, па-пр., сколько правды высказалъ Мар-
линскій о „Самозванцѣ" и „Петрѣ Выжигинѣ" г. Булгарина! Въ пер-
вомъ, говоритъ онъ, авторъ изобразилъ „не Русь, а газетную Рос-
сію" и „натянутъ тамъ, гдѣ дѣло идетъ па чувства, на сильныя
вспышки страстей“, что въ немъ „характеръ Годунова очерпенъ, ха-
рактеръ Самозванца не выдержанъ, а государственные люди через-
чуръ просты и трусливы"; что авторъ „слишкомъ романизировалъ
похожденія своего героя, и прибѣгъ къ чудесному, очень уже изно-
шенному, заставилъ колдунью пророчить Годунову самымъ пошлымъ
образомъ надъ змѣями и жабами, которыхъ (между пами будь ска-
зано) не иайдти въ мартѣ мѣсяцѣ ни за какія деньги"; что „въ
Петрѣ Выжигинѣ" историческая часть вовсе чахотна; что „увѣрять,
что Наполеонъ пошелъ въ Россію, обманутый Коленкуромъ, будто его
примутъ съ отверзтыми объятіями, можно было въ 1812 году, не
позже; да и тогда этимъ слухамъ вѣрили только въ гостинномъ
дворѣ": что „Наполеонъ занимаетъ въ „Выжигинѣ" больше мѣста,
чѣмъ самъ герой повѣсти" и пр. (стр. 317—318). При вѣрности
взгляда, какая удивительная память у критика: онъ не только про-
челъ романы г. Булгарина—даже упомнилъ, о чемъ и какъ въ нихъ
разсказывается... За тѣмъ слѣдуютъ очень-остроумпыя оцѣнки рома-
138
ПОЛНОЕ СОВІ’МІІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
новъ гг. Загоскина и Лажечникова, которые, Однакожъ, по пріязни
къ автору -Клятвы", онъ ставитъ ниже этого, разумѣется, покончен-
наго произведенія. Сколько критическаго такта и вотъ въ этихъ не-
многихъ словахъ: „Я пе поставлю Державина на одну доску съ Жу-
ковскимъ и Лушкинымъ, потому-что первый изумилъ всѣхъ подобно
кометѣ, но исчезъ въ пучинѣ воздуха, безъ слѣда; а два послѣдніе
были двигателями нашей словесности и затаврили своимъ духомъ
цѣлые табуны подражателей" (стр. 310)1 Посмотрите, сколько вѣрности
во взглядѣ и игривости въ выраженіи въ ятомъ краткомъ очеркѣ
французскаго классицизма: „Зажмурьте глаза, и вы ие узнаете, кто
говоритъ: Оросмапъ или Альзира, китайская сирота или каммеръ-
юпкеръ Лудовика XIV. Малютку-природу, которая имѣла неисправимое
несчастіе быть недворяпкою—по приговору академіи выпроводили
за зштаву, какъ потаскушку. А здравый смыслъ, точно бѣдный про-
ситель. съ трепетомъ держался за ручку дверей, между-тѣмъ, какъ
швейцаръ-классикъ навлинилсл передъ нимъ своею ливреею и пре-
важно говорилъ ему: „приди завтра!" И какъ долго не пришло вто
завтра, а все отъ-того, что Французы нашли Божій свѣтъ слишкомъ
площаднымъ для себя, а живой разговоръ слишкомъ простонарод-
нымъ, и вздумали украшать природу, облагородить, установить языкъ!
И стали нелѣпы отъ-того, что через-чуръ умничали" (стр. 263). Это
было сказани и доказано назадъ тому семь лѣтъ, а между-тѣмъ люди,
живущіе заднимъ умомъ, по уставу того времени, когда даже и они
стыли за умниковъ, и теперь приходятъ въ ужасъ отъ выраженія,
чю Корнель, Расинъ, Буало, Вольтеръ, Кребпльйонъ, Дюспсъ и пр—
поэтическіеуроды!... ’•). Хоть бы Марли некаго-то перечитывали эти по-
чтенные филистеры въ плисовыхъ сапогахъ и вязаныхъ колпакахъ!..-
Чтобы помочь слабости ихъ памяти и другихъ способностей, выпи-
шемъ для нихъ и еще нѣсколько строкъ изъ этой статьи Марлин-
скаго: „Ломая алтари, Франція не тронула точеныхъ ходулей клас-
сицизма; она отреклась вѣры и осталась вѣрна преданіямъ Батте,
стихамъ Делиля, такъ-что, когда русскій казакъ сѣлъ на даровое
мѣсто въ Одеонѣ, въ 1814 году, онъ зѣвалъ отъ тѣхъ же длинныхъ,
длинныхъ монологовъ, отъ которыхъ зѣвать изволилъ Лудовикъ XIV,
съ тою только разницею, что революціонеръ Тальма осмѣлился не
пѣть, & говорить стихи, проглатывать цезуры и ходить по-человѣчески,
а не ірсннь/ло, шагомъ* (стр. 296). Сколько вѣрности в» взглядѣ и
игривости въ выраженіи вотъ и въ этой характеристикѣ одной части
русскаго народа: „Матеріальная Европа хлынула на Россію, когда
Петръ Великій сломалъ стѣну, ихъ дѣлившую, по вѣку Петра не-
когда было заниматься словесностію: его поэзія проявлялась въ под-
вигахъ, не въ словахъ. Долгое бездѣйствіе пало па Русь съ кончиною
МДРЛИШКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
139
его кипучей дѣятельности, а въ часъ досуга русскій баринъ любилъ
чужестранныя сказки: онъ искони отличался необыкновенною уступ-
чивостію своихъ нравовъ, необыкновенною пріемлемостію чужихъ.
Онъ пилъ кумысъ съ ханами Золотой Орды: онъ носилъ контушъ
при самозванцѣ. За бороду, правда, онъ спорилъ долго, будто бъ оііа
приросла у него къ сердцу; но разъ въ мундирѣ, онъ грудью полѣзъ
въ Нѣмцы" (стр. 299—300). Отъ страницы 323 до 333 авторъ съ
неподражаемою оригинальностію, основательно и вѣрно, говоритъ о
національныхъ элементахъ русскаго романа, о родныхъ стихіяхъ
жизни русскаго народа, у котораго, по его словамъ: „каждое слово
завиткомъ и послѣдняя копейка ребромъ. При оцѣнкѣ самого романа,
занимающей едва-лн десятую часть статьи, критикъ, по всому видпо,
болѣе руководился личными отношеніями къ автору-пріятелю, чѣмъ
истиною, и потому въ этой длинной и скучной повѣсти видитъ
міровое, или, говоря его понятіями,романтическое произведеніе. Еще
не приступая къ оцѣнкѣ романа г. Полеваго, онъ оцѣнилъ его недо-
конченную „Исторію Русскаго Народа". Какъ рѣдкій образчикъ прі-
ятельской критики, выписываемъ эту диковинную оцѣнку: „Полевой
издалъ 3 тома своей „Исторіи Русскаго Народа". То уже не былъ
златопернатый разсказъ Карамзина, но повѣствованіе пернатое свѣт-
лыми идеями (ужъ подлинно—свѣтлыми: отъ блеска паѣ часто и
смысла не видишь!...). Не изъ толпы, и пе съ приходской колокольни
(а вѣрно съ телирафной каланчи?...) смотрѣть онъ на торжественный
ходъ вѣковъ, но съ выси горъ (а!...). Взоръ его проникалъ въ сердце
народовъ, обнималъ все ристалище человѣчества и проч. Но еще не
этимъ оканчивается пріятельская критика—послушайте далѣе: „Но-
левой отвѣчалъ новыми услугами за новыя насмѣшки. Ему вспало на
умъ: доказать русскую исторію— повѣстью-.. Вь-елѣдгтвіс этого онъ
написалъ сперва іювіеть „Симеонъ Кирдяпа", и теперь „Клятву при
гробѣ Господнемъ русскую быль XV вѣка..." Эврика! эврика! Вотъ
открытіе-то! новое, важное открытіе! Вѣдь недоконченная „Исторія
Русскаго Народа" г. Полеваго докончена: „Симеонъ Кирдяпа" и
„Клятва при Гробѣ Господнемъ" суть не чтб иное, какъ ея по-
слѣдніе томы, —тѣ самые, которые были обѣщаны: публикѣ нашимъ
историкомъ, въ числѣ воеьмнадцати, но которые, впрочемъ, прода-
вались отдѣльно!.. Господа подписчики на ^осьмнадцать томовъ
„Исторіи Русскаго Народа", получившіе ея только семь томовъ! ку-
пите „Клятву при Гробѣ Господнемъ", выдерите изъ „Телеграфа"
„Симеона Кирдяпу", да и переплетите ихъ подъ одинъ переплетъ
съ семью томами исторіи—вотъ вы и съ концомъ... Не поскупитесь:
„Клятва" стбитъ недорого— гораздо дешевле „Исторіи Русскаго На-
рода", за которую вы или отцы ваши заплатили впередъ деньги!.,.
140
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
Но паша оцѣнка Марли пскаго, какъ критика, кончена. Выведемъ
итогъ изъ всего сказаннаго нами.—а мы, какъ читатели сами могутъ
видѣть, говорили не мнѣніями, а фактами, и, выставляя на видъ
ошибки и пристрастіе, не скрывали отъ нихъ, а прямо выставляли
па видъ и блестящія, истинныя стороны разбираемаго нами автора.
Оставляя въ сторонѣ ложность или поверхностность многихъ мыслей,
заключающіяся въ неизбѣжныхъ условіяхъ времени,—мы не будемъ
обвинять за нихъ Марлиискаго, тѣмъ болѣе, что ни самъ онъ и
никто другой не думалъ выдавать ихъ за непреложныя; пройдемъ
молчаніемъ неудачныя и неумѣстныя претензіи на остроуміе и ори-
гинальность выраженія: но скажемъ, что многія свѣтлыя мысли, часто
обнаруживающееся вѣрное чувство изящнаго, и все это, высказанное
живо, пламенно, увлекательно, оригинально и остроумно,—составляютъ
неотъемлемую и важную заслугу Марлиискаго русской литературѣ и
литературному образованію русскаго общества. Не забудемъ также,
что онъ былъ первый, сказавшій в ь на шей литературѣ много новаго,
такъ-что все, писавшееся потомъ въ „Телеграфѣ", было повтореніемъ
уже сказаннаго имъ въ его литературныхъ обозрѣніяхътв). Лучшимъ
доказательствомъ этого служитъ его примѣчательная и,—не смотря
па отсутствіе внутренней связи и послѣдовательности, на неумѣст-
ность толковъ о всякой всячинѣ, пейдущей къ дѣлу, не смотря па
множество софизмомъ и явное пристрастіе, — прекрасная статья о
„Клятвѣ при Гробѣ Господнемъ": „Телеграфъ" во все время своего
существованія, пи па одну йоту не сказалъ больше сказаннаго Мар-
линскимъ, и только развѣ отсталъ отъ него, обратившись къ уста-
рѣвшимъ мнѣніямъ, которыя прежде самъ преслѣдовалъ. Да, Мар-
линскій немного дѣйствовалъ, какъ критикъ, но много сдѣлалъ, —
его заслуги въ этомъ отношеніи незабвенны и гораздо существеннѣе,
чѣмъ достоинство его пренрославлепныхъ повѣстей, хотя о первыхъ
пикто не говоритъ, а отъ послѣднихъ всѣ безъ ума—Перейдемъ же
къ этимъ повѣстямъ...
Художественны ли повѣсти Марлиискаго, т. е. принадлежатъ ли
онѣ къ произведеніямъ искусства, или только къ произведеніямъ
литературы? Надобно напередъ сказать, что мы полагаемъ большую
разность не только между художественнымъ и литературнымъ про-
изведеніемъ, но и художественнымъ и поэтическимъ: литературное
произведеніе можетъ быть и поэтическимъ, а поэтическое—и худо-
жественнымъ; но есть произведенія литературы, которыхъ нельзя
назвать пи поэтическими, пп художественными. Вѣдь и „Танька,
разбойница растокппская или Царскіе Терема", и „Черная Жен-
щина", и разныя „поѣздки1' и „прогулки", и „Похожденія англій-
скаго Милорда", и „Похожденія Совѣстдрала большаго носа" —все это,
МАРЛИНОКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРА.НГЕ СОЧИНЕНІЙ.
141
безъ всякаго сомнѣнія, принадлежитъ къ литературѣ, по пе имѣетъ
никакого отношенія къ искусству. Мы не будемъ ни опредѣлять зна-
ченія слова „художественность", ни подробно разсматривать его, а въ
короткихъ словахъ опишемъ признаки „художественности".
Художественное произведеніе рѣдко поражаетъ душу читателя
сильнымъ впечатлѣніемъ съ перваго раза: чаще оно требуетъ, чтобы
въ него постепенно вглядывались и вдумывались; оно открывается
не вдругъ, такъ-что чѣмъ больше его перечитываешь, тѣмъ дальше
углубляешься въ его организацію, уловляешь новыя, нозамѣченпыя
прежде черты, открываешь новыя красоты, и тѣмъ больше пми на-
слаждаешься. Прогрессу этого разумѣнія и наслажденія нѣтъ пре-
дѣловъ, нѣтъ Гранинъ: онъ безконеченъ... Посему, истинно-художе-
ственное недоступно массѣ и толпѣ, какъ все, что ей не по плечу:
оно доступно то.іько немногимъ, но избраннымъ,—и когда время сдѣ-
лаетъ свое дѣло, утвердительно рѣшивъ вопросъ о великоцти худож-
ника, толпа съ голоса утихъ избранныхъ кричитъ о его геніальности,
но понимаетъ его такъ же плохо, какъ и при его появленіи... Кто
теперь не убѣжденъ въ громадности генія Шекспира, и много ли
людей предпочтутъ его драму какому-нибудь водвилю, или пустой и
ничтожной мелодрамѣ, сшитой изъ чувствительныхъ эффектовъ?...
Когда Пушкинъ явился въ свѣтъ съ „Русланомъ и Людмилою",
„Кавказскимъ Плѣнникомъ", первою главою „Онѣгина", съ „Андреемъ
Шенье", „Наполеономъ", посланіемъ къ „Овидію", къ „Ляципію" и
другими дѣйствителыіо-поэншчсскч.ш/, по не художественными про-
изведеніями,—масса публики увидѣла въ немъ генія первой величины,
а когда опъ представилъ ей „Полтаву", „Бориса Годунова" и „Онѣ-
гина", какъ цѣлое художественное созданіе, а уже не сказку о томъ
и о семь, — масса публики рѣшила, что Пушкинъ налъ... И между
первыми его произведеніями дѣйстиительнегпоэтическими, доставив-
шими ему такой огромный успѣхъ, многіе ли н теперь еще замѣ-
тили и оцѣнили его истинно-художественныя подражанія древнимъ
и Корану?.. Все, чтб нехудожественно, но по намѣренію автора должно
относиться къ искусству, съ перваго раза производитъ самое рѣзкое
и сильное впечатлѣніе, бросаясь въ глаза и раздражая зрительный
нервъ густотою и яркостію красокъ. Такія мнимо-художественныя
произведенія скорѣе всего захватываютъ вниманіе массъ, увлекая
ихъ своею доступностію, которая возможна даже для ограниченности
и невѣжества. Все рѣзкое, блестящее, особенно если оно къ тому же
и ново, хотя бы было и странно, и дико-орпгиналыіо, имѣетъ, при
своемъ началѣ, великій успѣхъ въ толпѣ, и часто увлекаетъ даже и
людей съ эстетическимъ чувствомъ, но чувствомъ, невозвыеившимся
чрезъ развитіе, чрезъ изученіе, до эстетинескаіо вкуса. Однакожь
142
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
рано или поздно — истина всегда беретъ свое: ей помогаетъ время,
этотъ великій и непогрѣшительный критикъ. Если у человѣка есть
хоть нѣсколько эстетическаго чувства, — произведеніе, возхищавшее
его при каждомъ повторительномъ чтеніи, все болѣе и болѣе теряетъ
цѣпу въ глазахъ его, и наконецъ наскучаетъ ему и дѣлается про-
тивно. Сама толпа приглядывается къ нему—и лишь только явится
ей другая новость въ этомъ родѣ, она сперва, но привычкѣ и по
преданію, будетъ еще, зѣвая, превозносить его, а потомъ и совсѣмъ
забудетъ, кинувшись иа новинку. Итакъ, художественное произведеніе
открывается пе вдругъ, а постепенно: чѣмъ болѣе его читаютъ, тѣмъ
понятнѣе оно становится, и тѣмъ больше наслажденія доставляетъ,
выигрывая такимъ-образомъ съ теченіемъ времени, обновляясь и
юнѣя отъ полноты лѣтъ,—между-тѣмъ, какъ мнимо-художественныя
произведенія, часто ослѣпляя своею новостію и пріобрѣтая отъ этого
всеобщій и громкій успѣхъ, все болѣе и болѣе блѣднѣютъ и тускнутъ
отъ каждаго полаго чтенія, а наконецъ гибнутъ отъ старости, ко-
торую обыкновенно называютъ устарѣлостію- Вѣчность выноситъ па
своихъ волнахъ только одно обще-міровое, и обще человѣческое, ни-
когда лепереходящее, но вѣчно-юное, и топитъ въ бездонной про-
пасти своей все частное и ограниченное условіями обстоятельствъ п
требованіями мѣстности и современности...
Истинно-художественное произведеніе всегда поражаетъ читателя
своего истиною, естественностію, вѣрностію, дѣйствительностію, до
того, что, читая его, вы безсознательно, но глубоко убѣждены, что
все, разсказываемое или представляемое въ немъ, пропзходило именно
такъ, и совершиться иначе никакъ не могло. Когда вы его окон-
чите,—изображенные въ немъ лица стоятъ передъ вами какъ живыя,
во весь ростъ, со всѣми малѣйшими своими особенностями — съ ли-
цомъ, съ голосомъ, съ поступью, съ своимъ образомъ мышленія; они
навсегда и неизгладимо впечатлѣваются въ вашей памяти, такъ-что
вы никогда уже не забудете ихъ. Цѣлое пьесы обхватываетъ все
существо ваше, проникаетъ его насквозь, а частности ея памятны я
живы для васъ только по отношенію къ цѣлому. И чѣмъ больше
читаете вы такое художественное созданіе, тѣмъ глубже, ближе и
неразрывнѣе совершается въ васъ внутреннее и задушевное освоеніе
и сдруженіе съ нимъ. Простота есть необходимое условіе художе-
ственнаго произведенія, по своей сущности отрицающее всякое
внѣшнее украшеніе, всякую изъисканность. Простота есть красота
истины, — и художественныя произведенія сильны ею, тогда-какъ
мнимо-художественныя часто гибнутъ отъ нея, и потому по-необхо-
димостп прибѣгаютъ къ изъмсканности, запутанности и необыкновен-
ности. Отъ-того-то, когда пылкій юноша прочтетъ художественное
МЛРЛИНСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ. 143
произведеніе,—онъ готовъ спросить себя: „почему опъ пе написалъ
его? вѣдь оно такъ просто и обыкпчвепно: кажется, только стоило бы
присѣсть и написать",—во мнимо-художественныя произведенія почти
всегда, съ перваго раза возбуждаютъ удивленіе: они кажутся такъ
поразительно-новы, такъ неподражаемо-оригинальны, такъ высоко-
мудрены,—и юная, неопытная душа пе смѣетъ и думать рѣшиться
на подвигъ соперничества, и съ суевѣрнымъ благоговѣніемъ сми-
ряется въ сознаніи своего безсилія произвести что-нибудь подобное...
Вотъ почему устарѣвшіе юноши, или духовно-малолѣтные люди, въ-
слѣдствіе бѣдности, мелкости и ограниченности своей натуры, къ-
тому же еще неразвитой ученіемъ и образованіемъ видятъ, на-при-
мѣръ, въ Гоголѣ „забавнаго писателя, вѣрно списывающаго съ на-
туры-1 и какъ-будто ставятъ ему это въ униженіе. Добрые люди, —
они не понимаютъ, что вѣрно списывать съ дѣйствительности не-
возможно, по можно вѣрно возпроизводнть дѣйствительность силою
творческаго духа, а то, что они называютъ па своемъ простонарод-
номъ нарѣчіи—вѣрно списывать съ натуры, значилъ вѣрно творить,
и есть не недостатокъ, не порокъ, а высочайшее достоинство и не-
обходимое условіе творческой силы въ поэтѣ. Въ искусствѣ все, не-
вѣрное дѣйствительности, есть ложь и обличаетъ не талантъ, а без-
дарность. Искусство есть выраженіе, истины, и только одна дѣйстви-
тельность есть высочайшая истина, а все внѣ ея, т. е. всякая выду-
манная какимъ-нибудь „сочинителемъ" дѣйствительность есть ложь
и клевета на истину...
Въ истинно-художественномъ произведеніи всѣ образы новы,
оригинальны, ни одинъ пе повторяетъ другаго, но каждый живетъ
своею особною жизнію. Какъ бы пи были многочисленны п разно-
образны творенія художника,—онъ пн въ одномъ изъ нихъ и пи
одною чертою не повторитъ себя.
Разсмотрите повѣсти Марлиискаго на основаніи изложенныхъ
ними мыслей о художественности въ искусствѣ; что выйдетъ?..
Основныя стихіи повѣстей Марлиискаго, приписываемыя имъ
общимъ голосомъ, суть—народность, остроуміе и живопись трагиче-
скихъ страстей и положеній. Посмотримъ, справедливо ли это, и если
справед.шво, то до какой степени. Начнемъ съ „Изпытанія"—первой
повѣсти въ первомъ томѣ, и перелистуемъ ее. Повѣсть начинается
описаніемъ гусарской пирушки па именинахъ эскадроннаго началь-
ника Гремина. Разговоръ началъ томиться, и смѣхъ, ута Клеопат-
рина жемчужина, размаялъ въ бокалахъ. Изъ гостей, майоръ Стрѣ-
липскін завтра ѣдетъ въ Петербургъ, — хозяинъ вызываетъ его па
тайное объясненіе и дѣлаетъ ему порученіе, по смыслу котораго на-
звана и повѣсть.
144
ПОЛНОЕ СОВРА111Е СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИИСКАГО.
„Послушай, Валеріанъ! сказалъ ему Греминъ: ты. я думаю, помнишь ту
черноглазую даму, съ золотыми колосьями па головѣ, которая свела съ ума
всю молодежь на балѣ у французскаго посланника, три года тому назадъ, когда
мы оба служили въ гвардіи.
— Я скорѣе забуду, съ которой стороны садиться пи лошадь!—вспыхнувъ,
отвѣчалъ Стрѣлипсжіі; — опа цѣлые двѣ ночи снилась мнѣ. и я въ честь ея
проигралъ кучу денегъ па трефовой дамѣ, которая сроду мнѣ не рутнровала.
Однакожь страсть моя, какъ прилично благородному гусару, выкипѣла въ не-
Іѣлю, и съ-гѣхъ-лоръ—по далѣе: ты былъ влюбленъ въ нее?
„Былъ и если. Подвиги мои наяву простирались далѣе твоихъ сновидѣній
Млѣ отвѣчали взаимностію, мепя ввели въ домч> ея мужа...
— Такъ она за-мужемъ?
„По-несчаетію, да. Разсчетливость родныхъ приковала ее къ живому
трупу, къ ветхому надгробію человѣческаго и графскаго достоинства. Надо
было покориться судьбѣ н питаться искрами взглядовъ и дымомъ надежды-
Но между-тѣмъ, какъ мы вздыхали, семпдееятилѣтпій супругъ кашлялъ—и на-
конецъ врачи посовѣтовали ему ѣхать за границу, надѣясь, вѣроятно, мине-
ральными водами выцѣдить ивъ его кошелька ио-больше золота.
— Да здравствуютъ воды! Я готовь помириться за это съ водой, хотя
калепдирскій знакъ Водолея па столѣ вѣчно кидаетъ меня въ лихорадку.
Поздравляю, поздравляю, топ сѣег Ыісоіав; разумѣется, дѣла твои пошли какъ
нельзя лучше!..
„Вложи вь ножны свои поздравленія. Старикъ взялъ ее съ собою.
— Съ собою? Ахъ опъ чудо-іодо! таскать по кислымъ ключамъ молодую
жену, чтобы золотить ему пилюли—вмѣсто того, чтобы, остана се въ столицѣ,
украсить спое родословное дерево аолотымп яблоками!
— -Это рмертвителыюи незнаніе жить вь свѣтѣ
«Скажи лучше, упрямство умереть кстати. Опъ воображалъ, постепенно
разрушаясь, что обновитъ себя перемѣною мѣстъ. При разлукѣ мы были не-
утѣшны, и помѣнялись, какъ водится, кольцами и обѣтами неизмѣнной вѣр-
ности. Съ первой станціи опа писала ко мнѣ дважды; съ третьяго ночлега
еше одно письмо; съ границы поручила одному встрѣчному знакомцу мнѣ кла-
няться, а сь-тѣхъ-поръ пи отъ ней, ни объ ней никакого извѣстія: словно въ
воду канула!
— Ужелпжь ты пе писалъ къ пей? Любовь безъ глупостей на письмѣ и
па дѣлѣ все равно, что разводъ безъ музыки. Бумага все терпитъ.
„Да я-то не терплю бумаги. Притомъ, куда бы мпѣ адресовать свои брапдс-
кугельпыя посланія? Вѣтеръ плохой проводникъ для нгьжности, а
магнетизмъ не открылъ мнѣ мгьста ея процвѣтанія. Потомъ иныя яИЦЙ
службѣ и своимъ дѣламъ пе давали мпѣ досуга заняться сердцемъ. При
тебѣ, л ужь сталь-было позабывать мою прекрасную Длину.* Время залѣчи-
ваетъ далѣе ядовитыя раны ненависти: мудрено ли жь ему еыдымить фосфор-
ное пламя любви? Но вчерашняя почта освѣжила вдругъ мою 1
дежды. Репетиловъ, въ числѣ столичныхъ новостей, пишетъ мнѣ^ітодЯпа
возвратилась изъ-за границы въ Петербургъ—мила, кикъ сердце, и умна, какъ
еюоиі», — что «на сверкаетъ звѣздой на модномъ горизонтѣ. что уже дамы, пе*
смотря па соперничество, перепили у ней какой-то чудесный манеръ ридикюля,
а мужчины выучились пришепетывать, страхъ какъ пріятно. Однимъ еловомъ,
что, начиная отъ нижняго этажа модныхъ магазиновъ, до вѣтрянаго чердака
стихокропателей, опа привела у пііхъ ьъ движеніе есѣ пглы, языки п иерья“.
МДІ’ЛМПСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ. 1 4э
— Тѣмъ хуже для тебя, іюбезпый Школой! Память прежней привязан-
ности иикчгда не бывала въ числѣ карманныхъ добродѣтелей у баловницъ
большаго свѣта.
„Въ этомъ-то все и дѣло, любезнѣйшій! Отлучка полковаго командира при-
вязала ысня къ службѣ: между-тѣмъ, какъ я сижу здѣсь спдпемь, опа, можеи^
измѣняетъ мнѣ. Сомнѣніе для меня тяжело самой неблаторіяшой ігавѣстггости.
Послушай, Валеріанъ! я тебя зпаю давно, и люблю тебя такъ же давно, какъ
зпаю. Коротко и просто: испытай вѣрность Алины. Ты молодъ и богать, ты
милъ и ловокъ—однимъ словомъ, никто лучше тебя не умѣетъ проиграть деньги
по разсчету, и выиграть сердце безумною пылкостію. Дай слово—и съ Богомъ!'1
А, такъ вотъ въ чемъ дѣло, и вотъ что значитъ— „испытаніе"!
Разумѣется, Стрѣлинскій отговаривается, а наконецъ соглашается—
и ѣдетъ. Разумѣется, что Стрѣлинекій знакомится съ Алиного Але-
ксандровною Звѣздичъ, сначала волочится за нею по порученію друга,
потомъ влюбляется въ пее по-уши, самою высокою платонцческою
страстію, равно какъ и опа въ него. Разумѣется, Греминъ прихо-
дитъ въ бѣшенство, узнавъ о ихъ близкой свадьбѣ, пріѣзжаетъ,
объясняется съ нимъ; они говорятъ другъ другу оскорбительныя
остроты и условливаются о мѣстѣ роковаго поединка. Разумѣется,
что Греминъ, пріѣхавъ па объясненіе къ Стрѣ.тннскому, увидѣлъ его
прелестную и невинную сестру, которой онъ посылалъ съ братомъ
поклонъ въ своемъ дружескомъ съ нимъ разговорѣ, невыписанномъ
нами до конца, длинноты его ради. Разумѣется, Греминъ влюбился
въ нее, а она влюбилась въ него, смекнула о дуэли и, какъ ангелъ-
примиритель, во-время явилась на мѣстѣ поединка, — и повѣсть за-
ключилась двумя свадьбами. Въ произведеніяхъ такого рода по на-
чалу можно знать и середину и конецъ, потому-что въ такихъ про-
изведеніяхъ все — общія мѣста и изтертыя пружины. Итакъ, оста-
вимъ въ-сторонѣ подробный разборъ повѣсти, и, вмѣсто его, сдѣ-
лаемъ читателю нѣсколько вопросовъ:
Выписанвое пами изъ повѣсти мѣсто есть введеніе въ повѣсть;
авторъ васъ знакомитъ съ ея дѣйствующими лицами, и ихъ разго-
завязываетъ интригу повѣсти. Спрашиваемъ: если Стрѣ.іин-
ыгнЮБятт. задушевнымъ другомъ Гремину, такъ-что тотъ почиталъ
^бй въ правѣ, сдѣлать ему такое порученіе,—то зачѣмъ же онъ, въ
самую минуту порученія, сталъ разсказывать е.му о своей любви? Не
-^же лд^р другъ не зналъ о пей прежде? Да для-тогп,—отвѣчаемъ
міГже сами,—чтобы читатели узнали, въ чемъ дѣло: только въ ху-
# дожествснпыхъ созданіяхъ лица знакомятъ себя читателю дѣйствіемъ,
а не разсказами о себѣ въ родѣ слѣдующихъ, „характеръ у меня
такой-то, отъ-рода имѣю столько-то лѣтъ, влюбленъ въ такую-то, и
вотъ какъ это случилось". Спрашиваемъ: каково бы ни было чув-
ство мужчины, если только въ номъ человѣческая душа и человѣче-
В. ВВЛІ1ІГОК1Й. Т. V. 10
146
полное соврани сочиненіи бѣлинскаго.
ское сердце,—во всякомъ случаѣ, не должно-ли въ его чувствѣ не-
премѣнно быть хотя сколько-нибудь этого дѣвственнаго цѣломудрія;
въ слѣдствіе уваженія и къ себѣ, и къ достоинству женщины, этого
дѣвственнаго цѣломудрія, которое открываетъ свою задушевную
тайпу нехотя, робко, говоритъ о пей непрямо, а какъ-бы намеками,
немногословно, а отрывисто, не громко, а тихо, какъ-бы боясь, чтобы
его пе подслушали самыя стѣны? Такъ ли объяснялся объ этомъ
щекотливомъ предметѣ Греминъ?... Боже мой, сколько въ его сло-
вахъ претензій на остроуміе, которое, отъ этого самаго, такъ натя-
нуто! И это ли языкъ чувства, весь склеенный изъ азбучныхъ афо-
ризмовъ, ходячихъ сентенціи и остротъ, вычитанныхъ изъ плохихъ
романовъ! Какая въ разговорѣ Гремина безсердечность, холодность!
Какое отсутствіе всякой естественности! И что похожаго на истину
въ самомъ порученіи! Опо гораздо приличнЬе школьникамъ, пе-
давно-вы шедшимъ изъ пансіона, чѣмъ удалымъ и храбрымъ гуса-
рамъ. Когда вы прочитываете этотъ разговоръ,—западетъ ли вамъ
въ душу хотя одно слово изъ него? останется ли въ вашей памяти
одна черта этихъ двухъ безличныхъ липъ и безхарактерныхъ ха-
рактеровъ?...
А подробности, а краски повѣсти?... У насъ нѣтъ пи мѣста, пи
времени, ни охоты выписывать, па-примѣръ, остроумное описаніе
Сѣнной Площади, наканунѣ Рождества, гдѣ ,,ощипанные гуси, за-
бывъ капитолійскую гордость, словно выглядываютъ изъ возовъ, ожи-
дая покупщика, чтобы у него погрѣться па вертелѣ; цѣлыя племена
свиней всѣхъ поколѣній, на всѣхь четырехъ ногахъ и съ загну-
тыми хвостиками, впервые послушные .дисциплинѣ, стройными ря-
дами ждутъ ключпицъ и дворецкихъ, чтобы у нихъ на запяткахъ
совершить смиренный визитъ на поварню, и, кажется, съ гордостію
любуясь своею бѣлизною, говорятъ вамъ: „я разительный примѣръ
усовершаемости природы, бывъ до смерти упрекомъ неопрятности,
становлюсь эмблемою вкуса и чистоты, заслуживаю лавры па свои
окорока, сохраняю платья вашимъ модпикамъ и зубы вашимъ кра-
савицамъ “ и прочее, и прочее. Все въ такомъ же родѣ—и о просто-
сердечномъ баранѣ — этой четвероногой идилліи-, и объ эгоистахъ
телятахъ и т. д,; перечтите сами, и потомъ сами-себѣ отдайте от-
четъ, до какой степени все это замысловато, игриво, мило и смѣшно.
Перечитывать и отдавать себѣ отчетъ въ перечитанномъ очепь по-
лезно: это избавляетъ отъ многихъ убѣжденіи, составленныхъ по
первому впечатлѣпіві, рѣдко истинныхъ, и поддерживаемыхъ при-
вычкою, памятью, авторитетомъ, общимъ говоромъ. И потому совѣ-
туемъ вамъ и просимъ васъ повнимательнѣе заглянуть въ ,ІІзпы-
таніе“ отъ 34 до 46 страницы, чтобы спросить самихъ-себя, до
МЛІ'.ІППСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
147
какой степени описанный въ нихъ разговоръ въ маскарадѣ свѣтской
женщины съ свѣтскимъ мужчиною, отличается „свѣтскостію", и не
выхваченъ .іи онъ ивъ того кружка общества, котораго свѣтскость
есть болѣе пли менѣе неудачное подражаніе „свѣтскости"?...в"). Право,
перечтите,—а мы, чтобы не утомлять васъ длинными выписками,
ограничиваемся вотъ этими немногими строками:
„Вы мечтаете?1* сказала графиня, возвращаясь на мѣсто.
— И мечтой моей па яву были —вы. Я любовался вами, прекрасная іра-
фпвл, когда склонивъ очи къ землѣ, будто озаряя порхающіе стопы свои, вы.,
казалось, готовы были улетѣть въ свою родииу—въ небо!
Конечно, любезность близко граничитъ съ свѣтскостію, но ужъ,
вѣроятно, любезность легкая и вдохновенная, какъ импровизація,
простая и естественная, какъ салонный разговоръ, а не книжная,
не взятая цѣликомъ на-прокатъ изъ общихъ мѣстъ плохаго романа.
Есть разница между пѣхотнымъ прапорщикомъ-мечтателемъ, кото-
рый слыветъ въ извѣстномъ кружку общества за образованнаго и
начитаннаго кавалера, и говоритъ барышнямъ любезности, взятыя
на прокатъ изъ повѣстей Марлиискаго, и между блестящимъ гуса-
ромъ, принадлежащимъ къ высшему кругу общества... А какъ вамъ
покажутся подобныя фразы: „разговоръ склонился на летучія ново-
сти, которыми всегда изпещрена столичная атмосфера"; „амуръ былъ
настройщикомъ этого лада"; „между - тѣмъ очи обоихъ вели столь
сильный перекрестный огонь, что опъ не только имъ, но и сторон-
нимъ могъ казаться потѣшнымъ" (дѣйствительно потѣшенъ.')', „воз-
вратить улитку разговори на..."
Не знаю, какъ для васъ,—у всякаго свой вкусъ,—но для меня
нѣтъ ничего въ мірѣ несноснѣе, какъ читать, въ повѣсти или драмѣ,
вмѣсто разговора—рѣчи, изъ которыхъ сшивались поэтическими уро-
дами классическія трагедіи. Поэтъ берется изображать мнѣ людей
не на трибюнѣ, пе па каѳедрѣ, а въ домашнемъ быту ихъ частной
жизни, передаетъ мнѣ разговоры, подслушанные имъ у нихъ въ
комнатѣ, разговоры, часто оживляемые страстію, которая можетъ
измѣнять и самый разговорный языкъ, но которая пи на минуту пе
должна лишать его разговорности и дѣлать тирадами изъ книгъ,—
и я, вмѣсто этого, читаю рѣчи, составленныя по правиламъ старин-
ныхъ ретормкъ. Соі.іаситесь, что это просто невыносимо и пере-
чтите въ „Испытаніи" страницы 73—74 и 121—1.24: въ первомъ
мѣстѣ молоденькая пансіонерка по книжному разсуждаетъ о Ген-
рихѣ IV, „отцѣ и другѣ своихъ подданныхъ", и о Петрѣ-Великомъ,
„скромномъ въ счастіи и непоколебимомъ въ бѣдѣ"—только видно,
чтб она еще не успѣла забыть „Всеобщей Исторіи" г. Кайданова! а
во-второмъ просто является героинею расиновской трагедіи. Послу-
10»
148
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ сочиненій БѢЛИНСКАГО.
тайте: „Но знайте, князь Греминъ, если рѣчь правды и природы
недоступна душамъ, возпитаннымь кровавыми предразсудками—то вы
не иначе достигнете до моего брага—какъ сквозь это сердце: не
пожалѣвъ славы—я не пожалѣю жизни!"’ Скажите, Бога ради, кто,
когда и гдѣ говоритъ такимъ языкомъ? не уже ли это натура, дѣй-
ствительность?...
Итакъ: ни характеровъ, ни лицъ, ни образовъ, ни истины поло-
женій, ни правдоподобія въ интригѣ,—а между тѣмъ все-таки про-
свѣчиваетъ какой-то талантъ разсказа, иногда большое умѣніе блес-
нуть эффектомъ, и сказка, въ первый разъ, питается до конца, хотя
и съ пропусками разтлпутыхъ мѣстъ и неидущихъ къ дѣлу вста-
вокъ. Что-жь?— и то хорошо:
Для сказки и того довольно,
Коль слушаютъ ев безъ скуки, добровольно!
Перейдемъ отъ „Испытанія" къ „Фрегату Надеждѣ"—повѣсти,
пользующейся особенною знаменитостію и славою, и написанной
гораздо съ большими претензіями на глубокость и силу изображен-
ныхъ въ ней страстей. Княгиня Вѣра*** пишетъ письма къ своей
родственницѣ въ Москву, письма совершенно пансіонскія, безпре-
станно блестящія фразами въ родѣ слѣдующихъ: „Я такъ пышна
скучала, такъ разсѣянно грустила, такъ неистово радовалась, что ты
бы сочла меня за Отаитянку на парижскомъ балѣ"; „вздуть срав-
неніе до гиперболы"; „вплетать въ гирлянду разсказа кой-какіе во-
просы" и ир. Дѣло, какъ извѣстно всему читающему русскому міру,
въ томъ, что Вѣря *** увидѣла на фрегатѣ „Надежда" очень инте-
реснаго капитана, котораго „одно слово, одинъ взглядъ двигали гро-
маду корабля—эту геніальную мысль, одѣтую въ дубъ и желѣзо,
окриленную полотномъ", и извѣщаетъ о томъ свою пріятельницу,
называя ее милочкою, душечкою и другими пансіонскими нѣжно-
стями. Эта княгиня Вѣра*** не имѣетъ и признака того, что назы-
вается въ искусствѣ характеромъ. Она родная сестра всѣмъ жен-
скимъ портретамъ, вышедшимъ изъ-подъ однообразнаго пера Мар-
іинскаго. Впрочемъ, эта безхарактерность есть общій характеръ
всей мпогочислеппой семьи лицъ, выдуманныхъ Мар.іинскимъ, н
мужчинъ и женщинъ: самъ нхъ сочинитель не могъ бы различить
ихъ одно отъ другаго даже по именамъ, а угадывалъ бы развѣ
только но платью. Едва-едва можете вы догадываться, что хотѣлъ
онъ изобразить въ томъ или другомъ лицѣ, а когда догадаетесь по
его описаніямъ (а не изображеніямъ), то удивляетесь неглубокости
ея взгляда на человѣческую природу, который никогда не прони-
калъ въ ея глубь, но всегда скользилъ по поверхности, зацѣпляясь
МАРЛИНСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
119
только за ея неровности и рѣзкости. Во всѣхъ герояхъ и героиняхъ
этого плодовитаго нувеллиста только резонёрство и чувственность,
но ни малѣйшей тѣни чувства Женіцины его совершенно чужды
того, что должно составлять идею, сущность, ореолъ, кроткое сіяніе
ихъ пола; того, въ чемъ заключается и нѣжность, и мягкость ихъ
чувства, при самой его глубокости и энергіи, при самой даже страст-
ности,—и прелесть и грація ихъ плѣнительныхъ движеній, соеди-
ненныя съ благородствомъ и достоинствомъ, которыя, даже и без-
защитныхъ, окружаютъ ихъ хранительнымъ эѳиромъ благоговѣнія,
непонятною робостію и смущеніемъ, смиряющимъ самую дерзость и
наглость; словомъ, того, почему женщина есть представительница
па землѣ любви и красоты, и безъ чего она—не женщина: въ пихъ
нѣтъ такъ-вазываемой Пѣмцами женственноснш (УѴеіЫісЬкеік)81). Всѣ
мужчины его—какія-то отвлеченныя и безличныя олицетворенія бѣ-
шеныхъ страстей фосфорической натуры, чуждой всякой (глубокости,
неспособной возвыситься ни до какого чувства... Итакъ княгиня
Вѣра *** ни больше, ни меньше, какъ пансіонерка, рапо начитав-
шаяся романовъ и потому фразёрка въ поступкахъ и словахъ своихъ.
Перечтите ея письма къ родственницѣ и найдите въ нихъ хотя
слабый проблескъ чувства, хотя одну черту женскаго ума и харак-
тера. Нѣтъ, вмѣсто всего этого, вы увидите сатирическія выходки,
натянутыя остроты противъ свѣта, фразы, какъ-будто выбранныя
изъ ученическихъ упражненій пансіонерки, и ни признака живаго
трепета юнаго и женственнаго сердца, радостно и весело-откликаю-
щагося на всякое новое для него явленіе въ прекрасномъ Божіемъ
мірѣ. Канониръ упалъ за бортъ въ море... но не бойтесь: его спа-
сетъ храбрый капитанъ, вдохновенный любовію къ княгинѣ Вѣрѣ***,
и онъ, въ-самоыъ-дѣлѣ, бросился и чуть не утонулъ и самъ. Кня-
гиня, какъ и слѣдуетъ героинѣ повѣсти, падаетъ въ обморокъ, и
когда открываетъ глаза, передъ нею—онъ... Какая дѣтски-добродуш-
пая и, притомъ, устарѣвшая манера завязывать интригу романа и
повѣсти! Но вотъ Правивъ на вечерѣ у княгини. Какъ морякъ, онъ
не привыкъ къ свѣту, робокъ и застѣнчивъ: вошедъ въ залу, онъ
смутился отъ уставленныхъ па него наглыхъ лорнетовъ; но когда—
пишетъ онъ къ своему другу—„хозяйка, привставъ съ дивапа, такъ
ободрительно меня привѣтствовала, что душа моя разпрямилась
вдругъ... я гордо поднялъ голову, я окинулъ всѣхъ свѣтлымъ окомъ:
что значила для м«ня невзгода (?) всѣхъ пустоцвѣтовъ и пустозво-
новъ гостиной, когда я былъ ужо обласканъ тою, чья единственно
ласка дорога мпѣ!'1’*Онъ садится подлѣ княгини, окруженной гостьми,
и,начинаетъ съ пей по-книжному резонерствовать о постоянствѣ
моряковъ н любви въ отечеству, — и всѣ приходятъ отъ него въ
150
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ бълипскаго.
возторгъ, какъ-будто салонъ допускаетъ и дѣльныя сужденія взрос-
лыхъ людей, не только заученна наизусть умствованія школьни-
ковъ... Этимъ умнымъ ребенкомъ такъ воихитились, что кто-то на-
звалъ его морскимъ львомъ, а левъ, на свѣтскомъ нарѣчіи, великое титло;
но вдругъ одинъ дипломатъ, думая, что „левъ" не знаетъ по-фран-
цузски, тогда какъ тотъ только изъ патріотизма говорилъ по-русски,
сказалъ почти въ-слухъ: „Еі сеііе Гоіз іі п’езі раз зі Же ци'іі еп
а 1’аіг“... Тогда нашъ романическій герой „бросилъ пожирающій
взглядъ на наглеца, наклонился къ нему и въ-полголоса произнесъ
(а пе сказалъ—потому-что всѣмъ извѣстно' говорятъ только въ низ-
комъ слогѣ, а въ высокомъ произносятъ)-. 8і Ьоп ѵоив зешЫе, шг.„
понй іаігопз поіге аззанС сі’ёзргік йеіваіп а 10 Ьенгоз раззёез. ІлЬге
а ѵоііз сіе сЬоізіг іеііе Іаіщие ци’іі ѵоиз ріаіга—сеііѳв йе Гег еЁ йе
рІошЬ у сошргізез. Ѵоиз ше заигеи ^гё, і’езрёге, йе т’еиіепйге ѵоин
йіге еп сііи] іапдиез еигорёеітез, цие ѵоиз ёіез ѵп Іасііе0.^ Итакъ,
сперва резонерство, потомъ ссора, и наконецъ—драка: пе доставало
только за волоса... Прекрасное общество, истинный салонъ... Разу-
мѣется, дипломатъ оказался па дуоли трусомъ, а Правивъ, порисо-
вавшись и попѣтутпившись передъ нимъ, оставилъ ему жизнь изъ
одного презрѣнія... И вотъ мы уж« прочлж 73 страницы повѣсти, а
повѣсти все еще нѣтъ: это пока только введеніе, разтянутое до-
нельзя неидущими къ дѣлу вставками и разсужденіями. Но глав-
ное уже сдѣлано, хотя и слишкомъ-поздно: авторъ свелъ своихъ
героевъ и поставилъ ихъ на короткую ногу другъ съ другомъ. Пра-
вивъ любитъ, да еще какъ любитъ! „Океанъ взлелѣялъ и сохранилъ
его дѣвственное сердце, какъ многоцѣнную перлу--и его-то, за ми-
лый взглядъ, бросилъ онъ, подобно Клеопатрѣ, въ уксусъ страсти* I
Въ-слѣдствіе этого, встрѣтившись съ княгинею въ Эрмитажѣ, опъ
имѣлъ съ нею разговоръ, столько же длинный, сколько и страстный,
произнесъ ей нѣсколько витіеватыхъ „рѣчей", изъ которыхъ въ
одной сравниваетъ свое сердце съ Грановитою Палатою, и говоритъ,
что онъ будетъ всѣмъ, чѣмъ не велитъ она ему быть—и поэтомъ,
и музыкантомъ, и живописцемъ, и героемъ, а въ послѣднемъ слу-
чаѣ, сожжетъ ея сердце лучами своей славы (стр. 122). Затѣмъ они
поцалоЕзлись и разстались. И все вто длинное дѣйствіе, занимак
щее восемь страницъ (118—126), было разъиграно въ Эрмитажѣ!...
Слѣдствіемъ этой правдоподобной и превозходной сцены было пред-
линное разсужденіе автора о любви, обнаруживающее его личный
взглядъ па это чувство. Опъ называетъ илатоямзд® (до пошлости
изношенное слово!) жгыъмп каплуномъ и Калліостро, и совѣтуетъ
дамамъ и юношамъ не слишкомъ довѣрять ему, чтобъ не „прос-
нуться отъ угара съ измятымъ чепчикомъ п, можетъ быть, съ лиш-
МАРЛИПСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
151
цимь раскаяніемъ4 (стр. 129—136). Далѣе, на нѣсколькихъ страни-
цахъ, слѣдуютъ объясненія автора, почему то и другое, въ его по-
вѣсти, случилось такъ, какъ случилось. Подобныя объясненіи всегда
бываютъ утомительны и скучны: они—вѣрное ручательство, что
повѣсть не создана, а сшита на живую нитку. Въ творчествѣ дѣй-
ствіе само-за-себя говоритъ и не нуждается въ объясненіяхъ поэта.
Въ такой повѣсти или драмѣ говорятъ и дѣйствующія лица, но
только пе съ читателемъ, а другъ съ другомъ, и каждое для са-
мого-себя и за самого-себя; но тогда-то читатель и понимаетъ ихъ.
Прочтите „рѣчь", которую произнесъ Правинъ своей Вѣрѣ па цѣ-
лыхъ двухъ страницахъ (148—150), и спросите себя: говорится ли
такъ въ дѣйствительности, и для себя, или для читателя продекла-
мировалъ ее герой повѣсти? И есть ли въ этой „рѣчи" хотя одно
задушевное выраженіе—отголосокъ взволнованнаго чувства, которое
говорило бы чувству? Вотъ нѣсколько строкъ для образчика этой
„рѣчи": „У меня доброе сердце—и можетъ-ли быть злобно сердце,
полное любовью, любовью къ тебѣ!!... За то у меня буйная кровь...
у меня кровь—жидкій пламень; она бичуетъ змѣями мое воображе-
ніе, она палитъ молніями умъі.. Я ли виноватъ въ этомъ? Я ли
создалъ себя? За каждую каплю твоихъ слезъ я бы готовъ отдать
послѣднія песчинки моего бытія, послѣднюю перлу моего счастія! Да;
нѣтъ мнѣ отнынѣ счастія! На одной вѣткѣ распустились сердца
наши—вмѣстѣ должпы-бъ они цвѣсть; но судьба разрываетъ, роз-
нитъ пасъ! Пускаіі-же океанъ протечетъ между нами—онъ не за-
льетъ моей любви, лишь-бы ты, сокровище души моей, была
невредима отъ этого пожара"?. Скажите, ради самого Бога: не уже си
эти красивыя, щегольскія фразы, эта блестящая реторическая ми-
шура есть голосъ чувства, изліяніе страсти, а не выраженіе затаен-
наго желанія рисоваться, кокетничать своимъ чувствомъ, или своею
страстію? И добро-бы всѣ эти фразы были въ письмѣ, а то въ раз-
говорѣ, въ монологѣ!... Правипъ оставилъ передъ бурею свой фрегатъ,
чтобы провести ночь въ объятіяхъ любви и наслажденія, а буря
страшно разразилась громомъ и молніями и заставила его прогово-
рить такую рѣчь:
„Ты моя' Вѣра моя! Что жъ мнѣ нужды до всего остальнаго—пускай гиб-
нуть люди, пускай весь свѣтъ разлетятся въ дребезги! Я подыму тебя падъ
обломками и яослѣдпій вздохъ мой разрѣшится поцѣлуемъ!.. О. какъ пылки,
какъ жгучи твоп уста въ эту минуту, очарователъппца!... Знаешь ли, примол-
вилъ онъ тише, сверкая к врашая очами, какъ опьянѣлый (какая возмущаю-
щая душу и оскорбляющая чувство картина!) —ты должна любить меня, по-
кланяться мнѣ болѣе, чѣмъ когда-нибудь.... знаешь ли, что я богаче теперь
Ротшильда, самовластнѣе англійскаго короля, что я облеченъ въ гибельную
силу, какъ судьба? — Да, я могу сорить головами людей по своей прихоти, и
152
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
за каждый твой поцѣлуй платить сотнею жизней—по жизнію враговъ—о, пѣтъ,
это можетъ всякій разбойникъ, ійо слишкомъ обыкновенно... нѣть, говорю
тсбѣ, л бросаю на вѣтеръ жизнь моихъ любимыхъ товарищей, моихъ друзей
и братьевъ—а за нихъ во всякое другое время готовъ бы л источитъ кронъ
•по каплѣ, изрѣзать сср-Ще п лоскутки (стр. 189)“.
И это поэзія, а пе реторика?,.. И это вдохновеніе таланта?...
Если хотите, тутъ дѣйствительно есть и поэзія, и талантъ, и вдох-
новеніе: иначе бы это и не могло такъ правиться большинству пу-
блики; но какая поэзія, какой талантъ, какое вдохновеніе? — вотъ
вопросъ! Это поэзія, но поэзія пе мысли, а блестящихъ словъ, не
чувства, но лихорадочной страсти; это талантъ, по талантъ чпсто-
анѣшній, не изъ мысли создающій образы, а изъ матеріи выдѣлы-
вающій красивыя вещи; это вдохновеніе, но не то внутрен-
нее вдохновеніе, которое, неожиданное, безъ воли человѣка, оза-
ряетъ его разумъ внезапнымъ откровеніемъ истины, вдохновеніе
тихое и кроткое, широкое и глубокое, какъ море въ ясный и без-
вѣтренный день, — по вдохновеніе насильственное, мятежное, бур-
ливое, раздражительное, возбуліденное волею человѣка, какъ-бы отъ
пріема опіума. А между этими вдохновеніями большая разница—
такая же, какъ между мелодіею тихаго чувства и ревущими диссо-
нансами страсти, между гармоніею свѣтлаго возторга, и нестрой-
нымъ крикомъ буйной вакханаліи, мутнымъ и нечистымъ упоеніемъ
сладострастной оргіи... Переполненное чувство безмолвствуетъ и даетъ
себя чувствовать немногими, по мпогозпачупінми словами, которыя
подсказываются вдохновеніемъ. Самая буря страстей выражается не
, рѣчами", а отрывистою рѣчью, похожею на рокотъ грома, — и ре-
вущій потокъ ея отрывистыхъ рѣчей вытекаетъ изъ вдохновенія.
Поэтъ можетъ изображать и страсть, потому-что опа есть явленіе
дѣйствительности; но. изображая страсть, поэтъ не долженъ быть
въ страсти: страсть должна быть предметомъ его поэтическаго созер-
цанія въ минуту творчества, но не имъ самимъ. Истинное вдохно-
веніе всегда спокойно-созерцательно: оно вполнѣ обладаетъ своимъ
предметомъ, но не даетъ ему овладѣть собою, хотя и видитъ и чув-
ствуетъ его. Изображаемое поэтомъ, оно, разъ овладѣвъ имъ, увле-
каетъ его за собою, изъ свободныхъ творческихъ образовъ стано-
вится изложеніемъ его личныхъ чувства, и мнѣній, до которыхъ ни-
кому пѣтъ дѣла. И въ такомъ случаѣ, чѣмъ живѣе и ближе въ на-
турѣ изображеніе страсти, тѣмъ большее позбуждаетъ оно отвра-
щеніе, вмѣсто того, чтобы возхищать и трогать—и нечисты, грѣшны
его впечатлѣнія па душу читателя, если только опъ поддается имъ...
Сначала чтеніе такихъ блестящихъ и увлекательныхъ произведеній
приводитъ душу въ раздражительное состояніе, многими принимаемое
за возгорженное; но послѣ на душѣ остается какая-то усталость,
МАРЛИПСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
153
какъ-бы послѣ безпокойнаго сна, или тяжелой работы. Чтобъ про-
честь во второй разъ, не достанетъ силъ.. Подобныя произведенія
пе удовлетворяютъ разума, потому-что въ нихъ все произвольно, все
условно: — вы видите, что это такъ, но видите, что могло бы быть
совсѣмъ иначе, и недоумѣваете, почему это представлено такъ, а не
иначе. И вотъ откуда происходитъ, въ подобныхъ произведеніяхъ,
такое множество отступленій, вставокъ, разглагольствованій и оратор-
скихъ рѣчей: авторъ говоритъ за свою повѣсть, а не повѣсть гово-
ритъ сама-за-себя. Тутъ автору полная воля, совершенный просторъ,
и потому удивительно ли, если у него мужъ княгини Вѣры ***, до
191 страницы только ѣвшій и пившій, какъ безсловесное животное,
на 191 страницѣ вдругъ дѣлается и гордъ, и благороденъ, и уменъ,
и па полутора страницахъ говоритъ экспромтомъ „рѣчь“, сочиненіе
которой сдѣлало бы честь самому Правину?... Вообще, если вы за-
жмурите глаза, слушая „рѣчи* дѣйствующихъ лицъ во «всѣхъ по-
вѣстяхъ Мар.ппгскаго, то, праіч-, никакъ не разгадаете, кто гово-
ритъ— морской офицеръ, дикій Черкесъ, ливонскій рыцарь, русскій
князь временъ междоусобія, русскій бояринъ XV или XVI вѣка, муж-
чина или женщина, старикъ или юпоша, Аммалать-Бекъ или будоч-
пикъ-ораторъ... А между-тѣмъ, повторяемъ, не только вдохновляться,
но и раздражаться не всякій можетъ. Есть разница между рыбьею
натурою ппаго человѣка, который живет>, какъ дремлетъ, и ки-
пучею, живою, хотя и неглубокою натурою человѣка, котораго жизні
похожа на водоворотъ, пеперемѣняюіцій мѣста, но всегда бур.твый
и безпокойный. И внѣшній талантъ имѣетъ свое достоинство, по-
тому-что не всякій можетъ имѣть и его. Пишутъ многіе и много,
но успѣхомъ, даже и въ толпѣ, пользуются очень немногіе,—и эти
пользующіеся всегда цѣлою головою выше тѣхъ, которые имъ уди-
вляются...
Изъ повѣстей Марлиискаго, изображающихъ сильныя страсти,
лучшая, безъ всякаго сомнѣнія—„Страшное Гаданіе*. Ея идея при-
надлежитъ не ему: она была уже изтерта многими, но, кажется, на
Руси узнали о ней изъ „Ночи на Тождество* Цшокке. Цѣлаго въ
„Страшномъ Гаданіи*, какъ и во всѣхъ повѣстяхъ Марлиискаго,
нѣтъ, по есть мѣста истинно-поэтическія, какъ бы не-въ-примѣръ
всему остальному, написанному тѣмъ же авторомъ,—блестящія при-
знаками неподдѣльнаго дарованія. Поѣздка героя извѣсти, сцена въ
крестьяш кой избѣ, многія подробности гаданья,—все это прекрасно
и увлекательно. Даже обращеніе къ лунѣ, начинающееся словами:
„Тихая сторона мечтаній* (стр. 226), отзывается чувствомъ. Только
характеръ дьявола ужъ слишкомъ поситъ на себѣ признаки тогдаш-
151,
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
пей моды изображать чертей: теперь опъ пе вездѣ страшенъ, и мѣ-
стами смѣшонъ. Но цѣлое повѣсти. . Позвольте, начнемъ съ начала.
„...Я былъ тогда вмоблевь, влюбленъ до безумія! О, какъ обманывались
тѣ, которые, глядя па мою насмѣшливую улыбку, на мои разсѣянные взоры,
на мою небрежность рѣчей въ кругу красавицъ, считали меня равнодушнымъ
и хладнокровнымъ. Не вѣдали они, что глубокія чувства рѣдко проявляются
именно потому, что они глубоки; но если бъ оии могли заглянуть въ мою
душу и, увидя, понять ее—они бы ужаснулись! Все, о чемъ гакъ любятъ бол-
тать поэты, чѣмъ такъ легкомысленно играютъ женщины, въ чемъ гакъ ста-
раются притворяться любовники, во мнѣ кипѣло, какъ разтопленшія мѣдь,
кадг. которою и самые пары, не находя истока, зажміались пламенемъ. Ио
мнѣ всегда были смѣшны до жалости приторные вздыхатели съ своими пря-
ничными сердцами; мнѣ были жалки до презрѣнія записные волокиты съ
своимъ зимнимъ воэторгомъ. своими заученымп изъясненіями; и попасть въ
число ихъ олл меня казалось всею страшнѣе.
Пѣтъ, не таковъ былъ я: нь любви моей бывали много страннаго, чудес-
наго, даже дикаго; я могу быть понять, или непонятенъ, по смѣшопъ никогда.
Пылкая. моііічая страсть катится, какъ лава-, она увлекаетъ и жжетъ
все встрѣчное; разрушаясь сама, разрушаетъ въ пепелъ препоны, и хоть ни
мшг, ни превращаетъ въ кипучій котелъ даже холодное море11
Весь этотъ отрывокъ пародія па одно мѣсто въ „Джяурѣ“ Бай-
рона. Но бапроповъ джяуръ— сыпъ пламеннаго востока, Азіатецъ
душою и тѣломъ, а потому и тигръ, слѣдственно животное благо-
родное и поэтическое, хоть тѣмъ пе мепѣе все-таки животное... Опъ
говоритъ о своей кипучей крови и знойныхъ страстяхъ совсѣмъ не
для того, чтобы рисоваться ими, во на смертномъ одрѣ, исповѣдуясь
передъ монахомъ, и для того, чтобы неистовствомъ звѣрскихъ стра-
стей своихъ хотя нѣсколько оправдать свои кровавые грѣхи. Утотъ
джяуръ былъ христіанинъ, и потому не могъ, хотя на краю могилы,
не смотрѣть на свои страсти, какъ на несчастіе. Вообще, сила стра-
стей отнюдь не то же сямое, чтб глубокость души; эта сила скорѣе
бываетъ признакомъ мелкости натуры при кипучей крови. Потомъ,
всякая страсть, хотя дикая, не говоритъ о себѣ, не острить надъ
пряничными сердцами и не боится попасть въ ихъ число... Какъ
въ дѣйствительности, такъ и въ искусствѣ, все говоритъ само за
себя, т.-е. дѣломъ, а не словами и пе увѣреніями. Чтб не равно
своему идеалу, но силится дотянуться до него,—то необходимо на-
тягивается. Вотъ отъ-чего во многихъ повѣстяхъ такъ много бы-
ваетъ натяжекъ. Не обратимся къ повѣсти. Хотя герой ел и бо-
жится, что его страсть глубока, какъ море, по мы видимъ въ пей
одну чувственность, и больше ничего. Вотъ почему ему видѣлся
образъ танцующей Полипы, и вотъ почему мучила его мысль, что
она слушаетъ ласкательства какого-нибудь счастливца, который вер-
тится съ нею, и, можетъ быть, отвѣчаетъ на нихъ (стр. 203): только
МАРЛИНСКІЙ, ПОЛНОЙ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
155
истинное, высокое чувство чуждо ревности и полно взаимнаго до*
вѣрія. Оно не жжетъ, но грѣетъ; оно не пылаетъ пожаромъ, по
теплится кроткимъ свѣтомъ. Въ немъ все одухотворено, и самое
желаніе чисто и дѣвственно. Въ немъ пѣтъ громкихъ фразъ, пѣтъ
пыінпаго многословія: взглядъ, брошенный украдкою, недоговоренное,
слово, кроткая у.іыбка замѣняютъ въ немъ „рѣчи", а если оно за-
говоритъ—его рѣчь будетъ полна глубокой, энергической, но, въ
то же время, и свѣтлой, тихой, благоуханной поэзіи, гдѣ все—теп-
лота и свѣтъ, но безъ огпя, дыма и чада... Повторяемъ, и страсть
имѣетъ свою поэзія» и можетъ бытъ предметомъ поэтическаго изо-
браженія; но только поэтъ долженъ изображать ее, какъ предметъ,
внѣ его и самъ-по-себѣ существующій, а не пѣть ей гимны, не вы-
давать ее, съ божбою и клятвами, за высшій цвѣтъ человѣческаго чув-
ства. и не дѣлать изъ нея апотеоза.—Посмотрите, что это такое:
„Не умѣю описать, что со мпою сталось, когда, обвивая топкій станъ ея
рукою, трепетною отъ наслажденія, я пожималъ другой ея прелестную ручку:
казалось, кожа перчатокъ приняла жизнь, передавала біеніе каждой фибры..
казалось, весь составъ Полины прыгнетъ искрами! Когда помчались мы въ
бѣшеномъ вальсѣ, ея летающіе душистые локоны касались иногда губъ моихъ;
я вдыхалъ ароматный пламень ея дыханія; мои блумх/агошіе взгляды пропи-
нали сквозь дымку—я видѣлъ, какъ бурно вздымались п опадали бѣлоспѣлсгіые
полушары (!?...), волнуемые моими вздохами, впдѣлъ, какъ пылали щекп ея
мопмь жаромъ, видѣлъ—нѣть, я ничего пе видалъ... полъ исчезалъ подъ но-
гами; казалось, л лечу по воздуху, съ сладостнымъ замираніемъ сердца (стр. 235).
Чтобы окончательно выразить пашу мысль, сдѣлаемъ въ решіапѣ
къ этой выпискѣ другую.
„Испытати лп вы жажду крови? Дай Богъ, чтобы никогда не касалась
опа сердцамъ вашимъ; но, по песчастію, я зніиь ее во многихъ п самъ извѣ-
далъ на себѣ. Природа наказала мевя неистовыми страстдмп. которыхъ пе
могли обуздать пи возпптаніе. пн навыкъ: огненная кровь текла въ жилахъ
моихъ. Долго, непмовѣрпо долго могь л хранить хладную умѣренность въ рѣ-
чахъ и поступкахъ при обидѣ, но за то опа исчезала мгновенно, и бѣшенство
Овладѣвало мною. Особенно видъ пролитой крови, вмѣсто того, чтобы угасить
ярость, быль масломъ па огнѣ, п я, съ какою-то тигровою жадностію, готовь
былъ поточить ее изъ врага катя по каплѣ, подобенъ тигру, вкусившему не-
навистнаго напитка" (стр. 216).
Истинный романтизмъ, какъ понимали его у насъ назадъ тому
лѣтъ пятнадцать! Читаете, и невольно переноситесь въ лѣса, гдѣ
живутъ тигры, медвѣди и волки, съ ихъ неистовыми страстями, съ
ненасытимою жаждою крови 3). Геній Виктора 1'югб— сего свирѣпаго
архиромантика — уже пускался было па изображеніе медвѣжьихъ
чувству и мыслей, сдѣлавъ бѣлаго медвѣдя героемъ перваго своего
романа: его подражатели, не столь смѣлые, ограничились изображе
темъ звѣрей подъ человѣческими именами, съ человѣческими обли-
156
ПОЛНОЕ ООВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢ.ШН' КдГО.
ками, оставивъ имъ только ихъ животныя страсти, чтобъ выдавать
ихъ за глубокія ощущенія глубокихъ, сатаническихъ душъ...
Гораздо болѣе былъ въ своей колеѣ талантъ Марлиискаго въ
„Лейтенантѣ Бѣлозорѣ"—этомъ живомъ, легкомъ п шутливомъ раз-
сказцѣ, безъ особенныхъ претензій. Это настоящій родъ таланта
Марлиискаго, и,—несмотря ла то, что въ повѣсти нѣтъ пи лицъ,
ни характеровъ, хоть сколько-нибудь художественно-очерченныхъ, а
слѣдовательно, пѣтъ и признаковъ голландской народности, — ибо
купецъ, кстати и не кстати говорящій при каждомъ словѣ „два
аршина съ четвертью*', еще но Голландецъ, такъ же какъ купчиха,
которой вся жизнь сосредоточена на кухнѣ, еще не Голландка (пе-
ремѣните ихъ имена, и они будутъ принадлежать къ какой вамъ
угодно націи); несмотря на то, что любовь героевъ повѣсти ужъ
черезчуръ сладковата и слишкомъ походитъ на канареечную, а
представитель французской націи, Монтанъ Люссакъ, ужъ через-
чуръ и подлъ, и глупъ, и пошлъ; несмотря па ужасную растяну-
тость и множество ненужныхъ вставокъ и разглагольствованій,—ве-
селенькій разсказецъ читается до конца и не безъ удовольствія. Въ
немъ много премиленькихъ подробностей; особенно забавны матрос-
скіе разговоры, и вообще въ тонѣ разсказа много добродушія и не-
притворной шутливости. Къ числу такихъ же удачныхъ разсказовъ,
въ этомъ родѣ, должно отнести „Военный Антикварій" и „Море-
ходъ Никитинъ".
Собственно-русскія повѣсти Марлиискаго, содержаніе которыхъ
онъ бралъ изъ русской стари вы, пе выдержатъ никакой критики,
даже самой снисходительной. Таковы суть: „Наѣзды", „Романъ и
Ольга", „Измѣнникъ", и пр. Въ нихъ рѣчь, повидимому, русская,
и имена русскія, даже много русскихъ обычаевъ, повѣрій и ссылокъ
на исторію; но ни русскаго лица, ни русской души. Это — расинов-
скія трагедіи въ формѣ разсказовъ. Снимите съ дѣйствующихъ липъ
ихъ охабни и фаты, выбросьте изъ икъ рѣчей немногое число рус-
скихъ поговорокъ и пословицъ, и передъ вами очутятся тѣ безлич-
ные образы, которымъ къ лицу всякое платье н всякое имя, и ко-
торые столько же Русскіе, сколько и Греки, п Нѣмцы, и Англичане,
и Татары. То же должно сказать и о рыпарско-лпвонекихъ разска-
захъ Марлиискаго: его нѣмецкіе рыцари и дамы ничѣмъ не отли-
чаются отъ повогородокихъ молодцовъ и молодицъ, которые ничѣмъ
не отличаются отъ его нѣмецкихъ рыцарей и дамъ. Перечтите „За-
мокъ Эйзенъ", „Замокъ Неигаузенъ", „Латника", „Замокъ Вендепь",
„Ревельскій Турниръ", и вы увидите въ нихъ поразительную бѣд-
ность изобрѣтенія, удивительное однообразіе въ манерѣ разсказы-
вать, и чрезвычайное сходство въ дѣйствующихъ лицахъ, особенно
МАРЛИНСКІЙ, ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ.
157
въ ихъ „рѣчахъ1*, изъ которыхъ сшиты эти разсказы. Лучшій изъ
нихъ „Ревельскій Турниръ“: въ немъ мало сильныхъ страстей, много
добродушія и веселости, а потому онъ и читается съ удовольствіемъ,
какъ занимательная сказки.
Читатели, можетъ быть, ждутъ отъ насъ подробнаго разбора кав-
казскихъ повѣстей Мар.гинскаго, особенно „Аммалатъ-Бека- и .Муллы-
Нура‘‘: увы, мы не въ-состояпіи выполнить ихъ ожиданія! По праву
добросовѣстнаго критика, мы хотѣли прочесть эти повѣсти, прини-
мались нѣсколько разъ, но—всякой силѣ есть предѣлы, и мы, послѣ
многократныхъ пріемовъ и невѣроятныхъ усилій, принуждены были
сознаться въ своемъ безсиліи для свершенія подобнаго подвига.
Конечно, въ нихъ,—особенно въ „Аммалатъ-Бекѣ“ — есть удачныя
страницы, хотя и въ слишкомъ ограниченномъ числѣ, есть превоз-
ходные стихи — переводъ черкесскихъ пѣсень; по цѣлое такъ на-
тянуто, такъ перетянуто и въ изобрѣтеніи, и въ изложеніи, что
впечатлѣніе, производимое па душу читателя, очень походитъ на
давленіе кошемара. Что касается до Муллы-Нура, этого татарскаго
Карла Млора, то вотъ онъ вамъ весь—извольте любоваться, сколько
душѣ угодно
„Что ва свѣтѣ тайнаго кромъ нашего сердца. Разсвѣтаетъ ночь, крывшая
злодѣйство, дремучій лѣсъ находить голосъ на обвиненіе; разступается хлябь
моря и выдаетъ утопленное хищниками добро. Могилы, самыя могилы не
скрываютъ Ви мракѣ своемъ преступленій, и съ червями зарождаются въ ней
мстители. 11 видѣлъ: Русскіе узнавали по внутренностямъ тѣлъ пришлое, какъ
идолоиокіонники предки паши угадывали по нимъ будущее. А когда можно
заставить говорить мертвецовъ, кто заставитъ молчать живыхъ?... Тайное скоро
становится явнымъ, и базарная молва нерѣдко трубитъ о томъ, что было шо-
потомъ сказано между двоими. — Нѣтъ, моя жизнь не тайпа, мои похожденія
можетъ разсказать тебѣ послѣдній мальчикъ въ Кубѣ.—Онъ убилъ своего дядю
и бѣжалъ въ горы! Вотъ вся повѣсть обо мнѣ, и она не ложь, по полна ли
она? но справедливо ли судитъ меня по этимъ словамъ всякій, кго ихъ слы-
шитъ? Ла это могу отвѣчать только я. Пусть отрубятъ мнѣ голову, что жь
найдетъ въ зтой головѣ судья для объясненія моего преступленія? Пусть вы-
рѣжутъ сердце, какъ отгадаютъ въ пеыъ пружины, которыя двинули на убій-
ство?... А вь этомъ вся важность для меня! Только это зову я на судъ со-
вѣсти, все остальное дѣло случая, вее остальное пусть какъ хотятъ судятъ въ
людскомъ диванѣ. Тяжело мнѣ думать объ зтомъ, епіе тяжелѣе разсказывать,
и между тѣмъ оно меня душить)... мучительно вырывать зубчатую стрѣлу изъ
раны, но п оставлять въ ней нестерпимо...
Кто это говоритъ: ливонскій рыцарь, итальянскій разбойникъ,
или французскій литераторъ, романтической школы?... Нѣтъ, это
рѣчь кавказскаго Татарина... Умный Татаринъ! ужь и видно, что
наукамъ учился, особенно реторпкѣ...
’ Въ послѣднихъ своихъ произведеніяхъ Марлинскій довелъ до
крайности основные элементы своего таланта, т. е. изображеніе пе-
158
ПОЛНОЕ СОІЯ’АІПЕ СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИНСКАГО.
истовыхъ страстей и неистовыхъ положеній, изображеніе высшаго
общества, на которое онъ смотрѣлъ изъ-за Кавказа, русскую на-
родность, остроуміе и изъисканность языка. Приведемъ образчики
нѣкоторыхъ ить этихъ элементовъ, доведенныхъ до пес ріна пііга.
Если хотите имѣть понятіе о высшемъ обществѣ на балѣ у
австрійскаго посланника,— прочтите отрывокъ „Месть" тутъ вы
увидите, какъ „свѣтскій" капитанъ Змѣевъ отпускаетъ лагерныя
любезности Надеждѣ Петровнѣ Зоричъ, поминутно называя ее „суда-
рыня", и какъ Надежда Петровна Зоричъ отвѣчаетъ сему храброму
капитану любезностями полковой маркитантши, начитавшейся „свѣт-
скихъ" романовъ русскаго издѣлія. Въ статьѣ „Новый Русскій Языкъ"
вы увидите, какъ говорятъ русскіе купцы; впрочемъ, не трудитесь
перечитывать этой „юмористической" статейки; довольно для васъ и
этого образчика; „Такъ-съ, виноватъ-съ, дѣло дорожнос-съ! Я вѣдь
впрочемъ не для ради чего инаго прочаго, а такъ изъ компанетвн,
хотѣлъ только утрудивъ, побезпокоя васъ, просить соблаговоленія,
чтобы нашему чайнику возъимѣть соединяемое купносообщеніе съ
этимъ самоваромъ-съ. По-просту такъ сказать-съ, малую толику
водицы-съ!" (т. XII, стр. 76). Такимъ языкомъ проситъ на станціи
купецъ у офицера воды изъ самовара для чайника: какая наблюда-
тельность, какъ все это вѣрно подслушано и вѣрно передано, безъ
всякаго преувеличенія, безъ всякой натяжки!.. Для образчика остро-
умія перечтите статьи: „Исторія серебрянаго рубля" и „Исторія
знаковъ препинанія": увѣряемъ васъ, что самъ отчаянный постав-
щикъ газетнаго мусора83; позавидовалъ бы, въ своихъ вравоописатель-
пыхъ и нравственно-сатирическихъ статейкахъ, ихъ остроумію и за-
тѣйливости... Для выписокъ дикихъ фразъ и натянутаго высокаго и
страстнаго слога у насъ не достаетъ ни силъ, пи терпѣнія... По-
трудитесь сами, а мы и безъ того устали.
Такой конецъ авторскаго поприща очень-естественъ: онъ необ-
ходимое слѣдствіе его начала. Только истинные таланты зрѣютъ и
мужаютъ съ лѣтами, только въ ихъ произведеніяхъ исчезаетъ съ
годами дымный юношескій пламень и уступаетъ мѣсто ровной те-
плотѣ, и пе ослѣпительному, но лучезарному свѣту — и копецъ ихъ
поприща ознаменовывается твореніями глубокими, какъ море, и ве-
личественными, какъ звѣздное небо въ тихую и ясную ночь. Внѣшній
талантъ скоро выказывается весь, нзтощаетъ бѣдный запасъ своего
внутренняго содержанія, и скоро доходитъ до необходимости пере-
биваться собственными крохами, собственною ветошью, обновляя ихъ
бѣлилами и румянами изъисканной фразеологіи дикаго языка. Почти
всегда подвергается онъ горькой участи пережить свою славу, уме-
реть послѣ ея кончины, п видѣть въ числѣ своихъ поклонниковъ
МАРЛИПСКІЙ, ПОЛНОЕ СОЬРіШЕ СОЧИНЕНІЙ.
159
только людей, которые являются послѣдними участниками въ пирѣ,
доканчивая пъ заднихъ аппиртаментахъ остатки барскаго обѣда...
Но, несмотря на все сказанное, такіе внѣшніе таланты необходимы,
полезны, а слѣдовательно и достойны всякаго уваженія. Только не-
заслуженная слава и преувеличенныя похвалы вооружаютъ противъ
нихъ,‘потому-что свидѣтельствуютъ объ испорченности вкуса публики.
Ио отдавать имъ должное пріятно по чувству человѣческому и по-
лезно для истины. Для массы общества все внѣшнее доступнѣе вну-
тренняго,—п она бросается на внѣшнее, а черезъ это въ ней обра-
щаются идеи и проводится въ нее образованность. Но главная за-
слуга внѣшнихъ талантовъ состоитъ въ томъ, что они отрицатель-
нымъ образомъ возпитываютъ и очищаютъ эстетическій вкусъ публики:
пресытясь ихъ произведеніями, многіе обращаются къ истиннымъ
произведеніямъ искусства, и научаются цѣнить ихъ. Кто пе возхи-
щался романами Радк.тифъ, Дюкре-дю-Мениля, Августа Лафонтена,
г-жъ Жанлисъ и Коттенъ, и даже не предпочиталъ пхъ сначала
романамъ Вальтера Скотта и Купера? И эти многіе потому только и
поняли въ-послѣдствіи достоинство британскаго и американскаго
романистовъ, что сперва возхишалиеь романами сихъ господъ и
госпожъ, а черезъ Вальтера Скотта и Купера поняли ихъ истинную
цѣну. Что же касается до тѣхь, которые не пошли далѣе Радчифъ
и Дюкре-дю-Меітиля съ братіею — пусть себѣ читаютъ во здравіе!
Что бы ни читать, все лучше, чѣмъ играть въ карты или сплетни-
чать. Слута донашиваетъ платье своего господина: оно і| старо и
потерто, по все служитъ ему зашитою и отъ наготы, и отъ холода...
Мы уже говорили о критическихъ статьяхъ Марлиискаго и ука-
зали на нихъ, какъ на важную заслугу русской литературѣ со сто-
роны ихъ автора; съ такою же похвалою должны мы упомянуть и
о его собственно-литературныхъ статьяхъ, каковы: „Отрывки изъ
разсказовъ о Сибири", „Шахъ Гуссейнъ", „Письмо къ доктору Эрд-
манну*, „Сибирскіе правы Исыхъ“, и пр. Во всѣхъ сихъ статьяхъ
видѣнъ необыкновенно умный, блестяще-образованный человѣкъ и
талантливый писатель, и почти всѣ они отличаются, въ противопо-
ложность повѣстямъ, языкомъ простымъ, живымъ и прекраснымъ
безъ изъискавпости. Марлипскій пробовалъ свой талантъ почти во
всѣхъ родахъ литературныхъ упражненіи, и потому писалъ и стихи,
но впрочемъ скоро самъ призналъ въ себѣ отсутствіе положитель-
наго таланта для этого поприща. Мелкія его стихотворенія рѣдко
отличаются даже плавностію стиховъ, а переводы изъ Гйте такъ же
мало даютъ понятія о достоинствѣ своихъ оригиналовъ, какъ де-
белый переводъ Кострова „Иліады", или тяжелый переводъ Мерзля-
кова тассова „Освобожденнаго Іерусалима", или разжиженный са-
160
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
жирнымъ сиропомъ переводъ г. Ранчи того же творенія и поэмы
Аріоста. Марлинскій, слѣдуя тогдашнему направленію, написалъ
стихами поэму „Андрей 1Іерелелавскій“—произведеніе не стоющее
критики и отвергнутое самимъ авторомъ, по мѣстами блещущее
искорками поэтическаго чувства.
Мы }же говорили о поэтическомъ достоинствѣ черкесскихъ пѣ-
сень, переведенныхъ въ „Аммалатъ-Бекѣ".
И вотъ мы кончили нашъ разборъ произведеній Марлинскаго:
вывести результатъ изъ всего сказаннаго нами о немъ, какъ о писа-
телѣ, предоставляемъ нашимъ читателямъ. Мы говорили откровенно
и прямо, зіпе іга еЬ вѣиЛо; но пояснять больше пе будемъ, „чтобъ
гусей пе раздразнить",—а гуси, какъ слышно, уже и безъ того па
пасъ сердятся за то, что мы видимъ божій свѣтъ не въ одномъ бо-
лотѣ, съ муравчатымъ бережкомъ, на которомъ они такъ шумно па-
сутся всю жизнь свою и добываютъ себѣ обычную пищу.
448. Репертуаръ Русскаго Театра, издаваемыя И. Песоцкимъ. Санктпетер-
бургъ. Въ тип. А. Плюшара. 1840. Книжка 1 и 2, за п-вварь и февраль.
Въ 8-ю д л. Въ двѣ колонны. Въ 1-й книжкѣ — 48, 19, 4, 8 и 22, во
П-й—24, 20, 12 и 15 стр.
Пантеонъ русскаго и всѣхъ европейскихъ Театровъ. Часть I. Изданіе
книгопродавца В. Полякова. Санктпетербургъ. Въ тип- А. Плюшара. 1840.
Въ 8-ю д. л. Въ 2 колонны 161 стр.64).
Хотя „Репертуаръ" и „Пантеонъ" принадлежатъ къ повремен-
нымъ и срочнымъ изданіямъ, но ихъ нельзя отнести къ числу жур-
наловъ, потому что они составляются изъ цѣлыхъ пьесъ одного рода,
а не изъ разныхъ статей, певыходящпхъ изъ извѣстнаго объема,
допускаемаго журналомъ, и не изъ отрывковъ отъ большихъ сочи-
неній. Театральная хроника, театральные анекдоты, біографіи арти-
стовъ составляютъ не капитальныя статьи этихъ изданій, а изрѣдка,
роскошь, чаще же — балластъ: драматическія сочиненія, цѣликомъ
печатаемыя,—вотъ ихъ капитальныя статьи. Посему, оба этп изданія
отнюдь не журналы, а развѣ ііраматчческге альманахи, срочно и по
подпискѣ издаваемые. Въ-слѣдствіе этого, они и могутъ занимать
свое мѣсто въ библіографической хроникѣ „Отечественныхъ Запи-
сокъ", въ составъ которой не входитъ и никогда не войдетъ обо-
зрѣніе журналовъ, современныхъ „Отечеств. Запискамъ".
О „Репертуарѣ" много говорить нечего, во-первыхъ, потому-что
онъ успѣлъ уже вполнѣ обозначиться въ-теченіи прошлаго года,
выполняя, какъ слѣдуетъ, свои обязанности передъ публикою; во-
ПАНТЕОНЪ РУССКАГО И ВСѢХЪ ЕВРОПЕЙСКИХЪ ТЕАТРОВЪ.
161
вторыхъ, потому что содержаніе его составляютъ большею частію
подвили домашней работы, т. е. передѣлки изъ французскихъ вод-
вилей, передѣлки, похожія на кушанья, которыя, при переноскѣ изъ
чужой кухни, ідѣ готовились, простыли, и разогрѣваю іся въ своей,
другими поварами. Новаго объ этихъ передѣлкахъ сказать ничего
нельзя—о нихъ давно уже все сказано. Конечно, въ „Репертуарѣ4
помѣщаются и оригинальныя произведенія: во много ли ихъ и чьи
опи?... Здѣсь опять новаго ничего не скажешь. Поставщики, иля —
и это будетъ вѣрнѣе — поставщикъ все тотъ же и отличается все
тѣми же красотами, которыми всегда отличаются великіе люди на
малыя дѣла, и которыя можно впередъ угадать. Итакъ, о водвиляхъ—
изрѣдка, когда-нибудь, а теперь—ни слова. „Репертуаръ11 издается:
слѣдовательно, есть охотники до чтенія этого рода произведеній,—
и мы пе будемъ имъ мѣшать: пусть себѣ тѣшутся. Да оно и хо-
рошо: что бы ни читать, все лучше, чѣмъ ничего не дѣлать, или
играть въ карты, чтб гораздо хуже, чѣмъ ничего не дѣлать. А объ
оригинальныхъ... Кстати: во второй книжкѣ „Репертуара4 напеча-
тана „Параша Сибирячка4 г. Полеваго, имѣвшая такой блестящій
успѣхъ на Александринскомъ Театрѣ. Очеиь-хорошая пьеска; но
какъ много перемѣнилась опа въ печати, лишенная помощи гг. Ка-
ратыгиныхъ, і-жи Асепковой и прекрасныхъ декорацій! Право, съ
трудомъ узнаете ее! Это обыкновенная участь многихъ театраль-
ныхъ пьесъ, даже имѣвшихъ на сценѣ большой успѣхъ: подвили
наши особенно подвержены этой горькой участи. Посмотрите, на-
примѣръ, какъ хороша въ представленіи сцена борьбы дочерней
любви, колеблющейся между желаніемъ спасти отца и страхомъ раз-
статься съ нимъ, — та самая сцена, гдѣ подъ чувствительные звуки
мелодраматической музыки г. Болле, г. Каратыгинъ влечетъ г-жу
Асенкову къ себѣ, а г. Сосницкій къ себѣ. Но, увы! вь печати пѣтъ
эффектной музыки г. Болле, а трогательное мелодраматическое дѣй-
ствіе обозначено въ прописи, и потому не производитъ никакого
эффекта. Далѣе, все, чтб ни слышите вы, со сцены, изъ устъ Кара-
тыгина, кажется вамъ такъ сильно, ново, блестяще, а перечитываете—
видите что-то очень похожее па обыкновенныя общія мѣста во всѣхъ
старинныхъ мелодрамахъ. Но. во всякомъ случаѣ, „Параша Сиби-
рячка" есть лучшая пьеса г. Полеваго, съ которою нейдетъ ни въ
какое сравненіе ни ею „Уголинл", ни „Ужасный Незнакомецъ".
Она переложена на сцены изъ такого анекдота, который и самъ-по-
себѣ громко говорптъ душѣ и сердцу.—и въ ней уже одна пре-
красная цѣль — тронуть публику зрѣлищемъ торжества дочерней
любви,—заслуживаетъ уваженіе и благодарность, и изкупляетъ не-
достатки
п. Елинскій. т. ѵ. 1]
162
полное совраіпе сочиненіи: вълинскаго.
Изъ прочихъ статей въ „Репертуарѣ" укажемъ па „Біографію
Рязапнева", прекрасно составленную г. Мундтомъ. Обо всемъ осталь-
номъ нельзя ничего сказать ни новаго, ни стараго. Обозрѣнія теа-
тровъ въ „Репертуарѣ" давно уже знамениты отсутствіемъ всякаго
мнѣнія, удивленіемъ всему и всѣмъ, и развѣ легкими замѣтками на-
счетъ самыхъ плохонькихъ, которыхъ, по русской пословицѣ, только
лѣнивый не бьетъ, да еще такимъ изложеніемъ, въ которомч. чтб
пи слово, то и общее мѣсто, какъ бы на-прокатъ взятое изъ забы-
тыхъ журнальныхъ рецензій о спектакляхъ. Театральные анекдоты
въ „Репертуарѣ" отличаются особенно тѣмъ, что, прочтя ихъ. вы
никакъ не угадаете, въ чемъ состоитъ ихъ острота. Есть во 2-й
книжкѣ „Репертуара" статья важная, но къ пей мы обратимся, по-
говоривъ сперва о „Пантеонѣ".
„Пантеонъ" напрасно почитается соперникомъ „Репертуара": со-
перники по назначенію своему, они очепъ разнятся между собою и
обширностію плановъ и исполненіемъ. „Пантеонъ" аристократъ пе-
редъ „Репертуаромъ": онъ и толще и объемистѣе его. опъ обѣщаетъ
не подвили, по и драмы Шекспира и Кальдерона, не однѣ игранныя
на сценѣ пьесы, но и неигранныя. Въ-самомъ-дѣлѣ, говорятъ: мы
скоро прочтемъ „Бурю", „Коріолана" и другія произведенія Шек-
спира. Одно уже это заставляетъ смотрѣть па „Пантеонъ", какъ
на пѣчт" дѣльное и достойное вниманія публики. Первая его книжка
обѣщаетъ въ будущемъ много хорошаго, — въ добрый часъ! Взгля-
немъ на нее.
Капитальная пьеса въ пей—„Велизарій", чувствительно-эффект-
ная мелодрама въ нѣмецкомъ вкусѣ, мѣстами порядочно-переве-
денная г. Ободовскимъ. Своимъ успѣхомъ на сценѣ она обязана пре-
восходному таланту г. Каратыгина; но въ чтеніи наводитъ апати-
ческую скуку. Вообще, г. Ободовскій принадлежитъ къ числу луч-
шихъ нашихъ драматическихъ переводчиковъ, по ему не достаетъ
умѣнья выбирать оригиналы для своихъ переводовъ. Равнымъ обра-
зомъ, онъ не мастеръ и передѣлывать ихъ, чтб необходимо съ про-
изведеніями въ родѣ „Іоанна Герцога Финляндскаго" и „Велизарія",
съ которыми, какъ съ произведеніями дюжинными, не слѣдовало бы
слишкомъ церемониться. — Несравненно выше всѣхъ возможныхъ
„Велизаріевъ" вторая драматическая пьеса въ „Пантеонѣ"—„Очерки
канцелярской жизни и Торжество Добродѣтели" драматическая фан-
тазія г. И. М. Не представляя собою цѣлаго, въ художественномъ
значеніи, опа обнаруживаетъ въ авторѣ большую наблюдательность
и замѣтный талантъ схватывать черты дѣйствительности. Не знаемъ,
чтб выйдетъ пзъ этого таланта, но готовы радушно привѣтствовать
его, если онъ развернется и не обманетъ ожиданій, возбуждаемыхъ
ПАНТЕОНЪ РУССКАГО И ВСЪХЪ ЕВРОПЕЙСКИХЪ ТЕАТРОВЪ.
163
этимъ опытомъ—„Грѣпппіча" разсказъ для драмы, ость отрывокъ
изъ романа, который, какъ слышно, скоро долженъ выйдти въ
свѣтъ.— „Музыка въ Швеніи'* и „Шведскій Театръ1", коротенькія
статейки г-на Штиглица, интересны въ фактическомъ отношеніи.
„Исторія баловъ и маскарадовъ*, статья редактора „Пантеона*,
г. Кони очень интересна по фактамъ о труппѣ нѣмецкихъ коме-
діантовъ, прибывшихъ въ Россію при парѣ Алексіи Михаиловичѣ, и
о началѣ баловъ и маскарадовъ въ Россіи. Статья эта. кромѣ того,
отличается и хорошимъ изложеніемъ, жа ль только, что авторъ иногда
увлекается излишнимъ желаніемъ блистать остротами. Богъ-япаетъ
почему называя Платона патетическимъ и мокрою курицею (стр. 123),
приписывая искусство женщинъ въ притворствѣ знанію языка стра
сте.й, которому онѣ будто бы научились изъ грамматики г-на Греча
(стр. 124), гдѣ и мужчины не узнаютъ даже простого русскаго языка,
котораго законы такъ запутанно и сбивчиво въ ней излагаются, а
ужъ не только языка страстей, котораго въ ней такъ же мало, какъ
ц въ романахъ г. Греча. Въ статьяхъ „Закулисная Тропика* и
„Панорама всѣхъ возможныхъ Театровъ* много любопытнаго, весе-
лаго и забавнаго, хотя много и балласта.
Чуть-было мы не проглядѣли въ „Пантеонѣ" очень интересной
статьи г. Булгарина „Театральныя Воспоминаніи моей Юности*, изъ
которой мы сперва узнаемъ нѣсколько подробностей о прежнихъ
артистахъ пѳтербуржскаго театра, а потомъ видимъ, что Дидло былъ
Байронъ балета (стр. 81); что „теперь пародъ какъ-то мельчаетъ:
пе видно ни гигантовъ временъ екатерининскихъ, ни женщинъ съ
формами и ростомъ Афродиты-каллипиіи ‘) (стр. 88): что въ то
время никто не стыдился, какъ нынѣ, приноситъ жертвъ Бахусу,
что въ Красномъ Кабачкѣ, въ Желтенькомъ, въ Екатерингофѣ, на
Крестовскимъ Острову, произходпли настоящія оргіи; что въ тракти-
рахъ шампанскаго спрашивали не бутылками, какъ нынѣ, а цѣлыми
корзинами; вмѣсто чая, молодцы пили пуншъ мертвою чашею; что
ото имѣло вредное вліяніе на нравы, но что опц понимали свое
дѣло и къ нимъ шли стихи Крылова:
По мнѣ гакь лучше пел,
Да дѣло разумѣП! (стр. 89 и 90).
Кромѣ-того, изъ статьи г. Булгарина узнаёмъ, что Воробьевъ
былъ большой острякъ, хотя изъ приложенныхъ остротъ никакой
остроты ие видно: вѣрно причина этому та, что есть остроты, ко-
торыя въ печати теряются и дѣлаются тупыми. Далѣе узнаемъ, что
Шекспиръ долженъ быть для нашего вѣка не образцомъ, а только
’) Слово калмпиіа ію-румкп никакъ не можетъ <інть переведено печатни”).
11*
16-1
ПОЛНОЕ СОВРЛНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
историческимъ памятникомъ (.стр. 91); что если бы явился новый
Коцебу, то опь, г. Булгаринъ, первый преклонилъ бы передъ нимъ чело
(стр. 92); что Гоголь „Ревизоромъ11 доказалъ, чго онъ имѣетъ коми-
ческій талантъ (и мы то же думаемъ!), и что еслибы Пушкинъ под-
чинилъ своего „Бориса Годунова" условіямъ сцены, то могъ бы стать
наряду съ Шиллеромъ (конечно!); что, наконецъ, г. Полевой (первый
въ драматическомъ тріумвиратѣ, состоящемъ изъ него, г. Полеваго,
Пушкина и Гоголя) обезоруживаетъ умную критику тѣмъ, что, изъ
любви къ литературѣ и жалости къ безплоцію драматической почвы,
оживляетъ русскую сцену оригинальными произведеніями (стр. 93—95).
„Театральныя воспоминанія моей юности" г. Булгарина, возбу-
дили „Мои Воспоминанія о русскомъ театрѣ и русской драматургіи"
г. Полеваго,—и онъ, по обыкновенію, изложилъ ихъ въ „Письмѣ къ
Н. В. Булгарину", напечатанномъ въ „Репертуарѣ". По-обыкновенію,
говоримъ мы, ибо, съ нѣкотораго времени, всѣ мнѣнія и возпоми-
ианія г. Полеваго излагаются не иначе, какъ въ письмахъ къ г. Бул-
гарину. Читатели „Отеч. Записокъ*' знаютъ ужеио) о письмѣ г. Поле-
ваго къ г. Булгарину, напечатанной!, въ IV X „Сына Отечества"
за прошлый (некончившіися еще для него) 1839 годъ. Въ атомъ
достопримѣчательномъ письмѣ, г. Полевой прямо называетъ г. Бул-
гарина единственнымъ русскимъ литераторомъ, съ которымъ ему,
г. Полевому, еще можно имѣть дѣло (стр. 118).
Утѣшительное явленіе! Тѣмъ болѣе утѣшительное, что нашу ли-
тературу, особенно журнальную, упрекаютъ въ духѣ парціальности
и вражды! Письма г. Полеваго къ г. Булгарину, отличающіяся ду-
хомъ миролюбія, непамятозлобія и пріязненности, суть важный фактъ
противъ несправедливости подобнаго обвиненія. Сколько было чер-
нильныхъ войнъ между этими двумя атлетами нашей литературы,—
но миръ, благодатный миръ возторжествовалъ! Невозможно не поди-
виться, отъ умиленной души и умиленнаго сердца, всякой умили-
тельной гармоніи душъ, которая, говоря философскимъ языкомъ,
пропзтекаетъ изъ родственности субстанцій. Да; что соединила при-
рода, того не рааторгпутъ ни враждебные люди, ни враждебныя
обстоятельства; симпатія, основанная на тождествѣ стремленія и
цѣлей,—такая симпатія не только выдерживаетъ всевозможныя отри-
цанія, но еще и болѣе укрѣпляется отъ нихъ. Люди такимъ-образомъ
настроенные могутъ ссориться, но ути ссоры служатъ только къ
большему укрѣпленію прекраснаго союза. За примѣрами ходить не-
далеко оставляя въ покоѣ Орестовъ и Пиладовъ и всю древность,
заглянемъ въ исторію нашихъ журнальныхъ переворотовъ, которая
всегда такъ интересна и назидательна, и которую изучать мы по-
ставили себѣ въ обязанность. Вспомнимъ недавнія эпохи ея, вспо-
ПАНТЕОНЪ РУССКАГО И ВСѢХЪ ЕВРОПЕЙСКИХЪ ТЕАТРОВЪ.
165
мнимъ, на-прпмѣръ. о томъ, сколько литературныхъ неудовольствій,
распрей, ссоръ, войнъ, примиреній и разрывовъ, разрывовъ и прими-
реній, было хоть-бы между г. Полевымъ и г. Булгаринымъ, и какъ
прекрасны теперешнія ихъ отношенія. Въ то время, для неопыт-
наго, поверхностнаго и особ.іиво для молодаго взгляда могло пока-
заться, что гг. Полевой и Булгаринъ враждебно противоположны;
но взоръ опытный въ каждой размолвкѣ могъ разсмотрѣть благо-
датныя и плодотворныя (.для обѣихъ сторонъ) сѣмена будущей
дружбы, — и всѣ эти несогласія для него были не что иное, какъ
усилія къ упроченію вѣчнаго союза, такъ точно, какъ болѣзни моло-
даго тѣла суть пе чти иное, какъ стремленіе и усилія къ его пол-
ному и здоровому сформированію. При самомъ началѣ „Московскаго
Телеграфа" можно было провидѣть будущій союзъ47); но скоро возго-
рѣлась кровопролитная брань. Не говоря о многихъ важныхъ на-
падкахъ и обвиненіяхъ, устремленныхъ г. Полевымъ на г. Булга-
рина, не говоря о многихъ сильныхъ пораженіяхъ, претерпѣнныхъ
г. Булгаринымъ отъ г. Полеваго—укажемъ только на одинъ фактъ:
кто пе помнитъ, что ученый, хотя и враждующій противъ учености
г. Булгаринъ издалъ Горація съ своими примѣчаніями, и кто не
помнитъ, что г. Нолевой, по этому случаю, печатію указалъ г. Бул-
гарину, что опъ присвоилъ себѣ чужую собственность—комментаріи
г. Ежовскаго, и доказалъ, что изданіе Горація г. Булгарина было
перепечатка книги г. Ежовскаго? Боже мой! что за кровопролитная
брань началась! Сколько остроумія, ума, силы, а, главное — правды,
было потрачено съ обѣихъ сторонъ! Но г. Полевой готовился изда-
вать свою „Исторію Русскаго Народа", а г. Булгаринъ — своего
„Ивана Выжигииа": единовременное появленіе этихъ двухъ вели-
кихъ твореній, изъ которыхъ одно начало собою живую эру исторіи,
а другое — романа въ русской литературѣ, само-собою показало ра-
зумную необходимость согласія. Помирились, и, въ чистой радости
примиренія, осыпали другъ друга всевозможными похвалами и пре-
возносили другъ друга до седьмаго неба. Г. Полевой уже бросилъ
исторію, не кончивъ ея, потому-что его пѣлъ была — не написать
исторію, а только показать, какъ должно писать исторію, и доказать,
что великій и безсмертный трудъ Карамзина—неудовлетворителенъ;
но изданія съ обѣихъ сторонъ пе прекращались—похвалы и компли-
менты также, слѣдственно, мпръ процвѣталъ. Но вдругъ на гори-
зонтѣ нашей литературы явилось новое великое свѣтило, достойное
быть солнцемъ прекрасной планетной системы, которую образовывала
собою литературная связь г. Полеваго съ г. Булгаринымъ: я говорю
объ авторѣ „Фантастическихъ Путешествій"м). Г. Булгаринъ не за-
медлилъ обнаружить симпатію къ новому солнцу и войдти въ его
166 ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЬЛИНСКАГО.
сферу. Что же касается до г. Полеваго — если не могло быть недо-
статка симпатіи къ солнцу съ его стороны, за то „высшій взглядъ"
па себя рѣшительно возпрепятствовалъ ему войдти въ его систему,
вь качествѣ планеты. Слѣдствіемъ такого дисгармоническаго поло-
женія дѣлъ была война. Г. Полевой, послѣ долговременнаго мира,
вдругъ объявилъ во всеуслышаніе, что г. Булгаринъ весь пылился
въ „ничто"... Это было самымъ злымъ каламбуромъ, потому-что здѣсь
г. Полевой ловко возпользовался замысловатымъ п совершепно-выра-
жающимъ свою идею названіемъ юмористической статейки г. Булга-
рина—„Ничто". Г. Булгаринъ, разумѣется, не устрашился — и мно-
жества остротъ, намёковъ, частію непонятныхъ, а частію незамѣчен-
ныхч. публикою, нзпещрило листки „Пчелы". Вдругъ г. Полевой
дѣлается главнымъ сотрудникомъ „Сына Отечества", рѣшившагося
па нопытку къ возрожденію и оживленію; тогда снова начинается
самое крѣпкое согласіе, которое, къ изумленію всего читающаго міра,
было прервано браннымъ возгласомъ г. Булгарина противъ г. Поле-
ваго, приплетеннымъ къ оберткѣ „Библіотеки для Чтенія", возгла-
сомъ, въ которпмъ г. Булгаринъ доказывалъ, что г. Полевой, играя
съ пимъ на бильярдѣ, „сдѣлалъ на себя двадцать очковъ—т. е. поло-
жилъ на себя желтый шаръ въ среднюю лузу..." і0). Но это было сла-
бымъ и уже послѣднимъ затмѣніемъ согласія, такъ гармонически
настроеннаго. Г. Полевой не возражалъ и, какъ это бывало прежде,
за несправедливость г. Булгарина не заплатилъ несправедливостью,
лишивъ его всѣхъ достоинствъ, имъ же самимъ ему приданныхъ, но
скромно признался, что г Булгаринъ побѣдилъ его. Вскорѣ послѣ
того, г. Булгаринъ такъ вѣрно и истинно оцѣнилъ всего г. Поле-
ваго, а г. Полевой такъ скромно и такъ безобидно для себя и для
г. Булгарина возразилъ ему, что согласіе, кажется, уже утверждено
на вѣчныхъ и незыблемыхъ основаніяхъ... Теперь, не ясно ли, что
неразрывна та дружба, которой основа прочна и истинна? А это и
слѣдовало доказать. •
Изъ втораго письма г. Полеваго къ г. Булгарину, напечатаннаго
въ „Репертуарѣ", можно ясно видѣть, какъ крѣпко то согласіе, о
которомъ мы говоримъ: г. Полевой называетъ г. Булгарина просто
по имени и отчеству, иногда любезнѣйшимъ Ѳ. В., а иногда серди-
тымъ и строгимъ О. В. (стр. 11),—названія и эпитеты, на которыя
право даетъ одна дружба во). Кромѣ этого, изъ письма г. Полеваго къ
г. Булгарину мы узнаёмъ нѣсколько дѣйствительно-интересныхъ
подробностей о московскомъ театрѣ съ двѣнадцатаго до двадцатыхъ
годовъ настоящаго столѣтія; по болѣе всего узнаёмъ мы интерес-
ныхъ подробностей о дѣтствѣ и юности самого автора. Потомъ слы-
шимъ тутъ же, что г. Нолевой приближается къ старости, но что
ПАНТЕОНЪ РУССКАГО И ВСѢХЪ ЕВРОПЕЙІКИХЪ ТЕАТРОВЪ. 167
ему еще не хочется назвать себя вполнѣ старикомъ (стр. 1); что
онъ писалъ свои замѣтки для лѣтописи минувшаго (іЬіН); что у него
нѣтъ такого таланта разсказывать, какъ у г. Булгарина (іЬій); что
громъ рукоплесканіи, слезы или смѣхъ зрителей суть нѣчто такое,
къ чему никогда не сдѣлаешься равно сушнымъ, но что секстъ и
шиканы? страшнѣе всякой критики, и что чѣмъ выше наслажденіе,
тѣмъ тлжеле за него разплата, ибо уже такъ ведется на бѣломъ
свѣтѣ (стр. 1—2); что драма есть у всѣхъ народовъ—у Чухинъ и
Малайцевъ (ІЬІЙ); что „Ревизоръ*1 Гоголя —фарсъ, а Совсѣмъ не то,
что драмы его, г. Полеваго (съ послѣднимъ нельзя не согласиться;
(стр. 11); что для пашеіі литературы нуженъ высшій взглядъ (іЬій).
Замѣчательнѣе всего въ этомъ письмѣ защита Коцебу, котораго, го-
воритъ г. Полевой, „теперь сбили въ грязь и сбросили съ высокаго
пьедестала, на которомъ онъ стоялъ; надъ нимъ смѣются, и кто еще
смѣется?..1* (стр. 4). Замѣтьте, что кто напечатано курсивомъ. Кто
же этотъ таинственный кмоУ Не знаемъ, право, но очень хорошо
помнимъ, что первый началъ нападать пи Коцебу г. Полевой въ
своемъ „Телеграфѣ", въ которомъ ”нъ преслѣдовалъ всякій дра-
матическій опытъ — отъ пьесъ кн. Шаховскаго до пьесъ г. Ку-
кольника.
Основная мысль письма г. Полеваго къ г. Булгарину есть та,
что Гоголь въ повѣстяхъ своихъ жартуетъ, а въ комедіи фарсёр-
ствуетъ: но что онъ. г. Полевой, самою природою созданъ быть дра-
матическимъ писателемъ. Вѣримъ! П почему не вѣрить, когда самъ
авторъ увѣряетъ? Впрочемъ, опъ же увѣрялъ, что рожденъ быть и
историкомъ...
„Пантеонъ" отличается пестрою и затѣйливою, но и красивою
оберткою. Изданіе вообще прекрасно; къ нему приложены ноты —
„Свѣтлана", баллада Жуковскаго, положенная на музыку г. Арноль-
домъ, и картинка—„Странствующіе Музыканты", очень хорошо сдѣ-
ланная. Ко 2-й книжкѣ „Репертуара*1 приложена картинка, изобра-
жающая какую-то сцену изъ „Дѣдушки русскаго Флота". Па 13-й стр.
издатель говоритъ своимъ читателямъ: „Вглядитесь въ эту кар-
тинку"— мы вглядывались, — и, кромѣ какихъ-то странныхъ лицъ,
ничего не разглядѣли.
449. Подаривъ на новый годъ Двѣ сказки Гофмана, для большихъ и
«аленькихъ дѣтей. С.-Петербургъ. 1840.—
Дѣтскія сказки дѣдушки Иріпея. Двѣ части. С.-ІІегербупгъ. 1840 ')•
' Ч Чтобы ве показалось для многихъ страннымъ, что, вмѣстѣ съ извѣстною,
публикѣ книгою, мы разбираемъ книгу, которая еще не вышла въ свѣтъ—спѣшимъ
16н
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
О возпіпинш дѣтей вообще. — Какъ должны писаться дѣтскія книги, по ихъ
отношенію къ возпнтапію.—О двухъ дѣтскихъ сказкахъ Гофмана.—О дѣтскихъ
книгахъ на русскомъ языкѣ і „Дѣтскихъ сказкахъ дѣдушки Иринея" “*)•
Самые, по-видимому, простые и обыкновенные предметы часто
бываютъ, въ своей сущности, самыми важными и великими. Всѣ го-
ворятъ, па-примѣръ, о важномъ вліяніи возиитанія на судьбу чело-
вѣка, на его отношенія къ государству, къ семейству, къ ближнимъ
и к'і, еамому-себѣ; но многіе ли понимаютъ то, чтб говорятъ? Слово
еще не есть дѣло; всякая истина, какъ бы ни была опа несомнѣнна,
по если пе осуществляется въ дѣлахъ и поступкахъ произносящихъ
ее—она есть только слово, пустой звукъ,—та же ложь Посмотрите
внимательнѣе па отношеніе родителей къ дѣтямъ, дѣтой къ роди-
телямъ, словомъ, посмотрите внимательнѣе па возпнтапіе—и у васъ
сердце обольется кровью. Ребенокъ ѣстъ что пи попало и сколько
хочетъ: что нужды! говорятъ нѣжные родители: вѣдь опъ еще дитя!
Ребенокъ мучитъ собаку, или колотитъ двороваго мальчишку: что
нужды! вОзклицаютъ заботливые родители: вѣдь онъ еще дитя! Дѣти
ссорятся, кричатъ между собою, и если ихъ крикъ, брань и слезы
не мѣшаютъ папенькѣ и маменькѣ соснуть послѣ обѣда, или пого-
ворить съ гостями,—что нужды—вѣдь опи дѣти, пусть себѣ ссорятся
и кричатъ: выростутъ велики, пе будутъ ссориться и кричать! Пере-
бранившись, а иногда и передравшись другъ съ другомъ, дѣти при-
бѣгаютъ къ отцу и матери съ жалобою другъ на друга — и! поми-
луйте! стоитъ ли разбирать дѣтскія ссоры! Если вы строги, дайте
всѣмъ по щелчку, или пересѣките всѣхъ розгами, чтобъ никому не
было завидно; если вы добры къ дѣтямъ, иди возпитываете ихъ на
благородную ноіу,—дайте имъ игрушекъ или сладостей, да, переда-
ловавъ ихъ, вышлите отъ себя, чтобы они опять пошли браниться и
драться. Ребенокъ не учится, не хочетъ и слышать, чтобъ взять въ
руки книгу: что за нужда, вѣдь >>иъ еще дитя—подростетъ, будетъ
поумнѣе, такъ станетъ и учиться! Ребенокъ хватается за всякую книгу,
какая ему ни попадется, хотя бы то была анатомія съ картинками,
или А ретинъ съ гравюрами: что за нужда—вѣдь опъ еще дитя!
благо, что охота къ книгамъ есть—пусть лучше навыкаетъ читать,
чѣмъ рѣзвиться! Учитель говоритъ отцу, что грамматика, которую
онъ купилъ для сына, пе годится, что она или ужь устарѣла, или
безтолкова, безсмысленна, что ея не понимаетъ самъ авторъ, незнаю-
щій ни духа, ни характера языка: это еще что за новости! возкли-
предувѣдомить нашихъ читателей, что въ двухъ частяхъ „Дѣтскихъ сказокъ дѣ-
душки Иринея", г.оторыл уже приготовлены къ печати и скоро будутъ изданы, нѣтъ
пи одной, которая бы пе были уже напечатана: почему, при разборѣ ихъ, мы и
указываемъ, гдѣ каждая была помѣшена.
ДВТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
169
цаетъ опытный и благоразумный родитель: вѣдь онъ дитя—для него
всякая книга годится, а за эту я заплатилъ деньгами, стало-быть,
хороша!.. А между-тѣмъ, заговорите, съ „дражайшими родителями4
о дѣтяхъ и возпитанш: сколько общихъ фразъ, сколько ходячихъ
истинъ наговорятъ или нарезонёрсмлвуютъ они вамъ! „Ахъ, дѣти! да
какъ тяжко имѣть дѣтей! сколько заботъ! надо выроетить Да и воз-
пигать! Мы ничего не шадимъ для возпитзнія свонхъ дѣтей! Изъ
послѣднихъ силъ бьемся! Я отдалъ своихъ въ училище, покупаю
книги—тьма разходовъ! мы для своихъ пріискали мадамъ (или
мамзель— провинціальныя названія гунернантыі), чтобы они и по-
французски знали и на фортопьянахъ пгралп!" Въ добрый часъ,
дражайшіе родители!..
Но это еще только одна сторона вознитапія. или того, что такъ
ложно называютъ вовпитаніемъ/ Это еше только возпитапіе, какъ
обыкновенно говорится, па волю Божію, а въ-самомъ-то-дѣлѣ. на волю
случая,—возпитапіе природное, возпитапіе пе въ переносномъ, а въ
этимологическомъ значеніи этого слова, т. е. возкормлиеаніе,—возни-у
таніе простопародное, мѣщанское.' Есть еще возпитапіе попечитель-
ное, деликатное, строгое, благородное. Въ немъ на все обращено
вниманіе, ни одна сторона не забыта. При этомъ возпитаніи дитя
ѣстъ и во-время и въ-мѣру, передъ обѣдомъ непремѣнно ходитъ
гулять съ гувернеромъ и.ги гуверпантой, умѣренно рѣзвится, зани-
мается гимнастическими упражненіями на красивыхъ вѣшалкахъ,
столбахъ, перекладинахъ, по часамъ учится, въ опредѣленную пору
встаетъ и ложится. Физическое возпитапіе въ гармоніи съ нравствен-
нымъ: развитію здоровья и крѣпости тѣла соотвѣтствуетъ развитіе
умственныхъ способностей и пріобрѣтеніе познаній. А форма—о, это
самое изящество! При опрятности царствуетъ простота и неизъискан-
ность, соединенныя съ благородствомъ, достоинствомъ, хорошимъ вку-
сомъ и хорошимъ юномъ. И это отражается во всемъ: и въ одеждѣ,
и въ манерахъ. Одно то чего стоитъ, что дптя умѣетъ уже скры-
вать свои чувства, не хвататься жадно за то, чего жадно желаетъ,
не обнаруживать удивленія и радости къ тому, что возбуждаетъ въ
немъ удивленіе и радость, словомъ — прилично и тону жертвовать
всѣми своими чувствами, даже самыми святыми, самыми человѣче-
скими!... Короче: даже китайскіе мандарины, эти высокіе идеалы и
образцы природы излаженной и умершей отъ искусственности, даже
китайскіе мандарины пичто предъ этими милыми, благовозпнтав
лыми дѣтьми... И если жизпь человѣческая есть театральная спена
или салонъ, и если казаться^ есть цѣль человѣческой жизни, то въ
этомъ образѣ возниіанія мы нашли норму возпитанія. Въ-самомъ-
дѣлѣ, что можетъ быть прекраснѣе и очаровательнѣе, на-примѣръ,
170
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИНСКДГО.
свѣтской дѣвушки? — Она скорѣе согласится тысячу разъ умереть,
нежели одинъ разъ въ жизни, въ глазахъ свѣта, показаться смѣш-
ною, т. е. прійдти въ возторгъ отъ созданія искусства, отъ созер-
цанія явленій природы, или отъ разсказа о высокомъ подвигѣ, и
всего, отъ чего плачутъ и чѣмъ возхпщаются люди дурнаго тона.
Она столько же развязна и свободна, сколько и граціозна; ничему
не удивляясь, она ничего не напугается и пи отъ-чего не пріѣдетъ
въ смущеніе. Въ пей всегда такое спокойствіе, такая ровнота духа,
все такъ соразмѣрно и приличію... А сколько въ ней талантовъ, ко-
торыхъ она не выставляетъ на видъ, какъ какая-нибудь провинціалка,
но за которые, опа часто слышитъ себѣ „сѣаппапі!Ко всему этому,
какая у пей чистая душа, какое нравственное сердце: опа уже не-
вѣста,—а кромѣ Буль» и Веркена еще ничего не читала, и произне-
сите при ней имя Шекспира, она съ милою наивностію спроситъ
васъ: юаіз фі’еві се цие с’езі?—а когда вы начнетъ говорить о Шек-
спирѣ, он* съ такою милою разсѣянностію, съ такимъ достоинствомъ
и такъ неожиданно для васъ повернетъ разговоръ на погоду или па
послѣдній балъ. Виктора Гюго и Поль-де-Кока она будетъ читать
уже послѣ замужества, а пока довольно съ нея Бульи и Веркена,
Оно и хорошо: Шиллеръ, Гёте, Байронъ, Гофманъ, Шекспиръ, Валь-
теръ Скоттъ, Пушкинъ -опасны для юнаго дѣвственнаго сердца: чего
добраго! они взволнуютъ его какими-то странными желаніями, неяс-
ными мечтаніями, произведутъ въ дѣвушкѣ зветазъ, экзальтацію, да-
дутъ сй какую-то внутреннюю поэтическую жизнь,—и вотъ долго ли
до грѣха!—дѣвушка встрѣчаетъ па землѣ какую-то родпую душу,
безъ копѣйки за душою—
И жизнь могучая данть
II иышвый цвѣтъ, и гладкій плодъ-
какъ сказалъ Пушкинъ .. Мечтать и любить — предаться человѣче-
ской страсти—да что же скажетъ свѣтъ?.. Нѣтъ, не такова благо-
возпитанная дѣвушка высшаго тона: она можетъ выдвинуться изъ
толпы, но красотою, если Богъ наградилъ ею, нарядомъ, если ея
рара богаче другихъ, но не душеві, пе сердцемъ и ни другими мѣ-
щанскими странностями. Она выйдетъ замужъ;—даже если и .другіе
не похлопочутъ объ этомъ, сама все устроитъ, но это замужество
будетъ блестящее, способное возбуждать зависть, а не толки. Вотъ
что дѣлаетъ истинное возпитаніе изъ дѣвушекъ! А юноши?—О, объ
пихъ я боюсь и говорить: всѣ они и умные и глупые, и ученые и
невѣжды—всѣ они съ такимъ философскимъ равнодушіемъ смотрятъ
па жизнь, въ которой для нихъ пѣтъ ничего пи таинственнаго, пи
удивительнаго, ни непостижнаго; всѣ они съ такою „львиною" на-
ДЪТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРПКЕЯ.
171
глостію наводятъ на васъ свой лорнетъ... прекрасные молодые люди!...
А какъ свободно, съ какою небрежностію говорятъ они по-фран-
цузски—словно на родномъ языкѣ, и какъ мило но умѣютъ связать
двухъ русскихъ фразъ, написать русской строки безъ орѳографиче-
скихъ ошибокъ—педантизма въ нихъ нѣтъ пн тѣни!..
Мы представили двѣ крайности одной и той же стороны; но есть
еще середина, которая, какъ всѣ почти середины, часто бываетъ
хуже крайностей. Мы говоримъ о возпитаіпи того класса общества^
которое на низшіе смотритъ съ благороднымъ презрѣніемъ и чув-
ствомъ собственнаго достоинства, а ни высшіе- съ благоговѣніемъ.
Опо изо всѣхъ силъ хлопочетъ быть ихъ вѣрною копіею; но, на зло
себѣ, остается какимъ-то среднимъ пропорціональнымъ членомъ, съ
собственною характеристикою, которая состоитъ въ отсутствіи всякаго
характера, всякой оригинальности и которую всего вѣрнѣе можно
выразить мѣщанствомъ во дворянствѣ. Нѳпржнуждейнооть и милая
наглость переходитъ у него въ жеманство и кривлянье. Хорошій
тонъ въ обезьянничество. Смѣшно и жалко смотрѣть,
Какъ негодяй оффиціантъ
Ломаетъ барина въ передней!
Но это въ-сторону: дѣло въ томъ, что въ этомъ кругу общества
возпитаніе состоитъ въ томъ, чтобы убить въ дѣтяхъ всякую жизнь
и живость, сдѣлать изъ нихъ попугаевъ и милыхъ куколъ, о кото-
рыхъ бы всѣ говорили: ахъ, какъ хорошо они возпитываютсяі...
Возпитаніе! Оно вездѣ, куда ни посмотрите, и его нѣтъ нигдѣ,
куда ни посмотрите *). Конечно, вы его можете увидѣть даже во
всѣхъ слояхъ общества, отъ самаго высшаго до самаго низшаго, но
какъ рѣдкость, какъ изключеніе изъ общаго правила. Отъ-чего же это?
Да отъ-того, что на свѣтѣ бездна родителей, множество рараз еі
ташапз, но мало отцовъ и матерей. „Вотъ прекрасно!11—возклицаете
вы: „какая же разница между родителями, и отцомъ и матерью?"—
Какъ какая?—взгляните лѣтомъ на мухъ: какая бездна родителей,
но гдѣ же отцы и матери? Грибоѣдовъ давно уже сказалъ—
Чтобъ имѣть дѣтей,
Кому ума недоставало!
Право рожденія — священное право на священное имя отца и
матери — противъ этого никто и не споритъ: но не этимъ еще все
оканчивается: тутъ человѣкъ еще не выше животнаго; есть высшее
право—родительской любви. „Да какой же отецъ шли какая мать пе
*) Здѣсь разумѣется іо.іько возпитаніе частное или домашнее.
172
П0.І808 СОВГЛПІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
любить своихъ дѣтей?" —говорите вы. Такъ, но позвольте васъ спро-
сить, что вы называете любовью? какъ вы понимаете любовь?—Вѣдь
и овца любитъ своего ягненка: она кормитъ его своимъ молокомъ
и облизываетъ языкомъ; но какъ скоро онъ мѣняетъ ея молоко на
злакъ полей—ихъ родственныя отношенія оканчиваются. Вѣдь и
г-жа Простакова любила своего Митрофанушку: опа нещадно била
но щекамъ старую Еремѣевну и за то, что дитя много кушало, и за
то, что дитя мало кушало; опа любила его такъ, что если бы опъ
вздумалъ ее бить по щекамъ, опа стала бы горько плакать, что ми-
лое, ненаглядное дѣтище больно обколотитъ объ нее свои рученки.
Итакъ, развѣ чувство овны, которая кормитъ своимъ молокомъ яг-
ненка, чувство г-жи Простаковой, которая, бывши и овцою и коро-
вою. готова еще сдѣлаться и лошадкою, чтобы возить въ колясочкѣ
свие двадцатилѣтнее дитя,—развѣ все это не любовь?—Да, любовь,
нч какая? Любовь чувственная, животная, которая въ овцѣ, какъ въ
животномъ, отличающемся и животною фигурою, имѣетъ свою истин-
ную, разумную, прекрасную и вовхищающую сторону, но которая въ
г-жѣ Простаковой, какъ въ животномъ, отличающемся человѣческою
фигурою, вмѣсто овечьей.—безсмысленна, безобразна и отвратительна.
Далѣе: вѣдь и Павелъ Аѳанасьевичъ Фамусовъ любилъ свою дочь,
Софью Павловну посмотрите, какъ онъ хлопочетъ, чтобы повыгоднѣе
сбыть ее съ рукъ подороже продать... Продать?— какое ужасное
слово!.. Отецъ продаетъ свою дочь, торгуетъ ею, конечно не по-мелочи,
но одинъ разъ навсегда, и не больше, какъ для одного человѣка,
который будетъ называться ея мужемъ!.. Но вѣдь это онъ дѣлаетъ
не для себя, а для ея же счастія?—скажетъ многіе. Прекрасно! Но
послѣ этого и разбойникъ, который для приданаго дочери зарѣжетъ
предъ ея свадьбою нѣсколькихъ человѣкъ, будетъ правъ, потому-что
сдѣлаетъ это изъ любвп къ дочери? Послѣ этого, и иная матушка,
которая, пе желая видѣть въ нищетѣ свою нѣжно-любимую дочь,
научитъ, или принудитъ ее сдѣлать выгодный промыселъ изъ своей
красоты,—тоже будетъ права, потому-что поступитъ такъ изъ любви
къ дочери?... И развѣ этого не бываетъ въ-самомъ-дѣлѣ? Развѣ ста-
рый подъячій, закоренѣвшій въ лихоимствѣ и казно-крадствѣ, пе по-
ставлялъ первымъ и священнымъ долгомъ своего родительскаго зва-
нія, передать свое подлое ремесло нѣжно-любимому сынку?—Мы
опять соглашаемся, что източиикъ всего итого любовь, но какая—
вотъ вопросъ! Откуда она произтекаетъ, куда она стремится, къ кому
обращается? За-чѣмъ звѣрь рветъ и губитъ подобныхъ себѣ, а въ
голодѣ пожираетъ собственныхъ дѣтей?—За-тѣмъ, что онъ любитъ
себя, а любовь къ себѣ есть условіе всякой индивидуальности, кото-
рая. въ свою очередь, есть условіе всякаго бытія, основа и законъ
дътскія склзки дѣдушки ирпнел.
'173
жизни, За-чѣмъ собака грызется съ другою изъ-за брошенной кости?—
Опять за-тѣмъ, что любитъ себя. И насъ не оскорбляетъ это въ жи-
вотныхъ; по-крайией-мѣрѣ, мы не винимъ ихъ за это, и не счи-
таемъ злодѣями и преступниками, потому-что они живутъ и дѣй-
ствуютъ подъ невольнымъ, рабскимъ вліяніемъ животнаго инстинкта
и, кромѣ сохраненія и возрожденія своей индивидуальности, не
имѣютъ никакихъ обязанностей. И человѣкъ, подобно животному,
замкнутъ въ своей индивидуальности, и безсознательно слѣдуетъ
данному ему природою инстинкту самосохраненія и стремленію къ
улучшенію своего положенія; по не-уже-ли этимъ все и должно въ
немъ оканчиваться?—Нѣтъ, ризница человѣка съ животными именно
въ томъ и состоитъ, что онъ только начинается тамъ, гдѣ живот-
ныя уже оканчиваются. Кромѣ обязанностей къ себѣ, онъ имѣетъ
еще обязанности къ ближнимъ; кромѣ инстинкта, который есть у
животныхъ, онъ имѣетъ еще чувство, разсудокъ и разумъ, которыхъ
нѣтъ у животныхъ; будучи существомъ и растительнымъ и живот-
нымъ, будучи плотскимъ организмомъ, онъ есть еще и духъ—искра
и обликъ Духа Божія. Слѣдовательно, и его любовь должна быть
высшею ступенью той любви, которую мы видимъ во всей природѣ,—
отъ сродства стихій.—отъ ихъ безмолвнаго организированія въ мине-
ралъ, заключенный въ нѣдрахъ земли, отъ прозябанія дольней лозы,
возникающей изъ зерна,—до животнаго, которое добровольно лишается
жизни, съ яростію защищая своихъ дѣтей. Человѣкъ есть міръ въ
маломъ видѣ; въ его организмѣ всѣ стихіи природы, первосущныя
ея силы, вся мипераіьпая природа—металлы и земли; въ жизни его
организма всѣ процессы природы—и минеральное срощеніе извнѣ, и
прозябаемая растительность и животное, развитіе изнутри. Онъ яв-
ляется па свѣтъ животнымъ, которое кричитъ, спитъ, ѣстъ и инстинк-
тивно хватается за грудь, и инстинктивно сердится, когда его отъ
нея отнимаютъ. Но уже съ того мгновенія, какъ языкъ его, отъ
безразличныхъ междометій, начинаетъ постепенно переходить къ
членораздѣльнымъ звукамъ и лепетать первыя слова,—въ немъ уже
оканчивается животное и начинается человѣкъ, вся жизнь котораго,
до поры полнаго мужества, есть не что ипое, какъ безпрерывное
формированіе, дѣланіе, становленіе (сіаз 'ѴѴепіеп) полнымъ человѣ-
комъ, для полнаго наслажденія и обладанія силами своего духа, какъ
средствами къ разумному счастію. Еше младенецъ, припавъ къ из-
точпику любови—къ груди своей матери, опъ останавливаетъ на ней
пе безсмысленный взглядъ молодаго животнаго, но горящій свѣтомъ
разума, хотя и безсознательнаго; онъ улыбается своей матери,—и въ
его улыбкѣ свѣтится лучъ божественной мысли. Во всѣхъ проявле-
ніяхъ его любви просвѣчиваетъ не простое, инстинктивное, но уже
174
полно» собраніе сочиненій бѣ.іинскаго.
печуждое смысла и разумности чувство: еще ноги его слабы, онъ пе
можетъ сдѣлать ими шага для вступленія въ жизнь, но уже любовь
его выше любви животной. Такъ по-уже-ли, послѣ этого, любовь ро-
дителей, — существъ вполкѣ-развившихся, должна оставаться при
своей естественности и животности, неспособныхъ отдѣлиться отъ
самихъ-себя и перейдти за околдованную черту замкнутой въ себѣ
индивидуальности? Нѣтъ, всякая человѣческая любовь должна быть
чувствомъ, просвѣтленнымъ разумною мыслію, чувствомъ одухотво-
реннымъ. Но что же такое любовь? — Это жизнь, это духъ, свѣтъ
луча: безъ нея, все-—смерть, при самой жизни, все — матерія, при
самомъ органическомъ развитіи, все—мракъ, при самомъ зрѣніи. Лю-
бовь есть высшая и единая дѣйствительность, внѣ которой все—
призраки, обманывающіе зрѣніе, формы безъ содержанія, пустота въ
кажущихся границахъ. Какъ огонь есть вмѣстѣ и свѣтъ и теплота,—
такъ и любовь есть осуществившійся, явленный разумъ, осуществив-
шаяся, явленная истина. Ею все держится и весь міръ—ев явленіе.
Въ природѣ она разлита какъ электричество: въ духѣ является раз-
умною мыслію, въ самой-себѣ носящею силу своего проявленія въ
благомъ дѣйствіи. И питому, человѣкъ полный ею сильнѣе Самсона:
съ мучениками первыхъ временъ христіанской церкви безтрепетно
шелъ къ дикимъ звѣрямъ и объятый пожирающимъ пламенемъ,
пѣлъ гимны Богу живому и безсмертному; онъ изъ рыбаря стано-
вился ловцомъ человѣковъ. Любовь столь сильна, что творитъ непо-
стижимое, торжествуетъ надъ вѣчно-неизмѣнными условіями простран-
ства и времени, надъ безсиліемъ плоти, младенцу даетъ львиную
силу. Самъ Богъ есть любовь и източпикъ любви, изъ котораго все
находитъ и въ который все возвращается. „Возлюбленные! станемъ
любить другъ друга; ибо любовь отъ Бога, и всякій, кто любитъ,
рожденъ отъ Бога, и знаетъ Бога. Кто не. любитъ, тотъ пе позналъ
Бога; потому-что Ногъ есть любовь-—Богъ есть любовь, й пребываю-
щій въ любви, пребываетъ въ Богѣ, и Богъ въ немъ" говоритъ св.
апостолъ Іоаннъ (перев. пос. гл. IV, ст. 7, 8 и 16). И потому, всякая
власть и всякая сила только въ любви,. И потому слово, проникнутое
любовію, горитъ огнемъ неотразимаго убѣжденія, и согрѣваетъ те-
плотою умиленія сердце услышавшее его, и даетъ ему миръ и сча-
стіе; но слово, лишенное любви, и святыя истины дѣлаетъ холод-
нымъ и мертвымъ нравоученіемъ и потому безсильно надъ умомъ и
сердцемъ03).
Истина выше человѣка, какъ личности: чтобъ быть достойнымъ
имени человѣка, онъ долженъ сдѣлаться сосудомъ истины. По
истина не дается человѣку вдругъ, какъ его законное обладаніе: онъ
долженъ достигать ея трудомъ, борьбою, лишеніями и страданіемъ,—
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ
175
и вся жизнь его должна быть стремленіемъ къ истинѣ, Личность
человѣческая есть частность и ограниченность: только истина можетъ
сдѣлать ее общимъ и безконечнымъ. По-этому первое и основное
условіе достиженія истицы есть для человѣка отлученіе отъ самого-
себя въ пользу истины. Отсюда происходятъ добровольныя лишенія,
борьба съ желаніями и страстями, неумолимая строгость къ своему
самолюбію, готовность къ самообвиненію предъ истиною, самоотвер-
женіе и самопожертвованіе: кто не зналъ и не изпыталъ въ своей
жизни ничего этого,—тотъ не жилъ въ истинѣ, не жилъ вь любви.
Теперь взглянемъ съ этой точки на любовь родительскую.
Отецъ -и мать любятъ свое дитя потому-что оно ихъ рожденіе.
Родство крови есть первая и, въ то же время, священная основа
любви, ея находный пунктъ, отъ котораго движется ея развитіе. Воз-
ставать противъ этого могутъ только или отвлеченные умы, ] авсу-
дочпые люди, неспособные проникнуть ни въ какую живую, явлен-
ную истину, или сердца холодныя, сухія, мертвыя; если не пороч-
ныя и не развратныя. По, повторяемъ, естественная любовь, основы-
вающаяся на одномъ родствѣ крови, еще далеко пе составляетъ того,
чѣмъ должна быть человѣческая любовь. Изъ родства крови и плоти
должно развиться родство духа, которое одно прочно, крѣпко, одпо
истинно и дѣйствительно, одпо достойно высокой и благородной чело-
вѣческой природы. Посмотрите: сколько па свѣтѣ дурныхъ дѣтей,
которыя теряютъ къ родителямъ всякую любовь, по оказываютъ къ
нпмъ только внѣшнее, формальное уваженіе, калъ скоро избавляются,
.лѣтами и обезпеченіемъ своего состоянія, отъ ихъ власти и вліянія,
и къ-тому же не ждутъ себѣ никакого наслѣдства послѣ ихъ смерти.
Сколько бываетъ въ свѣтѣ ужасныхъ примѣровъ дѣтей, неокизываю-
щихъ родителямъ даже и внѣшняго уваженія, требуемаго обществен-
ными приличіями,—даже дѣтей, оскорбляющихъ своихъ родителей,
если тѣ не рѣшаются прибѣгнуть къ гражданскому закону.-. Страш-
ное, возмущающее душу зрѣлище! Бѣдные родители, несчастныя дѣти!
Да. несчастныя,—и, жалѣя о первыхъ, пе спѣшите проклинать послѣд-
нихъ, но подумайте о томъ — природа ли создаетъ изверговъ, или
возпитапіе и жизнь дѣлаютъ ихъ такими? Мы не отвергаемъ, чтобы
природа не производила людей, наклонныхъ къ пороку, по мы вмѣ-
стѣ съ тѣмъ, крѣпко убѣждены, что такія явленія возможны какъ
извлеченія изъ общаго правила, и что пѣтъ столь дурнаго человѣка,
котораго бы хорошее возпитапіе пе сдѣлало лучшимъ. Горе дурнымъ
дѣтямъ! почему бы они ни сдѣлались такими—отъ дурнаго .іи воз-
цитанія, по винѣ родителей, пли отъ случайныхъ обстоятельствъ,—
но онѣ несчастны, потому-что не знаютъ счастія сыновней любви и
не могутъ имѣть надежду вкусить счастіе любви родительской. Но
176
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
темъ не менѣе должно вникать въ причины ихъ нравственнаго иска-
женія, если пе для оправданія ихъ, то для оправданія истины, кото-
рая выше всего, даже родителей, и для поучительнаго примѣра, въ
предотвращеніе такихъ возмущающихъ душу явленій. Мы сказали,
что отецъ любитъ свое дитя, потому-что оно его рожденіе; по онъ
долженъ любить его еще какъ будущаго человѣка, котораго Богъ
нарекъ сыномъ Своимъ и за спасеніе котораго Онъ принялъ па кре-
стѣ страданіе и смерть. При самомъ рожденіи, отецъ долженъ посвя-
тить свое дитя стуженію Бога въ духѣ и истинѣ, — и посвященіе
это должно состоять не въ отторженіи его отъ живой дѣйствитель-
ности, но въ томъ, чтобы вся жизнь и каждое дѣйствіе его въ жизни
было выраженіемъ живой, пламенной любви къ истинѣ, въ которой
является Богъ. Только такая любовь къ дѣтямъ истинна и достойна
называться любовію; всякая же другая есть эгоизмъ, холодное само-
любіе. Вся жизнь отца и матери, всякій поступокъ ихъ долженъ быть
примѣромъ для дѣтей, и основой» взаимныхъ отношеній родителей
къ дѣтямъ должна быть любовь къ истинѣ, но не къ себѣ. Есть
отцы, которые любятъ дѣтей для самихъ себя, — и въ этой любви
есть своя истинная и разумная сторона: есть отцы, которые любятъ
своихъ дѣтей для нихъ-самихъ, — и эта любовь выше, истиннѣе,
разумнѣе; но, при этихъ двухъ родахъ любви, есть еще высшая,
истиннѣйшая и разумнѣйшая любовь къ дѣтямъ—любовь въ истинѣ,
въ Богѣ. Любитъ ли отецъ своего сына, если заставляетъ его смо-
трѣть съ уваженіемъ на свои дурные и безнравственные поступки,
какъ ш» благородные и разумные? Не все ли это равно, что требо-
вать отъ дитяти, чтобы оно, вопреки своему зрѣнію, бѣлое называло
чернымъ, а черное бѣлымъ? Тутъ пѣтъ любви, тутъ есть только само-
любіе, которое свою личность ставитъ выше истины. А, между-тѣмъ,
у ребенка всегда будетъ столько смысла, чтобы, видя, какъ его маменька
колотитъ во щекамъ дѣвокъ, или какъ его папенька папивается
пьянъ и дерется съ маменькою, понимать, что это дурно.?3). Конечно,
пріучая* къ такимъ сценамъ съ малолѣтства и толкуя, что это хорошо,
можно наконецъ увѣрить ребенка, что въ семъ-то и состоитъ истин-
ная жизнь; но это значитъ развратить, погубить его: гдѣ-жь тутъ
любовь?—тутъ только самолюбіе, которое въ своихъ дѣтяхъ хочетъ
видѣть собственное безобразіе, чтобы не имѣть вь нихъ себѣ стро-
гихъ, хотя и безмолвныхъ, судей. Вопреки законамъ природы и духа,
вопреки условіямъ развивающейся личности, отецъ хочетъ, чтобы его
дѣти' смотрѣли и видѣли не своими, а его глазами преслѣдуетъ и
убиваетъ въ пихъ всякую самостоятельность ума, всяьую самостоя-
тельность воли, какъ нарушеніе сыновняго уваженія, какъ возстаніе
противъ родительской власти,—и бѣдныя дѣти не смѣютъ при немъ
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДЯПКИ ИРИНЕЯ.
177
рта разинуть, въ нихъ убита энергія, воля, характеръ, жизнь, они
дѣлаются почтительными статуями, заражаются рабскими пороками—
хитростію, лукавствомъ, скрытностію, лгутъ, обманываютъ, выверты-
ваются... Китайцы, поставляющіе красоту женскихъ нпгъ въ мпнья-
тюрности, зашиваютъ у дѣвочекъ ноги въ сырую воловью шкуру, и
снимаютъ ее, когда уже дѣвочки становятся дѣвушками: ножки въ-
самомъ-дѣлѣ крошечныя, только кривы, изогнуты, уродливы, и жен-
щина можетъ ходить только въ комнатѣ, и то опираясь о стѣны и
на мебель. Таковы результаты остановленной въ свободномъ развитіи
нрироды! Таковы же бываютъ и результаты остановленнаго въ есте-
ственномъ и самобытномъ развитіи духа! Но что сказать о тЬхъ
родителяхъ, которые имѣютъ несчастное убѣжденіе, что, для пользы
и счастія своихъ дѣтей, они обязаны управлять тѣми ихъ склонно-
стями, которыя рѣшаютъ счастіе или несчастій цѣлой жизни чело-
вѣка? И какъ часто случается, что прекрасная дѣвушка, съ глубо-
кою душою, любящимъ сердцемъ, по какому-нибудь случаю получив-
шая, на свою пагубу, хорошее возпитаніе, созданная украсить, озоло-
тить, осчастливить жизпь избраннаго ею, который бы понялъ ее,
выдается силою родительской власти за какое-нибудь грубое живот-
ное съ человѣческимъ обликомъ, и гибнетъ безмолвною жертвою тай-
наго, никѣмъ непонятаго страданія!.. Бѣдная, ей даже не, на кого
и жаловаться: ее погубили изъ любви же къ пей, изъ искренняго
желанія ей добра и счастія... Горе человѣку, когда его участь въ
рукахъ злодѣевъ, и такое же горе ему, когда его участь въ рукахъ
добрыхъ, по пошлыхъ и глупыхъ людей!.. Бѣдныя женщины чаще
всего изпытываютъ па себѣ несомнѣнность этой горькой истины...
Молодой человѣкъ, принужденный избрать чуждую своему призванію
дорогу жизни, рано или поздно, хоть съ утратою силъ души, хоть
съ обрѣзанными крыльями, по еще вылетаетъ па желанную свободу,
а женщины!.. Но что сказать о тѣхъ родителяхъ, которые торгуютъ
счастіемъ своихъ дѣтей, спекулируютъ ими па богатство, на знат-
ность, да еще дѣйствуютъ при этомъ во имя нравственности, любви
и своихъ священныхъ родительскихъ обязанностей къ дѣтямъ?.. Но
оставимъ этотъ ужасный предметъ, отъ котораго возмущается п содра-
гается человѣческая природа, будто при. видѣ удава или гремучей
змѣи...
Разумная любовь должна быть основою взаимныхъ отношеній
между родителями и дѣтьми. Любовь предполагаетъ взаимную довѣрен-
ность,—и отецъ долженъ быть столько же отцомъ, сколько и другомъ
своего сына. Первое его попеченіе должно быть о томъ, чтобы сынъ
не скрывалъ отъ него ни малѣйшаго движенія своей души, чтобы
къ нему первому' шелъ онъ и съ вѣстью о своей радости или горѣ,
в. вызнскій. т. ѵ. 12
178
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
и съ признаніемъ въ проступкѣ, въ дурной мысли, нъ нечистомъ
желаніи, и съ требованіемъ совѣта, участіи, сочувствія, утѣшенія.
Какъ грубо ошибаются многіе, даже изъ лучшихъ отцовъ, которые
почитаютъ необходимымъ раздѣлять себя съ дѣтьми строгостію, суро-
востью, недоступною важностью! Они думаютъ этимъ возбудить къ
себѣ въ дѣтяхъ уваженіе, и въ самомъ-дѣлѣ возбуждаютъ его, но
уваженіе холодное, боязливое, трепетное, и тѣмъ отвращаютъ ихъ
отъ себя и невольно пріучаютъ къ скрытности и лживости. Родители
должны быть уважаемы дѣтьми, неуваженіе дѣтей должно проиате-
кать изъ любви, быть ея результатомъ, какъ свободная дань ихъ
превозходству, безъ требованія получаемая. Вичто такъ ужасно не
дѣйствуетъ на юную душу, какъ холодность и важность, съ кото-
рыми принимается горячее изліяніе ея чувства, ничто не обливаетъ
ее такимъ умерщвляющимъ холодомъ, какъ благоразумные совѣты
и наставленія тамъ, гдѣ ожидаетъ она сочувствія. Обманутая такимъ-
образомъ въ своемъ стремленіи разъ и другой, она затворяется вь
самой-себѣ, сознаетъ свое одиночество, свою отдѣльность и особность
отъ всего, что такъ любовію и родственно еще недавно окружало ее,
и въ ней развивается эгоизмъ, она пріучается думать, что жизнь
есть борьба эгоистическихъ личностей, азартная игра, въ которой
торжествуетъ хитрыи и безжалостный, и гибнетъ неловкій или совѣст-
ливый. Открытая душа младенца или юноши — свѣтлый ручей
отражающій въ себѣ чистое и ясное небо: запертая въ самой-себѣ,
она—мрачная бездна, въ которой гнѣздятся нетопыри и жабы... Если
же пе это, можетъ случиться другое: индивидуальность человѣческая,
по своей природѣ, не терпитъ отчужденія и одиночества, жаждетъ
сочувствія и довѣренности подобныхъ себѣ, — и дѣти сдружаются
между собою, составляютъ родъ общества, имѣющаго свои тайны,
общими и соединенными силами скрываемыя, чтб никогда до добра
не доводитъ. Это бываетъ еще опаснѣе, когда друзья избираются
между чужими, и тѣмъ болѣе, когда избранный другъ старше избрав-
шаго: онъ беретъ надъ нимъ верхъ, пріобрѣтаетъ у него авторитетъ,
и передаетъ ему всѣ свои наклонности и привычки, — что же, если
онѣ дурны и порочны?.. Нѣтъ! первое условіе разумной родитель-
ской любви—владѣть полною довѣренностію дѣтей, и счастливы дѣти,
когда для нихъ открыта родительская грудь и объятія, которыя все-
гда готовы принять ихъ и правыхъ и виноватыхъ, и въ которыя
они всегда могутъ броситься безъ страха и сомнѣнія!
Юная душа, неизпытавшая еще отчужденія и сомнѣнія, вся
открыта наружу; опа не умѣетъ любить въ-мѣру, ио предается пред-
мету своей любви беззавѣтно и безусловно, видитъ въ немъ идеалъ
всевозможнаго совершенства, высшій образецъ для своихъ дѣйствій,
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
179
вѣритъ ему со всѣмъ жаромъ фанатика. И что же, если такая любовь
устремлена къ родителямъ, соединяясь съ естественною, кровною
любовью къ нимъ! О, для такихъ дѣтей высочайшее счастіе какъ.-
можно-чаше быть въ-присутствіи родителей, наслаждаться ихъ раз-
говорами, сопровождать ихъ въ прогулкѣ, имѣть свидѣтелями своихъ
игръ и рѣзвостей, обращаться ьъ нимъ въ нпдоразумѣпіяхъ, изби-
рать ихъ вь посредники между собою въ своихъ маленькихъ ссорахъ
и неудовольствіяхъ! Нужно ли доказывать, что при такомъ возлита-
ніи, родители одною ласкою могутъ дѣлать изъ своихъ дѣтей все,
чтб имъ угодно; что имъ ничего не стоитъ пріучить ихъ съ мало-
лѣтства къ выполненію долга — къ постоянному, систематическому
труду въ опредѣленные часы каждаго дня (важная сторона въ воз-
питаніи: отъ упущенія ея много губится въ человѣкѣ!)? Нужно ли
говорить, что такимъ родителямъ очень-возможно будетъ обратить
трудъ въ привычку, въ наслажденіе для своихъ дѣтей, а свободное
отъ труда время —въ высшее счастіе и блаженство? Еще менѣе нужно
доказывать, что при такомъ возпитаніи совершепно-безиолезпы вся-
каго рода унизительныя для человѣческаго достоинства наказанія,
подавляющія въ дѣтяхъ благородную свободу духа, уваженіе къ
самимъ-себѣ, и разтлѣвающія ихъ сердца подлыми чувствами униже-
нія, страха, скрытности и лукавства? Суровый взглядъ, холодно-вѣж-
ливое обращеніе, косвенный упрекъ, деликатный намекъ, и уже много-
много, если отказъ въ прогулкѣ съ собою, въ участіи слушать повѣсть
или сказку, которую будетъ читать или разсказывать отецъ пли мать,
наконецъ, арестъ въ комнатѣ, — вотъ наказанія, которыя, будучи
употреблены соразмѣрно съ виною, произведутъ и сознаніе, и рас-
каяніе, и слезы, и направленіе44). Нѣжная душа доступна всякому впе-
чатлѣнію, даже самому легкому: у ней есть тонкій инстинктъ, по
которому она сама догадывается о неловкости своего положенія, если
подала къ нему поводъ; душа грубая, привыкшая къ сильнымъ нака-
заніямъ, ожесточается, черствѣетъ, мозолится, дѣлается безстыдно-
безсовѣстною,—и ей ужь скоро пи по-чемъ всякое наказаніе. Нужно
ли говорить, что такое вознитаніе — легко и возможно, но требуетъ
всего человѣка, всего его вниманія, всей его любви? Отцы, которыхъ
вся жизнь сосредоточена въ дѣтяхъ, отдана имь безъ раздѣла—
рѣдкія явленія; но для пихъ-то и говоримъ мы, къ нимъ и обра-
щаемъ рѣчь нашу, —• и дай Богъ, чтобы опа принято была ими
съ такою же любовію и искренностію, съ какими мы обращаемся
къ нимъ!.. Всѣ же не-такіе могутъ намъ не вѣрить и даже смѣяться
надъ нами, если имъ это заблагоразсудится... Въ добрый часъ!..
Возпитапіе—великое дѣло: имъ рѣшается участь человѣка. Мо-
лодыя поколѣнія суть гости настоящаго времени и хозяева будущаго,
12*
160
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
которое есть ихъ настоящее, получаемое ими какъ наслѣдство отъ
старѣйшихъ поколѣній. Какъ зародышъ будущаго, которое должно
сдѣлаться настоящимъ, каждое изъ нихъ есть новая идея, готовая
смѣнить старую идею. Это и есть условіе хода и процесса человѣ-
чества. „Но вливаютъ вина молодаго въ мѣхи старые4 сказалъ натъ
божественный Спаситель, и Онъ же изрекъ о дѣтяхъ, приведенныхъ
къ нему для благословенія: „Таковыхъ есть царствіе небесное". Но
новое, чтобъ быть дѣйствительнымъ, должно исторически развитыя
изъ стараго,—и въ втомъ законѣ заключается важность возпмтапія,
и имъ же условливается важность тѣхъ людей, которые берутъ на
себя священную обязанность быть возпитате.тями дѣтей.
Правительство, неусыпно-пекущееся о пашемъ благѣ, ничего не
щадитъ для утвержденія на прочныхъ основаніяхъ общественнаго
образованія. Но смотря на безчисленное множество уже существуіо-
щихь учебныхъ заведеній, опо не перестаетъ учреждать новыя па
лучшихъ основаніяхъ, а старыя преобразовывать, соотвѣтственно по-
требностямъ времени: употребляетъ па нихъ огромныя суммы, за-
мѣщаетъ вакантныя мѣста молодыми людьми, болѣе старыхъ споі об-
лыми удовлетворить современнымъ требованіямъ,—и кто вникалъ со
вниманіемъ въ эту отрасль администраціи, тотъ не могъ не дивиться
быстрымъ перемѣнамъ въ ней къ лучшему, богатимъ прекрасными
результатами. Но общественное образованіе, преимущественно имѣющее
въ виду развитіе умственныхъ способностей и обогащеніе ихъ по-
знаніями, совсѣмъ пе то, чтб возпитаніе домашнее: то и другое раяпо-
пеобходпмы, и пи одно другаго замѣнить не можетъ. Вотъ что го-
воритъ объ этомъ великій германскій мыслитель Гегель, въ своей
торжественной рѣчи на актѣ Нюрнбержской Гимназіи ’5), обязанной его
кратковременному управленію теперешнимъ своимъ процвѣтаніемъ:
„Въ связи съ этимъ находится еще другой важный предметъ, ко-
торый ставитъ школу еще въ большую необходимость опираться па
домашнія отношенія учениковъ—это дисциплина. Я здѣсь отличаю
возпитаніе нравовъ отъ ихъ вбразиванія. Цѣлію учебнаго заведенія
можетъ быть не возпитаніе, не дисциплина нравовъ въ собственномъ
смыслѣ, а образованіе ихъ и притомъ не со всѣми средствами, къ
нему ведущими. Учебное заведеніе должно предполагать добрую
нравственность въ своихъ ученикахъ. Мы должны требовать, чтобы
ученики, вступающіе къ намъ въ школу, уже получили: предвари-
тельное возпитаніе. По духу нравовъ нашего времени непосред-
ственное возпитаніе не есть, такъ-какъ у Сняртапиевъ, публичное,
государственное; обязанность и забота воспитанія лежитъ на роди-
теляхъ. Другое дѣло—сиротскіе домы или семинаріи и вообще всѣ
' заведенія, которыя обнимаютъ цѣлое существованіе юноши1*.
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
181
Такъ! на родителяхъ, на однихъ родителяхъ лежитъ священнѣй-
шая обязанность сдѣлать своихъ дѣтей человѣками', обязанность же
учебныхъ заведеній—сдѣлать ихъ учеными, гражданами, членами
государства на всѣхъ его ступеняхъ. Но кто не сдѣлался прежде
всего человѣкомъ, тотъ плохой гражданинъ, плохой слуга государю.
Изъ этого видно, какъ важенъ, великъ и священъ санъ воспитателя:
въ его рукахъ участь цѣлой жизни человѣка. Первыя впечатлѣнія
могущественно дѣйствуютъ на юную душу: все дальнѣйшее ея раз-
витіе совершается подъ ихъ непосредственнымъ вліяніемъ. Всякій
человѣкъ, еще не родившись на свѣтъ, въ самомъ-себѣ носитъ уже
возможность топ формы, того опредѣленія, какое ему нужно. Эта воз-
можность заключается въ его организмѣ, отъ котораго зависитъ и
его темпераментъ, и его характеръ, и его умственныя средства, и
его наклонность и способность къ тому ипі другому роду дѣятель-
ности, къ той или другой роли въ общественной драмѣ,—словомъ,
вся его индивидуальная личность. По своей природѣ, никто ни выше,
ни ниже самого-себя: Наполеономъ и.іп Шекспиромъ должно родиться,
по нельзя сдѣлаться; хорошій офицеръ часто бываетъ плохимъ гене-
раломъ, а хорошій водвилистъ дурнымъ трагикомъ. Это уже судьба,
передъ которою безсильна и человѣческая воля и самыя счастливыя
обстоятельства. Назначеніе человѣка—развить лежащее въ его натурѣ
зерно духовныхъ средствъ, стать вровень съ самимъ-собою; по не въ
его волѣ и пе въ его силахъ пріобрѣсти трудомъ и усиліемъ сверхъ
даннаго ему природою, сдѣлаться выше самого-себя, равно какъ и
быть пе тѣмъ, чѣмъ ему назначено быть, какъ на-примѣръ. художни-
комъ, когда онъ родился быть мыслителемъ, и т. д. И вотъ здѣсь
возпитапіе получаетъ свое истинное и великое значеніе. Животное,
родившись отъ .льва и львицы, дѣлается львомъ, безъ всякихъ ста-
раній и усилій съ своей стороны, безъ всякаго вліянія счастливаго
стеченія обстоятельствъ; но человѣкъ, родившись пе только львомъ
или тигромъ, даже человѣкомъ въ полномъ значеніи этого слова, мо-
жетъ сдѣлаться и волкомъ, и осломъ, и чѣмъ угодно. Часто, ода-
ренный великими средствами на великое, онъ обнаруживаетъ только
дикую силу, которая служитъ ему ни къ чему иному, какъ къ раз-
рушенію всего окружающаго его и даже самого-себя. И если бы-
ваютъ такія богатыя и могучія натуры, которыя собственною глу-
бокостію и сизою спасаются отъ погибели или изкажені я въ-слѣдствіе
ложнаго, неестественнаго развитія и дурнаго воспитанія,—то все-таки
нельзя же сомнѣваться въ томъ, что тѣ же самыя натуры, по при
нормальномъ развитіи и разумномъ воспитаніи прямѣе, дошли бы до
своей цѣли, съ силами свЬжими и пеизтощеппыми въ тяжелой и без-
плодной борьбѣ съ случайными противорѣчіями. Разумное возіпітаніе
182
ПОЛНОЕ ООВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
и злаго по натурѣ дѣлаетъ или менѣе злымъ, или даже и добрымъ,
развиваетъ до извѣстной степени самый тупыя способности и по-
возможпости очеловѣчиваетъ самую органическую и мелкую натуру:
такъ дикое, лѣсное растеніе, когда его пересадятъ въ садъ и под-
вергнутъ уходу садовника, дѣлается и пышнѣе цвѣтомъ, и вкуснѣе
плодомъ. Не всѣ родятся героями, художниками, учеными; геній есть
явленіе вѣковое, рѣдкое; сильные таланты тоже похожи на изклю-
чепія изъ общаго правила,—и въ этомъ случаѣ человѣчество есть
армія, въ которой можетъ быть до мильйона рядовыхъ солдатъ, но
только одинъ фельдмаршалъ, и въ каждомъ волку только одинъ пол-
ковникъ, и па сто рядовыхъ одинъ офицеръ. Въ такой же пропорціи
находится къ большинству, или толпѣ, и число людей съ глубокою
и безконечною натурою, которыхъ назначеніе—не проявиться въ ка-
комъ-нибудь родѣ дѣятельности, составляющемъ призваніе генія и
таланта, но все понимать, всему сочувствовать, п все облагороживать
и счастливить своимъ непосредственнымъ вліяніемъ. Природа не скупа,
по экономна въ своихъ дарахъ—п, какъ явленіе вѣчнаго разума,
она строго соблюдаетъ свой іерархическій порядокъ, свою табель о
ромахъ. Но всякое назначеніе природы имѣетъ параллельное себѣ
назначеніе въ человѣчествѣ и въ гражданскомъ обществѣ,—почему
всякій человѣкъ, съ какими бы то ни было способностями, находитъ
свое мѣсто въ томъ и другомъ. Не мѣста людей, но люди мѣстй уни-
жаютъ. Самое приличное мѣсто человѣку—то, къ которому опъ при-
званъ, а свидѣтельство призванія—его способности, степень ихъ,
наклонность и стремленіе. Кто призванъ на великое въ человѣчествѣ,
совершай его: ему честь и слава, ему вѣнецъ генія; кому же назна-
чена тихая и неизвѣстная доля—умѣй найдти въ ней свое счастіе,
умѣй съ пользою дѣйствовать и на маломъ поприщѣ, умѣй быть до-
стойнымъ, почтеннымъ и въ скромной дѣятельности. Всякое желаніе
невозможнаго—есть ложное желаніе; всякое стремленіе быть выше
себя, выше своихъ средствъ, есть—не благородный порывъ сознающей
себя силы, а претензія жалкой посредственности и бѣднаго само-
любія украситься внѣшнимъ блескомъ. Цѣль нашихъ стремленій есть
удовлетвореніе, и всякій удовлетворяется ни больше, ни меньше, какъ
тѣмъ, что ему нужно; а кто нашелъ свое удовлетвореніе па ограни-
ченномъ поприщѣ, ютъ счастливѣе того, кто, обладая большими
духовными средствами, не можетъ найдти своего удовлетворенія.
Честный и, по-своему, умный сапожникъ, который въ совершенствѣ
обладаетъ своимъ ремесломъ и получаетъ отъ него все, что нужно
ему для жизни, выше плохаго генерала, хотя бы лнъ былъ самъ
Мелась"), выше педанта-ученаго, выше дурнаго стихотворца. Главная
задача человѣка во всякой сферѣ дѣятельности, на всякой ступени
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
183
въ Лѣствицѣ общественной іерархіи, быть—человѣкомъ. Но, умѣренная
на произведеніе великихъ явленій духовнаго міра, природа щедра до
безконечности на произведеніе людей и съ душою, и съ способностями
и дарованіемъ, словомъ, со всѣмъ, что нужно человѣку, чтобъ быть
достойнымъ высокаго званія человѣка. Люди бездарные, іпі къ чему
неспособные, тупоумные, суть такое же изключеніе. изъ общаго пра-
вила, какъ уроды, и ихъ такъ же мало, какъ и уродовъ. Множество же
ихъ произходитъ отъ двухъ причинъ, въ которыхъ природа ни-
сколько певиповата; отъ дурнаго возпнтанія и вообще ложнаго раз-
витія, и еще отъ-того, что рѣдко случается видѣть человѣка на своей
дорогѣ и на своемъ мѣстѣ. Сознаніе своего назначенія—трудное
дѣло, и часто если пе пато.ткнуть человѣка на чуждую ему дорогу
жизни, онъ самъ сойдетъ по пей, руководимыя или безсознатель-
ностію, или претензіями. По еслибы возможно было равное для всѣхъ
нормальное возпитаніе,—число обиженныхъ природою такъ ограни-
чилось бы, что дѣйствительпо-обиженные его прямо поступали бы въ
кунсткамеру въ банки со спиртомъ. И потому, возпитаніе, по отно-
шенію къ большинству, пріобрѣтаетъ еще большую важность: оно
все—и жизнь и смерть, спасеніе и гибель.
Нл возпитаніе, чтобъ быть жизнію, а не смертію, спасеніемъ,
а пе гибелью, должно отказаться отъ всякихъ претензій своевольной
и искусственной самодѣятельности. Оно должно быть помощникомъ
природѣ—не больше. Обыкновенно думаютъ, что душа младенца есть
бѣлая доска, па которой можно писать, что угодно,' забывая, что
каждый человѣкъ есть индивидуальная личность, которая можетъ
дѣлаться и хуже и лучше—только по-своему, индивидуально. Возпи-
таніе можетъ сдѣлать человѣка только худшимъ, изказить его натуру;
лучшимъ оно его не дѣлаетъ, а только помогаетъ дѣлаться. Если душа
младенца и въ-самомъ-дѣлѣ есть бѣлая доска, то—качество и смыслъ
буквъ, которыя пишетъ на ней жизнь, зависятъ не только отъ пи-
шущаго и орудія писанія, но и отъ качества самой этой доски. Че-
ловѣкъ ничего пе можетъ узнать, чего бы не было въ немъ, ибо вся
дѣйствительность, доступная его разумѣнію, есть не что иное, какъ
осуществившіеся закопы его же собственнаго разума И потому-то
есть такъ-пазываемыя врожденныя идеи, которыя суть непосред-
ственное созерцаніе истины, заключающееся въ таинствѣ человѣче-
скаго организма. Ребенка нельзя увѣрить, что 2X2 = 5, а пе 4.
А между-тѣмъ, есть истины и повыше атон, которыхъ сѣмя въ душѣ
человѣка, еще и недумавшаго о нихъ!....
Пѣтъ, не бѣлая доска душа младенца, а дерево въ зернѣ, чело-
вѣкъ въ возможности! Какъ ни старо сравненіе возпитателя съ садов-
никомъ, но оно глубоко-вѣрно, п мы не затрудняемся возпользоваться
184
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
имъ. Да, младенецъ есть молодой, блѣдно-зеленый ростокъ, едва
выглянувшій изъ своего зерна; а возпитатель есть садовникъ, ко-
торый ходитъ за этимъ нѣжнымъ, возникающимъ растеніемъ. По-
средствомъ прививки, и дикую лѣсную яблоню можно заставить,
вмѣсто кислыхъ и маленькихъ яблокъ, давать яблоки садовые, вкусные
и большіе; по тщетпы были бы всѣ усилія искусства заставить .дубъ
приносить яблоки, а яблоню—жолуди. А въ этомъ-то именно и за-
ключается, но-болыпей- части, ошибка возпнтанія: забываютъ о при-
родѣ, дающей ребенку наклонности и способности, и опредѣляющей
его значеніе въ жизни, и думаютъ, что было бы только дерево, а то
можно заставить его приносить что угодно, хоть арбузы вмѣсто
орѣховъ.
Для садовника есть правила, которыми онъ необходимо руковод-
ствуется при хожденіи за деревьями. Онъ соображается пе только съ
индивидуальною природою каждаго растенія, по и со временами года,
съ погодою, съ качествомъ почвы. Каждое растеніе имѣетъ для него
свои эпохи возрастанія, сообразно съ которыми опъ и разполагаетъ
свои съ нимъ дѣйствія: онъ не сдѣлаетъ прививки ни къ стеблю,
еще песформировашпемуся въ стволъ, ни къ старому дереву, уже го-
товому засохнуть. Человѣкъ имѣетъ свои эпохи возрастанія, не
сообразуясь е.ъ которыми можно затушить въ немъ всякое развитіе
Орудіемъ и посредникомъ возпитанія должна быть любовь, а цѣлью—
человѣчность (сііе НптапііаЬ), Мы разумѣемъ здѣсь первоначальное
возпитаніе, которое важнѣе всего. Всякое частное или изключительиое
направленіе, имѣющее опредѣленную цѣль въ какой-нибудь сторонѣ
общественности, можетъ имѣть мѣсто только въ дальнѣйшемъ, окон-
чательномъ возпитаніи. Первоначальное же возпитаніе должно видѣть
въ дитяти пе чиновника, не поэта, не ремесленнка, но человѣка, ко-
торый могъ бы еъ-послѣдствіи быть тѣмъ или другимъ, не переставая
быть человѣкомъ. Подъ человѣчноплію мы разумѣемъ живое соеди-
неніе въ одномъ лицѣ тѣхъ общихъ элементовъ духа, которые равно
необходимы для всякаго человѣка, какой-бы онъ ни былъ націи, ка-
кого бы онъ ни былъ званія, состоянія, въ какомъ бы возрастѣ жизни
и при какихъ бы обстоятельствахъ пн находился,—тѣхъ общихъ эле-
ментовъ, которые должны составлять его внутреннюю жизнь, его
драгоцѣннѣйшее сокровище, и безъ которыхъ онъ пе человѣкъ. Подъ
этими общими элементами духа мы разумѣемъ—доступность всякому
человѣческой) чувству, всякой человѣческой мысли, смотря по глубо-
кости натуры и степени образованія каждаго. Человѣкъ есть разумно-
сознательная сущность п органъ всего сущаго.—и отсюда получаетъ
свое глубокое и высокое значеніе извѣстное выраженіе: „Ното юли,
піѣіі шіііі аііепит ішпіані риіо“, т. е. ГЯ человѣкъ—и ничего чело-
Д-ВТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
185
вѣческаго не считаю чуждымъ мпѣ“. Чѣмъ глубже натура и развитіе
человѣка, тѣмъ болѣе онъ человѣкъ, и тѣмъ доступнѣе ему все чело-
вѣческое. Онъ пойметъ и радостный крикъ дитяти при видѣ про-
летѣвшей птички, и бурное волненіе страстей въ волканической груди
юноши, и спокойное самообладаніе мужа, и созерцательное упоеніе
старца, и жгучее отчаяніе, н дикую радость, и безмолвное страданіе,
и затаенную грусть, и возторги счастливой любви, н тоску разлуки,
и слезы отринутаго чувства, и нѣмую мольбу взоровъ, и высокость
самоотверженія, и сладость молитвы, и все, что въ жизни, и въ чемъ
есть жизнь. Опытъ и опытность не суть необходимое условіе такой
всеобъемлющей доступности: чтобы понять и младенца, и юношу, и
мужа, и старца, и женщину, ему не нужно быть вмѣстѣ и тѣмъ, и
другимъ, и третьимъ: ему пе нужно даже быть въ томъ положеніи,
которое интересуетъ его въ каждомъ изъ нихь: лишь бы представи-
лось ему явленіе, а ужь его чувство безсознательно откликнется на
него и пойметъ его. На все будетъ у него и привѣтъ и отвѣтъ, и
участіе и утѣшеніе, чистая радость о счастіи ближняго, и состраданіе
въ его горѣ, и улыбка на полный блаженства взоръ, и слеза на
горькія слезы! Ему понятна и возможность пе только слабостей и
заблужденій, но и самыхъ пороковъ, самыхъ преступленій: презирая
слабости и заблужденія, опъ будетъ жалѣть о слабыхъ и заблуждаю-
щихся; проклиная пороки и преступленія, онъ будетъ сострадать по-
рочнымъ и преступнымъ. Его грудь равно открыта и для задушевной
тайны друга, и для робкаго признанія юнаго, страждущаго существа,
и для души, томящейся обременительной полнотою блаженства, и для
разтерзаннаго страданіемъ сердца, и для рыдающаго разкаянія, и для
самой ужасной повѣсти страстей и заблужденіи. Онъ уважитъ чувство
и друга и не-друга: для него святы горе и радость знакомаго и не-
знакомаго человѣка. Съ нимъ такъ тепло и отрадно и своему и чу-
жому: опъ во всѣхъ внушаетъ такую Довѣрчивость, такую откровен-
ность. Въ его душѣ столько теплоты и елейности, въ его словахъ та-
кая кротость и задумчивость, въ его манерахъ столько мягкости и
деликатности. Какъ отрадно бываетъ встрѣтить въ старикѣ, который
былъ лишенъ всякаго образованія, нрозелъ всю жизпь свою въ
практической дѣятельности, совершенно-чуждой всего идеальнаго,
мечтательнаго и поэтическаго, — какъ отрадно встрѣтить теплое
чувство, неподавленное бременемъ годовъ и желѣзными заботами
жизни, любовь и снисхожденіе къ юности, къ ея вѣтренымъ забавамъ,
ея шумной радости, ея мечтамъ, и грустнымъ и свѣтлымъ, и пла-
меннымъ и гордымъ! кАкъ отрадно увидѣть на его устахъ кроткую
улыбку удовольствія, чистую слезу умиленія отъ пѣсни, отъ стихо-
творенія, отъ повѣсти!... О, станьте на колѣни передъ такимъ стари-
186
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛИЯСКЛГО.
комъ, почтите за честь и счастіе его ласковый привѣтъ, его друже-
ское пожатіе руки; въ немъ есть человѣчность! Опъ въ мильйопъ
разъ лучше этихъ сомнѣвающихся и разочарованныхъ юношей, ко-
торые увяли не разцвѣтши,—этихъ почтенныхъ лысинъ и сѣдинъ»
которыя рутиною хотятъ замѣнить умъ и дарованія, холоднымъ ре-
зонёрствомъ теплое чувство, внѣшнимъ и заимствованнымъ блескомъ
отличій внутреннюю пустоту и ничтожность, а важными п строгими
разсужденіями о нравственности—сухость и мертвенность своихъ
деревянныхъ сердецъ!...
Чтобы не повторять одного и того же, мы перейдемъ теперь къ
дѣтскимъ книгамъ—главному предмету нашей статьи, и ихъ харак-
теристикою довершимъ пашу характеристику возпмтапіл вообще.
На дѣтскія книги обыкновенно обращаютъ еще менѣе вниманія,
чѣмъ на самое возпитаніе. Ихъ просто презираютъ, и если поку-
паютъ, то развѣ для картинокъ. Есть даже люди, которые почи-
таютъ чтеніе для дѣтей больше вреднымъ, чѣмъ полезнымъ. Что
грубое заблужденіе, варварскій предразсудокъ. Книга есть жизнь
нашего времени. Въ ней всѣ нуждаются—и старые, и молодые, и
дѣловые, и ничего недѣлающіе; дѣти—также Все дѣло въ выборѣ
книгъ для нихъ, и мы первые согласны, что читать дурно-выбран-
ныя книги для пикъ и хуже и вреднѣе, чѣмъ ничего не читать:
первое зло—положительное, второе только отрицательное. Такъ, на-
примѣръ, въ дѣтяхъ, съ самыхъ ранпихъ лѣтъ, должно развивать
чувство изящнаго, какъ одинъ изъ первѣйшихъ элементовъ чело-
вѣчности; по изъ этого отнюдъ не слѣдуетъ, чтобы имъ можно было
давать въ руки романы, стихотворенія и проч. Пѣтъ ничего столь
вреднаго и опаснаго, какъ неестественное и несвоевременное раз-
витіе духа. Дитя должно быть дитятею, но не юношею, не взрос-
лымъ человѣкомъ. Первыя впечатлѣнія сильны,—и плодомъ нераз-
борчиваго чтепія будетъ преждевременная мечтательность, пустая и
ложная идеальность, отвращеніе отъ бодрой и здоровой дѣятельно-
ности, наклонность къ такимъ чувствамъ и положеніямъ въ жизни,
которыя несвойственны дѣтскому возрасту. Юноши, переходящіе въ
старость мимо возмужалости — отвратительны, какъ старички, кото-
рые хотятъ казаться юношами. Все хорошо и прекрасно въ гармо-
ніи, въ соотвѣтственности съ самимъ-собою. Всему своя чреда. Не-
естественно и преждевременно-развившіяся дѣти — нравственные
уроды. Всякая преждевременная зрѣлость похожа на разтлѣніе въ
дѣтствѣ. Искусство въ топ мѣрѣ дѣйствительно для каждаго, сколько
каждый находитъ въ немъ истолкованіе того, чтб живетъ въ немъ-
самомъ какъ чувство,—что знакомо ему, какъ потребность его души.
Когда же онъ этого пе находитъ въ искусствѣ, то видитъ въ немъ
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
187
фразы, увлекается ими, и изъ простаго, добраго человѣка стано-
вится высокопарнымъ бо.ггуномъ, пустымъ и докучнымъ фразёромъ.
Что же сказать о дѣтяхъ, которыя, по своему возрасту, пе могутъ
найдти въ поэзіи отраженія внутренняго міра души своей? Разумѣется,
они или увлекаются отвратительнымъ въ ихъ лѣта фразерствомъ н резо-
нерствомъ, или перетолковываютъ по-своему недоступныя для нихъ чув-
ства и превращаютъ ихъ для себя въ неестественныя и ложныя ощуще-
нія и побужденія. Но въ пользу дѣтей должно исключить изъ числя
недоступныхъ имъ искусствъ—музыку. Это искусство, певыговарп-
вающее опредѣленно никакой мысли, есть какъ-бы отрѣшившаяся
отъ міра гармонія міра, чувство безконечнаго, воплотившееся въ
звуки, возбуждающее въ душѣ могучіе порывы и стремленіе къ без-
конечному, возносящее ее въ ту превыспреннюю, подзвѣвдную сферу
высокихъ помысловъ и блаженнаго удовлетворенія, которая есть
свѣтлая отчизна живущихъ долу, и изъ которой слышатся имъ до-
временные глаголы жизни... Вліяніе музыки па дѣтей благодатно, и
чѣмъ ранѣе начнутъ они изпытывать его па себѣ, тѣмъ лучше для
нихъ. Опи пе переведутъ на свой дѣтскій языкъ ея певыговарн-
васмыхъ глаголовъ, но запечатлѣютъ ихъ въ сердцѣ,—пе перетол-
куютъ ихъ по-своему, не будутъ о пей резонерствовать; но она на-
полнитъ гармоніею міра ихъ новыя души, разовьетъ въ нихъ пред-
ощущеніе таинства жизни, совлеченной отъ случайностей, и дастъ
имъ легкія крылья, чтобы отъ низменнаго дола возноситься горе—
въ свѣтлую отчизну душъ... Не можемъ удержаться, чтобы не вы-
писать здѣсь мѣста изъ статьи одного малочитавшагося журнала,
статья, проникнутой мыслію и благороднымъ одушевленіемъ: ,,Жалко
сказать, въ какомъ положеніи находится у насъ музыкальное обра-
зованіе. У насъ учатъ музыкѣ не потому-что музыка есть великое
искусство, которое возвышаетъ, облагороживаетъ душу, развиваетъ
въ пей безконечный внутренній міръ, а потому-что стыдно же дѣ-
вушкѣ не играть на фортепьяно, не спѣть романса—„это въ жизни
хорошо"; какъ не блеснуть въ обществѣ своей игрой, своей музы-
кальностію! ')—п у насъ музыка обратилась въ какую-то роскошь
Ч Въ саыомъ-дѣлѣ, кому пе хочется олеспуіь своею музыкадьаоогію?—II вотъ
п въ музыку также ввели моду, какъ и въ костюмы и въ свѣтскіе обычаи Пожа-
луйте памъ Черни, Герца, Тальберта, Шопена"7): какъ можно даже говорить п ста-
рикахъ Моцартѣ п Бетховенѣ... Сопата Бетховена—Гі сіопс!—какъ это старо1...
Въ-самомъ-дѣлѣ, вы стары, простодушные художники!... Посмотрите на природу,
какъ опа состарѣлаеь—вѣдь ужъ сколько тысячъ лѣтъ живетъ она!... Шекспиру
слишкомъ 200 лѣтъ, а Гомеръ даже сдѣлался миѳомъ... Да, правда—всѣ вы стары,
леѣ вы пе годитесь теперь; вами вовсе нельзя блеснуть въ обществѣ: вы требуете
много труда, раямышлопія, уединенія; а что-жь вы даете за это?—Какую-нибудь
внутреннюю гармонію, одушевленіе, разтворяете душу блаженствомъ и жаждою
183
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
возпитапія; папенька тратится и платитъ деньги музыкальной) учи-
телю, считая это уже необходимымъ зломъ для своего кармана. По-
больпюй-частп, дѣвушки паши занимаются музыкою только до за-
мужства, а такъ-какъ па музыку смотрятъ, какъ на средство сдѣ-
лать выгодную партію, или даже просто — поскорѣе выйдти за-
мужъ,—цѣль достигнута, и музыка оставлена, фортепьяно держится
въ домѣ, какъ необходимая мебель. Да впрочемъ, извѣстно и то,
что благородной дѣвицѣ неприлично наслаждаться какою-то (пре-
выспреннею любовію, и находить свое счастіе въ природѣ, въ искус-
ствѣ, въ мысли; совсѣмъ нѣтъ: природа, поэзія и умныя сужденія
должны быть украшеніями, забавами жизни, а вовсе не сущностью
ея.--Пусть-бы оставляли музыку для запятій и попеченій материн-
скихъ (хотя мы думаемъ, напротивъ, что въ долгъ и попеченія ма-
тери музыка должна входить первая: она первая должна быть бла-
годатною росою для растительной жизни дитяти, солнечнымъ свѣ-
томъ для пробуждающейся юпой души, она развиваетъ и укрѣп-
ляетъ цвѣтокъ духовной жизни для плода. . впечатлѣнія музыки на
душу младенца и плода ихъ неизчислимы): но дамы паши мало
думаютъ объ этомъ, и музыка оставляется для другихъ, важнѣй-
шихъ предметовъ—нарядовъ, выѣздовъ, собраній, свѣтской литера-
туры: но тихой, задумчивой музыкѣ неловко вь такомъ блистатель-
номъ. шумномъ обществѣ — она улетаетъ...." („М. II.“ 1838,
стр. 332)°’).
Но что же можно читать дѣтямъ? Изъ сочиненій, писанныхъ
для всѣхъ возрастовъ, давайте имъ „Басни" Крылова, въ которыхъ
даже практическія, житейскія мысли облечены въ такіе плѣнитель-
ные поэтическіе образы, и все такъ рѣзко запечатлѣно печатію рус-
скаго ума и русскаго духа; давайте имъ „Юрія Милославскаго1'
г. Загоскина, въ которомъ столько душевной теплоты, столько па-
тріотическаго чувства, который такъ простъ, такъ папвепъ, гакъ
чуждъ возмущающихъ душу картинъ, такъ доступенъ дѣтскому во-
ображенію и чувству; давайте „Овсяный Кисель", эту наивную,
дышащую младенческою поэзіею пьесу Гебеля, такъ превозходно
переведенную Жуковскимъ; давайте имъ нѣкоторыя изъ народныхъ
сказокъ Пушкина, какъ на-пр., „О Рыбакѣ и Рыбкѣ", которая, при
высокой поэзіи, отличается, по причинѣ своей безконечной народ-
ности, доступностію для всѣхъ возрастовъ и сословій, и заключаетъ
безконечнаги,—намъ совсѣмъ и? этого нужно... Но л, право, не знаю, что нужно
такимъ артистамъ, и. говори эго, л вовсе не имѣлъ намѣренія говорить о ста-
рыхъ германскихъ мистерахъ, и высказалъ это такъ, кь-слову, потому-чти мнѣ
всегда очень забавно слышать такіе приговоры въ сферѣ искусства; но Вотъ сь
ііпмн, съ вгимп любителями!...
ДЪТСКІЯ СКАЗКИ ДЪДУШКИ ИРИНЕЯ.
189
въ себѣ нравственную идею. Не давая дѣтямъ въ руки самой книги,
можно читать имъ отрывки изъ нѣкоторыхъ поэмъ Пушкина, какъ,
на-пр., въ „Кавказскомъ Плѣнникѣ" изображеніе черкесскихъ нра-
вовъ, въ „Русланѣ и Людмилѣ" эпизоды битвъ, о полѣ, покрытомъ
мертвыми костями, о богатырской головѣ; въ „Полтавѣ" описаніе
битвы, появленіе Петра Великаго; наконецъ, нѣкоторыя изъ мел-
кихъ стихотвореній Пушкина, каковы: „Пѣснь о Вѣшемъ Олегѣ"
„Женихъ", „Пиръ Петра-Великаго", „Зимній Вечеръ", „Утоплен-
никъ1*, „Бѣсы"; нѣкоторыя изъ пѣсенъ западныхъ Славянъ, а для
болѣе взрослыхъ— „Клеветникамъ Россіи*1 и „Бородинскую Годов-
щину11. Не заботьтесь о томъ, что дѣти мало тутъ поймутъ, но
именно и старайтесь, чтобы опи какъ-можно-менѣе понимали, но
больше чувствовали. Пусть ухо ихъ пріучается къ гармоніи рус-
скаго слова, сердца преизполняются чувствомъ изяшнаго; пусть и
поэзія дѣйствуетъ на пихь, какъ и музыка—прямо черезъ сердце,
мимо головы, для которой еще настанетъ свое время, свой чередъ.
Очень полезно, и даже необходимо знакомить дѣтей съ русскими
народными пѣснями, читать имъ, съ немногими пропусками, стихо-
творныя сказки Кирши Данилова. Народность обыкновенно выпу-
скается у насъ изъ плана возпитанія: часто не только юн-шги, но и
дѣти знаютъ наизусть отрывки изъ трагедій Корнеля и Расина, и
умѣютъ пересказать десятокъ анекдотовъ о Генрихѣ IV, о Лудо-
викѣ XIV, а между-тѣмъ пе имѣютъ и понятія о сокровищахъ своей
народной поэзіи, о русской литературѣ, и развѣ отъ дядекъ и ма-
мокъ узнаютъ, чго былъ на Руси великій царь—Петръ I. Давайте
дѣтямъ больше и больше созерцаніе общаго, человѣческаго, міро-
ваі о; по преимущественно старайтесь знакомить ихъ съ этимъ чрезъ
родныя и національныя явленія: пусть опи сперва узнаютъ не только
о Петрѣ-Великомъ, по и о Іоаннѣ ІП, чѣмъ о Генрихахъ, Карлахъ
и Наполеонахъ. Общее является только въ частномъ: кто не при-
надлежитъ своему отечеству, тотъ не принадлежитъ и человѣ-
честву.
Книги, которыя пишутся собственно для дѣтей, должны входить
въ планъ возпитанія, какъ одна изъ важнѣйшихъ его сторонъ. Наша
литература особенно бѣдна книгами для возпитанія, въ обширномъ
значеніи этого слова, т. е. какъ учебными, такъ и литературными
дѣтскими книгами. Во эта бѣдность нашей литературы покуда еще
не можетъ быть для нея важнымъ упрекомъ. Посмотрите на бога-
тыя литературы Французовъ, Англичанъ, и даже самихъ Нѣмцевъ:
у всѣхъ у нихъ дѣтскихъ книгъ много, но читать дѣтямъ нечего,
или по-краппей-мѣрѣ очень-мало. У Французовъ, на-пр., писали для
дѣтей Беркенъ, Булки, г-жа Жанлисъ и прочіе, написали бездну.
190
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО
но дѣти отъ этого нисколько не богаче книгами для своего чтенія.
И это очень-естественно: должно родиться, а не сдѣлаться дѣт-
скимъ писателемъ. Это своего рода призваніе. Тутъ требуется не
только талантъ, но и своего рода геній... Да, много, много нужно
условій для образованія дѣтскаго писателя: нужна душа благодат-
ная, любящая, кроткая, спокойная, младенчески-простодушная: умъ
возвышенный, образованный, взглядъ на предметы просвѣтленный,
и пе только живое воображеніе, но и живая, поэтическая фантазія,
способная представить все въ одушевленныхъ, радужныхъ образахъ.
Разумѣется, что любовь къ дѣтямъ, глубокое знаніе потребностей,
особенностей и оттѣнковъ дѣтскаго возраста есть очно изъ важнѣй-
шихъ условій.
Цѣлію дѣтскихъ книжекъ должно быть пе столько запятіе дѣтей
какимъ нибудь дѣломъ, не столько предохраненіе ихъ отъ дурныхъ
привычекъ и дурнаго направленія, сколько развитіе данныхъ имъ
лгъ природы элементовъ человѣческаго духа, — развитіе чувства
любви и чувства безконечнаго. Прямое и непосредственное дѣйствіе
такихъ книжекъ должно быть обращено па чувство дѣтей, а пе на
ихъ разсудокъ. Чувство предшествуетъ знанію; кто не почувствовалъ
истины, тотъ и не понялъ и не узналъ ея. Въ дѣтскомъ возрастѣ
чувство и разсудокъ въ рѣшительной противоположности, въ рѣши-
тельной враждѣ, и одно убиваетъ другое: преимущественное разви-
тіе чувства даетъ имъ полноту, гармонію и поэзію жизни; преиму-
щественное развитіе разсудка губитъ въ ихъ сердцѣ пышный цвѣтъ
чувства и выращаетъ въ нихъ вырей и бѣлепу резонерства. Дѣт-
скій умъ, предаваясь отвлеченности, въ живыхъ явленіяхъ природы
и жизни видитъ однѣ мертвыя формы, лишенныя духа и сущности,
и логическія опредѣленія для него—скорлупа гнилаго орѣха, о ко-
торую только портятся зубы. Конечно, односторонность вредна и въ
возпитанія, и дѣтскій разсудокъ требуетъ развитія, какъ и чувство:
но развитіе разсудка въ дѣтяхъ предоставляется другой сторонѣ
возпитанія—ученію, школѣ. Садясь за грамматику, ребенокъ уже
вступаетъ въ міръ отвлеченностей и логическихъ построеній и опре-
дѣленіи. Всему свое мѣсто, и нп одна сторона духа не должна мѣ-
шать другой: пусть въ классѣ развивается разсудокъ ребенка и
пріучается постепенно къ строгости логической дисциплины, пусть
ребенокъ разсуждаетъ съ учебникомъ въ рукахъ, готовясь къ классу; г
но лишь затворится за нимъ дверь класса, пусть онъ входитъ въ
поэтическій міръ дѣйствительныхъ, образныхъ явленіи жизни, въ
„полное славы творенье“I Книга пусть будетъ у него книгою, а
жизнь жизнью, и одно да не мѣшаетъ другому! Увы, прійдетъ
время—и скроется отъ него этотъ поэтическій образъ жизни, съ
ДѢТСКІЯ СКдЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
191
розовыми ланитами, съ сіяющими отъ веселья взорами, съ обольсти-
тельною улыбкою счастія на устахъ: подозрительный и недовѣрчи-
вый разсудокъ разложитъ его па мускулы, кровь, нервы и кости, и,
вмѣсто прежняго плѣнительнаго образа, покажетъ ему отвратитель-
ный скелетъ. Въ душѣ раздадутся тревожные вопросы--и какъ, и
отъ-чеі'О, и почему, и зачѣмъ? Живыя явленія дѣйствительности
превратятся въ отвлеченныя понятія... Поздравимъ его, если опъ
съ честію выдержитъ эту внутреннюю борьбу: если изъ порожден-
ныхъ разрывающею силою разсудка противорѣчій снова войдетъ въ
новое и высшее прежняго, разумно-сознательное созерцаніе полноты
жизни. Пожалѣемъ о немъ, если ем} суждено будетъ на-вѣкъ
остаться въ односторонней ограниченности разсудочнаго созерцанія
жизни... Но пока опъ еще дитя, дадимъ ему вполнѣ насладиться
первобытнымъ раемъ непосредственной полноты бытія, этою полною
жизнію чистой младенческой радости, източникъ которой есть
простодушное и цѣломудренное единство съ природою и дѣйстви-
тельностію.
Итакъ, если вы хотите писать для дйте.й, не забывайте, что они
не могутъ мыслитъ, но могутъ только разсуждать, или лучше, ска-
зать, резонерствовать, а это очень-худо! Если несносенъ взрослый
человѣкъ, который все великое въ жизни мѣряетъ маленькимъ ар-
шиномъ своего разсудка, и о религіи, искусствѣ и знаніи разсуж-
даетъ, какъ о посѣвѣ хлѣба, паровыхъ машинахъ, или выгодной
партіи, то еш<- отвратительнѣе ребепокъ-резонеръ. который „раз-
суждаетъ", потому-что еще не можетъ ,,мыслить". Резонерство изсу-
шаетъ въ дѣтяхъ источники жизни, любви, благодати: оно дѣлаетъ
ихъ молоденькими старичками, ста повитъ на ходули. Дѣтскія книжки
часто развиваютъ въ нихъ эту несчастною способность резонерства,
вмѣсто того, чтобы противодѣйствовать ея возникновенію л разви-
тію. Чѣмъ обыкновенно отличаются, па-примѣръ, повѣсти для дѣ-
тей? — дурно склееннымъ разсказомъ, пересыпаннымъ моральными
сентенціями. Цѣль такихъ повѣстей—обманывать дѣтей, искажая вь
ихъ глазахъ дѣйствительность. Тутъ обыкновенно хлыючатъ изъ
всѣхъ силъ, чтобы убить въ дѣтяхъ всякую живость, рѣзвость и
шаловливость, которыя составляютъ необходимое условіе юнаго воз-
раста, вмѣсто того, чтобы стараться дать имъ хорошее направленіе
и сообщить характеръ доброты, откровенности и граціозности. По-
томъ стараются пріучить дѣтей обдумывать и взвѣшивать всякій
свой поступокъ, словомъ, сдѣлать ихъ благоразумными резонерами,
которые годятся только для классической комедіи и іи трагедіи; а
не думаютъ о томъ, что все дѣло во внутреннемъ източникѣ духа,
что если онъ полонъ любовію и благодатію, то и внѣшность будетъ
192
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ПЪЛИНСКАГО.
хороша, и что, наконецъ, нѣтъ ничего отвратительнѣе, какъ маль-
чишка-резонеръ, свысока разсуждающій о морали, заложивъ руки
въ карманъ. А потомъ, что еще?—потомъ стараются увѣрять дѣтей,
что всякій проступокъ наказывается и всякое хорошее дѣйствіе на-
граждается. Истина святая—не споримъ; но объяснять дѣтямъ на-
казаніе и награжденіе въ буквальномъ, внѣшнемъ, а слѣдовательно
и случайномъ смыслѣ, значитъ обманывать ихъ. А по смыслу и ра-
зумѣнію (конечно, крайнему) большей части дѣтскихъ книжекъ, на-
града за добро состоитъ въ долголѣтіи, богатствѣ, выгодной же-
нитьбѣ... Прочтите хоть, на-примѣръ, повѣсти Коцебу, написанныя
имъ для собственныхъ его дѣтей. Но дѣти только неопытны и
простодушны, а отнюдь неглупы— и отъ всей души смѣются надъ
своими мудрыми наставниками. И это еще спасеніе для дѣтей, если
они не позволятъ такъ грубо обманывать себя; по горе имъ, если
они повѣрять: ихъ разувѣритъ горькій опытъ и наброситъ въ ихъ
глазахъ темный покровъ на прекрасный Божій міръ. Каждый изъ
пихъ собственнымъ опытомъ узнаетъ, что безстыдный лѣнтяй часто
получаетъ похвалу па-счетъ прилежнаго, что наглый затѣйникъ ша-
лости пепризпательностію отдѣлывается отъ наказанія, а чмстосер-
дечно-призн&вшійся въ шалости нещадно наказывается; что чест-
ность и правдивость часто не только не даютъ богатства, но повер-
гаютъ еще въ нищету. Да, къ-несчастію, каждый изъ пихъ узнаетъ
все это; по не каждый изъ нихъ узнаетъ, что наказаніе за худое
дѣло производится самымъ этимъ дѣломъ п состоитъ въ отсутствіи
изъ души благодатной любви, мира и гармоніи—единственныхъ
източниковъ истиннаго счастія: что награда за доброе дѣло опять-
таки произходитъ отъ самого этой дѣла, которое даетъ человѣку
сознаніе своего достоинства, сообщаетъ его душѣ спокойствіе, гар-
монію, чистую радость, п чрезъ то дѣлаетъ ее храмомъ Божіимъ,
потому-что Богъ тамъ, гдѣ безмятежная, чистая радость, гдѣ лю-
бовь. А обо всемъ этомъ должны бы дѣтямъ говорить дѣтскія
книжки! Онѣ должны внушать имъ, что счастіе нь во внѣшнихъ и
призрачныхъ случайностяхъ, а въ глубинѣ души,—что не блестя-
щій, не богатый, не знатный человѣкъ любимъ Богомъ, но „сокро-
венный сердца человѣкъ въ петлѣпномъ украшеніи кроткаго и спо-
койнаго духа, что драгоцѣнно предъ Богомъ", какъ говоритъ си.
апостолъ Петръ. Онѣ должны показать имъ. что міръ и жизнь пре-
красны такъ, какъ они суть, но что независимость отъ ихъ случай-
ностей состоитъ не въ коврѣ-самолетѣ, не въ волшебномъ прутикѣ,
мановеніе, котораго воздвигаетъ дворцы, вызываетъ легіоны храни-
тельныхъ духовъ съ пламенными мечами, готовыхъ наказать злыхъ
преслѣдователей и обидчиковъ, но въ свободѣ духа, который силою
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
193
божественной, христіанской любви торжествуетъ надъ невзгодами .
жизни и бодро переноситъ ихъ, почерпая силу въ этоп любви., <ніѣ
должны знакомить ихъ съ таинствомъ страданія, показывая его,
какъ другую сторону одной и той же любви, какъ блаженство сво-
его рода, и не какъ непріятную случайность, но какъ необходимое
состояніе духа, пе извѣдавъ котораго, человѣкъ не извѣдаетъ и
истинной любви, а, слѣдовательно, и истиннаго блаженства, Онѣ
должны показать имъ, что въ добровольномъ и свободномъ страда-
ніи, вытекающемъ изъ отреченія отъ своей личности и своего эго-
изма, заключается твердая опора противъ несправедливости судьбы
и высшая награда за нее. И все это дѣтскія книжки должны пере-
давать сдоимъ маленькимъ читателямъ пе въ натертыхъ сентен-
ціяхъ, не въ холодныхъ нравоученіяхъ, не въ сухихъ разсказахъ,
а въ повѣствованіяхъ и картинахъ, полныхъ жизни и движенія,
проникнутыхъ одушевленіемъ, согрѣтыхъ теплотою • чувства, напи-
санныхъ языкомъ легкимъ, свободнымъ, игривымъ, цвѣтущимъ въ
самой простотѣ своей,—п тогда онѣ могутъ служить однимъ изъ
самыхъ прочныхъ основаній и самыхъ дѣйствительныхъ средствъ
для возпитанія. Йишите, пишите для дѣтей, но только такъ, чтобы
вашу книгу съ удовольствіемъ прочелъ и взрослый, и, прочтя, пере-
несся бы легкою мечтою въ свѣтлые годы своего младенчества...
Главное дѣло,—какъ-можно-меньше сентенцій, нравоученій и резо-
нерства: ихъ пе любятъ и взрослые, а дѣти просто ненавидятъ,
какъ и все, наводящее скуку, все сухое и мертвое. Они хотятъ
видѣть въ васъ друга, который забывался бы съ ними до того, что
самъ становился бы младенцемъ, а не угрюмаго наставника; тре-
буютъ отъ васъ наслажденія, а не скуки, разсказовъ, а ие поуче-
ній. Дитя веселое, доброе, живое, рѣзвое, жадное до впечатлѣній,
страстное къ разсказамъ, пе столько чувствительное, сколько чув-
ствующее— такое дитя есть дитя Божіе: въ немъ играетъ юная,
благодатная жнзиь, и надъ нимъ почіетъ благословеніе Божіе. Пусті
дитя шалитъ и проказитъ, лишь бы его шалости и проказы пе
были вредиы и не носили на. себѣ отпечатка физическаго и нрав-
ственнаго цинизма: пусть опо будетъ безразсудно, опрометчиво,—
лишь бы оно не было глупо и тупо: мертвенность ж₽ и безжизнен-
ность хуже всего. Но ребенокъ разсуждающій, ребенокъ благора-
зумный, ребенокъ резонеръ, ребенокъ, который всегда остороженъ,
никогда не сдѣлаетъ шалости, ко всѣмъ ласковъ, вѣжливъ, преду-
прѳдителенъ,—и все это по-разсчету... горе вамъ, если вы сдѣлали
его такимъ!.,. Вы убили въ немъ чувство и развили разсудокъ; вы
заглушили въ немъ благодатное сѣмя безсознательной любви и воз-
В. В1ШІІСКІЙ. Т. V. 13
194
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ ПОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
растили—резонерство... Бѣдпыя дѣти, сохрани васъ Боіъ отъ оспы,
кори и сочиненіи Беркена, Жанлисъ и Булыік/
Основу, сущность, элементъ высшей жизни въ человѣкѣ состав-
ляетъ его внутреннее чувство безконечнаго, которое, какъ чувство,
лежитъ въ его организаціи. Чувство безконечнаго есть искра Божія,
зерно любви и благодати, живой проводникъ между человѣкомъ и
Богомъ. Степени этого чувства различны въ людяхъ, по глаголу
Спасителя: „И далъ одному пять талантовъ, другому два, третьему
одинъ, каждому по ею симъ*', но мѣрою глубины этого чувства из-
мѣряется достоинство Человѣка н близость его къ източнику жизни—
къ Богу. Все человѣческое знаніе должно быть выговариваніемъ,
переведеніемъ въ понятія, опредѣленіемъ, короче—сознаніемъ таин-
ственныхъ проявленіи этою чувства, безъ котораго, по-этому, всѣ
наши понятія и опредѣленія суть слова безъ смысла, форма безъ
содержанія, сухая, безплодная п мертвая отвлеченность. Безъ чув-
ства безконечнаго въ человѣкѣ не можетъ быть и внутренняго, ду-
ховнаго созерпанія истины, потому-что непосредственное созерцаніе
истины, какъ на фундаментѣ, основывается на чувствѣ безконеч-
наго. Это чувство есть дара, природы, результатъ счастливой орга-
низаціи, и потому оно свойственно и дѣтямъ, въ которыхъ лежитъ
какъ зародышъ,—и развитія этого-то зародыша требуемъ мы отъ
возпитанія и дѣтской литературы.
Мы сказали, что живая, поэтическая фантазія есть необходимое
условіе, въ числѣ другихъ необходимыхъ условій, для образованія
писателя для дѣтей: чрезъ нее и посредствомъ ея долженъ онъ
дѣйствовать на дѣтей. Въ дѣтствѣ фантазія есть преобладающая
способность и сила души, главный ея дѣятель и первый посредникъ
между духомъ ребенка и внѣ его находящимся міромъ дѣйстви-
тельности. Дитя не требуетъ діалектическихъ выводовъ и доказа-
тельствъ, логической послѣдовательности: ему нужны образы, краски
и звуки. Дитя пе любитъ отвлеченныхъ идей: ему нужны исторійки,
повѣсти, сказки, разсказы, — и посмотрите, какъ сильно у дѣтей
стремленіе ко всему фантастическому, какъ жадно слушаютъ они
разсказы о мертвецахъ, привидѣніяхъ, волшебствахъ. Что это дока-
зываетъ?—потребность безконечнаго, предощущеніе таинства жизни,
начало чувства поэзіи, которыя находятъ для себя удовлетвореніе
пока еще только въ одномъ чрезвычайномъ, отличающемся неопре-
дѣленностію идеи и яркостію красокъ. Чтобы говорить образами,
надо быть если не поэтомъ, то, по-крайней-мѣрѣ, разскащикомъ и
обладать фантазіею живою, рѣзвою и радужною. Чтобы говорить
образами съ дѣтьми, надо знать дѣтей, надо самому быть взрослымъ
ребенкомъ, не въ пошломъ значеніи этого слова, по родиться съ
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
195
характеромъ младенчески-простодушнымъ. Есть люди, которые лю-
бятъ дѣтское общество и умѣютъ запять его и разсказомъ, и раз-
говоромъ, и даже игрою, принявъ въ ней участіе; дѣти, съ своей
стороны, встрѣчаютъ этихъ людей съ шумною рацостью, слушаютъ
ихъ со вниманіемъ, и смотрятъ на нихъ съ откровенною довѣрчи-
востію, какъ па своихъ друзей. Про всякаго изъ такихъ у насъ, ва
Руси, говорятъ: сто дѣтскій праздникъ. Вотъ такихъ-то „дѣтскихъ
праздниковъ* нужно и для дѣтской литературы. Да,—мпою, очень-
много условіи! Такіе писатели, подобно поэтамъ, родятся, а не
дѣлаются...
Но резонерамъ крайне не нравятся подобныя требованія. Въ-
самомъ-дѣлѣ, кому пріятно высіушивать свой смертный приговоръ,
свое изключсиіе изъ списка живущихъ? Вѣроятно, по этой же при-
чинѣ плохіе стихотворны терпѣть не могутъ разсужденій о высшихъ
требованіяхъ искусства: въ нихъ они видятъ свое унич’гоженіе. Отни-
мите у резонера право пересыпать изъ пустаго въ порожнее мораль-
ными сентенціями,—что же ему останется дѣлать на бѣломъ свѣтѣ?
Вѣдь жизни, любви, одушевленія, таланта не поднимешь съ улицы,
не купишь и за деньги, если природа отказала въ нихъ. А резонер-
ствовать такъ легко: стоитъ только запастись бумагою, перомъ и чер-
нилами, да присѣсть — а оно ужь польется само! Какой поклонникъ
Бахуса пе въ состояніи ораторствовать о пагубномъ вліяніи крѣп-
кихъ напитковъ на тѣло и душу, и о пользѣ трезвости и воздерж-
ности? Какой развратникъ не наговоритъ короба три громкихъ фразъ
о нравственности? Какой бездушный и холодный человѣкъ не въ-
состояпіи вкось и вкривь разсуждать о любви, благочестіи, благо-
творите.гьноети, самопожертвованіи и о прочихъ священныхъ чув-
ствахъ, которыхъ у пего нѣтъ въ душѣ? Жизнь, теплота, увлекатель-
ность и поэзія —суть свидѣтельства того, что человѣкъ говоритъ отъ
души, отъ убѣжденія, любви и вѣры, и онѣ-то электрически сооб-
щаются другой душѣ. Мертвенность, холодность и скука показываютъ,
что человѣкъ говоритъ о томъ, чтб у него въ головѣ, а не въ сердцѣ,
что не составляетъ лучшей части его жизни и чуждо его убѣжде-
нію. Бо повторяемъ—для нѣкоторыхъ людей разсуждать легче, чѣмъ
чувствовать, и прѣсная вода резонерства, которой у пихъ вдоволь,
для нихъ лучше и вкуснѣе шипучаго нектара поэзіи, котораго —
бѣдняки! —они и пе пробовали никогда. И вотъ одинъ хочетъ увѣ-
рить дѣтей, что вставать рано очень-полезно, ибо-де одинъ маль-
чикъ, имѣвшій привычку вставать съ солнцемъ, нашелъ на подѣ
кошелекъ съ деньгами; а другой хочетъ увѣрить дѣтей, что надо
'вставать
въ садъ,
поздно,
ибо-де одна дѣвочка, вставши рано,
пошла гулять
простудилась да и умерла. Одинъ говоритъ дѣтямъ—будьте
13*
196
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
поспѣшны, другой—не торопитесь, третій—будьте откровенны, ничего
не скрывайте, четвертый —не все говорите, что знаете. Кому вѣрить,
кому слѣдовать?... Забавнѣе же всего, что всѣ эти глубокія мысли
подтверждаются случайными примѣрами, ровно пичего-педоказываю-
піими. Нѣтъ, моральныя сентенціи не только отвратительны и без-
плодны сами-по-себѣ, но и портятъ даже прекрасныя и полныя жизни
сочиненія для дѣтей, если вкрадываются въ нихъ! Вы разсказываете
дѣтямъ сказку или повѣсть: спрячьтесь за нее, чтобъ васъ было невидно,
пусть все въ пей говоритъ само за себя, непосредственнымъ впеча-
тлѣніемъ У васъ есть нравственная мысль — прекрасно; на выго-
варивайте же ея дѣтямъ, но дайте ее почувствовать, не дѣлайте изъ
нея вывода въ концѣ вашего разсказа, но дайте имъ самимъ выве-
сти: если разсказъ имъ понравился, или они читаютъ его сь жадно-
стію и наслажденіемъ—вы сдѣлали свое дѣло. Здѣсь мы повторимъ
мысль, уже высказанную въ нашемъ журналѣ и возбудившую негодо-
ваніе п ужасъ резонеровъ: „Не нужно никакихъ нагихъ мыслей, и
какъ язвы берегитесь нравственныхъ сентенцій. Пусть основная мысль
вашего разсказа дѣятельно движется, и давайте ей, для ней же
самой, пробиваться наружу и выводить дѣтскую душу изъ полноты
жизни, изъ борьбы н столкновенія частностей, па отвлеченную высоту,
гдѣ воздухъ рѣдокъ п удуш.гивъ для слабой груди еще несозрѣв-
шаго человѣка; пусть мысль кроется во внутренней, недоступной
лабораторіи, и тамъ переработываетъ свое содержаніе въ жизненные
соки, которые неслышно и незамѣтно разольются но вашему раз-
сказу" Не говорите дѣтямъ о томъ, чего они еще не въ-состояніи
понять своимъ умомъ; дайте имъ простое катехизическое понятіе о
Богѣ, по ученію православной церкви, но не пускайтесь съ ними въ
діалектическія топкости философскихъ опредѣленій, а старайтесь
больше заставить дѣтей полюбить Бога, который является имъ и въ
ясной лазури неба, и въ ослѣпительномъ блескѣ солнца, и въ торже-
ственномъ великолѣпіи возстающаго дня, и въ задумчивомъ величіи
наступающей ночи, и въ ревѣ бури, и въ разкатахъ грома, и въ цвѣ-
тахъ радуги, и въ зелени лѣсовъ, и въ журчаніи ручья, и въ шумѣ
чорл, и во всемъ, что есть въ природѣ живаго, такъ безмолвно и
вмѣстѣ такъ краснорѣчиво говорящаго душѣ юной и свѣжей, — и,
наконецъ, во всякомъ благородномъ порывѣ, во всякомъ движеніи
ихъ младенческаго сердца. Не разсуждайте съ дѣтьми о томъ только,
какое наказаніе полагаетъ Богъ за такой-то грѣхъ; по учите ихъ
смотрѣть на Бога, какъ на отца, безконечно-любящаго своихъ дѣтей,
которыхъ Опъ создалъ для блаженства и которыхъ блаженство Опъ
О „Отеч. Записки11 1839, т V., отд. „Совр. Бибдіогр. Хроники", стр. 179.
ДЪТСКІЯ СКАЗКИ ДЪДУШКІі ИРИНЕЯ.
197
изкупилъ мученіемъ и смертію па крестѣ. Внушайте дѣтямъ страхъ
Божій, какъ начало премудрости, по дѣлайте такъ, чтобы этотъ
страхъ вытекалъ изъ любви же, и чтобы пе рабскій ужасъ наказа-
нія, а сыновняя боязнь оскорбить отца благаго и любящаго, а пе
грознаго и мстящаго, производила этотъ страхъ, и чтобы не лише-
ніе земныхъ благъ, а отвращеніе отъ виновныхъ лица отчаго почи-
тали они наказаніемъ. Обращайте ваше вниманіе пе столько на
изтребленіе недостатковъ и пороковъ въ .дѣтяхъ, сколько на напол-
неніе ихъ животворящею любовію: будетъ любовь—не будетъ поро-
ковъ. Изтребленіе дурнаго безъ наполненія хорошимъ — безплодно:
это производитъ пустоту, а пустота безпрестанно на полняется—пусто-
тою же: выгоните одну, явится другая. Любви, безконечной любви!—
все остальное ничтожно! „Богъ есть любовь, и пребывающій въ любви
пребываетъ въ Богѣ, н Богъ въ немъ“. Равнымъ образомъ, не изка-
жайте дѣйствительности ни клеветами па нее, ни украшеніями отъ
себя, по показывайте ее такою, какова опа есть въ-самомъ-дѣлѣ, во
всемъ ея очарованіи и во всей ея пеу молимой суровости, чтобы сердце
дѣтей, па] чаясь ее любить, привыкало бы, въ борьбѣ съ ея случайно-
стями, находить опору въ іамомъ-себѣ. Бъ одной истинѣ и жизнь
и благо: истина не требуетъ помощи у лжи. И потому, конецъ вашей
повѣсти можетъ быть и несчастный, въ которомъ добродѣтель страж-
детъ, а порокъ торжествуетъ: но вы вполнѣ достигнете вашей нрав-
ственной цѣли, если юныя сердца вашихъ маленькихъ читателей
станутъ за страждущихъ и не позавидуютъ торжествующимъ, если,
на вопросъ — па чьемъ бы хотѣли они быть мѣстѣ/—они не колеб-
лясь отвѣтятъ что на мѣстѣ страждущихъ, но добрыхъ. Не упу-
скайте изъ вида пи одной стороны возпитанія: говорите дѣтямъ и
объ опрятности, и внѣшней чистотѣ, о благородствѣ и достоинствѣ
манеръ и обращенія съ дюдьми; по выводите необходимость всего
этого изъ обіцаго и изъ высшаго източника — не изъ условныхъ
требованій общественнаго званія, или сословія, но изъ высокости
человѣческаго званія, не изъ условныхъ понятій о приличіи, но изъ
вѣчныхъ понятій о достоинствѣ человѣческомъ. Внушайте, имъ, что
внѣшняя чистота и изящество должны быть выраженіемъ внутрен-
ней чистоты и красоты, что наше тѣло должно быть достойнымъ
сосудомъ духа Божія... Уваженіе къ имени человѣческому, безконеч-
ная іюбовь къ человѣку за то только, что онъ человѣкъ, безъ вся-
кихъ отношеній къ своей личности и къ его національности, вѣрѣ
или званію, даже личному его достоинству или недостоинству, сло-
вомъ, безконечная любовь п безконечное уваженіе къ человѣчеству
даже въ лицѣ послѣднѣйшаго изъ его членовъ (іііе МѳцзсЫісЬкеіі)
198
ПОЛНОЕ С0ВР4ШЕ СОЧИПТНІЙ БѢЛИНСКАГО.
должны быть стихіею, воздухомъ, жизнью человѣки, а высокое выра-
женіе почта—
При мыелп великой, что я челоют,
Всегда возвышаюсь душою
девизомъ всей его жизни...
Но повѣсти и разсказы не суть еще единственная н изключи-
гельная форма бесѣдъ съ дѣтьми. Вы можете еще и обогащать ихъ
познаніями, разіпирять кругъ ихъ созерцанія дѣйствительности, зна-
комя ихъ съ безконечнымъ разнообразіемъ явленій прекраснаго Божіяго
міра. Но и здѣсь одна цѣль—знакомство не съ фактами, а съ тѣмъ,
тякъ-сказать, букетомъ жизни и духа, который скрывается въ нихъ
и составляетъ ихъ сущность и значеніе. Да, вамъ предстоитъ обшир-
ное и богатое поле: не говорю уже объ източникѣ собственной вашей
фантазіи, — религія, исторія, географія, естествознаніе — умѣйте
только пожинать! Для дѣтей предметы тѣ же, что и для взрослыхъ;
только ихъ должно излагать сообразно съ дѣтскимъ понятіемъ, а въ
этомъ-то и заключается одна изъ важнѣйшихъ сторонъ этого дѣла!
Какіе богатые матеріалы предѵтав.ідетъ одна исторія! Показать душѣ
юной, чистой и свѣжей примѣры высокихъ дѣйствій представителей
человѣчества, дѣйствительность добра и призрачность зла — не зна-
читъ ли возвысить ее?... Провести дѣтей по всѣмъ тремъ царствамъ
природы, пройдтм съ ними по всему земному шару, съ его много-
люднымъ населеніемъ и обширными пустынями, съ его сушею и
океанами, показать имъ Божій міръ въ картинѣ человѣческихъ пле-
менъ и обществъ, съ ихъ нравами и обычаями, съ ихъ понятіями
и вѣрованіями — не значитъ ли это показать имъ Творца въ его
твореніи, заставить ихъ возлюбить Его и возблаженствовать этою
любовію?... Но для этого надо одушевить для нихъ весь міръ и
всю природу, заставить говорить языкомъ любви и жизни и нѣмой
камень, и полевую былинку, и журчащій ручей, и тихо-вѣющій вѣтеръ,
и порхающую по цвѣтамъ бабочку... Надо дать дѣтямъ почувство-
вать, что все это безконечное разнообразіе имѣетъ единую душу,
живетъ одною жизнію, и что жизнь природы является пе только
подъ тропиками, но и у полюсовъ, не только на землѣ, но и въ нѣд-
рахъ ея... Вотъ, на-примѣръ, это писано для взрослыхъ, но мы увѣ-
рены, что музыка зтто языка будетъ доступна и для дѣтей: „Тамъ
снѣжная, мертвая пустыня полюсовъ... Безотрадна тамъ жизнь. Но
эти пустыни имѣютъ свои музыкальныя вьюги, гуляющія съ сребри-
стою пылью по звонкимъ, чистымъ, необозримымъ .льдамъ. Тамъ
массивная лава металловъ борется съ могучимъ пламенемъ внутри
’) Изъ пьесы Жуковскаго „Теопг а Эсхичь'1.
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
199
земли... Она можетъ пугать, но и самый изпугъ этотъ великъ для
души. Лава реветъ, клокочетъ съ шумомъ неподражаемой глубокой
октавы, и съ изумительнымъ грохотомъ и великолѣпіемъ извергается
изъ безднъ своего тайнаго жилища. Вотъ глубь океана. Чувствуете
ли, что океанъ можно только любить? что душѣ хотѣлось бы его
измѣрить, постигнуть и заглянуть въ пропасть морей? душѣ весело,
упоительно, что на глубь воды пе лежитъ въ мертвой тишинѣ, что
въ ней родина цѣлой половины существъ одушевленныхъ, быстрыхъ,
могучихъ: имъ легокъ путь сквозь плотно-сліянную массу волнъ: яти
волны текутъ, то уходя па безвѣстное, дно, то съ плескомъ, слыши-
мымъ пами, лобзая гранитъ береговъ, и снова уносясь въ неизмѣри-
мыя свой путь шѵмно и торжественно... Вотъ могущественный, вѣчно-
свободный вѣтеръ: наблюдайте этлтъ вѣтеръ, возметающіп прахъ
земіи: онь изумляетъ своими музыкальными вихрями, бурею и быстро-
тою самую скорую мысль: волнуетъ вершины лѣсовъ, поднимаетъ
горы средь океана, несетъ на своемъ хребтѣ дикія облака, улетаетъ
изъ-подъ громовъ съ воемъ и свистомъ и — исчезаетъ “ І0,>).
Самымъ лучшимъ писателемъ для дѣтей, высшимъ идеаломъ
писателя для нихъ можетъ быть только поэтъ. И такимъ явился
одинъ изъ величайшихъ германскихъ поэтовъ—Гофманъ, въ своихъ
двухъ сказкахъ: „Неизвѣстное Дитп“ и „Щелкунъ Орѣховъ и Царекъ
Мышей“, хотя и написанныхъ не для дѣтей собственно и годныхъ
для людей всѣхъ возраетовъ/Нисколько не удивительно, что стран-
ный, причудливый и фантастическій геній Гофмана низпусти.іся до
сферы дѣтской жизни: въ немъ самомъ такъ много дѣтскаго, младен-
ческаго, простодушнаго, и никто не былъ, столько какъ онъ, спосо-
бенъ говорить съ дѣтьми языкомъ поэтическимъ и доступнымъ для
нихъ! Сверхъ-того, Гофманъ есть по-прежнему возпитатель людей,
поэтъ юношества — почему жь бы ему пе быть и поэтомъ дѣтства?
Да, съ-тѣхъ-поръ, какъ дѣти начинаютъ переставать быть дѣтьми
и становятся юношами, Гофманъ долженъ быть ихъ поэтомъ по-пре-
имуществу. Гофманъ поэтъ фантастическій, живописецъ невидимаго
внутренняго міра, ясновидящій таинственныхъ силъ природы и духа.
Фантастическое есть предчувствіе таинства жизни, противоположный
полюсъ пошлой разсудочной ясности и опредѣленности, которая въ
жизни видитъ математику, индюстріальность, или сытный обѣдъ съ
трюфлями и шампанскимъ. Фантастическое есть одинъ изъ необ-
ходимѣйшихъ элементовъ богатой натуры, для которой счастіе только
во внутренней жизни: слѣдственно, его развитіе необходимо для
юной души, — и вотъ почему- называемъ мы Гофмана возпнтателемъ
юношества. Но опъ вмѣстѣ съ тѣмъ бываетъ и губителемъ его»
односторонне увлекая его въ сферу призраковъ и мечтаній и отры-
200
полное собраніе сочиненій вѣлипскаго.
У
вая отъ живой и полной дѣйствительности Чтобы дать юной душѣ
равновѣсіе, Гофману пе должно нротивопостав іять пошлую повседнев-
ность и ея дюжинныхъ представителей; по молодымъ людямъ должно
читать всѣ безъ исключенія романы Вальтера Скотта и Купера,
которые, по свѣтлому и вѣрному взгляду па жизнь, по геніальной
глубокости, а вмѣстѣ съ тѣмъ, спокойствію и елейности духа, заслужи-
ваютъ названіе представителей разумной дѣйствительности, поэти-
чрски-возпрлпзведеппой въ великихъ художественныхъ созданіяхъ,
и непремѣнно должны быть возпитателями юношества, хотя равно
существуютъ и для возмужалости и для старости.
Мы не будемъ ничего говорить о художественномъ достоинствѣ
двухъ дѣтскихъ сказокъ Гофмана, ибо этотъ вопросъ нисколько не
отпогитгя къ предмету нашей статьи; по взглянемъ на нихъ только
какт» на высокіе образцы повѣстей для дѣтскаго чтенія
Жилъ-бы.ть когда-то г. Тадеусъ Брокель, съ женою и двумя
дѣтьми, въ маленькой деревушкѣ, доставшейся ему отъ отца. Повсе-
дневною одеждою онъ не отличался отъ своихъ крестьянъ (ровнымъ
счетомъ четыре души), по по праздникамъ надѣвалъ красивый, зе-
леный кафтанъ и красный жилетъ, обложенный золотыми галунами—
что, говоритъ Гофманъ, очень къ нему шло. Домишко его крестьяне
называли, изъ вѣжливости, замкомъ. Но послушаемъ немного самого
Гофмана, чтобы не опрозить его поэтическаго языка:
Всякій конечно знаетъ, что зймчкъ есть большое зданіе, со многими окпамп
и дверьми, часто даже съ башнями и блестящими флюгерами. Ио ничего
похожаго но было видно на холмѣ, гдѣ стояли березы. Тамъ былъ только оптъ
низенькій домикъ, со многими окошками, гакпмп маленькими, что ихъ нельзя
было разсмотрѣть ппачс, какъ подойдя близко къ нимъ. По если мы остано-
вимся передъ высокими стѣнами большаго зймка. то холодный віітсръ, выры-
вающійся оттуда, охватывалъ насъ; мрачные взоры чудныхъ фигуръ, присло-
ненныхъ къ стѣнамъ, какъ-бы для охраненія входа, поражаютъ пасъ; мы те-
ряемъ охоту вопій туда, и предпочитаемъ воротиться. ^Совершенно противное
тому чувствуешь при входѣ вь маленькій домикъ г. Тадеуса Брокеля. Еще въ
рощѣ, стройный березы простирали свои зелгпыл вѣтви, какъ-будто желая
обвить васъ, и привѣтствовали своимъ веселымъ шелестомъ; предъ домомъ же,
вамъ казалось, что пріятные голоса приглашали васъ изъ свѣтлыхъ какъ зер-
кало окошекъ; а изъ темной, густой зелени винограда, который покрывалъ
стѣны до самой крыши, слышно было; „Войди, войдп, милый, усталый путеше-
ственникъ; вес зіѣсь хорошо и гостепріимно!4 Тб же самое подтверждали
свопмъ веселымъ щебетаніемъ ласточки, то влетай въ свои гнѣзда, то вылетая
изъ пнхъ;—а старый и важный аиста, смотри на васъ съ серьёзнымъ и ум-
нымъ видомъ съ вершины грубы, кажется, говорилъ: „Давно я живу здѣсь лѣ-
томъ. во лучшаго мѣста пе находилъ нигдѣ, и еслибы я мою преодолѣть враж-
дебную страсть свою къ путешествіямъ, и еслибы зимою пе было здѣсь такъ
холодно—а дрова такъ дороги, гая пи тронулся бы съ этого мѣста!“
„Такъ хо| чшо п гакъ пріятно было жилище г. Брокеля, хотя оно и не
было зАмокъ.1*
ДАТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
201
Какая чудесная, роскошная картина, какъ все въ ней просто,
наивной, вмѣстѣ, безконечно! Каждое слово такъ многозначительно,
такъ полно жизни: изъ широкихъ воротъ большаго замка такъ и вѣетъ
на васъ холодомъ и мракомъ, а маленькій домикъ, съ его березами
и виноградникомъ, такъ и манитъ васъ къ себѣ! Этотъ языкъ для
дѣтей еще доступнѣе, чѣмъ для взрослыхъ: дайте имъ прочесть,—
и клики ихъ радости покажутъ вямъ, что онп поняли все, что нужно
понять...
Однажды утромъ въ домѣ г. Брокеля была большая суматоха:
г-жа Брокѳль пекла пирогъ, г. Брокель чистилъ свое праздничное
платье, а дѣти надѣвали свои лучшія платьица. Однако дѣтямъ было
какъ-то неловко въ своихъ нарядныхъ платьяхъ, опн смотрѣли въ
окно съ какимъ-то тоскливымъ стремленіемъ. Но когда Султанъ,
большая дворовая собака, съ крикомъ и лаемъ началъ прыгать нередъ
окошкомъ, бѣгать по дорогѣ и назадъ, какъ-бы желая сказать Фе-
ликсу: „Зачѣмъ не идешь ты въ лѣсъ? Что ты тамъ дѣлаешь въ
душной комнатѣ?—то Феликсъ пе выдержалъ и началъ проситься въ
лѣсъ. Но г-жа Брокель рѣшительно запретила это дѣтямъ, говоря,
что они измараютъ и издерутъ себѣ платье, а дядюшка, котораго
они съ часа-на-часъ ждали, назоветъ ихъ крестьянскими ребятиш-
ками. Феликса это взорвало, и онъ сказалъ матери: „Если нашъ лю-
безный дядюшка называетъ крестьянскихъ дѣтей гадкими, то онъ
вѣрно не видалъ ни Петра Фольрада, ни Анны-Лизы Гепштель, ни
другихъ дѣтей пашей деревни; я не знаю, могутъ ли быть дѣти
лучше ихъ". „Конечно, вскричала Крист.іиба какъ-бы проснувшись:
„а Маргарита, дочь деревенскаго судьи, развѣ пе хороша, хоть у
нея и нѣтъ такихъ чудесныхъ красныхъ бантовъ, какъ у меня?"—
Наконецъ „дядюшка" пріѣхалъ ві. великолѣпной, раззолоченной ка-
ретѣ. Онъ былъ высокій п сухой человѣкъ, жена его толстая и ни-
зенькая женщина, съ ними двое дѣтей. Феликсъ и Кристлиба подо-
шли къ дядюшкѣ и тетушкѣ съ заученнымъ привѣтствіемъ, но передъ
дѣтьми остановились въ недоумѣніи. Мальчикъ былъ чудесно одѣтъ,
при боку у него висѣла сабля, но лицо его было желто, и заспан-
ные глаза какъ-то робко смотрѣли вокругъ. Дѣвочка также была
прекрасно одѣта; на верху оя искусно-заплетенныхъ волосъ блестѣла
маленькая корона. Кристлиба хотѣла взять ее за руку, но та отдер-
нула ее съ кислою миною. Феликсъ хотѣлъ взять-было за саблю
своею кузена, чтобы разсмотрѣть ее, но тотъ началъ кричать: „моя
сабля, моя сабля" и спрятался за отца. „Мнѣ не нужно твоей сабли,
маленькій глупецъ!" съ досадой сказалъ Феликсъ. Отецъ его смутился
отъ этихъ словъ, и то разстегивалъ, то застегивалъ свой кафтанъ.
Наконецъ пошли въ комнату: дядюшка подъ-руку съ тетушкою, а
202
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Германъ и Адельгеида держались за ихъ платья. „Теперь почнутъ
пирогъ" шепталъ Феликсъ на ухо сестрѣ. „Ахъ, да, да!" отвѣчала
та весело. „А потомъ ми побѣжимъ въ лѣсъ" продолжалъ Феликсъ.
„Какое намъ дѣло до этихъ чучеложъГ прибавила Кристлиба.
И вотъ повѣсть уже завязалась: характеры очерчены предъ вами.
Всѣ дѣйствуютъ, а никто не говоритъ. Феликсу и Кристлибѣ не
понравились ихъ разодѣтые родственники: на свѣжія и чистыя души
пахнуло гнилостію и принужденіемъ. Они весело ѣли пирогъ, кото-
раго нельзя было ѣсть маленькимъ гостямъ,—имъ дали сухарей.
Сухой господинъ, двоюродный братъ г. Тадеуса Брокеля, былъ
графъ и носилъ не только на каждомъ своемъ платьѣ, даже на
пудромантелѣ, большую серебряную звѣзду. За годъ передъ симъ
онъ заѣзжалъ къ г. Брокелю одипъ. безъ жены и дѣтей. „Послушай,
любезный дядюшка, ты вѣрно сдѣлался королемъ" сказалъ Феликсъ,
который, въ своей книжкѣ съ картинками, видѣлъ короля съ такою
же звѣздою. Дядя очень смѣялся надъ этимъ вопросомъ, и отвѣчалъ:
„Нѣтъ, мой милый, я не король: но самый вѣрный слуга короля, и
его министръ, который управляетъ многими людьми. Еслибы ты
былъ ивъ рода графовъ Брокелей, то также со-временемъ могъ бы
имѣть такую звѣзду; но ты только простой дворянинъ, который ни-
когда не будетъ знатнымъ человѣкомъ.” Феликсъ ничего не понялъ,
что говорилъ дядя, а Тадеусъ Брокель и не почиталъ этого важ-
нымъ. Не правда ли, что въ этихъ немногихъ строкахъ очень-много ска-
зано: дядя-гофратъ 101),—и необразованный, но человѣчный, если можно
такъ выразиться, Тадеусъ Врокель—оба передъ вами, какъ па ладони.
Знатные супруги въ-запуски кричать: „о милая природа! о сельская
невинность!" и даютъ дѣтямъ по свертку конфектъ, которые Феликсъ
начинаетъ грызть. Дядюшка толкуетъ ему, что ихъ надо держать
во рту, пока пе разтаятъ, а не грызть; но Феликсъ со смѣхомъ от-
вѣчаетъ ему, что онъ не ребенокъ и что у него не слабые зубы.
Отецъ и мать конфузятся, послѣдняя даже сказала Феликсу на ухо:
„не скрипи такъ зубами, негодный мальчишка!" Тогда Феликсъ вы-
нулъ изо рта конфетку, положилъ въ бумагу и отдалъ дяди назадъ,
говоря, что они ему пе нужны, если опъ не можетъ ихъ ѣсть. Се-
стра его сдѣлала то же. Брокели извиняются бѣдностію въ невѣже-
ствѣ дѣтей. Сіятельные съ улыбкою самодовольствія говорятъ объ
„отличнѣйшемъ" возпитанія своихъ дѣтей,—и графъ начинаетъ пред-
лагать имъ разные вопросы, на которые они отвѣчаютъ скоро и бойко.
Онъ спрашиваетъ ихъ о многихъ городахъ, рѣкахъ и горахъ, которые
находились за нѣсколько тысячъ миль, объ иностранныхъ растеніяхъ,
о сраженіяхъ и пр. Адельгунда говорила даже о звѣздахъ, и утвер-
ждала, что па небѣ находятся различныя странныя животныя и дру-
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИПЕЯ.
203
гія фигуры. Феликсу стало страшно отъ всѣхъ этихъ разсужденій,
и онъ почелъ ихъ чепухою. Чтобы утѣшить бѣдныхъ родителей,
графъ обѣщалъ прислать ученаго человѣка, который даромъ будетъ
учить ихъ дѣтей. „Любите ли вы игрушки, топ сЬег?..“ спросилъ
Германъ у Феликса, ловко кланяясь: „я привезъ вамъ самыхъ луч-
шихъ4. Феликсу было отъ-чего-то грустно и, держа машинально
ящикъ съ игрушками, онъ бормоталъ что его зовутъ Феликсомъ, а
не шоп сЬег, и что ему говорятъ ты, а не вы. Кристлиба также
скорѣе готова была плакать, чѣмъ смѣяться, принимая отъ Адель-
гунды яшикъ съ копфектами. У дверей прыгалъ и лаялъ Султанъ;
Германъ его такъ напугался, что началъ кричать и плакать, и Фе-
ликсъ сказалъ ему: „Зачѣмъ такъ кричишь и плачешь? это просто
собака, а ты видалъ самыхъ страшныхъ звѣрей! Да если бы онъ и
бросился на тебя, у тебя есть сабля."—Наконецъ гости уѣхали.
Г. Броке.гь тотчасъ скинулъ свое праздничное платье и вскричалъ:
„ну, слава Богу, уѣхали!4 Дѣти тоже переодѣлись и стали веселы;
Феликсъ закричалъ: „въ лѣсъ! въ лѣсъ!4 Мать спросила ихъ, развѣ
они не хотятъ сперва посмотрѣть игрушки, и Кристлиба сдавалась-
было на голосъ женскаго любопытства, но Феликсъ пе хотѣлъ и слы-
шать, говоря: „Что могъ привести намъ хорошаго этотъ глупый
мальчикъ съ своею сестрою въ лентахъ? Что же касается до наукъ,
онъ объ нихъ хорошо болтаетъ; онъ толкуетъ о львахъ и медвѣдяхъ,
знаетъ какъ ловятъ слоновъ, а сямъ боится моего Султана! У него
виситъ съ бока сабля, а опъ плачетъ, кричитъ и прячется подъ
столъ! Славный же изъ него будетъ егерь!" Однако Феликсъ сдался
на желаніе сестры пересмотрѣть игрушки. Едва упросила его Кри-
стлиба, чтобы онь не выкидывалъ за окно конфектъ, но онъ бросилъ
нѣсколько изъ пихъ Султану, который, понюхавши, отошелъ съ от-
вращеніемъ. „Видишь лп, Крпстлиба" вскричалъ Феликсъ торжествуя:
„даже Султанъ не хочетъ ѣсть эту дрянь!" Болѣе всего понравился
ему охотникъ, который прицѣливался ружьемъ, когда его дергали
за маленькій шнурокъ, спрятанный подъ платьемъ, и стрѣлялъ въ
цѣль, придѣланную въ нѣскотькихъ вершкахъ отъ него; потомъ
ружье и охотничій ножъ, сдѣланные изъ дерева и высеребряпые, и
гусарскій киверъ съ шашкою. Забравъ игрушки, дѣти пошли гулять
въ лѣсъ. Вдругъ Кристлиба замѣтила Феликсу, что его арфистъ иг-
раетъ вовсе пе хорошо, и что птицы, выглядывая изъ-за кустовъ,
кажется, смѣются падъ дряннымъ музыкантомъ, который хочетъ под-
ражать ихъ пѣнію. Феликсъ отвѣчалъ, что это правда, и что ему
стыдно передъ рябчикомъ, который такъ плутовски па него смотритъ.
Чтобы заставить ого пѣть лучше, онъ такъ дернулъ пружину, что
вся игрушка разломалась, и Феликсъ забросилъ музыканта, говоря:
204
тиной собраніе сочиненій в-ыинскаго.
„этотъ дуракъ скверно игралъ и дѣлалъ такія гримасы, какъ мой
двоюродный братъ Германъ". Потомъ онъ хотѣлъ заставить своего
егеря стрѣлять не въ одни и го же мѣсто, а куда онъ назначитъ
ему,—и егеря постигла та же участь, что и арфиста. „Ага!* вскри-
чалъ Феликсъ: „въ комнатѣ ты хорошо нонадаешь въ цѣль; а въ
лѣсу, настоящемъ мѣстѣ для егеря, ото тебѣ не удается. Ты вѣрно
тоже боишься собакъ, и еслибъ на тебя папаліі какия-пибудь, то ты
убѣжалъ бы съ своимъ ружьемъ, какъ маленькій двоюродный братъ
съ своею саблею! Ахъ ты, дрянной егерь, негодный егерь!..* Ви-
дите ли, для Феликса все мертвое, бездушное и пошлое похоже на
двоюроднаго брата: юная душа безъ разсужденій, однимъ непосред-
ственнымъ чувствомъ, поняла фальшивую позолоту, блестящую ми-
шуру ложнаго образованія, прикрывавшаго собою чинность и отсут-
ствіе жизни. Какъ мальчикъ, опъ ничего такъ не можетъ простить,
какъ трусости *ІП’). Вотъ дѣти побѣжали, во—о ужасъ! Кристлиба уви-
дѣла, что платье ея прекрасной куклы было изорвано хворостомъ,
а хорошенькаго восковаго личика какъ не бывало. Она заплакала,
но Феликсъ сказалъ ей въ утѣшеніе: „Теперь ты впдиші., какія
дрянныя вещи привезли намъ ати дѣти Какая глупая кукла! она
не можетъ даже съ нами бѣгать, не изорвавши и не изломавши
всего! Подай-ка ее сюда!" — и кукла полетѣла въ прудъ. Туда же
слѣдомъ отправилось и ружье, потому-что изъ него нельзя стрѣлять,
и охотничій ножъ, за-то, что опъ пе колетъ и не рѣжетъ. У Фе-
ликса своя философія внушенная ему природою: все поддѣльное,
фаіыпмвое, искусственное пе нравилось ему: живая природа, лѣсъ и
поле, съ своими птичками, букашками и бабочками, громче гово-
рили его сердцу, и онъ лучше попиналъ ихъ. Но Кристлиба — дѣ-
вочка, и еп жаль было своей прекрасной куклы, хотя и ея сердцу
природа говорила также громко. Гофманъ удивптельно-вѣрно схва-
тилъ въ дѣтяхъ мужской и женскій характеръ: Феликсъ не заду-
мывается долго надъ рѣшеніемъ; разрушительный геній, онъ ло-
маетъ, что ему не нравится; но Кристлиба положи** бы въ сторону,
или спрятала бы свою куклу, еслибъ она ей надоѣла, даже пода-
рила бы ее другой дѣвочкѣ, но ломать не стала бы.
Когда дѣти возвратились домой печальныя, и Феликсъ откро-
венно разсказалъ матери о своемъ распоряженіи съ игрушками,—
мать начала его бранить, но отецъ, еь примѣтнымъ удмоллснтіемъ
слушавшій разсказъ Феликса, сказалъ: „Пусть дѣти дѣлаютъ, что хо-
тятъ; я-таки очень радъ, что они избавились отъ этихъ игрушекъ,
которыя только затрудняли ихъ". Ни г-жа Брокель пи дѣти пе
поняли, чтб г. Брокель хотѣлъ этимъ сказать. Мы такъ думаемъ,
что г. Брокель и самъ хорошо пе зналъ, чтб онъ хотѣлъ этимъ ска-
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
205
зать, но что его добрая, любящая натура очень-хорошо дѣйствовала
за его неразвитый умъ. Пока сіятельные родственники были съ
нимъ, онъ и конфузился и робѣлъ, но лишь они уѣхали, ему стало
и легко и хорошо словно онъ избавился отъ давленія кошемара.
Па другой день дѣти ранехонько отправились въ гЬсь, чтобы въ
послѣдній разъ наиграться, ибо имъ надо было много читать и пи-
сать, чтобъ не стыдно было учителя, котораго скоро ожидали. Вдругъ
имъ отъ-чего-то стало скучно, и они приписали это тому, что у нихъ
нѣтъ ужь прекрасныхъ игрушекъ, а свое неумѣніе обращаться съ
ними— незнанію наукъ. Кристлиба начала плакать, а за нею и Фе-
ликсъ, и оба кричали такъ, что по всему лѣсу раздавалосъ: „Бѣдныя
мы дѣти, мы не знаемъ наукъ! “
Но вдругъ овп оставовпіпсь и спросили другь друга съ удивленіемъ: „Ви-
дишь ли, Кристлиба'?"—С.іышпшь-ди, Феликсъ? —
Въ самомъ темномъ мѣстѣ густаго кустарника, который находился передъ
ними, сіялъ чудный свѣтъ, и подобно кроткому лучу мѣсяца скользить по
трепещущимъ листьямъ; а въ тихомъ шелестѣ деревьевъ слышался дивный
аккордъ, подобный тому, когда вѣтеръ пробѣгаетъ по струнамъ арфы и будить
спящіе въ пей звуки. Дѣти почувствовати что-то странное: печаль пхъ исчезла,
но на глазахъ появились слезы оть сладостнаго чувства, котораго онп никогда
еще пе изпытывали- Чѣмъ ярче становился свѣтъ въ кустѣ, тѣмъ громче разда-
вшись дивные звуки, н тЬмъ сильнѣе билось у дѣтей сердце. Онп глядѣли
внимательно на свѣтъ, и увидѣли прелестнѣйшее въ мірѣ дпгя, которое имъ
пріятно улыбалось и дѣлало знаки- „О, пріиди къ намъ, милое дитя!" покри-
чали вмѣстѣ Феликсъ и Кристлиба, вставая и протягивая къ нему свои ру-
чейки съ невыразимымъ чувствомъ. „Я иду, мду!“ отвѣчалъ пріятный голосъ
изъ куста. — и какъ-бы несомое утреннимъ вѣтеркомъ, пеизвѣсіпос дитя спу-
стилось къ Феликсу и ею сестрѣ.
За симъ слѣдуетъ цѣлая глава о томъ, какъ неизвѣстное дитя
играло съ Феликсомъ и Кристлибою, какъ оно упрекало ихъ въ со-
жалѣніи о дрянныхъ игрушкахъ и указало имъ па чудныя сокро-
вища, разсыпанныя вокругъ нихъ, какъ тогда Феликсъ и Кристлиба
увидѣли, что изъ густой травы какъ-бы выглядывали блестящими
глазами разные чудные цвѣты, а между ими искрились цвѣтные
камни и блестящія раковины, золотые жуки прыгали и тихо раз-
пѣвали пѣсенки; какъ послѣ того неизвѣстное дитя стало строить
Феликсу и Кристлибѣ дворецъ изъ цвѣтныхъ камней, съ колоннами,
крышею н золотымъ куполомъ; какъ потомъ крыша дворца обрати-
лась въ крылья золотыхъ насѣкомыхъ, колонны — въ серебристый
ручей, на берегу котораго росли красивые цвѣты, то съ любопыт-
ствомъ смотрясь въ воды, то, покачивая своими маленькими голов-
ками, слушая невинное журчаніе ручья; какъ потомъ неизвѣстное
дитя надѣлало пзъ пвѣтовъ живыхъ куколъ, и куклы рѣзвились
около Кристлибы, ласково говоря ей: „полюби насъ, добрая Крист-
206
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
либаГ и егеря загремѣли ружьями, затрубили въ рога и крича
„Галло! гадло! на охоту! ни охоту!“ помчались за зайцами, которые
повыскакали изъ-за кустовъ и добѣжали: какъ неизвѣстное дитя по-
несло Феликса и Крмстлибу но воздуху—и чудеса, которыя онп ви-
дѣли въ этомъ воздушномъ путешествіи. Въ этой главѣ каждое слово,
каждая черта—чудная поэзія, блещущая самыми дивными цвѣтами,
самыми роскошными красками; это вмѣстѣ и поэзія и музыка, — и
какая глубокая мысль скрывается въ нихъ!.. Пропускаемъ главу, гдѣ
г. и г-жа Брокель разсуждаютъ о неестественности видѣнія дѣтей,
и первый выказываетъ свою прекрасную натуру въ ея грубой корѣ,
а вторая свою добродушную ограниченность. Пропускаемъ также и
дальнѣйшія свиданія Феликса и Криетлибы съ неизвѣстнымъ дитятею,
и его фантастическій разсказъ о зломъ министрѣ при дворѣ царицы
фей: сокращать ихъ невозможно—не подымется рука, а выписывать
вполнѣ намъ тоже не хочется, чтобы не напортить впечатлѣнія для
тѣхъ, которые, послѣ нашей прозаической статьи, станутъ читать
яту поэтическую повѣсть.
Но вотъ, наконецъ пріѣхалъ и давпо-ожидаемый учитель, магистръ
Тинте, маленькаго роста, съ четвероугольною головою, безобразнымъ
лицомъ, толстымъ брюхомъ на тоненькихъ пауковыхъ ножкахъ —
воплощенный педантизмъ и резонерство. Встрѣча его съ дѣтьми, ихъ
къ нему отвращеніе, его съ ними обращеніе, все это у Гофмана —
живая, одушевленная картина, полная мысли. Вотъ они сѣли учиться,—
и имъ все слышится голосъ неизвѣстнаго дитяти, которое зоветъ ихъ
въ лѣсъ, а магистръ бьетъ по столу и кричитъ: „шг, шт, брр., брр...
тише! что это такое'?“ а Феликсъ не выдержалъ и закричалъ: „Убирай-
тесь вы съ вашими глупостями, г. магистръ; я хочу идти въ лѣсъ.
Ступайте съ этимъ къ моему двоюродному брату: онъ любитъ эти вещи!"
Дѣти побѣжали, магистръ за ними; но Султанъ, добрая собака, съ
перваго раза получившій къ педанту и резонеру неодолимо,е отвра-
щеніе, схватилъ его за воротникъ. Педантъ поднялъ крикъ, но г. Бро-
кель освободилъ его и упросилъ ходить съ дѣтьми въ лѣсъ. Педанту
лѣсъ не понравился, потому-что въ немъ не было дорожекъ, и птицы
свонмъ пискомъ не давали ему слова порядочнаго сказать. „Ага,
г. магистръ" сказалъ Феликсъ: „я вижу, ты ничего не понимаешь
въ ихъ пѣсни, и пе слышишь даже, какъ утренній вѣтеръ разгова-
риваетъ съ кустами, а старый ручей разсказываетъ прекрасныя
сказки! “ Кристлиба замѣтила, что вѣрно г. магистръ не любитъ и
цвѣтовъ, и магистра отъ этихъ словъ покоробило; онъ отвѣчалъ, что
любитъ цвѣты только въ горшкахъ, въ комнатѣ... Пропускаемъ мно-
жество самыхъ поэтическихъ подробностей, дышащихъ глубокою
мыслію цѣлаго разсказа, и скажемъ, что г. Брокель наконецъ рѣ-
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЫ.
207
шился его выгнать; п<? магистръ обратился мухой и началъ летать—
на-силу успѣли задѣть его хлопушкой» и прогнать. Дѣти повеселѣли,
пошли въ лѣсъ, но дитяти тамъ не было. Поломанныя ими куклы
оживаютъ, осыпаютъ ихъ упреками и грозятъ маі негромъ Слѣдуетъ
чудесное описаніе бури, обморокъ дѣтей, потомъ прекрасное ведро.
Отецъ самъ пошелъ съ ними въ лѣсъ, и разсказалъ имъ, что и онъ
въ дѣтствѣ впалъ неизвѣстное дитя. Вскорѣ послѣ того г. Брокель
умеръ, дѣти остались сиротами, и въ ту минуту, когда имъ было
особенно-тяжело и они горько плакали, имъ явилось неизвѣстное
дитя и утѣшило ихъ, и сказало имъ, что пока они будутъ его по-
мнить, имъ нечего бояться злаго духа Песнера, мухн-магистера. Дру-
жески принялъ ихъ къ себѣ родственникъ и „все сдѣлалось такъ,
какъ предсказало имъ неизвѣстное дитя. Что бы Феликсъ и Крист-
либа пе предпринимали, удавалось вполнѣ: они и мать ихъ сдѣла-
лись веселы и счастливы, и долго въ отрадныхъ .мечтахъ играли
съ неизвѣстнымъ дитятею, которое показывало имъ чудеса своей
родины".
Основная мысль этой чудесной, поэтической повѣсти, этой свѣтлой
и роскошной фантазіи, есть іа, что первый возпитаіель дѣтей—при-
рода и ея благодатныя впечатлѣнія. И первобытное человѣчество
вознитывалось природою, в душѣ нашей такъ отрадно читать всѣ
преданія о юномъ человѣчествѣ, ее такъ сладостно убаюкиваютъ и
священныя сказанія о пастушеской жизни патріарховъ, в колыбель-
ная пѣсня старна-Гомера о царяхъ-пастыряхъ и простодушныхъ
герояхъ сѣдой древности... УвыІ заботы и суеты жизни, искусствен-
ная городская жизнь заслоняютъ отъ насъ природу, и мы видимъ
на небѣ фонари, а на землѣ полезныя и вредныя травы, прибыльные
для торговли лѣса,—а многіе ли изъ насъ знаютъ, что природа жива,
что вѣтеръ разговариваетъ съ кустами, и старый ручей разсказы-
ваетъ прекрасныя сказки?.. Не-ужели же и чистыя младенческія души
должны быть глухи къ живому голосу прекрасной природы и не
знать „неизвѣстнаго дитяти", которое есть — ихъ же собственный
откликъ на зовъ природы, свѣтлая радость и чистое блаженство ихъ
же собственныхъ младенческихъ сердецъ?..
Если въ „Неизвѣстномъ Дитяти" развита мысль о гармоніи мла-
денческой души съ природою, какъ объ основѣ воспитанія и усло-
віи будущаго счастія дѣтей, то „Щелкунъ и Царекъ Мышей" есть
апотеозъ фантастическаго, какъ необходимаго элемента въ духѣ
человѣка, и цѣль этой сказки—развитіе въ дѣтяхъ элемента фанта-
стическаго. Когда мы приближаемся къ общему, родовому началу
жизни, разлитой въ природѣ, насъ объемл<тъ какой-то пріятный
страхъ, мы чувствуемъ какое-то сладостное замираніе сердца. Кто
208
ПО.ГНОН СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО
не изпытывалъ этого при входѣ въ большой темный лѣсъ, или на
берегу моря? Шумъ листьевъ и колебаніе волнъ говорятъ намъ ка-
кимъ-то живымъ языкомъ, котораго значеніе мы уже забыли и тщетно
стараемся вспомнить; лѣсъ и море кажутся намъ живыми, индиви-
дуальными существами. И вотъ откуда произошли у Грековъ жи-
выя, поэтическія олицетворенія явленій природы, ихъ дріады и наяды,
и ихъ черновласый царь Посидаонъ, съ трезубцемъ въ рукѣ—
Сей, обымающій землю, земли колебателъ могучій!
Жизнь есть таинство, ибо причина ея явленія въ ней-самой; пере-
ходы общей жизни въ частныя индивидуальныя явленія и потомъ
возвращеніе ихъ въ общую жизнь — тоже великое таинство, а впе-
чатлѣніе всякаго таинства — страхъ и ужасъ мистическій. Нотъ по-
чему мины младенчествующихъ народовъ дышатъ такою фантасти-
ческою мрачностію, и всѣ отвлеченныя понятія являются у нихъ въ
странныхъ образахъ. Искусство освобождаетъ духъ отъ рабскаго
ужаса, просвѣтляя ею предметы свѣтомъ мысли и эстетической
жизни. Образованный человѣкъ не боится суевѣрныхъ видѣній клад-
бища, но это нѣмое кладбище тѣмъ не менѣе вѣетъ на него таин-
ственною жизнію, отъ которой сладостно волнуется его духъ не-
опредѣленнымъ чувствомъ пріятнаго страха. Бываетъ состояніе души,
когда и обыкновенныя вещи оживотворяются и воскресаютъ фанта-
стическою жизнію: какъ-будто выражаемыя этими вещами понятія,
отрѣшаясь отъ своей отвлеченности, принимаютъ на себя живые
образы, начинаютъ мыслить и чувствовать. Духъ нашъ во всемъ
предчувствуетъ жизнь и даетъ ей опредѣленные индивидуальные
образы. Такъ и въ „Щелкунѣ и Царькѣ Мышей" оживаютъ куклы
и ведутъ войну съ мышами, и самъ Щелкунъ дѣлается рыцаремъ
мыши и носитъ ея цвѣтъ. Щелкунъ проводитъ ее въ рукавъ шубы,—
и тамъ открывается передъ нею леденцовое поле съ конфектпыми
городами, которые населены конфектпыми людьми— и въ этихъ го-
родахъ гремитъ музыка, ликуетъ радость, кипитъ жизнь. Мы не
будемъ пересказывать содержанія этого чуднаго созданія чуднаго
генія — оно непѵресказываемо, и намъ пришлось бы переписать его
все, отъ слова до слова, а подробный разборъ сдѣлалъ бы нашу
статью вдвое больше. Скажемъ только, что художественная жизпь
образовъ, очевидное присутствіе мысли при совершенномъ отсутствіи
всякихъ символовъ, аллегорій и прямовыеказанпыхъ мыслей или сен-
теппій, богатство элементовъ —тутъ и сатира, и повѣсть, и драма,
удивительная обрисовка характеровъ — противорѣчіе поэзіи съ по-
шлою повседневностію, нераздѣльная слитность дѣйствительности съ
фантастическимъ вымысломъ, — все это представляетъ богатый и
ДѢТСКІЯ СКДЗКП ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
•209
роскошный пиръ для дѣтской фантазіи. Заманчивость, увлекатель-
ность и очарованіе разсказа невыразимы. Благодарность переводчику,
издавшему отдѣльно эти двѣ превозходпыя сказки Гофмана — един-
ственныя во всемірной, человѣческой литературѣ! Желаемъ, чтобы
родители обратили на нихъ все свое вниманіе, и чтобы не было ни
одного грамотнаго дитяти, который не могъ бы ихъ пересказать
почти слово-въ-слово!
Въ Россіи писать для дѣтей первый началъ Карамзинъ, какъ и
много прекраснаго началъ онъ писать первый. Къ „Московскимъ
Вѣдомостямъ" прилагались листки его „Дѣтскаго Чтенія", въ кото-
ромъ замѣчательна „Переписка отца съ сыномъ о деревенской
жизни". Много читателей въ-иослѣдствіи доставилъ Карамзинъ п
себѣ и другимъ, подготовивъ этимъ „Дѣтскимъ Чтеніемъ". Послѣ
онъ издалъ „Дѣтское Утѣшеніе", которое и теперь еще не изгла-
дилось у пасъ изъ памяти, хотя мы читали его Въ дѣтскомъ воз-
растѣ; а это большая похвала для дѣтской книжки: память хранитъ
въ себѣ только то, что поразило душу сильнымъ впечатлѣніемъ.
Но въ настоящее время русскія дѣти имѣютъ для себя въ дѣ-
оуіскѣ Иринеѣ такого писателя, которому позавидовали бы дѣти
всѣхъ націй. Узнавъ его, съ нимъ не разстанутся и взрослые. Мы
находимъ въ немъ одинъ недостатокъ, и очень-важный: старикъ
или очепь-старъ и ужь пе въ-состояніи держать перо въ рукѣ, или
лѣнится па старости лѣтъ, отъ-того мало пишетъ. А какой чудесный
старикъ! какая юная, благодатная душа у него! какою теплотою и
жизнію вѣетъ отъ его разсказовъ, и какое необыкновенное искусство
у него заманить воображеніе, раздражить любопытство, возбудить
вниманіе иногда самымъ, по-видимому, простымъ разсказомъ! Совѣ-
туемъ, .побезныя дѣти, по-лучше познакомиться съ дѣдушкою Ири-
неемъ. Не бойтесь его старости: опъ пе принадлежитъ къ тѣмъ
брюзгливымъ старикамъ, которые своимъ ворчаньемъ и наставле-
ніями отнимаютъ у васъ каждую минуту веселости, отравляютъ вся-
кую вашу радость. О, пѣтъ! это самый милый старикъ, какого только
вы можете представить себѣ: онъ такъ добръ, такъ ласковъ, такъ
любитъ дѣтей; опъ не смутитъ вашего шумнаго веселья, пе помѣ-
шаетъ вамъ играть, но съ такою спизходительиостію и любовію
прійметъ участіе въ вашей веселости, вашихъ играхъ, научитъ васъ
играть въ новыя, неизвѣстныя вамъ и прекрасныя игры. Если ьы
пойдете съ нимъ гулять — васъ ожидаетъ величайшее удовольствіе:
вы можете бѣгать, прыгать, шумѣть, а опъ между-тѣмъ будетъ раз-
сказывать
какъ онѣ
вамъ, какъ называется каждая травка, каждая бабочка,
рождаются, растутъ, и, умирая, снова воскресаютъ для
в. в минскій. т ѵ.
14
210
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
ноной жизни. Вы заслушаетесь его разсказомъ, вы сами не захотите
шумѣть и бѣгать, чтобы не проронить ни одного слова!
Лучшія пьесы въ „Дѣтскихъ Сказкахъ Дѣдушки Иринея4—„Чер-
вякъ “ и „Городокъ въ Табакеркѣ*1. Въ первой разсказывается исторія
червячка, сдѣлавшагося бабочкою — самый интересный актъ воз-
рожденія природы въ насѣкомыхъ. Мы не будемъ говорить о поэти-
ческой прелести этого разсказа, которой намъ невозможно было бы
иначе передать, какъ переписавъ его вполнѣ; по чтобы хоть намек-
нуть па важность его содержанія и очаровательность изложенія, вы-
пишемъ нѣсколько строкъ, которыми онъ оканчивается:
... Наконецъ скинулъ онъ (червячокъ) свою узорчатую шубку, примолвивъ:
„тамъ въ пеГг не будетъ нужды4 и заснулъ сномъ покойнымъ. Не стало чер-
вяка, лишь на листкѣ качался его безжизненныя гробокъ и свернутая въ ко-
мокъ шубка.
Но не долго спалъ червячокъ! Вдругъ, онъ чувствуетъ, забилось въ немъ
новое сердце, маленькія ножки пробились изъ-подъ брюшка, и на спинкѣ что-то
зашевелилось, еще минута—и распалась его могилка; червячокъ смотритъ;—
овъ пе червякъ, ему пе надобно ползать по землѣ и цѣпляться за листки;
развились у пего большія радужныя крылья; опъ живъ, онъ свободенъ, опъ
гордо поднимается въ воздухъ.
Такъ бываетъ и ие съ однимъ червячкомъ, любезныя дѣти; нерѣдко ви-
дите вы, что тотъ, съ которымъ вы вмѣстѣ рѣзвились и играли па мягкомъ
лугу, завтра лежитъ блѣдный, бездыханный; надъ нимъ плачутъ родпые,
друзья—п онъ пе можетъ имъ улыбнуться; его кладутъ вь сырую могилку,—
и вашего друга какъ пе бываю! Но пе вѣрьте! вашъ другъ пе умеръ: раз-
крываетсл ею могила, и онъ, невидимо для висъ, въ образѣ свѣтлаго ангела
возлегаетъ на небо.
Отецъ показалъ сыну табакерку, на которой былъ изображенъ
городокъ съ возходящимъ надъ нимъ солнцемъ. Табакерка была
сверхъ-того съ музыкою. Мишѣ захотѣлось побывать въ ней—и онъ
вошелъ. Тимъ увидѣлъ онъ цѣлое царство говорящихъ мальчиковъ-
колокольчиковъ, своды, галлереи и прочее, слоломъ—весь механизмъ
маленькаго органа, выходилъ ого всего, понялъ какъ пнъ устроенъ,
и... проснулся. Жалѣемъ, что заговорили объ этой поэтической
пьескѣ, которую можно попять только изъ нея-самой, а пе отзывовъ
о пей. Она принадлежитъ къ разряду фантастическихъ повѣстей:
черезъ пее дѣти поймутъ жизнь машины, какъ какого-то живаго,
индивидуальнаго лица, и подъ нею не странно было бы увидѣть имя
самого Гофмана. За этими двумя пьесами должны слѣдовать „Анек-
доты о муравьяхъ"—въ высшей степени живая и интересная пьеска,
способная развивать въ дѣтяхъ любознательность, наблюдательность
и любовь къ природѣ. „Разбитый Кувшинъ", ямайская сказка, обна-
руживаетъ въ авторѣ глубокое знаніе дѣтскаго характера- въ ней
развивается практическая истина о необходимости доброты, скром-
ДѢТСКІЯ СКАЗКИ ДѢДУШКИ ИРИНЕЯ.
211
ностн и послушанія, а между-тѣмъ опа—волшебная сказка; но въ
томъ и высокое ея достоинство: она дѣйствуетъ на фантазію дѣтей,
а не на ихъ разсудокъ, и потому практическая истина является въ
ней не моральною сентенціею, но живымъ чувствомъ. Къ тому же
роду должно отнести и „Царь-Дѣвицу", трагедію для маріонетокъ,
въ которой, въ волшебной сказкѣ, авторъ очень удачно намекнулъ
дѣтямъ на могущество человѣческаго разума, побѣдившаго, черезъ
книгопечатаніе, порохъ и паровыя машины, законы мертвой, мате-
ріальной дѣйствительности. Три драматическія пьесы: „Маленькій
Фарисей", „Перенощица, пли хитрость противъ хитрости" и „Воскре-
сенье", вводятъ дѣтей въ міръ житейской дѣйствительности п практи-
ческой мудрости жизни. Простота и естественность содержанія спо-
рятъ въ нихъ съ заманчивостію интриги и увлекательностію драма-
тическаго изложенія; характеры очеркнуты въ пихъ живо, сентенцій,
нѣтъ; дѣйствіе говоритъ само за себя. Кромѣ интереснаго чтенія,
эти комедійки —кладъ дѣтямъ и для домашняго театра, этого пре-
краснаго и полезнаго наслажденія. Другія пьесы: „Бѣдный Гнѣдко",
„Индійская сказка о четырехъ глухихъ", „Столяръ" и „Сирота" также
представляютъ дѣтямъ пріятное чтеніе. Но „Отрывки изъ журнала
Маши" пе такъ нравятся намъ; эта пьеса слишкомъ односторонпя,
въ пей слишкомъ-много житейской, разсудочной мудрости. Да и не-
естественно, чтобы маленькая дѣвочка могла вести свои журналъ, и
еще такой умный и написанный такимъ прекраснымъ языкомъ, ка-
кимъ у пасъ пишутъ немногіе даже и изъ знаменитыхъ литерато-
ровъ и опекуновъ русскаго языка. Героиня записокъ, Маша, мало
возбуждаетъ къ себѣ участія: она слишкомъ благоразумна, а это въ
дѣтяхъ большой недостатокъ, потому-что въ пихъ величайшее до-
стоинство—игра молодой жизни. Избытокъ практическихъ замѣтокъ
и нравственныхъ уроковъ тоже не принадлежитъ къ числу достоинствъ
этой пьесы. Самъ дѣдушка Ириней сказалъ: „Сказки пишутся не
для-того, чтобы учить дѣтей, а только, чтобы возбуждать ихъ вни-
маніе и любопытство: мы разпространяемъ это правило на всякаго
рода сочиненія для дѣтей, а пе на однѣ сказки. Впрочемъ и въ
„Отрывкахъ изъ журнала Маши" много прекрасныхъ частностей;
только общее впечатлѣніе пьесы не совсѣмъ въ ея пользу.
Поздравляемъ дѣтей съ прекраснымъ подаркомъ, который пред-
стоитъ имъ получить отъ своихъ родителей: „Дѣтскія Сказки Дѣ-
душки Иринея" скоро выйдутъ въ свѣтъ всѣ вполнѣ. Много, много
чистыхъ радостей доставитъ пмъ этотъ подарокъ: многими благо-
датными впечатлѣніями усладитъ онъ ихъ юныя души. Повторяемъ:
такой подарокъ былъ бы рѣдкостію во всякой литературѣ, а въ па-
шей онъ просто драгоцѣнность.
14*
212
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛИИСКаГО.
Любезный и почтенный Дѣдушка! Изъ униженія къ вашимъ лѣ-
тамъ, не смѣемъ думать, чтобы вы такъ мало писали по лѣности,
по тѣмъ не менѣе не можемъ и не сердиться на васъ. Пр&жде не-
жели представите намъ причины, оправдывающія васъ, войдите и
въ наше положеніе, и не сердитесь на насъ: кому же п писать для
дѣтей, какъ пе людямъ, которымъ Вотъ далъ все, что нужно для
втого: и талантъ, и душу живу, и поэтическую фантазію, и знаніе
дѣла? А дѣло вто ничуть пониже и немаловажнѣе тѣхъ, которыми бы
угодно было вамъ оправдываться, каковы бы они ни были. Какъ хо-
тите, а мы не дадимъ вамъ покоя, если вы не будете дарить еже-
годно по такому подарку своимъ маленькимъ друзьямъ. Не-то, мы
ихъ поднимемъ па васъ,—и тогда посмотримъ, кікъ-то вы устоите...
А пока обращаемся съ искреннею просьбою ко всѣмъ вашимъ зна-
комымъ, которые пекутся о возпитаніи своихъ дѣтей, чтобы они обя-
зали васъ подпискою—писать, писать и писать!
45о П іѣсти Марьи Жуковой. Судъ Сердца. Самьпожертр ваніе. Падаю
щая Звѣзда. Мьи курскіе Знакомцы Санктпетербургъ. Въ Гутснберговой
тіш. 1840. Двѣ части. Въ 8-ю д. л. Въ 1-й части 272, во ІІ-й 283 стр.1'4).
Книги, какъ и хлѣбъ, зависятъ отъ урожая. Для нихъ бываютъ
счастливые годы и мѣсяцы. Это хорошо знаютъ издатели ежемѣ-
сячныхъ журналовъ: отъ урожая или неурожая книгъ въ томъ или
другомъ мѣсяцѣ зависитъ плодовитость и сочность, или скудость и
сухость библіографическаго отдѣленія въ книжкѣ ихъ журнала. Пер-
вые полтора мѣсяца новаго 1840 года были очень неблагопріятны
въ этомъ отношеніи для „Отечеств. Записокъ": книжный неурожай
былъ такъ великъ, что почти не о чемъ и нечего было имъ пого-
ворить съ своими читателями; но конецъ феврал^я и начало марта
оказались (разумѣется, сравнительно) необыкновенно-плодородными.
Если изъ появившихся вь этотъ небольшой промежутокъ времени
книгъ ни одпа не заслуживаетъ безусловной похвалы, то нѣкоторыя
отличаются большими относительными достоинствами, а многія пе
заслуживаютъ безусловнаго порицанія; но, что всего лучше, о тѣхъ
и другихъ можно поговорить не шутя. Это большая выгода для жур-
нала, въ которомъ библіографическое отдѣленіе назначается не для
потѣхи толпы, а для пользы публики. Есть журналы, для которыхъ
всякій предметъ человѣческаго уваженія—и искусство и знаніе, слу-
житъ поводомъ къ скоморошному глумленію для потѣхи черни,—
которые и изъ поэтической Авроры Гомера готовы сдѣлать плоскій
каламбуръ, и которые только изъ приличія ие называютъ себя „бала-
ганными4: для такихъ „спеціальныхъ" журналовъ истинный кладъ
и неоцѣненное сокровище—сѣробумажные романы самородныхъ ге-
ПОВѢСТИ МАРЬИ ЖУКОВОЙ.
213
ліевъ въ фризовыхъ шинеляхъ, во множествѣ появляющіеся въ
обѣихъ нашихъ столицахъ108). Но журналъ, имѣющій цѣлію благород-
ное наслажденіе не грубой и невѣжественной толпы, а образованной
публики, съ неудовольствіемъ и отвращеніемъ принимается за отчеты
объ издѣліяхъ плодовитой и досужей бездарности и полуграмотности
которою, за неурожаемъ дѣльныхъ книгъ, долженъ ограничиваться.
Напротивъ, его радуетъ всякая книга, положительно или отрица-
тельно замѣчательная, потому что она даетъ ему возможность вы-
сказать какую-нибудь мысль, или, по крайней мѣрѣ, какое-нибудь
дѣльное мяѣпіе. Всякій истинно литературный или ученый, а не
балаганный журналъ долженъ избрать своимъ девизомъ эти стихи
Пушкина:
Служенье музъ пе терпитъ суеты:
Прекрасное должно быть величаво!
Однимъ изъ лучшихъ литературныхъ явленій новаго года по
справедливости должно назвать повѣсти г-жи Жуковой. Имя г-жи Жу-
ковой—почти новое имя въ нашей литературѣ, по времени его по-
явленія въ ней, пп уже почетное- и зпамепитое 1У6) по блестящему та-
ланту, который подъ нимъ является. Русская публика живо еще
помпитъ первыя повѣсти г-жи Жуковой, появившіяся въ 1837 и
1838 г., въ двухъ частяхъ, подъ именемъ „Вечеровъ па Карповкѣ"
и вышедшія уже вторымъ изданіемъ. И вотъ теперь у г-жи Жуко-
вой еще набралось двѣ части повѣстей, изъ которыхъ двѣ, впрочемъ,
уже прочтепы публикою въ журналахъ. Одною изъ нихъ: „Падаю-
щая Звѣзда" были украшены „Отеч. Записки". Мы вновь прочли и
эти, уже читанныя нами, и съ такимъ же удовольствіемъ, какъ и
новыя, еще нечитанныя нами. Многими прекрасными ощущеніями
подарили пасъ повѣсти г-жи Жуковой,—и мы спѣшимъ подѣлиться
результатомъ своихъ впечатлѣпій съ читателями. Повѣсти г-жи Жу-
ковой не принадлежатъ къ области искусства, пе относятся къ тѣмъ
высшимъ произведеніямъ творчества, которыя носятъ на себѣ назва-
ніе художественныхъ. Пе къ этимъ вѣчно юнымъ, ознаменованнымъ
печатію высшей дѣйствительности, созданіямъ принадлежатъ онѣ;
это не произведенія творящей фантазіи, а произведенія воображенія,
копирующаго дѣйствительность; это не сама дѣйствительность, а
только мечты и фантазіи о дѣйствительности, но мечты и фантазіи
живыя, прекрасныя, благоухающія ароматомъ чувства. Пи одна изъ
повѣстей г-жи Жуковой пе представляетъ собою драмы, гдѣ каждое
слово, каждая черта является необходимо, какъ результатъ причины,
является сама по себѣ и для самой себя. Нѣтъ, это скорѣе какія-то
оперныя либретто, гдѣ драма нужна не для самой себя, а для по-
ложеній; а положенія нужны опять не для самихъ себя, а для му-
214
ПОЛНОЕ СОВРАПІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
зыки, и гдѣ драма пе въ драмѣ, а въ музыкѣ, по гдѣ музыка была
бы непонятна безъ драмы. Процессъ явленіи такихъ литературныхъ
повѣстей очень простъ. У автора много души, много чувства, кото-
рыхъ обременительная полнота ищетъ выразиться въ чемъ-нибудь
во-шгѣ: а если, къ этому, авторъ одаренъ живымъ и пылкимъ вообра-
женіемъ, дутою, которая легко воспламеняется и раздражается;
если онъ много въ жизни перечувствовалъ, переиспыталъ самъ,
много видѣлъ и зналъ чужихъ опытовъ, къ которымъ не могъ быть
равнодушенъ, на которые отзывалась его душа,—онъ имѣетъ все,
чтобы писать прекрасныя повѣсти, которыя, не относясь къ искус-
ству, относятся къ изящной литературѣ, или къ тому, что французы
называютъ ЬеПез-Іеіігез. И вотъ опъ придумываі тъ какое-нибудь
либретто для мелодій своего чувства, составляетъ его изъ лицъ
и положеній, которыя дали бы возможность высказать и то и дру-
гое, чч б таится въ его душѣ и безпокойною волною рвется наружу.
Что же это за лица? — Да такъ, мечты и фантазіи, идеалы, въ ко-
торыхъ есть своя дѣйствительность, своя личность, но которыхъ вы
не видите передъ собою, а только представляете себѣ по описаніямъ
автора. Обыкновенно, эти лица — любимыя и задушевныя мечты
автора, носящія извѣстныя имена и призраки физіономій,—и чѣмъ
любимѣе, задушевнѣе, чѣмъ ближе къ сердцу автора эти мечты,
тѣмъ лица, играющія ихъ роль, лучше обрисованы, живѣе предста-
влены, словомъ—интереснѣе и удачнѣе. Но вотъ готовы и лица и
положенія, придумана завязка и развязка: остается разсказывать,—
и вотъ тутъ-то рсискал получаетъ свое полное значеніе, всю свою
важность. Какъ въ живописи, тутъ важное дѣло — перспектива и
симметрія, разстановка обстоятельствъ такъ, чтобы важнѣйшее об-
стоятельство было выставлено яснѣе и виднѣе, менѣе важное въ
тѣни. Съ этой точки зрѣнія, искусство разсказа есть талантъ, кото-
рый немногимъ дается. Что хорошаго, наиримѣръ, въ повѣстяхъ
Цшокке, или въ повѣстяхъ модныхъ французскихъ нувеллистовъ?—
Разсказъ: ему, одному ему обязаны онѣ тѣмъ, что завлекаютъ и
приковываютъ къ себѣ вниманіе читателя. Но въ повѣстяхъ не все
оканчивается разсказомъ: въ нихъ важны выборъ содержанія и
способность оживить его. То и другое зависитъ отъ настроенности
души и чувства автора. Поль-де-Кокъ выбираетъ предметы „забав-
ные", Клауренъ10’)—чувствительные, французскіе нувеллисты неистовой
школы—сатанинскіе, кровавые, изступленные. Что касается до г-жи
Жуковой, если бы мы захотѣли характеризовать предметы, избирае-
мые ею для изображенія вь повѣстяхъ, — мы назвали бы ихъ чело-
вѣческими, чему доказательствомъ могутъ служить самыя названія
ея повѣстей, каковы: „Судъ Сердца", „Самопожертвованіе". Съ нтой
ПОВѢСТИ МАРЬИ ЖУКОВОЙ.
215
стороны нельзя не отдать полной справедливости г-жѣ Жуковой:
содержаніе каждой ея повѣсти обнаруживаетъ въ авторѣ чистое
сердце и возвышенную душу. Способность оживлять разсказъ зави-
ситъ отъ степени интереса, который принимаетъ авторъ въ герояхъ
своихъ повѣстей и въ ихъ положеніяхъ, отъ полноты его дути и
глубокости чувства. Благодаря этой способности, иная повѣсть ли-
шена всякаго содержанія, а плѣняетъ насъ потому только, что
авторъ съ чувствомъ и безъ претензій помечталъ а ргороз о томъ
и о семъ.
Талантъ разсказа и въ-оеобенности полнота живаго, горячаго жен-
скаго чувства составляютъ главное достоинство повѣстей і-жи Жу-
ковой, и достоинство высокое. Прочтя нѣсколько страницъ каждой
ея повѣсти, чуть ознакомившись съ ея дѣйствующими липами ипхъ
положеніемъ, вы уже знаете, что будетъ дальше и чѣмъ все кон-
чится, но тѣмъ пемепѣе вы не въ-состояніи оторваться отъ повѣсти,
пока не прочтете ея всей. Тутъ есть тайна, которая особенна зна-
кома г-жѣ Жуковой.—У бѣднаго помѣщика, владѣющаго пятью съ
половиною душами, хотятъ описать имѣніе за долги. У него жена и
маленькая дочь, счастливо-одаренная природою, плохо-вознитываемая
и любимая отцомъ и матерью. Вотъ вамъ положеніе. Каковы должны
быть чувства старика, котораго хотятъ выгнать изъ родного жилища,
и который видитъ, что его дочь, любимица его души, утѣха старости—
будетъ пищею? Повторяемъ: вотъ вамъ наложеніе, а музыкѣ чув-
ства будетъ гдѣ разъиграться. Но вотъ богата я графиня, нечаянно-
узнавшая о бѣдѣ старика, выкупаетъ его имѣніе, и старикъ идетъ
съ семействомъ своимъ благодарить великодушную графиню. Бѣд-
няки рядятся въ лучшее свое платье, готовятся сказать своей по-
кровительницѣ и то и другое, трусятъ, ничего пе могутъ сказать,
а если говорятъ, то конфузятся: а потомъ немножко поднимаютъ
носъ, съ важностію разсказываютъ сосѣдямъ о пріемѣ, которымъ
ихъ удостоили „ихъ сіятельства0. Необыкновенный талантъ разсказа
г-жи Жуковой умѣлъ сдѣлать изъ этихъ подробностей живую и
увлекательную картину.—Графиня беретъ Лизу къ себѣ на возпи-
таніе п увозитъ въ Петербуръ: грусть отца и матери, рѣшившихся
для счастія дочери на тяжкую разлуку съ нею; новость положенія
дѣвочки, которая скоро догадалась, что на этихъ пышныхъ коврахъ,
на этомъ блестящемъ паркетѣ она—чужая, что тутъ она не дочь,
а пріемышъ; страданіе маленькаго самолюбія, затаенныя слезы,
и т. п.—какія выгодныя положенія для мелодій чувства, и поло-
женія, сверхъ-того, естественныя, простыя, чуждыя всякой натяну-
тости и эффектовъ, но тѣмъ болѣе благопріятныя для тихой, мело-
дической музыки! Наконецъ, паша дѣвочка уже дѣвушка,—и мы
216
ПОЛНОЕ ПОПРАНІЕ СОЧИВШІЙ БѢЛИНСКАГО.
видимъ ее за границею, вь Баден-Баденѣ. Ее любитъ Минскій, даль-
ный родственникъ графини; она любитъ Минскаго: въ ея душѣ ти-
хое счастіе любви, готовое скоро осуществиться въ дѣйствительности
брака. По за графинею ухаживаетъ одинъ дипломатъ де-Нолле, ко-
тораго она любитъ; графъ почти приказываетъ отказать ему отъ
дома. Опа хочетъ увидѣться съ нимъ въ послѣдній разъ, онъ уже
у ногъ ея, какъ вдругъ входитъ графъ; но Лиза бросается къ пему
на встрѣчу н проситъ у него прощенія, о которомъ будто-бы уже
умоляла графиню,—прощенія въ томъ, что осмѣлилась принять въ
ихъ домѣ своего любовника... Графъ притворился, что повѣрилъ;
графиня изъ одного ужаспаго положенія перешла въ другое, а де-
Нолле, пораженный великостію такого „самопожертвованія1" тотчасъ
предложилъ Лизѣ свою руку. Она согласилась, по послѣ, объяснив-
шись съ нимъ, отдала назадъ ему слово и возвратилась въ Россію,
къ отцу, котораго слухи о поведеніи дочери свели на одръ смерт-
ный. Она изпросила прощеніе, увѣривъ его въ своей невинности, и
закрыла ему глаза. Потомъ уѣхала съ матерью въ маленькій горо-
докъ и завела у себя пансіонъ. Сколько тутъ положеній, вызываю-
щихъ всю полпоту чувства автора! И г-жа Жукова на каждой стра-
ницѣ увлекаетъ васъ теплотою своего чувства, вводя васъ въ чувства
своихъ героевъ при всякомъ ихъ положеніи... Она пе опишетъ вамъ
блаженства любви; отъ ея разсказа пе повѣетъ па васъ букетомъ
этого чувства, какъ высокой гармоніи двухъ родственныхъ душъ;
скажемъ болѣе: любовь въ ея повѣстяхъ является безъ всякаго ха-
рактера и ничего не говоритъ за себя. Такъ, па-пр., вамъ будетъ
понятно, почему Минскій любитъ Лизу: она надѣлена отъ природы
красотою, умомъ, чувствомъ; но вы никакъ пе поймете, почему
Лиза, эта глубокая дѣвушка, любитъ Минскаго, человѣка безхарак-
тернаго и пичтожнаго, хотя и добраго. У него не было вѣры въ
нее н въ ея любовь: ему достаточно было слуховъ, чтобы, обвинить
и оставить ее, онъ не искалъ даже объясниться съ нею. Мало того:
въ концѣ повѣсти опъ жепится на другой, и является однимъ изъ
тѣхъ дюжинныхъ существъ, которыя въ юности немножко чувству-
ютъ, много мечтаютъ и фантазируютъ, а въ лѣта зрѣлыя мирятся
съ жизнію па самомъ умѣренномъ условіи, дѣлаются толсты и красно-
щеки. Истинно-глубокій человѣкъ можетъ примириться съ жизнію
только па слишкомъ-большихъ условіяхъ, или остаться при страда-
даніи, которое для него выше и прекраснѣе счастіи дюжинныхъ
людей. Для такихъ существъ высшей природы—„все или ничего"
есть девизъ жизни. Что же, справіиваемъ, было общаго у Лизы съ
Минскимъ? Пе-уже-ли любовь есть только простое влеченіе одного
пола къ другому? Бъ тикомъ случаѣ, зачѣмъ же любить все одного,
ПОВѢСТИ МАРЬИ ЖУКОВОЙ.
217
особенно когда этотъ одинъ отъ насъ отказался, п мы въ-правѣ от-
даться другому? Какой же смыслъ, послѣ этого, имѣютъ страданія
отвергнутой или неувѣнчапной любви?—Потомъ, пе-уже-ли любовь—
прихоть пашей фантазіи, колобродство сердца, оправданіе русской
пословицы: „полюбится сатана лучше яснаго сокола**? Такъ точно
по только въ-отноніеніи къ толпѣ, надъ которою владычествуетъ
слѣпая, рабская случайность; но не такъ, совсѣмъ пе такъ въ-отпч-
шенін къ людямъ глубокимъ, къ роднымъ дѣтямъ, а не пасынкамъ
природы, которые свободны отъ такихъ случайностей, которые упра-
вляются разумною необходимостію, и которыхъ любовь есть род-
ственность натуръ, гармоническп-пастроенныхъ. Но г-жѣ Жуковой
нужно было положеніе несчастной: опа всегда съ такою силою, съ
такою увлекательпостівэ говоритъ о несчастій, объ утратахъ, о скор-
бяхъ запертаго въ себѣ сердца. Ей извѣстно высокое таинство стра-
данія,—и у насъ жива въ памяти героиня одной, изъ прежнихъ ея
повѣстей,—дѣвушка съ душою глубокою, сердцемъ страстнымъ и
любящимъ, по дурная лицомъ, которая любитъ безъ надежды быть
любимою, знаетъ, что любимый ею любитъ хорошенькую, но пу-
стенькую дѣвочку, которая о немъ и но думаетъ. Прочтите эту пре-
красную повѣсть, если вы не читали ея: это лучшая повѣсть г-жи
Жуковой. Только въ области искусства, только у художниковъ луч-
шія повѣсти—послѣднія, или, по-крайней-мѣрѣ, не первая10®).
Говорятъ, что г-жа Жукова прекрасно изображаетъ жепшігаъ:
это правда—ея женщины и умнѣе, ц любящѣе, и истиннѣе ея
мужчинъ. Но къ этому прибавляютъ, что будто-бы только женщина
и можетъ вѣрно и истинно изображать женское сердце, которое ей
зпакомо по своему собственному: это и неправда, и правда. Если
говорить о произведеніяхъ творчества, о созданіяхъ художествен-
ныхъ, то неправда: Шекспиръ и Пушкинъ были, какъ извѣстно
всему образованному и даже необразованному міру, мужчины, а
между-тѣыъ никакая въ мірѣ женщина не въ состояніи создать
такихъ дивно-вѣрныхъ, непостижимо-истинныхъ женскихъ характе-
ровъ, каковы, па-примѣръ, Дездемона, Юлія, Офелія, Татьяна, Лаура,
допна-Анна. Это отъ-того, что мужчина, по природѣ своей, всеобъ-
емлющѣе женщины, и одаренъ способностію выходить изъ своей
индивидуальной личности и переноситься во всевозможныя положе-
нія, какихъ онъ не только никогда не изпыгывалъ, по и не мо-
жетъ напитывать; тогда-какъ женщина заперта въ самой-себѣ, въ
своей женской и женственной сферѣ, и если выйдетъ изъ нея, то
сдѣлается какимъ-то двусмысленнымъ существомъ. Потому-то жен-
щина и не можетъ быть великимъ понтомъ. Но когда дѣло идетъ о
литературныхъ произведеніяхъ, не-чуждыхъ поэзіи, во чуждыхъ ху-
218
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
дожеетвенности, женщина лучше, нежели мужчина., можетъ изобра-
жать женскіе характеры, и ея женское зрѣніе всегда подмѣтитъ и
схватитъ такія тонкія черты, такіе невидимые оттѣнки въ характерѣ
или положеніи женщины, которые всего рѣзче выражаютъ то и дру-
гое, и которыхъ мужчина никогда не подмѣтитъ. Но точно также и
женщина должна далеко уступить мужчинѣ вь изображеніи муж-
скихъ характеровъ и положеній. И это очепь-понятпо: въ произве-
деніяхъ такого рода дѣйствительность пе изображается такою, ка-
кова опа есть, безъ отношенія къ личности изображающагося, по
списывается со взгляда автора,—и чѣмъ изображаемые имъ пред-
меты относительнѣе, ближе, родственнѣе къ личности автора, тѣмъ
изображенія его вѣрнѣе и истиннѣе, и на-оборотъ. Опытность и
опытъ, неимѣющіе никажого вліянія въ твѵрчествѣ, тутъ играютъ
первую ролю, и потому-то въ такихъ произведеніяхъ лицо, хорошо
и лспо-представляющееея автору, пе узнается читателями, и поло-
женіе, съ особенною любовію нарисованное авторомъ, не интересуетъ
читателей: часто то и другое списано или передѣлано съ извѣст-
наго лица, или съ извѣстнаго обстоятельства.
Итакъ, полнота горячаго чувства, вѣрность многихъ положеній,
истина въ изображеніи многихъ чертъ и оттѣнковъ женскихъ ха-
рактеровъ, искусный, увлекательный разсказъ и прибавимъ къ этому,
прекрасный слогъ, которымъ и мужчины рѣдко владѣютъ у пасъ,—
вотъ достоинства повѣстей г-жи Жуковой. Что касается до ихъ не-
достатковъ, которыхъ опѣ песовсѣмъ-чужды, главнѣйшій изъ нихъ—
излишняя плодовитость, чтобы пе сказать разтянутость. Каждая изъ
нихъ могла бы быть по-крайней-мѣрѣ цѣлою третью меньше,—и
была бы, безъ всякаго сомнѣнія, лучше. Хотя г-жа Жукова и менѣе
другихъ повѣствователей увлекается бальзаковскою манерою разсу-
ждать тамъ, гдѣ надо разсказывать, но >ша все-таки не чужда этого
недостатка. Тамъ, гдѣ говоритъ ея чувство, вы невольно увлекае-
тесь; но гдѣ она разсуждаетъ- скучаете немного. Женщина всего
менѣе способна разсуждать: она, но своей природѣ, вѣрно прини-
маетъ и схватываетъ все прямо, въ полнотѣ и цѣлости, чувствомъ,
а ш умомъ; начиная же разсуждать, невольно вдается въ резонер-
ство. Вѣрно изображая событіе (фактъ), опа иногда ложно пони-
маетъ его, когда вздумаетъ объяснять его значеніе. Такъ, на-пр.,
въ повѣсти „Судъ Сердца*1, молодая женщина, страстно любившая
своего мужа и благодѣтеля, человѣка благороднаго, но годившагося
ей въ отцы по своимъ лѣтамъ, вдругъ любитъ другаго и готова ему
отдаться. Авторъ объ этомъ странномъ явленіи разсуждаетъ такъ и
сякъ; а „ларчикъ просто открывался*: благодарность и уваженіе со-
всѣмъ не то, что любовь, и, при неравенствѣ лѣтъ, привязать къ
повѣсти марьи Жуковой.
•219
себѣ женщину молодую, жаждущую любви и сочувствія молодого
же сердца, привязать ее къ себѣ одною благодарностію и удивле-
ніемъ къ себѣ—самое плохое и ненадежное средство.
Повѣсть есть самый благодарный родъ для литературныхъ, бельле-
трическихъ 109) талантовъ. Не-художествениый романъ, при всѣхъ
своихъ достоинствахъ, только мѣстами можетъ увлекать, но цѣлымъ
будетъ производить впечатлѣніе скуки и усталости. Что касается до
драмы, то пора бы уже сознать, что не-художественныя драмы мо-
гутъ имѣть даже великія относительныя достоинства на сценѣ, но
въ печати рѣшительно никуда не годятся. Умный человѣкъ, даже
съ большимъ литературнымъ талантомъ, можетъ трудиться для
театра и наконецъ выписаться, т.-е. сдѣлаться хорошимъ драматиче-
скимъ писателемъ, но печататься пе станетъ,—развѣ пошалить разъ,
да и будетъ. Драма пе допускаетъ ни разсужденія, пн из.ііянія
чувствъ по поводу того или другаго положенія: въ драмѣ авторъ
долженъ быть невидимъ; лица, положенія, части и цѣлое—все долж-
но въ пей говорить само за себя. По повѣсть допускаетъ личное
участіе автора, и можетъ быть прекраснымъ либретто для музыки
его чувства, а часто и ума, если только умъ и музыка имѣютъ между
собою какое-нибудь отношеніе, хоть для-того, чтобы хоть съ на-
тяжкою подать намъ поводъ къ сравненію, которое намъ кажется
очень годнымъ для выраженія вашей мысли. Вотъ почему бываютъ
такъ прекрасны и нехудожественныя повѣсти: вотъ почему такъ
прекрасны и повѣсти г-жи Жуковой. Но вездѣ важное дѣло—зпать
предѣлы и сферу своего дарованія. Мы не скажемъ, чтобы повѣсти
г-жи Жуковой, герои которыхъ не Русскіе, а мѣсто дѣйствія не
Россія, были не только нехороши, ной непрекрасны; однакожъ намъ
больше правятся тѣ изъ повѣстей г-жи Жуковой, герои которыхъ
Русскіе, а мѣсто дѣйствія Россія въ нихъ ея талантъ свободнѣе,
больше у себя дома.
Изъ четырехъ новыхъ повѣстей г-жи Жуковой мы положительно
недовольны послѣднею—„Мои Курскіе Знакомцы". Въ ея разсказѣ
много бальзаковской манеры, т. е разсужденій, а по-нашему—резо-
нёрства. Основная мысль ея прекрасна: доказать, что для женщины
и внѣ брака есть высокая жизнь—въ жизни для другихъ, для отца,
матери, братьевъ, сестеръ и пр. Такая мысль требовала бы и вы-
полненія, достойнаго себя, а повѣсть г-жи Жуковой слаба и без-
цвѣтна. Сверхъ-того, есть противорѣчіе между разсужденіями сочи-
нительницы и самою повѣстью. Въ разсужденіяхъ, она своритъ про-
тивъ мужчинъ, ограничивающихъ сферу женщины изключительно
семейственною жизнію, а въ повѣсти показываетъ, что и внѣ брака
сфера женщины все-таки въ семейственности. Назначеніе женщины—
220
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
быть счастливою, дѣлая счастіе другаго, отказываясь отъ себя для
другаго. Такъ; но есть же вѣдь разница — отказаться отъ себя для
милаго сеуідцу человѣка, словомъ, для мужа, или посвятить себя,
всю жизнь свою отцу, матери, или другому родственнику?.. Если че-
ловѣкъ но какому-нибудь несчастному случаю лишился употребленія
рукъ и ногъ, да къ-этому потерялъ еще и зрѣніе, — для него все-
таки существуетъ и молитва къ Богу, п мысль, и чувство, и минуты
умиленія и радости, словомъ—для него все еще остается жизнь, и
онъ все еще человѣкъ: но кто же скажетъ, что все равно, быть съ
руками, ногами и глазами, или быть безъ нихъ?.. Такъ точно нельзя
сказать, все равно для женщины, что вындти замужъ, что навѣкъ
остаться дѣвушкою. Равнымъ-образомъ, нельзя слишкомъ нападать и
на общество, которое особенными глазами смотритъ па дѣвушку-Ми-
нерву, и съ особенною улыбкою говоритъ: дѣвушка въ сорокъ или
пятьдесятъ лѣтъ! Все, невыполнмвшее своего назначенія, кажется
чѣмъ-то страннымъ. Физіологи — невѣжливый л грубый народъ!—
даже утверждаютъ (по мы первые не вѣримъ этому!), что будто у
засидѣвшихся дѣвицъ притупляется отъ лѣтъ возпріемлемость впе-
чатлѣній и слабѣютъ другія способности души. Должно быть, что
это клевета педантовъ, во имя науки: достовѣрно только то, что
все, невыполнившее своего назначенія, какъ-то странно и двусмыс"
денно. Впрочемъ, женщина, которая, отказавшись отъ надежды на
замужество (особенно если потому, что пе хотѣла отдаться по раз-
счету немилому сердца, а милаго, почему бы то пи было, не нашла),
принялась не за сплетни и злословіе, а обратила жаръ своего лю-
бящаго сердца па своихъ родныхъ, или своего роднаго, и имъ, н.ти
ему, безкорыстно посвятила всю жизнь свою, — есть явленіе пре-
красное, святое, достойное высокаго уваженія. Только вамъ кажется,
что вь „Самопожертвованія", когда мы видимъ Лизу учительницею
маленькаго женскаго училища, г-жа Жукова, можетъ-быть, сама того
не подозрѣвая, удачнѣе изобразила такую женщину, нежели въ по-
вѣсти „Мои Курскіе Знакомны“ 11°).
451 Мечты и звуви Н. Н. С.-Петербургъ. Вь твп. Егора Алппапова.
1840. Въ 8-ю д. л. 103 стр. “').
Точно такъ же, какъ повѣсть, въ-сравненіи съ другими родами
поэзіи, есть самый благодарный родъ для людей, пеодарепныхъ ху-
дожническою фантазіею, по одаренныхъ воображеніемъ, чувствомъ и
способностію владѣть языкомъ, — точно также проза вообще благо-
дарнѣе для пихъ, чѣмъ стихи. Если въ прозѣ нѣтъ даже и чувства
и воображенія, то можетъ быть умъ, остроуміе, наблюдательность,
или хоть гладкій языкъ; но если въ стихахъ не видно положптель-
и. н. (пекг асовъ), мечты и звуки.
221
наго художническаго дарованія, нѣтъ поэзіи, — то уже нѣтъ ровно
ничего, даже гладкость и звучность стиха въ нихъ не достоинство,
а скорѣе порокъ, ибо возбуждаетъ въ читателѣ не удовольствіе, а
досаду. Стихи рѣшительно не терпятъ посредственности Конечно,
и въ попенныхъ поэтической жизни стихотвореніяхъ тотчасъ можно
отличить въ авторѣ чѳловѣка-фразера, наклепывающаго на себя раз-
ныя ощущенія, чувства и мысли, которыхъ въ немъ и не было, и
пѣтъ, и не будетъ, отъ человѣка съ душою, но обманывающагося
въ своемъ призваніи. Однако въ томъ и въ другомъ случаѣ итогъ
для поэзіи и для славы автора одинъ и тогъ же—нуль. Вы видите
по его стихотвореніямъ, что въ немъ есть и душа, и чувство, но
въ то же время видите, что опѣ и остались въ авторѣ, а въ стихи
нереш іи только отвлеченныя мысли, общія мѣста, правильность,
гладкость и—скука. Душа и чувство есть необходимое условіе поэзіи,
но пе ими все оканчивается: нужна еще творческая 'фантазія, спо-
собность внѣ себя осуществлять внутренній міръ своихъ ощущеній
и идей, и выводить во-внѣ внутреннія видѣнія своего духа. Но если
этой способности въ васъ нѣтъ, то сколько вы пн пишите, и какъ
красиво ни издавайте вашихъ стихотвореній, вы пе дождетесь отъ
читателей ни возторга, пи сочувствія, и много-много, если иной, за-
крывъ вашу книгу, чтобы уже не открывать ея больше, скажетъ зѣ-
вая и потягиваясь, какъ-бы послѣ тяжелой работы: „должно-быть,
авторъ прекрасный человѣкъ!4 Если стихи пишетъ человѣкъ,, ли-
шенный отъ природы всякаго чувства, чуждый всякой мысли, не-
умѣющій владѣть стихомъ и рифмою,—онъ, подъ веселый часъ, еще
можетъ позабавить читателя своею бездарностію и ограниченностію:
всякая крайность имѣетъ своы цѣну, п потому Василій Кирилловичъ
Тредіаковскій, „профессоръ элоквепціи, а паче хитростей піитиче-
скихъ"—есть безсмертный поэтъ; но прочесть цѣлую книгу стиховъ,
встрѣчать въ пихь все знакомыя и изтертыя чувствовапьица, общія
мѣста, гладкіе стишки, п много-много, если наткнутыя иногда на
стихъ, вышедшій изъ души въ кучѣ рифмованныхъ строчекъ,—воля
ваша, это чтеніе, или лучше-еказать, работа для рецензентовъ, а не
для публики, для которой довольно прочесть о нихъ въ журналѣ
извѣстіе вь-родѣ „выѣхалъ въ Ростовъ". Посредственность въ сти-
хахъ нестерпима.
Вотъ мысли, на которыя навели васъ „Мечты и Звуки" г. II. II,па).
"452. Одесскій Альманахъ на 1840 годъ. Одесса. Въ городской тшт.
1839. Въ 16-ю д. л. 708 сгр. “*).
Чудная участь альманаховъ на святой Руси! Первый альманахъ
па русскомъ языкѣ былъ изданъ Карамзинымъ, въ 1796 году, т. ѳ.
222
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
слишкомъ сорокъ лѣтъ назадъ, подъ названіемъ: яАониды“. Этотъ
альманахъ постоянію издавался имъ, кажется ш), три года. Любопытно
предисловіе Карамзина къ „Аонидамъ" па 1796 годъ Выписываемъ
его здѣсь, какъ историческій памятникъ пашей литературы, для по-
учительныхъ сравненій прошедшаго съ настоящимъ:
„Отъ ИЗДАТЕЛЯ.
„Почти па всѣхъ европейскихъ языкахъ ежегодно издается собраніе но-
выхъ мелкихъ стихотвореній, подъ именемъ Календаря Музъ (Аішапас Дез
Мизед): маѣ хотѣлось выдать и па русскомъ пѣчто подобное, для любителей
поэзіи: вотъ первый опытъ подъ названіемъ Аоимбы ’). Надѣюсь, что публикѣ
пріятію будетъ наіти здѣсь вмѣстѣ почти всѣхъ пашихъ извѣстныхъ *) сти-
хотворцевъ: подъ пхъ щитомъ являются п нѣкоторые молодые авторы, кото-
рыхъ зрѣющій талантъ достоинъ еа вниманія. Читатель похвалитъ хорошее,
извинитъ посредственное—и мы будемъ довольны. Я не позволилъ себѣ пере-
мѣнить пн одного слова въ сообщенныхъ мнѣ пьесахъ.
„Естьлп Аониды будутъ приняты благосклонно; естьлп (важное условіе!)
университетская типографія, въ которой онѣ напечатаны, не потерпитъ отъ
пігхь убытка: то въ 97 году выйдетъ другая книжка, въ 98 третья, и такъ
далѣе. Я съ удовольствіемъ беру па себя должность издателя, желая съ своей
стороны всячески способствовать успѣхамъ пашей литературы, которую люблю
и всегда любить буду.
Карамзинъ1*.
Предисловіе это выписало нами изъ втораго изданія первой
книжки „Аоппдъ“, напечатаннаго въ 1799 году: видно универси-
тетская типографія не осталась въ убыткѣ! Вся книжка состоитъ
изъ стихотвореній Державина, Капниста, самого издателя (всѣ безъ
подписи именъ), Василія Пушкина, М. X. (Хераскова?), Неледин-
скаго-Мелецкаго, кп К. У—ой, Горчакова, Хованскаго, Вл. Измай-
лова, Кострова и другихъ тогдашнихъ знаменитостей, кромѣ И. И.
Дмитріева, по причинѣ, изъясненной издателемъ въ выноскѣ къ пре-
дисловію. И это было только сорокъ три года назадъ, а кажется
такъ давно,—и самая книжка теперь—библіографическая рѣдкость!
Примѣръ Карамзина не родилъ подражанія. Новѣйшее поколѣніе
альманаховъ явилось спустя двадцать-семь лѣтъ, въ 1828 году.
Успѣхъ „Полярной Звѣзды" произвелъ въ нашей литературѣ альма-
начпый періодъ, продолжавшійся слишкомъ десять лѣтъ. Альмана-
хамъ не было ни числа, ни конца и, за изключеніемъ „Сѣверныхъ
Цвѣтовъ", немного было хорошихъ, много посредственныхъ и бездна
плохихъ. Съ тридцатыхъ годовъ они исчезли, и только „Деннипа"
1) Другое ьмп музъ.
Жалѣю—конечно и читатели Ѵоыіідъ будутъ жалѣть вмѣстѣ со мною — что
любезный мой Д-ав, который издалъ пріятныя свои стихотворенія подъ именемъ
И .ной Кездѣлки, пе прислалъ мнѣ ничего для сей первой книжки.
ОДЕССКІЙ АЛЬМАНАХЪ На 1840 ГОДЪ.
‘223
г. Максимовича напоминала о пихъ. И неудивительно: альманахъ,
вмѣсто сборника хорошихъ произведеній, сдѣлался кучею литера-
турнаго мусора, и публика потеряла къ нему всякое довѣріе. Въ
1833 году книгопродавецъ Смирдинъ издалъ альманахъ въ новой
формѣ, въ двухъ частяхъ, въ огромномъ іп-осіаѵо, въ которомъ
были напечатаны, между-прочимъ, Гоголя гПовѣсть о томъ, какъ
поссорился Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ", „Анд-
жело" Пушкина, и стихотвореніе г. Баратыпсксго пНа смерть Гёте".
Тутъ началась „Библіотека для Чтенія", сдѣлавшая очень-труднымъ
для издателей альманаховъ добываніе даровыхъ статей. Не смотря
на то, съ 1838 года начался прекрасный альманахъ г. Владисла-
влева. Его успѣхъ опять ввелъ въ моду альманахи.
Но что ди говорите, а изданіе альманаховъ становится теперь
со дня-на-день труднѣе и невозможнѣе. Литераторы наши вообще
не отличаются плодовитостію и многописаліемъ: каксГй-нибудь Дюма
въ годъ напишетъ больше, нежели ипой русскій литераторъ въ цѣ-
лую жизнь свою. Причина та, что литературою у пасъ занимаются
бо.тыпею-частію такъ, мимоходомъ, между дѣлъ, украдкою отъ ба-
ловъ, картъ и нр. Обыкновенно, издатель за полгода до выхода въ
свѣтъ предполагаемаго альманаха начинаетъ приглашать „извѣстныхъ
литераторовъ" украсить его книжку своими статьями. Обѣщанныхъ
статей у него бездна, станетъ па десять альманаховъ; по время
печатанія наступаетъ, а статей — ни одной. Слѣдуетъ повтореніе
просьбъ, и вотъ — кт»; присылаетъ завалявшіеся стишки, ипой для
таковиго казуснаго случая присядетъ, да разомъ и напишетъ но-
венькіе, какъ съ молоточка... Впрочемъ, поэтовъ дѣйствующихъ — у
насъ немного; если хотите, мы всѣхъ ихъ перечтемъ вамъ но паль-
цамъ: гг. Лермонтовъ и Кольцовъ: далѣе подписывающійся—ѳ—, и
г. Красотъ, изъ переводчиковъ, гг. Вронченко, Катковъ, Струговщи-
ковъ, Аксаковъ и Мейстеръ... вотъ и всѣ тутъ. Еще развѣ г. Ку-
кольникъ... но онъ пишетъ все такія большія штуки, а въ малень-
кихъ у него рѣдко проблескиваютъ искорки поэзіи; г. Бернетъ...
но опъ подавалъ надежды года два назадъ, а теперь мы что-то не
запомнимъ ни одного его стихотворенія, въ которомъ было бы что-
нибудь, кромѣ странныхъ, небывалыхъ созвучій и даже не. всегда
гладкихъ стиховъ. Итакъ, поэтовъ у насъ мало, за то много стихо-
творцевъ, изъ которыхъ только нѣкоторыхъ считаютъ поэтами, но
изъ которыхъ всѣ считаютъ себя поэтами; таковы: гг. и г-жи—
Раичъ, Струйскій, Стромиловъ, Некрасовъ, Тимооеевъ, Сушковъ,
Траумъ, Банниковъ, Бахтуринъ, баронъ Розенъ, Бороздка, Олинъ,
Глѣбовъ, Печенѣговъ, Коровкинъ, Дичъ, Вуичъ, Падерпая, Ободов-
скій, Н. Степановъ, кп. Кропоткинъ, Гогніевъ, Щеткипъ, Шахова,
224
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Чужбиисііі, и пр.,—справьтесь сами на оберткахъ нѣкоторыхъ жур-
наловъ. И потому стиховъ еще не трудно достать для альманаха;
по проза, особенно повѣсть — претрудпое дѣло. Въ повѣстяхъ ну-
ждаются и журналы... А много лн пишутъ всѣ наши литераторы
вообще, нувеллисты въ-особенпостп? повѣстцу въ иной годъ, да и
отдыхаютъ нѣсколько лѣтъ послѣ такого подвига. Да и много ли у
насъ повѣствователей-то? Пушкина ужь нѣтъ, Гоголь ничего не пе-
чатаетъ, кн. Одоевскій и II. Ф. Павловъ изрѣдка показываются; а
изъ прочихъ съ удовольствіемъ прочтете повѣсть г. Вельтмана,
г. Даля, г. Осиовьяпенка, г-жи Жуковой, г Папаева (И. И.), раз-
сказъ г. Гребенки, разсказъ г. Владиславлева; ну, а потомъ еще?—
графъ Соллогубъ? да опъ еще написалъ только двѣ большія повѣсти
и разсказа два-три, помѣщенные въ я Современникѣ“ и „Литерат.
Прибавленіяхъ" 1838 года, и альмаііачпикамъ па песо плохая на-
дежда; а Лермонтовъ, кромѣ „Отеч. Записокъ4, еще нигдѣ не по-
казывался, и мы тоже не можемъ сказать, до какой степени должны
простираться на пего надежды не только альманаховъ, но и вся-
каго другаго журнала, кромѣ „Отеч. Записокъ411‘). Вотъ л всѣ тутъ;
и мало числомъ, и мало пишутъ! Къ-тому же всякій предпочтетъ
печатать свою повѣсть въ журналѣ, гдѣ ее всѣ прочтутъ. И потому,
иногда случается, что обѣщанная въ альманахъ повѣсть пе поспѣ-
ваетъ къ сроку и является въ журналѣ.
Да, что пи новый депь, то все труднѣе составить хорошій аль-
манахъ! Ужь не отъ-того ли это, что альманахъ въ наше, какъ го-
ворятъ нѣкоторые забавники,икдюстріалъное11*') время;—анахронизмъ?
Было время, когда у насъ журналы издавались безкорыстными тру-
дами, которые вознаграждались одною славою... Да, тогда только
издатели раз плачи вались съ сотрудниками одною славою, оставляя
изключительно за собою всякое другое вознагражденіе. По нынѣ...
нынѣ всѣ узнали, что слава—дымъ, а особенно слава, альмапачпая—
самая бѣдная послѣ водвильпой славы. Политическая экономія те-
перь сдѣлалась настольною книгою,—и ужь всѣ знаютъ, что только
съ машинъ можно получать пользу, а что между людьми должно
водиться такъ: кто трудится, тоть и наслаждается плодами своитъ
трудовъ. Къ этому важному обстоятельств) и присовокупляется еще
другое, довольно-важное: если есть много людей, которыхъ издатели
не приглашаютъ и пе просятъ, но которые сами готовы платить,
чтобы только печатали ихъ произведеніе, то тѣ немногіе, которыхъ
и приглашаютъ и просятъ, иногда бываютъ столько самолюбивы,
что пе хотятъ сидѣть съ первыми за однимъ столомъ. И намъ ка-
жется, что онп нравы Удивительно ли послѣ этого, если опи, видя,
ОДЕССКІЙ АЛЬМАНАХЪ Ил 1840 ГОДЪ.
225
что ихъ усильно и настойчиво приглашаютъ и просятъ, даютъ такъ,
что-нибудь, что найдется, дорожа своимъ спокойствіемъ?..
Все сказанное нами объ альманахахъ вообще нисколько не отно-
сится къ „Одесскому Альманаху" въ-особенности. Во-первыхъ, опъ
изданъ съ благотворительною цѣль»), а во-вторыхъ, его содержаніе
богато и цѣнно. Взглянемъ па него.
„Литературная лѣтопись Одессы" интересна ио живому возпо-
минанію о вліяніи новороссійскаго края на поэзію Пушкина. Странно
только, что въ числѣ поэтовъ, которые жили и пѣли въ Одессѣ,
стоитъ имя г. Якубовича; одесскій—такъ: съ этимъ эпитетомъ еще
можно согласиться: но поэтъ... этимъ словомъ пе должно шутить.
Вообще статья эта написана живо и бойко.—Съ удовольствіемъ чи-
тается разсказъ г. Куралеско „Тундза", отрывки изъ историческаго
сочиненія г. Стурдзы „Каподистрія въ Греціи", и критическая ста-
тейка г Никитенко „Батюшковъ", отрывокъ изъ его Характеристики
русскихъ поэтовъ, возбуждающій живѣйшее желаніе увидѣть ото
сочиненіе въ цѣломъ. — Не безъ удовольствія можно прочесть раз-
сказъ Вельтмана „Костештскія Скалы", „Отдыхи жизни" г. Моро-
зова... ну... и другія статьи. Что касается до „Прогулки по Бесса-
рабіи" г. Надеждина, хотя эта статья, не смотря на обращенія
автора къ „любезнымъ" читателямъ и „достопочтеннымъ" читатель-
ницамъ (стр. 44цЛ совсѣмъ не альманачпая. Опа наппсапа хорошо,
по когда ее читаешь, то утомляешься, а прочтешь—ничего не мо-
жешь удержать въ памяти о Бессарабіи’17ц—„Поѣздка въ Констаптл-
нополь" Изафети-Маклуба, за исключеніемъ пересоленнаго остроумія
и переслащенныхъ любезностей, гораздо интереснѣе „Прогулки по
Бессарабіи".
Стихотворная часть „Одесскаго Альманаха" особенно богата и
разнообразна: тутъ вы найдете стихотворенія и переводы—вой, сти-
хотворенія, обозначенныя селомъ Анною, стихотворенія гг. Венедик-
това, Подолинскаго, кн. Вяземскаго, А. П. Глинки Ѳ. Н. Глинки,
переводы: гг. Аксакова и Струговщикова, даже два стихотворенія
г. Лермонтова, словомъ, большую часть современныхъ знаменитостей.
Для разнообразія и тѣней тутъ помѣщены даже стишки гг. Бернета,
Галанина, Гербановсжаго, Губера, М. Дмитріева, Дымневича, Ободов-
скаго, Степанова. Струйекаго, Филимонова, Чеславскаго, Чужбин-
скаго, Щеткина, г-жи Шаховой, и даже вирши г. Раича Вь пер-
вомъ ряду много хорошаго, но мало преэозходпаго, и.пі хоть чего-
нибудь рѣзкаго, выдающагося, если изключить прекрасное стихотво-
реніе кн. Вяземскаго „Любить, Молиться, Пѣть". Переводы г. Акса-
кова пе принадлежатъ къ числу его удачныхъ переводовъ; два
стихотворенія г. Лермонтова, вѣроятно, принадлежатъ къ самымъ
Е. ВП.ІШЮКІЙ. Т. V. 15
226
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИПСКАГО.
первымъ его опытамъ, —и намъ, понимающимъ и цѣнящимъ его
поэтическій талантъ, пріятно думать, что они не войдутъ въ собра-
ніе его сочиненій, которое, слышали мы, выйдетъ весною И8) Впро-
чемъ, яти два стихотворенія недурны, даже хороши, но только не
превозходны, а безъ этого не могутъ быть и хороши, когда йодъ
ними подписано имя г. Лермонтова.
Оіъ грусти-злодѣйки, отъ чернаго горя,
Въ волненьи бѣжалъ я то Черпаю-Моря,
говоритъ г. Бенедиктовъ, и далѣе все также.
А лупа?—Лупа здѣсь грѣетъ,
Хочетъ солнцемъ быть луда;
Со бл азы итель п о-п ы ш ыа,
Грудь томитъ а чары дѣепп
Блескомъ сладостнымъ она.
Это тоже изъ стихотворенія г. Бенедиктова, въ которомъ онъ, между-
прочимь, говоритъ:
...Не о комъ вздохнуть!..
И любовью безпредметной
.Высоко взметалась грудъ.
Второй рядъ очень-интересенъ; но самое лучшее въ немъ — это
посланіе г. М. Дмитріева гкъ Делилю". Вещь столько же интересная,
сколько умилительная! Истинный голосъ съ того свѣта! настоящій
протестъ покойнаго ХѴШ вѣка противъ здравствующаго XIX вѣка!
Или несчастному еще долго суждено скитаться незаклятою тѣнью?..
Г. М. Дмитріевъ приглашаетъ Делиля на пблку своей библіотеки,—
и затѣмъ идетъ безконечный рядъ рондо, начинающихся и оканчи-
вающихся фразою: пДелиль! ты не поэтъ!"; въ срединѣ рондо очень-
удачпо размѣщены приличныя доказательства, что Делиль былъ
поэтъ и что его не признаютъ теперь такимъ только по разврат-
ности настоящаго вѣка. Впрочемъ, г. М. Дмитріевъ въ Французахъ
XIX вѣка, не въ-прнмѣръ прочимъ европейскимъ народамъ, при-
знаётъ еще нѣкоторую нравственность. Послушайте:
Но къ чести Франціи и къ чести просвѣщенья
Еше въ сынахъ ея остатокъ уваженья
Къ тебѣ, къ другимъ пѣвцамъ хранится и поднесь.
Въ нихь есть какая-то врожденная имъ спесь,
Оъ которой классиковъ, чтецами позабытыхъ,
Онп считаютъ все въ великихъ, знаменитыхъ,
У нихъ Расинъ, Вольтеръ п Севинъ? сама,
Все слава націи, все образцы ума;
И самый Буало, ихъ строгій воспитатель;
Не слушаютъ его, а все законодателъ!..
ОДЕССКІЙ АЛЬМАНАХЪ НА 1Ы() годъ. 227
Самъ Александръ Петровичъ Сумароковъ, въ какой-ппбудь сатирѣ
или эпистолѣ, ие могъ бы выражаться обстоятельнѣе, и доказатель-
нѣе, и болѣе звучными гладкими и гармоническими стихами! Мы
думаемъ, что такой родъ стиховъ, напоминающій доброе старое
время, — самый приличный для защиты Делиля противъ безнрав-
ственности и разврата настоящаго времени. Сверхъ-того, что за
наивность въ доказательствахъ!—Послушайте еще немножко:
....Опи передъ Мольеромъ
Донынѣ онміамъ жгутъ полною рукой:
Ихъ Лафонтенъ доднесь плѣняетъ простотой;
Они забыли ихъ, какъ моду двухъ столѣтій,
Но увалсаытъ.
Хорошо уваженіе: забыли, не читаютъ, но уважаютъ! Впрочемъ,
истинная побудительная причина этой прозаической элегіи-сатиры
не Делиль, а другіе пѣвцы, именно россійскіе, которые еще ниже н
Делиля: *
....Когда ужь наши дѣды,
Сражаясь съ языкомъ, достигнувши побѣды
И поле славы вамъ очистивъ па копецъ,
И тѣ пе возмогли свой удержать вѣнецъ—
Чвіо ждать будетъ намъ?..
А! вотъ что!.. Но кто же эти вы, почтенные господа „инко-
гнито-? Объ истинныхъ талантахъ стараго времени нечего хлопо-
тать: ихъ, можетъ-быть, мало, или и совсѣмъ не- читаетъ публика,
но заслуга ихъ литературѣ, ихъ труды извѣстны всѣмъ, занимаю-
щимся аѣлъно отечественною литературою; ихъ имена стали истори-
ческими-, о геніальныхъ людяхъ еще менѣе нужно хлопотать: опи и
безъ вашихъ хлопотъ безсмертны. Что же касается до васъ, господа
„инкогнито-,—не спрашивайте „чего ждать будетъ вамъ?-—вы ужь
дождались своего и вамъ больше нечего ждать пв).
Послѣ рифмъ г. М. Дмитріева, во второмъ ряду стихотвореній
„Одесскаго Альманаха-, особенно замѣчательны стишки гг. Степа-
нова, Цеткина, Раича и Струйскаго. Къ этому же второму ряду
должно отнести и отрывокъ изъ перевода „Энеиды- г. де-Ларю.
Когда переводъ, напечатается вполнѣ, г. де - Ларю окажетъ имъ
великую услугу русской публикѣ въ пользу развитія ея эсте-
тическаго вкуса: тогда всѣ, сравнивъ „Иліаду- съ „Энеидою-,
поймутъ разницу между великимъ, самобытнымъ, свѣжимъ, цѣло-
мудреннымъ въ своей возвышенной простотѣ, созданіемъ художе-
ственной древности, — и между щеголеватымъ, обточеннымъ, но
мертвымъ и бездушнымъ подражаніемъ. Сравненія очень-полезны
для разумныхъ выводовъ и результатовъ: всѣ понимаютъ достоин-
15*
228
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
етво и красоту человѣческаго стана, но возлѣ красиваго человѣка
поставьте орангутанга—и красота перваго будетъ еще виднѣе...
По въ „Одесскомъ Альманахѣ" есть третій рядъ стихотвореніи,
который мамъ кажется лучше обоихъ прежнихъ. Къ нему мы отно-
симъ шесть новогреческихъ пѣсней, дышащихъ наивною поэзіею
народной фантазіи и прекрасно переведенныхъ г. Протопоповымъ;
граціозное, проникнутое чувствомъ, хотя и шутливо-панисаппое сти-
хотвореніе „Городокъ" г. И. К., впрочемъ, кромѣ послѣдняго куплета,
который портитъ эту прекрасную пьеску; и наконецъ два маленькія
стихотворенія, подписанныя буквою М п отличающіяся художе-
ственностію формы, напоминающей подражанія древнимъ Пушкина110).
Выписываемъ лучшее пзъ нихъ—„Сонъ":
Когда ложится тѣпь прозрачными клубами
На нивы спѣлыя, покрытыя скирдами,
На синіе- лѣса, па влажный злакъ луговъ,
Когда надъ озермыъ бѣлѣетъ столпъ паровъ
И въ рѣдкомъ тростникѣ, медлительно качаясь,
Спокъ чуткимъ лебедь спить на влагѣ отражаясь,
Плу я подъ родной соломенный мой кровъ,
Разкппутый вь тѣни акацій и дубовъ,
И тамъ, съ улыбкой на устахъ своихъ привѣтныхъ,
Въ вѣнцѣ изъ яркпхь звѣздъ и маковъ темноцвѣтныхъ,
П съ грудью бѣлою подъ черной кисеей,
Богиня мирная являлась предо мной,
Сіяньемъ палевымъ главу мнѣ обливаетъ
И очи тихою рукою закрываетъ,
И. кудри подобравъ, главой склонясь ко мнѣ.
Лобзаетъ мнѣ уста и очи въ тишинѣ.
Изданіе „Одесскаго Альманаха" очень-красиво. Печать дѣлаетъ
честь провинціальной типографіи; только бумага не совсѣмъ ей со-
отвѣтствуетъ. Двѣ випьеты и шесть картинокъ, прекрасно сдѣлан-
ныхъ, составляютъ важное украшеніе книжки. Сверхъ-того, къ ней
приложены ноты па пѣсню Кольцова „Если встрѣчусь съ тобой",
музыка г. Глипьп.
* 453. Повѣсть и Быль Я. Озеуецкоискаіо. Санктпетербургъ. Въ тип.
3-го Департамента Министерства Государственныхъ Имуществъ. 1840. Въ
12-ю д. л. 168 стр.1"1).
Въ этой опрятно и краспво-излапной книжечкѣ содержится фин-
ляндская повѣсть „Беата", разсказанная плавнымъ языкомъ, по съ
нѣкоторыми претензіями на остроуміе, съ неправдоподобнымъ содер-
жаніемъ, чуждая мысли и отличающаяся сантимѳнтальаостію. Потомъ,
въ этой же книжечкѣ содержится вѣнская быль „Лотерейный би-
ФЕЛИКСЪ, ГЕРЦОГИНЯ лонгвиль.
229
летъ"— анекдотъ не безъ занимательности, хотя нѣсколько и разтя-
нутый. За пзключеніемъ неудачныхъ попытокъ па остроуміе, языкъ
этой были очень-хорошъ.
* 454. Римскія Элегіи, сочиненіе Гете. 1840. Въ 8-ю д, л. 60 стр.1”).
„Римскія Элегіи" Гёте, переведенныя г. Струговщн новымъ, со-
ставляютъ одно изъ драгоцѣннѣйшихъ пріобрѣтеній не только въ
итогѣ мѣсячнаго, но и годоваго бюджета пашей бѣдной литературы.
Въ одной изъ слѣдующихъ книжекъ „Отеч. Записокъ" мы погово-
римъ о нихъ по-подробиѣе въ отдѣленіи „Критики1'.
* 455. Три Пѣсни Патріота. Санктпетербургъ. Въ гпп. 3-го Отдѣленія
Департамента Министерства Государственныхъ Имуществъ. 1840. Въ 12-ю д. л.
24 стр.1”).
Умолкни гласъ неправды въ мірѣ, •
Людей па время стихни шумъ,
Псполненныіі о благѣ думъ,
Хочу я грянуть пѣснь на лирѣ,
Хочу я Русской пѣть народъ,
Въ дворянствѣ ( лявпый, знаменитый,
Въ заслугахъ почеетьми покрытый,
Хочу Славянъ я славить родъ,—
и такъ далѣе, все въ такомъ же родѣ и въ такомъ же тонѣ. Имени
автора не выставлено, но должно быть это смастерилъ кто-пибѵдь
изъ подражателей г. Кузмичева и другихъ знаменитыхъ „сочини-
телей1.
* 456. Герцогиня Лонгвиль. Эпизодъ изъ временъ Фронды. Соч. С. Фе-
ликса. Съ французскаго. Санктпетербургъ. Въ тип Конрада Вингвбера. 1840.
Въ 12-ю д. л. 249 стр. П4).
Рѣшительно ничего не представляя замѣчательнаго въ художе-
ственныхъ твореніяхъ І3’), французская литература, по-прежнему,
богата хорошими бельлетри чески ми произведеніями,—и если русская
.гитература имѣетъ полное право гордиться передъ пею первыми, то
французская пе захочетъ войдти съ нею даже и въ состязаніе въ
количествѣ и достоинствѣ послѣднихъ. Вотъ почему во ‘Франціи такъ
много писателей съ отличными дарованіями, такъ-что можно насчи-
тать сотни, изъ которыхъ каждый такъ и метитъ въ геніи, па-ряду
съ Викторомъ Гюгб и Поль-де-Кокомъ; тогда-какъ у насъ—или Дер-
жавинъ, Жуковскій, Батюшковъ, Крыловъ, Грибоѣдовъ, Пушкинъ
Гоголь,—или ужь Гіогъ-зпаетъ кто и Вогъ-знаетъ что! Да и Изъ лю-
дей съ несомнѣннымъ-то дарованіемъ многіе ли пишутъ? Г. Заго-
скинъ написалъ только одного „Юрія Милославскаго"; Лажечниковъ
230
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БИЛИПСКАГО.
только три романа; Гоголь только одну комедію. Правда, «яы?’80), много
очень-много пишутъ: драмъ, трагедія, драматическихъ представленій,
водвилей, романовъ, повѣстей, фантастическихъ путешествій, юмори-
стическихъ статеекъ, исторій, даже, между дѣломъ, и грамматикъ,
подлыхъ и сокращенныхъ—чего хочешь, того и просишь; да только
кто это и что это? Цѣлые томы „почтеннѣйшіе" написали, а про-
честь нечего. Одинъ А. А. Орловъ, еслибъ состоялось его благое
намѣреніе выдать компактное изданіе свонхъ твореній, завалилъ бы
всѣ библіотеки для чтепія и книжные магазины, да чтб изъ того
литературѣ-то? А французскіе бельлетристы пишутъ и много и хороши:
плодовитость есть свойство ихъ національнаго духа, а давность ихъ
литературнаго и общественнаго образованія проводитъ по нимъ ка-
кой-то уровень общаго блеска и достоинства, такъ-что иногда и пло-
хенькаго пе отличишь отъ первокласснаго. Вотъ хоть бы кто слыхалъ
о г. Феликсѣ, а между-тѣмъ его „Герцогиня Лонгвиль" читается съ
удовольствіемъ и можетъ безъ ошибки почесться лучшею бельлетри-
чоскою книгою па русскомъ языкѣ изъ всѣхъ, явившихся отъ поло-
вины прошедшаго мѣсяца до половины апрѣля. Въ этой повѣсти
есть и завязка, и что то похожее на характеры, и занимательность;
по чтб всего лучше,—нѣтъ возмутительныхъ изображеній неистовыхъ
страстей. Правда, въ концѣ сказки не обошлось безъ яда, но ужь
безъ этого не обойдется пи одно произведеніе новѣйшей французской
литературы. —Переводъ хорошъ, изданіе опрятно.
*457 Слоеарь Русскихъ Синѵнимъ, или Сослововъ, состатввый Редак-
ціею нравственныхъ сочиненій. Часть первая. Санктпетербургъ. Въ тип.
Третьяго Департамента Министерства Государственныхъ имуществъ. 1840.
Въ 8-ю д л. 64 стр. ’87).
Хорошій филологическій словарь синонимовъ былъ бы драгоцѣн-
нымъ подаркомъ нашей литературѣ. Опъ умножилъ бы собою чпело
необходимыхъ учебныхъ книгъ для изученія русскаго языка, и былъ
бы полезенъ даже молодымъ литераторамъ „Словарь Синонимъ", ко-
тораго заглавіе мы здѣсь выписали, къ-сожалѣнію, нисколько не обо-
гащаетъ пашей учебной литературы, и безъ ошибки можетъ быть
отпесепъ къ числу самыхъ безполезныхъ книгъ. Прежде всего,—опъ
нисколько но филологическій, а скорѣе словарь морали и разныхъ
предметовъ, къ философіи и къ русскому языку нимало-неотнося-
иіихся. Въ немъ не объясняются сила и значеніе сходственныхъ
словъ ни духомъ языка, ни употребленіемъ: въ немъ больше гово-
рится о томъ, о чемъ въ немъ не должно бы говориться. Разверты-
ваемъ па-удачу. На-пр., какъ, вы думаете, объяснено различіе между
словами творецъ И сочинителъ? Послушайте: „Авторъ, творецъ упо-
СЛОВАРЬ РУССКИХЪ СИНОНИМОВЪ ИЛИ СОСЛОВОВЪ.
231
требляютея единственпо тогда, когда говорится о мужахъ (а не о
женахъ'*), писавшихъ о какомъ-нибудь важномъ предметѣ; а сочини-
телъ и о такихъ людяхъ, которые сочиняютъ, или слагаютъ какія-
либо мелочи. Такъ мы говоримъ: „это сочинителъ такого-то романа1*.
Изъ этого ясно видно, что романъ—мелочь, и что Вальтеръ Скоттъ
и Куперъ, — не авторы, не творцы, а „сочинители". И это тѣмъ
яснѣе, что новый „Словарь Русскихъ Синонимъ или Сословоп“ на-
зываетъ Хераскова творцомъ поэмъ „Россіада" и „Владиміръ". Хо-
роши поэмы, хорошъ и творецъ!.. Нѣтъ, „сочинитель" имѣетъ со-
всѣмъ другое значеніе въ живомъ русскомъ языкѣ! Простолюдины
называютъ „сочинителями" своихъ любимыхъ писателей, а люди
образованные называютъ „сочинителями" всѣхъ авторовъ, которые,
во-первыхъ, нравятся изключительно грубому вкусу простонародья,
пишутъ для него разныя похожденія удальцовъ, въ-родѣ Совѣст-
драла Большаго Носа, черныхъ и красныхъ бабъ, бероевъ собачьихъ
конуръ и пр., — которые, во-вторыхъ, желая изъ „сочинителей" по-
пасть въ „литераторы", хвалятся дружбою умершихъ знаменитыхъ
людей, дерзко ругаютъ живыхъ, и употребляютъ другія подобныя
средства... Впрочемъ, свойства нѣкоторыхъ „сочинителей" вѣрно и
подробно описаны въ „Литературной Газетѣ" барона Дельвига, за
1830 годъ, въ 1-мъ томѣ, 20-мъ №, въ отдѣленіи „Смѣси", на 161,
162 и 163 страницахъ. Говорятъ, что эта статья принадлежитъ
Пушкину, — и въ-самомъ-дѣлѣ, стбитъ только прочесть ее, чтобы
убѣдиться въ этомъ 13в).
458. Репертуаръ Русскаго Театра. (,) Пздивасный И. Песоцкимъ. Третья
книжка. Мѣсяцъ картъ. С.-Петербургъ. Въ тип. А. Плюшара. 1840. Въ
8-ю д. л. 46, 44 стр.13в).
„На свѣтѣ странныя бываютъ приключенья!"—и третья книжка
„Репертуара" самымъ разительнымъ образомъ подтверждаетъ спра-
ведливость этого мудраго изрѣченія. Всѣмъ, и читающимъ „Репер-
туаръ", и нечитающимъ его, извѣстно уже изъ одной, программы
этого страннаго, не-литературнаго изданія, что въ немъ печатаются
только подвили, игранные на театрахъ обѣихъ нашихъ столицъ, по
ни особо и ни въ какомъ повременномъ изданіи ненапечатанные.
Обязанные читать все, чтб ни печатается, даже „Репертуаръ Рус-
скаго Театра", издаваемый г. Песоцкимъ, мы развернули его, чтобы
увидѣть, какой новый водвиль написалъ г. Коровкинъ, или какую
новую драму „сочинилъ" г. Полевой,—и что же?—представьте себѣ
наше изумленіе: мы увидѣли—„Гамлета, принца датскаго, драмати-
ческое представленіе въ пяти дѣйствіяхъ, соч. Вилліама Шекспира,
переводъ съ англійскаго Н. А. Полеваго"!.. Пощадите, г. Песоцкій!..
232
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
Во-первыхъ: „Гамлетъ", сей злополучный принцъ датскій, такъ много
пострадавшій отъ г. Дюсиса, отъ г. Сумарокова и отъ г. Висковатаго,
давно уже извѣстенъ русской публикѣ и въ четвертомъ своемъ стра-
даніи. передѣлка великаго созданія Шекспира г. Полевымъ напеча-
тана еще въ 1837 году; во-вторыхъ, странно видѣть твореніе Шек-
спира, хотя и въ арлекинскомъ костюмѣ, въ изданіи, посвященномъ
издѣліямъ гг. А, В, С, и пр. Но главное и важнѣйшее—вѣдь „Гам-
летъ" драма, трагедія, а не водвиль... Впрочемъ, позвольте... почему жь
бы и не такъ?.. Вѣдь не все тд шекспировское, на чемъ выставляется
его имя: и Шекспиръ, во многомъ, чтб выдается за принадлежащее
ему, пе узналъ бы своего! Было время уродливыхъ классическихъ
трагедій, — и добрый простакъ Дюсисъ дѣлалъ изъ великихъ драмъ
Шекспира уродливыя классическія трагедіи. Ну, а теперь'?—теперь
настало время романтическихъ водвилей, съ куплетами и даже безъ
куплетовъ, іі часто съ чувствительными мелодраматическими панто-
мимами подъ эффектно-саптимептальпую музыку:—почему же, слѣдуя
духу времени, пе дѣлать водвилей изъ драмъ Шекспира?.. Но извѣстно,
что наши доморощенные подвили даже и пе дѣлаются, а передѣлыва-
ются изъ французскихъ, чрезъ переложеніе французскихъ нравовъ
па русскіе; и потому, если вы хотите дѣлать подвили изъ драмъ
Шекспира, поступайте и съ ними точно также: сдѣлайте, на-примѣръ,
изъ поэтической Датчанки Офеліи русскую дѣву въ сарафанѣ и, на
голосъ извѣстной простонародной русской пѣсни:
Здравствуй, милая, хорошая моя,
Чернобровая, похожа на меня!
заставьте ее пропѣть водви.іьный куплетъ съ прищелкиваніемъ паль-
цами, хоть въ родѣ слѣдующаго:
Радость-душечка пропала,
Какъ мила друга пе стало!
Увѣряемъ васъ, что это будетъ очень-хорошо... Всего важнѣе—ста-
райтесь переводить Шекспира какъ-можно водвилънѣе, т. е. па-вы-
воротъ. На-иримѣрь: Шекспиръ заставляетъ Гамлета сказать Полонію:
„Вы ничего не можете взять; я вамъ все уступаю охотно, кромѣ
жизни моей, кромѣ жизни моей, кромѣ жизни моей |Уоп-саппоі, зіг,
Ьаке Ггош ше ану ііііпц вегаі I *Ш шоге міііінціу рагі хѵііѣаі, вхсері
іпу ІіГе, ехсері ту ІіГе, ехсері ту ІіІе)“; а вы... да что вамъ до Шек-
спира! онъ писалъ по-англійски, а вамъ не учиться же нарочно для
него — слишкомъ много для него чести, тѣмъ болѣе, что—сами вы
знаете—цѣликомъ опъ ныпче ужь по годится!.. Итакъ, возьмите лучше
летурпёровскій переводъ „Гамлета", направленный Гизо, въ которомъ
это мѣсто переведено гакъ. ІѴопз пе ропѵег, пюпвіеиг, гіеп ргенйге
РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРА.
233
сіе пюі, цие уе ѵопз ііоппе ріиэ ѵоіопііегв, 8і се п’еві рав та ѵіе, 81
се и’езЬ раз та ѵіе, зі. се тгезі раз та ѵіе“1(Оеиѵгез сотріёіез Де
йЬакзреаге, Ігай. <1е Гап^іаіз раг Ьеіоигиеиг:”. е<1.. геѵие еі соггщёе
раг "Е. (іиігоі еі А Р. ігайисіеиг сіе Іопі Вугоп, I. 1, р. 240); ну, да
и переведите это такъ: „Изъ всего, что вы можете взять у мепя,
ничего не уступлю я вамъ такъ охотно, макъ жизнь мою, жизнь мою,
жизнь мою"; Ъно будетъ и близко къ оригиналу, съ котораго вы пере-
ведете, и не такъ хлопотно: вѣдь французскій языкъ, вѣрно, намъ
знакомѣе, чѣмъ англійскій? А чтобъ больше придать блеска своему
незаконному переводу, смѣло поставьте въ заглавіи „съ англійскаго*;
вѣдь справляться не будутъ, а если и вздумаетъ кто-нибудь, отмол-
читесь — и дѣло съ концомъ! Въ наше время кто по знаетъ всѣхъ
наукъ (особенно важнѣйшихъ, какъ выразился одинъ многознайка:
политической экономіи и фвллсофіиі и всѣхъ языковъ, даже санскрит-
скаго и китайскаго? По-крайней-мѣрѣ, кто не разсуждаетъ л нихъ
съ важностью, даже не зная порядочно и своего роднаго, и не при-
знавая русскаго и перерусскаго слова „теперешній* русскимъ сло-
вомъ?—Дальнѣйшія наставленія въ водвильномъ способѣ переводить
драмы Шекспира вы можете пайдти въ статьѣ покойнаго профессора
Кронебе.рга, помѣщенной во II томѣ „Литературныхъ Прибавленій
къ Г. И.“ на 1839 годъ, стр. 189. Обратите особенное вниманіе
па письмо Гамлета къ Офеліи: „О сіеаг Орііеііа, ,Т апі ііі аі Ніезо
нпшЬегз; Л Ііаѵе поі аіѣ і'о гескон ту ртоапз; Іші СІіаС Л Іоѵе Піее
Ьезі, о тозі Ьезі, Ьеііеѵе Н. Айіеи. ТЫпе еѵегшоге, тозі ііеаг Іайу,
КІ1ІІ8І Нііа тасіііпе із Іо Ьіт, НатІеГч Это вы, для большаго эффекта,
можете перевести по-своему, не соображаясь ни съ подлинникомъ,
который для васъ нѣмъ какъ рыба, пи даже съ французскимъ пере-
водомъ; англійское „тозі йеаг 1айу“ и французское „та ііате сііегіе"
замѣнить водвильнымъ „обожаемая дѣва“; однимъ словомъ, вотъ такъ:
„Милая Офелія! эти строчки (т. е. стихи, питЪсгз, сегз) умножили
мою грусть. Я пе умѣю красиво пересказать мои вздохи (т. о. я нг
имѣю искусства разсчитывать мои стенанія), но я люблю тебя,
очень люблю. Прости. Твой навсегда, обожаемая дѣва, пока духъ
мой держится въ тѣлѣ (т. е. пока эта машина принадлежитъ мнѣ,
какъ въ подлинникѣ, или: пока эта смертная машина повинуется
твоему Гамлету, какъ во франц. переводѣ)—Гамлетъ*. Смѣлѣе! не
бойтесь, что какой-нибудь насмѣшникъ перепародируетъ этотъ пере-
водъ такъ; „Милый Шекспиръ! Я плохо понимаю тебя, еще хуже
перевожу тебя, по я люблю тебя, очень люблю. Твой навсегда, обо-
жаемый поэтъ, пока перо держится въ ру кахъ. Твой передѣ.іыватель,
подпишетъ—такой-то “ '
За перепечатаннымъ „Гамлетомъ" слѣдуетъ, тоже перепечатанная
234
ПОЛНОЕ ІОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
(изъ 50-го Л' „Литературныхъ Прибавленій къ Р. И.“ на 1837 г.)
очемь-хорошенькая статейка г. Мупдта „Біографіи Карла-Людовика
Дидло, бывшаго балетмейстера императорскихъ сяиктпетербургскихъ
театровъ".
За оною слѣдуетъ новая (т. е. пе перепечатанная) статья, кодъ
слѣдующимъ длиннымъ и громкимъ заглавіемъ: „Панорамическій
взглядъ на современное состояніе театровъ въ Санктпетербургѣ, или
характеристическіе очерки театральной публики, драматическихъ
артистовъ и писателей11. Г. сочинитель этой статьи очень-хорошо
понимаетъ выгоду громкихъ и длинныхъ заглавій въ-родѣ самонуж-
нѣйшихъ,пренаиполезнѣйшихъ лечебниковъ и самонаипреполезпѣйшихъ
поваренныхъ книгъ. Что же въ этой статьѣ?—Да, собствепно-то ни-
чего: опа напоминаетъ своимъ содержаніемъ извѣстную статью въ
„Новосельѣ11 г. Смирдина: „Ничто*1131), замѣчательную тѣмъ, что сочи-
нитель ея весь вылился въ ничто; по въ ней множество курьезныхъ
диковинокъ, подобныхъ тѣмъ, которыя именно за свое уродство и
сохраняются въ банкахъ со спиртомъ, въ кунсткамерахъ. Укажемъ
на нихъ для удовольствія и потѣхи современниковъ, и какъ назида-
тельный фактъ для потомства.
Говоря о петербуржскомъ французскомъ театрѣ, сочинитель статьи
хвалитъ въ г-жѣ Алланъ свѣтскость манеровъ и умѣнье пѣть куп-
леты; послѣднее- достоинство онъ заставляетъ ее раздѣлять съ
г. Алланъ: по больше этого, кажется, ничего въ нихъ не замѣтилъ.
Впрочемъ, вто произошло, вѣроятно, отъ недостатка наблюдатель-
ности, или отъ близорукости взгляда, а совсѣмъ не отъ недостатка
усердія: г. сочинитель хвалитъ г-жу Алланъ со всевозможнымъ
усердіемъ, точно такъ же, какъ и г-жу Асеикову. Это напомнило
памъ одно лицо въ прекрасной повѣсти графа Соллогуба, „Большой
Свѣтъ11,—именно, того господина, франта средняго общества и героя
легонькихъ балковъ, который спрашиваетъ Леоиина: „Йетъ ву каню
авекъ лё Чуфыринъ е лё Курмицынъ?11 и который, прикидываясь
любителемъ французскаго театра, съ такимъ самодовольствіемъ по-
вторяетъ: „Люблю Аііап! чтб это за удивительная актрисса! Впро-
чемъ, надо сказать правду, и Асепкова не дурна, особливо въ гу-
сарскомъ костюмѣ. Мы съ Петрушей и Ваней всегда ее вызываемъ1*.
Въ г. Вернё „сочинитель11 видитъ пе больше, какъ превозходпаго
актёра въ роляхъ буфопскихъ, или фарсахъ (стр. 15), простодушно
не подозрѣвая въ немъ истиннаго художника, для убѣжденія чего
достаточно увидѣть его хоть въ роли графа Не МігепюпС, въ комедіи
Скриба „Ба Сашагаііегіе". Далѣе, сочинитель съ глубокимъ чувствомъ
истиннаго дилетанта говоритъ, что „буфетъ Михайловскаго театра
не весьма озабоченъ требованіями, и всегда просторенъ1* (стр. 14):
РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРА.
235
кому не извѣстно, что буфетъ тѣсно связанъ съ искусствомъ? Оо-
крайней-мѣрѣ, такъ думаетъ извѣстный, и притомъ самый многочи-
сленный родъ дилетантовъ искусства! Г. Сосницкаго сочинитель пре-
возноситъ іо небесъ, какъ великаго генія сценическаго искусства; а
въ г. Мартыновѣ видитъ пе больше, какъ „отлично-хорошаго буффо,
т. е. комика, разъигрываюшаго не характерныя, по смѣшныя роли,
каррикатуры" (стр. 24). Въ-самомъ-дѣлѣ, г. Сосницкій необыкновенно-
умный артистъ: сценическій умъ, при опытности и привычкѣ къ
сценѣ, иногда дѣлаетъ у него незамѣтнымъ недостатокъ вдохновенія
и творческаго таланта,—недостатокъ, который особенно ощутителенъ
въ роляхъ, художественно-созданныхъ, какъ, на-пр., въ роли город-
ничаго въ „Ревизорѣ'1, въ которой г. Сосницкій столько же плохъ,
сколько Щепкинъ превозходенъ. Чгд же до г. Мартынова, то—въ
добрый часъ молвить, въ худой помолчать! — мы видимъ въ немъ
золотой самородокъ сценическаго таланта,—и если г. Мартыновъ, не
обольщаясь своими успѣхами, будетъ ревностно и безкорыстно тру-
диться въ изученіи своего искусства, не стоять на одномъ мѣстѣ, по
идти все впередъ и впередъ, то изъ него выйдетъ со-времспемъ пѣчто
по-существсннѣе многихъ и многихъ водвильныхъ геніевъ Алѳксапд-
ринскаго Театра, — и только чуждыя сферѣ искусства отношенія,
какія-нибудь сататаЛегіез, могутъ такъ пристрастно унижать его при-
родный талантъ... \
Но всего курьёзнѣе отзывы п сужденія сочинителя репертуарной
статьи о нашихъ драматическихъ писателяхъ. Высоко ставитъ опъ
таланты гг. барона Розепа, Бахтурина, Ободовскаго, Кукольника,
Зотова, Хомякова, Грибоѣдова, Жапдра, Хмѣльницкаго, Загоскина,
князя Шаховскаго; но выше всѣхъ ихъ ставитъ талаптъ—г. Н. По-
леваго!... О тѣхъ онъ говоритъ по нѣсколько строкъ, сему посвя-
щаетъ нѣсколько столбцовъ. Послушайте, что говорить онъ о сежъ
драматическомъ свѣтилѣ, т. е. р г. Полевомъ:
„Гибкій умъ его постпгпулъ быстро тайну искусства, недоступную даже для
многихъ геніевъ (хороши іенігі/...) —тайну двигать сердцами зрителей и проч.
(стр. 18 и 19).
Говоря объ „Уголипо", сочинитель дѣлаетъ слѣдующее наблюденіе:
„Весьма замѣчательно, что противники Н. А. Полеваго, ве зная, какъ
унизить „Уголино**, стали утверждать, будто онъ почерпнулъ все изъ нѣмец-
кой и италіапской драмы! Укажите-жъ, изъ которой! Сличите, разберите! Кле-
вета и только!"
Мы, право, не знаемъ, есть ли у г. Полеваго противники, и кто
онп такіе; не помнимъ также, чтобы кто-нибудь серьезно разбиралъ
его „Уголино" и, какъ-будто говоря о великомъ дѣлѣ, доказывалъ,
что она почерпнута оттуда и отсюда; по мы помнимъ, что въ одной
236
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
газетѣ драмы Шиллера были поставлены выше драмъ Шекспира, а
„Уголиію" выше драмъ Шекспира, и что черезъ два или три нумера,
въ той же самой газетѣ, и тѣмъ же самымъ безпристрастнымъ и
глубокомысленнымъ критикомъ, эти похвалы объявлены были при-
страстными: „Почтеннѣйшая—такъ взывалъ оный критикъ къ пуб-
ликѣ—„почтеннѣйшая! виноватъ—пріятельство, кумовство, сатага-
ііегіе—вотъ чтб—больше ничего!" Если потребуется, мы назовемъ
по имени эту газету, и укажемъ па нумеръ и страницу, на которыхъ
находятся эти знаменитыя и дѣлающія честь русской литературѣ
слова '”). Общій итогъ сужденія г. сочинителя о драматическомъ та-
лантѣ г. Полеваго есть тотъ, что, въ-отношеніп къ искусству, драмы
его еще не осѣли на прочномъ основаніи; что чувствуя недостатки
прежнихъ формъ и изложенія русской драмы, онъ ищетъ повой формы,
и что „Репертуаръ" ожидаетъ отъ него съ немалою надеждою, если
не рѣшенія великой задачи, то формулы (?!....) для ея разрѣшенія
(стр. 20). Именно такъ! ждите, „почтеннѣйшій"!...
Послѣ г. Полеваго, по словамъ сочинителя статьи „Репертуара",
далеко долженъ пойдти г. Коровкинъ. Добрый путь, господа!
Читатели могли замѣтить, что между всѣми этими именами, на-
чиная отъ г. Полеваго съ г. Коровкинымъ и до Грибоѣдова, нѣтъ
имени Гоголя. Конечно, между ими и искать его пе слѣдуетъ; но
если уже между ими вмѣшалось имя Грибоѣдова, то Гоголя ужь
какъ-то невольно ищешь. Однакожъ не безпокойтесь: опытный сочи-
нитель репертуарной статьи пе дастъ промаха. Говоря языкомъ ста-
ринныхъ стихотвореній Кирши Данилова, мы можемъ сказать о немъ:
„а втапоры опъ догадливъ былъ". Въ-самоыъ-дѣлѣ, догадливъ: онъ
отдѣлилъ Гоголя отъ всѣхъ именъ, поговорилъ о пемъ больше, чѣмъ
о другихъ; и по всему видно, что опъ приступилъ къ этому не вдругъ,
а переведя духъ, изготовившись и нацѣлившись. Послушайте же,
чтб опъ говоритъ о Гоголѣ:
„Г. Гоголь написалъ одну комедію прозою „Ревизоръ*1, за которую друже
скал литературная партія превозноситъ его превыше, не только Грибоѣдова,
но даже Моліера! Критики иашп забыли (аа они, вѣроятно, никогда и пи
помнили итого!), что „Ревизоръ14 уступаетъ даже многимъ комедіямъ кн. Ша-
ховекаго и Загоскина, которые вовсе пе имѣли притязанія на сравненіе ихъ
съ Моліеромъ. Въ „Ревизорѣ** пѣгъ, во-первыхъ, никакого вымысла и завязкп;
во-вторыхъ, пѣтъ характеровъ; въ-третьихъ, пѣть натуры: въ-четвертыхъ, нѣтъ
языка; вь-иятыхъ, нѣтъ ни идей, пи чувства, т. е., нѣть ничего, что составляетъ
высокое созданіе! Сюжетъ взбитый во всѣхъ нѣмецкихъ и французскихъ
фарсахъ, тотъ же, что Мнимая Каталани (Оіе ѵѳгтешіе Саіаіапі), Нѣмецкіе
Горожане (Ьіе іісиксіюп КІсіияіДсІІег;, Ложная Талыми (<ііе Гзізеѣе Тіщііопу),
Городишко, соч. Пикара (Іа Реіііе ѵіііе) и т. п., съ тою разницею, что въ
„Ревизорѣ" болѣе невѣроятностей. Дѣйствующія лица—рядъ преувеличенныхъ
каррикатурь, небывалыхъ никогда въ Великороссіи! Это образчики какой-то
РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО театра.
237
пѣшей малороссійской п бѣлорусской шляхты, которыхъ палъ выдаютъ за
русскихъ помѣщиковъ. В<гЬ дѣйствующія лика.—пошлые Д)раки или отъявленные
илуты, которые хвастаютъ своимъ плутовствомъ.
Именно такъ! противъ этого нёчего сказать „Репертуару" п его
„почтеннѣйшимъ" сотрудникамъ, читателямъ и почитателямъ! Съ
нпми мы пе намѣрены разсуждать о томъ, что значитъ въ драмѣ
вымыселъ и завязка, характеры, натура, языкъ, идеи и чувство. Мы
также пе намѣрены и защищать Гоголя: дѣло говоритъ само за себя.
Мы лучше укажемъ па „репертуарную" тактику униженіи истинныхъ
талантовъ черезъ возвышеніе жалкой посредственности: относительно
почитателей „Реиертуара" прѳвозходпая тактика!.. Но—по Сенькѣ и
шапка! какъ говоритъ русская пословица. „Ревизоръ" имѣлъ чрезвы-
чайный успѣхъ: все изданіе его давно разкуплено, и ни одного экзем-
пляра теперь нельзя достать въ лавкахъ ни за какія деньги; на
театрахъ обѣихъ столицъ, особенно въ Москвѣ, онъ' безпрестанно
дается и каждый разъ привлекаетъ многочисленную публику. Все это
еще внѣшнія доказательства достоинства „Ревизора"; по для водвиль-
пой н „репертуарной" публики только и существуютъ, что внѣшнія
доказательства.—и потому сужденіе, сочинителя статьи могло бы по-
казаться дикимъ даже и для тѣхъ, для кого оно написано; по вотъ
какъ кончилъ опъ свое дпвпое сужденіе о „Ревизорѣ":
„Одно превосходное комическое лицо здѣсь—лакей (хорошо еще!) Вотъ
что мастерски, такъ мастерски! П за отдѣлку именно этого лица мы при-
знаемъ комическій талантъ въ г. Гоголѣ, и убѣждены, что если опъ захочетъ
сдѣлать что-нибудь порядочное и зажметъ уши на пошлыя (1) похвалы прі-
ятелей (вѣроятно. дѣло идетъ о Пушкинѣ?), похвалы, которыя половила пуб-
лики (вѣроятно, водвилъной и „репертуарной*) принимаетъ за насмѣшку надъ
нимъ, то напишетъ не фарсъ, а настоящую комедію, потому-что мы видимъ
въ немъ и юморъ и комическую замашку (не ужели только въ характерѣ
лакея?). Дарованіе видно и въ самыхъ мелочахъ (раже и въ „Ревизорѣ*?), п мы,
почитая „Ревизора" пьесою, недостойною того, чтобы на пей можно было
основывать славу автора, признаемъ автора человѣкомъ даровитымъ {вотъ
какъ!—и все ото за характеръ лакея?—вотъ это значитъ удружитъ!}, и съ
нетерпѣніемъ ждемъ случая хвалить его за что-нибудь достойное его таланта
(а гдѣ же мѣрка для таланта-то? конечно, характеръ лакея?)*.
Славная тактика! сначала разругайте, скажите, что въ авторѣ
„нѣтъ пи ума, пи чувства, ми таланта, ни фантазіи, словомъ ничего,
что нужно, чтобъ быть авторомъ"; а въ заключеніи скажите, что
авторъ подаетъ надежды, и если будетъ походить тіа своихъ крити-
ковъ до того, что имъ нечего будетъ стыдиться его, то напашетъ
что-нибудь дѣльное. Такая тактика очень-дѣйствмтѳльна въ заднихъ
рядахъ нашей литературы: водвпльпая и „репертуарная" публика
простодушна: она согласится и съ началомъ и съ заключеніемъ статьи,
т. е., и съ бранью и съ похвалено, какъ бы онѣ ни противорѣчили
238
ПОЛНОЕ СОВРАШЕ СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИНСЕАГО.
одна другой, а критика похвалитъ за добросовѣстность и безпри-
страстіе.
.Между современными русскими журналами одинъ (не будемъ на-
зывать его) отличается удивительною пустотою, сухостію и безжиз-
ненностію своихъ „литературныхъ очерковъ", которые онъ смѣло
выдаетъ за „критжки"—вѣроятно для-того, чтобъ отдѣлаться отъ со-
ставленія статей по отдѣлу „Критики", требующихъ и свѣдѣній, и
труда, кот орые могу тъсчитатьсядѣломъпепужпымъ для „очерковъ" *33).
Всѣ этн „очерки" поются па одинъ и тотъ же ладъ и отличаются
элегическою унылостію разочарованныхъ юношей двадцатыхъ годовъ
настоящаго столѣтія, —юношей, ужь очень-состарѣвпгихся для 18-10 г.
Въ пихъ па одинъ и тотъ же тонъ разлѣзается одна и та же мысль,—
что теперь все не такъ, какъ было, п въ современной литературѣ
видна одна посредственность. Сначала мы отъ чистаго сердца смѣя-
лись надъ этими прозаическими элегіями разочарованнаго самолюбія,
но теперь видимъ, что унылый старичекъ не совсѣмъ не правъ. Въ-
самомъ-дѣлѣ, чтб представляетъ, на-приыѣръ, современная журна-
листика?—„Библіотека для Чтенія" въ какой-то апатіи вяло дошу-
чиваетъ на старый ладъ старыя же остроты; наполняется какими-то
дикими статьями о произведеніяхъ живописи и скульптуры и о музы-
кальныхъ концертахъ: „Литературная лѣтопись" ея уже не превы-
шаетъ трехъ страничекъ — гоща, суха, шутки приторны; отстаетъ
книжками и быстро клонится къ желанному покою. Поневолѣ воз-
клпкнешь: „конецъ концовъ!"—„Сынъ Отечества" пока еще держится
только своими ежегодными переодѣваніями изъ одной обертки въ
другую, да тѣмъ, что или сожмется въ двѣнадцать, или разлетится
на двадцатьчетыре книжки. Этимъ онъ думаетъ выиграть въ акку-
ратности выхода, но—увы!— когда у добрыхъ людей настаетъ январь
новаго года, у него все тянется еще хвостъ стараго, и прошлогодній
журналъ остается безъ хвоста! Конечно, это ие мѣшаетъ „Сыну Оте-
чества" смѣло и самонадѣянно называть себя представителемъ рус-
ской литературы въ 1838 и 1833 году, хотя иные шутники и замѣ-
чаютъ, что если онъ ужь непремѣнно хочетъ такъ называть себя, то
пусть по-крайней-мѣрѣ назовется представителемъ неполнымъ, потому-
что и до-сихъ-лоръ еще пе далъ горемычнымъ своимъ подписчикамъ
двухъ книжекъ за прошлый годъ (за ноябрь и декабрь). О внутрен-
немъ улучшеніи онъ уже не хлопочетъ: самъ видитъ, что и старъ
сталъ и немощенъ. И въ молодые-то свои годы онъ былъ не изъ бой-
кихъ, а теперь ужь и добрые люди на немъ не взъискпваютъ, и
терпятъ старика, къ которому привыкли въ-продолженіе почти трид-
цати лѣтъ. Старики п читаютъ старика: имъ любо, когда онъ съ
старческою ворчливостію побраниваетъ все новое, да похваливаетъ
РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРл.
239
доброе старое время Въ добрый часъ, почтеннѣйшіе старцы! вѣдь
надо же н вамъ чѣмь-нибудь тѣшиться подъ скучную зиму вашихъ
дней!... Лотомъ „Современникъ—но это больше альманахъ, чѣмъ
журналъ: онъ пе держитъ голоса на аренѣ современной литературы,
не желая имѣть съ нею никакого дѣла. И хорошо поступаетъ! Правда,
вь своихъ краткихъ, по чрезвычайно-характеристическихъ отзывахъ
о новыхъ произведеніяхъ по-дѣломъ пренебрегаемой имъ современной
литературы, онъ подаетъ голосъ, но этотъ голосъ доходитъ не до
публики, а до .сердца только нѣкоторыхъ изъ его журнальныхъ
собратій.—И странное дѣло!—онъ говоритъ тихо, скромно, прилично,
безъ всякой по-видимому рѣзкости, а между-тѣмъ ужасно сердитъ
пѣкоторыхъ изъ своихъ журнальныхъ собратій: опъ даже и не упо-
минаетъ о нихъ, какъ-бы пе замѣчаетъ пхъ существованія, а они
разбираютъ по слову каждую его строку, и ла кажду ю сердятся, какъ
за личную обиду..-*’4) „Сѣверная Пчела1*,—но опа, всегда перепечатывая
изъ другихъ изданій, какъ-бы вовсе лишена самостоятельнаго суще-
ствованія, и держится одними политическими извѣстіями, повторен-
ными ею послѣ того, какъ онѣ напечатаются въ другихъ газетахъ,
да развѣ еще объявленіями о водоочистительныхъ машинахъ и дру-
гихъ неотносящихся къ литературѣ предметахъ. - Въ Москвѣ, ко-
торая такъ недавно гордилась передъ Петербургомъ и количествомъ
и достоинствомъ своихъ журналовъ, теперь страшное запустѣніе. Мед-
ленно умиралъ въ пей „Наблюдатель1*, какъ вдругъ, весною 1838 г.,
вздумалъ ожить,—и вотъ поюнѣлъ и позеленѣлъ, и заговорилъ жи-
вымъ языкомъ, возторженною рѣчью, словомъ, разходился какъ
рьяпый нѣмецкій студентъ. По добрый и пылкій юноша не понялъ
великой истины, что чувство чувствомъ, мысль мыслью, талантъ та-
лантомъ, а опытность и осторожность своимъ чередомъ. Съ первой же
книжки началъ онъ сыпать новыми идеями и новыми словами, не
догадавшись, что пе годится такъ вдругъ и неосторожно будить за-
спавшихся эпимепидовъ ’15), вмѣсто того, чтобы сначала понемногу пхь
разталкивать. Тщетно представлялъ онъ и изящную прозу, и изящныя
стихотворенія, и новыя идеи; публика видѣла однѣ новыя, непонятныя
для пея слово, да пеаккуратноеть въ выходѣ книжекъ — и бѣдный
юноша не хотѣлъ умирать медленною смертію, по-филистерски,
.....посреди дѣтей,
Плаксивыхъ бабъ и леаарей.
но скоропостижно исчезъ и пропалъ безъ вѣсти...
Пе расцвѣлъ и отцвѣлъ
Въ утрѣ пасмурныхъ дней,
Что любилъ, въ гомъ нашелъ
Гибель жизни своей?
24і>
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ Ь'ПЛИНСКлГО.
И вотъ, на тускломъ небосклонѣ московской журналистики снова
ожила блѣдная красавица „Галатея". Но, Боже мой!— Чтб это за
оживленіе! Лучше бы ей и не родиться на свѣтъ! Ланиты блѣдныя,
очи впалыя, въ одеждѣ бѣдность и непріятный безпорядокъ, гризе-
точный фартукъ не чистъ...
Да! хороша журналистика! И послѣ этого можно ли требовать
отъ насъ (какъ требуютъ нѣкоторые изъ нашихъ читателей), кромѣ
библіографическихъ обзоровъ, еще „обзоровъ русской журналистики"?
Что тутъ прикажете обозрѣвать ежемѣсячно?.. Повторить одно п то
же тяжело и скучно!.. Потъ почему мы никогда не говорили о со-
временныхъ русскихъ журналахъ, и рѣшились здѣсь въ нѣсколькихъ
строкахъ сказать теперь о нихъ свое мнѣніе, чтобъ потомъ пе го-
ворить уже о нихъ болѣе, какъ о предметѣ грустномъ и непріят-
номъ... „Но что же думаете вы, мм. гг." — можетъ-быть спросятъ
нѣкоторые—„объ Отечеств. Запискахъ?"... Извольте, мы скажемъ
вамъ свое о нихъ мнѣніе,—мнѣніе, которое есть наше убѣжденіе и
въ-слѣдствіе котораго мы такъ усердно занимаемся этимъ изданіемъ
и будемъ также усердно заниматься до-тѣхъ поръ, пока это убѣ-
жденіе существуетъ въ насъ. Нотъ чтб мы видимъ въ нашемъ жур-
налѣ: только въ „Отечественныхъ Запискахъ" еще раздаются пѣсни
старыхъ корифеевъ нашей литературы, только въ нихъ встрѣчаются
имена Жуковскаго, кн Вяземскаго, кн. Одоевскаго, Баратынскаго и
другихъ; только „Отечественныя Записки" представляютъ публикѣ
произведенія молодыхъ, яркихъ талантовъ, каковы Лермонтовъ, гр.
Соллогубъ, Кольцовъ, Красовъ,—о—,н другіе; только въ „Отеч. За-
пискахъ" видно живое стремленіе къ мысли, къ идеѣ, живая любовь
къ истинѣ, живое участіе къ судьбѣ русской литературы, и гордое
отчужденіе отъ всякаго рода не-.титературныхъ интересовъ; въ
„Отечеств. Запискахъ", какъ въ послѣднемъ убѣжищѣ, сомкнулось
все, въ чемъ есть жизнь, движеніе, талантъ; наконецъ, только „Отеч.
Записки" и бодры, и молоды, выходятъ въ срокъ съ точностію хро-
нометра, и навлекаютъ на се.бя упреки развѣ въ излишней полнотѣ
и объемистости. О промахахъ и недостаткахъ говорить нечего: гдѣ
ихъ пѣтъ и какое человѣческое дѣло ихъ чуждо? Лишь бы доброе
нача.м) ихъ перевѣшивало! И потому, пока подождемъ и посмо-
тримъ —
Кто устоитъ въ, неровномъ спорѣ...
Публикѣ очень-хорошо извѣстно, что „Отеч. Записки" не имѣютъ
ничего общаго съ другими журналами; одно изь самыхъ рѣзкихъ
ихъ отличій — уваженіе къ таланту, къ силѣ, къ достоинству: пуб-
ликѣ извѣстно ихъ мнѣніе о Пушкинѣ, о Гоголѣ и другихъ ииса-
РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРА.
241
теляхъ, старыхъ и новыхъ, составляющихъ честь и славу родной
словесности... Все это, замѣтьте, говоримъ мы положа руку на сердце,
отъ полнаго искренняго убѣжденія Іа7)> и желаемъ, чтобъ другіе жур-
налы,—которые такъ часто разточаютъ похвалы самимъ-еебѣ и ко-
торые вѣрно не замедлятъ, изъ доброжелатслілтва, назвать наше
откровенное признаніе самохвальствомъ,—также искренно говорили
съ публикою, когда коснется рѣчь до собственнаго ихъ достоинства...
Прибавимъ, въ-заключепіе: если бы еще не „Отеч. Записки", то со-
временная русская литература дѣйствительно представляла бы со-
бою апотеозъ жалкой посредственности. Посмотрите, кого хвалятъ,
о челъ говорятъ? О дюжинныхъ произведеніяхъ, издѣліяхъ гг. По-
леваго и Коровкина! Кого бранятъ и унижаютъ?—Пушкина и Го-
голя!.. — Какъ унижаютъ послѣдняго, можно видѣть изъ примѣра
„Репертуара", а кйкъ цѣнятъ перваго — посмотрите 55 .V .Сѣв.
Пчелы" нынѣшняго года... Но дѣло стоитъ того, чтобы о немъ ска-
зать что-нибудь; оно же такъ кстати.
Кто-то. изволите видѣть, разбираетъ „Очерки Русской Литера-
туры" г. Полеваго. Странная вещь! Извѣстно, что наши литератур-
ныя мнѣнія во всемъ діаметрально-противоположны съ мнѣніями
„С. Пчелы", такъ-что бѣлое для нея. есть черное для насъ, и на-
оборотъ; но касательно мнѣнія о г. Полевомъ мы во многомъ схо-
димся съ нею. И кто бы, ма-примѣръ, не согласился вотъ съ этимъ
сужденіемъ, которое съ дипломатическою точностію выписываемъ
изъ „С. Пчелы":
„П. А. Полевой, какъ видно изъ его собственнаго сознанія (см. нѣсколько
словъ отъ сочинителя, вь началѣ „Очерковъ Литературы"), не учился ни
одной наукѣ систематически, а только мшяо читалъ о наукахъ. Онъ былъ
человѣкъ начитанный, но не ученый, человѣкъ умный, остроумный, когорыіі
быль въ-Состояніи судить о наукахъ въ частности, по не могъ быть судьею.
т. о. не могъ подписывать пршоворовъ. Н. А. Полевой часто судилъ весьма-
правильно, основываясь па здравомъ разсудкѣ, по, во всякомъ случаѣ, онъ
судилъ поверхностно, хотя начиналъ казкдую статью длинною теоріею, и эти
теоріи казались людямъ несвѣдущимъ весьма мудреными, чудными и глубо-
кими, потому-что были ямъ понятнѣе настоящихъ ученыхъ формулъ..."
Правда, истинная правда! Еще разъ и тысячу разъ — правда,
сущая правда! По—дальше:
„Вь первые годы его („Телеграфа") существованія, онъ имѣлъ сильныхъ
приверженцевъ, и превосходно поддерживался неутомимостью, умомъ, остро-
уміемъ, смышленостію (ьаѵоіг Гаіге) двухъ братьевъ Нолевыхъ. Ьудучп при-
нуждены сражаться безпрерывно, слѣдовати прѳдпрпиятымъ путемъ энцикло-
педической критики и опасаясь па каждомъ шагу непріятельскихъ ударовъ,
бритья Полевые сами должны были прилежно учиться, и онп, учась, излагали
Въ журналѣ результаты своихъ трудовъ, изысканій и наблюденій, которые
если пе всегда были вѣрны то всегда были занимательны, потомѵ-что были
свѣжи и возбуждали споры.
а. вълинскій. т. ѵ. 16
242
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ Б'ВДМНСКЛГО.
Далѣе, „Сѣв. Пчела" небезосновательно замѣчаетъ, что лучшая
часть „Телеграфа" была бельлетрическал критика, съ особенною
силою дѣйствовавшая къ помраченію достоинствъ противниковъ изда-
теля „Телеграфа".— Только потомъ „Телеграфъ" дѣйствовалъ всегда
систематически и съ удивительною энергіею! Но тамъ, гдѣ II. А.
Полевой дѣйствовалъ не по внушеніямъ страстей, не какъ боенъ
или гладіаторъ, критики его — продолжаетъ „Сѣв. Пчела"—были
превозходпы". Тутъ слѣдуютъ дружескіе комплименты; наконецъ
упреки г. Полевому за его статью о Пушкинѣ, въ которой лнъ
будто-бы слишкомъ превознесъ этого обыкновеннаго, чуть-чуть не
плохаго поэта. Слушайте, слушайте!
„II. А. Нолевой увлекся гармоніей, музыкой стиховъ Пушкина, и не обра-
тилъ вниманія на ихъ сущность! Памъ кажется удивительнымъ дѣломъ, что
И. А. Полевой, при своемъ умѣ, могъ увлечься до такой степени одною му-
зыкою! Укажите мнѣ. какой характеръ пли первообразъ (іуре) создалъ Пуш-
кинъ? (покажите слѣпому цвѣты...) Ужели вы поставите мнѣ въ примѣръ
Онѣгина, Нулина, Кавказскаго Плѣнника, Мазепу, Годунова, Самозванца (по-
жалуй еще и Гиреа, Зарему, Марію, Алвко, Стараго Цыгана, Земфиру,
Марію (въ „Полтавѣ0), Ленскаю, Татьяну, Олглу, донну Анну, Лауру, дон-
Хуана, Скупаю Рыцаря, и множество, множество оруіихъ прево-моднѣй-
иьихъ характеровъ, дивныхъ, художественныхъ первообразовъ). Это или тѣни,
или портреіы безъ тѣней (ідѣ же не тѣни и портреты съ тѣнями? — ужъ
не въ Годуновѣ ли и Самозванцѣ і. Булгарина?— должно быть!...). Укажите
мнѣ на высокія, міровыя (ба! да слови міровыя не однѣ „От. ЗаписЛ упо-
требляютъ — и „Пчела0 переняла ею у нихъ! Въ добрый часъ!...) пдсп, на
сильное чувство, которое бы заставило сердце ваше (чье же именно?...), такь
сказать, выпрыгнуть изъ груди? Гдѣ вы (?) плакали, гдѣ содрагалпсь. гдѣ хва-
тались за мечъ, гдѣ душа ваша возпламепялась въ сочиненіяхъ Пушкина.
Гади Еоіа. обозначьте мнѣ характеры, укажите идеи и высокія чувства!.. По
тамъ не то! Музыка, гармоніи слова, все гладко, чисто, и мелкій жемчугъ, и
мелкіе алмазы, и мелкіе самоцвѣтные камни переливаются передъ глазами
вашими въ калейдоскопѣ, тѣшатъ васъ, радуютъ, забавіяютъ. и оставляютъ
васъ па землѣ (О великій несравненный критикъ!...) Н. А. Нолевой думалъ о
Байронѣ, о Шиллерѣ, и писалъ о Пушкинѣ. По идеямъ (гп. е. по сентенціямъ?),
Пушсннь пе можетъ даже приблизиться къ Державину, а по чувству {„Пчела0
отдѣляетъ во поэзіи идеи отъ чувства... о, пчелиная эстетика!) Жуковскій
гораздо выше его. Пройдетъ 50. 100 лѣта, слогъ п языкъ измѣнятся, и чті
тогда останется? А мы и теперь восхищаемся черствыми и ржавыми стихами
Державина, потому-что вь нихъ есть идеи, мысли и глубокое чувство!..."
Что сказать объ этомъ? Не есть ли это осуществившаяся басня
не объ умирающемъ, а объ умершемъ львѣ?.. У Пушкина отнимаютъ
все — п кто же, кто?.. Напрасно сочинитель статьи „Сѣв. ІІче.ш"
пе упомянулъ съ похвалою хоть объ эпиграммахъ Пушкина. Право,
слѣдовало бы упомянуть, что Пушкинъ такой былъ мастеръ писать
ихъ, что и чужія хорошія эпиграммы приписывались ему, какъ на-
примѣръ, извѣстная и ііревозходная эпиграмма кн. Вяземскаго..?3"). Что
РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРА.
243
ни печаталось прев.озходмго въ этомъ родѣ въ „Литературной Га-
зетѣ" барона Дельвига, если не было подписано имени автора,
всегда публикою приписываюсь. Пушкину. Это самое случилось и съ
безъименною эпиграммою, напечатанною въ „Литературной Газетѣ"
за 1830 годъ, во П-мъ томѣ, на 136 страницѣ:
Ты цѣлый свѣтъ увѣрить хочешь,
Что быль ты съ Чацкимъ ^еѣхъ дружнѣй
и проч. 139).
Въ-заключеніе, „Сѣв. Пчела" нападаетъ па г. Полеваго за пе-
признаваніе Дмитріева поэтомъ. Она увѣряетъ, что Жуковскій, Кры-
ловъ и Пушкинъ—результаты Дмитріева; что Дмитріевъ въ сказкахъ
своихъ поэтъ, п поэтъ высокій, поэтъ-живописецъ, поэтъ - философъ
и поэтъ-музыкантъ, и что всѣ сказки Дмитріева выше „Онѣгина"
Пушкина и т. п. •
И па это нечего ни сердиться, ни возражать. Здѣсь г. сочини-
тель статьи, какъ говорится, пересолилъ, такъ-что даже и тѣ до-
брые люди, для кого опъ писалъ, тотчасъ догадаются, что опъ
надъ ними зѣло подшучивалъ. Вѣдь журналъ не зала: его читаютъ
всѣ, и пе одни старики, которые за доброе слово хоть о Сумароковѣ
готовы прійдти въ восторгъ хоть отъ какой лекціи... Но еще тѣмъ
простительнѣе подобныя диковинки, что ихъ можно принять за
злую, хотя и не злонамѣренную шутку автора надъ самимъ-собою,
т. е. если опѣ выдуманы въ особенномъ вдохновительномъ состояніи
духа, въ простотѣ ума и незлобіи сердца. Вѣдь кто-то ио) въ этой же
самой „Сѣв. Пчелѣ", назадъ тому ровно десять лѣтъ, отъ чистаго
сердца и съ полнымъ простодушіемъ издѣвался надъ этими дивными
стихами изъ VII главы „Онѣгина11:
Былъ вечеръ. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жукъ жужжалъ.
Ужь разходплпсь хороводы.
Ужь за рѣкой дымясь пылалъ
Огопь рыбачій.
Возмутительная дерзкая злоба; но добродушное невѣдѣніе заслужи-
ваетъ небольше какъ улыбку сожалѣнія.
Статья „Репертуара11, въ которой такимъ водвильпымъ и „репер-
туарнымъ11 образомъ разруганъ „Ревизоръ11 Гоголя, оканчивается
увѣреніемъ, что „Репертуаръ" — удивительно-отличное изданіе. Но
намъ гораздо болѣе правится мнѣніе объ этомъ важномъ предметѣ
„Сына Отечества", который называетъ „Репертуаръ" полужурналь-
нымъ, а не литературнымъ предпріятіемъ, какъ и „Журналъ шитья
и вышиванья" и „Листокъ для свѣтскихъ людей", которые, красиво
16*
241
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ «ОЧМИЖНІЙ БѢЛИНСКАГО.
издаются въ Петербургѣ (С. О. .V- 5, стр. 134). Вотъ это похоже
на правду'
Кстати о духѣ неуваженія къ истиннымъ талантамъ. Въ „Сынѣ
Отечества" на-повалъ бранятъ Лажечникова за рго „Басурмана"
(С. О. 5, стр. 181). И но дѣломъ ему, г. Лажечникову! Кйкъ опъ
смѣетъ писать такіе прекрасные романы? Какъ опъ смѣетъ обнару-
живать въ нихъ столько души, чувства, ума, фантазіи, таланта?
Вотъ мы его!.. Въ-самомъ-дѣлѣ, гдѣ ни послышишь—все „Повпкъ",
да „Ледяной Домъ", да „Басурманъ1*, а о „Клятвѣ4 и „Абадопнѣ"
хоть бы слово кто молвилъ... Очень также наивно увѣреніе „Сына
Отечества1*, что лучшее изъ появившагося по стихотворной части,
есть: 2-я часть стихотвореній г. Бенедиктова и—что бы вы думали?—
„Стихотворенія1* дѣвицы Шаховой... Признаться, г. Бенедиктовъ
очень-ловко похваленъ. А о стихотвореніяхъ Лермонтова, Кольцова,
Красова,—о—, безпрестанно являющихся въ „Отечеств. Запи-
скахъ**,—пи слова... Да и зачѣмъ? вѣдь онѣ не у насъ помѣщаются!
Впрочемъ, позвольте: глухо замѣчено, что нѣсколько пьесокъ (а ка-
кихъ?) въ журналахъ (Б. для Ч., Отеч. Зап., С. О.) стоили замѣча-
нія... Вотъ ужь это напрасно. Что же общаго у „Отечественныхъ
Записокъ" съ „Библіотекою для Чтенія11, или „Сыномъ Отечества**?
Въ „Отеч. Запискахъ" печатаются стихи Жуковскаго, Лермонтова,
Баратынскаго, кп. Вяземскаго, Кольцова, Хомякова, Красова,—о—,
Каткова, а въ „Библіотекѣ для Чтенія11 стихи гг. Кукольника, Гу-
бера, кп. Кропоткина, Тимоѳеева и прочихъ; въ „Сынѣ же Отече-
ства"—стихи Паршина, Дича, Дива, Траума, Гогніева, Печенѣгова,
Филоѳея П—ва и проч. Что жь тутъ общаго?.. „Сынъ Отечества"
говоритъ, что въ 1838 году только „Сѣв. Пчела", „Библіотека для
Чтенія" и опъ, „Сынъ Отечества", были единственными представи-
телями всей литературной и ученой дѣятельности нашей. Если такъ,
то—признаться—хороша же наша дѣятельность, судя по представи-
телямъ!... Далѣе: „Громкими возгласами возгласпли-было въ началѣ
1839 года о возрожденіи „Отечественныхъ Записокъ11, но годовое
изданіе ихъ доказало невозможность продолженія русской журнали-
стики въ томъ видѣ, какова она теперь, въ ея нынѣшнемъ направ-
леніи, невѣрномъ, кривомъ, жалкомъ, сбивчивомъ и безцѣльномъ,
показало и всю безплодность пашей журнальной литературы тепе-
решней, и въ-отпошенш самихъ журналистовъ, и въ-отношеніи жур-
нальныхъ читателей" (С. О. .V 5, стр. 134). Вотъ что правда, то правда,
а съ правдою нельзя не согласиться: „Отечественныя Записки" съ
каждою повою книжкою все болѣе и болѣе доказываютъ пустоту и
ничтожность единственныхъ представителей литературной дѣятель-
ности ішшей въ 1в38 году, и показываютъ собою, чѣмъ долженъ
РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРА.
245
быть журналъ въ нате время. Отъ-того-то такъ и сердятся па нихъ
яти и сіи устарѣлые и отсталые представители стараго добраго
времени..
А что же нашъ милый „Репертуаръ"? Послѣ своей диковинной
статьи о „Ревизорѣ" Гоголя, опъ угощаетъ свою публику хроникою
петербургскихъ и московскихъ театровъ. Это, по его обыкновенію,
перефразировка чужихъ театральныхъ рецензій, разведенныхъ водою
и украшенныхъ наборомъ словъ собственнаго остроумія и изобрѣ-
тенія. Послѣднее отдѣленіе: „Театральный Анекдоты и Смѣсь" —
самое лучшее. Вотъ вамъ два образчика:
— 'Экой ты хамелеонъ, сказалъ одинъ актеръ другому, укоряя его за пе-
ремѣнчивость въ мнѣніяхъ и характерѣ.
— А ты хмѣленъ, отвѣчалъ ему другой.
— Скажите, пожалуйста, что »то значитъ «александрійскіе стихи"? спро-
силъ одинъ молодой человѣкъ въ театрѣ у своего сосѣда. ,
— Вѣроятно то, отвѣчалъ сосѣдъ, что ати стихи писаны для Алексап-
дрппскато Театра.
Славные анекдоты! чудесный „Репертуаръ"!.. Но извините, что
мы танъ долго занимали васъ и „Репертуаромъ" и русскими жур-
налами. Впередъ будемъ щадить ваше терпѣніе. Теперь къ слову
пришлось, и мы не могли промолчать. Впрочемъ, если мы будемъ
безмолвствовать, кто же вступится за русскую литературу, такъ без-
жалостно унижаемую въ лицѣ истинныхъ великихъ ея представи-
телей.
459. ЖУРНАЛИСТИКА “').
Извѣстно, что, послѣ литературы и, въ особенности, журнали-
стики, въ цѣломъ мірѣ нѣтъ ничего хуже петербургской погоды.
За ея непостоянствомъ и перемѣнчивостію часто пѣтъ никакой воз-
можности различать времена года. Нынѣшній май оказался особенно
сбивчивымъ мѣсяцемъ, онъ похожъ на сентябрь, и на октябрь, и
на ноябрь, и на февраль, и на мартъ, и на что угодно,—только не
на май. Однимъ словомъ, если бы не календарь и ве иностранныя
газеты, такъ акуратно получаемыя въ Петербургѣ, мы не знали бы,
что у пасъ теперь цвѣтущая весна, въ порѣ брачнаго блеска при-
роды. Какъ нарочно, журналы, словно по взаимному условію, ста-
раются^скрыть отъ пасъ настоящее время года и перевернуть ка-
лендарь задомъ напередъ. Единственный журналъ въ Москвѣ—„Га-
латея", вмѣсто того, чтобы воскреснуть съ весною, разсыпался пу-
стоцвѣтомъ и скоропостижно скончался, па восьмомъ пли девятомъ
нумерѣ. „Библіотека для Чтенія", послѣ долгаго и упорнаго молча-
нія, наконецъ явилась подъ 4 Д:, и подъ фирмою апрѣля, когда у
246
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
насъ было уже 12 мая. „Сынъ Отечества" седьмою книжкою увѣ-
ряетъ васъ, въ маѣ мѣсяцѣ, что теперь еще апрѣль. Но онъ не
ограничился лтимъ: если пе успѣетъ въ маѣ, то въ іюнѣ, есть на-
дежда, онъ появится въ свѣтъ со второю апрѣльскою книжкою. Но
и тутъ еще пе конецъ его хронологическимъ шуткамъ на-счетъ мая
мѣсяца настоящаго года: съ чего-то ему вздумалось перевернуть
>тотъ бѣдный май №40 года въ ноябрь 1839 года. Посмотрите. один-
надцатую книжку „Сына Отечества" за 1839 годъ, благополучно
продолжающійся, для него, и но сію пору: на пей выставленъ но-
ябрь и 1839 годъ, а вышла опа въ маѣ №40 іода; въ ней содержатся
самыя свѣжія, животрепещущія извѣстія о предстоящемъ бракѣ
англійской королевы съ принцемъ Альбертомъ саксенъ-кобургскимъ,
о дагерротипѣ и другихъ новостяхъ. Кромѣ того, въ немъ найдете
вы примѣчательныя вещи и изъ воспоминаній добраго стараго вре-
мени. именно: „Царьградъ и дворъ греческихъ императоровъ въ
Х-мъ вѣкѣ". Это сова гага названа „византійскою легендою".
Въ апрѣльской книжкѣ сего журнала, появившейся въ маѣ, есть
выходка противъ „Отечественныхъ Записокъ", которая и напом-
нила намъ о забытомъ нами существованіи „Сына Отеч.", этого рѣд-
каго и драгоцѣннаго журнала. Спорить намъ съ нимъ нѣтъ охоты,
да и но о чемъ; онъ только изрѣдка высказываетъ свои мнѣнія о
способностяхъ того или другаго литератора, о достоинствахъ и не-
достаткахъ того или другаго стихотворенія, той или другой повѣсти.
Это по ваше дѣло, и спорить памъ тутъ нельзя: какое бы пи было
мнѣніе, его не оспоришь и не переспоришь, ибо всѣ мнѣнія „Сына
Отеч." случайны, произвольны, чужды всякаго критеріума. Нѣтъ, не
это заставило насъ взяться за перо и толковать съ „Сыномъ Оте-
чества". Въ русской публикѣ еще такъ мало замѣтно сколько-ни-
будь установившееся общее мнѣніе, что большая часть ея, зани-
мающаяся журналами, обыкновенно расположена въ пользу напа-
дающаго, и молчаніе на выходку приписываетъ не пренебреженію,
а признанію обвиняемымъ своей слабости. И потому мы крѣпко
держимся русской пословицы: „ѣду не свпщу..."
„Сынъ Отечества" обвиняетъ „Отечественпыя’Записки" въ ка-
комъ-то намѣреніи, будто-бы, установить „табель о рангахъ" для
русскихъ писателей, умершихъ и живущихъ.
„Сынъ Отечества" нападаетъ на „Отечественныя Записки" за
то, что, по ихъ словамъ—
„Выходить, что поэтовъ настоящихъ у пасъ теперь только четверо: г-да
Лермонтовъ (т.-е. Лермонтовъ) Немцовъ, Краковъ н—е—. Поэтовъ-переводчи-
ковъ пятеро: гг. Вроичеико, Катковъ, Стррювтиковъ, Аксаковъ и Л/еіісшер*.
Поэтовъ развѣ ете двое, гг. Куко.ѣнихі и Бернетъ. Прозаиковъ хорошихъ
ЖУРНАЛИСТИКА.
247
трое: Гоюль, который однакожь ничего не печатаетъ, да кплзь Одоевскій п
Н. Ф Павловъ, которые однакожь только изрѣдка показываются. Прозаи-
ковъ, которыхъ прочтете съ удовольствіемъ, семеро: гг. Ве.лтмат, Даль,
I Основьяненко, Панаевъ, Гребенка, Владиславлевъ, н г-жа Жукова,—ну, а по-
томъ еще-. тѵлч-ъ с о л і о г г ь ъ,
написавшій
однакожь
только двѣ
ПОВѢСТИ’
да г. дермаптовъ (т.-е. Лермонтовъ), который кромѣ „О. 3.“ нигдѣ не по-
казывался („С. 0.“ Лі 7, стр. 665—666).
Вотъ оно, это страшное обвиненіе,
напечатанное обыкновенною
печатью, курсивомъ и капителью въ
приличными искаженіями словъ „Отеч.
приличныхъ
мѣстахъ,
Записокъ"!...
Въ
и съ
чемъ же
это обвиненіе? пока еще его нѣтъ! А вотъ, извольте видѣть:
Г. Лермонтовъ (т.-е. Лермонтовъ) за полдюжнны пьесокъ, песьма не
дурныхъ, (а!...) и г. Гольцовъ за нѣсколько очень милыхъ пьесокъ и мъсенокъ,
по нашему мнѣнію, никакъ еще не могутъ назваться поэтами великими
(стр. 666).
Позвольте остановиться на этомъ. Во-первыхъ: въ’ статьѣ „Отеч.
Записокъ" гг. Лермонтовъ и Кольцовъ не были названы великими
поэтами, слѣд., это выдумка „Сына Отечества"; пусть читатели раз-
судятъ сами, до какой степени она остроумна и добросовѣстна
„Отеч. Записки" предоставляютъ публикѣ давать титу.гь великаго
молодому поэту, только-что
еще
выступающему
на
поприще
искус-
ства: по „Отеч. Записки" не отнимаютъ у
своихъ убѣжденій какъ о старыхъ, такъ и
себя права
высказывать
молодыхъ
поэтахъ;
онѣ убѣждены, что хотя Лермонтовъ писалъ еще и очень немного,
но что въ этомъ немногомъ видно такое огромное, могучее дарова-
ніе, что изъ всѣхъ поэтовъ, появивших> я вмѣстѣ съ Пушкинымъ и
послѣ него, не было и пѣть до сихъ поръ пи одного, котораго имя
имѣло бы больше правъ стоять послѣ имени Пушкина, и что изъ
молодыхъ поэтовъ нѣтъ пи одного, который бы такъ много обѣщалъ
въ будущемъ, какъ Лермонтовъ. Въ то же время, „Отеч. Записки"
убѣждены, что послѣ имени Лермонтова, самое блестящее поэтиче-
ское имя современной русской
написалъ не нѣсколько эчень
поэзіи есть имя
милыхъ пьесокъ
Кольцова, который
пѣсенокъ,
какъ
о
а
и
выражается „Сынъ Отечества", а до пятидесяти пѣсень и думъ,
вылетѣвшихъ изъ глубины могучей русской души,
и отличающихся
оригинальностію, глубокостію творческихъ мыслей и художествен-
ною формою. Во-вторыхъ, чтб это за выраженіе: нолдюжины пье-
сокъ?... Ие-уже-ли „Сынъ Отечества" измѣряетъ таланты количе-
ствомъ, а не качествомъ, дюжинами, аршинами и саженями, а не
эстетическимъ чувствомъ, пе критикою разума? Если такъ, мы по-
здравляемъ его: пусть его вѣситъ и
прикидываетъ.
но пусть и
удержится требовать отъ другихъ подобной дюжинной, аршинной и
посаженной критики. Ие-уже-ли любая изъ длинныхъ и тяжелыхъ
248
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
драмъ г. Кукольника выше коротенькой „Молитвы" Лермонтова,
потому только, что въ первой наберется до 3000 стиковъ, а послѣд-
няя состоитъ только изъ 12-ти стиховъ?... Если такъ, то Херасковъ
выше самого Пушкина... Сверхъ того и счетъ „Сына Отечества"
очень фальшивъ: Лермонтовъ написалъ не полдюжины пьесокъ: въ
„Отеч. Запискахъ" за прошлый и нынѣшній годъ помѣщено пят-
надцать стихотвореній; ооно въ „Литературной Газетѣ"; нѣсколько
уже получено для напечатанія въ ближайшихъ Л»Л; „Отеч. Запи-
сокъ". Сверхъ того, въ „Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Рус-
скому Инвалиду" за 1838 годъ была напечатана большая и превос-
ходная его поэма „Пѣсня про царя Ивапа Васильевича молодаго
опричника и удалаго купца Калашникова"; въ собраніи его стихо-
твореній, которое выйдетъ осенью нынѣшняго года, помѣстится еще
другая его поэма, нигдѣ ненапечатанная; и пр. и пр... Но пойдемъ
дальше за „Сыномъ Отечества".
„Г. Краеова пи одной пьески, сколько-нибудь споеной, мы еще не чи-
тали, а г.—е—читали мы, кажется, пьески двѣ, три, весьма жалкія, въ 0- 3.
(стр. 666).
Ну, что сказать па то, что вамъ пе правятся стихи гг. Краеоваи—
о,—вправятся стихи гг. Паршина, Дича, Щеткина, Пачимади я иныхъ
прочихъ', чтб жъ съ этимъ дѣлать? таковъ ужъ видно у васъ вкусъ!...
8чнш сніцие—всякому свое! Противъ этого такъ же безполезно спорить,
какъ и доказывать извѣстному классу читателей, что романы Вальтера
Скотта или Купера лучше „Приключеній Георга англійскаго милорда"
и тому подобныхъ произведеній. Что же касается до насъ, у пасъ свой
вкусъ,—правда, совершенно противоположный вкусу „Сына Отече-
ства \ но который именно потому и кажется памъ истиннымъ, п о
которомъ именно потому мы говоримъ публикѣ въ-слухъ. Въ стихо-
твореніяхъ подъ фирмою—о—*“) господствуетъ однообразное и болѣз-
ненное чувство, которое не со всѣми можетъ гармонировать и пе
всѣмъ правиться, по которое особенно сильно дѣйствуетъ па знако-
мыхъ съ нимъ; и какъ бы то ни было, по стихотворенія—«-всегда
проникнуты чувствомъ, и чувствомъ истиннымъ, выстраданнымъ, а
не выдуманнымъ, не поддѣльнымъ, чувствомъ, которое высказывается
въ прекрасныхъ стихахъ, нерѣдко представляющихъ собою плѣни-
тельные поэтическіе образы. Да, это не просто размѣренныя строчки,
завостренныя рифмою и выражающія отвлеченныя понятія; но за-
душевныя изліянія полнаго чувствомъ сердца, и потому такихъ
стиховъ теперь нельзя встрѣтить ни въ какомъ русскомъ журналѣ,
кромѣ „Отеч. Записокъ". Что же до стихотвореній г. Красова, они
еще въ 1838 году пріобрѣли себѣ общую и заслуженную извѣст-
ность чрезъ „Библіотеку для Чтенія". Въ большей части стихотво-
ЖУРНАЛИСТИКА.
249
реніи г. Краеова всякаго, у кого есть эстетическій вкусъ, пора-
жаетъ художественная прелесть стиха, избытокъ чувства и разно-
образіе іоновъ. Ихъ тоже, изъ всѣхъ русскихъ журналовъ, теперь
можно встрѣчать только въ „Отечественныхъ Запискахъ1*: ужъ не
за это ли такъ л сердитъ па нихъ незлобивый „Сынъ Отече-
ства",..
„Пзъ переводчиковъ, мы почти ничего не видали отъ г-дъ Каткова и
Аксакова-, г-пь Вронченко давно ничего не переводитъ, а отъ переводовъ г-на
Росковшенкн упаси иась Фобъ, хоть онъ (_т.-е. Фебъ?..) и называетъ себя Мей-
стеромъ. Памъ кажется, онъ и въ подмастерья парнасскіе не годится
(стр 666).
„Слѣдовательно, и изъ назначенныхъ въ кандидаты поэзіи Отеч. Запи-
сками позвольте намъ коего-кого выключить (сдѣлайте одолженіе!—ъто ваше
дѣло!). Г-нъ Гоголь ничего не печатающігс, г-нъ II. Ф. Павловъ, пе зниюшіи
русскаго языка п копирующій Бальзака; г-нъ Основытенко, ничего по-русски
не пишущій; г-нъ Панаевъ съ двумя, тремя пьесками, очень плохими; г-нъ
Гребенка котораго надобно просить пе писать, и г-нъ Лермонтовъ (т.-е. Лер-
монтовъ), прозаикъ, до сихъ поръ ничего порядочнаго пр писавшій
(?!..), ибо что писалъ онъ, было очень плохо, опять представителями русской
прозы быть по могутъ".
Переводы г. Каткова- изъ Гейне и отрывки изъ его перевода
„Ромео и Юлія4 Шекспира „Сынъ Отечества'* можетъ увидѣть въ
„Московскомъ Наблюдателѣ“ 1838 и 1839, и въ „Отеч. Запискахъ"
1839 года. Да, если онъ возьметъ трудъ хорошенько протереть
очки, то найдетъ и въ „ Сынѣ Отечества" 1839 года (т.-е. въ себѣ же
самомъ) отрывокъ изъ перевода г. .Каткова „Ромео и Юлія", отры-
вокъ, напечатанный, какъ намъ достовѣрно извѣстно, противъ же-
ланія переводчика. Въ тѣхъ же журналахъ можетъ онъ пайдти и
переводы изъ Гёте и Шиллера г. Аксакова; да ужъ кстати да обра-
титъ сей почтенный старецъ свое вниманіе и на переводы г-жи—
вой, въ „Отеч. Запискахъ"; если же все это ему не поправится,—
это уже будетъ не паша вина и пе вина прекрасныхъ переводовъ,
о которыхъ мы говоримъ...143). Г. Вронченко, который, по словамъ
„Сына Отечества", давно уже не переводить, недавно (года два на-
задъ) перевелъ „Макбета" и какъ еще перевелъ! Несмотря на ви-
димую жесткость языка въ иныхъ мѣстахъ, отъ этого перевода
вѣетъ духомъ Шекспира, и когда вы читаете его, васъ объем.іютъ
идеи и образы паря міровыхъ поэтовъ. Что же касается до г. Рос-
ковшенки (Мейстера),—его переводъ „Ромео и Юліи", напечатанный
въ „Библіотекѣ для Чтенія", превосходя переводы г. Вронченко
большею мягкостію и выработанностію языка, далеко не передаетъ
съ такою силою духа великаго Шекспирова созданія: но тѣмъ не
менѣе и этотъ переводъ принадлежитъ къ прекрасиѣйщжмъ и удач-
нѣйшимъ попыткамъ переводить на русскій языкъ, обнаруживаетъ
250
ПОЛНОЕ СОНРАПІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
въ г. Росковгаепко несомнѣнный и замѣчательный талантъ перево-
дить Шекспира. А что онъ пе правится „Сыну Отечества"—это,
вѣроятно, потому, что въ немъ не бывать трудамъ г. Росков-
шенко.
„Г. Н. Ф. Павловъ, незнающій русскаго языка п копирующій
Бальзака; г-пъ Панаевъ съ двумя, тремя пьесками очень плохими;
г-нъ Лермонтовъ, прозаикъ, до сихъ поръ ничего порядочнаго не пи-
савшій, ибо что писалъ онъ, то было очень плохо..."’ Какъ это вѣж-
ливо.. пѣтъ, позвольте—какъ это энергически!.. Энергія въ выра-
женіи есть хорошее качество—спора нѣтъ; но все. дѣло въ топѣ...
Въ этоп же седьмой книжкѣ „Сына Отечества", на стр. 612,
сказано, что „чопорный стихъ г-дъ Лермонтова п Красива идетъ
изъ головы, а пе изъ сердца". Сличите этотъ приговоръ стихамъ
Лермонтова съ приговоромъ ею прозѣ,—и вы увидите, до какой
степени „С. О." благоволитъ къ этому поэту. Разверните первую
книжку „С, О.“ за 1839: въ библіографіи, па стр. 46, вы прочтете
слѣдующія строки о первой книжкѣ „Отеч. Записокъ": „Но мы бо-
лѣе благодарны имъ за стихи А. В. Кольцова, и особенно за Думу,
М. 10. Лермонтова. Послѣдняя прекрасна. Давно не слыхали мы
такого звучнаго стиха, не слыхали отъ русскихъ поэтовъ такой свѣ-
жей мысли!"... За этими словами слѣдуетъ выписка стиховъ; а за-
нею слова: „За такіе стихи мы простимъ даже стихамъ В. И. Ту-
манскаго, „Отрады недуга". Разверните вторую книжку „С. О."
прошлаго года, и па 87 стр. „Библіографіи" вы прочтете слѣдующія
слова, при сужденіи о второй книжкѣ „Отеч. Записокъ": „Опять
является намъ г. Лермонтовъ съ прекрасною, полною мысли и о>ня
пьесою: Поэтъ. Уподобленіе поэта кинжалу, повѣшенному на стѣнѣ
среди роскошной мебели богача—превосходно"... слѣдуетъ выписка
стиховъ, а за нею слова: „Но О. 3. и за стихи г. Лермонтова за-
ставляютъ читателей прочитать стихи г. Баратынскаго и г. Бене-
диктова" и пр.—слѣдуетъ брань на г-дъ Баратынскаго и Бенедик-
това. И такъ, видите ли, „С. 0.“ восхищался же стихами Лермон-
това? Но тогда онъ еще только стремился къ уясненію своихъ
отношеній къ „Отеч. Запискамъ", которыя теперь, на бѣду ему,
ясны ему. Лермонтовъ не измѣняется—стихи его все лучше и лучше
и опи печатаются въ „Отеч. Запискахъ", а пе въ „С. 0.“, гдѣ ни-
когда они не будутъ печататься, и потому—всѣ они никуда пе го-
дятся, по мнѣнію „Сына Отечества".
За что гоненіе на г-дъ Павлова и Панаева? Они дурно пишутъ,
по мнѣнію „С. 0.“?—Ничуть не бывало! Разверните 4 -то книжку
„С. О." прошлаго года—и въ отдѣленіи „библіографіи", на 119 стр.,
прочтете слѣдующія слова: „Кромѣ нѣсколькихъ повѣстей Марлин-
ЖУРНАЛИСТИКА.
251
екаго, кн. Одоевскаго, Булгарина, Павлова, Загоскина, Гоголи,
Вельтмана, г-жи Жуковой, Ясновидящей, на что прикажете ука-
зать?" Видите ли: „С. О." еще такъ недавно, именно только въ
прошломъ году, ставилъ г. Павлова па одну доску пе только съ
Гоголемъ и кн. Одоевскимъ, ио и съ Маріинскимъ и г. Булгари-
нымъ-писателями, выше которыхъ не было и нѣтъ на бѣломъ
свѣтѣ въ очіахъ „Сына Отечества" 1 А теперь г. Павловъ ужъ не
знаеіъ и грамотѣ, ио словамъ весьма грамотнаго „С. О.“ Чему же
вѣрить?... Разверните 3-ю книжку „С. О.“ прошлаго года, найдите
тамъ, подъ заглавіемъ „критика" нисколько не критическую статью
„Отвѣтъ И. В. Кукольнику" и на стр. 58—59 прочтите слѣдующія
слова: „Подолипскій, Вельтманъ, Вронченко, гр. Р—па, Бенедик-
товъ, Якубовичъ, Лермонтовъ, Ершовъ, Даль, Панаевъ [И. И.), Со-
коловскій, Губеръ, кп Одоевскій, Шевыревъ, Бороздка, Маркевичъ,
Ободовскій. баронъ Розенъ, Каменскій, Владиславлевъ, Лажечниковъ,
Теплова, вы сами, любезный Н. В., даже прасолъ Кольцовъ—всѣ вы,
принадлежащіе къ эпохѣ послѣ-пуіпкипской, всѣ, болѣе или менѣе,
но отличенные дарованіемъ безспорнымъ, не были-ль вы всѣ отли-
чены критикою новѣйшею?" Итакъ, не прошло тому еще года,
какъ г. Панаевъ былъ писателемъ, отличеннымъ несомнѣннымъ даро-
ваніемъ, и стоялъ на ряду съ Гоголемъ, съ кн. Одоевскимъ, Лер-
монтовымъ, Лажечниковымъ, Вельтманомъ, Подолипекимъ, гр. Р—ною
и пр.; а теперь?.. Ио давно ли началось это „теперь"? Съ 4-й
книжки „С. О." нынѣшняго года—очень недавно!.. Въ отдѣлѣ „но-
выхъ русскихъ книгъ", на 889 стр., при разборѣ „Одесскаго Аль-
манаха", гг. Павловъ и Каменскій называются—какъ-бы вы ду-
мали?— „кикиморами"!.. За тѣмъ слѣдуютъ какія-то, должно быть,
очень остроумныя, но рѣшительно ни на чемъ неосновапныя пред-
положенія о литературной дѣятельности слѣдующихъ писателей:
„Неужели отъ нынѣ и И. И. Панаевъ вс перестанетъ писать свои
повѣсти, и И. Ф. Павловъ не станетъ нанизывать повѣствователь-
наго бисеру на нитку отчаянія, и И. И Лажечниковъ перестанетъ
чертмшл каррикатуры великихъ мужей русской земли въ своихъ
романахъ, и г. Бернетъ перестанетъ писать стихи, и И такъ,
„С. О." желаетъ, чтобы г. Панаевъ пересталъ писать свои повѣсти:
во о „Портретахъ" его пе говоритъ пи слова. Къ-стати о „Пор-
третахъ”: увѣдомляемъ нашихъ читателей, что у г. Папаева напи-
сано еще нѣсколько новыхъ портретовъ, которые, вмѣстѣ съ напе-
чатанными уже въ „Литературной Газетѣ" и обратившими па себя
самое лестное вниманіе публики, составятъ особую, довольно боль-
шую книжку. Талантливый авторъ намѣренъ издать ее, въ скоромъ
времени, украсивъ приличными гравюрами, которыя уже состав-
•252
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛИНСКЛГО.
ляются извѣстными художниками, и изъ которыхъ нѣкоторыя бу-
дутъ иллюминованы144). Странная также мысль—совѣтовать г. Гре-
бенкѣ перестать писать, и когда же?—Тогда какъ онъ только что
написалъ такой прекрасный и занимательный разсказъ „Вѣрное Ди-
карство" и еще пе успѣлъ кончить своихь интересныхъ п остроум-
ныхъ „Записокъ Зайца", въ которыхъ такъ увлекательно изобра-
жаетъ продѣлки животныхъ и насѣкомыхъ лѣсныхъ, земляныхъ и
полевыхъ. Съ чего взялъ „С. О.“, что Осповьянепко ничего пе пи-
шетъ по-русски?—А „Папъ Халявскій", а „Головатый", напечатан-
ные въ „Отеч. Запискахъ"? А многія другія пьесы, помѣщенныя
въ „Современникѣ" и другихъ альманахахъ? Ужъ не потому ли
Осповьянепко пересталъ писать по-русски, что не хочетъ ни одной
строки своей помѣстить въ „С. О."?...
Далѣе, „С. О." упрекаетъ „Отеч. Записки" въ томъ, чти будто
бы онѣ выключили изъ числа пишущихъ Крылова, Жуковскаго, кн.
Вяземскаго, Баратынскаго,.. Это чистая выдумка! Читателямъ из-
вѣсти- । мнѣніе „Отеч. Записокъ" о великомъ баснописцѣ, извѣстно
также, что онъ давни уже ничего не пишетъ. Что же касается до
Жуковскаго, Вяземскаго и Баратынскаго.—нападки за ихъ исключе-
ніе изъ дѣйствующихъ писателей — не больше, какъ пустыя при-
дирки отстающаго книжками журнала, ибо въ статьѣ „Отеч. Запи-
сокъ" говорилось о новыхъ, въ недавнее время появившихся писа-
теляхъ; а что „Отеч. Записки" умѣютъ цѣнитъ Жуковскаго, это
„С. О." можетъ видѣть изъ рецензіи на „Очерки Русской Литера-
туры", напечатанной въ 1 А? „Отеч. Записокъ" нынѣшняго года.
Равнымъ образомъ, въ 4 А? „Отеч. Записокъ", вь отдѣлѣ „Библіо-
графической Хроники" па 71 стр., „С. О." можетъ увидѣть, какъ
цѣнятъ „Отеч. Зап." кн. Вяземскаго и Баратынскаго, ибо этотъ Л>
вышелъ уже давно, хотя и черезъ мѣсяцъ послѣ 3-го, который вы-
шелъ еще марта 15, и па статью котораго нападаетъ апрѣльская
книжка „С. 0.“, вышедшая въ половинѣ пая. Сверхъ того, откуда
вдругъ такое расположеніе у „С. О." къ Баратынскому, на кото-
раго опъ доселѣ нападалъ съ такимъ ожесточеніемъ? Не желаніе
ли это поставить Баратынскаго въ такія откошенія къ „Отеч. За-
пискамъ", какія были бы пріятны и угодны „Сыну Отечестча"? Ба!
да между именами, будто-бы обиженными несправедливостію и при-
страстіемъ „Отеч. Записокъ", сроитъ и имя г. Бенедиктова?... Совѣ-
туемъ читателямъ «.глянуть во 2-ю книжку „С. О." прошлаго года,
именно въ то мѣсто, гдѣ такъ превозносится стихотвореніе Лермон-
това „Поэтъ": онп увидятъ мѣру уваженія „С. О." къ Баратын-
скому и г. Бенедиктову („Библіографія", стр. 87—88),4і*). Повѣрите
ли: между именами, будто-бы оскорбленными пристрастіемъ „Отеч.
ЖІ РПАЛИСТМКА
253
Записокъ1*, стоитъ имя—г. Лажечникова !М... Мог.ти-ли мы упомянуть
имя г. Лажечникова, который, кромѣ большихъ романовъ, ничего
не пишетъ? могли-ли мы упомянуть его имя между именами нувел-
листовъ и авторовъ мелкихъ пьесъ, изъ которыхъ составляются
альманахи 1)?... И „С. О.“ заступается за г. Лажечникова, который,
по его словамъ, въ свопхъ романахъ чертитъ каррикатуры вели-
кихъ людей русской земли!.,. Благодарите же, авторъ .Новика
„Ледянаго Дома4 и „Басурмана", который такъ расхваленъ „Сы-
номъ Отечества" и такъ разбраненъ „Отеч. Записками11! кланяйтесь
ниже доброму, вѣжливому „Сыну Отечества"!... Не „Сынъ-ли Оте-
чества*' ставилъ „Басурмана'* ниже даже и „Тоски по Родинѣ1*?...
О, верхъ журнальной добросовѣстности.
Особенно сѣтуетъ на „Отеч. Зап.“ „Сынъ Отечества" за исклю-
ченіе ими прозаиковъ: Ясновидящей, Лажечникова, Загоскина, Масаль-
скаго, Калашникова, Озерецковскаго, Грота, Флорова, В. И. Орлова,
П. Л. Сумарокова, г-дъ Княжевичей, Александрова, Каменскаго, Мар-
кова, Корсакова, Корфа, „у которыхъ, — говоритъ опъ,- право, ста-
нетъ дарованія противъ какихъ-нибудь г-дъ Панаева, Гребенки и
Лермонтова*. Отвѣчаемъ: что дѣлать? у всякаго свой вкусъ, и мы съ
большимъ удовольствіемъ читали разсказы г. Гребенки, чѣмъ по-
вѣсти, которыя печатаются въ „С. О.", и которыя онъ, слѣдственно,
почитаетъ выше лѣса стоячаго. О Лажечниковѣ мы уже объясни-
лись. Г. Загоскина мы очень уважаемъ какъ автора прекраснаго
романа „Юрій Милославскій" и даже романа „Рославлевъ", который
мѣстами очень-хорошъ; но „Рославлевъ" вышелъ еще въ 1831 году,
почти десять лѣтъ назадъ тому, а съ тѣхъ-поръ г. Загоскинъ не
обогатилъ русской литературы никакимъ примѣчательнымъ произве-
деніемъ, которое пе.режило бы за время своего появленія. Г. Масаль-
скій написалъ, лѣтъ десять назадъ, посредственный романъ „Стрѣльны",
который тогда же и былъ забытъ, а послѣ того, мы не помнимъ,
чтб опъ еще писалъ. Г. Калашниковъ написалъ, лѣтъ двѣнадцать
или больше, какой-то сибирскій романъ, за который пріятели про-
возгласили его русскимъ Куперомъ; но теперь только записные, библіо-
графы помнятъ имя г. Калашникова. Г. Озерецковскаго мы почти-
совсѣмъ не знаемъ ив): это имя принадлежитъ къ числу тѣхъ литера-
турныхъ „инкогнито", о которыхъ никто не обязанъ знать, кромѣ
„С. О.1', п то когда ему заблагоразсудится напасть на „Отеч. Записки".
Г. Гротъ пе пишетъ повѣстей: родъ его дѣятельности скорѣе ученый,
') Для утЬпіеігіл „Сыпа Отечества" спѣшимъ увѣдомитъ его, что въ слѣдуи-
-щей книжкѣ „Отечественныхъ Записокъ“ будетъ помѣіцепъ отрывокъ илъ новаго
романа г. Лажечішкова „Колдунъ па Сухаревой Башнѣ", и что г. Лажечниковъ
обѣщалъ для „Отечественныхъ Записокъ" повѣсть.
254
ПОЛНОЕ СОІЛ'ЛПІЕ СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИІІСКАГо.
чѣмъ литературный. О г. Фроловѣ ш) мы ничего пе слыхали. Г. Орловъ
переводилъ коіда-то Горація. Это было такъ-давно, что теперь никто
объ этомъ пе помнитъ, кромѣ развѣ стариковъ. Г. Сумароковъ напе-
чаталъ въ „Телеграфѣ" нѣсколько миленькихъ повѣстей, потомъ
издалъ довольно-посредственный романъ, а еъ-тѣхъ-поръ замолчалъ
совершенно. Г-да Княжевичи давно уже ничего не пишутъ. и имена
ихъ нигдѣ пе встрѣчаются Въ неуноминовеиіи г. Александрова,
автора прекрасной повѣсти „Павильйонъ", обруганной „Сыномъ Оте-
чества", мы дѣйствительно, хота и пе-умышленно, виноваты. О гг. Ка-
менскомъ и Марковѣ ничего не говоримъ, потому-что не о всѣхъ же
говорить, а надо пощадить и терпѣніе читателей. Мы па слово вѣ-
римъ „Сыну Отечества", что всѣ, и—гг. Масальскій, и Калашниковъ,
и Озерецковскій, и Флоровъ, и Дичъ, и Ободовскій, и Олинъ, и ба-
ронъ Розенъ, и Падерныи, и Бороздна, и Траумъ, и г-жа Шахова
и пр., гораздо выше Лермонтова, не только гг. Красова,, Панаева и
—о—. „Не смѣемъ упомянуть о г-хъ Гречѣ и Булгаринѣ"—говоритъ
„С. О.“ — „зная, что О. 3. ставятъ дарованія ихъ ниже дарованій
И. А. (А. А.?) Орлова; по позвольте упомянуть еще хоть о г-нѣ Сен-
ковскомь". Благодаримъ за скромность, оправдываемъ ея причину
и— позволяемъ: говорите, о комъ угодно и что угодно, если это васъ
забавляетъ, А намъ ужь становится скучно, и мы спѣшимъ кончить.
„С. О." утверждаетъ, что кн. Вяземскій и Ѳ. Н. Глинка ничего
не давали въ „Отеч. Записки": пе-уже-лп и противъ этого возражать
послѣ того, какъ статьи этихъ литераторовъ печатаются именно въ
„Отеч. Запискахъ"? Забавнѣе всего то, что, въ прошломъ году, „С. О."
разбранилъ одну статью г. Струйскаго въ „Отеч. Запискахъ", а въ
нынѣшнемъ году преотважно увѣряетъ, что г. Струискій не давалъ
пи одной статьи въ „Отеч. Записки", хотя его имя и стоитъ вь ихъ
программѣ. О, русская литература! о, русская журналистика! Вотъ
ихъ вопросы, вотъ чѣмъ онѣ занимаются!..
Мы забыли упомянуть, что эта грозная выходка «С. О." противъ
„Отеч. Записокъ" начинается насмѣшками надъ’несправедливымъ,
будто-бы упрекомъ „Отеч. Записокъ" нашимъ писателямъ въ томъ,
что ихъ мало, и что они мало пишутъ. Да, ихъ мало, и мало пи-
шутъ—это аксіома. И пмешю, особенно мало пишутъ люди съ даро-
ваніемъ, каковы кн. Одоевскій, Гоголь, Лажечниковъ, Лермонтовъ,
гр. Соллогубъ, Кольцовъ и нѵмногіе прочіе. Что ихъ дѣятельность
противъ всякаго, даже второстепеннаго, французскаго или нѣмецкаго
писателя? Въ этомъ опи первые сами согласятся съ нами. Конечно,
г. Кукольникъ пііписалъ много драмъ, по онѣ не читаются, потому-
что, отличаясь многими поэтическими частностями, въ цѣломъ уто-
мляютъ своев» длиннотою. Конечно, г. П. Полевой написалъ нѣсколько
ЖУРНАЛИСТИКА.
255
повѣстей, въ которыхъ очень неудачно подражалъ Гоффману и Дюкре-
Дюмеиилю; но кто теперь вспомнитъ объ ітихъ эфемерныхъ И8) явле-
ніяхъ журнальной литературы? Конечно, Марлипскій написалъ двѣ-
надцать небольшихъ, но плотно-сбитыхъ книжекъ; но его творенія
перешли уже въ ряды тѣхъ читателей, которые поэтовъ называютъ
„господами- сочинителями" и которыхъ вниманіе есть уже признакъ
совершеннаго паденія автора.
„Что сказать въ заключеніе?0 задаетъ себѣ глубокомысленный
вопросъ „С. Отечества", и отвѣчаетъ па него: „ничего!0 Именно—
ничего! Мы—говоритъ опъ—положили пе входить въ состязаніе съ
„От. Зап.“, по почли обязанностію сказать наше мнѣніе, въ силу извѣст-
наго правила: кто молчитъ, тотъ соглашается0. Что „С. О." поло-
жилъ за правило пе входить въ состязаніе съ „Отеч. Зап.“, это
очепь-благоразумпо съ его стороны, ибо, во-первыхъ „Отеч. Зап."
оставили бы его безъ отвѣта, а во-нторыхъ, молчаніе, для него без-
опаснѣе и выгоднѣе. Если же правило „кто молчитъ, тотъ соглашается"
вѣрно, то „С. О." во многомъ согласился на свой счетъ съ „Отеч.
Записками": благодаримъ его за признаніе! Но мы съ нимъ не хо-
тимъ согласиться,—и такъ-какъ онъ предлагаетъ „Отеч. Запискамъ"
вопросные пункты и проситъ на нихъ отвѣта, то мы и отвѣчаемъ
па нихъ здѣсь, въ пЛит. Газетѣ", ибо, не смотря па его „желаніе
слышать, что скажутъ Оточ. Зап. на всѣ предложенные вопросы"
(стр. (570) и лестную надеисду на отвѣтъ, огороженную словами „авось
услышимъ" (іЬій.), — „Отеч. Записки" никогда не нагнутся до объ-
ясненія съ нимъ.
Вотъ вопросные пункты „Сына Отечества" съ нашими отвѣтами
на каждый изъ нихъ:
1. ІІослѣ сколькихъ сказочекъ и литературныхъ статеекъ, п стихотвореній,
лнтерато]л> поступаетъ у нихъ въ число лучшихъ и извѣстныхъ?
„Отеч. Записки" смотрятъ не па количество и мѣру, а на качество
и достоинство, мѣряютъ пе аршиномъ и саженью, а эстетическимъ
чувствомъ и мыслію. И потому, для нихъ иногда достаточно одного
произведенія, чтобы увидѣть въ авторѣ талантъ и признать въ пемъ
лучшаго и извѣстнаго.
2. Гдѣ можемъ мы отыскать и увидѣть труды, по которымъ поступили въ
число великихъ поэтовъ г. Красивъ, а особливо таинственный г. —о—, а также
г-да Каткочъ, Аксаковъ и Роскотиенко? Гдѣ сочиненія на русскомъ языкѣ
г-на Основъяненкѵ, и гдѣ литературные труды, аа которые почислеяъ въ отлич-
ные прозаики г-пь Панаевъ?
„Отеч. Записки" никогда и не думали называть г. Красова. вели-
кимъ поэтомъ; но онѣ видятъ въ немъ поэта съ истиннымъ и при-
мѣчательнымъ даронаніемъ, и произведенія его „Сынъ Отечества"
250
ПОЛНОЙ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
можетъ найдти въ „Московскомъ Наблюдателѣ", „Библіотекѣ для
Чтенія", „Отеч. Запискахъ", „Кіевлянинѣ"; но если онъ будетъ ихъ
искать у себя, то, разумѣется, не найдетъ. Стихотворенія таинствен-
наго—о—равно какъ и переводы гг. Каткова и Аксакова „С. О.“
можетъ найдти въ „М. Наблюдателѣ" и „Отеч. Запискахъ". Г. Кат-
кова опь можетъ найдти даже въ первой книжкѣ за прошлый годъ
самого себя, гдѣ помѣщенъ цѣлый актъ переведенной имъ драмы
Шекспира „Ромео и Юлія". Переводъ той же драмы, г. Росковшенко,
онъ можетъ найдти въ одномъ изъ №№ „Б. для Ч.“ 1838 года: а
въ „Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду" 1ь38 года,
въ № 28-мъ, отрывки изъ его перевода „Ричарда 111“ Шекспира. Сочи-
ненія Основъяненко па русскомъ языкѣ „С. О.“ можетъ видѣть въ
„Отеч. Запискахъ", въ „Современникѣ", въ „Утренней Зарѣ" г. Влади-
славлева, и, можетъ-быть, въ другихъ изданіяхъ, только неаъсебѣ-
самомъ, гдѣ ихъ нечего искать. Они писаны русскимъ и притомъ
хорошимъ русскимъ языкомъ.—Литературные труды г. Панаева раз-
сѣяны по разнымъ изданіямъ—ихъ нѣтъ только въ „С. Отечества".
Въ 5 № „Отеч. Записокъ" помѣщепа новая и прекрасная повѣсть
г. Папаева—„Бѣлая Горячка", которая особенно должна поправиться
„Сыну Отечества" мастерскимъ изображеніемъ одного изъ главныхъ
дѣйствующихъ лицъ—Рябинина *“).
3. Почему въ число дѣйствующихъ литераторовъ включаются г-да Вронченко
и Лн(Ш, когда опи давно уже ничего пе печатаютъ, п почему въ недѣй-
ствующіе поступаютъ Жуковскій, Баратынскій, кв. Вяземскій, Языковъ, По-
долинекій, Хомяковъ, Губеръ, графцвя Г-ва, Загоскинъ, н другіе (кажется,
люди не безъ дарованія}, безпрестанно являющіеся въ журналахъ и альма-
нахахъ вашихъ, ве говоря ужо объ отдѣльныхъ сочиненіяхъ многихъ изъ
нихъ?
Г. Вронченко недавно издалъ свой превосходный переводъ „Мак-
бета" (по-крайпей-мѣрѣ не такъ давно, какъ гг. Калашниковъ, Орловъ,
Сумароковъ и пр. свои послѣдніе труды). Гоголь не печатаетъ, по
и не пишетъ. Что Жуковскій, кн. Вяземскій и Баратынскій пе исклю-
чены нами изъ дѣйствующихъ—доказательство на 71 стр. „Библіо-
графической хроники" 4 № „Отечественныхъ Записокъ" въ рецензіи
на 3 книжку „Репертуара". Совѣтуемъ „Сыну Отечества" прочесть
эту рецензію: она должна быть для него особенно интересна но мно-
гимъ причинамъ’80). Что же касается до выключенія изъ дѣйствующихъ
прочихъ поименованныхъ въ 3-мъ вопросномъ пунктѣ „С. О,“, о
нихъ ничего пе сказано во-первыхъ потому, что нѣкоторые пзъ нихъ,
какъ ла-пр. гг. Языковъ и Хомяковъ, давно уже почти пичего не
пишутъ, а о другихъ пёчего новаго сказать, какъ о писателяхъ
вполнѣ опредѣлившихся.
АЛЕКСАПДРМНСК1Й ТЕАТРЪ.
257
460-61. АЛЕКС'ЛНДІ’ИНСКІЙ ТЕАТРЪ 1И).
Сиротка Сусанна. Комедія-Водвиль, въ двухъ отдѣленіяхъ, переведен-
ная съ французскаго; повая музыка воспитанника Императорскаго Театраль-
наго Училища К. Лядова, и нѣкоторые номера П. II. Григорьева І-ю;
арія (съ эхамъ) сач. Л. Маурера.—Ножка, водвиль въ 1 дѣйствіи, передѣ-
ланный съ французскаго II. Л. Каратыгинымъ.—Новички въ Любви, ори-
гинальная комедія-водвиль въ 1-мъ дѣйствіи, соч. И. Л. Коровкина (Спвк
такль 2-го мая).
Левъ Гурычъ Синичкинъ, или Провинціальная Дебютантка. Комедія
воділпь въ 5-тп дѣйствіяхъ, Д. Т. Ленскаго, новая увертюра и му-
зыка многихъ номеровъ II. Н. Полякова.—Не влюбляйся безъ памяти, не
женись безъ разсчета Анекдотическая шутка-вадввль въ 1-мъ дѣйствіи,
(-). А. Кони (подражаніе французскому). — Братъ по Случаю и Другъ по
Неволѣ. Водвиль въ 1-мъ дѣйствіи, переводъ съ французскаго II. О. Федо-
рова (Спектакль 8-го мая). <
Не думаемъ, чтобы мы слишкомъ запоздали нашимъ сужденіемъ
объ этихъ двухъ, впрочемъ, примѣчательныхъ спектакляхъ: нашъ
театръ идетъ не слишкомъ быстро, и за нимъ не трудно угоняться.
Новостей па немъ тоже очень немного, благодаря творческой дѣя-
тельности нашихъ записныхъ драматурговъ: появится новая пьески—
поправится публикѣ и шумитъ ожоло полугода времени, до той самой
минуты, какъ совсѣмъ забудется. Появится па сценѣ дебютантъ или
дебютантка, и если знаетъ твердо свою роль, говоритъ хоть немного
со смысломъ, ходитъ и дѣйствуетъ руками хоть немного съ толкомъ,—
публика обьяв іяетъ его или ее талантомъ, громко апплодируетъ,
громко кричитъ „браво" и разъ пятнадцать вызоветъ. Послѣ этого
проходить мѣсяцъ, два, три, — и такъ-какъ въ „новомъ талантѣ"
рѣдко бываетъ хоть сколько-нибудь таланта, и такъ-какъ онъ ни-
сколько не подвигается впередъ, а публика шшрежнему хлопаетъ
ему и вызываетъ его,—то „новый талантъ" дѣлается уже старымъ,
заслуженнымъ талантомъ. Да, воля ваша — а ничего пѣтъ труднѣе,
какъ писать у пасъ о театрѣ. Все тѣ же таланты и тѣ же бездар-
ности, все тотъ же ходъ игры, тѣ же прекрасныя частности и то же
отсутствіе цѣлаго (епвеіпЫе); все тѣ же драмы и тѣ же водвили, и
наконецъ, все то же громкое хлопанье и тѣ же частые и несносные
вызовы: поневолѣ будешь и писать одпо и то же. Ііо-ьтому, мы рѣ-
шились отдавать публикѣ отчетъ только въ такихъ спектакляхъ,
которые, почему бы то пи было, хоть немного выходятъ изъ колеи
обыкновеннаго. Къ такимъ мы причисляемъ спектакли 2-го н 8-го мая,
и какъ то, чтб мы хотимъ сказать о пихъ, такъ же хорошо отно-
сится ко 2-му и 8-му мая 1841, какъ и 1840 года, то и думаемъ,
что нисколько пе опоздали нашимъ сужденіемъ о нихъ.
в. вьлипскій. т. ѵ. • 17
258 ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Прежде всего мы должны сказать, что капитальныя пьесы того
и другаго спектакля заслуживаютъ вниманіе; обѣ принадлежатъ къ
числу такихъ произведеній легкой драматической литературы, ко-
торыя, отъ-печего-дѣлать и отъ-нечего-читать, иногда и прочиты-
ваются не безъ удовольствія, по на сценѣ, при хорошей игрѣ акте-
ровъ, имѣютъ положительное достоинство, именно тѣмъ, что даютъ
возможность даровитымъ артистамъ развернуть передъ публикою свое
дарованіе. Мы говоримъ о „Сироткѣ Сусаннѣ", г. Григорьева І-го,
и „Львѣ Гурычѣ Синичкинѣ" г. Ленскаго. Содержаніе обѣихъ пьесъ
такъ извѣстно публикѣ, которая видѣла ихъ уже нѣсколько радъ,
что мы не имѣемъ нужды излагать его. Кромѣ того, въ первой
была еще другая новость, несравпенно-болѣе пріятная, нежели сама
пьеса: роль Сусанны играла г-жа Самойлова 2-я,—и мы, увидя ее въ
этой роли, почитаемъ себя въ правѣ, не боясь ошибиться, поздра-
вить публику съ истиннымъ и самобытнымъ сценическимъ дарова-
ніемъ *4*). Это тѣмъ пріятнѣе, что театры шипи, несовсѣмъ бѣдные та-
лантливыми артистами, очень бѣдны талантливыми артистками. Въ
игрѣ г-жи Самойловой 2-й много достоинства, граціи, искусства и—
чтб всего важнѣе и чтб одно есть нсобманчивый признакъ истин-
наго дарованія,—много жизпи и натуры. Правда, видно, что опа еще
несовсѣмъ освоилась со сценою, въ ея манерахъ, впрочемъ, благород-
ныхъ и граціозныхъ, пѣтъ еще полной развязности: но это такой
недостатокъ, который очень легко исправится временемъ и изученіемъ.
Отъ любви г-жи Самойловой къ искусству, отъ ея таланта, оправ,бы-
вающаго эту любовь, можно надѣяться, что она пе обольстится своими
успѣхами, но упрочитъ ихъ строгимъ изученіемъ своего искусства.
Въ роли Сусанны она безподобна: нельзя не удивляться той отчет-
ливости, съ какою она выполняла роль нѣмой: публика понимала
каждый ея жестъ, каждое движеніе! И какъ пе понимать, когда опи
такъ выразительны, такъ шли къ роли и ея характеру, и, вмѣстѣ
съ тѣмъ, были такъ благородны, граціозны и очаровательны! Послѣ
г-жи Самойловой 2-й, можно поговорить о г-нѣ Самойловѣ, прекрасно
выполнившемъ роль Сент-А.п»фонса, денди, льва и, слѣдовательно,
ужаснѣйшаго глупца и пустѣйшаго человѣка. Въ-самомъ-дѣлѣ, чтб
такое „левъ"?—Человѣкъ, который и своимъ костюмомъ, и приче-
скою, и манерами, и рѣчами, и жизнью говоритъ вамъ: „посмотрите
на меня—я левъ!" Отнюдь не смѣшиваемъ „льва" съ человѣкомъ
большаго свѣта и лучшаго топа: мы знаемъ, что можно быть свѣт-
скимъ человѣкомъ, выполнять всѣ требованія приличія, самыя условныя
даже, и все-таки быть умнымъ, достойнымъ и даже, если угодно,
глубокимъ человѣкомъ; мы знаемъ, что
ЛЕНСКІЙ, Д. Т., ЛЕВЪ ГУРЫЧЪ СИНИЧКИНЪ.
259
Ьыгь нужно дямиымі чеювѣюоп.,
И думать о красѣ ногтей.
Зачѣмъ безплодно спорить сь вѣкомъ?
Обычай деспотъ межъ людей.
Но такой свѣтскій человѣкъ пе есть левъ, потому-что опъ свѣтскій
человѣкъ, какъ-будто не зная итого, какъ-будто забывши о томъ, что
опъ свѣтскій человѣкъ, а пе актеръ, играющій роль свѣтскаго чело-
вѣка, пе мѣщанинъ во дворянствѣ, который во всемъ думаетъ видѣть
зеркало, отражающее .его дендизмъ. Но „левъ"—да, просто „левъ"
есть пустой, мелкій человѣкъ, родившійся и воспитавшійся въ сферѣ
большаго свѣта. Какъ и все на свѣтѣ, „львы" раздѣляются па мно-
жество разрядовъ: второй разрядъ составляютъ подражатели перваго,
третій— обезьяны втораго в т. д. I1. Самойловъ—превосходно еъигралъ
„льва" втораго или третьяго разряда. Мы отъ души полюбовались
его игрою, полною ума, искусства, натуры и таланта. Г. Мартыновъ,
въ роли Эптреппда, слуги, былъ хорошъ, по обыкновенію. За то,
г Толченовъ (воспитанникъ), въ роли полковника Монтеро былъ пе
таковъ.,. Боже мой, гдѣ занимаютъ опп эту трагическую дикцію, вето
эту мишуру, этотъ протяжный вой и насильственные жесты классиче-
ской Мельпомены стараго времени!... Съиграй г. Толчэповъ свою роль
просто, прочти ее съ толкомъ—и было бы, по-крайней-мѣрѣ, хоть
споспо; а то... Ну, да что много говорить тутъ. Въ „Ножкѣ*1 под-
бавилъ публику г. Мартыновъ въ роли Роде, сапожника; очень хороша
была г-жа Асепкова. „Новичковъ въ любви" мы уже пе дождались.
Г. Ленскій оказалъ театральной публикѣ истинную услугу своимъ
забавнымъ „Львомъ Гурычемъ Синичкинымъ". Вел пьеса сложена
очень умно и замысловато, въ главномъ дѣйствующемъ лицѣ даже
довольно ловко очерченъ характеръ. Послѣ этого, удивительно ли,
что Мартыновъ, въ роли Синичкина, превосходенъ?—Въ пей онъ по-
казалъ всю силу своего прекраснаго дарованія, и публика не можетъ
налюбоваться его истинпо-артпстическою игрою, и театръ до-спхъ-
поръ полонъ при представленіи „Льва Гурыча Синичкина". Правда,
въ нѣсколькихъ мѣстахъ, гдѣ комическое соединяется съ патетиче-
скимъ, г. Мартыновъ былъ слабъ: такъ на-пр., у пего пропалъ стпхъ:
„Никитична, довольна ли ты мпой?“, по цѣлое выполненіе роли сь
избыткомъ вознаграждаетъ за два. за три мѣста, неудачно выпол-
ненныя,—и роль эта остается торжествомъ Мартынова. Ему такъ
рѣдко удается играть что-нибудь достойное своего таланта, — и по-
тому въ роли Синичкина у пего замѣтна какая-то особенная жизнь,
какое-то особенное одушевленіе. Благодаря Мартынову, пьеса г. Лен-
скаго никогда пе перестанетъ привлекать въ театръ многочисленную
публику, и простой спектакль походитъ на торжественный бенефисъ,
17*
260
полное соираіпе сочиненій вълиискаго.
Г. Максимовъ 1-й, игравшій графа Зефнрона, семидесятилѣтвяго во-
локиту '“і, по-справедливостм можетъ дѣлить съ Мартыновымъ славу
тріумфа: давно уже не случалось намъ видѣть на русской сценѣ такой
умной, художественно-искусной игры! Право,самъ Верпе,5'1)пе лучше бы
съигралъ эту роль! Г-жа Самойлова 2-я, въ роли Ливы, дочери Си-
ничкина, была превосходна: подобно Мартынову и Максимову, она
создала свою роль и выполнила ее артистически. Всѣ прочія лица
по-краиней-мѣрѣ пе перчили цѣлаго: только г-жѣ Шелиховой 2-й не
мѣшало бъ играть свою роль по-лучше. Намъ кажется, что эчу роль
прекрасно могла бы выполнить г-жа Асенкова.
„Не влюбляйся безъ памяти, не женись безъ разсчета"—забавный
фарсъ, въ которнмъ очень недуренъ г. Максимовъ 1-и, и пе совсѣмъ
дурны всѣ остальные. Цо-этому, вся пьеса идечъ недурно, и намъ
кажется, что она шла бы естественнѣе, если бы г-жа Асенкова
играла Елену (Испанку), а г-жа Ширяева Джину (Мексиканку); а
то какъ-то странно и неестественно предпочтеніе Вальтера.
Въ водвилѣ „Братъ по случаю и другъ по неволѣ" мы что-то
ровно ничего пе поняли, исключая развѣ того, что кромѣ Мартынова,
по обыкновенію хорошо оъигравшаго свою ролъ, былъ еще очень не-
дуренъ г. Куликовъ, въ роли Солье.
В. Бѣлинскій.
*462 Герой Нашего Времени. Сочиненіе М. Лермонтова. Санктпетер-
бургъ Вь типографіи Ильи Глазунова. 1840. Въ 12-юд. л. Въ двухъ частяхъ.
Въ І-ой—173, во П-ой—250 стр. 1,г’).
Наконецъ, среди блѣдныхъ и эфемерныхъ произведеній русской
литературы ныпѣшпяго года, произведеній, изъ которыхъ только
развѣ нѣкоторыя имѣютъ отноенте.іьноѳ достоинство, и только нѣкото-
рыя примѣчательны въ отрицательномъ смыслѣ, —наконецъ явилось
поэтическое созданіе, дышащее свѣжею, юною, роскошною жизнію
сильнаго и самобытнаго творческаго таланта. „Герои Нашего Вре-
мени" принадлежитъ къ тѣмъ явленіямъ истиннаго искусства, кото-
рыя, занимая и услаждая вниманіе публики, какъ литературная
новость, обращаются въ прочный литературный капиталъ, который
съ теченіемъ времени все болѣе и болѣе увеличивается вѣрными
процентами. Да, это не романъ, не повѣсть, которые, при своемъ
появленіи, возбудятъ общее вниманіе, даже надѣлаютъ шума, а потомъ
скоро забудутся и пріобщатся къ мертвому архиву рѣшенныхъ дѣлъ.
Читателямъ „Отечественныхъ Записокъ" уже извѣстны три отрывка
изъ „Героя Нашего Времени": „Бэла", „Фаталистъ" и „Тамань",
по которымъ они могутъ догадываться о достоинствѣ цѣлаго про-
изведенія. Говоримъ—дошдыватъея, потому-что „Герой Нашего Вре-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 2С>1
мени* отнюдь пе есть собраніе нѣсколькихъ повѣстей, изданныхъ
въ двухъ книжкахъ и связанныхъ только однимъ общимъ названіемъ:
нѣтъ, это пе собраніе повѣстей и разсказовъ— это романъ, въ кото-
ромъ одинъ герой и одна основная идея, художнически развитая.
Кто не читалъ самой большой повѣсти этого романа — „Княжны
Мериа, тотъ не можетъ судить ни объ идеѣ, пи о достоинствѣ цѣлаго
созданія. Основная идея романа развита въ главномъ дѣйствующемъ
линѣ—Печоринѣ, а Печорина вы видите героемъ романа только во
второй части, которая начинается „Княжною Мери"; „Бэла", .Мак-
симъ Максимычъ" и „Предисловіе" (нигдѣ ненапечатанные прежде)
только возбуждаютъ въ сильной степени ваше любопытство таин-
ственнымъ характеромъ героя, съ которымъ вы вполнѣ знакомитесь
только черезъ „Княжну Мери"; по прочтеніи этой повѣсти и сама
„Бэла" предстаетъ передъ вами въ новомъ свѣтѣ.
Романъ г. Лермонтова проникнутъ единствомъ Фидели, и потому,
не смотря на его эпизодическую отрывочность, его нельзя читать
не въ томъ порядкѣ, въ валомъ разположнлъ его самъ авторъ: иначе
вы прочтете двѣ превозхотныя повѣсти и нѣсколько превозходпыхъ
разсказовъ, по романа не будете знать. Тутъ пѣтъ пи страницы, шЛ
слова, ни черты, которыя были бы наброшены случайно; тутъ все\
выходить изъ одной главной идеи и все въ пее возвращается. Такъ
линія круга возвращается въ точку, изъ которой вышла, и пикто
не найдетъ этой нзхпдной точки. Въ основной идеѣ романа г. Лер-
монтова лежитъ важный современный вопросъ о внутреннемъ чело-
вѣкѣ, вопросъ, па который откликнутся всѣ, и потому-романъ долженъ
возбудить всеобщее вниманіе, весь интересъ нашей публики. Глубо-
кое чувство дѣйствительности, вѣрный инстинктъ истины, простота,
художественна а обрисовка характеровъ, богатство содержанія, неотра-
зимая прелесть изложенія, поэтическій языкъ, глубокое знаніе чело-
вѣческаго сердца и современнаго общества, широкость и смѣлость
кисти, сила и могущество духа, роскошная «фантазія, неизчерпаемое
обиліе эстетической жизни, самобытность и оригинальность — вотъ
качества этого произведенія, представляющаго, собою совершенно-
новый міръ искусства. Все это заставило насъ обратить па него пол-
ное вниманіе и основательно познакомить съ нимъ нашихъ читателей,
разкрывъ передъ ними богатство заключающейся въ немъ эстетиче-
ской жизни: въ отдѣленіи „Критики" одной изъ слѣдующихъ кни-
жекъ „Отечественныхъ Записокъ" читатели найдутъ подробный раз-
боръ поэтическаго созданія г Лермонтова.
*463. Басни Ивана Крылова. Въ восьми кмигаіъ. Сороковая тысяча. Санкт-
петербургъ. Въ типографіи А. А. Піюшарв. 1840. Въ 8-ю д. л. 300 стр. ’**).
26'2
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИПСКАГО.
Баснѣ особенно посчастливилось на святой Руси. Отецъ русской
литературы, самъ Ломоносовъ, низошелъ съ своего лирико-эпнко-
драматическа го котурнн (прозаически называемаго теперь ходулями),
чтобы написать басенку—„Волкъ въ пастушьей одеждѣ44. Плодовитая
и досужая бездарность Сумарокова наводнила современную ему іитера-
ТУРУ уродливыми „притчами14. Наконецъ явился талантливый Хем-
иицеръ и написалъ своего превозходнаго „Метафизика", который и
донынѣ и всегда будетъ превозходенъ, какъ ловко написанная эпи-
грамма; по мы не знаемъ, можно ли одною эпиграммою, хотя-бы и
отличною, составить себѣ безсмертіе. Кромѣ „Метафизика", Хемнц-
церъ написалъ еіце басни двѣ или три, отличающіяся хорошимъ,
потогдашнему, языкомъ п какою-то наивною игривостію ума; потомъ
Сочинилъ еще басни двѣ или три, примѣчательныя тѣми же достоин-
ствами, но уже съ грѣхомъ пополамъ; питомъ еще десятка два или
три басень, въ которыхъ, кромѣ дурнаго языка и отсутствія таланта,
ничего не имѣется. Недавно Хемпицеръ какъ-то попалъ въ моду;
его стали издавать въ Москвѣ и въ Петербургѣ. Разумѣется, порядоч-
ныхъ изданій было по одному въ обѣихъ столпцахъ, н потомъ вышло
еще нѣсколько площадныхъ, на оберточной бумагѣ, съ лубочными
картинками, изъ типографій гг. Кузнецова и Кирилова. Не помнимъ,
къ которому изъ пихъ, впрочемъ, кажется, къ обоимъ, старые и
почтенные литераторы приписали ію предисловію, гдѣ изложили
кстати біографію Хемпицера и вообще разсуждали о немъ съ при-
личною важностію, словно о какомъ-нибудь Гомерѣ, или Шекспирѣ.
То же самое учинилъ другой кто-то въ одномъ отставшемъ и мнѣ-
ніями и книжками журналѣ, помѣстивъ цѣлую статью о Хемницерѣ,
которую, для пущей важности, назвалъ „критикою14. Что дѣлать?—
у всякаго свои герой: Гомеръ пѣлъ героя Ахиллеса, а Виргилін
ханжу Энея. По какъ бы то пи было, а Хемпицеръ все-таки удер-
жится въ исторіи пашой литературы, и дѣти никогда не перестанутъ
смѣяться отъ его „Метафизика44 ,57).Ужь за одно тб большая ему честь,
что съ него началась русская басня. Басни Дмитріева — искусствен-
ные цвѣты въ нашей литературѣ. Эти растенія явно пересажены съ
родной почвы на чужую и взрощепы въ теплицѣ. Въ пихъ блистаетъ
салонный умъ ХѴШ вѣка; въ нихъ языкъ пашъ сдѣлалъ значитель-
ный шагъ впередъ. Конечно, мы уже пе можемъ возхищаты-я баснями
Дмитріева, и даже никогда не чувствуемъ охоты перечесть ихъ; но
съ пими связаны самыя сладостныя возпомишіпія о золотой порѣ на-
шего дѣтства, и паши дѣти, пока будутъ, дѣтьми, не перестанутъ ими
возхпщаться. Нѣкоторые забавники и теперь еще сказки Дмитріева ста-
вятъ выше „Онѣгина1' Пушкина ,18), и мы увѣрены, что многіе старики
оть-душп соглашаются сь этими забавниками. 8ишп сніцпе!.. Одна.-
ПАСНИ ИВАНА КРЫЛОВА.
263
кожъ басни все-гаки многимъ обязана Дмитріеву. — Потомъ, писали
басни В. Л. Пушкинъ, В. Измайловъ, и нѣкоторыя изъ ихъ басепь
не уступаютъ въ достоинствѣ баснямъ Дмитріева. По выше ихъ
обоихъ Александръ Измайловъ, который заслуживаетъ особенное
вниманіе по своей оригинальности: тогда какъ первые подражали
Хемппцеру и Дмитріеву, опъ создалъ себѣ особый родъ басепь, герои
которыхъ: отставные квартальные, пьяные мужики и бабы, ерофеичъ,
сивуха, пиво, паюсная икра, лукъ, солепая севрюжина; мѣсто дѣй-
ствія—изба, кабакъ и харчевня. Хотя многія изъ его басепь возму-
щаютъ эстетическое чувство своею тривіальностію, за то нѣкоторыя
отличаются истиннымъ талантомъ и плѣняютъ какою-то мужиковатою
оригинальностію. Таковы, на-прнмѣръ. „Священникъ и крестьянинъ ',
„ІІьяпюшкинъ, отставной квартальный1*, и нр. По лучшее его произ-
веденіе, доставившее ему особенную славу, есть „Павлушка мѣдный-
лобъ“. Графъ Хвостовъ и ѢІаздорфъ написали множество басеиь и
съ равнымъ успѣхомъ. Послѣдній печаталъ свои басни въ „Вѣстникѣ
Европы", а особо не издалъ. Много можно бы начесть и еще басно-
писцевъ, по мы забыли ихъ имена, а справляться некогда, да и не-
нужно: и безъ того видно, что басня была нѣкогда любимымъ родом ь
поэзіи и процвѣтала на Руси преимущественно передъ всѣми родами
поэзіи.
Но истиннымъ своимъ торжествомъ па святой Руси басня обязана
Крылову. Онъ одинъ у пасъ истинный и великій баснописецъ: всѣ
другіе, даже самые талантливые, относятся къ нему, какъ бе.іьле-
тристы къ художнику. Кстати: можетъ-быть, многіе спросятъ пасъ,
чтй мы понимаемъ подъ словомъ „бельлетрнстика?" Здѣсь не мѣсто
объяснять это, и мы по-неволѣ должны отложить объясненія по сему
предмету до другаго времени, а пока замѣтимъ только, что бѳльлетрм-
стнка относится къ искусству, какъ статуйки для украшенія ками-
новъ, столовъ, этажерокъ и окопъ, бюстики Шиллера, Гёте, Пушкина,
Вольтера, Жап Жака Руссо, Франклина, Та.іьйопи, Фанни Элслеръ
и ііроч., относятся къ Аполлону Бельвѳдерскому, Веперѣ Медичей-
ской н другимъ памятникамъ древняго рѣзца, — и какъ эстампы
относятся къ оригинальнымъ картинамъ великихъ мастеровъ.
Басня есть поэзія разсудка. Опа пе требуетъ глубокаго вдохно-
венія, которое производится внезапнымъ проникновеніемъ въ таинство
абсолютной мысли; она требуетъ того одушевленія, которое такъ
свойственно людямъ съ тихою и спокойною натурою, съ безпечнымъ
и въ то же время наблюдательнымъ характеромъ, и которое бываетъ
плодомъ природной веселости духа. Содержаніе басни составляетъ
житейская, обиходная мудрость, уроки повседневной опытности въ
сферѣ семейнаго и общественнаго быта. Иногда басня прямо лысказы-
264
ПОЛНОЕ СОВРАІПЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
лаетъ спою цѣль, по пе холоднымъ резонёрствомъ, не бездушными
моральными сентенціями, а игривымъ оборотомъ, который обращается
въ пословицу, поговорку. Басня не есть аллегорія и не должна, быть
ею, если она хорошая, поэтическая басня; но она должна быть
маленькою повѣстью, драмою, съ лицами и характерами, поэтически-
очеркпутыми. Самыя олицетворенія въ баснѣ должны быть живыми,
поэтическими образами. Такъ, у Крылова, всякое животное имѣетъ
свой индивидуальный характеръ,—и проказница мартышка, участвуетъ
ли опа въ квартетѣ, ворочаетъ ли изъ трудолюбія чурбанъ, или
ирпмѣриваетъ очки, чтобы умѣть читать книги; и лисица у песо
Вездѣ хитрая, уклончивая, безсовѣстная и больше похожая па чело-
вѣка, чѣмъ на лисицу с* притомъ на рыльцѣ; и косолапый мишка
вездѣ — добродушпо-честный, неповоротливо-сильный, левъ—грозно-
могучій, величественно-страшный. Столкновеніе этихъ существъ у
Крылова всегда образуетъ маленькую драму, гдѣ каждое лицо суще-
ствуетъ само-ио-себѣ и само-д.тя-еебя, а всѣ вмѣстѣ образуютъ собой»
одно общее и цѣлое. Это еще съ большею характерностію, болѣе-
типически и художественно совершается въ тѣхъ басняхъ, гдѣ
героями—толстый откупщикъ, который не знаетъ, куца ему дѣваться
отъ скуки съ своими деньгами, и бѣдный, по довольный своею участью
сапожникъ; поваръ-резонёръ; недоученый философъ, оставшіися безъ
огурцовъ отъ излишней учености; мужики - политики, и пр. Тутъ
уже настоящая комедія! Л между-тѣмъ, во всемъ явное преобладаніе
разсудка и практическаго ума, котораго поэзія въ томъ и состоитъ,
чтобы разсыпаться лучами остроумія сверкать фейерверочнымъ огнемъ
шутки и насмѣшки. И, разумѣется, во вс*мъ этомъ есть своя поэзія,
какъ іі во всякомъ непосредствепш.мъ, образномъ передаваніи какой
бы то пи было истины,' хотя бы и практической. Самыя поговорки
п пословицы народныя, въ этомъ смыслѣ, суть поэзія, или, лучше
сказать,—начало, первый находный пунктъ поэзіи; а басня, въ-отноше-
піи къ поговоркамъ и пословицамъ, есть высшій родъ, высшая поэзія,
или поэзія народныхъ поговорокъ и пословицъ, дошедшая до крайняго
своего развитія, дальше котораго оиа идти не можетъ.
Во времена псевдо-классицизма басню почитали однимъ изъ важ-
нѣйшихъ родовъ поэзіи, и Лафонтена ставили ничуть не ниже Гомера.
Изъ басень брали, на, реториках* и піитпкахъ, образцы низкаго,
средияго и высокаго слога, — брали, вѣроятно, потому-что тогда
вѣрили существованію низкаго, средняго и высокаго слога. Теперь
другое время. Одпакожг, и теперь никто пе сомнѣвается, что басня
есть поэтическое произведеніе, а баснописецъ — поэтъ, который
мѣстами даже можетъ, такъ-сказать, выходить изъ ограниченнаго
характера басни и впадать въ высшую почзію, смотря по предметамъ
БАСНИ ИВАНА КРЫЛОВА.
265
своихъ изображеній. Такъ, па-примѣръ, сколько идиллической поэзіи
въ этомъ описаніи пѣсни соловья.
Затолкалъ, засвисталъ
На тысячу лидовъ, гяпулъ. переливался,
То нѣжно онъ ослабѣвалъ,
И томной вдалекѣ свирѣлью отдавался,
То мелкоіі дробью вдругъ по рощѣ разсыпался. л
Внимало все тогда
Любимцу и пѣвцу Авроры;
Затихли вѣтерки, замолкли птичекъ хоры
II прилегли стада.
Чуть-чуть дыша пастухъ имъ любовался,
И только иногда.
Внимая соловью, пастушкѣ улыбался.
Или вотъ это описаніе бури, которымъ такъ поэтически замыкается
баспя „Дубъ и Трость", и которое паши классиійі съ такою гор-
достью выставляли пъ образецъ высокаго слога:
Вдругъ мчится съ сѣверныхъ сторонъ
II съ градомъ, и съ дождемъ, шумящій аквилонъ.
Дубъ держится,— къ землѣ тростиночка припала.
Бушуетъ вѣтръ, удвоилъ силы опъ,
Взревѣлъ,—и вырвалъ съ корнемъ вонь
Того, кто небесамъ главой своей касался
II въ области тѣней пятою упирался #
Л ’*
*Въ басняхъ, Крылова можно найдти'еще и лучшіе примѣры поэти-
ческой силы и Образности въ выраженіяхъ.
Но басни Крылова, кромѣ поэзіи, имѣютъ еще другое достоинство,
которое, вмѣстѣ га. первымъ, заставляетъ забыть, что онѣ—басни, и
дѣлаетъ его великимъ русскимъ поэтомъ: мы говоримъ о народности
его басепь. Опъ вполнѣ начерпалъ въ пихъ и вполнѣ выразилъ ими
цѣлую сторону русскаго національнаго духа: въ его басняхъ, какъ
въ чистомъ, полированномъ зеркалѣ, отражается русскій практиче-
скій умъ, съ его кажущеюся неповоротливостію, по и съ острыми
зубами, которые больно кусаются; съ его смет.тивостію, остротою и
добродушно-саркастическою насмѣшливостію; съ его природною вѣр-
ностію взгляда па предметы, и способностію коротко, ясно н вмѣстѣ
кудряво выражаться. Въ пихъ вся житейская мудрость, плодъ прак-
тической опытности, и своей собственной, и завѣщанной отцами изъ
рода въ родъ. И все это выражено въ такихъ оригипально-русскихъ,
непередаваемыхъ пи па какой языкъ въ мірѣ образахъ и оборотахъ; все
это представляетъ собою такое неизчерпаемое богатство идіомовъ *”),
руссмзмовъ, составляющихъ народную физіономію яікка, его ориги-
нальныя средства и самобытное, самородное богатство, — что самъ
266
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Пушкинъ не полонъ безъ Крылова, вь этомъ отношеніи. О есте-
ственности, простотѣ и разговорной легкости его языка нечего и
говорить. Языкъ басень Крылова есть прототипъ языка „Горя отъ
ума® Грибоѣдова,—и можно думать, что еслибы Крыловъ явился въ
наше время, онъ былъ бы творцомъ русской комедіи и, по количе-
ству, не меньше, а по качеству больше Скриба обогатилъ бы лите- •
ратуру превозходными произведеніями въ родѣ легкой комедіи. Хотя
онъ и бралъ содержаніе нѣкоторыхъ своихъ басень изъ Лафонтена,
но переводчикомъ его назвать нельзя: его изключительно-русская -
натура все переработывала въ русскія формы и все проводила че-
резъ русскій духъ. Честь, слава и гордость нашей литературы, опъ..
имѣетъ право сказать: „Я знаю Русь и Русь меня знаетъ І60)“,хотя
никогда не говорилъ и но говоритъ этого. Въ его духѣ выразилась
сторона духа цѣлаго народа; въ его жизни выразилась сторона жизнй
милліоновъ. И вотъ почему еще при жизни его выходитъ сороковая
тысяча экземпляровъ его басепь, и вотъ за чтб, со-временемъ, ка-
ждое изъ многочисленныхъ изданій ого басень будетъ состоять изъ
десятковъ тысячъ экземпляровъ. Вотъ и причина, почему всѣ другіе
баснописцы, въ началѣ пользовавшіеся пе меньшею извѣстпостьв),
теперь забыты, а нѣкоторые даже пережили свою славу. Слава же
Крылова все будетъ роста и пышнѣе разцвѣтать до-тѣхъ-поръ, пока
не умолкнетъ звучный п богатый языкъ въ устахъ великаго и мо-
гучаго парода русскаго. Нѣтъ нужды говорить о великой важности
басень Крылова для возпитанія дѣтей: дѣти безсознательно и непо-
средственно напитываются изъ нихъ русскимъ духомъ, овладѣваютъ
русскимъ языкомъ, и обогащаются прекрасными впечатлѣніями почти-
единственно-достунной для нихъ поэзіи. По Крыловъ поэтъ не для
однихъ цѣтей; съ книгою его басепь невольно забудется и взрослый
и снова перечтетъ ужь читанное имъ тысячу разъ.
Теперь объ вздапіи сороковой тысячи. Опо опрятно п украшено
портретомъ автора, виыьеттою, прекрасно-сдѣланными, и двадцатью-
четырьмя превозходными политипажами. Можетъ быть, многимъ
странно покажется, что изъ треосъ-сотъ-се.чи басень только къ двад-
цати-четыремъ приложены политипажи. Эти картинки взяты съ ве-
ликолѣпнаго парижскаго изданія: отт-того и лица на пихъ и ко-
стюмы явно иностранные, а па нѣкоторыхъ замѣтите вы француз-
скія надписи, которыя издатель пе догадался стереть. Разумѣется,
что политипажи приложены только къ тѣмъ баснямъ, которыхъ со-
держаніе или взято изъ басепь Лафонтена, пли сходно съ ними;
но какъ-то дико видѣть при русскихъ, при крыловскихъ басняхъ
эти нлмсцкія лЯпи и костюмы. А политипажи при басняхъ Лафоп-
тена — превозходны: пе говоря уже о чудесной работѣ, какая нре-
БАСНИ ИВАНА КРЫЛОВА.
267
красная мысль — одѣть животныхъ въ платья и сдѣлать въ нихъ
что-то среднее между мордою животнаго и лицомъ человѣческимъ.
Вотъ хоть этотъ толстый господинъ въ сюртукѣ, съ бычачьей фи-
зіономіею и рогами, который такъ гордо смотритъ на низенькаго
франта во фракѣ съ лягушечьсю мордою, брюхомъ и тоненькими
ножками; франтъ, закинувъ голову, надувается, чтобы сравняться въ
ростѣ и дородности съ толстымъ господиномъ-быкомъ! Въ изобрѣ-
теніяхъ такого рода французскій геній торжествуетъ: никто лучше
Француза не сочинитъ каррикатуры, виньетки, гротеска какого-нибудь,
пикто лучше француза пе придаетъ этой бездѣлкѣ столько ума, граціи,
жизни. У насъ есть и свои художники съ дарованьемъ—и при этомъ мы
невольно вспомнили объ очеркахъ г. Сапожникова къ извѣстному
изданію басонъ Крылова іп-цнапо: сколько въ этпхъ очеркахъ та-
ланта, оригинальности, жизни! какой русскій колоритъ въ каждой
чертѣ! И чтб же?—Нашимъ художникамъ пека ещё нечего дѣлать:
во-первыхъ, у насъ нѣтъ хорошихъ гравировщиковъ, и мы пч-це-
обходимости посылаемъ въ Лондонъ собственные рисунки, а во-вто-
рыхъ, паша публика мало читаетъ русскія книги н еще меньше
покупаетъ ихъ. Къ этому присоединяется излишняя довѣрчивость
ко всему иностранному, излишняя недовѣрчивость ко всему рус-
скому,—и, надо сказать, то и другое пе всегда бываетъ безъ осно-
ванія. У пасъ вообще пикто еще не пріучился хорощо дѣлать и
при средствахъ. На-пр., какія огромныя средства даны были для
изданія Пушкина, и что же? Пушкинъ дурно напечатанъ, на-обер-
точной бумагѣ, съ страшными опечатками, съ выпускомъ важныхъ
пьесъ (на-пр., „Демона", „Къ Морфею"}, съ ложнымъ размѣщеніемъ
по родамъ: пущенъ по неимовѣрно-высокой и нисколько-несоотвѣт-
стненьой съ безобразіемъ изданія цѣпѣ, и при томъ безъ цѣлой
трети сочиненій Пушкина, за которыя пало платить новыя деньги,
и которыхъ Богъ-знаетъ, когда дождется таша публика! Вотъ и еще
новый и притомъ самый свѣжій примѣръ сказаннаго нами—сороковая
тысяча басепь Крылова: бумага хорошая, печать тоже; портретъ
автора, виньетка, политипажи, хоть и чужіе, — но цѣна умѣренная
(5 р. асс.): видно, что у издателя были средства и. онъ пе щадилъ
ихъ.- по что за безвкусіе! — поля узенькія, шрифтъ черезчуръ кру-
пенъ — и что за акуратность! — посмотрите баспю „Скупой", п вы
прочтете въ копцѣ 256 страницы слѣдующіе четыре стиха:
Такъ на нрощапьѣ, въ знакъ пріязни,
Моя сокровища принять пе откажись!
Такъ па прощавьѣ, вь знакъ пріязни,
Мои сокровища принять пе откажись!
'268
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИПРЛПЙ БѢЛИНСКАГО.
Два стиха повторены! Боже мой! кому поручаютъ издатели смотрѣніе
за своими изданіями!,,.
464. Провинціальныя Сцены Сочиненіе автора «Семейства Холлскнхъ».
Дѣйствіе происходить въ 1780-хъ годахъ. С.П.бургъ. Въ тип. А. Смирдина.
1840. Въ 12-ю д. л. 428 стр. 1®‘).
Прототипъ „Провинціальныхъ Сценъ" — комедіи особаго рода, о
которыхъ очень-вѣрно и очень-остроумно кѣмъ-то и гдѣ-то было
сказано, что дѣйствующій лица ихъ раздѣлены па дураковъ, которые
очень-мн.ты, и пн. умниковъ, которые очень-глупы. Въ „Провинціаль-
ныхъ Сценахъ" дѣйствующія лица—чиновники, изъ которыхъ одни
взяточники и плуты, другіе—благонамѣренные и честные. Первые—
каррикатуры, вторые—резонёры. Это. другими словами, болѣе или
менѣе вѣрная копія съ такой дѣйствительности, о которой дай-Богъ
всякому порядочному человѣку совсѣмъ пе знать, если только это
возможно. Но во всякомъ случаѣ, въ „Провинціальныхъ Сценахъ"
много занимательнаго, много забавнаго; онѣ читаются съ удоволь-
ствіемъ. Благородная цѣль, съ какою опѣ написаны, и несомнѣнная
польза, которую опѣ должны принести, еще болѣе возвышаютъ ихъ
достоинство. Изданіе очень-опрятно и украшено политииажною
виньеткою и четырьмя политипажпыми картинками, прекраспо-пзпол-
пенпымп. Картинки сдѣланы г. Клотомъ; въ изобрѣтеніи есть ори-
гинальность и много жизни.
*465 Новые Досуги Ѳедора С.иъпшихина. Санктпетербургъ. Въ твп.
Императорской Россійской Академіи. 1840. Въ 8-ю д. л. 107 стр. *“3).
Поэзія есть даръ природы; чтобъ быть поэтомъ, падо родиться
поэтомъ; по научиться или выучиться быть поэтомъ—невозможно. Это
старая истина, которая давно уже всѣмъ извѣстна; но, кажется, еще
по всѣмъ извѣстно, что писать рифмованною п размѣренною но пра-
виламъ стихосложенія прозою и быть поэтомъ—совсѣмъ не одно и
то же. Странное дѣло! Вѣдь и это истина старая, которую очень-
бойко выскажутъ вамъ даже тѣ самые люди, которые па дѣлѣ грѣ-
шатъ противъ нея. По вотъ здѣсь-то и видно различіе между отвле-
ченною мыслію и истиннымъ знаніемъ: первая есть, какъ сказалъ
Шекспировъ Гамлетъ, „слова, слона, слова"; а второе—мысль, осу-
ществляющаяся въ дѣлѣ. Многіе говорятъ о поэзіи словно по книгѣ—
такъ и впдпо, что тверд пучили наизусть пе одну піитику; а спро-
сите, какпхь поэтовъ и какія именно сочиненія опн любятъ, или пе
любятъ,—и вы увидите, что такое „слова, слова, слова"! Такъ, на-
примѣръ, у пасъ были люди, которые громко-прегромко разсуждали
объ искусствѣ по „высшимъ взглядамъ"; судя по ихъ смѣлости и по
СЛѢП5ШКННЪ, НОВЫЕ ДОСУГИ.
26 У
звучности ихъ фразъ, вы могли подумать, что они и въ-самомъ-дѣлѣ
знаютъ искусство какъ свои пять пальцевъ. Къ довершенію очаро-І
ванія, вы узнаете, что они н сами поэты, т. е. пишутъ повѣсти, ро-
маны, драмы; читаете ихъ,—и видите, что всѣ ихъ высшіе взгляды
на искусство—„слова, слова, слова", потому-что только грубое неразу-
мѣпіе, а въ-слѣдствіе его, и грубое иеу важеніе къ искусству и жалкаш
посредственность могли породить такихъ чудищъ... 103).
Что поэзія есть пе плодъ науки, а счастливый даръ природы,—
этому лучшимъ доказательствомъ Кольцовъ, и по-сю-нору прасолъ, и
по-сю-пору незнающій русской ороографіи. Чтб дѣлать? русской, какъ
и всякой ороографіи можно выучиться и не выучиться, смотря по
обстоятельствамъ и условіямъ внѣшней жизни человѣка, такъ же,
какъ и быть или не быть прасоломъ; по нельзя пе имѣть глубокаго
духа, пепосредственно-обнпмающаго все, что отъ духа, пламеннаго
сердца, на все родственно-отзываюіцагося, и роскошнбй фантазіи, пре-
вращающей въ живые поэтическіе образы всякую живую поэтическую
мысль,—нельзя ихъ не имѣть, если природа дала ихъ вамъ, точно
такъ же, какъ нельзя ихъ пріобрѣсть ни трудомъ, ни ученіемъ, пи
деньгами, если природа отказала вамъ въ нихъ. И посмотрите, какоп>
глубокою художественною жизнію вѣетъ отъ дѣвственныхъ, просто-
душныхъ вдохновеній поэта-врасола! Задумывается ли опъ надъ
явленіями природы и, тщетно ища въ себѣ отвѣта па внутренніе
вопросы, возклицаетъ:
О гори, лампада,
Ярче предъ Развитіемъ!
Тяжелы мнѣ думы —
Сладостна молитва!
Или, въ пламенной молитвѣ, у неба проситъ разрѣшенія замогильной
тайпы бытія —
Спаситель, спаситель!
Чиста моя вѣра,
Какъ пламень молитвы:
Но, Боже, и вѣрѣ
ЛІогила темна.'...
Чю слухъ моіі замѣнитъ?
Потухшія очи?
Глубокое чувство
Остывшаго сердца:1
Что будетъ жизнь дула
Безъ юпою сердча?...
Или, когда уединенная могила среди безбрежной степи вызываетъ его
поэтическія мечты,—вездѣ какая полнота чувства, какое ощутительное
присутствіе мысли, какіе поэтическіе образы, какая энергія и мощь.
270
ВОДНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
и, вмѣстѣ, простота въ выраженіи, и со всѣмъ тѣмъ, какая народ-
ность—этотъ отпечатокъ ума глубокаго и сильнаго, но неразвитаго
образованіемъ и заключеннаго въ магическомъ кругѣ своей непосред-
ственности и дѣвственной простоты! И какіе вопросы тревожатъ этотъ
заключенный въ самомъ-себѣ духъ!.. Воже мой! да много ли па свѣтѣ
профессоровъ и докторовъ исторіи, правъ, которые бы хоть подозрѣ-
вали и возможность подобныхъ вопросовъ!... А когда онъ передаетъ
вамъ поэзію простаго быта, жизнь вашихъ меньшихъ братій, съ ихъ
страстями и мечтами, горемъ н радостью, какъ глубоко опъ истиненъ
въ каждомъ чувствѣ, въ каждой картинѣ, въ каждой чертѣ! Какая
простота, сжатость, молніеносная сила въ его изображеніяхъ! Какое
русское разгулье, какая могучая удаль, какъ все широко и необъятно!
Какіе чисто-русскіе образы, какая чисто-русская рѣчь! Вотъ крестья-
нинъ, который, отъ измѣны своей суженой —
Пояіель къ людямъ за помочью—
Люди съ смѣхомъ отверпулпся;
На могилу къ отцу, къ матери—
Не встаютъ опіі па голосъ мой!
Души сильныя сильно и страдаютъ: а можно ли вѣрнѣе этого выра-
зить страданіе сильной и, притомъ, заключенной въ своей естествен-
ности души —
Пала грусть-тоска глубокая
На кручинную головушку,
Мучитъ душу мука страшная,
Вонъ «.га тѵ.ла душа просится?
Но души сильныя могучи и въ самомъ отчаяніи, и какъ-бы въ
немъ же самомъ находятъ и выходъ свой изъ пего:
Въ ночь подъ буреП я копя сѣдлалъ.
Безъ дороги въ путь отправился —
Горе мыкать, жизнью і іішитьея,
Съ злого долей перев Вдаться!
Перечтите его „Деревенскую Бѣду“, „Лѣсъ1*—и подивитесь этой бога-
тырской силѣ могучаго духа! II какое разнообразіе даже въ самомъ
однообразіи его поэзіи! Вотъ нѣжная, грустная жалоба дѣвушки,па-
спльпо-отдаппой за немилаго —
Поздно, рйдпыя.
Обвинять судьбу,
Ворожить, гадать,
Сулить радости!
Пусть изъ-за моря
Корабля плывутъ,
ПущаЯ золото
СЛ-ЬПГШКНПЪ, НОВЫЕ ДОСУГИ.
271
На полъ сыплется
Не рпстп травѣ
Послѣ осени,
Пе цвѣсти цвѣтамъ
Зимой по снѣгу!
Крестмннпу отецъ его милой отказалъ въ ея рукѣ, и инъ дивится
своей безталанности —
У пеия-ль плечо
Шпре дѣдова,
Грудь высокая
Моей Матушкп;
Па лицѣ моемъ
Бровь отпопекзя
Въ молокѣ зажгла
Зорю красную:
Кудри черныя ‘
Лежатъ скобкою;
Что работаю —
Все мнѣ спорится...
Да въ несчастный день,
Въ безталанный часъ,
Безъ сорочки я
Родился на свѣтъ!..
Опъ говоритъ, что его манитъ не богатство ея отца:
ІЪскаіІ домъ ого —
Чаша полная:
Я ее хочу,
Я по ней грущу.
Лицо бѣлое,
Заря алая,
Щеки полныя,
Глаза темные —
Свели молодца
Съ ума-разума!
Онъ хочетъ.отточить косу и идти въ дальнюю сторону, чтобы зара-
ботать деньгу:
Ты прости, село,
Прости, староста:
Въ края дальніе
Пойдетъ молодецъ,
Что внизъ по Дону
По пабережью.
Хороши стоятъ
Тимъ слободу іи кн,
Степь широкая
Далеко вокругъ,
272
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ НИЛИНОКАГО.
Широко ЛОЖИТЬ
П ковыль-травой
Разстилается.
Ахъ ты, степь моя,
Степь привольная!
Широко ты, степъ,
Пораэкыиулап,
Къ морю Черному
Понадвиицлап!
Какая безконечность, смѣлость, широкость, какое русское разгулье н
какая поэтическая красота въ этихъ образахъ! Вотъ опа, просто-
душная, дѣвственная и могучая народная поэзія. Вотъ она, заду-
шевная пѣснь великаго таланта, замкнутаго въ естественной непо-
средственности, повышедшаго изъ себя развитіемъ, неподозрѣвающаго
своей богатырской нощи! Найдите хоть одпо ложное чувство, хоть
одно выраженіе, котораго бы не могъ сказать крестьянинъ!...
Совсѣмъ не то представляютъ собою стихотворенія г. Слѣпушкина.
Опъ ужь теперь держится своей сферы, описываетъ намъ крестьянъ:
но эти крестьяне какъ-то похожи на пастушковъ и пастушекъ гг. Фло-
ріаиа и Папаева, или на тѣхъ крестьянъ и крестьянокъ, которые
пляшутъ въ дпвертисмапахъ на сценѣ театра. Г. Слѣпушкипъ явился
въ то время, когда умѣнье подбирать рифмы считалось талантомъ
и доставляло извѣстность даже и образованнымъ людямъ: тѣмъ
большій интересъ возбудилъ крестьянцнъ-еамьучка. Но и тогда на-
шлись люди, которые не видѣли въ его стихахъ существеннаго —
поэзіи; а теперь... Въ стихахъ г. Слѣпу пгкииа видѣнъ умный, благо-
родно-мыслящій и образованный пе по-крестьянски человѣкъ, кото-
раго нельзя не уважать,—ни не поэтъ. Ничего и похожаго на поэзію
нѣтъ въ его стихахъ: пи одного поэтическаго образа, хотя мѣра
стиховъ вездѣ соблюдена вѣрно, а ршрмы подобраны правильно. Оче-
видно, что его поэзія—по даръ природы, а плодъ образованности
выше его состоянія. Если барство еще пе даетъ права па талантъ,
то и крестьянство не даетъ его. Понять правила стихосложенія, чи-
тать поэтовъ, любитъ поэзію и даже быть человѣкомъ съ поэтиче-
скою душою, съ чувствомъ, съ умомъ—все это еще не значитъ быть
самому поэтомъ. Вотъ, кажется, гдѣ ошибка г. Слѣпушкина. Такъ
ошибались въ своемъ призваніи многіе, даже имѣвшіе еще большее
право подозрѣвать въ себѣ талантъ...
Мы выписывали изъ Кольцова,—выпишемъ и изъ г. Слѣпушкина;
пусть сравнятъ и посудятъ. Вотъ начало первой пьесы:
День свѣтлый, солпце золотое
Въ лучахъ плыветъ но высотѣ;
Левѣетъ небо голубое!
СЛѢПУШКИНЪ, НОВЫЕ ДОСУГИ.
273
Шумитъ садъ Лѣтній въ красотѣ,
Петромъ Великимъ насажденный!
Тамъ липы вѣковыя, клены
Лелѣетъ вѣтеръ полстевой:
Надъ царственной рѣкой Невой
Петровскій шпиль горитъ звѣздой,
Высоко голубокъ летаетъ,
А на гранитномъ береіу
Любовь семейная гуляетъ.
Какое вялое, холодное и водяное описаніе! Не есть іи это до-
вольно плохая проза съ полу богатыми рифмами? Но вотъ вамъ поэзія
деревенскаго быта, вотъ завѣщаніе умирающаго крестьянина внуку:
Случилось подъ вечеръ зимой,
Федотъ почуялъ знать разлуку.
Оъ тяжелымъ вздохомъ п слезой
Онъ говорилъ заботпо внуку:
„Ты выросъ на моихъ рукахъ,
„Взлелѣянъ, какъ цвѣтокъ саоовый,
„Со мной на нивахъ п лугахъ
„Гулялъ (?) весной,—а медъ сотовый
Тебя какъ юстя услаждалъ!
„Ты помнишь, какъ я работалъ,
„Сь утра до вечера съ сохою,
„Одпнъ нахалъ, ве зналъ покою;
„Заботой и стараньемъ рукъ;
„Богъ все добро мое нажито;
„Сь радѣньемъ, какъ гнѣздо увито,
„Все для тебя, любезный внукъ;
Тебѣ я прочилъ па владѣнье;
„Прими мое ты наставленье:
„Вставай до утренней зари
„И призывай па помощь Бога;
„За все Творца благодари!
„Не вѣй ты безъ молитвы стога,
„11 пе укладывай скирдовъ;
„Держи по меньше батраковъ,
„Старайся самъ работать болѣ;
„Домъ, нивы наши, садъ и поле
„Пустѣютъ безъ хозяйскихъ глазь:
„Пе въ пору потеряешь часъ,
„Пе наведешь и цѣлымъ дѣтомъ;
„Ходи въ опрятности вкругъ пчелъ,
„Съ сосѣдями дѣлиея медомъ,
„И бѣдняка зовп за столъ;
„Живи по Божьему загону,ѵ
„Не помолясь, не ѣзди въ путь,
„Къ чужому пе мечись закопу,
„Своимъ добромъ доволенъ будь.
„Исполнишь мой совѣть для счастья,
В. БѢЛИНСКІЙ. Т. V.
18
274 ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
„Твой домъ боіатствомъ процвѣтетъ;
„Забудешь рѣін (чьи?),—жди ненастья.
„Все поле мохомъ заростетъ,
„П встрѣтишь горе предъ собою!“
Замолкъ,—л вставъ благословилъ.
Ми нарочно выписали такой большой отрывокъ, чтобы читатели
пе подумали, что мы выбирали худшее. Право, въ стихотвореніяхъ
г. Слѣпушкипа нѣтъ пи лучшаго, ни худшаго—все ровно: грамма-
тическій смыслъ вездѣ соблюденъ, мѣра стиха правильна, рифмахоть
не звучна, но всегда, имѣется; поэзіи пигдѣ нѣтъ іЫ).
*4б6 Стихотворенія А. Папкевича. С.-П. бургъ. Въ тші. 3-го Депар-
тамента Министерства Государственныхъ Имуществъ. 1840. Въ 12-ю д. л.
80 стр. 165).
Небывалая вина!
Мужа, умертвивъ, жспа
Схоронила нп долинѣ
У потока при калинѣ.
На могилѣ садить цвѣтъ,
Дикимъ голосомъ поетъ:
„Такъ роста цвѣтокъ высоко,
„Какъ лежитъ мертвецъ глубоко;
„Какъ лежитъ онъ здѣсь глубоко,
„Такъ ростп цвѣтокъ высоко!*
Изъ этого страшнаго начала г. Пацкевичъ сдѣлалъ престрашную
поэму, которой мы, изпугавшись, не дочитали до копца. И потому
вотъ вамъ еще образчикъ музы г. Папкевича, образчикъ, взятый уже
ие съ начала, а съ конца пьесы:
П тогда сердца бы паши,
Блеща въ модныхъ золотыхъ,
Какъ ш'бренныя двѣ чаши
Были полны чувствъ святыхъ.
Только смерть могла бы алая,
Прекративши жизни нить.
Насъ бездушныхъ охлаждая,
Этотъ нектаръ простудитъ.
Очевидно, что этотъ нектаръ, слитый въ два сердца, блестящія въ
золотыхъ молніяхъ, какъ въ двѣ небренныя чаши, пе что иное, какъ
горячій сбитепь: иначе кікъ бы злая смерть могла его простудить,
охлаждая бездушныхъ?.. Очень-хорошо, такъ хорошо, что поневолѣ
повѣришь г. Папкевичу, который такъ разсуждаетъ о восьмнадцатм-
лѣтпихъ пѣвцахъ, которые вмѣсто того, чтобы заниматься наукою,
пишутъ плохіе стихи:
.БЛРИЧЕВСКІЙ, ПОВѢСТИ И ПРЕДАНІЯ НАРОДОВЪ СЛЛВЯН. ПЛЕМЕНИ. 275
Что въ мірѣ можетъ быть живѣе
Питомца музъ въ осьмнадцать лѣтъ?
Кикой цвѣтокъ растетъ милѣе
Его мечты? Вездѣ (кромѣ журналовъ) привѣтъ
Веселой жизни онъ встрѣчаетъ,
Срываетъ радости цвѣты,
()нъ «иоитъ всюду красоты,
И безобразіи не ^наето.
Именно, не знаетъ, бѣдняжка: иначе какъ бы рѣшился опъ пе-
чатать свои стихотворенія?..
467- Повѣсти и Преданія Народовъ Славянская Племени (.) изданныя
И. Боричевскимъ. С.-П. бургъ. 1840. Въ 12-ю д. л. 185 стр. І0Д.
Отъ прозаической поэзіи гг. Слѣпушкина и Папкевича перейдемъ
къ поэтической прозѣ, изданной г. Боричавскимъ. Г. Боричевскому
пришла благая мысль—передать на русскій языкъ поэтическія пре-
данія и народные разсказы сербскіе, мазовецкіе, галицкіе, польскіе,
украинскіе, чешскіе, подольскіе и прочихъ соплеменныхъ намъ па-
родовъ. Первая книжка очень-любопытна. Нѣкоторыя изъ пьесъ
имѣютъ высокій поэтическій интересъ, какъ на-пр., „Краль Сербскій
Троянъ", другія .любопытны, какъ вѣрная характеристика духа того
или другаго племени, какъ па-пр., „Договоръ съ Бѣсомъ".—Пере-
водъ очень-хорошъ. Къ книжкѣ приложены примѣчанія, свидѣтель-
ствующія объ учености и начитанности переводчика. Въ предисловіи
переводчикъ жалуется на невниманіе нашихъ литераторовъ къ про-
изведеніямъ народной поэзіи славянскихъ племенъ и па предпочтеніе,
оказываемое ими иностраннымъ литературамъ: упрекъ неоснователь-
ный! Намъ должно сперва запяться своею народною иоэзіею и спасти
ютъ забвенія ея разсѣянныя сокровища, а потомъ уже обратить вни-
маніе и на народную поэзію родственныхъ намъ племенъ. Но кто
имѣетъ охоту и средства, дѣлать это теперь же—доброе дѣло! Только
иностранныя литературы должны остаться и всегда останутся пред-
метомъ предпочтительнаго вниманія, потому-что обіце-міровое всегда
будетъ выше частнаго, а художественная поэзія выше естественной
или такъ-называомой народной. Высокое эстетическое наслажденіе
доставляютъ поэтическіе разсказы, собранные Киршею Даниловымъ—
объ этомъ нѣтъ спора; но что это наслаж деніе передъ тѣмъ, которое
доставляютъ созданія Пушкина?—Не-уже-ли безсвязный лепетъ мла-
денца и разумная рѣчь мужа—одно и то же? Не-уже-ли о днообразные
народные вносы, монотонныя пѣсни—все тб же, что „Иліада" Гомера,
драмы Шекспира, или созданія І'бте?—Всему свое мѣсто, и все хорошо
па своемъ мѣстѣ. Очевидно, что г. Борнчевскій увлекся мыслію г. Мак-
симовича, которую и взялъ эпиграфомъ: „Наступило, кажется, то
18*
27В
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БЗЛИНОКАГО.
время, когда позидютъ истинную пѣну народности1*. Эта мысль спра-
ведлива, но заднимъ числомъ: теперь не познаютъ, а давно ужь по-
знали и опредѣлили цѣну народной поэзіи. Прошло то время, когда,-
разставаясь съ мертвымъ псевдоклассицизмомъ, бросились въ другую-
крайность и думали, что народная пѣсня выше художественнаго про-
изведенія какого-угодпо поэта. Кажется, излишнее пристрастіе къ
народнымъ произведеніямъ славянской фантазіи заставило г. Бори-
чевскаго отыскивать сходство въ народныхъ славянскихъ повѣрьяхъ
и преданіяхъ съ скандинавскими; но приведенные имъ примѣры
только доказываютъ ихъ несходство. Если хотите, тутъ есть что-то
похожее на сходство: по все близкое къ своему източпику болѣе
или менѣе сходно, и потому славянскія преданія и повѣрья сходны
не только съ скандинавскими, по и съ индійскими, и съ египетскими,
и съ какими угодно. Всѣ дѣти сходны между собою, но въ общемъ,
въ духѣ, а не въ формахъ, которыми духъ выражается. Воіъ этого
сходства въ формѣ пѣтъ и тѣни между славянскими и скандинав-
скими преданіями и повѣрьями, что всего лучше доказываютъ при-
веденные г. Боричевскпмъ примѣры.
Желаемъ отъ всей души, чтобы г. БоричевскіЙ продолжалъ свое
благородное предпріятіе. Кромѣ несомнѣнной пользы для науки, оно
доставитъ публикѣ и эстетическое наслажденіе. Мы увѣрены, что
изданный имъ теперь первый опытъ будетъ имѣть большой успѣхъ.
*468 Репертуаръ Русскаго Театра. (,) издаваемый II. Песоцкимъ.
Четвертая книжка. Мѣсяцъ апре(ѣ)ль. С.-Петербургъ. Вь тип. А. Плюиіара.
1840. Въ 8-ю д. л., въ двѣ колоивы. 34 и 35 стр. ””)
Въ 4-ой книжкѣ „Репертуара** ничего особеннаго но имѣется.
Начинается она водвилемъ, который переведенъ съ французскаго, а
не передѣланъ изъ шекспировой драмы, и потому мы его не читали,
какъ обыкновенно не читаемъ никакихъ водвилей, кромѣ передѣлан-
ныхъ изъ драмъ Шекспира. За водвилемъ слѣдуютъ „И мои воспо-
минанія о театрѣ. Письмо къ И. II. Песоцкому.—Періодъ первый",
г. Зотова. Это очень-шітересная статья, въ которой больше правды
въ фактахъ и больше таланта въ изложеніи, чѣмъ въ статьяхъ двухъ
другихъ сочинителей „театральныхъ воспоминаній", напечатанныхъ
въ „Репертуарѣ" и обсушенныхъ нами въ свое время. Хотя г. Зо-
товъ и много потерпѣлъ отъ несправедливости своихъ великихъ со-
перниковъ, но онъ отдаетъ полную справедливость ихъ блестящимъ
способностямъ. „А потому1* говоритъ онъ: „я увѣренъ, что почгеппые
сочинители „Театральныхъ воспоминаній" не обидятся, если я на-
пишу подобную же статью**. Очевидно, что „Репертуаръ1* далеко
пойдетъ, если его будутъ поддерживать своимп трудами такіе зла-
ПАНТЕОНЪ РУССКАГО И ВСѢХЪ ИНОСТРАННЫХЪ ТЕАТРОВЪ.
277
мепптые сочинители, какъ г. Полевой, г. Зотовъ, и проч. За статьею
г. Зотова еще что-то слѣдуетъ въ 4-й книжкѣ „Репертуара"; но это—
мелочь, о которой не стоитъ говорить.
469. Пантеонъ Русскаго и всѣхъ Иностранныхъ Театровъ. Мартъ.
3. Санктпетербургъ. 1840. Въ 8-ю д. л. Въ двѣ колонвы. 133 стр. 10к).
Третья книжка „Пантеона" начинается „Бурею" Шекспира, о
которой нельзя сказать, что это одно изъ лучшихъ произведеній ве-
ликаго Британца, потому-что рѣшительно всѣ произведенія его —
лучшія: каждое лучше другаго, и пи одпо не хуже другаго. „Буря"
и „Сонъ въ Лѣтнюю Ночь" представляютъ собою совершеппо-друГой
міръ творчества Шекспира, нежели его прочія драматическія про-
изведенія—міръ фантастическій. Словно какія тѣни, въ прозрачномъ
сумракѣ ночи, изъ-за розоваго занавѣса зари, па разноцвѣтныхъ
облакахъ, сотканныхъ изъ ароматовъ цвѣтовъ, носятся передъ вами
лица „Бури", начиная отъ безобразнаго чудовища Калибана до свѣт-
лаго духа Аріеля, — отъ суроваго волшебника Проспера до плѣни-
тельной Миранды. Словомъ, „Буря" Шекспира—очаровательно опера,
въ которой только пѣтъ музыки, по фантастическая форма которой
производитъ на васъ самое музыкальное впечатлѣніе. Однако фанта-
стическое Шекспира совсѣмъ не то, чтб фантастическое нѣмецкое,
фантастическое Гофмана: при всей своей волшебной обаятельности,
оно пе улетучивается въ какую-то форму безъ содержанія, или въ
какое-то содержаніе безъ формы, а является въ рѣзко-очерченныхъ,
въ строго-оиредѣлеппыхъ формахъ и ббразахъ. Такое тѣсное и живое
•сліяніе (копкреція) подобныхъ противоположностей, каковы—фаита-
стичеекая неопредѣленность содержанія и художественная опре-
дѣленность формы, возможно только для великихъ художниковъ, для
тѣхъ единственна и изключптедьпо-истинпыхъ жрецовъ искусства,
которые, по своей глубоко-художественной натурѣ, никогда не вы-
ходятъ изъ сферы творчества и не допускаютъ въ нее чуждаго ей
элемента — отвлеченнаго мышленія (рефлексіи). Недавно, въ одномъ
русскомъ журналѣ, было замѣчено, что Пушкинъ не идеаленъ, что
его поэзія чужда неопредѣленной выспренности и крѣпко держится
земли и опредѣленныхъ образовъ, и что, въ-слѣдствіе этого, Пуш-
кинъ — поэтъ не міровой, не великій, хотя и съ примѣчательнымъ
талантомъ. По такому опредѣленію можно и съ Шекспира снять ти-
тулъ великаго и міроваю поэта: какъ и Пушкинъ, опъ крѣпко дер-
жится земли и, въ-отпопіепіи къ мечтательности и идеальной выс-
пренности, составляетъ совершенную противоположность съ Шилле-
ромъ, и еще больше съ Жанъ-Полемъ Рихтеромъ. По потому-то онъ
и неизмѣримо-выше обоихъ ихъ, такъ выше, что сравнивать его съ
278
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
пими невозможно, какъ невозможно Шиллера и Жанъ-Поля Рихтера
сравнивать съ какимъ-нибудь талантливымъ русскимъ поэтомъ, ко-
торый въ туманныхъ элегіяхъ высказывалъ свои туманныя чувства.
Шекспиръ поэтъ дѣйствительности, а не идеальности. Пушкинъ тоже.
Въ сущности, Шекспиръ—болѣе идеальный поэтъ, нежели Шиллеръ;
по Шекспиръ, возносясь въ превыспренную сферу вѣчныхъ идеаловъ,
низводилъ ихъ на землю, и общее обособлялъ въ индивидуальныя,
опредѣленныя и замкнутыя въ самихъ-себѣ явленія. Правда, Шек-
спиръ крѣпко держался земли, но вѣроятно потому-что сама земля
или такъ-пазываемый міръ земной есть вѣчная идея, изъ надзвѣзд-
ныхъ областей идеальной возможности ставшая особнымъ, въ самомъ-
себѣ замкнутымъ явленіемъ. Идея земнаго міра не написана на немъ,
въ-родѣ апооегмы, или какой-пибудь нравственной сентенціи, но
>нъ весь проникнутъ насквозь своею идеею, какъ кристаллъ лучемъ
солнечнымъ, и составляетъ съ нею единое и нераздѣльное; почему
и трудно усмотрѣть его идею, особенно тѣмъ, у кого нѣтъ внутрен-
нихъ очей, внутренняго ясновидѣнія. Потому же самому пѣтъ ни-
чего труднѣе, какъ отличить идею отъ формы въ художественномъ-
произведеніи: то и другое слито во-едиио, и небесное является зем-
нымъ, безконечное—конечнымъ, невыговариваемое—опредѣленнымъ.
Оставляя въ сторонѣ вопросъ о превозходствѣ (котораго мы и не-
думаемъ отрицать, или оспоривать) Шекспира передъ Пушкинымъ,
можно смѣло сказать, что только слѣпые могутъ не видѣть, что оба
эти великія явленія творческой силы принадлежатъ къ одному разряду,
суть явленія родственныя. Но потому-то и недоступны они для большин-
ства. Идея, пе органически-связанная съ формою, идея, которая не
сквозитъ черезъ форму, какъ лучъ солнечный черезъ граненый хру-
сталъ, а виднѣется черезъ трещины и щели формы, — такая идея
доступнѣе для большинства, такъ же точно, какъ „идеальные" поэты
доступнѣе для пего, чѣмъ дѣйствительные художники.
Предѣлы журнальной рецензіи н-' позволяютъ намъ критически
разсматривать „Бурю" Шекспира, и потому мы по-пеобходимости
должны ограничиться легкими замѣчаніями. Оригинальность и вѣр-
ность характеровъ, ихъ рѣзкая очерченность и опредѣленность, худо-
жественная соотвѣтственность содержанія съ формою, полнота, окоп-
чепность, — все это неотъемлемыя качества каждаго произведенія
Шекспира, качества, о которыхъ или должно говорить все, или ни-
чего не говорить. Къ особенностямъ „Бури" принадлежитъ этотъ
полусумрачяый, таинственный колоритъ, который произходитъ отъ
элемента фантастическаго. Прочтете, — и словно проснетесь отъ ка-
кого-то тревожнаго, но волшебно-сладкаго сна. И какъ дивно-обая-
пантеонъ русскаго и всѣхъ иностранныхъ театровъ.
27У
тельнч, какъ безконечно-прекрасно фантастическое Шекспира! По-
слушайте пѣсню духа Аріеля:
На песчаный брегъ толпами
Собираіітеся живѣй,
Собирайтесь, и руками
Соплетайгесл тѣснѣй:
Ноцалуп разломайте,
Игры, пляски затѣвайте!..
Стихиръ ярый шумъ валовъ!
Вторь миѣ, сладкій хоръ духовъ!
Хоръ.—Воу! воу! вау!
Лаетъ песъ вя дворѣ
Хорь.—Боу, воу. вау!
Слъппу крикъ на зарѣ...
То пѣтухъ па суку
Затянулъ кукреку.
Твой отецъ подъ водой глубоко схороненъ,
Его кости вь кораллъ обратились;
А на мѣсто очей двѣ жемчужины; опъ
Ие пзтлѣлъ—всѣ черты сохранились.
Только море его облекло самовластно
Въ образъ дивный, роскошно-прекрасный.
Надь ппмъ хоръ Нереидъ ежечасно звучитъ.
Чу! слышу, ихъ колоколъ въ морѣ гудитъ.
Тамъ, гдѣ пчеты, я кормлюся;
Лишь сова начнетъ кричать,
Я въ разпуколькѣ ложуея
Бѣлой буковицы спать.
.Мысль летучую сѣдлаю,
И во-елѣдъ младой веснѣ
Безпрерывно я летаю...
Какъ теперь отрадно мпѣ!
Сладко, вольно и счастливо
Вуду жить я подъ листкомъ,
Что трепещетъ боязливо
На цвѣточкѣ луговомъ...
Какая роскошная фантазія! Она разкрываетъ таинственныя убѣ-
жища замкнутыхъ въ явленія духовъ жизни, даетъ имъ причуд-
ливо-обольстительные образы и населяетъ ими и небо, и землю, и
воды, и лѣса... Вотъ истинный міръ фантастическаго!.. Но въ „Еурѣ“
много и другихъ элементовъ: тутъ п высокая драма, и смѣшная
комедія, и волшебная сказка. II все это такъ слито, такъ проник-
нуто одно другимъ, и составляетъ такое чудное цѣлое!... яВуря“-—
прекрасный сюжетъ для опернаго либретто, если бы искусная рука
взялась за него. А характеры?... Одна Миранда представляетъ со-
280
ПОЛНОЕ СОВРАБІЕ СОЧИНЕНІЙ ИЛИНСКАГО.
бою цѣлый міръ поэтической красоты. Дѣвушка, съ младенчества
невидѣвшая никого, кромѣ своего отца, да чудовища Калибана,
полнѣющая никакого представленія о мужчинѣ, встрѣчается съ пре-
краснымъ молодымъ человѣкомъ,—и только кисть Шекспира могла
нарисовать такую дивно-вѣрную картину развивающагося чувства
любви въ дѣвственномъ сердцѣ юпаго, прекраснаго, младенчески-
простодушна го су щества!...
Желаемъ, чтобъ кто-пибудь изъ людей съ талантомъ перевелъ
„Бурю44 не прозою, а стихами. „Буря44 больше, чѣмъ какая-нибудь
другая пьеса Шекспира, теряетъ въ прозаическомъ переводѣ. Впро-
чемъ, „Пантеонъ’4 все-таки оказалъ русской публикѣ неоцѣнимую
услугу напечатаніемъ этого перевода, который, конечно, не безъ
недостатковъ, по вообще очень-хорошъ. По выписаннымъ пѣснямъ
Ѵріеля читатели могутъ видѣть, что лирическіе отрывки переданы
прекрасными стихами.
За „Бурею44 Шекспира слѣдуетъ „Пріѣзжій изъ столицы, или
суматоха въ уѣздномъ городкѣ14—оригинальная комедія въ пяти
дѣйствіяхъ, сочиненіе Грыцько-Основьяненко, написанное имъ еще
іл> 1827 году. Мы такъ высоко уважаемъ прекрасный талантъ
Грицька Основьяненка, что ничего не скажемъ объ этомъ его про-
изведеніи, котораго талантливый авторъ очень и очень пе безъ
причины пе хотѣлъ такъ долго печатать. Появленіе же его въ пе-
чати приписываютъ просто спекуляціи тѣхъ изъ почитателей та-
іанта Основьяненка, которые, выпрашивая у него позволеніе напе-
чатать эту пьесу, думали оказать ему этимъ услугу.
„Иванъ Афапасьевичъ Дмитревскій, славнѣйшій русскій актеръ44
и „Придворная труппа актеровъ императора Паполе-ніа въ Москвѣ,
въ 1812 году44—двѣ журнальныя статьи, чрезвычайно-интересныя
но содержанію и хорошо-написанныл. „Панорама Театровъ14 содер-
житъ въ себѣ очень-любонытпую статью—„Дебютъ русскаго пѣвца
въ Болоньи, 19—31 октября 1839 года44 и „Дагерротипъ въ Гаремѣ44,
анекдотическую повѣсть. Въ отдѣленіи „стихотвореній и куплетовъ44
помѣщена сцена изъ „Торквато Тассо4, драмы Гёте, превозходно-
ііѳреведенпая г-мъ Струговшпковымь, котораго прекрасные переводы
изъ первой части „Фауста44, „Прометея44 и „Римскихъ Элегій44 из-
вѣстны русской публикѣ но ихъ высокому художественному достоин-
ству. Въ-самомъ-дѣлѣ, многіе ли такъ переводятъ:
Всѣхъ царствъ земли Феррара ивѣ дороже!
Не здѣсь-ли л увидѣлъ въ первый разъ
Италіи моей достойнѣйшихъ собратіГі?
Не я лн былъ свидѣтелемъ тѣхъ дней
Великодушія, празднествъ и славы,
ВАНТЕОИЪ РУССКАГО И ВІЪХЪ ИНОСТРАННЫХЪ ТЕАТРОВЪ.
281
Которыми ихъ доблесть награждалъ
Феррарскій дворъ? Неопытный, случайно
Я праведенъ сюда вь тотъ самый день,
Когда весь цвѣтъ Птхііп. казалось,
Въ одинъ вѣнокъ Феррара собрала.
II живо помню я: вокругъ арены,
Гдѣ мужество и ловкость состязались.
Вокругъ блестящаго собранія мужей.
Широкою гирляндой рисовалось
Собраніе прелестнѣйшихъ илъ женъ.
Напрасно глазъ хотѣлъ бы ихъ начислить:
Величественъ, песметенъ былъ ихъ сонмъ:
Напрасно бы изъ нихъ кому сказали,
Чтобъ лучшаго изъ всѣхъ опъ указалъ.
Чтобы изъ всѣхъ достойнѣйшаго назвалъ—
Пхъ не было—достойны былп всѣ!
Шлемы, шиты и броня золотая—сіяли,
Мечъ ударялъ по металлу, и трубные звуки
Съ топотомъ звопкпхъ копитъ раздавались далече:
Въ небо летѣли желѣзные копьевь обломки;
Облако пыли, клубясл, мгновенно скрывало
Стыдъ побѣжденныхъ и славу побѣды стяжавшихъ...
Что, еслибъ втотъ отрывокъ былъ изъ полнаго, оконченнаго пе-
ревода „Торквато Тассо® г. Струговіцикова!...
Очепь-забавны куплеты ^Провинціальный Подъячій въ Петер-
бургѣ®; они такъ всѣмъ поправились и уже такъ всѣмъ извѣстны 1вв),
что мы не имѣемъ нужды выписывать ихъ. Очепь-мила также „Ко-
лыбельная пѣсня Пантеону®, А. Башуцкаго, въ которой намъ осо-
бенно нравятся слѣдующіе стихи:
Выростай, нашъ Пантеоні
Всѣхъ театровъ европейскихъ!
Будь, малюточка, уменъ:
Пе давай намъ драмъ злодѣйскихъ,
Патрипп о -фаршжйекихъ,
Ни комедій штукодѣйскихъ.
Сценъ трактирныхъ и халдейскихъ.
Водевилей полицейскихъ
ТІ куплетовъ —изд лакейскихъ.
Изъ всего итого видно, что въ „Пантеонѣ® *-сть чего и почитать,
есть надъ чѣмъ и подумать, есть чѣмъ и позабавиться и развлечься.
Съ нетерпѣніемъ ожидаемъ слѣдующей книжки, въ надеждѣ, что и
въ ней будетъ о чемъ поговорить намъ съ читателями. А то, право,
вѣдь и поговорпть-то почти пе о чемъ: плохіе самодѣльные романы
да „Репертуаръ® г. Песоцкаго—о чемъ тутъ будешь говорить?...
282
полное СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛИІК’КАГО.
’470 Молодая Сибирячка. Истинное происшествіе. Нерев. съ франпуз-
скаг-і А. Попова. С. П. бургъ. Печатано въ типографіи Карла Края. 1840.
Въ 16-ю д. л. 141 стр.
Вотъ истинная, а пе поддѣльная исторія Параши Сибирячки,
исторія простая, безъ прохожихъ, безъ эффектныхъ сценъ на Крем-
левской Площади, безъ эффектныхъ плясокъ подъ сантиментальную
музыку, но тѣмъ болѣе трогательная и возвышающая душу... Бѣд-
ная молодая дѣвушка, дочь природы, съ глубокимъ религіознымъ
чувствомъ и безконечною любовію, одна, безъ денегъ, безъ опыт-
ности, идетъ изъ глуши Сибири въ Петербургъ, чудеснымъ, хотя
въ то же время и самымъ естественнымъ образомъ спасается отъ
многихъ опасностей, находитъ добрыхъ людей, посредствомъ кото-
рыхъ послѣ многихъ неудачъ и хлопотъ, предстаетъ предъ лиіц>
Монарха и у ногъ его изпрашиваетъ прощеніе своему отцу и еще
двумъ несчастливцамъ, товарищамъ его ссылки; потомъ идетъ въ
монастырь, и, какъ здоровье ея было разстроено въ великомъ под-
вигѣ, а душа потрясена разлукою съ родителями, глубоко ею лю-
бимыми, скоро умираетъ смертію праведницы!... Высокое, отрадное,
и при всемъ томъ такое простое явленіе... Удивительно-ли, что чте-
ніе этой маленькой повѣсти производитъ на душу такое сильное
впечатлѣніе? Дѣйствительность всегда выше всякаго такъ-называе-
маго идеальнаго вымысла,—и само искусство, чтобъ дѣйствовать па
духъ человѣка, должно быть возпроизведеніемъ дѣйствительности, а
не погремушкою, сдѣланною изъ мечтаній и пустыхъ вымысловъ
празднаго воображенія.
Жаль, что эта повѣсть необыкновенно-дурно и безграмотно пе-
реведена. Переводчикъ посвятилъ свой переводъ г-ну Полевому,
котораго театральная пье.са „Параша Сибирячка“—„задѣла его за
живое, расшевелила, разобрала его русскую душу” и пр Какъ
жаль, что, зацѣпивши его за живое и разобравши его русскую
душу, она не зацѣпила, пе разобрала и не разшевелила въ немъ
умѣнья переводить!..
*471 Разсказъ, о томъ, какъ Іафетъ ищетъ Отца. Соч. капвтиііа
НІарріета. Переводъ съ англійскаго. С.-П. бургъ. Въ тип. 111 (ітдѣл. Соб-
ственной Е. II. В. Канцеляріи. 1840. Въ двухъ частяхъ. Въ 8-ю д. л. Въ
1-й части 288, во П-й—283 стр. ІП).
Вотъ книга, которая ясна показываетъ, какъ богата англійская
литература хорошими бельлетрическими произведеніями. Марріотъ
далеко не Вальтеръ Скоттъ, да онъ и не претендуетъ на соперни-
чество съ пимъ; это скорѣе англійскій Поль-де-Кокъ, по который
столько же поглубже, почеловѣчнѣе и поосновательнѣе фрапцуз-
Г-ЖА ГЕБО, ЗАМОКЪ СЕНЪ-ЖЕГМЕПЪ.
285
скаго, сколько духъ англійской націй глубже, человѣчнѣе и основа-
тельнѣе духа французский націи. А между-тѣмъ этотъ романъ пе
«динъ у Марріета: у него много такихъ, н въ Англіи пе одинъ
Марріетъ. «Разсказъ о томъ какъ Іафетъ ищетъ своего отца» въ
Англіи вышелъ уже лѣтъ шесть назадъ тому, а у насъ онъ—совер-
шенная новость. Не представляя собою высшихъ интересовъ духа,
ие имѣя ничего художественнаго, романъ этотъ есть прекрасное
бельлетрическое произведеніе; онъ отличается удачн<>ю обрисовкою
характеровъ и современнаго англійскаго общества, а разсказъ его
такъ увлекателенъ, что нельзя оторваться отъ книги, не дочтя ея
до конца. Переводъ хорошъ; изданіе опрятно.
*472. Замокъ Сен-Жерменъ, или нѣкоторыя черты изъ жизни Кардинала
Магарвпа. Сочиненіе г-жи Ребо въ четырехъ частяхъ (?)- Переводъ съ
французскаго С. Зотова. Санктпетербургъ 1840. Въ тип. Третьяго Депар-
тамента Министерства Государственныхъ Имуществъ- Въ 12-ю д. л. Въ І-й
части 194, во ІІ-й—194, въ 111-и—167, въ П'-п—186 стр. ” ')•
Не знаемъ, право, что это за г-жа Ребо въ четырехъ частяхъ,
почему она въ четырехъ частяхъ, и какъ это она въ четырехъ ча-
стяхъ? Подобные вопросы могъ бы рѣшить только хорошій портретъ,
приложенный къ роману; но какъ онаго не имѣется, то четыре-
часпііс г-жи Ребо и остается тайною переводчика. Мы скажемъ
только, что, пе смотря на свои четыре части, г-жа Ребо очень-плохо
шьетъ п вяжетъ романы: пч-краиней-мѣрѣ, „Замокъ Сенъ-Жерменъ"
довольно растянутъ, довольно вялъ и скученъ. Главный его недо-
статокъ состоитъ въ нѣкоторыхъ чертахъ изъ жизни Кардинала Ма-
зарипа (т. е. Мамрнни): извѣстно, что всѣ романы съ нѣкоторыми
чертами *73) никуда не годятся. Герой „Замка Сепъ-Жерменъ“—
кардиналъ Мазарипи: г-жа Ребо думала, что очень-легко изобразить въ
романѣ этого весьма-замѣчательяаго государственнаго человѣка, пред-
ставивъ его существомъ коварнымъ, холоднымъ, безъ души и
сердца, и взведя па него разныя небылицы, разведенныя прѣсною
подою общихъ мѣстъ. Самый женскій взглядъ на государственныхъ
людей и па историческій романъ! Отъ-того и романъ г-жи Ребо вы-
шелъ самый женскій; читаете — и ничего не видите, ничѣмъ пе
увлекаетесь, потому-что ничто пе имѣетъ въ себѣ достаточной при-
чины. Слѣдовательно, утомленіе и скука — вотъ впечатлѣнія отъ
этого романа.
Теперь о переводѣ. Онъ самый ученическій. Вотъ нѣсколько
образчиковъ: „Я пріѣхалъ сюда для того, чтобы познакомиться съ
дворяниномъ, имѣющимъ доброе сердце и лучшій отзывъ свѣта“~
(ч. I, стр. 30).—„Опа дожидала меня ночью (,) въ своей маленькой
284
йодное СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЬЛИНСКлГО.
комнатѣ, набальзамированной драматизмомъ жасминовъ" (стр. 91).—
„Л имѣю въ большомъ уваженіи память послѣдняго герцога Монт-
морапси" (стр. 98).—„Это было бы самое несносное и бѣдственное
состояніе, еслибы я уже давно не разрушилъ отростки гордости*
(стр. 112.) Разрушить отростки гордости — какъ это хорошо.' —
„Жесты могли бы открыть сюжетъ (предметъ?) нашего разговора
(стр. 143)“.—„Вашъ вызовъ очень глупый. Л вашъ отказъ подлый
(стр. 147)“ — „Италіяпецъ былъ спрятавшись въ самомъ мрачномъ
углу галереи1' (стр. 167)—Былъ спрятавшись—самыа чухонскій обо-
ротъ! — Странныя фигуры кружились «коло нея: демоны спорили
между собою; ей казалось, что она чувствовала ихъ прикосновенія
(,) и думала наконецъ быть мертвою въ когтяхъ сатаны, который
песъ ее въ пространствахъ имперіи (стр. 1901"—вѣроятно Эмпирея?...
„Здѣсь былъ Петраркъ (Петрарка?); здѣсь онъ создавалъ ту поэзію,
которая обезсмертила его имя и имя прелестной Лоры (Лауры?)".—
„Я ничего пе могу дать тебѣ, я!*—Въ переводѣ па здравый смыслъ
это значитъ: „Л я такъ ничего пе могу тебѣ дать!1*—Переводчикъ
вездѣ переводитъ пюі, которое часто ставится в<> французскомъ,
отдѣляемое запятою отъ предложенія съ личнымъ мѣстоименіемъ
)е, при глаголѣ.—„Повсюду раздавались цѣлыяройбы говора" (ч. III,
стр. 81)“. Роиды—• новое слово, сочиненное переводчикомъ, какъ
видно, плохо знающимъ русскую грамоту.—Тогда, графиня, л не имѣю
болѣе ничего сказать, и съ удпвотьствіемъ соглашаюсь (стр. 155)“.—
Здѣсь еловомъ „тогда" переведено слово „аіоіш’*, которое въ этомъ
мѣстѣ должно бъ было перевести словами „въ такомъ случаѣ" или
„если такъ то".—„Онъ взошелъ (т. е. вошелъ), салютовалъ(т. е. при-
вѣтствовалъ, поклонился, или какъ-нибудь такъ) Христину п по-
цм>(а)ловалъ руку у своей сестры (,) съ жестомъ вѣжливости и по-
чтенія" (стр 105).—Сестра съ жестомъ вѣжливости и почтенія!—
послѣ этого повѣришь, что есть ня бѣломъ свѣтѣ и г-жа Тебо въ
четырехъ частяхъ. И что за жестъ вѣжливости и почтенія! По-
каковски это сказано? „Это не стоитъ труда, я не имѣю голода*
(ч. IV, стр. 105)—т. е. я пе чувствую голода, я не голодна...
И всѣ-то четыре части г-жи Ребо усыпаны и усѣяны такими
красотами слога и смысла! И однакожь этотъ переводъ все-таки не
изъ самыхъ худшихъ. . О, русская литература! О, бѣдные рецен-
зенты!
Вѣрьте мнѣ: судьбою песть
Дивы намъ тяжкія вериги;
Скажите, каково прочесть
Вссь а готъ вздоръ, всѣ эти книги!
И все зачѣмъ?—Чтобъ вамъ сказать
Что ихъ по надобно читать!..
ЖИЗНЬ ВИЛЛЬЯМА ШЕКСПИРА.
285
*473. Жизнь Вилльяма Шекспира, англійскаго поэта и актёра; съ мыслями
в сужденіями объ этомъ великомъ человѣкѣ русскихъ в іностраішыіъ писа-
телей: В. А. Полеваго, Гёте, II. А. Плетнева, Шлегеля, Л. А. Якубовича,
Гизо, Вплльмока, съ портретомъ Шекспира. Москва. Въ тип. Николая Сте-
панова. 1840. Въ 8-ю д. л. 52 стр. Съ эпиграфомъ: «Шекспиръ огромепт,
какъ міръ; разнообразенъ, какъ природа!...» Москва. Въ тип. В. Степанова.
1840. Въ 8 д. л. IV, 52 стр.
Репертуаръ Русскаго Театра, издаваемый И. Песоцкимъ. Питая книжка.
Мѣсяцъ май. С.-П.-бургъ. Въ тип. А. ІІлюшара. 1840. Въ8-юд. л. въ двѣ
колонны. 36, 31, 12 стр. 17‘).
Слава Богу!... наконецъ-то!... Только-что мы начали-бы.іо при-
ходить въ отчаяніе, чт« іюньскія книги всѣ такъ серьёзны, что намъ
нечѣмъ и позабавить ревностныхъ почитателей библіографическаго
муссора, — какъ вдругъ — о радость! — вдругъ являются „Жизнь
Вилльяма Шекспира" съ приложеніемъ мнѣніи о семъ великомъ
человѣкѣ гг. Якубовича, Славина и Гёте, и пятая книжка „Репер-
туара", съ приложеніемъ къ оной мнѣнія г. Греча о драматической
поэзіи. Милости просимъ, дорогіе гости!...
Нёчего много распространяться о „Жизни Вилльяма Шекспира":
заглавіе этой книжицы, выписанное намп съ совершенною точностію,
даетъ о неи самое вѣрное понятіе. Это явно произведете молодаго
человѣка съ растревоженными чувствами. Мнѣнія Гёте, Шлегеля,
Гизо и Вилльмепа о Шекспирѣ выбраны изъ русскихъ журналовъ
и не представляютъ пн одной яркой и свѣтлой мысли, дажо ни
одного положительнаго мнѣнія, потому-что перепутаны, искажены,
безъ порядка изложены. Изъ русскихъ писателей, особенно-порази-
тельны мнѣнія г. Полеваго (котораго авторъ книжки называетъ „род-
нымъ, русскимъ поэтомъ, Н. А. Полевымъ", на стр. II „Вмѣсто вреди
словія", и потомъ „красою Россіи, фи іологомъ и литераторомъ рус-
скимъ, Николаемъ Алексѣевичемъ Нолевымъ" стр. 18). Мнѣнія эти
почерпнуты изъ письма (къ кому-то) г. Полеваго о „Снѣ въ Лѣтнюю
Ночь"; письмо это было помѣщено въ „Телеграфѣ" и отличается
тѣмъ, что, прочтя его, пе составишь себѣ никакого понятія о Шек-
спирѣ, не запомнишь ни одной мысли и никакъ не будешь въ-
состолніи пересказать другому, что и о чемъ читалъ. Что дѣлать!
такова судьба всѣхъ мнѣній, особенно ни ни чемъ неоснованныхъ.
Послѣ мнѣній г. Полеваго особенно-хороши мнѣнія другаго великаго
позта-философа, другой красы и славы русской поэзіи, именно г. Яку-
бовича. Всего лучше въ нихъ то, что хотя опи высказаны и плохими
стихами, но кратко, выразительно и убѣдительно. Но лучше обоихъ
ихъ мнѣнія самого автора, подписавшагося подъ предисловіемъ
2ч 6
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
А. Славинъ. Кто бы такой былъ этотъ таинственный г. Славинъ?
Что за новое „инкогнито* появляется въ нашей литературѣ, и безъ
того такъ богатой разными „инкогнитами*, извѣстными и неизвѣст-
ными? Нѣтъ, милостивые государи, г. Славинъ совсѣмъ не „инко-
гнито*, хоть опъ н вовсе вамъ неизвѣстенъ. Онъ давно уже съ
особеннымъ успѣхомъ подвизается на литературномъ поприщѣ. Прежде
онъ былъ извѣстенъ подъ именемъ г. Протопопова, или, по „Библіо-
текѣ для Чтенія*, подъ именемъ г. П-р-т-рр-ппрр-ррр-ва, — и тогда
онъ издалъ .Незаконно-рожденнаго*, довольно-плохой романъ, будто-
бы переведенный имъ съ польскаго; потомъ перепечаталъ, съ нѣко-
торыми измѣненіями, состоявшими въ изкажевіи Пі) языка и смысла,
„Сто Дней" — драматическій очеркъ жизни Наполеона, соч. Дюма
переводъ А. Шишкова, и приложилъ къ нему предисловіе, въ кото-
ромъ, со всею геніальною откровенностію, объявилъ публикѣ, что
онъ, г. Протопоповъ, „зпатпый сочинитель'1, и что только одинъ
онъ изобразилъ Наполеона какъ слѣдуетъ, т. е. по-шекспировски.
Журналы громко уличали г. Протопопова въ присвоеніи чужой соб-
ственіюстп, по г. Протопоповъ отвѣчалъ имъ презрительнымъ мол-
чаніемъ, и, вѣроятно, чтобы отвязаться отъ нихъ, назвался г. Слави-
нымъ—имя, какъ изволите видѣть, знаменующее славу—и па сценѣ
Большаго Московскаго Театра началъ забавлять публику въ роляхъ
Гамлета, Карла Моора и другихъ. Потомъ онъ издалъ „Историче-
скіе, философическіе и литературные Афоризмы*, между которыми
изъ однихъ можно узнать, что Киръ былъ персидскій царь, что
24-2=4 и тому подобныя истины, а изъ другихъ ровно ничего нельзя
узнать — такъ глубоки и таинственны они . Наконецъ, г. Славинъ,
сі-йеѵапг. г. Протопоповъ, является съ „Жизнію Шекспира*. Опъ
посвящаетъ ее г. Мочалову, посвященіе его написано стихами и про-
зою, стихи особенно-хороши —
Завидую тебѣ, поэтъ!
Родился ты—вѣка безсмертіе пропѣли хоромъ
Тебѣ!... И чтожъ? поэтъ
Съ людьми живетъ,
Упитанный хвалами ихъ—позоромъ!...
„Кому приличнѣе посвятить біографію Шекспира, какъ не тебѣ,
мой превосходный Гамлетъ! — Ты, дивный лицедѣй!''* восклицаетъ
г-нъ Славинъ, и этимъ восклицаніемъ разомъ удружаетъ и великому
драматургу и его достойному актеру. Г. Славинъ умѣетъ похвалить!...
За тѣмъ слѣдуетъ предисловіе, столько же удивительное, какъ и вся
книжка, а за онымъ слѣдуетъ сама біографія Шекспира, съ указа-
ніями на .какого-то Шасля (должно быть Филарета Шаля; съ выпис-
ЖИЗНЬ ВИЛЛЬЯМА ШЕКСПИРА.
287
ками стиховъ и прозы на всевозможныхъ языкахъ, съ высшими
взглядами, и пр. Послушайте и подивитесь:
„Поэтъ вь душѣ, человѣкъ, вь которомъ отъ начала рожденія (отъ начала
рожденія — какъ это фпіурно!) заковавъ быль Везувій страстей (въ человѣкѣ
закованъ Везувій страстей—какъ это живописно!); вѣковы (о)Й представитель
прекраснаго и наслажденій (отлично-хорошо!), проявленіе цѣлой высокой мысли,
брошенной на землю на удивленіе вѣкамъ (еще лучше!); міръ всеобъемлемости
(недостаетъ смысла— за то какая смѣлость, какая энергія вь выраженіи!) —
Шекспиръ не могъ не любить, и пр. (стр. 3)-
Въ-слѣдствіе всего рѣченнаго. чувство любви увлекло Шекспира,
утопило въ океанѣ пылкаго воображенія, сердце его утонуло въ объ-
ятіяхъ страстей и глубокихъ чувствъ, когда въ груди его разгорѣ-
лось предчувствіе- высшаго назначенія и пробудилось отвращеніе къ
ремеслу, на которое онъ смотрѣлъ, какъ на презрѣніе, какъ на сте-
пень уничтоженія е.го могущественнаго бытія; тоска и негодованіе
на жизнь « діъгіствія бросили его въ болото, называемое предосуди-
тельностію, и прочая,—все въ такомъ же духѣ и такомъ же топѣ.
Это называется „Жизнію Вильяма Шекспира" съ приложеніемъ къ
•опой мнѣній русскихъ и иностранныхъ писателей... (стр. 3—4).
„Если поэзія лирическая, какъ изъявленіе собственныхъ чувствъ
поэта народнаго или вдохновеннаго своимъ предметомъ, заслуживаетъ
вниманіе любителя словесности, слѣдящаго за развитіемъ народнаго
генія въ поэтахъ, его представителяхъ, поэзія драматическая еще
въ большей степени проявляетъ передъ нами свойства ума, степень
образованія и особенный вкусъ парода вообще, служитъ зеркаломъ
его жизни общей и частной"... Такимъ длиннымъ, темнымъ и без-
связнымъ періодомъ начинается въ 5-й книжкѣ „Репертуара" статья
г. Греча „Очеркъ Поэзіи Драматической". Какъ и вся статья, этотъ
періодъ очевидно есть загадка, и притомъ, очень-трудвая для раз-
рѣшенія; однакожь, подумавъ и поразбивъ его на предложенія, можно
догадаться, что лирическіе поэты раздѣляются на два разряда: на
народныхъ и на вдохновенныхъ своимъ предметомъ, что жизнь народа
бываетъ общая и частная, и что лирическая поэзія есть изъявленіе
собственныхъ чувствъ поэта, а драматическая епіѳ въ большей (передъ
чѣмъ же?) степени проявляетъ передъ нами свойства ума, степень
образованія и особенный вкусъ народа вообще. Итакъ, благодаря
этому набору словъ, теперь различіе между поэтами народными и
между поэтами вдохновенными своимъ предметомъ, между поэзіею
лирическою и между поэзіею драматическою, равно какъ и ихъ взаим-
ныя другъ къ другу отношенія — ясны и неподвержепы никакому
сомнѣнію. „Лирическіе поэты"—съ такою же ясностію продолжаетъ
глубокомысленный теоретикъ — „лирическіе поэты почти всѣ сходны
между собою: и Грекъ и Римлянинъ, и Англичанинъ и Итальянецъ,
288
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
всѣ люди (а не звѣри?), всѣ одинаковымъ образомъ выражаютъ свои
мысли и чувствованіи, различаясь только степенью и своего тенія и
образованія, и особенностями языка". Именно такъ! Римлянинъ
Горацій, Римлянинъ Овидій и Нѣмецъ Шиллеръ — сходны между
собою и поютъ одинаковымъ образомъ, точно такъ же, какъ Италь-
янецъ Петрарка и Англичанинъ Байронъ, какой-нибудь испанскій
романсьеръ и Французъ Беранже!... Что и говорить! правда, сущая
правда! Вся разница въ языкѣ, въ буквахъ и развѣ еще въ почеркѣ
лирическихъ поэтовъ разныхъ странъ.
Вся статья состоитъ изъ такихъ вѣрныхъ и глубокихъ идей. А
примѣчательная статья! На какихъ-пибудь четырехъ листкахъ съ
половиною, или па девяти страничкахъ, изложена и исторія драма-
тическаго искусства и его теорія у всѣхъ народовъ! То и другое
равно интересно. О теоріи вы уже имѣете понятіе, а исторія начи-
нается съ козла, отъ котораго будто-бы началась греческая трагедія.
Право, ато напечатано! (стр. 3) ІІ*).
„Театръ англійскій начался подражаніемъ французскимъ мистеріямъ, и
доли) влачился въ младенчествѣ (влачился въ младенчествѣ—хорошо ска
зало, хоть бы г. Славину!) Вдругъ, посреди тумановъ ученія классическаго,
возникъ въ Англіи генія самородный, оригинальный, единственный. Шек-
спиръ, въ душѣ котораго, какъ въ чистомъ зеркалѣ чистаго ручья, отрази-
лось все небо поэзіи. Бъ музеѣ Дерптскаго университета видѣлъ я достойную
вниманія аллегорическую картину, о которой говорить і’йте вь своей автобіо-
графіи. Представленъ храмъ поэзіи драматической. Вь святилищѣ его возсѣ-
дать геніи древности и новѣйшихъ вѣковъ, важные, глубокомысленные, въ
классической одеждѣ Грековъ и Римлянъ; другіе занимаютъ мѣста въ пред-
дверія храма; третьи внѣ его, па ступеняхъ. Одинъ человѣкъ, въ камзолѣ,
брюкахъ и фуражкѣ англійскаго матроса, закинувъ руки на спину, глядя
вверхъ, входитъ въ самую средину святилища, какъ видно п самъ того пе
зная, куда зашелъ: это Шекспиръ. Ему обязана рожденіемъ новая драма, до
невѣроятности употребляемая во зло бездарностью, шарлатанствомъ и мни-
мою геніальностію1*.
И все тутъ! Ну, теперь понимаете, что такое Шекспиръ? Если
несовсѣмъ, прочтите при этомъ „Жизнь Вилльяма Шекспира.'1 съ
мнѣніями объ ней гг. Полеваго, Якубовича и Славина.
Кромѣ сей дивной статьи, вь пятой книжкѣ „Репертуара" есть
еще какіе-то два водевиля, водевильные куплеты, смѣсь, новости и
разныя извѣстія, о которыхъ вы давно уже знаете изъ „С. Пчелы" и
другихъ листковъ.
*474 Три Розы. Книжка для дѣтей, изданная К Федоровымъ. С. Петер-
бургъ. 1840. Вь тип. Е. Алппапова. Въ 16-ю д. л. 238 стр. 17‘)-
Предисловіе къ этой книжкѣ такъ интересно и даетъ о ией такое
ясное понятіе, что мы почитаемъ нужнымъ выписать его:
ФЕДОРОВЪ, ТРИ РОЗЫ.
289
Въ сей книжкѣ помѣщены три Драматическія Ліесы, избранныя мною изъ
новыхъ сочиненій Шмидта:
1. Лютня пли Маленькая пѣвица Альпійской Долины. Драма въ
5-ти дѣйствіяхъ.
П. Корзинка земляники, Драма въ 1-мъ дѣйствіи.
III. Эмма пли Любовь къ матери, Драма въ 3-хъ дѣйствіяхъ.
Многія сочиненія Шмидта, писателя, заслужившаго общее уваженіе и
Европейскую славу (?), извѣстны у пасъ по переводамъ В. Л. Жуковскаго,
г-жи Зонтап и другихъ.
Помѣщаемыя здѣсь, три новыя его піесы для юнаго возраста, принадле-
жатъ кь лучшимъ изъ его полезныхъ произведеній. Онѣ прелестны, п дышатъ
чистѣйшею нравственностію.
Переводчикъ назвалъ ихъ тремя розами, съ тою мыслію, что опѣ (,) при-
влекая вниманіе юныхъ читателей, исполнятъ сердца ихъ нравственнымъ аро-
матомъ-. тѣми кроткими, отрадными чувствами любви къ Богу и ближнимъ,
чувствами благочестія и доброжелательства, безъ которыхъ тгЬіъ истиннаго
счастія въ жизни.
Прекрасное предисловіе—оно такъ и дышетъ чистѣйшею нрав-
ственностію л общими реторическими мѣстами! Одно уже названіе,
чего стоитъ — Три розы! Оно и символическое и аллегорическое
вмѣстѣ! Но увы! розы г. Шмидта сильно нопстхнваютъ дурманомъ
резонёрства и кодятъ руки шинами безжизненныхъ, отвлеченныхъ
сентенцій, одѣтыхъ въ человѣческія имена, но безъ человѣческихъ
образовъ и тнцъ! Переводчикъ подбави.іъ къ нимъ еще и своего
„аромата4. Одну изъ этихъ плохенікихъ драмъ онъ переложилъ на
русскіе нравы, и вотъ вамъ образчикъ мужицкаго языка—мопологъ
мужика Якова, бросившаго въ лѣсу своего маленькаго брата, который
по сему случаю много лѣтъ пропадалъ безъ вѣсти
Куда пи хожу, а все прибреду сада. Кажется бы (т. с. казалось бы), пе
зачѣмъ далеко отходить отъ нашеп хижины, но проходя лѣсомъ, всегда заверну
въ эго мѣсто. Сердце пе даетъ мнѣ покоя, и л все думаю пайдтп бѣднаго
брата, здѣсь мною покинутаіо. Теперь а понимаю, почему есть въ людны по-
вѣрье (т. е. есть у людей, пли между людьми повѣрье), что душа злодѣя ски-
тается па томъ мѣстѣ, гдѣ сдѣлано злодѣяніе. Послѣ роковой бурной ночи
Гай да мужичекъ!...), вь которую мы искали брата, и по могли пайдтп. все для
меня перемѣнилось въ природѣ. Небо не кажется радостнымъ, какъ прежде.
Лучи солпца, какі. будто рѣже проникаютъ сквозь этоіъ лѣсъ: свистъ вѣтра
пугаетъ меня. Шелестъ листьевъ увеличиваетъ боязнь; О (оі какъ тяжки укоры
совѣсти! это адъ въ сердцѣ. (О какъ несносна реторта! ото скрыпъ немазан-
ныхъ колесъ въ слухѣ!) Ахъ! (именно ахъ!) я желалъ бы громко, громко сказать
всѣмь людямъ: сохраните ваши руки отъ преступленія, гоните оть себя мысль
о худомъ поступкѣ. (Садится на дерновую скамью, опускаетъ руки на ко-
лѣни и обращаетъ взоры къ небу). Брагъ мой! добрый, бѣдный Ф(Ѳ)едя, кото-
раго за тридцать дѣть я такъ коварно покинулъ здѣсь, гдѣ ты теперь? Бъ не-
бесахъ? Или еще живешь па землѣ? Не разтѳрзалп ли тебя звѣри? По захва-
тили ли тебя разбойники? Страшная мысль! Ахъ (ахъ!) лучше быть разтерзапу
звѣрьми, чѣмъ жить со злодѣями: лучше умереть, нежели быть преступникомъ.
Л это чувствую. (Встаетъ и озирается). Вотъ гдѣ ты спокойно починилъ...
в. ьглшіешй. т. ѵ. 19
290
ПОЛНОЕ СОБГАН1Е СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
тутъ... (примѣчаетъ Ф(У)сдинъку) Боже, что я вижу? Всемогущій, подкрѣпи
мспя! Не совѣсть ли помутила мой разсудокъ (.) иди пе тѣнь ли брата моего
іііоіія преслѣдуетъ? Нѣтъ, пѣть, воображеніе меня обманываетъ! (Отступаетъ
нѣсколько шаговъ, потирая лобъ, и снова смотритъ на дитя). Опять!. . Это
по призракъ... (Какой болтунъ втотг мужикъ!) Такъ! это дитя вѣрно заблу-
дилось въ лѣсу. Отведу его къ родителямъ. (Приближается). Какъ походитъ
этотъ мальчикъ па моего бѣднаго брата, всѣ черты лица его (ай-да Яшка!}.
такой же румяный, бѣлокурый. Но смѣю заговорить съ нимъ, но опъ усмѣ-
хается во снѣ; разбужу его. Родимой. родимой! проснись!
Ф(Ѳ)едипька (полусонный). Пу, что? Что такое? Оставь меня спать.
Яковъ. Не погпѣвпсь, сердечный, скажи, какъ зовутъ тебя.
Какъ хорошъ этотъ переходъ отъ реторическаго языка къ мужиц-
кому, отъ этихъ пустыхъ, но громкихъ книжныхъ фразъ къ сло-
вамъ—„родимой11, „не погнѣвись* и „сердечный"!... Разумѣется, этотъ
Ѳедипька—племянникъ Яюва, сынъ его потеряннаго брата, который
найденъ былъ въ лѣсу одною знатною особою, получилъ отличное
воспитаніе., дослужился до генеральства и. на радости, сталъ гово-
рить пе иначе, какъ книжнымъ языкомъ и моральными сентенціями.
Всѣ эти драмы испещрены варварскими виршами, напоминающими
блаженныя времена Сумарокова съ братіею. Вотъ но угодно ли по-
любоваться:
Тутъ нѣжно дочь свою цѣлуя,
Мать къ сердцу привлекла се,
И говорить: тебѣ скажу я,
Что это дерево твое.
Онп твое, мой другъ безцѣнной!
Возроіцспо тебѣ родпой;
Въ замѣну вишенки даренной,
Взросло иль косточки родной.
По этимъ образчикамъ прозы и стиховъ съ родными косточками
читатели могутъ видѣть, какъ хорошо переведена на русскій языкъ
эта плохая дѣтская книжонка. Бѣдныя дѣти!...
”475 Герой нашего времени. Сочиненіе ЛГ. Лермонтова. Санкг
Петербургъ. 1840. Двѣ частя 17а).
Отличительный характеръ нашей литературы состоитъ въ рѣзкой
протмпоцоложноети ея явленій. Возьмите любую европейскую лите-
ратуру, и вы увидите, что ни въ одной изъ нихъ нѣтъ скачковъ
отъ величайшихъ созданій до самыхъ пошлыхъ: тѣ и другія свя-
заны лѣстницею со множествомъ ступеней, въ нпзходлщемъ или
возходящемъ порядкѣ, смотря по тому, съ котораго конца будете
смотрѣть. Послѣ геніальнаго художественнаго созданія, вы увидите
множество созданій, принадлежащихъ сильнымъ художническимъ
талантамъ; за ними безконечный рядъ превосходныхъ, примѣчателі-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 291
ныхъ, порядочныхъ и т. д. бельлнтрическихъ произведеній, такъ-
чго доходите до порожденій дюжинной посредственности не вдругъ,
л постепенно и незамѣтно. Самыя посредственныя произведенія ино-
странной беллетристики носятъ на себѣ отпечатокъ бдльшей или
меньшей образованности, знанія общества, илп, по-крайней-мѣрѣ,
грамотности авторовъ. И. потому-то всѣ европейскіе литературы такъ
ділодопиты и богаты, что нн на мигъ не оставляютъ своихъ чита-
телей безъ достаточнаго запаса умственнаго наслажденія. Самая
французская литература, бѣдная и ничтожная художественными со-
зданіями, едва-ли еще не богаче другихъ бе.іьлетрическими про-
изведеніями, благодаря которымъ опа и удерживаетъ свое исклю-
чительное владычество надъ европейскою икающею публикою. На-
противъ того, наша молодая литература по-справедливости можетъ
гордиться значительнымъ числомъ великихъ художественныхъ со-
зданій, и до нищеты бѣдна хорошими бельлетрическимп произведе-
ніями. которыя, естественно, должны бы далеко превосходить пер*
выя въ количествѣ. Въ вѣкъ Екатерины, литература паша имѣла
Державина—и никого, кто бы хотя нѣсколько приближался къ пему;
полузабытый нынѣ Фонвизинъ и забытые Хемницеръ и Богдаповпчъ
были единственными примѣчательными бельлетристами того вре-
мени. Крыловъ, Жуковскій и Батюшковъ были поэтическими кори-
феями вѣка Александра I; Капнистъ, Карамзинъ (говоримъ о помъ
не какъ объ историкѣ), Дмитріевъ, Озеровъ и еще немногіе, бле-
стящимъ образомъ поддерживали белълетристику того времени. Съ
двадцатыхъ до тридцатыхъ годовъ настоящаго вѣка литература
наша оживилась: еще далеко пе кончили своего поэтическаго по-
.прища Крыловъ и Жуковскій, какъ явился Пушкинъ, первый великій
народный русскій поэтъ, вполнѣ художникъ, сопровождаемый и
окруженный толпою болѣе илп менѣе примѣчательныхъ талантовъ,
которыхъ неоспоримымъ достоинствамъ мѣшаетъ только невыгода
быть современниками Пушкина. Но за то пушкинскій періодъ не-
обыкновенна (сравнительно съ предшествовавшими и послѣдующимъ)
-былъ богатъ блестящими бельлетрическимп талантами, изъ которыхъ
нѣкоторые въ своихъ произведеніяхъ возвышались до поэзіи, и хотя
другіе теперь уже и не читаются, но въ свое время пользовались
большимъ вниманіемъ публики и сильно занимали ее своими про-
изведеніями. бблыпею-частію мелкими, помѣщавшимися въ журна-
лахъ и альманахахъ. Начало четвертаго десятилѣтія ознаменовалось
романическимъ и драматическимъ движеніемъ и — несбывшимися
яркими надеждами: -Юріи Милослаискій" подалъ большія паіежды,
„Торквато Тассо" тоже подалъ большія надежды... и многіе похи-
щали большія надежды, только теперь оказались совершенно безна-
19*
292
ПОЛНОЕ СОБР4ПІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
дежпыми... Но и въ этомъ періодѣ надеждъ и безнадежностей бле-
ститъ яркая звѣзда великаго творческаго таланта,—мы говоримъ о
Гоголѣ, который, къ-сожалѣпію, послѣ смерти Пушкина ничего не
печатаетъ, и котораго послѣднія произведенія русская публика
прочла въ „Современникѣ" за 183Г> годъ, хотя слухи о новыхъ его
произведеніяхъ и не умолкаютъ... Тридцатый годъ бы.гъ роковымъ
для нашей литературы: журна іы начали прекращаться одинъ за дру-
гимъ, альманахи наскучили публикѣ и прекратились, и въ 1834 годуг
„Библіотека для Чтенія" соединила въ себѣ труды почти всѣхъ
извѣстныхъ и неизвѣстныхъ поэтовъ и литераторовъ, какъ-бы на-
рочно для-того, чтобы показать ограниченность ихъ дѣятельности
и бѣдность русской литературы... Но обо всемъ этомъ мы скоро по-
говоримъ въ особой статьѣ; да этотъ разъ прямо выскажемъ нашу
главную мысль, что отличительный характеръ русской литературы—
внезапные проблески сильныхъ и даже великихъ художническихъ
талантовъ и. за немногими исключеніями, вѣчная поговорка чита-
телей: „книгъ много, а читать нечего..." Къ числу такихъ сильныхъ
художественныхъ талантовъ, неожиданно являющихся среди окру-
жающей ихъ пустоты, принадлежжтъ талантъ г. Лермонтова.
Въ „Библіотекѣ для Чтенія" на 1834 годъ напечатало было нѣ
сколько (очень-немного) стихотвореній Пушкина и Жуковскаго: по-
слѣ того русская поэзія нашла свое убѣжище въ „Современникѣ",
гдѣ, кромѣ стихотвореній самого издателя, появлялись нерѣдко и
стихотворенія Жуковскаго и немногихъ другихъ, и гдѣ помѣщены*
„Капитанская Дочка" Пушкина, „Носъ", „Коляска" и „Утро дѣло-
ваго человѣка", сиепа изъ комедіи Гоголя, не говоря уже о нѣ-
сколькихъ замѣчательныхъ белълетрпчеткихъ произведеніяхъ и кри-
тическихъ статьяхъ. Хотя этотъ полу-журпалъ и полу-альманахъ
только годъ издавался Пушкинымъ; но какъ въ немъ долго печата-
лись посмертныя произведенія его основателя, то „Современникъ" и
долго еще былъ единственнымъ убѣжищемъ поэзіи, скрывшейся изъ
періодическихъ изданій съ началомъ „Библіотеки для Чтенія". Въ
1835 году вышла маленькая книжка стихотвореній Кольцова, послѣ
того поітояпно печатающаго свои лирическія произведенія въ раз-
ныхъ періодическихъ изданіяхъ до сеп- времени. Кольцовъ обра-
тилъ на себя общее вниманіе, но не 'столько достоинствомъ и сущ-
ностію своихъ созданій, сколько своимъ качествомъ позта-самоучкп,
поэта-прасола. Опъ и доселѣ не понятъ, не оцѣненъ, какъ поэтъ,
впѣ его личныхъ обстоятельствъ, и только немногіе созпаютъ всю
глубину, обширность и богатырскую мощь его таланта, и видятъ въ
немъ по эфемерное, хотя и примѣчательное явленіе періодической
литературы, а истиннаго жреца высокаго искусства. Почти въ одно
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
293
время съ изданіемъ первыхъ стихотвореній Кольцова явился съ
своими стихотвореніями и г. Бенедиктовъ. Но его муза гораздо
больше произвела въ публикѣ толковъ и восклицаній, нежели обо-
гатила нашу литературу. Стихотворенія г. Бенедиктова явленіе при-
мѣчательное, интересное и глубоко-поучительное: они отрицательно
поясняютъ тайну искусства, и въ то же время подтверждаютъ со-
бою ту истину, что всякій внѣшній талантъ, ослѣпляющій глаза
внѣшнею стороною искусства и выходящій не изъ вдохновенія, а изъ
-легко-воспламепяющейсл натуры, такъ же тихо и незамѣтно схо-
дитъ съ арены, какъ шумно и блистательно является на нее. Бла-
годаря странной случайности, въ-слѣдствіе которой въ „Библіотеку
для Чтенія" попа.™ стихи г. Красова и явились въ ней съ именемъ
г. Бернета, г. Красовъ, до того времени печатавшій свои произве*
депія только въ московскихъ изданіяхъ, получилъ общую извѣст-
ность. Въ-самомъ-дѣлѣ, его лирическія произведенія часто отли-
чаются пламеннымъ, хотя и неглубокимъ чувствомъ, а иногда и
художественною формою. Послѣ г. Красова заслуживаютъ вниманіе
-стихотворенія подъ фирмою —в—; они отличаются чувствомъ скорб-
нымъ, страдальческимъ, болѣзненнымъ, какою-то однообразною ори-
гинальностію, нерѣдко счастливыми оборотами постоянно-господ-
ствующей въ нихъ идеи раскаянія и примиренія, иногда плѣни-
тельными поэтическими образами." Знакомые съ состояніемъ духа,
которое въ нихъ выражается, никогда не пройдутъ мимо ихъ безъ
душевнаго участія; находящіеся въ томъ же самомъ состояніи духа,
•естественно, преувеличатъ ихъ достоинства: люди же, или незнако-
мые съ такимъ страданіемъ, или слишкомъ-нормальные духом^,
могутъ пе отдать имъ должной справедливости: таково вліяніе и та-
кова участь поэтовъ, въ созданіяхъ которыхъ общее слишкомъ за-
слонено ихъ индивидуальностію. Во всякомъ случаѣ, стихотворенія
—о—принадлежатъ къ примѣчательнымъ явленіямъ современной имъ
литературы, и ихъ историческое значеніе не подвержено никакому
сомнѣнію.
Можетъ-быть, многимъ покажется странно, что мы ничего не
говоримъ о г. Кукольникѣ, поэтѣ столь плодовитомъ и столь пре-
вознесенномъ „Библіотекою для Чтенія". Мы вполнѣ признаемъ его
достоинства, которыя пеподвержепы никакому сомнѣнію, по о кото-
рыхъ новаго нечего сказать. Поэтическія мѣста не выкупаютъ ни-
чтожности цѣлаго созданія, точно такъ же, какъ два, три счастли-
вые монолога не составляютъ драмы. Пусть въ драмѣ, состоящей
изъ 3000 стиховъ, наберется до тридцати, или, если хотите, и до
пятидесяти хорошихъ лирическихъ стиховъ, но драма отъ того пе
менѣе скучна и утомительна, если въ вей нѣтъ ни дѣйствія, ип
204
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
характеровъ, ни истины. Многочисленность написанныхъ кѣмъ-либо
драмъ также пе составляетъ еще достоинства и заслуги, особенно,,
если всѣ драмы похожи одна па другую какъ двѣ капли воды. О
талантѣ ни слова, пусть опъ будетъ; по степень таланта —вотъ во-
просъ! Если талантъ пе имѣетъ въ себѣ достаточной силы стать въ
уровень съ своими стремленіями и предпріятіями, опъ производитъ
только пустоцвѣтъ, когда вы ждете отъ него плодовъ.—Чтобы насъ
пе подозрѣвали въ пристрастіи, мы, пожалуй, упомянемъ еще п о
г. Бернетѣ, во многихъ стихотвореніяхъ котораго иногда проблес-
кивали яркія искорки поэзіи; но пн одно изъ нихъ, какъ изъ боль-
шихъ, такъ и изъ маленькихъ, пе представляло собою ничего цѣ-
лаго и оконченнаго. Къ-тому же, талантъ г. Бернета идетъ сверху
внизъ, и послѣднія его стихотворенія послѣдовательно слабѣе пер-
выхъ, гакъ-что теперь уже перестаютъ говорить и о первыхъ. Мо-
жетъ-быть, мы пропустили еще нѣсколько стихотворцевъ съ про-
блескомъ таланта: но стоитъ-ли останавливаться надъ однолѣтниміг
растеніями, которыя такъ не-рѣдкк, такъ обыкновенны, и цвѣтутъ
одно мгновеніе! стоитъ-ли останавливаться надъ ними, хоть они іь
цвѣты, а не с>хая трава? Нѣтъ,
Спящій вь гробЬ мирно спи,
Жизнью пользуйся живущій 1
П потому, обратимся къ живымъ. Но и изъ нихъ только одинъ
Кольцовъ обѣщаетъ жизнь, которая пе боится смерти, ибо его
поэзія есть не современно-важное, но безотносительно-примѣчатель-
ное явленіе. Никого изъ явившихся вмѣстѣ съ нимъ и послѣ него-
нельзя поставить съ нимъ на ряду, и долго стоялъ онъ въ простор-
номъ отдаленіи отъ всѣхъ другихъ, какъ вдругъ па горизонтѣ па-
шей поэзіи взошло новое яркое свѣтило и тотчасъ оказалось звѣз-
дою первой величины. Мы говоримъ о Лермонтовѣ, который, безъ
имени, явился въ „Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому
Инвалиду® 1838 года, съ поэмою „Пѣсня про царя Ивана Василье-
вича молодаго опричника и удалаго купца Калашникова", а съ-
1839 года постоянно продолжаетъ являться въ „Отечественныхъ-
Запискахъ". Поэма его, не смотря па ея великое художественпое-
достоинство, совершенную оригинальность и самобытность, пе обра-
тила па себя особеннаго вниманія всей публики и была замѣчена
только немногими 17*); но каждое изъ его мелкихъ произведеній воз-
буждало общій и сильный восторгъ. Всѣ видѣли въ нихъ что-то-
еовершепно-ыовое, самобытное; всѣхъ поражало могущество вдохно-
венія, глубина и сила чувства, роскошь фантазіи, полнота жизпи и
рѣзко-ошутителыіое присутствіе мысли въ художественной формѣ-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
295
Пока оставляя въ сторонѣ сравненія, мы замѣтимъ теперь только
то, что, при всей глубинѣ мыслей, энергіи выраженія, разнообразіи
содержанія, по которымъ Кольцову едва-ли можно бояться чьего-ни-
будь соперничества, форма его стихотвореніи, пе смотря на свою
художественность, всегда однообразна, всегда одннаково-безъискус-
ствѳнна. Кольцовъ не есть только народный поэтъ: нѣтъ, опъ стоитъ
выше, ибо если его пѣсни понятны всякому простолюдину, то его
думы недоступны никакому: по въ то же время, онъ не можетъ на-
зваться и поэтомъ національнымъ, ибо его могучій талантъ не мо-
жетъ выйдти изъ магическаго круга народной непосредственности.
Это геніальный простолюдинъ, въ душѣ котораго возникаютъ во-
просы, свойственные только людямъ, развитымъ наукою п образо-
ваніемъ, и который высказываетъ эти глубокіе вопросы въ формѣ
народной поэзіи, Поэтому, онь непереводимъ пи на какой языкъ, и
понятенъ только у себя дома, только своимъ соотечественникамъ 1*°).
„Пѣсня пр<> царя Ивана Васильевича молодаго опричника и удалаго
купца Калашникова1* показываетъ, что Лермонтовъ умѣетъ явленія
непосредственной русской жизни возпроизводить въ народпо-ноэти-
ческой формѣ, единственно-свойственной имъ, тогда-какъ прочія его
произведенія, проникнутыя русскимъ духомъ, являются въ той
обіце-міровой формѣ, которая свойственна поэзіи, перешедшей изъ
естественной въ художественную, и которая, пе переставая быть
національною, доступна для всякаго вѣка и всякой страны
Въ то время, какъ какія-нибудь два стихотворенія, помѣщенныя
въ первыхъ двухъ книжкахъ „Отеч. Записокъ" 1839 года, возбудили
къ Лермонтову столько интереса со стороны публики, утвердили за
нимъ имя поэта съ большими надеждами, Лермонтовъ вдругъ является
съ повѣстью „Бэла", написанною въ прозѣ. Это тѣмъ пріятнѣе уди-
вило всѣхъ, что еще болѣе обнаружило силу молодаго таланта и по-
казало его разнообразіе и многосторонность. Въ повѣсти Лермонтовъ
явился такимъ же творцомъ, какъ и въ своихъ стихотвореніяхъ. Съ
перваго раза можно было замѣтить, что эта повѣсть вышла не изъ
желанія заинтересовать публику исключительно-любимымъ ею родомъ
литературы, не изъ слѣпаго подражанія дѣлать то, что всѣ дѣлаютъ,
но изъ того же источника, изъ котораго вышли и его стихотворенія—
изъ глубокой творческой натуры, чуждой всякихъ иобіжденій, кромѣ
вдохновенія. .Лирическая поэзія и повѣсть современной жизни соеди-
нились въ одномъ талантѣ. Такое соединеніе повидимому столь про-
тивоположныхъ родовъ поэзіи пе рѣдкость съ наше время. Шиллеръ
*) Такъ-какъ стихотвореиіл Лермонтова скоро выйдутъ ьъ свѣтъ особою кииж-
кою, го мы и поговоримъ о нихъ во-подробііѣе въ свое время и въ особой
статьѣ.
296
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
и Гёте были лириками, романистами и драматургами, хотя лириче-
скій элементъ всегда оставался въ нихъ господствующимъ и пре-
обладающимъ. Самъ „Фаустъ" есть лирическое произведеніе въ дра-
матической формѣ. Поэзія нашего времени по-преимуществу романъ
и драма; но лиризмъ все-таки остается общимъ элементомъ поэзіи,
потому-что опъ есть общій элементъ человѣческаго духа. Съ лиризма
начинаетъ почти каждый поэтъ, такъ же. какъ съ него начинаетъ
каждый пародъ. Самъ Вальтеръ Скоттъ перешелъ къ роману отъ
лирическихъ поэмъ. Только литература Сѣверо-Американскихъ Шта-
товъ началась романомъ Купера, и это явленіе такъ же странно,
какъ и общество, въ которомъ оно произошло. Можетъ-быть, это отъ-
того, что сѣверо-американская литература есть продолженіе англій-
ской. Паша литература представляетъ тоже совершенно-особенное
явленіе: мы вдругъ переживаемъ всѣ моменты европейской жизни,
которые па западѣ развивались послѣдовательно. Только до Пуш-
кина паша поэзія была по-преимуществу лирическою. Пушкинъ не-
долго ограничивался лиризмомъ и скоро перешелъ къ поэмѣ, а отъ
нея—къ драмѣ. Какъ полный представитель духа своего времени,
енъ также покушался па романъ: въ „Современникѣ" 1837 года по-
мѣщено шесть главъ (съ началомъ седьмой) изъ неконченнаго романа
сго подъ названіемъ „Арапъ Петра Великаго", изъ которыхъ чет-
вертая глава была первоначально помѣщена въ „Сѣверныхъ Цвѣтахъ"
1829 года. Повѣсти Пушкинъ началъ писать уже въ послѣдніе годы
своей недоконченной жизни. Однакожъ, очевидно, что настоящимъ
его родомъ былъ лиризмъ, стихотворная повѣсть (поэма.) и драма,
ибо его прозаическіе опыты далеко не равны стихотворнымъ, Самая
лучшая его повѣсть, „Капитанская Дочка", при всѣхъ ея огромныхъ
хостоипствахъ, не можетъ идти пи въ как>>е сравненіе съ его поэмами
и драмами І8‘). Это не больше, какъ превосходное бельлетрическое
произведеніе съ поэтическими и даже художественными частностями.
Другія его повѣсти, особенно „Повѣсти Бѣлкина", принадлежатъ
исключительно къ области бельлетристики. Можетъ-быть, въ этомъ
заключается причина того, что и романъ, такъ давно начатый, пе
былъ копченъ. Лермонтовъ и въ прозѣ является равнымъ себѣ, какъ
и въ стихахъ, и мы увѣрены, что, съ большимъ развитіемъ его худож-
нической дѣятельности, онъ непремѣнно дойдетъ до драмы ІВ2). Наше
предположеніе непроизвольно: оно основывается сколько на полнотѣ дра-
матическаго движенія, замѣтнаго въ повѣстяхъ Лермонтова, столько же
и на духѣ настоящаго времени, особенно благопріятнаго соединенію
въ одномъ лицѣ всѣхъ формъ поэзіи. Послѣднее обстоятельство очень-
важно, ибо и у искусства всякаго народа есть свое историческое раз-
витіе въ-слѣдствіе котораго опредѣляется характеръ и родъ дѣятель-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ ПАШЕЮ ВРЕМЕНИ.
297
ности поэта. Можетъ-быть, и Пушкинъ былъ бы такимъ же великимъ
романистомъ, какъ лирикомъ и драматургомъ, если бы явился позже,
и имѣлъ подобнаго себѣ предшественника.
„Бэла*, заключая въ себѣ интересъ отдѣльной и оконченной по-
вѣсти, въ то же время была только отрывкомъ изъ большаго сочи-
ненія, равно-какъ и „Фаталистъ* и „Тамань*, въ-послѣдетвіи напе-
чатанные въ „Отечественныхъ же Запискахъ*. Теперь они являются,
вмѣстѣ съ другими, съ „Максимомъ Максимычемъ"; „Предисловіемъ
къ журналу Печорина* и .Княжною Мери* подъ однимъ общимъ
заглавіемъ „Героя Нашего Времени*. '.)то общее названіе—не при-
хоть автора: равнымъ образомъ, по названію не должно заключать,
чтобы содержащіяся въ этихъ двухъ книжкахъ повѣсти были раз-
сказами какого-нибудь лица, на котораго авторъ навязалъ роль раз-
сказчика. Во всѣхъ повѣстяхъ одна мысль, и эта мысль выражена въ
одномъ лицѣ, которое есть герой всѣхъ разсказовъ. Въ „Бэлѣ* онъ
является какимъ-то таинственнымъ лицомъ. Героиня этой повѣсти
вся передъ вами, по герой—какъ-будто-бы показывается подъ вы-
мышленнымъ именемъ, чтобы его пе узнали. Изъ-за отношеній его
по Бэлѣ вы невольно догадываетесь о какой-то другой повѣсти, за-
манчивой, таинственной и мрачной. И вотъ авторъ тотчасъ показы-
ваетъ вамъ его при свиданіи съ Максимомъ Максимычемъ, который
разсказалъ ему повѣсть о Бэлѣ. Но ваше любопытство не удовлетво-
рено, а только еще болѣе раздражено, и повѣсть о Бэлѣ все еще
остается для васъ загадочною. Наконецъ, въ рукахъ автора журналъ
Печорина, въ предисловіи къ которому авторъ дѣлаетъ намекъ на
идею романа, по намекъ, который только болѣе возбуждаетъ ваше
нетерпѣніе познакомиться съ героемъ романа. Въ высшей степени
поэтическомъ разсказѣ „Тамань* герой романа является автобіогра-
фомъ, по загадка отъ этого становится только заманчивѣе, и отгадка
еще не тутъ. Наконецъ, вы переходите къ „Княжнѣ Мори*, и туманъ
разсѣвается, загадка разгадывается, основная идея романа, какъ
горькое чувство, мгновенно овладѣвшее всѣмъ существомъ вашимъ,
пристаетъ къ вамъ и преслѣдуетъ васъ. Вы читаете наконецъ „Фа-
талиста*, и хотя въ этомъ разсказѣ Печоринъ является не героемъ,
а только разсказчикомъ случая, котораго опъ былъ свидѣтелемъ, хотя
въ немъ вы не находите ни одной новой черты, которая дополнила бы
намъ портретъ „героя нашего времени*, но, странное дѣло! вы еще
болѣе понимаете его, болѣе думаете о немъ, и ваше чувство еще
грустнѣе и горестнѣе...
Эта полнота впечатлѣнія, въ которомъ всѣ разнообразныя чувства,
волновавшія васъ при чтеніи романа, сливаются въ единое общее
чувство, въ которомъ всѣ лица, каждое столько интересное само-по-
298
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЬЬ.ІИПІЕДГО.
себѣ, такъ полно образованное, становятся вокругъ одного лица, со-
ставляютъ съ нимъ группу, которой средоточіе есть это одно лицо,—
вмѣстѣ въ вами смотрятъ на него, кто съ любовью, кто съ нена-
вистію—какая причина этой полноты впечатлѣнія? Она заключается
въ единствѣ мысли, которая выразилась въ романѣ, и отъ которой
произошла эта гармоническая соотвѣтственность частей съ цѣлымъ,
лто строго-соразмѣрное распредѣленіе ролей для всЬхъ лицъ, нако-
\іеиъ, эта окопчепность, полнота и замкнутость цѣлаго.
Сущность всякаго художественнаго произведенія состоитъ въ орга-
ническомъ процессѣ его явленія изъ возможности бытія въ дѣйстви-
тельность бытія. Какъ невидимое зерно, западаетъ въ душу худож-
ника мысль и, изъ этой благодатной и плодородной почвы, развер-
тывается и развивается въ опредѣленную форму, въ образы, полные
красоты и жизни, и наконецъ является совершенно-особнымъ, цѣль-
нымъ и замкнутымъ въ самомъ-себѣ міромъ, въ которомъ всѣ части
соразмѣрны цѣлому, и каждая, существуя сама-по-себѣ п сама собою,
составляя замкнутый въ самомъ-себѣ образъ, въ то же время су-
ществуетъ для цѣлаго, какъ его необходимая часть, и способствуетъ
впечатлѣнію цѣлаго. Такъ точно живой человѣкъ представляетъ собою
также особный и замкнутый въ самомъ-себѣ міръ: его организмъ сло-
женъ изъ безчисленнаго множества щпаноѵъ, и каждый изъ этихъ
органовъ, представляя собою удивительную цѣлость, окопченность и
особность, есть живая часть живаго организма, и всѣ органы обра-
зуютъ единый организмъ, единое недѣлимое существо—индивидуумъ.
Какъ во всякомъ произведеніи природы, отъ ея низшей организаціи—
минерала, до ея высшей организаціи—человѣка, пѣтъ ничего ни не-
достаточнаго, нп лишняго; но всякій органъ, всякая жилка, даже
недоступная невооруженному глазу, необходима и находится па своемъ
мѣстѣ: такъ и въ созданіяхъ искусства пе должно быть ничего пи
недоконченнаго, ни недостающаго, ии излишняго, по всякая черта,
всякій образъ и необходимъ, и на слоемъ мѣстѣ. Въ природѣ есть
произведенія неполныя, уродливыя, въ-слѣдствіе несовершенства орга-
низаціи; если “пи, несмотря на то, живутъ—значитъ, что получившіе
не-нормальное образованіе органы не составляютъ важнѣйшихъ частей
организма, илп что ненормальность ихъ неважна для цѣлаго орга-
низма. Такъ и въ художественныхъ созданіяхъ могутъ быть недо-
статки, причина которыхъ заключается не въ совершенно-правиль-
номъ ходѣ процесса ихъ явленія, т. е. въ большемъ или меньшемъ
участіи іпчной воли и разсудка художника, или въ томъ, что опъ
недостаточно выносилъ въ своей душѣ идею созданія, не далъ ей
вполнѣ сформироваться въ опредѣленные и оконченные образы. И
такія произведенія не лишаются чрезъ подобные недостатки своей
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НдШЕГО ВРЕМЕНИ. 299
художественной сущности и цѣнности. По, какъ въ произведеніяхъ
природы слпшьчімъ-яеправильное развитій органовъ производитъ уро-
довъ, которые, родясь, тотчасъ и умираютъ, такъ и въ сферѣ искус-
ства есть произведенія, пепереживающія минуты своего рожденія.
Вотъ такін-то произведенія искусства могутъ быть и передѣлываемы,
и приноровляемы къ случаю и къ обстоятельствамъ, и о такихъ-то
произведеніяхъ говорится, что въ нихъ есть и красоты и недостатки.
Но иетинпо-художегтвеппыя произведенія не имѣютъ пи красотъ, ни
недостатковъ: для кого доступна ихъ цѣлость, тому видится одна
красота. Только близорукость эстетическаго чувства и вкуса, не-
способная обнять цѣлое художественнаго произведенія и теряюпіаяся
въ его частяхъ, можетъ въ немъ видѣть красоты и недостатки, при-
писывая ему собственную свою ограниченность.
Все, что ни есть въ дѣйствительности, есть обособленіе общаго
духа жизни въ частномъ явленіи. Всякая организація есть свидѣ-
тельство присутствія духа: гдѣ организація, тамъ и жизнь, а гдѣ
жизнь, тамъ и духъ. И потому, какъ всякое произведеніе природы,
отъ минерала и былинки до человѣка, есть обособленіе общаго духа
жизни въ частномъ жизни, такъ и всякое созданіе искусства есть
обособленіе общей міровой идеи въ частный образъ, въ самомъ-себѣ
замкнутый. Организація есть сущность того процесса, чрезъ который
является все живое и нерукотворное, слѣдовательно, и всѣ произве-
денія природы и искусства. И петому-то тѣ и другія такъ цѣлостны,
такъ полны, окончены, словомъ, замкнуты въ самиаъ-ссбѣ.
Но чтб же такое эта „замкнутость®? спросятъ иасъ наконецъ.
Отвѣчаемъ: это вепіь столько же простая, сколько и мудреная,—и
удовлетворительно отвѣтить на этотъ вопросъ столько же легко,
сколько и трудно. Что такое духъ? Что такое истина? Что такое
жизнь? Какъ часто предлагаются такіе вопросы, и какъ часто дѣ-
лаются на ппхъ отвѣты! Вся жизнь человѣческая есть не что иное,
какъ подобные вопросы, стремящіеся къ разрѣшенію. И чтб же?—
для многихъ ли рѣшена загадка и найдено слово? Отъ-чего же такъ?
Да отъ-того, что всѣ вопросы и предлагаются и рѣшаются елмоліа.
а слово есть или мысль, или пустой звукъ: кто въ самой натурѣ своей,
внутри самого-себя, въ таинственномъ святилищѣ духа своего носитъ
возможность рѣшенія такихъ вопросовъ,—возможность, которая на-
зывается предощущеніемъ, предчувствіемъ, чувствомъ, внутреннимъ
созерцаніемъ, внутреннимъ ясновидѣніемъ истины- врожденными идеями,
и проч.,—для того слово есть мысль, и, услышавъ его, опъ прини-
маетъ въ себя значеніе, заключенное въ этомъ словѣ. Причина такой
понятливости заключается въ сродствѣ, или, лучше-сказать, въ тож-
дествѣ познающаго съ познаваемымъ. Но и самое это тождество тре-
300
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
буетъ большаго развитія: иначе понятливость т)пѣетъ, п вопросы
остаются безотвѣтны. Но у кого нѣтъ этбго тождества съ предме-
тами его познаванія, для того слово—пустой звукъ: ухо его услышитъ
слово, но разумъ останется глухъ для него. Вотъ почему вопросы,
о которыхъ мы говоримъ, столько же просты, сколько и му трены,
и отвѣчать па пихъ столько же легко, сколько и трудно. Однакожъ,
мы попытаемся здѣсь навести читателей на идею того, что мы назы-
ваемъ, въ природѣ и искусствѣ, замкнутостію- Посмотрите на цвѣ-
тущее растеніе: вы видите, что оно имѣетъ свою опредѣленную форму,
которою отличается оно пе только отъ существъ въ другихъ цар-
ствахъ природы, но даже и отъ растеній разнаго съ нимъ рода и
вида; его листики расположены такъ симметрически, такъ пропорціо-
нально, каждый изъ пихъ такъ тщательно, съ такою заботливостію,
съ такимъ безконечнымъ совершенствомъ отдѣленъ и изукрашенъ до
малѣйшихъ подробностей... Какъ роскошно-прекрасенъ его цвѣтокъ,
сколько на немъ жилочекъ, оттѣнковъ, какая нѣжная и яркая пыль...
Л кавоо, наконецъ, упоительное благоуханіе!.. Но все ли тутъ? О,
нѣтъ! Это только внѣшняя форма, выраженіе внутренняго; эти чудныя
краски вышли изнутри растенія, этотъ обаятельный ароматъ есть
его бальзамическое дыханіе... Тамъ, внутри его ствола, цѣлый новый
міръ: тамъ самодѣятельная лабораторія жизненности, тамъ, по тон-
чайшимъ сосудцамъ диино-правильной отдѣлки, течетъ влага жизни,
струится невидимый эфиръ духа... Гдѣ же начало п причина этого
явленія? Въ немъ самомъ: оно было уже, когда еще не было растенія,
когда было только зерно. Уже въ этомъ зернѣ заключался и корень,
и стволъ, и красивые листочки, и пышпый ароматическій цвѣтъ!
Видите ли, въ этомъ цвѣткѣ все, что ему нужно: и жизнь, и источ-
никъ жизни, и явленіе, и притина явленія, и растительность, и всѣ
орудія, органы и сосуды растительности: а между-тѣмъ гдѣ вы усмо-
трите начало или копецъ всего этого? Вы видите, что это растеніе
полно и совершенно само-въ-себѣ, пе имѣетъ ничего недостающаго
ему и ничего лишняго, что оно живо и индивидуально: по гдѣ же
пружина его жизни, исходный пунктъ его индивидуальности? гдѣ?
Они замкнуты въ немъ, и потому, опо есть совершенно-цѣлое, окон-
ченное, словомъ — замкнутое въ самимъ-себѣ органическое существо.
По растеніе связано съ землею, въ которой первоначально разви-
вается и изъ которой получаетъ питаніе, дающее ему матеріалы
для развитія и поддержанія его бытія; посмотрите па животное; оно
одарено способностію произвольнаго движенія, оно всего носитъ себя
съ самимъ-собою: оно есть и растеніе, которое растетъ изъ почвы и
на почвѣ, опо есть и почва, изъ которой и на которой растетъ.
Смотря на пего извнѣ, мы видимъ явленіе; вскрывъ его организмъ,
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
301
мы видимъ источникъ явленіи: тамъ кости связаны сухими жилками,
сгибы членовъ смазаны пасокою, которая заготовляется въ особыхъ
жёлѣзахъ, мускулы протканы нервами... Но и тутъ вы еще пе все
видите: возьмите микроскопъ, увеличивающій въ мильйонъ разъ — и
васъ поразитъ благоговѣйнымъ изумленіемъ эта безконечность органи-
заціи; вы увидите, что и тысячи вашихъ жизней недостаточно, чтобы
только перечислить эти тончайшія нити, полныя первосущныхъ силъ
природы,—и каждая ниточка, каждая фибра необходима для цѣлаго,,
и пе можетъ быть ни исключена, ни замѣнена безъ искаженія цѣлой
формы; между малѣйшими органами нѣть и такого пустаго простран-
ства, гдѣ бы могъ улечься невидимый для простаго глаза атомъ:
все внутреннее такъ тѣсно и неразрывно слито съ внѣшнею формою,
что одно замыкаетъ въ себѣ другое, а цѣлое есть замкнутое въ
самомъ-себѣ существо... Человѣкъ представляетъ, въ этомъ отношеніи,
несравненно-высшее и поразительнѣйшее зрѣлище: сообщенный и
слитый со всего природою и тайною жизни природы,—опъ во всемъ,
внѣ себя, видитъ осуществившіеся закопы собственнаго разума, и
великое все нашло въ немъ свой органъ, отдѣлившись въ немъ отъ
самого-себя, чтобы взглянуть на себя и сознать себя. Общее и без-
различное стало въ немъ частнымъ и оообнымъ, чтобы черезъ эту
частность и особность снова возвратиться къ своей общности, со-
знавъ ее. Законъ обособленія и замкнутости въ частномъ явленіи
общаго есть основный законъ міровой жизни!.. И въ искусствѣ онъ
открывается съ такимъ же полновластіемъ какъ и въ природѣ: въ
уразумѣніи тайпы закопа обособленія заключается разгадка тайны
искусства. Творческая мысль, запавъ въ душу художника, оріанизи-
руется въ полное, цѣлостное, оконченное, особное и замкнутое въ
себѣ художественное произведеніе. Обратите все ваше вниманіе на
слово „оргапизируетсл“: только органическое развивается изъ самого-
себя, только развивающееся изъ самого-себя является цѣлостнымъ и
особнымъ съ частями пропорціонально и живо-сочлененными и под-
чиненными одному общему. Вотъ почему, па-пр., романъ Вальтера
Скотта, наполненный такимъ множествомъ дѣйствующихъ лицъ, ни-
сколько непохожихъ одно па другое, представляющій такое сцѣ-
пленіе разнообразныхъ произшествій, столкновеніи и случаевъ, пора-
жаетъ васъ однимъ общимъ впечатлѣніемъ, даетъ вамъ созерцаніе
чего-то единаго, — вмѣсто того, чтобы спутать и сбить васъ этимъ
калейдоскопическимъ множествомъ характеровъ и событій. По той же
причинѣ и каждое лицо въ романѣ существуетъ для васъ само-ио-
себѣ: вы видите его передъ собою во весі. ростъ, во всей его характери-
стической особности, и никогда уже не забудете его, а если и за-
будете, то, перечитывая романъ вновь, хотя бы черезъ двадцать
.302
полное собраніе сочиненій Бѣлинскаго.
лѣтъ, тотчасъ увидите, что это лицо вамъ знакомо, что вы гдѣ-то
уже видѣли его. По цѣлое романа—его колоритъ, его индивидуальная
особенность, его нѣчто, для выраженія котораго нѣтъ слова, — еще
памятнѣе вамъ, нежели каждое слово вь-особеиности; уже и лица
всѣхъ романовъ и содержанія ихъ изгладились изъ вашей намяти,
но съ словами: „Ламермурсмаи Невѣста41, „Ивангое1*, „Шотландскіе
Пуритане" и лр., никогда не перестанутъ для васъ соединяться со-
вершенно различныя понятія... Какъ какое-то неясное видѣніе, какъ
аккордъ, внезапно въ вышинѣ раздавшійся, какъ благоуханіе, мимо
насъ мгновенно пронесшееся, будетъ вамъ, какъ въ туманѣ, пред-
ставляться индивидуальная общность каждаго романа...
Все сказанное нами очень нетрудно приложить къ роману г. Лер-
монтова. Для этого мы должны прослѣдить въ его содержаніи, ужо
хороши извѣстномъ читателямъ, развитіе основной мысли.
Романъ начинается описаніемъ переѣзда автора изъ Тифлиса
чрезъ Кайшаурскую Долину. Пе утомляя скучными подробностями,
знакомитъ опъ насъ съ мѣстностію. Очерки его столько же кратки,
сколько и рѣзки, а главное — они набросаны какъ-будто-бы мимо-
ходомъ. Въ то время, какъ его тележку тащили въ гору шесть бы-
ковъ и нѣсколько Осетинъ, онъ замѣтилъ, что за его тележкою дви-
галась другая, которую тащили четыре быка, а за нею шелъ ея
хозяинъ, куря изъ маленькой трубочки. Это былъ офицеръ, лѣтъ
пятидесяти, съ смуглымъ лицомъ и преждевременно - посѣдѣвшими
усами, которые не соотвѣтствовали его твердой походкѣ и бодрому
виду. Авторъ подошелъ къ нему п поклонился; тотъ молча отвѣтилъ
на его поклонъ, пустивъ огромный клубъ дыма.
„Мы съ вами попутчики, кажется?
Онъ молча опять поклонился.
„Вы вѣрно Ѣдете въ Ставрополь?
— Такъ-съ точно... съ казенными вещами
„Скажите, Пожалуйста, отъ-чего ото вашу тяжелую тетежку четыре быка
тащатъ шутя, а мою пустую шесть скотовъ едва подвигаютъ съ помощію этихъ
Осетинъ.
Онъ лукаво улыбнулся и значительно взглянулъ на меня —Вы вѣрно не-
давно па Кавказѣ?
„Съ годъ" отвѣчалъ я.
Опъ улыбнулся вторично.
„А что жь?
— Да такь-еъ! ужисиые бестіи эти Азіаты! Вы думаете, они помогаютъ,
что кричатъ? А чортъ ихъ знаетъ, чтб оип кричать? Быки-то ихь понимаютъ;
запрягите хоть двадцать, тикъ коли они крикнутъ по-своему, быки все пи съ
мѣста... Ужасные плуты! А что жь съ пихъ возьмешь?.. Любятъ деньги драть
съ проѣзжающихъ... Избаловали мошенниковъ! увидите, ови еще съ васъ
возьмутъ ші водку. Ужь л ихъ внаю, меня ис проведутъ!
„ А вы давно здѣсь служите?
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ,
303
— Да, л ужь здѣсь служилъ при Алексѣѣ Петровичѣ, отвѣіаль онъ прі-
осанившись. Когда онъ пріѣхалъ па Линію, я билъ подпоручцкомъ—прибавилъ
онъ—и при немъ получилъ два чипа за дѣла противъ Горцевъ.
„А теперь вы?..
— Теперь считаюсь въ третьемъ линейномъ батальйонѣ. А вы, смѣю
спросить?
Я сказалъ ему.
Такимъ образомъ завязалось у автора знакомство съ однпмт. изъ
интереснѣйшихъ лицъ его романа—съ Л/аксилюл» Максимычемъ, съ
этимъ типомъ стараго кавказскаго служаки, закаленнаго въ опасно-
стяхъ, трудахъ и битвахъ, котораго лицо такъ же загорѣло и сурово,
какъ манеры простоваты и грубы, но у котораго чудесная душа,
золотое сердце. Эти типъ чисто-русскій, который художественнымъ
достоинствомъ созданія напоминаетъ оригинальнѣйшіе изъ характе-
ровъ въ романахъ Вальтера Скотта и Купера, но который, по своей
новости, самобытности и чисто-русскому духу, йе походитъ ни на
одинъ изъ нихъ. Искусство поэта должно состоять въ томъ, чтобы
развить па дѣлѣ задачу: какъ данный природою характеръ дол-
женъ образоваться при обстоятельствахъ, въ которыя поставитъ его
судьба. Максимъ Максимычъ получилъ отъ природы человѣческую
душу, человѣческое сердце, но эта душа и это сердце отлились въ
особую форму, которая такъ и говоритъ вамъ о многихъ годахъ
тяжелой и трудной службы, о кровавыхъ битвахъ, о затворнической
и однообразной жизни въ недоступныхъ горныхъ крѣпостяхъ, гдѣ
нѣтъ другихъ человѣческихъ лицъ, кромѣ подчиненныхъ солдатъ да
заходящихъ для мѣны Черкесовъ. И все это высказывается въ пемъ
не въ грубыхъ поговоркахъ, въ родѣ ячортъ-но.іьми“, и пе вь воен-
ныхъ восклицаніяхъ, въ-родѣ „тысяча бомбъ1*, безпрестанно повто-
ряемыхъ, пе въ попойкахъ и не въ куреніи табака; —а но взглядѣ
на вещи, пріобрѣтенномъ навыкомъ и родомъ жизни, и въ этой
манерѣ поступковъ и выраженія, которые должны быть необходи-
мымъ результатомъ взгляда па вещи и привычки. Умственный круго-
зоръ Максима Максимыча очень-ограниченъ; но причина этой ограпп-
ченяости пе въ его натурѣ, а въ его развитіи. Для него „жить"
значитъ „служить11, и служить па Кавказѣ; „Азіаты11 его природные
враги: опъ знаетъ но опыту что всѣ они большіе плуты, и что
самая ихъ храбрость есть отчаянная удаль разбойничья, подстре-
каемая надеждою грабежа; опъ пе дается имъ въ обманъ, и ему
смертелыю-досадпо, если они обманутъ новичка и еще выманятъ у
пего па водку. И это совсѣмъ пе потому, чтобы онъ былъ скупъ,—
о нѣтъ! опъ только бѣденъ, а пе скупъ, п сверхъ-того, кажется, и
не, подозрѣваетъ цѣпы деньгамъ, по опъ не можетъ видѣть равно-
душно, какъ плуты „Азіаты*1 обманываютъ честныхъ людей. Вотъ
301
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
чуть ли ие все, чтб онъ видитъ пъ жизни, или, по-крайней-мѣрѣ, о
чемъ чаще всего говоритъ. Но пе спѣшите вашимъ заключеніемъ о
его характерѣ; познякомтвсь съ нимъ получше,—и вы увидите, какое
теплое, благородное, даже нѣжное сердце бьется въ желѣзной груди
этого повидимому очерствѣвшаго человѣка; вы увидите, какъ онъ
какимъ-то инстинктомъ понимаетъ все человѣческое и принимаетъ
въ немъ горячее участіе: какъ, вопреки собственному сознанію, душа
его жаждетъ любви и сочувствія,—и вы отъ-дуппі полюбите простаго,
добраго, грубаго въ своихъ манерахъ, лаконическаго въ словахъ
Максима Максимыча.
Опытный штабс-капитанъ не ошибся: Осетинцы обступили не-
опытнаго офицера и громко требовали па водку. По Максимъ Ма-
ксимычъ грозно прикрикнулъ па пихъ и заставилъ разбѣжаться.
„Вѣдь этакой народъ" сказалъ онъ: „и хлѣба по-русски назвать пе
умѣетъ, а выучилъ: „офицеръ, дай на водку!"... Ужь Татары по мнѣ
лучше: тѣ хотъ непьющіе..."
Вотъ наконецъ путешественники наши добрались до станціи и
вошли въ саклю, переднее отдѣленіе которой было наполнено коро-
вами и овцами, а другое людьми, сидѣвшими возлѣ огня, разложен-
наго па землѣ. По полу растплалея дымъ, обратно вталкиваемый
вѣтромъ изъ отверстія въ потолкѣ. Паши путники закурили трубки,
внимая привѣтливому шипѣнію чайника.
„Жалкіе люди!—сказалъ а шгабс-каіштану, укалывай па нашихъ грязныхъ
хозяевъ, которые молча па пасъ смотрѣли въ какомъ-то остолбепѣпіп.
— Преглупый пародъ! — отвѣчалъ опъ. Повѣрите ли, ничего не умѣютъ,
неспособны пп къ какому образованію! Гжі- по-крайней-мѣрѣ наши Кабар-
динцы іип Чеченцы, хотя разбойники, голыши, за то отчаянныя башки, а у
этихъ и къ оружію никакой охоты пѣтъ: порядочнаго ни пакомъ пе увидишь.
Ужъ подлинно Осетины!
„А. вы долго были въ Чечнѣ?
— Да, я лѣтъ десятокъ стоялъ тамъ въ крѣпости съ ротою, у Каменнаго
Брода,—знаете.
„Слыхалъ."
— Вотъ, батюшка, надоѣли намь эти головорѣзы; ныпьче, слава Богу,
емпрпѣе, а бывало, па сто шаговъ отойдешь за валъ, ужь гдѣ-піібудь косматый
дьяволъ сидитъ и караулитъ: чуть зазѣвался, того и гляди —либо арканъ па
шеѣ, либо пуля въ затылкѣ. Л молодцы!
„А, чай, много съ ваып бывало приключеній?" сказалъ я, подстрекаемый
любопытствомъ.
— Какъ не бывать! бывало...
Тутъ онъ началъ щипать лѣвый усъ, повѣсилъ голову и призадумался.
И вотъ Максимъ Максимычъ весь передъ вами, съ своимъ взгля-
домъ па вещи, съ своимъ оригинальнымъ способомъ выраженія! Вы
еще такъ мало видѣли его. такъ мало познакомились съ нимъ, а
уже передъ вами пе призракъ, волею или недолею принужденный
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НЛШІГО ВРЕМЕНИ.
305
авторомъ служить связью, или вертѣть колесо его разсказа, а типи-
ческое лицо, оригинальный характеръ, живой человѣкъ! Такъ осу-
ществляютъ свои идеалы истинные художники: двѣ, три черты — н
передъ вами, какъ живая, словно на-яву, стоитъ такая характери-
стическая фигура, которой вы уже никогда не забудете... „Тутъ онъ
началъ щипать лѣвый усъ, повѣсилъ голову и призадумался": какъ
много сказано въ этихъ немногихъ, простыхъ словахъ, какую рѣзкую
черту проводятъ опн по физіономіи Максима Максимыча, какъ много
обѣщаютъ, какъ сильно разманиваютъ любопытство читателя!..
Принявъ поданный ему стаканъ чая, Максимъ Максимычъ
отхлебнулъ и сказалъ какъ-будто про себя: „да, бываетъ!" Но мы
еще должны нѣсколько поговорить словами самого автора:
Это восклицаніе подало мпѣ большія надежды. Я знаю, старые Кавказцы
любятъ поговорить, поразсказать: имъ такъ рѣдко это удается: другой дѣть
пять стоитъ гдѣ-нибудь вь захолустг.и съ ротой, и цѣлыя' пять лѣтъ ему никто
де скажетъ здравствуйте (потому-что фельдфебель говорить здравія желаю).
А поболтать было бы о чемъ: кругомъ народъ дикій, каждый день опасность,
случаи бываютъ чудные, и тутъ попеволѣ пожалѣешь о томъ, что у васъ такъ
мало записываютъ.
„Не хотите ли подбавить рома?—сказалъ я моему собесѣднику— у меня
есть бѣлый изъ Тифлиса; теперь холодно.
— Нѣтъ-сь, благодарствуйте, пе пью.
„Что такъ?1'
— Да такъ. Я далъ себѣ заклятье. Когда я былъ, еще подпоручикомъ, разъ,
знаете, мы подгуляли между собою, а ночью сдѣлалась тревога, вотъ мы и
вышли передъ фронтъ на-веседѣ, да ужь и досталось намъ, когда Алексѣй
Петровичъ узналъ: пе дай Господи какъ опъ разсердился! Чугь-чугь не отдалъ
подъ судъ. Оно и точно: другой разъ цѣлый годъ живешь, ппкого не видишь,
да какъ тутъ еще водка—пропадшій человѣкъ!
Услышавъ это, я почти потерял. надежду.
— Да вотъ хоть Черкесы, продолжатъ онъ: какъ напьются бузы па свадьбѣ
пли на похоронахъ, такъ и пошла рубка. Я разъ па-силу ноги унесъ, а
еще у мпрпбвп килзя былъ въ гостяхъ.
„Какъ же это случилось'?11
Вотъ начало поэтической исторіи „Валы". Максимъ Максимычъ
разсказалъ ее по-своему, своимъ языкомъ; по отъ этого опа не только
ничего не потеряла, по безконечно-много выиграла. Добрый Ма-
ксимъ Максимычъ, самъ того не зная, сдѣлался поэтомъ, такъ-что
въ каждомъ его словѣ, въ каждомъ выраженіи заключается безко-
нечный міръ поэзіи. Пе знаемъ, чему здѣсь болѣе удивляться: тому ли,
что поэтъ, заставивъ Максима Максимыча быть только свидѣтелемъ
разсказываемаго имъ событія, такъ тѣсно слилъ его личность съ
этимъ событіемъ, какъ будто-бы самъ Максимъ Максимычъ былъ его
героемъ; пли тому, что опъ съумѣлъ такъ поэтически, такъ глубоко
взглянуть па событіе глазами Максима Максимыча и разсказать это
и. бьлішскій. т. ѵ. 20
306 полное собраніе сочиненій евлинскаго.
событіе языкомъ простымъ, грубымъ, но всегда живописнымъ, всегда
трогательнымъ и потрясающимъ даже въ самомъ комизмѣ своемъ?...
Когда Максимъ Максимычъ стоялъ въ крѣпости за Терекомъ,
къ нему вдругъ явился офицеръ, прикомандврованнып къ его крѣ-
пости.
— Ею авали... Григорьевъ Александровичемъ Печоринымъ, славный былъ
малый, смѣю васъ увѣрить; только венпожко страненъ. Вѣдь, на-примѣръ, въ
дождикъ, въ холодъ, цѣлый день на охотѣ; всѣ иззябнуть, устанутъ, а ему
ничего. А другой разъ сидитъ у себя въ комнатѣ: вѣтеръ пахнетъ—увѣряетъ,
что простудился; ставпсмъ стукнетъ, опъ вздрагиваетъ и поблѣднѣетъ: а при
мпѣ ходилъ на кабана одпнъ-па-одпнъ; бывало, по цѣлымъ часамъ слова пе
добьешься, за то ужь иногда какъ начнетъ разсказывать, такъ животики на-
дорвешь со смѣха. Да-сь, съ большими странностями, и должно быть, богатый
человѣкъ; сколько у него было разныхъ дорогихъ вещицъ!...
„А долго ли опъ съ вами жилъ?11 спросплъ л опять.
— Да съ годъ. Ну да ужь за то памятенъ мнѣ этотъ годъ; надѣлалъ опъ
много хлопотъ, по тѣмъ будь помянутъ! Вѣдь есть, право, этакіе люди, у ко-
торыхъ па роду написано, что съ ппмп должны случаться разныя необыкно-
венныя вещи!
„Необыкновенныя!*1 воскликнулъ л, съ видомъ любопытства, подливая
ому чая.
— А вотъ я вамъ разскажу.
Недалеко отъ крѣпости жилъ мирнбй князь, сынъ кптораго, маль-
чикъ лѣтъ пятнадцати, повадился ѣздить въ крѣпость. Печоринъ и
Максимъ Максимычъ любили и баловали его. Это былъ прототипъ
Черкеса, безо. преувеличенія и безъ искаженія. Головорѣзъ, про-
ворный на все, по словамъ Максима Максимыча: онъ поднималъ шапку
на всемъ скаку, мастерски стрѣлялъ изъ ружья, и былъ ужасно па-
докъ па деньги. Если его дразнили, глаза его наливались кровью,
а рука хваталась за кинжалъ. „Эй, Азаматъ, — говаривалъ ему Ма-
ксимъ Максимычъ; — не сносить тебѣ головы: яманъ будетъ твоя
башка!"
Однажды старый князь пріѣхалъ въ крѣпость и позналъ Максима
Максимыча и Печорина па свадьбу своей дочери. Когда опи прі-
ѣхали вь аулъ, прятавшіяся отъ нихъ женщины не показались кра-
савицами Печорину. „Погодите, сказалъ я. усмѣхаясь (.говорилъ Ма-
ксимъ Максимычъ). У мепя было свое на умѣ".
Изъ этого мѣста разсказа Максима Максимыча можно получить
самое вѣрное, понятіе о правахъ и обыкновеніяхъ дикихъ Черке-
совъ. хотя для ихъ описанія онъ и не дѣлаетъ отступленій. Какъ
къ почетному гостю, къ Печорину подошла меньшая дочь хозяина,
прекрасная дѣвушка лѣтъ шестнадцати, и пропѣла ему...
Какъ-бы сказать?... вь родѣ комплимента.
„А что жъ такое она пропѣла, пе помптае ли?
— Да, кажется, вотъ такъ: „Стройны, деспотъ, ваши молодые джигиты,
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕЮ ВРЕМЕНИ
307
п кафтаны па нихъ серебромъ выложены, а молотой русскій офпцсръ стройнѣе
ихъ, и галуны па немъ золотые. Онъ какъ тиноль между ними; только не расти,
но цвѣсти ему въ нНшсмъ саду.
Печоринъ всталъ, приложилъ руку ко лбу и сердцу, а Максимъ
Максимычъ перевелъ ей его отвѣтъ, ибо опъ хорошо зналъ по-
ѵанему. „Какова?" шепнулъ онъ Печорину. — Прелесть! А какъ ее
зову тъ?—„Бэлою".
„И точно (говорилъ Максимъ Максимычъ), она была хороша:
высокая, тоненькая, глаза черные, какъ у горной серны, такъ и
заглядывали вамъ въ душу". Печоринъ въ задумчивости не сво-
дилъ съ нея глазъ, по не одинъ онъ смотрѣлъ на нее. Въ числѣ
гостей былъ Черкесъ Казбичъ. Онъ былъ и мирнымъ и немирнымъ,
смотря по обстоятельствамъ; подозрѣній было на него множество,
хотя онъ не былъ замѣченъ ни въ какой шалости. Но мы почитаемъ
необходимымъ вполнѣ обрисовать это лицо, и именно словами Ма-
ксима Максимыча. „Говорили про него, что онъ любитъ таскаться за
Кубань съ абреками, и правду сказать, рожа у него была самая раз-
бойничья: маленькій, сухой, широкоплечій... А ужь ловокъ-то, ло-
вокъ-то былъ, какъ бѣсъ! Бешметъ всегда изорванный, въ заплат-
кахъ, а оружіе въ серебрѣ. А лошадь его славилась въ цѣлой Ка-
бардѣ,—и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно.
Недаромъ ему завидовали всѣ наѣздники, и пе разъ пытались ее
украсть, только не удавалось. Какъ теперь гляжу на эту лошадь:
воропая какъ смоль, ноги—струнки, и глаза не хуже, чѣмъ у Бэлы,
а. какая сила! скачи хоть на 50 верстъ; а ужь выѣзжала — какъ
собака бѣгаетъ за хозяиномъ, голосъ даже его знала! Бывало, онъ
ее никогда и не привязываетъ. Ужь такая разбойническая лошадь!..
Въ этотъ вечеръ Казбичъ былъ угрюмѣе обыкновеннаго, и Ма-
ксимъ Максимычъ, замѣтивъ, что у него подъ бешметомъ надѣта
кольчуга, тотчасъ подумалъ, что это не даромъ. Такъ-какъ въ саклѣ
стало душно, онъ вышелъ освѣжиться, и вздумалъ кстати провѣдать
лошадей. Тутъ, за заборомъ, онъ подслушалъ разговоръ: Азаматъ
похваливалъ лошадь Казбича, па которую давно зарился, а Казбичъ,
подстрекнутый этпмъ. разсказывалъ о ея достоинствахъ и услугахъ,
которыя она ему оказала, пе раза, спасая его отъ вѣрной смерти.
Уто мѣсто повѣсти вполнѣ знакомитъ читателя съ Черкесами, какъ
съ племенемъ, и въ немъ могучею художническою кистію обрисо-
ваны характеры Азамата и Казбича, этихъ рѣзкихъ типовъ черкес-
ской народности. „Еслибъ у мепя былъ табунъ въ тысячу кобылъ,
то отдалъ бы весь за твоего карагёза", сказалъ Ѵзаматъ.—Йокъ, не
хочу—равнодушно отвѣчалъ Казбичъ. Азаматъ льститъ ему, обѣ-
щаетъ украсть у отца лучшую винтовку или шашку, которая, только
20*
308
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВИЛИНСКлГО.
приложи руку къ лезвію, сама впивается въ тѣло, кольчугу... Въ его
слонахъ такъ и дышетъ знойная, мучительная страсть дикаря и раз-
бойника по рожденію, для котораго нѣтъ ничего въ мірѣ дороже
оружія или лошади, и для котораго желаніе—медленная пытка
на маломъ огнѣ, а для удовлетворенія, жизнь собственная, жизнь
отца, матери, брата—ничто. Онъ говорилъ, что съ-тѣхъ-поръ, какъ
въ первый разъ увидѣлъ карагеза, когда опъ кружился и прыгалъ
йодъ Казбичемъ, раздувая ноздри, и кремни брызгами летѣли изъ-
подъ копытъ его, что съ-тѣхъ-поръ пъ его душѣ сдѣлалось что-то
непонятное, все ему опостылѣло... Можно подумать, что онъ разска-
зывалъ о любви или ревности, чувствахъ, которыхъ дѣйствіе часто
бываетъ такъ страшно и въ людяхъ образованныхъ, а тѣмъ страшнѣе
въ дикаряхъ. „На лучшихъ скакуновъ моего отца смотрѣлъ я съ
презрѣніемъ (говорилъ Азаматъ), стыдно было мнѣ на нихъ пока-
заться, и тоска овладѣла мпой; и, тоскуя, просиживалъ я на утесѣ
цѣлые дпи, и ежеминутно мыслямъ моимъ является вороной ска-
купъ твой, съ своей стройной поступью, съ своимъ гладкимъ, пря-
мымъ, какъ стрѣла, хребтомъ; онъ смотрѣлъ мнѣ въ глаза авонми
бопкими глазами, какъ-будто хотѣлъ слово вымолвить. Я умру, Каз-
бичъ, если ты мнѣ не продашь его!1* Проговоривъ это дрожащимъ-
голосомъ, онъ заплакалъ. Такъ, но-крайнеи-мѣрѣ, показалось Ма-
ксиму Максимычу, который зналъ Азамата, какъ преупрямаго маль-
чишку, у котораго ничѣмъ нельзя было вышибить слезъ, когда онъ
былъ и моложе. Но въ отвѣтъ на слезы Азамата послышалось что-то
въ родѣ смѣха. „Послушай!" сказалъ твердымъ голосомъ Азаматъ:
„видишь, я на все рѣшаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою се-
стру? Какъ опа пляшетъ! какъ поетъ! а вышиваетъ золотомъ—чудо'
Не бывало такой жены и у турецкаго падишаха... Не-ужѳ-ли пе
стоитъ Бэла твоего ска куна?... “
Казбичъ долго молчалъ и, наконецъ, вмѣсто отвѣта, затянулъ
вполголоса старинную пѣсню, въ которой коротко и ясно выражена
вся философія Черкеса:
Много красавицъ въ аулахъ у насъ,
Звізды сіяютъ во мракѣ ихъ глазъ,
Сладко любить пхь, завидная доля;
По веселѣй молодецкая воля.
Золото купитъ четыре жены.
Конь же лихой но имѣетъ цѣпы:
Онь и отъ вихря въ степи пе отстанетъ,
Опъ не измѣнитъ, онъ ве обманетъ.
Напрасно Азаматъ упрашивалъ, плакалъ, льстилъ сму. „Поди
прочь, безумный мальчишка! Гдѣ тебѣ ѣздить на моемъ конѣ! На
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОИ НдШЕГО ВРЕМЕНИ.
309
первыхъ трехъ шагахъ онъ тебя сброситъ, и ты разобьешь себѣ
затылокъ о камни!" яМеня!“ крикнулъ Азаматъ въ бѣшенствѣ, и
желѣзо дѣтскаго кинжала зазвенѣло о кольчугу. Казбичъ оттолкнулъ
его такъ, что онъ упалъ и ударился головою о плетень. „Будетъ по-
тѣха!4 подумалъ М. М., взнуздалъ коней и вывелъ нхъ па задній
дворъ. Между-тѣмъ, Азаматъ вбѣжаіъ въ саклю въ разорванномъ
бешметѣ, говоря, что Казбичъ хотѣлъ его зарѣзать. Поднялся гвалтъ,
раздались выстрѣлы, по Казбичъ уже вертѣлся на своемъ конѣ среди
улицы, и ускользнулъ.
„Никогда себъ не прощу одного: чортъ меня дернулъ, пріѣхавъ въ крѣ-
пость, пересказать Григорію Александровичу все, что я слышалъ, сидя за за-
боромъ; опъ посмѣялся—такой хитрый! а самъ задумалъ кое-что.
— А что такое? разскажите пожалуйста.
,.Ну ужь нечего дѣлать, началъ разсказывать, такъ надо продолжать".
Дня черезъ четыре пріѣхалъ въ крѣпость Азаматъ. Печоринъ
началъ ему расхваливать лошадь Казбича. У Татарчепка засверкали
глаза, а Печоринъ будто не замѣчаетъ: М. М. заговоритъ о другомъ,
а Печоринъ сведетъ разговоръ на лошадь. Это продолжалось недѣли
три; Азаматъ видимо блѣднѣлъ и чахнулъ. Короче: Печоринъ пред-
ложилъ ему чужаго коня за его родную сестру; Азаматъ задумался:
не жалость къ сестрѣ, а мысль о мщеніи отца потревожила его, по
Печоринъ кольнулъ его самолюбіе, назвавъ ребенкомъ (названіе, ко-
торымъ всѣ дѣти очень оскорбляются!), а карагёзъ такая чудная
лошадь!.. И вотъ однажды Казбичъ пріѣхалъ въ крѣпость и спра-
шиваетъ, не падо-ли барановъ и меда: Максимъ Максимычъ велѣлъ
привести на другой день. „Азаматъ! сказалъ Печоринъ, завтра ка-
рагёзъ въ моихъ рукахъ; если ныпьче ночью Бэла пе будетъ здѣсь,,
пе видать тебѣ коня". Хорошо, сказалъ Азаматъ, поскакалъ въ аулъ,
и въ тотъ же вечеръ Печоринъ возвратился въ крѣпость, вмѣстѣ съ
Азаматомъ, у котораго, поперекъ сѣдла (какъ видѣлъ часовой), ле-
жала женщина, съ связанными ногами и руками, съ головою, опу-
танное чадрой. На другой день Казбичъ явился въ крѣпости съ
своимъ товаромъ; М. М. попотчпвалъ его чаемъ, и потому-что (го-
ворилъ онъ) хотя разбойникъ онъ, „а все-таки былъ моимъ куна-
комъ". Вдругъ Казбичъ посмотрѣлъ вь окно, вздрогнулъ, поблѣднѣлъ,
и съ крикомъ: „моя лошадь! лошадь!" выбѣжалъ вопъ, перескочилъ
черезъ ружье, которымъ часовой хотѣлъ загородить ему дорогу.
Вдали скакалъ Азаматъ; Казбичъ выхватилъ изъ чехла ружье, вы-
стрѣлилъ и, увѣрившись, что далъ промаха, завизжалъ, въ дребезги
разбилъ ружье о камень, повалился да землю, н зарыдалъ какъ ре-
бенокъ. Такъ пролежалъ онъ до поздней ночи и цѣлую ночь, пе
дотрагиваясь до денегъ, которыя велѣлъ положить подлѣ него М. М.
310
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
за барановъ. На другой день, узнавши >>тъ часоваго, что похититель
былъ Азаматъ, онъ засверкалъ глазами и отправился отъискивать
его. Отца Бэлы въ это время но было дома, а возвратившись онъ
пе нашелъ ни дочери, пи сыпа...
Какъ только Максимъ Максимычъ узналъ, что Черкешенка у
Печорина, онъ надѣлъ эполеты, шпагу, и пошелъ къ нему. Здѣсь
слѣдуетъ сцена, такая прекрасная, что мы не можемъ удержаться,
чтобы пе пересказать ея устами самого Максима Максимыча:
— Опъ лежалъ въ первой комнатѣ па ііосгсли, подложивъ одну руку подъ
затылокъ, а въ другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была
заперта, и ключа въ замкѣ пе было И все это тотчасъ замѣтилъ... Я началъ
кашлять и постукивать каблуками о порогъ, только онъ притворился, будто
не слышитъ.
„Господинъ прапорщикъ!" сказалъ я какъ можно строже... „Развѣ вы пе
видите, что я къ вамъ пришелъ?"
— Ахъ, здравствуйте, Максимъ Максимычъ! Не хотите ли трубку? отвѣ-
чалъ опъ, не приподымаясь.
„Извините! Л не Максимъ Макспмычъ; я штабсъ-капитанъ.
— Все равно. Не хотите ли чаю? Еслибъ вы опали, какая меня лучитъ
забота!
„Я все зпаю“ отвѣчалъ л, подошедч. къ кровати.
— Тѣм ъ лучше- л пе въ духѣ разсказывать.
„Г. прапорщикъ, вы сдѣлали проступокъ, за который и л моіу отвѣчать...
— И, полноте! что жъ за бѣда? Вѣдь у насъ давно все пополамъ.
„Что за шутки! іюжал)йте вашу шпагу!
— Митька, шпигу!
Митька принесъ пшату. Исполнивъ донъ сш.й, сѣлъ я къ пему па кровать
и сказалъ: „Послушай. Григорій Александровичъ, признайся, что не хорошо-
— Чтб не хорошо?
„Да тб, что гы увезъ Бэлу... Ужь эта мнѣ бестія Азаматъ!.. Ну, признайся"
сказалъ я ему.
— Да когда опа мнѣ нравится?..
„Ну, чтб прикажете отвѣчать на это? Я сталъ въ тупикъ. Однакожъ, послѣ
нѣкотораго молчанія, я ему сказалъ, что если отецъ станетъ требовать, надо
будетъ ее отдать.
— Вовсе ие надо!
„Да опъ узнаетъ, что она здѣсь?
— А к;ікъ опъ узнаетъ?
Я опять сталъ въ тупикъ. Послушайте, Максимъ Максимычъ! сказалъ
Печоринъ, приподнявшись: „вѣдь вы добрый человѣкъ, а если отдадимъ дочь-
этому дикарю, оиъ ее зарѣжетъ, илп продастъ. Дѣло сдѣлано, не надо только
охотою портить: оставьте ее у мг-пя. а у себя мою шпагу
„Да покажите мнѣ ее" сказалъ я.
— Оиа за этою дверью: только я самъ ныньче напрасно хотѣлъ ее видѣть:
сидитъ вь углу, закутавшись въ покрывало, пе говорить и не смотритъ: пу-
глива, какъ дикая серпа. Л нанялъ вашу духанщицу, она знаетъ по-татарски,
будетъ ходить за нею и пріучить ее къ мысли, что она моя, потому-что опа
.впкому ие будетъ принадлежать кромѣ меня"—прибавилъ опъ, ударивъ куда-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 311
комъ но столу. Я и въ этомъ согласился... Что же прикажете дѣлать! Есть
люди, съ которыми непремѣнно должно согласиться.
Нѣтъ ничего тяжеле и непріятнѣе, какъ излагать содержаніе
художественнаго произведенія. Цѣль этого изложенія пе состоитъ въ
томъ, чтобъ показать лучшія мѣста: какъ бы пи было хорошо мѣсто
сочиненія, оно хорошо но отношенію къ цѣлому, слѣдовательно, из-
ложеніе содержанія должно имѣть цѣлію—прослѣдить идея» цѣлаго
созданія, чтобы показать, какъ вѣрно она осуществлена поэтомъ. А
какъ это сдѣлать? Цѣлаго сочиненія переписать нельзя; но каково
же выбирать мѣста изъ превосходнаго цѣлаго, пропускать ипыя,
чтобы выписки не перешли должныхъ границъ? И потомъ, каково
связывать выписанныя мѣста своимъ прозаическимъ разсказомъ,
оставляя въ книгѣ тѣни и краски, жизнь п душу, и держась одного
мертваго скелета? Теперь мы особенно чувствуемъ всю тяжесть и
неудобоиснолнимость взятой нами на себя обязанности. Мы и до сего
мѣста терялись во множествѣ прекрасныхъ частностей, а теперь,
когда начинается важнѣйшая часть повѣсти, теперь намъ такъ и
хотѣлось бы выписать отъ-слова-до-слова весь разсказъ автора, въ
которомъ каждое слово такъ безконечно-значительно, такъ глубоко-
знаменательно, дышитъ такою поэтическою жизнію, блеститъ такимъ
роскошнымъ богатствомъ красокъ; а между-тѣмъ, мы попрежнему
принуждены пересказывать по-своему, сколько возможно держась вы-
раженій подлинника и выписывая мѣста.
Холодно смотрѣла Бэла на подарки, которые каждый день при-
носилъ ей Печоринъ, и гордо отталкивала ихъ. Долго безуспѣшно
ухаживалъ онъ за нею. Между-тѣмъ, онъ учился по-татарски, а опа
начинала понимать по-русски. Она стала изрѣдка и посматривать на
него, но все изъ-подлобья, мзкоса, и все грустила, напѣвала свои
пѣсни вполголоса, „такъ-что (говорилъ Максимъ Максимычъ) бывало
и мнѣ становилось грустно, когда слушалъ ее изъ сосѣдней комнаты".
Уговаривая ее полюбить себя, Печоринъ спросилъ ее, не любитъ ли
она какого-нибудь Чеченца, и прибавилъ, что въ такомъ случаѣ опъ
сейчасъ отпуститъ ее домой. Она вздрогнула едва примѣтно и по-
качала головой... „Или я тебѣ совершенно ненавистенъ?" Она вздох-
нула. „Или твоя вѣра запрещаетъ полюбить меня?" Она поблѣднѣла
и молчала. Потомъ онъ ей сказалъ, что Аллахъ одинъ для всѣхъ
племенъ, и что если онъ ему позволилъ полюбить ее, то почему же
запретитъ ей полюбить его. Этотъ доводъ, казалось, поразилъ ее,
и въ глазахъ ее выразилось желаніе убѣдиться. „Если ты будешь
грустить, говорилъ опъ ей: я умру. Скажи, ты будешь веселѣй?"
Опа призадумалась, пе спуская съ него черныхъ глазъ своихъ, по-
томъ улыбнулась и кивнула головой въ знакъ согласія. Онъ взялъ
312
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВЬЛІШСКАГО.
ея руку и сталъ ее уговаривать, чтобы она его поцаловала: она
слабо защищалась и только повторяла: „поджалуста, поджалуста,
не нада, не нада!* Какая граціозная и, въ то же время, какая
вѣрная натурѣ черта характера! Природа нигдѣ но противпрѣчитъ
себѣ, и глубокость чувства, достоинство и граціозность непосред-
ственности такъ же иногда поражаютъ и въ дикой Черкешенкѣ,
какъ и въ образованной женщинѣ высшаго тона. Есть манеры столь
граціозныя, есть сюва столь благоухающія, что одного или одной
изъ пихъ достаточно, чтобы обрисовать всего человѣка, выказать
наружу все, что кроется внутри его. Пе правда ли: слыша это милое,
простодушное „поджалуста, поджалуста, пе нада, не нада!1* вы видите
передъ собою эту очаровательную, черноокую Кэлу, полудикую дочь
вольныхъ ущелій, и васъ такъ обаятельно поражаетъ въ ней эта
гармонія, эта особенность женственности, которая составляетъ всю
прелесть, все очарованіе женщины?..
Онъ сталъ настаивать, она задрожала и заплакала. „Я твоя плѣн-
ница, твоя раба“ говорила ома: „конечно, ты можешь меня при-
нудить" — и опять слезы. „Дьяволъ, а пе жешципаГ сказалъ опъ
Максиму Максимычу: „только я даго вамъ мое честное слово, что
она будетъ моя...“
Однажды онъ вошелъ къ ней, одѣтый по-черкесски и вооружен-
ный, и сказалъ ей, что онъ виноватъ передъ него, что онъ остав-
ляетъ ее хозяйкой всего, что имѣетъ, даетъ ей волю, и самъ идетъ,
куда глаза глядятъ, можетъ-быть, подъ пулю...
„Опъ отвернулся и протянулъ ей руку на прощанье. Она не взяла руки,
молчала. Только, стоя за дверью, я логъ въ щель разсмотрѣть ея лицо: п мпѣ
стало жаль, тикая смертельная блѣдность покрыла это милое личико! Не слыша
отвѣта, Печоринъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери; опъ дрожалъ, и сказать
ли вамъ? я думаю, ->нъ въ состояніи былъ исполнить въ самомъ-дѣлѣ то, о
чемъ говорилъ шутя Таковъ ужь былъ человѣкъ, Богъ его знаетъ! Только
едва опъ коснулся двери, какъ ома вскочила, зарыдала и бросилась ему на
шею. Повѣрите ли? я, стоя за дверью, также заплакалъ, то-есть. знаете, не
то, чтобъ заплакалъ, а такъ, глупость!..
Пітабс-капятапъ замолчалъ.
— Да, признаюсь, сказалъ онъ потомъ, теребя усы: мпѣ стало досадно,
что никогда ші одна женщина меня такъ не любила.
Скоро узналъ счастливый Печоринъ, что Бэла полюбила его съ
перваго взгляда. Да, это была одна изъ тѣхъ глубокихъ женскихъ
натуръ, которыя полюбятъ мужчину тотчасъ, какъ увидятъ его, но
признаются ему въ любви не тотчасъ, отдадутся нескоро, а отдав-
шись, уже не могутъ больше принадлежать ни другому, ни самнмъ-
себѣ.. Поэтъ не говоритъ объ этомъ ни слова, по потому-то онъ и
поэтъ, что, не говоря инаю, даетъ знать все...
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
313
Опи быти счастливы, но не завидуйте имъ, читатель: кто смѣетъ
надѣяться на прочное счастіе въ этой жизни?.. Минута ваша, ловите
же ее, пе надѣясь на будущее... Не долго продолжалось и твое бла-
женство, бѣдная, милая Бэла!..
Вскорѣ Печоринъ и Максимъ Максимычъ узнали, что отецъ Бэлы
былъ убитъ Казбичемъ, подозрѣвавшимъ его въ участіи въ похи-
щеніи карагёза. Отъ Бэлы долго скрывали это, пока опа но при-
выкла къ своему положенію; когда же. ей сказали, опа дпя два по-
плакала, а потомъ забыла.
Четыре мѣсяца все шло хорошо. Печоринъ такъ любилъ Бэлу,
что забылъ для нея и охоту, и пе выходилъ за крѣпостной валъ.
Но вдругъ сталъ онъ задумываться, ходить по комнатѣ, заложивъ
руки па слипу. Однажды, никому пе сказавшись, отправился на охоту
и пропадалъ цѣлое утро, потомъ опять, и все чаще и чаще. „Не-
хорошо (подумалъ Максимъ Максимычъ): вѣрно Хіежду ними про-
бѣжала черная кошка!" Одно утро онъ зашелъ къ нимъ, и увидѣлъ
Бэлу такою блѣдненькою, такою печальною, что испугался. Опъ сталъ
ее утѣшать. Сообщая ему свои страхи и опасенія, она сказала ему:
„А ныньче ивѣ ужь кажется, что овъ меня пе любитъ."
— Право, милая, ты хуже ничего не могла придумать! Ова заплакала,
потомъ съ гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала;
„Если опъ моня пе любитъ, то кто ему мѣшаетъ отослать мена домой? Я
его не принуждаю. А если это такъ будетъ продолжаться, то я сама уйду, я
не раба сю, я княжеская дочь!..
Утѣшая ее, Максимъ Максимычъ замѣтилъ ей, что если опа
будетъ грустить, то скорѣе наскучитъ Печорину.
„Правда. правда, отвѣчала опа: я буду весела! II. съ хохотомъ схватила
свой бубенъ, начала пѣть, и плясать н прыгать около меня: только и это пе
было продолжительно, ова упала на постель и закрыла лицо руками.
— Что было мпѣ съ нею дѣлать? Я. знаете, никогда съ женщинами пе
обращался: думалъ, думалъ, чѣмъ ее утѣшить, и ничего не придумалъ; нѣ-
сколько времени мы оба молчали.. Пренепріятное пол«>женіе-еъ!
Выіпедши съ нею прогуляться за крѣпость, Максимъ Максимычъ
увидѣлъ Черкеса, который вдругъ выѣхалъ изъ лѣса и, саженяхъ во
сто отъ нихъ, началъ какъ бѣшеный кружиться: Бэла узнала въ
немъ Казбича...
Наконецъ Максимъ Максимычъ объяснился съ Печоринымъ на-
счетъ его охлажденіи къ Бэлѣ, и вотъ какой получилъ отъ него
отвѣтъ:
„Послушайте, Максимъ Максимычъ: у меня несчастный характеръ: вос-
питаніе ли меня сдѣлало такимъ, Богъ лп такъ меня создалъ, не зпаю; зпаю
только то, что если я причиною неучастія другихъ, то и самъ не менѣе не-
счастливъ. Разумѣется, это нмъ плохое утѣшеніе, только дѣло въ томъ, что
это такъ. Въ первой моей молодости, сътий минуты, когда я вышелъ изъ опеки
811
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНИЛИ БѢЛИНСКАГО.
родныхъ, я сталъ наслаждаться бѣшено всѣми удовольствіями, которыя можно
достать за деньги, и, разумѣется, удовольствія эти мнѣ опротивѣли. Потомъ
пустился л въ большой свѣтъ, и скоро общество мнѣ также, надоѣло; влю-
блялся въ свѣтскихъ красавицъ, и былъ любимъ, но ихъ любовь только раз-
дражала мое воображеніе и самолюбіе, а сердце осталось пусто... Я сталъ
читать, учиться, пауки также надоѣли; я видѣлъ, что ии слава, пи счастье
отъ нихъ пе зависятъ нисколько, иотому-что самые счастливые люди—невѣжды,
а става—удача, и чтобъ добптьея ея. надо только быть ливкпмъ. Тогда мпѣ
стало скучно... Вскорѣ перевели мепл на Кавказъ: это самое счастливое время
моей жизни. Я надѣялся, что скука пе живетъ подъ чеченскими пулями —
папрасно; чрезъ мѣслігь я такъ привыкъ къ ихъ жужжанію и къ близости
смерти, что. право, обращалъ больше вниманія на комаровъ, и мпѣ стало
скучнѣе прежняго, потому-что я потерялъ почти послѣднюю надежду. Когда я
увидѣлъ Бэлу въ своемъ домѣ, когда въ первый разъ, держа ее па колѣняхъ,
наловилъ ел черные локопы. л, глупецъ, подумалъ, что опа ангелъ, посланный
мпѣ сострадательною судьбою... Я опять ошибся: любовь дикарки немногимъ
лучше любви знатной барыни; невѣжество и простосердечіе одной такъ же
надоѣдаютъ, какъ кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я ей благо-
даренъ за нѣсколько минутъ довольно-сладкихъ, я за нее отдамъ жизнь, только
миѣ съ нею скучно.. Глупецъ я пли злодѣй, не знаю; но то вѣрно, что я также
очень достоинъ сожалѣнія, можетъ-быть больше, нежели опа: во миѣ дуяіа
испорчена свѣтомъ, воображеніе безпокойное, сердце ненасытное; мнѣ все
маю: къ печали я такъ же легко привыкаю, какъ къ наслажденію, и жизнь
моя становится пустѣе день отъ дня: мнѣ осталось одно средство: путеше-
ствовать. Какъ только будетъ можно, отправлюсь только не въ Европу', пзбави
Боже! поѣду въ Америку, въ Аравію, въ Лидію, авось гдѣ-нибудь умру на
дорогѣ! Но крайпей-мѣрѣ, я увѣренъ, что это послѣднее утѣшеніе по скоро
истощится, съ помощію бурь и дурпыхь дорогъ**. Такъ опъ говорилъ долго, и
его слова врѣзались у меня въ памяти, иотому-что вь-первый-разъ я слышалъ
такія вещи отъ 2э-ти-лѣтняго человѣка, и, Богь дастъ, въ послѣдній... Что за
диво! Скажите-ка, пожалуйста, продолжалъ иітабе-капитапъ, обращаясь ко мнѣ,
вы вотъ, кажется, бывали въ столпцѣ, и педавпо: пе-ужь-то тамошняя моло-
дежь вся такова?
Я отвѣчалъ, что мною есть людей, говорящихъ то же самое: что есть,
вѣроятно, и такіе, которые говорятъ правду; что впрочемъ разочарованіе,
какъ всѣ моды, начавъ съ высшихъ слоевъ общества, спустилось къ низшимъ,
которые его донашиваютъ, и что выііьче тѣ, которые больше всѣхъ и въ-
еамомъ-дѣлѣ скучаютъ, стараются скрыть это несчастіе, какъ порокъ. ІПтабс-
кппіпанъ не повяль этихъ топкостей, покачалъ головою и улыбнулся іукаво:
— А все, чай, Французы ввели моду скучать?
„Пѣть. Англичане."
— А-іа! вотъ что!., отвѣчалъ оиъ, да вѣдь опи всегда были отъявленные
пьяницы!
Итакъ, Печоринъ охладѣлъ къ бѣдной Бэлѣ, которая любила его
еще больше. Онъ не знаетъ самъ причины своего охлажденія, хотя
и силится найдти ее. Да, пѣтъ ничего труднѣе, какъ разбиралъ языкъ
собственныхъ чувствъ, какъ знать самого-себя! И объясненія автора
для пасъ также неудовлетворительны, какъ и для Максимъ Макси-
мы ча, которому онъ ихъ сообщилъ. Можетъ-быть, и тутъ та же при-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ, 315
чина, и въ-отпошенін къ автору, и въ-отношеніи къ намъ: нѣтъ ни-
чего тудпѣе, какъ знать и понимать самихъ-себя!.. По тѣмъ пемепѣе,
мы предложимъ и наше рѣшеніе, или, лучше сказать, и наше гаданіе
объ атомъ столько же общемъ, сколько и грустномъ феноменѣ чело-
вѣческаго сердца, который особенно частъ и поразителенъ въ совре-
менномъ обществѣ. Въ числѣ причинъ скораго охлажденія Печорина
къ Валѣ не было ли причиною его и то, что для безсознательнаго,
чисто-естественнаго хотя и глубокаго чувства Черкешенки Печо-
ринъ былъ полнымъ удовлетвореніемъ, далеко превосходящимъ самыя
дерзкія ея требованія; тогда-какъ духъ Печорина не могъ найдтй
своего удовлетворенія въ естественной любви полудикаго существа.
Къ-тому же, вѣдъ одпо наслажденіе далеко еще не составляетъ всѣхъ
потребностей любви, и чтб могла дать Печорину любовь, кромѣ на-
слажденія? О чемъ могъ онъ говорить съ нею? чтб оставалось для
него въ ней неразгаданнаго? Для любви нужно райумное содержаніе,
какъ масло для поддержки огня; любовь есть гармоническое сліяніе
двухъ родственныхъ натуръ въ чувство безконечнаго. Въ любви Бэлы
была сила, по не могло быть безконечности: сидѣть съ-глаза-на-глазъ
съ возлюбленнымъ, ласкаться къ нему, принимать его ласки, пред-
угадывать и ловить его желаніи, млѣть отъ его лобзаній, замирать
въ его объятіяхъ,—вотъ все, чего требовала душа Бэлы; при такой
жизни и вѣчность показалась бы для нея мгновеніемъ. Но Печорина
такая жизнь могла увлечь не больше какъ па четыры мѣсяца, и еще
надо удивляться силѣ его любви къ Бэлѣ, если она была такъ про-
должительна. Сильная потребность любви часто принимается за самую
любовь, если представится предметъ, па который опа можетъ устре-
миться: препятствія превращаютъ ее въ страсть, а удовлетвореніе уни-
чтожаетъ. Любовь Бэлы была для Печорина полнымъ бокаломъ слад-
каго нанитка, который онъ и выпилъ заразъ, не оставивъ въ немъ
ни капли; а душа его требовала не бокала, а океана, изъ котораго
можно ежеминутно черпать, не уменьшая его...
Однажды Печоринъ отправился съ Максимомъ Максимычемъ на
охоту за кабаномъ. Съ ранняго утра часовъ до десяти напрасно
искали они его: Максимъ Максимычъ уговаривалъ своего товарища
воротиться, не тутъ-то было: не смотря ни на зной, ни на усталость,
югъ не хотѣлъ воротиться безъ добычи. „Таковъ ужь былъ чело-
вѣкъ: чтб задумаетъ, подавай; видно въ дѣтствѣ былъ маленькій
избалованъ". Однакожь, послѣ полудня, они безъ ничего подъѣз-
жали къ крѣпости Вдругъ выстрѣлъ: оба они взглянули другъ на
друга и опрометью поскакали на выстрѣлъ. Солдаты въ кучку со-
брались па валу и указывали въ поле, а тамъ летитъ стремглавъ
всадникъ и держитъ что-то бѣлое на сѣдлѣ. Это былъ Казбичъ, по-
316
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
хитившій неосторожную Волу, которая вышла за крѣпость къ рѣкѣ,
Печорину удалось ранить въ ногу его коня. Казбичъ занесъ
руку надъ Бэлою, Максимъ Максимычъ выстрѣлилъ и, кажется, ра-
нилъ его въ плечо; дымъ разсѣялся—на землѣ лежала раненая ло-
шадь, и возлѣ нея Вила, а Казбичъ, какъ кошка, карабкался на
утесъ, и скоро скрылся. Они къ Бэлѣ—она была ранена, и кровь
лилась изъ рапы ручьями..
„И Бэла умерла?
— Умерла; только долго мучилась, и мы уже съ нею измучились поряд-
комъ. Около десяти часовъ вечера '-па пришла въ себя; мы сидѣли у постели;
только-что она открыла глаза, почала звать Печорнпа.—Я здѣсь, подлѣ тебя,
моя джапечка (то-ееть, по-нашему, душенька), отвѣчалъ опъ, взявъ ее за
руку.—„Я умру!* сказала она.—Мы начали ее утѣшать, говорили, что лекарь
обѣщать се вылѳчнть непремѣнно;—оиа потачала головой и отвернулась къ
стѣнѣ: ей не хотѣлось умирать!..
— Ночью она начала бредить; голова ся горѣла, по всему тѣлу иногда
пробѣгала дрожь лихорадки; ова говорила несвязныя рѣчи объ отцѣ, братѣ,
ей хотѣлось въ горы, домой... Потомъ опа также говорила о Печоринѣ, давая
ему разныя нѣжныя названія, плп упрекала его вз> томъ, что опъ разлюбилъ
свою джаиечку.
— Онъ слушалъ ее молча, опустивъ голову па руки; ио только я во все
время пе замѣтилъ пи одной слезы па рѣсницахъ его; въ самомъ ли дѣлѣ онъ
пе могъ плакать, плп владѣть собою — не зпаю; что до мевя, то я ничего
жальче этого пе видывалъ.
Къ утру, когда прошелъ бредъ, она начала печалиться о томъ,
что она ие христіанка, н что на томъ свѣтѣ душа ея никогда не
встрѣтится съ душою Печорина, и что иная женщина будетъ въ раю
его подругою... Максимъ Максимычъ предложилъ ей окреститься;
долго оиа молчала въ нерѣшимости и наконецъ отвѣчала, что умретъ
въ той вѣрѣ, въ какой родилась. Такъ прошелъ день—страданія
ужаспо измѣнили ея прекрасное лицо. Когда боль утихала, и опа
переставала стонать, то уговаривала Печорина идти спать, цало-
ва.іа его руку...
— Передъ утромъ стала ова чувствовать тоску смерти, начала метаться,
сбила перевязку и кровь потекла снова. Когда перевязали рану, опи па ми-
нуту успокоилась, и начала просить Печорина, чтобъ оні> ее поцпловалъ. Опъ
сталь пи колѣпп возлѣ кровати, приподнялъ ея голову съ подушки и прижалъ
свои губы къ ея холодѣющимъ губамъ; она крѣпко обвила его шею дрожа-
щими руками, будто въ этомъ поцалуѣ хчгѣла передать ему свою душу...
Нѣтъ, она хорошо сдѣлала, что умерла! Ну. что бы с» ней сталось, еслибъ
Григорій Александровичъ се покинулъ? А ото бы случилось рано или поздно...
Передъ смертью хриплымъ голосомъ закричала она: „воды! воды!“
— Онъ сдѣлался блѣденъ какъ полотно, схватилъ стаканъ, палилъ л по-
далъ ей. Я закрылъ глаза руками п сталъ читать молитву, не помпю, какую...
Да, батюшка- видамъ я много, какъ люди умираютъ въ госпиталяхъ и на полѣ
сраженія, только все ато не то, совсѣмъ пе то!... Еще, признаться, мевя вотъ
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 317
что печалятъ: опа передъ смертію нп раза пе вспомнила обо мнѣ; а кажется,
я ее любилъ какъ отецъ... Ну, да Богъ ее проститъ!-. II въ правду молвить:
чтб же я такое, чтобъ объ мпѣ вспоминать передъ смертью?...
— То.іЫі’о-чго опа испили воды, какъ ей стало легче, а минуты черезъ
три она скончалась. Приложили зеркало къ губамъ — гладко!... Я вывелъ Пе-
чорина вонъ изъ комнаты, и мы пошли на крѣпостный валъ; долго мы ходили
взадъ и впередъ рядомъ, пе говоря пи слова, загнувъ руки па спипу; его лицо
ничего не выражало особеннаго, и мпѣ стало досадно. Я бы па его мѣстѣ
умеръ съ горя. Наконецъ онъ сѣлъ на землѣ, въ тѣни, и началъ что-го чер-
тить палочкой на пескѣ. Я, знаете, больше для приличія хотѣлъ утѣшить его.
началъ говорить: опъ поднялъ голову п засмѣялся... У меня морозъ пробѣжалъ
по кожѣ отъ этого смѣха. Я пошелъ заказывать гробъ.
— На другой день, рани утромъ, мы ее похоронплп за крѣпостью, у вала-,
гдѣ она въ послѣдній разъ сидѣла; кругомъ ея могилы разрослись кусты бѣлой
акаціи н бузины. Я хотѣдъ-было поставить крестъ, да, знаете, неловко: вее-
таки она была не-хріютіапка...
„А чтб Печоринъ?" спросилъ я.
— Печоринъ былъ долго нездоровъ, исхудалъ, бѣдпяжка; только мпкогда
съ этпхъ поръ мы не говорили о Бэлѣ: я видѣлъ, что это будетъ ему не-
пріятно, такъ зачѣмъ же?—Мѣсяца три спустя, его назначили въ е...Й полкъ.
Мы съ-тѣхъ-іюръ пе встрѣчались... Да, помнится, кто-то недавно мпѣ гово-
рилъ. что онь возвратился въ Россію, по въ приказахъ по корпусу не было.—
Впрочемъ, до нашего брата вѣсти поздно доходятъ.
— Тутъ онъ пустился въ длинную диссертацію о томъ, какъ непріятно-
узнавать новости годомъ позже—вѣроятно для-того. чтобъ заглушить печаль-
ныя воспоминанія.
Я не перебивалъ его, и не слушалъ.
Просимъ изпипенія за множество выписокъ, и у автора, и у тѣхъ
изъ читателей, которые прочтутъ пашу статью прежде романа: за-
манчивость перваго чтенія, сила и прелесть перваго впечатлѣнія
будутъ для нихъ -навсегда потеряны. Впрочемъ, едва ли кто и пе
читалъ „Бэ.іы“; она напечатана въ „Отечественныхъ Запискахъ"
еще въ прошедшемъ году, да и самый романъ давно уже вышелъ
въ свѣтъ. Чтб же касается до тѣхъ, которые прочтутъ эту статью
уже послѣ романа, у пихъ черезъ это почти ничего не отнимается;
напротивъ, если мы только хорошо сдѣлали наше дѣло, они вновь
перечувствуютъ >же испытанное наслажденіе, и еще съ большею
силою. Во всякомъ случаѣ, намъ не было никакой возможности из-
бѣжать этихъ выписокъ. Мы хотѣли, чтобы въ вашемъ изложеніи
содержанія романа видны были и характеры дѣйствующихъ лицъ,
и сохранена была внутренняя жизненность разсказа, равно какъ и
его колоритъ; а этого невозможно было сдѣлать, показавъ одинъ ске-
летъ содержанія, или его отвлеченную мысль. Да и въ чемъ содер-
жаніе повѣсти? Русскій офицеръ похитилъ Черкешенку, сперва
сильно любилъ ее, но скоро охладѣлъ къ ней; потомъ Черкесъ
318
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
увезъ-было ее, но видя себя ночти-пойманнымъ, бросилъ ее, нанесши
ей рану, отъ которой она умерла: вотъ и все тутъ. Не говоря о
томъ, что тутъ очень немного, тутъ еще пѣтъ и ничего ни поэти-
ческаго, пи особеннаго, ни занимательнаго, а все обыкновенно, до
пошлости, натерто. Но чтб же необыкновеннаго, или поэтическаго,
иа-примѣръ, и въ содержаніи шекспирова „Отелло"? Мавръ убилъ
страстно-любимую имъ жену изъ ревности, которую съ умысломъ
возбудилъ въ немъ хитрый злодѣй: развѣ и это тоже не изтерто и
пе обыкновенно до пошлости? Развѣ не было написано тысячи по-
вѣстей, романовъ, драмъ, содержаніе которыхъ—мужъ или любов-
никъ, убивающій изъ ревности невинную жепу или любовницу? Но
изъ всей этой тысячи, только одного пОтеллоц знаетъ міръ и одному
ему удивляется. Значитъ: содержаніе не во внѣшней формѣ, не въ
сцѣпленія случайностей, а въ замыслѣ художника, въ тѣхъ обра-
захъ, въ тѣхъ тѣняхъ и переливахъ красотъ, которыя представля-
лись ему еще прежде, нежели онъ взялся за перо, словомъ — въ
творческой концепціи- Художественное созданіе должно быть вполнѣ
готово въ душѣ художника прежде, нежели онъ возьмется за перо:
написать, для него уже—второстепенный трудъ. Онъ долженъ сперва
видѣть передъ собою лица, изъ взаимныхъ отношеніи которыхъ
образуется его драма, или повѣсть. Опъ не обдумываетъ, не раз-
числяетъ, не теряется въ соображеніяхъ: все выходитъ у него само-
собою, и выходитъ такъ, какъ должно. Событіе развертывается изъ
идеи, какъ растеніе изъ зерна. Потому-то н читатели ви дятъ въ его
лицахъ живые ббразы, а не призраки, радуются ихъ радостями,
страдаютъ ихъ страданіями, думаютъ, разсуждаютъ и спорятъ между
собою о ихъ значеніи, ихъ судьбѣ, какъ-будто дѣло идетъ о людяхъ,
дѣйствительно существовавших’ъ и знакомыхъ иііъ. Итого нельзя
сдѣлать, сперва прпдумавгаи отвлеченное содержаніе, т.-е. какую-
нибудь завязку и развязку, а потомъ }же придумавши лица и волею
или неволею заставивши ихъ играть сообразныя съ сочиненною
цѣлію роли. Вотъ почему изложеніе содержанія такъ затруднительно
для критика, и безъ выписокъ нельзя ему обойдтись: надо сдѣлать
его кратко и заставить говорить само за себя разбираемое твореніе.
Глубокое впечатлѣніе оставляетъ послѣ себя „Бэла": вамъ грустно,
по грусть ваша легка, свѣтла и сладостна; вы летите мечтою на
могилу прекрасной, но эта могила не страшна: ее освѣщаетъ солнце,
омываетъ быстрый ручей, котораго ропотъ, вмѣстѣ съ шелестомъ
вѣтра въ листахъ бузины п бѣлой аканіи, говоритъ вамъ о чемъ-то
таинственномъ и безконечномъ, и надъ нею, въ свѣтлой вышинѣ,
летаетъ и носится какое-то прекрасное вщѣніе, съ блѣдными лани-
тами, съ выраженіемъ укора и прошенія въ черныхъ очахъ, съ
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
319
ірустною улыбкою... Смерть Черкешенки пе возмущаетъ васъ без-
отраднымъ и тяжелымъ чувствомъ, ибо опа явилась пе страшнымъ
скелетомъ, по произволу автора, но въ-слѣдетвіе разумной необхо-
димости, которую вы предчувствова ти уже, и явилась свѣтлымъ ан
селомъ примиренія. Диссонансъ разрѣшился въ гармоническій аккордъ,
и вы съ умиленіемъ повторяете простыя и трогательныя слова доб-
раго Максима Максимыча: „Нѣтъ, опа хорошо сдѣлала, что умерла!
пу, чтб бы съ ней сталось, еслибъ Григорій Александровичъ ее по-
кинулъ? А это бы случилось рано или поздно!.."
И съ какимъ безконечнымъ искусствомъ обрисованъ граціозный
образъ плѣнительной Черкешенки! Она говоритъ и дѣйствуетъ такъ
мало, а вы живо видите ее передъ глазами во всой опредѣленности
живаго существа, читаете въ ея сердцѣ, проникаете всѣ изгибы
его...
А Максимъ Максимычъ, этотъ добрый простакъ, который и не
подозрѣваетъ, какъ глубока и богата его натура, какъ высокъ и
благороденъ онъ? Опъ, грубый солдатъ, любуется Бэлою, какъ ире-
краенымъ дитятею, любитъ ее, какъ милую дочь—и за что—спро-
сите его, такъ онъ отвѣтитъ вамъ: „пе то, чтобы любилъ, а такъ —
глупость!" Ему досадно, что его пи одна женщина ие любила такъ,
какъ Бэла Печорина; ему грустно, что она не вспомнила о немъ
передъ смерт ью, хоть опъ и самъ сознается, что это съ его сто-
роны не совсѣмъ справедливое требованіе... Останавливаться ли на
этихъ чертахъ, столь полныхъ безконечностію? Нѣтъ, опѣ говорятъ
сами за себя: а тѣ, для кого опѣ нѣмы, тѣ не стоятъ, чтобъ тра-
тить съ ними слова и время. Простая красота, которая есть одна
истинная красота, не для всѣхъ доступна: у большей части людей
глаза такъ грубы, что на нихъ дѣйствуетъ только пестрота, узо-
рочпость и красная краска, густо и ярко намазанная..
Характеры Азамата п Казбича—это такіе типы, которые будутъ
равно понятны и Англичанину, и Нѣмцу, и Французу, какъ ионягпы
онп Русскому. Ботъ чтб называется рисовать фигуры во весь роетъ,
съ національною физіономіею и въ національномъ костюмѣ!..
Обратите еще вниманіе на эту естественность разсказа, такъ сво-
бодно развивающагося, безъ всякихъ натяжекъ, такъ плавно теку-
щаго собственною силою, безъ помощи автора. Офицеръ, возвращаю-
щійся изъ Тифлиса въ Россію, встрѣчается въ горахъ съ другимъ
офицеромъ; одинокость дорожнаго положенія даетъ одному право
начать разговоръ съ другимъ и такъ естественно доводитъ ихъ до
знакомства. Одинъ предлагаетъ чай съ ромомъ — тотъ отказывается,
говоря, что по одному случаю оиъ зарекся пить. Очень-естественно,
что, сидя въ дымной и гадкой саклѣ, путешественникъ заводитъ съ
320
ПОЛНОЕ 00ВРАН1В сочиненій ВѢЛИВСКАГО.
товарищемъ разговоръ объ обитателяхъ сакли: товарищъ этотъ—по-
жилой офицеръ, много лѣтъ проведшій на Кавказѣ, естественно,
очень-охотно разговорился объ этомъ предметѣ. Вопросъ молодаго
офицера: „А. чтб, много съ вами бывало приключеній?" такъ же есте-
ственъ, какъ и отвѣтъ пожилаго: „Какъ не бывать! бывало..." Но это
не приступъ къ повѣсти, а только еще, какъ и должно, слабая на-
дежда услышать повѣсть: авторъ не погоняетъ обстоятельствъ, какъ
4 лошадей, по даетъ имъ самимъ развиваться. Онъ предлагаетъ Ма-
ксиму Максимычу чай с.ъ ромомъ: тотъ отказывается отъ рома, говоря,
что зарексл пить. Вопросъ: „почему?" молодаго офицера такъ же не
можетъ быть сочтенъ натяжкою, какъ откликъ человѣка, когда его
зовутъ. Отвѣтъ Максима Максимыча, въ которомъ онъ говоритъ о
случаѣ, заставившемъ его заречься пить впно, уже ожидается самимъ
читателемъ. Случай этотъ чисто-кавказскій: офицеры пировали, какъ
вдругъ сдѣлалась тревога. Но разсужденіе Максима Максимыча, что
иногда годъ живи—тревоги нѣтъ, „да какъ тутъ еще водка — про-
падшій человѣкъ" отнимаетъ всякую надежду на повѣсть; какъ вдругъ
онъ обращается къ Черкесамъ, которые, если напьются бузы, такъ
и начнутъ рубиться, и очень-естественно вспоминаетъ одинъ случай.
Опъ и расположенъ е.го разсказать, но какъ-бы не хочетъ навязы-
ваться съ разсказами. Молодой офицеръ, котораго любопытство давно
уже сильно возбуждено, но который умѣетъ умѣрить его приличіемъ,
съ притворнымъ равнодушіемъ спрашиваетъ: „какъ же это случи-
лось?—Вотъ изволите видѣть—и повѣсть началась. Исходный пунктъ
ея—страстное желаніе мальчика-Черкеса имѣть лихаго коня,—и вы
помните эту дивную сцену изъ драмы между Азаматомъ и Казбичемъ.
Печоринъ человѣкъ рѣшительный, алчущій тревогъ и бурь, ютовый
рискнуть на все для выполненія даже прихоти своей,—а здѣсь дѣло
шло о чемъ-то гораздо большемъ, чѣмъ прихоть. Итакъ все вышло
изъ характеровъ дѣйствующихъ лицъ, но законамъ строжайшей не-
обходимости, а не по произволу автора. Но еще повѣсть была про-
стымъ анекдотомъ, и новые знакомые уже пустились въ разсужденія
'по поводу его, какъ вдругъ Максима. Максимычъ, у котораго воспо-
минаніе ожило и потребность сообщить его другому возбудилась,
какъ бы говоря съ самимъ-собою, прибавилъ: „Никогда себѣ не прощу
одного: чортъ дернулъ меня, пріѣхавъ въ крѣпость, пересказать Гри-
горью Александровичу все, что я слышалъ сидя за заборомъ; онъ
посмѣялся,—такой хитрый!—а самъ задумалъ кое-что". Чтб можетъ
быть естественнѣе, проще всего этого? Такая естественность и про-
стота никогда не могутъ быть дѣломъ разсчета и соображенія: опѣ
плодъ вдохновенія.
Итакъ, исторія Бэлы кончилась: но романъ еще только начался,
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
321
и мы прочли одно вступленіе, которое, впрочемъ, и само-по-себѣ,
отдѣльно-взятое, есть художественное произведеніе, хотя и соста-
вляетъ только часть цѣлаго. Но пойдемъ далѣе. Въ ВладыКавказѣ
авторъ опять съѣхался съ Максимомъ Максммычемъ. Когда они обѣ-
дали, на дворъ въѣхала щегольская коляска, за которою шелъ чело-
вѣкъ. Не смотря па грубость этого человѣка, „балованнаго слуги лѣ-
ниваго барина", Максимъ Максимычъ допросился у него, что ко.тясма
принадлежитъ Печорину. „Чтб ты? Что ты? Печоринъ?.. Ахъ, Боже
мой!., да не служилъ ли онъ на Кавказѣ?" Въ глазахъ Максима
Максимыча сверкала радость. „Служилъ, кажется, да я у нихъ не-
давно" отвѣчалъ слуга. „Ну такъ!., такъ!.. Григорій Александро-
вичъ?.. Такъ вѣдь его зовутъ? Мы съ твоимъ бариномъ были прія-
тели" прибавилъ Максимъ Максимычъ, ударивъ дружески по плечу
лакея, такъ-что заставилъ его пошатнуться...—Позвольте, сударь: вы
мнѣ мѣшаете—сказалъ тотъ нахмурившись. „Экой ты, братецъ!.. Да
знаешь ли? Мы съ твоимъ бариномъ были друзья закадычные, жили
вмѣстѣ... Да гдѣ жь онъ самъ остался?" Слуга объявилъ, что Печо-
ринъ остался ужинать и ночевать у полковника Н***. „Да не зай-
детъ ли опъ вечеромъ сюда?" сказалъ Максимъ Максимычъ; „или
ты, любезный, пе пойдешь ли къ нему за чѣмъ-пибудь?.. Коли пой-
дешь, такъ скажи, что здѣсь Максимъ Маасммычъ; такъ ц скажи...
ужь опъ знаетъ... Я дамъ тебѣ восьмпгривепный па водку..." Лакей
сдѣлалъ презрительную мину, слыша такое скромное обѣщаніе, однако
увѣрилъ Максима Максимыча, что исполнитъ его порученіе. „Вѣдь
сейчасъ прибѣжитъ!.." сказалъ мнѣ Максимъ Максимычъ съ торже-
ствующимъ видомъ: „пойду за ворота $го дожидаться... Эхъ, жалко,
что я незнакомъ съ Н*’*!“
Итакъ, Максимъ Максимычъ ждетъ за воротами. Онъ отказался
отъ чашки чая, и па-скоро выпивъ одну, по вторичному приглашенію,
опять выбѣжалъ за ворота. Въ немъ замѣтно было живѣйшее бездіо-
когіство, и явно было, что его огорчало равнодушіе Печорина. Новый
его знакомый, отворивъ окно, звалъ его спать: онъ что-то пробормо-
талъ, а па вторичное приглашеніе ничего не отвѣтилъ. Уже поздно
ночью вошелъ опъ въ комнату, бросилъ трубку па столъ, сталъ хо-
дить, ковырять въ печи, наконецъ легъ, по долго кашлялъ, плевалъ,
ворочался... „Не клопы ли васъ кусаютъ?" спросилъ его новый прія-
тель.—Да, клопы..." отвѣчалъ опъ, тяжело вздохнувъ.
Па другой день утромъ сидѣлъ онъ за воротами. „Мнѣ надо
сходить къ коменданту" сказалъ опъ: „такъ пожалуйста, если Печо-
ринъ прійдетъ, пришлите за ипой". Но лишь ушелъ опъ, какъ пред-
метъ его безпокойства явился. Съ любопытствомъ смотрѣлъ па наго
нашъ авторъ, и результатомъ его внимательнаго «блюденія былъ
в. вшиискіГі. т. ѵ. 21
322
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ НІЛИНСКАГО.
подробный портретъ, къ которому мы возвратимся, когда будемъ го-
воритъ о Печоринѣ, а теперь займемся исключительно Максимомъ
Максимычемъ. Надо сказать, что когда Печоринъ пришелъ, лакеи
доложилъ ему, что сейчасъ будутъ закладывать лошадей. Здѣсь мы
снова должны прибѣгнуть къ длинной выпискѣ.
Лошади бы,іи уже заложены; колокольчикъ по временамъ звенѣлъ подъ
дугою, и лакей уже два раза подходилъ къ Печорину съ докладомъ, что все
готово, а Максимъ Максимычъ ещ'- пе являлся. Къ-счастію, Печоринъ быль
погруженъ въ задумчивость, глядя на синіе зубцы Кавказа, и, кажется, вовсе
не торопился въ дорогу. Я подошелъ къ нему: „если вы захотите еще немного
подождать* сказалъ я, то будете имѣть удовольствіе увидѣться съ старимъ
пріятелемъ...*
— Ахъ, точно! быстро отвѣчалъ опъ: мнѣ вчера говорили, — во гдѣ же
опъ?—Я обернулся къ площади и увидѣлъ Максима Максимыча. бѣгущаго что
было мочи... Черезъ нѣсколько минутъ опъ былъ уже возлѣ насъ; онъ едва
могъ дышать; потъ градомъ катился съ лица его; мокрые клочки сѣдыхъ во-
лосъ вырвались изъ-подъ шапки, приклеились ко лбу его; колѣни его дрожали..
опъ хотѣлъ кинуться на шею Печорину, но тотъ довольно холодно, хогя сь
привѣтливой улыбкой, протянулъ ему руку. Пітабс-капитапъ на минуту остол-
бенѣлъ. по потомъ жадно схватилъ его руку обѣими руками: онъ еще пе моіъ
говорить.
— Какъ я радъ, дорогбй Максимъ Максимычъ. Ну, какъ вы поживаете?
сказалъ Печоринъ.
„А ты?., а вы?..“ пробормоталъ со слезами на глазахъ старикъ-.* сколько
лѣтъ... сколько дней... да куда это?..“
— Ѣду въ Персію—п дальше...
„Не-ужь-то сейчасъ?.. Да подождите, дражайшій!.. Не-ужь-то сейчасъ раз-
станемся?.. Столько времени пе видались...11
— Мнѣ пора. Максимъ Максимычъ,—былъ отвѣтъ.
„Боже мой, Боже мойі да куда ото такъ спѣшите?.. Мнѣ столько бы хотѣ-
лось вамъ сказать... столько разспросить... Ну, что? въ отставкѣ?., какъ?., что
подѣлывали?..
— Скучалъ! отвѣчалъ Печоринъ, улыбаясь...
„А помните наше житье-бытье въ крѣпости?.. Славная страна для охоіни-
ковъ!. Вѣдь вы былп страстный охотникъ стрѣлять... А Бліа!..“
Печоринъ чуть-чуть поблѣднѣлъ и отвернулся..
— Да, помню! сказалъ онъ, почти тотчасъ прянуждспно зѣвнувъ...
Максимъ Максимычъ сталъ его упрашивать остаться съ нимъ еще часа
два. „Мы славно пообѣдаем ъ* говорилъ онъ: „у мевя есть два фазана: а кахе-
тинское здѣсь прекрасное... разумѣется, вс то, что въ Грузіи, однако лучшаго
сорта... Мы поговоримъ... вы мпѣ разскажете про свое житье въ Петер-
бургѣ.. А?..“
— Право, мпѣ нечего разсказывать, дорогбЙ МаксимъМаксимычъ... Одпако
прощайте, мнѣ пора... я спѣшу... Благодарю, что не забыли... прибавилъ опі,
взявъ его за руку.
Старикъ нахмурилъ брови... Опъ былъ печаленъ и сердптъ, хотя старался
скрыть это. „Забыть!11—проворчалъ опъ: „я-то не забылъ нпчего... Ну, да Богъ
съ вами!.. Не такъ л думалъ съ вами встрѣтиться...11
— Ну, полио, полно! сказалъ Печоринъ, обнявъ его дружески: неужели я
ЛЕРМОНТОВЪ. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
323
не тотъ же?., что дѣлать?. Всякому своя дорога... Удастся лп еще Встрѣтиться—
Богъ зваетъі.. Говоря это, онъ уже сидѣлъ въ коляскѣ, и ямщикъ уже началъ
подбирать возжп
„Постой! постой!" закричалъ вдругъ Максимъ Максимычъ, ухватись за
две.рцы коляски: „совсѣмъ было забылъ... У мопл остались ваши бумаги, Гри-
горій Александровичъ... я ихъ таскаю съ собой... думалъ пийдтп васъ въ Грузіи,
а вотъ гдѣ Богъ далъ ( видѣться... что мнѣ съ ними дѣлать?..
— Что хотите! отвѣчалъ Печоринъ. Прощайте...
,.Такъ вы въ Персію?., а когда вернетесь?.." кричалъ въ-слѣдъ Максимъ
Максимычъ...
Коляска была уже далеко; по Печоринъ сдѣлалъ знакъ рукой, который
можно было перевести слѣдующимъ образомъ: врядъ ли да и ие за чѣмъ!..
Давно уже не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колесъ по
.кремнистой дорогѣ,— а бѣдный старикъ еще стоялъ на гомъ же мѣстѣ въ глу-
бокой задумчивости...
Довольно! не будемъ выписывать длиннаго и безсвязнаго монолога,
который проговорилъ огорченный старикъ, стараясь принять равно-
душный видъ, котя слеза досады по-временамъ и сверкала на его
рѣсницахъ. Довольно: Максимъ Максимычъ и талъ уже весь передъ
вами... Если бы вы нашли его, познакомились съ нимъ, двадцать лѣтъ
прожили съ нимъ въ одной крѣпости, и тогда бы пе узнали его лучше.
Но мы больше уже не увидпся съ нимъ, а опъ такъ интересенъ, такъ
прекрасенъ, что грустно такъ скоро разстаться съ нимъ, и потому
взглянемъ на него еще разъ, уже послѣдній...
..Максимъ Максимычъ — сказалъ я, подошедши кь нему, — а что это за
бумаги оставилъ вамъ Печоринъ?
— А Богъ его знаетъ! какія-то записки...
„Что вы изъ пихъ сдѣлаете?
— Что? я велю надѣлать патроновъ.
...Отдайте ихъ лучше мпѣ.
Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ, проворчалъ что-то сквозь зубы,
и началъ рыться вь чемоданѣ; вотъ опъ выпулъ одну тетрадку и бросить ес
съ презрѣніемъ па землю: потомъ другая, третья и десятая имѣли ту же участь:
въ его досадѣ было что-то дѣтское; мпѣ стало смѣшно и жалко.
— Болъ онѣ всѣ,—сказалъ опъ поздравляю васъ съ находкою...
„П я могу дѣлать съ ними все, чтб хочу?"
— Хоть въ газетахъ печатайте. Какое мнѣ дѣло?.. Чтб, я развѣ другь его
какой, или родственникъ?. Правда, мы жили долго подъ одной кровлей... Да
мало ли съ кѣмъ я пе жилъ?..
Схвати и унеся поскорѣе бумаги изъ опасенія, чтобы Максимъ
Максимычъ пе раскаялся, нашь авторъ собрался въ дорогу, онъ уже
надѣлъ шапку, какъ штабс-капитанъ вошелъ... Но нѣтъ, воля ваша!
а ѵжь надо проститься съ Максимомъ Максимычемъ какъ слѣдуетъ,
то-есть, но прежде, какъ выслушавъ его послѣднее слово... Что дѣ-
лать? есть такіе люди, съ которыми, разъ познакомившись, вѣкъ бы
пе разстался..
21*
324
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
„А вы, Максимъ Максимычъ, развѣ пе ѣдете?"
— Нѣтъ-съ.
„А что такъ?
— Да я еще коменданта пе видалъ. а мпѣ надо сдать коп-какія казенны»
вещи...
„Да вѣдь вы же были у пего?“
— Былъ, конечно,—сказалъ овъ зампнаісь: да его дома не было... а я не-
дождался...
Я понялъ его: бѣдный старикъ, въ первый разъ отъ рода, можетъ-быть,
бросилъ дѣла службы для собственной надобности, говори языкомъ бумажнымъ,—
и какъ же опъ быль наіраждепъ!
„Очень жаль" сказалъ я ему: „очень жаль, Максимъ Максимычъ, что намъ
до срока падо разстаться.
— Гдѣ намъ, необразовапнымъ старикамъ, за вами гоняться!., вы молодежь
свѣтская, гордая: еще покамѣстъ подъ черкесскими пулями, такъ вы туда-
сюда... а послѣ встрѣтитесь, такъ стыдитесь и руку протянуть пишему брату.
ПЯ пе заслужилъ этихъ упрековъ, Максимъ Максимычъ".
— Да я, знаете, такъ къ слову говорю; а впрочемъ желаю вамъ всякаго-
счастія н веселой дорогіе
За симъ они довольно сухо разстались; по вы, любезный читатель,
вѣрно не сухо разстались съ этимъ старымъ младенцемъ, столъ доб-
рымъ, столь милымъ, столь человѣчнымъ, и столь неопытнымъ во
всемъ, чтб выходило за тѣсный кругозоръ его понятій и опытности?
Пе правда ли, вы такъ свыклись съ нимъ, такъ полюбили его, что
никогда уже не забудете его, и если встрѣтите — подъ грубою на-
ружностію, подъ корою зачерствѣлости отъ трудной и скудной жизни—
горячее сердце, подъ простою, мѣщанскою рѣчью — теплоту души,
то, вѣрно, скажете: „это Максимъ Максимычъ"?.. И дай Богъ вамъ
поболѣе встрѣтить, на пути вашей жизни, Максимовъ Максимычеіі!..
(Окончаніе слѣдуетъ).
Герой нашего времени. Сочиненіе М. Лермонтова. Санктпетербургъ
1840. Двѣ части.
(Окончаніе).
И вотъ, мы разсмотрѣли двѣ части романа—„Бэлу" и „Максима
Максимыча": каждая изъ нихъ имѣетъ свою особность и замкну-
тость, почему каждая и оставляетъ въ душѣ читателя такое полное,
цѣлостное и глубокое впечатлѣніе. Героевъ той и другой новѣе™
мы видѣли въ торжественнѣйшихъ положеніяхъ ихъ жизни и ко-
ротко ихъ знаемъ Первая — повѣсть; вторая — эскизъ характера, и
каждая равно полна и удовлетворительна, ибо въ каждой поэтъ умѣлъ
исчерпать все ея содержаніе и въ типическихъ чертахъ вывести
вовнѣ все внутреннее, крывшееся въ ней какъ возможность. Что
намъ за нужда, что во второй нѣтъ романическаго содержанія, что
она представляетъ собою пе жизнь, а отрывокъ изъ жизни человѣка?
По если въ этомъ отрывкѣ — весь человѣкъ, то чего же больше
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
325
Поэтъ хотѣлъ изобразить характеръ и превосходно успѣлъ въ этомъ:
его Максимъ Максимычъ можетъ употребляться не кикъ собственное,
по какъ нарицательное имя, наравнѣ съ Окѣінными, Ленскими, За-
рѣикими, Иванами Ивановичами, Никифорами Ивановичами, Аѳана-
сіями Ивановичами, Чацкими, Фамусовыми, и пр. Мы познакоми-
лись съ пиыъ еще въ „Валѣ" и больше уже не увидимся. Но въ
обѣихъ этихъ повѣстяхъ мы видѣли еще одно лицо, съ которымъ,
однакожь, незнакомы. Это таинственное лицо пе есть герой этихъ
повѣстей, но безъ пего не было бы этихъ повѣстей: онъ герой
романа, котораго эти двѣ повѣсти только части. Теперь пора
памъ съ нимъ познакомиться, и уже пе черезъ посредство дру-
гихъ лпцъ, какъ преяіде; всѣ они его не понимаютъ, какъ мы уже
видѣли; равнымъ образомъ, и не черезъ поэта, который хоть и одинъ
виноватъ въ немъ, но умываетъ въ немъ руки; а черезъ его же са-
мого: мы готовимся читать его записки. Поэтъ написалъ отъ себя
предисловіе только къ запискамъ Печорина. Это предисловіе соста-
вляетъ родъ главы ромапа, какъ его существеннѣйшая часть, по не
смотря на то, мы возвратимся къ нему послѣ, когда будемъ говорить
о характерѣ Печорина, а теперь прямо приступимъ къ „запискамъ".
Первое отдѣленіе ихъ называется „Тамань" и, подобно первымъ
двумъ, есть отдѣльная повѣсть Хотя ->но и представляетъ собою
эпизодъ изъ жизни героя ромапа, но герой по-првжпему остается
для насъ лицомъ таинственнымъ. Содержаніе этого эпизода слѣдую-
щее: Печоринъ въ Тамани остановился въ скверной хатѣ, на берегу
моря, въ которой опъ па шелъ только слѣпаго мальчика лѣтъ 14-ти,
и потомъ таинственную дѣвушку. Случай открываетъ ему, что эти
люди—контрабандисты. Онъ ухаживаетъ за дѣвушкою, п въ-шутку
грозитъ ей, что донесетъ на нихъ. Вечеромъ въ тотъ же день она
приходитъ къ нему, какъ сирена, обольщаетъ его предложеніемъ
своей любви и назначаетъ ему ночное свиданіе на морскомъ берегу.
Разумѣется, онъ является, по какъ странность и какая-то таин-
ственность во всѣхъ словахъ и поступкахъ дѣвушки давно уже воз-
будили въ немъ подозрѣніе, то онъ и запасся пистолетомъ. Таин-
ственная дѣвушка пригласила его сѣсть въ лотку—опъ было-поколе-
бался, но отступать было уже не время. .Іодка помчалась, а дѣвушка
обвилась вокругъ его шеи, и что-то тяжелое упало въ воду... Онъ
хвать за пистолетъ, но его уже не было... Тогда завязалась между
ними страшная борьба: наконецъ мужчина побѣдилъ; посредствомъ
осколка весла, опъ добрался кое какъ до берега и, при лунномъ
свѣтѣ, увидѣлъ таинственную ундину, которая, спасшись отъ смерти,
отряхалаеь. Черезъ нѣсколько времени, она удалилась съ Янко, какъ
видно своимъ любовникомъ и однимъ изъ главныхъ дѣйствователей
32Н
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
контрабанды: такъ-какъ посторонній узналъ ихъ тайну, имъ опасно
было оставаться болѣе въ этомъ мѣстѣ. Слѣпой тоже пропалъ, ѵкравъ
у Печорина шкатулку, шашку съ серебряной оправой и дагестанскій
кинжалъ.
Мы не рѣшились дѣлать выписокъ изъ этой повѣсти, потому-что
она рѣшительно пе допускаетъ ихъ: это словно какое-то лирическое
стихотвореніе, вся прелесть котораго уничтожается однимъ выпущен-
нымъ, или измѣненнымъ не рукою самого поэта стихомъ: опа вся
въ формѣ; если выписывать, то должно бы ее выписать всю отъ-
слова-до-слова; пересказываніе ея содержанія дастъ о ней такое же
понятіе, какъ разсказъ, хотя бы и восторженный, о красотѣ жен-
щины, которой вы сами не видѣли. Повѣсть эта отличается какимъ-
то особеннымъ колоритомъ: пе смотря па прозаическую дѣйствитель-
ность ея содержанія, все въ пей таинственно, лица—какія-то фанта-
стическія тѣни, мелькающія въ вечернемъ сумракѣ, при свѣтѣ зари,
или мѣсяца. Особенно очаровательна дѣвушка: это какая-то дикая,
сверкающая красота, обольстительная, какъ сирена, неуловимая,
какъ ундина, страшная, какъ русалка, быстрая какъ прелестная тѣнь
или волна, гибкая какъ тростникъ. Ее нельзя любить, нельзя и
ненавидѣть, но ее можно только и любить и ненавидѣть вмѣстѣ.
Какъ чудно-хороша она, когда, на крышѣ своей кровли, съ разпу-
щеннымн волосами, защитивъ глаза ладонью, пристально всматривается
вдаль, и то смѣется и разсуждаетъ сама съ собою, то запѣваетъ эту
полную раздолья и отвагп удалую пѣсню:
Какъ по вольной волюшкѣ
По зелспу морю,
Ходятъ все кораблики
Бѣловаруснпки.
Промежъ тѣхъ корабликовъ
Моя лодочка.
Лодка веснащеппал,
Двух-весельпая,
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымутъ крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
„Ужъ не тронь ты. злое море.
Мою лодочку:
Везетъ моя лодочка
Вещи драгоцѣнныя,
Правитъ его въ темпу ночь
Буйная головушка.
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 327
Что касается до героя романа — онъ и тутъ является тѣмъ же
таинственнымъ лицомъ, какъ и въ первыхъ повѣстяхъ. Вы видите
человѣка съ сильною волею, отважнаго, неблѣднѣющаго никакой
опасности, напрашивающагося на бури и тревоги, чтобы занять себя
чѣмъ-нибудь и наполнить бездонную пустоту своего духа, хотя-бы
п дѣятельностію безъ всякой цѣли.
Наконецъ, вотъ н „Кпяжна Мери'*. Предисловіе памп прочитано,
теперь начинается для насъ романъ. Эта повѣсть разнообразнѣе и
богаче всѣхъ другихъ своимъ содержаніемъ, но за то далеко усту-
паетъ имъ въ художественности формы. Характеры ея или очерки,
илп силуэты, и только развѣ одинъ—портретъ. Но чтб составляетъ
ея недостатокъ, то же самое есть и ея достоинство, и па-оборотъ.
Подробное разсмотрѣніе ея объяснитъ пашу мысль.
Начинаемъ съ седьмой страницы. Печоринъ, въ Пятигорскѣ, у
елисаветннскаго источника, сходится съ своимъ знакомымъ—юнке-
ромъ Грушницкимъ. По художественному выполненію, это лицо
отбитъ Максима Максимыча: подобно ему этотъ типъ, представитель
цѣлаго разряда людей, имя нарицательное. Грушницкій—идеальный
молодой человѣкъ, который щеголяетъ своею идеальностію, какъ за-
писные. франты щеголяютъ моднымъ платьемъ, а „львы* ослиною
глупостію. Онъ носитъ солдатскую шинель изъ толстаго сукна; у
него георгіевскій солдатскій крестикъ. Ему очень хочется, чтобы его
считали не юнкеромъ, а разжалованнымъ изъ офицеровъ: онъ нахо-
дитъ это очеиь-эффектнымъ и иптереспыхмъ. Вообще, „производить
эффектъ4—его страсть. Онъ говоритъ вычурными фразами. Словомъ,
это одинъ изъ тѣхъ людей, которые особенно п.тЬпяютъ чувствитель-
ныхъ, романическихъ и романтическихъ провинціальныхъ барышень.
одинъ изъ тѣхъ людей, которыхъ, п<> прекрасному выраженію автора
записокъ, „не трогаетъ просто-прекрасное и которые важно драпи-
руются въ необыкновенныя чувства, возвышенныя страсти и исклю-
чительныя страданія.—„Въ ихъ душй"—прибавляетъ онъ: „часто
много добрыхъ свойствъ, по пи на грошъ поэзіи". Но вотъ самая
лучшая и полная характеристика такихъ людей, сдѣланная авторомъ
же журнала: „подъ-старость опи дѣлаются либо мирными помѣщи-
ками, либо пьяницами,—иногда тѣмъ и другимъ". Мы къ этому
очерку прибавимъ отъ себя только то, что опи страхъ какъ любятъ
сочиненія Мар.іинекаго, и чуть зайдетъ рѣчь о предметахъ, сколько-
нибудь не-житейскихъ, стараются говорить фразами изъ его повѣ-
стей. Теперь вы вполнѣ знакомы съ Грушницкимъ. Опъ очень не
долюблпнаетъ Печорина за то, что тотъ его понялъ. Печоринъ тоже
не любитъ Грушницкаго и чувствуетъ, что когда-нибудь они столк-
нутся, и одному изъ пихъ не сдобровать.
328
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВВЛИИОКАГО.
Они встрѣтились какъ знакомые, и у нихъ начался разговоръ.
Грушницкій напалъ на общество, съѣхавшееся въ этотъ годъ на
воды. „Нынѣшній годъ, — говорилъ онъ, — изъ Москвы только одна
княгиня Литовская съ дочерью; по я съ ними незнакомъ; моя сол-
датская шинель какъ печать отверженія. Участіе, которое она воз-
буждаетъ,—тяжело, какъ милостыня". Въ это время прошли мимо
ихъ къ колодцу двѣ дамы, и Грушницкій сказалъ, что тб княгиня
Литовская съ дочерью Мери. Онъ съ ними незнакомъ, потому-что
„этой гордой знати пѣтъ дѣла, есть-ли умъ подъ нумерованной фураж-
кой, и сердце подъ толстою шинелью!" Звонкою фразою, громко
сказанною по-фрапцузски, опъ обратилъ на себя вниманіе княгини.
Печоринъ сказалъ ему; „эта княгиня Мери прехорошенькая. У нея такіе
бархатные глаза,—именно бархатные; я тебѣ совѣтую присвоить это
выраженіе, говоря о ся глазахъ:—нижнія и верхнія рѣсницы такъ
длинны, что лучи солнца пе отражаются въ ея зрачкахъ. Я люблю
этн глаза—безъ блеска; опи такъ мягки, они будто-бы тебя гладятъ...
Впрочемъ, кажется, въ ея лицѣ только п есть хорошаго... а чтб, у
нея зубы бѣлы? Это очень важно! жаль, что опа пе улыбнулась па
твою пышную фразу!"—Ты говоришь о хорошей женщинѣ, какъ объ
англійской лошади, сказалъ Грушницкій съ негодованіемъ. Опи ра-
зошлись.
Возвращаясь мимо того мѣста, Печоринъ, невидимый, былъ сви-
дѣтелемъ слѣдующей сцены. Грушницкій былъ раненъ, или хотѣлъ
казаться раненымъ, и потому хромалъ па одпу ногу. Уронивъ ста-
канъ па песокъ, онъ напрасно усиливался поднять его. Легче птички
подлетѣла къ нему княжна и, поднявъ стаканъ, подала ему его съ
тѣлодвиженіемъ, исполненнымъ невыразимой прелести. Изъ этого
выходитъ цѣлый рядъ смѣшныхъ сценъ, худо кончившихся для
Грушницкаго. Онъ идеальпичаетъ—Печоринъ надъ нимъ тѣшится.
Опъ хочетъ ему показать, что въ поступкѣ княгини не видитъ для
Грушницкаго никакой причины къ восторгу, или даже просто кь
удовольствію. Печоринъ приписываетъ это своей страсти къ противо-
рѣчію, говоря, что присутствіе энтузіаста обдаетъ его крещенскимъ
холодомъ, а частыя сношенія съ флегматикомъ могутъ сдѣлать его
страстнымъ мечтателемъ. Напрасное, обвиненіе! Такое чувство про-
тиворѣчія понятно во всякомъ человѣкѣ съ глубокою душою. Дѣт-
ская, а тѣмъ болѣе фальшивая идеальность оскорбляетъ чувство до
того, что пріятно увѣрить себя па ту минуту, что совсѣмъ не
имѣешь чувства. Въ-самомъ-дѣлѣ, лучше быть совсѣмъ безъ чувства,
нежели съ піакимъ чувствомъ. Напротивъ, совершенное отсутствіе
жизни въ человѣкѣ возбуждаетъ въ насъ невольное желаніе увѣ-
риться въ собственныхъ глазахъ, что мы не похожи на него, что
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
32»
въ насъ много жизни, и сообщаетъ намъ какую-то восторженность.
Указываемъ на эту черту ложнаго самообвиненія въ характерѣ Пе-
чорина, какъ па доказательство его противорѣчія съ самимъ-собою
въ-слѣдствіе непониманія самого-себя, причины котораго мы объ-
яснимъ ниже.
Теперь выходитъ па сцену новое лицо — медикъ Вернеръ. Въ
бельлетрическомъ смыслѣ это лицо превосходно, по въ художествен-
номъ довольно-блѣдно. Мы больше видимъ, чтб хотѣлъ сдѣлать изъ
пего поэтъ, нежели чтб онъ сдѣлалъ изъ него въ-самомъ-дѣлѣ.
Жалѣемъ, что предѣлы статьи не нозволяютъ намъ выписать
разговора Печорина оъ Вернеромъ: это образецъ граціозной шутли-
вости и, вмѣстѣ, полнаго мысли остроумія (стр. 28 —37). Вернеръ
сообщаетъ ему свѣдѣнія о пріѣхавшихъ па воды, а главное—о Ли-
совскихъ. „Чтб вамъ сказала княгиня Литовская обо мнѣ?1* спросилъ
Печоринъ.—Вы очень увѣрены, что это княгиня... а не ннжжна?—
„Совершенно убѣжденъ".—Почему?—„Потому-что княжна спраши-
вала о Грушницкомъ". — У васъ большой даръ соображенія — отвѣ-
чалъ Вернеръ. За тѣмъ онъ сообщилъ, что княжна почитаетъ Груш-
ницкаго разжалованнымъ въ солдаты за дуэль. „Надѣюсь, вы ее
оставили въ этомъ пріятномъ заблужденіи?*—Разумѣется. —„Завязка
есть!" закричалъ Печоринъ въ восторгѣ: „объ развязкѣ этой комедіи
мы похлопочемъ. Явно судьба заботится о томъ, чтобы мпѣ не было
скучно." Далѣе, Вернеръ сообщилъ Печорину, что княгиня его
знаетъ, потому-что встрѣчала въ Петербургѣ гдѣ его исторія
(какая — этого пе объясняется въ романѣ) надѣлала много шума.
Говоря о пей, княгиня къ свѣтскимъ сплетнямъ приплетала свои,
а дочка слушала со вниманіемъ,-— въ ея воображеніи Печоринъ (по
словамъ Вернера) сдѣлался героемъ романа въ новомъ вкусѣ. Вер-
неръ вызывается представить его княгинѣ. Печоринъ отвѣчаетъ,
что героевъ не представляютъ, и что опп пе иначе знакомятся,
какъ спасая отъ вѣрной смерти свою любезную. Въ шуткахъ его
проглядываетъ намѣреніе. ѢІы скоро узнаёмъ о немъ: оно началось
отъ нёчего дѣлать, а кончитесь... по объ этомъ послѣ. Вернеръ
сказалъ о княжнѣ, что она любитъ разсуждать о чувствахъ, о стра-
стяхъ, и пр. Потомъ, на вопросъ Печорина, не видѣлъ ли опъ кого-
нибудь у нихъ, онъ говоритъ, что видѣлъ женщину—блондинку, съ
чахоточнымъ видомъ лица, съ черною родинкою на правой щекѣ.
Примѣты эти видимо взволновали Печорина, и опъ долженъ былъ
признаться, что нѣкогда любилъ эту женщину За тѣмъ, онъ про-
ситъ Вернера пе говорить ей о немъ, а если она спроситъ—отне-
стись о немъ дурно. „Пожалуй!" отвѣчалъ Вернеръ, пожавъ плечами,
и ушелъ.
330
полное ООВРАШВ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
Оставшись на едииѣ, Печоринъ думаетъ о предстоящей встрѣчѣ,
которая безпокоитъ его. Ясно, что его равнодушіе и иронія—больше
свѣтская привычка, нежели черта характера. „Нѣтъ въ мірѣ чело-
вѣка (говоритъ онъ), надъ которымъ бы прошедшее пріобрѣтало
такую власть, какъ надо мною. Всякое напоминаніе о минувшей пе-
чали или радости болѣзненно ударяетъ въ мою душу и извлекаетъ
изъ нея все тѣ же звуки.... Я глупо создалъ! ничего по забываю—
ничего!4
Вечеромъ опъ вышелъ па бульваръ. Сошедшись съ двумя знако-
мыми, опъ пачалъ имъ разсказывать что-то смѣшное; они такъ громко
хохотали, что любопытство переманило на его сторону нѣкоторыхъ
изъ окру жавшихъ княжну. Опъ, какъ выражается самъ, продолжалъ
увлекать публику до захожденія солнца. Княжна нѣсколько разъ про-
ходила мимо его съ матерью,— и ея взглядъ, стараясь выразить
равнодушіе, выражалъ одну досаду. Съ итого времени у нихъ нача-
лась открытая война: въ-глаза и за-глаза язвили они другъ друга
насмѣшками, злыми намеками. Верхъ всегда былъ на сторонѣ Печо-
рина, ибо онъ велъ воину съ должнымъ присутствіемъ духа, безъ
всякой запальчивости. Его равнодушіе бѣсило княжну и, на зло ей-
еамой, только дѣлало его интереснѣе въ ея глазахъ. Грушницкій
слѣдилъ за нею какъ звѣрь, и лишь только Печоринъ предрекъ
скорое знакомство его съ Литовскими, какъ опъ въ-самомъ-дѣлѣ на-
шелъ случай заговорить съ княжною и сказать какой-то компли-
ментъ княжнѣ. Въ-слѣдствіе этого, опъ началъ докучать Печорину,
почему опъ пе познакомится съ этимъ домомъ, лучшимъ па водахъ?
Печоринъ увѣряетъ идеальнаго шута, что княжна его любитъ: Груш-
ницкій конфузится, говоритъ: „какой вздоръ!4 и самодовольно улы-
бается. „Другъ мой, Печоринъ" говорилъ онъ: „я тебя не поздравляю;
ты у нея на дурномъ замѣчаніи... А, право, жаль! потому-что Мери
очень мила!...11—Да, опа. недурна!—сказалъ съ важностію Печоринъ:
только берегись, Грушницкій!—Тутъ опъ сталъ ему давать совѣты и
дѣлать предсказанія съ ученымъ видомъ знатока. Смыслъ ихъ былъ
тотъ, что княжна изъ тѣхъ женщинъ, которыя любятъ, чтобы ихъ
забавляли; что если съ Грушницкимъ будетъ ей скучно двѣ минуты
сряду—опъ погибъ; что, накокетнпчаншпеъ съ нимъ, опа выйдетъ
за какого-нибудь урода, изъ покорности къ маменькѣ, а послѣ и ста-
нетъ увѣрять себя, что она несчастна, что она одного только чело-
вѣка и любила, то-есть Грушницкаго, по что небо не хотѣло соеди-
нить ее съ нимъ, потому-что ла немъ была солдатская шинель, хотя
подъ этой толстой сѣрой шинелью билось сердце страстное и благо-
родное... Грушницкій ударилъ по столу кулакомъ и сталъ ходить
взадъ и впередъ по комнатѣ. „Я внутреппо хохоталъ (слова Печо-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
331
рина), и даже раза два улыбнулся, но онъ, къ счастію, этого пе за-
мѣтилъ. Явно, что онъ влюбленъ, потому-что еще довѣрчивѣе преж-
няго; у него даже, появилось серебряное кольцо съ чернью, здѣшней
работы... Я сталъ его разсматривать, и что же?... мелкими буквами
имя Мери было вырѣзано на внутренней сторонѣ, и рядомъ—число
того дня, когда она подняла знаменитый стаканъ. Я утаилъ свое
открытіе; я не хочу вынуждать у него признаній; я хочу, чтобы онъ
самъ выбралъ меня въ свои повѣренные, — и тутъ-то я буду на-
слаждаться!"
На другой день, гуляя но виноградной аллеѣ и думая о женщинѣ
съ родинкой, онъ въ гротѣ встрѣтился съ нею-самою. Но здѣсь мы
должны выпискою дать понятіе о ихъ отношеніяхъ.
„Вѣра!** вскрикнулъ я невольно.
Она вздрогнула и поблѣднѣла.—Я знала, что вы здѣсь,—сказала она. Я
сѣлъ возлѣ нел и взялъ ес за руку. Давно-забытыіі трепетъ пробѣжалъ по ея
жиламъ прп звукѣ итого мплаго голоса; она посмотрѣла внѣ въ глаза своими
глубокими непокойными глазами. — въ нихъ выражалась недовѣрчивость п
что-то похожее па упрекъ.
„Мы давно пе видались** сказалъ я.
— Давно, и перемѣнились оба во многомъ.
„Стало-быть. ужь гы мепя пе любишь?...
— Я замужемъ!... сказала опа.
„Опять? Одпако нѣсколько іѣтъ тлму назадъ эта причина также существо-
вала, по между-тѣмъ... “
Опа выдернула свою руку изъ моей, и щеки ея запылали.
„Можетъ-быть, ты любишь своего втораго мужа?
Опа пе отвѣчала и ітверпулась.
„Пли от. очень ревнивъ?**
Молчаніе.
„Что жь? опъ молодъ, хорошъ, особенно вѣрно богатъ, и ты боишься...**
Я взглянулъ на нее и испугался: ея лицо выражало глубокое отчаяніе, на
глазахъ сверкали слезы,
— Скажи мпѣ, наконецъ прошептала она: тебѣ очень весело мепи мучпть?
Я бы тебя должна ненавидѣть. Съ-тѣхъ-поръ, какъ мы знаемъ другъ друга,
ты ничего мнѣ пе далъ, кромѣ страданій?... Ея голосъ задрожалъ, опа склони-
лась ко маѣ и опустила голову па грудь мою.
„Можетъ-быть1* подумалъ я „ты огь-того-то именно мепя и любила: ра-
дости забываются, а печали впкоіда!...1*
Я ее крѣпко обнялъ, и такъ мы оставались долго. Наконецъ губы наши
сблизились и слились въ жаркій, упоительный иопалуй; ея руки были холодны,
какъ ледъ, голова горѣла. Тутъ между чамп начался одинъ пзъ тѣхъ разгоВо-
ровь, которые па бумагѣ не имѣютъ смысла, которыхъ повгорить нельзя и
нельзя даже запомнить: значеніе звуковъ замѣняетъ и дополняетъ значеніе
словъ, капъ въ итальянской оперѣ.
Вѣра никакъ пе хотѣла, чтобы Печоринъ познакомился съ ея
мужемъ; по такъ какъ онъ дальній родственникъ .Титовской п какъ
за 2
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
потому Вѣра часто бываетъ у ней, то она и взлла съ него слово п<>-
знакоыиться съ княгинею.
Такъ-какъ „Записки" Печорина есть его автобіографія, то и не-
возможно дать полнаго понятія о немъ, не прибѣгая къ выпискамъ,
а выписокъ нельзя дѣлать, не переписавши большей части повѣсти.
Посему, мы принуждены пропускать множество подробностей самыхъ
характеристическихъ, и слѣдить только на развитіемъ дѣйствія.
Однажды, гуляя верхомъ, въ черкескомъ платьѣ, между Пяти-
горскомъ и Желѣзноводекомъ, Печоринъ спустился въ оврагъ, за-
крытый кустарникомъ, чтобы напоить коня. Вдругъ онъ видитъ—
приближается кавалькада: впереди ѣхалъ Грушницкій съ кппжпой
Мери. Онъ былъ довольпо-смѣшопъ въ своей сѣрой солдатской ши-
нели, сверхъ которой у пего надѣта была шашка и пара пистолетовъ.
Причина такого вооруженія та (говоритъ Печоринъ), что дамы па
водахъ еще вѣрятъ нападенію Черкесовъ.
„И вы цѣлую жизнь хотите остаться ва Кавказѣ?" говорила кпяжна.
— Что для мспя Россія?—отвѣчалъ ея кавалеръ: страна, гдѣ тысячи людей,
потому-что они богаче меня, будутъ смотрѣть па меня съ презрѣніемъ, тогда
какъ здѣсь,—здѣсь эта толстая шинель ве.помѣшала моему знакомству съ вами...
„Напротивъ..." сказала кпяжпв, покраснѣвъ. Лицо Грушницкаго выражало
удовольствіе. Овъ продолжалъ.—Здѣсь моя жизнь протечетъ шумпо, незамѣтно
и быстро, водъ пулями дикарей, и если бы Богъ мпѣ каждый годъ посылалъ
одинъ свѣтлый женскій взглядъ, одинъ подобный тому...
Въ это время опи поравнялись со мной, я ударилъ плетью по лошади и
выѣхалъ изъ-за куста.
„Моп Іііеи, ип Сігстзвіеи!... вскрикнула княжна въ ужасѣ.
Чтобъ ее совершенно разувѣрить, л отвѣчалъ по-французски, слегка на-
клонясь.
Хе сгаідвез гіеп, табаше,—]е пе зпіз раз ріпз ѵіапдегсих <ріе ѵоіге саѵаііег.
Кпяжна смутились отъ этого отвѣта. Вечеромъ того же дня Пе-
чоринъ встрѣтился съ Грушницкимъ на бульварѣ.
„Откуда?" — Отъ княгини .Титовской. — сказалъ онъ очень важно. — Какъ
Мери постъ!—„Знаешь ли что?" сказалъ я ему: „я пари держу, что опа не
знаетъ, что ты юнкеръ; опа думаетъ, что ты разжалованный.
— Быть можетъ! Какое мнѣ дѣло!... сказалъ опъ разсѣянно
„Нѣтъ, я только такъ это говорю..."
— А знаешь ли, что ты иыиьче ужасно ее разсердилъ? Ова нашла, что
это пеелыхапная дерзость; л насилу могъ ее увѣрить, что ты пе могъ имѣть
намѣренія ее оскорбить; она говоритъ, что у тебя наглый взглядъ: что ты
вѣрно о себѣ самаго высокаго мнѣнія
_Ова не ошибается... А ты пе хочешь ли за пее вступиться?"
— Ивѣ жаль, что я не имѣю еще этого права...
Ого! подумалъ я: у пего видно есть уже надежда...
— Впрочемъ, для тебя же лучше — продолжалъ Грушницкій: теперь тебѣ
трудно познакомиться съ ними, а «киль! это одинъ изъ самыхъ пріятныхъ до-
мовъ. какіе я только зпаю...
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЯ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
333
Я внутрепво улыбнулся. „Самый пріятный домъ для меня теперь мой“
сказалъ я зіяли, п всталъ, чтобы пдтп.
— Одпако признайся, ты расколваешься?
„Какой вздоръі если я захочу, то завтра же вечеромъ буду у княгини../
— Посмотримъ.
„Даже, чтобъ тебѣ сдѣлать удовольствіе, стану волочиться за кпяжпоП.
— Да. если она захочетъ говорить съ тобою.
„Я подожду только той минуты, когда твой разговоръ ей наскучить-.*
Прощай!...
— А я пойду шататься, я пи за что теперь не заспу... Послушай, пойдемъ
лучше въ ресторацію, гамъ игра... Мпѣ пужпы нынче сильныя ощущенія
„Желаю тебѣ пропграться/ Я пошелъ домой.
На балѣ, въ рестораціи, Печоринъ услышалъ, какъ одна толстая
дама, толкнутая мвяжною, бранила ее за гордость и изъявляла же-
ланіе, чтобы ее проучили, и какъ одинъ услужливый драгунскій ка-
питанъ, кавалеръ толстой дамы, сказалъ ей, что „за этимъ дѣло не
станетъ/ Печорниъ попросилъ княжну па вальсъ,—и книжна едва
могла подавить па устахъ своихъ улыбку торжества. Сдѣлавши съ
нею нѣсколько туровъ, онъ завелъ съ нею разговоръ въ топѣ каю-
щагося преступника. Хохотъ и шушуканье прервали этотъ разго-
воръ,—Печоринъ обернулся: въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него стояла
группа мужчинъ и, среди ихъ, драгунскій капитанъ потиралъ отъ
удовольствія руки. Вдругт. выходитъ на середину пьяная фигура съ
усами и красной рожей, невѣрными шагами подходитъ къ кпяжйѣ,
и, заложивъ руки на спину, уставивъ на смущенную дѣвушку мутно-
сѣрые глаза, говоритъ ей хриплымъ дискантомъ: „Пермете... иу, да,
что тутъ!... просто ангажирую васъ па мазурку../ Матери княжпы не
было вблизи; положеніе княжны было ужасно, опа готова была упасть
въ обморокъ. Печоринъ подошелъ къ пьяному господину и попросилъ
его удалиться, говоря, что княжна дала уже ему слово танцовать съ
нимъ мазурку. Разумѣется, слѣдствіемъ этой исторіи было формальное
знакомство Печорина съ Лисовскими. Въ-продолженіе мазурки Пе-
чоринъ говорилъ съ княжною, и нашелъ, что она очень-мило шутила,
что разговоръ ея былъ остеръ, безъ притязанія на остроту, живъ и
свободенъ; ея замѣчанія иногда глубоки. Запутанною фразою далъ
онъ ей замѣтить, что опа давно ему нравится.
Опа наклонила голову и слегка покраснѣла. „Вы стравниі! человѣкъ’/
сказала опа потомъ, поднявъ на меня свои бархатные глаза, и принужденно
засмѣявшись.
— Я не хотѣлъ съ вами познакомиться, продолжала, я: потому-что васъ
окружаетъ слишкомъ густая толпа поклонниковъ, и я боялся въ вей исчезнуть
совершенно.
„Вы напрасно боялись! Всѣ они прескучные..0
ВсЬ! Не-уже-лк всѣ?
331
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Опа посмотрѣла па меня пристально, стирало* будто припомнить что-то,
потомъ опить слегка покраснѣла, и наконецъ произнесла рѣшительно: всѣ!
— Даже мой др}гъ Грушницкій?
„А. опъ ватъ друіъ?" сказала она. показывая нѣкоторое сомнѣніе.
- Да.
„Опъ конечно пе входить въ разрядъ скучныхъ..."
Но въ разрядъ несчастныхъ, сказалъ я смѣясь.
„Конечно! А вамъ смѣшно? Я бъ желала, чтобъ ьы были на его мѣстѣ..."
— Что жъ? л былъ самъ нѣкогда юнкеромъ, и право, это самое лучшее
время моей жизни!
„А развѣ онъ юнкеръ?..." сказала опа быстро, и потомъ прибавила: „а я
Д5 мала...
— Что вы думали?
„Ничего!... кто эта дама?
Этотъ разговоръ былъ программою той продолжительной интриги,
въ которой Печоринъ игралъ роль соблазнителя отъ-нечеіо дѣлать’.
княжна, какъ птичка, билась въ сѣтяхъ, разставленныхъ искусною
рукою, а Грушницкій по-прежнему продолжалъ свою шутовскую роль.
Чѣмъ скучнѣе и несноснѣе становился онъ для книжны, тѣмъ смѣлѣе
становились его надежды. Вѣра безпокоилась и страдала, замѣчая
новыя отношенія Печорина къ Мери; но при малѣйшемъ укорѣ или
намекѣ должна была умолкать, покоряясь его обаятельной власти,
которую онъ такъ тираннически употреблялъ надъ нею. Но что же
Печоринъ? не-уже-ли опъ полюбилъ княжну?—нѣтъ, Стіло-быть, онъ
хочетъ обольстить ее?—пѣтъ Можетъ-быть, жениться?—пѣтъ. Вотъ
чтб опь самъ говоритъ объ этомъ: „Я часто себя спрашиваю, зачѣмъ
я такъ упорно добиваюсь любви молоденькой дѣвочки, которую оболь-
стить я совсѣмъ не хочу, и па которой никогда не женюсь? Къ-чему
это женское кокетство? Вѣра мепя любитъ больше, чѣмъ княжна
Мери будетъ любить когда-нибудь; еслибъ она мпѣ казалась не-
побѣдимой красавицей, то, можетъ-быть, я бы завлекся трудностію
предпріятія... Изъ чего же я хлопочу? изъ зависти къ Грушницкому?
Бѣдняжка! опъ вовсе ея не заслуживаетъ. Или это слѣдствіе того
сквернаго, по непобѣдимаго чувства, которое заставляетъ насъ уничто-
жать сладкія заблужденія ближняго, чтобы имѣть мелкое удоволь-
ствіе сказать ему, когда онъ въ отчаяніи будетъ спрашивать, чему
онъ долженъ вѣрить: Мой другъ, со мной было то же самое! и ты
видишь однако, я обѣдаю, ужинаю и сплю преспокойно, и надѣюсь
съумѣго умереть безъ крика и слезъ! “
Потомъ онъ продолжаетъ,—и тутъ особенно разкрывается его
характеръ:
А вѣдь есть иеоб’ьятпое наслажденіе въ обладанія молодой, едва распу-
стившейся души! Опа какъ цвѣтокъ, котораго лучшій ароматъ испаряется на-
встрѣчу первому лучу солнца: его надо сорвать въ эту .минуту и, подышавъ
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ,
335
имъ досыта, бросить на дорогѣ: авось кто нибудь подниметъ! Я чувствую въ
себѣ эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встрѣчаю на своемъ
пути: я смотрю на страданія п радости другихъ только въ-отношсніп къ себѣ,
какъ на пищу, поддерживающую моп душевныя силы. Самъ я больше неспо-
собенъ безумствоватьподъ вліяніемъ страсти; честолюбіе у мепя подавлено об-
стоятельствами, по оно проявилось въ другомъ видѣ, ибо честолюбіе есть пе
что иное, какъ жажда власти, а первое мое удовольствіе подчинять моей волѣ
все, что меэя окружаетъ; возбуждать къ себѣ чувство любви, преданности и
страха, не есть лп первый признакъ и величайшее торжество власти? Быть
для кого-нибудь причиною страданій п радости, не пмѣя па го никакого по-
ложительнаго права, пе самая-ли это сладкая пища нашей гордости? А что
такое счастіе? насыщенная іорхость. Еслибъ я почиталъ себя лучше, могу-
щественнѣе всѣхъ па свѣтѣ, я былъ бы счастливъ: еслибъ всѣ менв любили,
я въ себѣ нашелъ бы безконечные источники любви. Зло порождаетъ зло;
первое страданіе даетъ понятіе объ удовольствіи мучить другаго: идея зла пе
можетъ вѵйдтп въ голову человѣка безъ того, чтобы онъ не захотѣлъ прило-
жить ее къ дѣйствительности: идеи — созданія органическія—сказалъ кто-то:
ихъ рожденіе даетъ уже имъ форму, и зга форма есть дѣйствіе; тотъ, въ чьей
головѣ родилось больше идей, тотъ больше другихъ дѣйствуетъ; отъ этого ге-
ній, прпковапиый къ чиновническому столу, долженъ умереть пли сойдтп
сьума. точпо такт же, какъ человѣкъ съ могучимъ тѣлосложеніемъ, при сидя-
чей жизни и скромномъ поведеніи, умираетъ отъ апоплексическаго удара.
Такъ вотъ причины, за которыя бѣдная Мери такъ дорого должна
поплатиться!.. Какой страшный человѣкъ этотъ Печоринъ! Потому-
что его безпокойный духъ требуетъ движенія, дѣятельность ищетъ
пищи, сердце жаждетъ интересовъ жизни, потому должна страдать
бѣдная дѣвушка! „Эгоистъ, злодѣй, извергъ, безнравственный чело-
вѣкъ!.. “ хоромъ закричатъ, можетъ-быть, строгіе моралисты. Ваша
правда, господа; но вы-то изъ чего хлопочете? за что сердитесь?
Право, намъ кажется, вы пришли пе въ свое мѣсто, сѣли за столъ,
за которымъ вамъ пе поставлено прибора... Не подходите слишкомъ
близко къ этому человѣку, не нападайте па него съ такою запаль-
чивою храбростію: онъ па васъ взглянетъ, улыбнется, и вы будете
осуждены, и на смущенныхъ .лицахъ вашихъ всѣ прочтутъ судъ
вашъ. Вы предаете его анаѳемѣ не за пороки,—въ васъ ихъ больше
и въ васъ они чернѣе и позорнѣе,—но за ту смѣлую свободу, за ту
жолчную откровенность, съ которою онъ говоритъ о нихъ. Вы по-
зволяете человѣку дѣлать все, что ему угодно, быть всѣмъ, чѣмъ
опъ хочетъ, вы охотно прощаете ему и безуміе, и низость, и раз-
вратъ; по, какъ пошлину за право торговли, требуете отъ него .«о-
ральныхъ ееюплнцій о томъ, какъ долженъ человѣкъ думать и дѣй-
ствовать, и какъ онъ въ-самомъ-то-дѣлѣ и пе думаетъ и не дѣй-
ствуетъ... И за то, ваше инквизиторское ауто-да-фе готово для вся-
каго, кто имѣетъ благородную привычку смотрѣть дѣйствительности
прямо въ глаза, пе опуская своихъ глазъ, называть вещп настоя-
ЗЗ'І
ШлІНОЕ С0ПРАИ1Е СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИМСКАГО.
іцими ихъ именами, и показывать другимъ себя не въ бальномъ
костюмѣ, не въ мундирѣ, а въ халатѣ, въ своей комнатѣ, въ уеди-
ненной бесѣдѣ съ самимъ-собою, въ домашнемъ разсчетѣ съ своею
совѣстью... И вы правы; покажитесь передъ людьми хоть разъ въ
своемъ позорномъ неглиже, въ своихъ засаленныхъ ночныхъ колпа-
кахъ, въ своихъ оборванныхъ халатахъ, люди съ отвращеніемъ от-
вернутся отъ васъ и общество извергнетъ васъ изъ себя. Но этому
человѣку нечего бояться: въ немъ есть тайное сознаніе, что опъ не
то, чѣмъ самому себѣ кажется, и чтб опъ есть только въ настоящую
минуту. Да, въ этомъ человѣкѣ есть сила духа и могущество воли,
которыхъ въ васъ пѣтъ; въ самыхъ порокахъ его проблескиваетъ
что-то великое, какъ молнія въ черныхъ тучахъ, и онъ прекрасенъ,
полонъ поэзіи даже и въ тѣ минуты, когда человѣческое чувство
возстаетъ на него... Ему другое назначеніе, другой путь, чѣмъ вамъ.
Его страсти—бури, очищающія сферу духа; его заблужденія, какъ
пн страшно опи, острыя болѣзни въ молодомъ тѣлѣ, укрѣпляющія
его на долгую и здоровую жизнь. Это лихорадки и горячки, а пе
подагра, пе ревматизмъ и геморрой, которыми вы, бѣдные, такъ без-
плоцю страдаете... Пусть онъ клевещетъ па вѣчные закопы разума,
поставляя высшее счастіе въ насыщенной гордости; пусть опъ кле-
вещетъ на человѣческую природу, видя въ пей одинъ эгоизмъ: пусть
клевещетъ на самого-себя, принимая моменты своего духа за его
полное развитіе н смѣшивая юность съ возмужалостію,—пусть!.. На-
станетъ торжественная минута, и противорѣчіе разрѣшится, борьба
кончится, и разрозненные звуки души сольются въ одинъ гармони-
ческій аккордъ!.. Даже и теперь онъ проговаривается и нротиво-
рѣчнтъ себѣ, уничтожая одною страницею всѣ предъидущія такъ глу-
бока его натура, такъ врожденна ему разумность, такъ силенъ у
него инстинктъ истины! Послушайте, чтб говоритъ опъ тотчасъ
послѣ того мѣста, которое, вѣроятно, такъ возмущаетъ морали-
стовъ:
Страсти пе что пиое, какъ идеи при первомъ своемъ развитіи.- опѣ ирп-
иадлежпость юности сердца, н глупецъ тотъ, кто думаетъ ими цѣлую жизнь
любоваться: многія спокойныя рѣки начинаются шумными водопадами, а иіі
одна не скачетъ и пе цѣнится до самаго моря. По ято спокойствіе часто
признакъ великой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувствъ и мысллй
не допускаетъ бѣшеныхъ порывовъ: душа, страдая н наслаждаясь, даетъ во
всемъ себѣ строгій отчетъ и убѣждается въ томъ, что такъ должно; опа
лнаеть. что безъ грозъ постоянный зной солнца ее изсушитъ; опа прони-
кается своей собственной жизпыо, лелѣетъ и наказываетъ себя, какъ люби-
маго ребенка. Только въ атомъ высшемъ состояніи самопознанія человѣкъ
можетъ оцѣнить правосудія божіе.
Но инка (прибавимъ мы отъ себя), пока человѣкъ пе дошелъ до
этого высшаго состоянья самопознаніи,—если ему назначено дойти,
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НДШЕГО ВРЕМЕНИ.
337
до него,—онъ долженъ страдать отъ другихъ и заставлять страдать
другихъ, возставать и падать, падать и возставать, отъ заблужденія
переходить къ. заблужденію и отъ истины къ истинѣ. Всѣ эти от-
ступленія суть необходимые маневры въ сферѣ сознанія: чтобы
дойти до мѣста, часто надо дать большой крюкъ, совершить длин-
ный обходъ, ворочаться съ дороги назадъ. Царство истины есть
обѣтованная земля, и путь къ ней—аравійская пустыня. Но, ска-
жете вы, за что же другіе должны гибнуть отъ такихъ страстей и
ошибокъ? А развѣ мы сами не гибнемъ иногда какъ отъ собствен-
ныхъ, такъ и отъ чужихъ? Кто вышелъ и#ь горнила испытаній
чистъ и свѣтелъ какъ золото, натура того—благородный металлъ;
кто сгорѣлъ или не очистился, натура того—дерево, или желѣзо.
И если многія благородныя натуры погибаютъ жертвами случай-
ности, разрѣшеніе на этотъ вопросъ даетъ религія. Для насъ ясно
и положительно одно: безъ бурь пѣтъ плодородія,'и природа изны-
ваетъ; безъ страстей и противорѣчій пѣтъ жизпи, пѣтъ поэзіи. Лишь
бы только въ этихъ страстяхъ и противорѣчіяхъ была разумность и
человѣчность, и ихъ результаты вели бы человѣка къ его цѣли,—а
судъ принадлежитъ не намъ: для каждаго человѣка судъ въ его
дѣлахъ и ихъ слѣдствіяхъ! Мы должны требовать отъ искусства,
чтобы оно показывало намъ дѣйствительность, какъ она есть, ибо
какова бы опа ни была, эта дѣйствительность, она больше скажетъ
намъ, больше научитъ насъ, чѣмъ всѣ выдумки и поученія мора-
листовъ...
Но—скажутъ, можетъ-быть, резонеры—зачѣмъ рисовать картины
возмутительныхъ страстей, вмѣсто того, чтобы плѣнять воображеніе
изображеніемъ кроткихъ чувствованій природы и любви, и трогать
сердце и поучать умъ?—Старая пѣсня, господа, такъ же старая,
какъ и „ІЗыйду-ль я на рѣченьку, посмотрю на быструю"!... Лите-
ратура восьмнадцатаго вѣка была по-преимущѳетву моральною ѵіраз-
суждающею, въ ней не было другихъ повѣстей, какъ сопіез шогаих
и соніез рііііоворѣіднез; однакожъ эти нравственныя н философскія
книги никого пе исправили, и вѣкъ все-таки былъ по-препмуществу
безнравственнымъ и развратнымъ. И это противорѣчіе очень-по-
нятно. Законы нравственности въ натурѣ человѣка, въ его чувствѣ,
и потому они не противорѣчатъ его дѣламъ; а кто чувствуетъ и
поступаетъ сообразно съ своимъ чувствомъ, тотъ мало говоритъ. Ра-
зумъ не сочиняетъ, не выдумываетъ законовъ нравственности, но
только сознаетъ ихъ, принимая ихъ отъ чувства какъ банныя, какъ
(/акты. И потому чувство и разумъ суть не противорѣчащіе, пе
враждебные другъ другу, но родственные, или, лучше сказать, тож-
дественные элементы духа человѣческаго. Но когда человѣку или
о. оілііискіП. т ѵ. 22
338
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
отказало природою въ нравственномъ чувствѣ, или оно испорчено
дурнымъ воспитаніемъ, безпорядочною жизнію,—тогда его разсудокъ
изобрѣтаетъ свои законы нравственности. Говоримъ: разсудокъ, а не
разумъ, ибо разумъ есть сознавшее себя чувство, которое даетъ ему
въ себѣ предметъ и содержаніе для мышленія; а разсудокъ, лишен-
ный дѣйствительнаго содержанія, ію-пеобходимости прибѣгаетъ къ
произвольнымъ построеніямъ. Вотъ произхожденіе морали, и вотъ
причина противорѣчія между словами и поступками записныхъ мора-
листовъ. Для нихъ дѣйствительность ничего не значитъ: опи не
обращаютъ никакого вниманія на тб, чтб есть, и пе предчувствуютъ
его необходимости,- они хлопочутъ только о томъ, что и какъ должно
быть. Это ложное философское начало породило и ложное искусство
еще задолго до ХѴШ вѣка, искусство, которое изображало какую-то
не-бывалую дѣйствительность, создавало какихь-то небывалыхъ лю-
дей. Въ-самомъ-дѣлѣ, пе-у же-ли мѣсто дѣйствія корнелевікихъ и ра-
сиповскихъ трагедій—земля, а не воздухъ, ихъ дѣйствующія лица—
люди, а но марьйопетки? Принадлежатъ ли эти цари, герои, наперс-
ника и вѣстники какому-нибудь вѣку, какой-нибудь странѣ? гово-
рилъ ли кто-нибудь отъ созданія міра языкомъ, похожимъ на ихъ
языкъ?... Восьмнадцатый вѣкъ довелъ это разсудочное искусство до
послѣднихъ предѣловъ нелѣпости: онъ только о томъ и хлопоталъ,
чтобы искусство шло навыворотъ дѣйствительности, и сдѣлалъ изъ
нея мечту, которая и въ нѣкоторыхъ добрыхъ старичкахъ вашего
времени еще накопитъ своихъ манчскихь витязей. Тогда думали
быть поэтами, возпѣвая Хлой, Филлидъ, Дорись въ фижмахъ и муш-
кахъ, и НІеналковъ, Даметовъ, Титировъ, Ліиконовъ, ЛІиртилисовъ и
Мелибеевъ въ шитыхъ кафтанахъ; возхваляли мирную жизнь подъ
соломенною кровлею, у свѣтлаго ручейка— Лаоона, съ милою подру-
гою, невидною пастушкою, въ то время какъ сами жили въ раззо-
лоченныхъ палатахъ, гуляли въ стриженныхъ аллеяхъ, вмѣсто одной
пастушки имѣли но тысячѣ оаечюга, и для доставленія себѣ оныхъ
благъ готовы были на всяческая...
Нашь вѣкъ гнушается этимъ лицемѣрствомъ. Онъ громко гово-
ритъ о своихъ грѣхахъ, но не гордится ими; обнажаетъ своп кро-
вавыя раны, а пе прячетъ ихъ подъ нищенскими лохмотьями при-
творства. Онъ понялъ, что сознаніе своей грѣховности есть первый
шагъ къ спасенію. Онъ знаетъ, что дѣйствительное страданіе лучше
мнимой радости. Для него польза и нравственность только въ одной
истинѣ, а истина—въ сущемъ, т.-е. въ томъ, чтб есть. Потому, и
искусство нашего вѣка есть возпроизведеніе разумной дѣйствитель-
ности. Задача нашего искусства—не представить событія въ повѣсти,
романѣ или драмѣ, сообразно съ предположенною заранѣе цѣлію, по
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. ЗЗЭ
развить ихъ сообразно съ законами разумной необходимости. И въ
такомъ случаѣ, каково бы ни было содержаніе поэтическаго произ-
веденія,—его впечатлѣніе на душу читателя будетъ благодатно, и,
слѣдовательно, нравственная цѣль достигнете)! сама-собою. Намъ
скажутъ, что безнравственно представлять ненаказаннымъ и торже-
ствующимъ норокъ: мы противъ этого и не споримъ. Но и въ дѣй-
ствительности порокъ торжествуетъ только внѣшнимъ образомъ: онъ
въ самомъ-себѣ носить свое наказаніе и гордою улыбкою только
подавляетъ внутреннее терзаніе. Такъ точно и новѣйшее искусство:
оно показываетъ, что судъ человѣка—въ дѣлахъ его: оно, какъ не-
обходимость, допускаетъ въ себя диссонансы, производимые въ гар-
моніи нравственнаго духа, но для того, чтобы показать, какъ изъ
диссонанса снова возникаетъ гармонія, — черезъ то ли, что раз-
пвучная струна снова настроивается, или разрывается въ-слѣд-
ствіе ея своевольнаго разлада. Это міровой законъ' жизни, а слѣдо-
вательно и искусства. Вотъ другое дѣло, если поэтъ захочетъ, въ
своемъ произведеніи, доказать, что результаты добра и зла одина-
ковы для людей,—оно будетъ безнравственно, но тогда уже оно и
не будетъ произведеніемъ искусства,—и, какъ крайности сходятся,
то <?но, вмѣстѣ съ моральными произведеніями, составитъ одинъ
общій разрядъ непоэтическихъ произведеній, писанныхъ съ опредѣ-
ленною цѣлію. Далѣе мы изъ самаго разбираемаго пами сочиненія
докажемъ, что оно не принадлежитъ ни къ тѣмъ, ни къ другимъ, и
въ основаніи своемъ глубоко-правствеино. Но пора намъ обратиться
къ нему.
Пришелъ Грушпидкіп и бросился мнѣ на шею—опъ произведенъ въ офи-
церы. Мы выпили шампанскаго. Докторъ Вернеръ вошелъ въ-слѣдъ за нимъ.
„Я васъ не поздравляю11 сказалъ онъ Грушницкому.—Огь-чего?—„Отъ-того,
что солдатская шинель къ вамъ очень идетъ, и признайтесь, что армейскій
пѣхотный мундирь, сшитый здѣсь па водахъ, ие придастъ вамъ ппчего инте-
реснаго... Вингге-.іи, вы до енхъ-поръ были исключеніемъ, а теперь подойдете
подъ общее правило.
— Толкуйте, толкуйте, докторъ! вы мпѣ не помѣшаете радоваться. „Онъ
не знаетъ11 прибавилъ Грушницкій мнѣ на ухо: „сколько надеждъ иридили
мпѣ эти эполеты.. О, эполеты, эполеты! ваши звѣздочки—путеводительныя
звѣздочки... Пѣтъ! л теперь совершенно счастливъ.
На. отлогости Машука, въ верстѣ отъ Пятигорска, есть провалъ.
Въ одинъ день тамъ назначено было гулянье и родъ бала подъ от-
крытымъ небомъ. Печорипъ спросилъ Грушницкаго, идетъ ли опъ
къ провалу, и тотъ отвѣчалъ, что пи за что въ свѣтѣ не явится
нередъ княжною прежде, нежели будетъ готовъ его мундиръ, и
просилъ его не предувѣдомлять ея о его производствѣ.
— Скажи мнѣ однако, какъ твои дѣла съ нею?...
22*
340
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Опъ смутился и задумался: ему хотѣлось дохвастаться, сослать,—п было
совѣстно, а вмѣстѣ съ этимъ было стыдно признаться въ истинѣ.
— Какъ ты думаешь, любпть-ли опа тебя?...
„Любитъ-лк? Помилуй, Печоринъ, какія у тебя понятія? какъ можно такъ
скоро?... Да если даже опа п любитъ, то порядочная женщина зтогопе скажетъ..."
— Хорошо! и вѣроятно но-твоему порядочный человѣкъ долженъ тоже
молчать о своей страсти?...
„Эхъ, братецъ! На все есть манера; многое не говорится, а отгады-
вается..."
— Это правда... Только любовь, которую мы читаемъ въ глазахъ, ни къ
чему женщину пе обязываетъ, тогда какъ слова... Берегись, Грушницкій, опа
тебя надуваетъ...
„Эиа?..." отвѣчалъ онъ, поднявъ глаза къ небу и самодовольно улыбнув-
шись: „мпѣ жаль тебя, Печоринъ!"
Многочисленное общество отправилось вечеромъ къ провалу.
Взбираясь на гору, Печоринъ подалъ руку княжнѣ, и опа не поки-
дала ея въ-продолженіе всей прогулки. Разговоръ ихъ начался зло-
словіемъ. Желчь Печорина взволновалась—и, начавши шутя, онъ
кончилъ искреннею злостью. Сперва это забавляло княжну, а потомъ
испугало. Она сказала ему, что лучше желала бы попасться подъ
ножъ убійцы, чѣмъ ему на язычекъ. Опъ па минуту задумался, а.
потомъ, принявъ на себя глубоко-тронутый видъ, началъ жаловаться
на свою участь, которая, по его словамъ, такъ жалка съ самаго его
дѣтства:
Всѣ читали па моемъ липѣ признаки другихъ свойствъ, которыхъ пе было;
во ихъ предполагали—п они родились. Я былъ скроменъ—меня обвиняли въ.
лукавствѣ: я сталь скрытенъ. Я гдубок» чувствовалъ добро н зло: никто меня
пе ласкалъ, всѣ оскорбляли,—я сталъ злопамятенъ; я былъ угрюмъ-другія
дѣти веселы н болтливы: л чувствовалъ себя выше ихъ,—мепв ставили ниже,
я сдѣлался завистливъ. Я былъ ютовъ любить весь міръ—меня никто не по-
нялъ; и я выучился неиавидѣть. Моя безцвѣтная молодость протекла въ
борьбѣ съ собой и съ свѣтомъ; лучшія мои чувсіва, боясь пасмѣшки, я хоро-
нилъ въ глубинѣ сердца: оии тамъ и умерли. Я говорилъ правду—мпѣ пе вѣ-
рили; я началъ обманывать: узнавъ хорошо свѣтъ и пружины общества, я
сталъ искревъ въ наукѣ жизни, и видѣлъ, какъ другіе безъ искусства сча-
стливы, пользуясь даромъ тѣми выгодами, которыхъ я токъ неутомимо доби-
вался. И тогда въ груди моей родилось отчаяніе,—не то отчаяніе, которое
лечатъ дуломъ пистолета,—но холодное, безсильное отчаяніе, прикрытое лю-
безностью и добродушною улыбкой, я сдѣлался правствеппымъ каленой: одна
половила души моей пе существовала, она высохла, испортилась, умерла, я
ее отрѣзалъ и бросилъ, тогда какъ другая шевелилась и жила къ услугамъ
каждаго, н этого никто ие замѣтить, потому-что пикто пе зпа.ть о существо-
ваніи погибшей ея половины; но вы теперь во мнѣ разбудили воспоминаніе
о пей. и я вамъ ирочелъ ея эпитафію. Многимъ всѣ вообще эпитафіи кажутся
смѣшными; ио мпѣ пѣтъ, особенно когда вспомню, что подъ пимп покоится.
Впрочемъ, я пе прошу васъ раздѣлять мое мнѣніе: если моя выходка вамъ
кажется смѣшна—пожалуйста, смѣйтесь—предупреждаю часъ, что это меня
не огорчитъ ни мало.
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ В ХПГЕГО ВРЕМЕНИ. 341
Отъ души ли говорилъ это Печоринъ, или притворялся?—Трудно
рѣшить опредѣлительно: кажется, что тутъ было и то и другое.
Люди, которые вѣчно находятся въ борьбѣ съ внѣшнимъ міромъ и
съ самими-собою, всегда недовольны, всегда, огорчены и желчны
Огорченіе есть постоянная форма ихъ бытія, и чтобы ни попалось
имъ на глаза, все служить имъ содержаніемъ для этой формы.
Мало того, что они хорошо помнятъ свои истинныя страданія,—
они еще неистощимы въ выдумываніи небывалыхъ. Вздумайте ихъ
утѣшать—пни разсердятся; покажите имъ причины ихъ горестей въ
настоящемъ ихъ свѣтѣ—они оскорбятся. Помогите имъ бранить са-
михъ-себл. взведите на нихъ небывалыя обиды жизни, отъищите
небывалые недостатки и пороки въ ихъ характерѣ—вы польстите
имъ и выиграете ихъ расположеніе. Если вы попадете на человѣка
недостаточно-глубокаго и сильнаго,—будьте осторожны, вы можете
или оскорбить его самолюбіе такъ, что возбудите кѣ себѣ его нена-
висть, или убить въ немъ всякую увѣренность въ себя и возродить
отчаяніе,—и тогда вамъ предстоитъ горькая и мучительно-скучная
роль утѣшителя и повѣреннаго однихъ и тѣхъ же жалобъ. Если
же это человѣкъ глубокій и сильный,—не бойтесь слишкомъ-далеко
зайдти въ пападкахъ на него и на жизнь: у пего есть лазѣечка изъ
этой западни: „я дурепъ, но вѣдь и всѣ таковы". А вы знаете, что,
по пословицѣ, при людяхъ и смерть пе страшна,—и какъ бы вы
не представлялись себѣ дурны, но если и лучшій изъ людей не
лучше васъ,--ваше самолюбіе спасено. И вотъ почему такіе люди
такъ неистощимы въ самообвиненіи: оно обращается вмъ въ при-
вычку. Обманывая другихъ, ини прежде всего обманываютъ себя.
Истинная или ложная причина ихъ жалобъ,—имъ все равно, и
желчная горесть ихъ равно искренна и непритворна. Мало того:
начиная лгать съ сознаніемъ, или начиная шутить, —они продол-
жаютъ и оканчиваютъ искренно. Они сами не знаютъ, когда лгутъ
и когда говорятъ правду, когда слова ихъ—вопль д>шм, или когда
они—фразы. Это дѣлается у нихъ вмѣстѣ и болѣзнію души, и при-
вычкою, и безумствомъ, и кокетничаньемъ. Во всей выходкѣ Печо-
рина вы замѣчаете, что у него страждетъ самолюбіе. Отъ-чего ро-
дилось у пеги отчаяніе?—Видите-лн: опъ узналъ хорошо свѣтъ и
пружины общества, сталъ искусенъ въ наукѣ жизни, и видѣлъ, какъ
другіе безъ искусства счастливы, пользуясь даромъ тѣми выгодами,
которыхъ онъ такъ неутомимо добивался. Какое мелкое самолюбіе!
восклицаете вы. Но пе торопитесь вашимъ приговоромъ: опъ клеве-
щетъ на себя; повѣрьте мнѣ, онъ в даромъ бы не взялъ того сча-
стія. которому завидовалъ у этихъ другихъ и котораго добивался.
Но княжнѣ отъ этого было не легче: опа все приняла за наличную
342
ПОЛНОЙ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
монету. Печоринъ не ошибся, сказавъ, что въ немъ два человѣка: въ
то время, какъ одинъ такъ горько жаловался ни на что, другой
наблюдалъ и аа нимъ и за княжною, и вотъ что замѣтилъ за по-
слѣднею:
Въ эту мішуту я встрѣтилъ ея глаза: въ нихъ бѣгали слезы; рука ея,
опираясь на мою, дрожала, щеки пылали: ей было жаль мсвяі—Состраданіе,
чувство, которому покоряются такъ легко всѣ женщины, впустило свои когти
въ ея неопытное сердце. Во все время прогулки ода была разсѣяна, ни съ
кѣмъ не кокетничала,—а это великій признакъ!..
Бѣдная Мери! Какъ систематически, съ какою разсчитанною точно-
стію ведетъ ее злой духъ по пути погибели! Подошедши къ привалу,
всѣ дамы оставили своихъ кавалеровъ, по опа не оставляла руки Пе-
чорина; остроты тамошнихъ денди не смѣшили ея; крутизна обрыва,
у котораго она стояла, не пугала ея, тогда-какъ другія барышни
пищали и закрывали глаза. На возвратномъ пути она была разсѣянна,
грустна. „Любили ли вы?" спросилъ ее Печоринъ; опа пристально
па него посмотрѣла, покачала головой, и снова задумалась... Каза-
лось, что-то хотѣлось сказать, но она не знала съ чего начать; грудь
ея волновалась.—„Не правда ли, я была сегодня -'Чень-любезпа?"—
сказала она, при разставаньи, съ принужденною улыбкою. Печоринъ,
вмѣсто оя, отвѣтилъ самому-еебѣ: „Она недовольна собой, опа себя
обвиняетъ въ холодности... о, это первое, главное торжество! Завтра
она захочетъ вознаградить меня. Я все это ужь знаю наизусть—вотъ
чтб скучно!"—Бѣдная Мери!..
Между-тѣмъ, Вѣра мучилась ревностію и мучила ею Печорина.
Опа взяла съ него слово уѣхать въ Кисловодскъ и нанять себѣ
квартиру возлѣ того дома, верхъ котораго опа займетъ съ мужемъ,
а низъ — княгиня Литовская, которая сбирается туда еще черезъ
недѣлю. Вечеръ того же дня Печоринъ провелъ у Литовскихъ, и
веселился, замѣчая успѣхи чувства въ кпяжнѣ. Вѣра все это видѣла
и страдала. Чтобы утѣшить ее, онъ разсказалъ въ-слухъ исторію
своей любви съ нею, разумѣется, прикрывъ все вымышленными име-
нами. „П—говоритъ онъ—такъ живо изобразилъ мою нѣжность, мои
безпокойства, восторги; я въ такомъ выгодномъ свѣ-гѣ выставилъ ея
поступки, характеръ, что опа поневолѣ должна была простить мнѣ
мое кокетство съ княжною®.
На другой день—балъ въ рестораціи. За полчаса до бала къ Пе-
чорину явился Грушницкій въ полномъ сіяніи армейскаго мундира.—
Ты, говорятъ, эти дни ужасно волочился за моею княжною? — ска-
залъ опъ довольно небрежно и не глядя на Печорина. „Гдѣ намъ
дуракамъ чай лить!" отвѣчалъ тогъ. За тѣмъ Грушницкій попросилъ
у него духовъ, пе смотря па замѣчанія Печорина, что отъ него и
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
343
такъ несетъ розовою помадою; палилъ по.істклянки за галстухъ, въ
носовой платокъ и на рукава, и заключилъ опасеніемъ, что ему прій-
дется начинать съ княжною мазурку, тогда-какъ опъ не знаетъ почти
ни одной фигуры. Па вопросъ Печорина: „А ты звалъ ее на мазурку?"
онъ отвѣчалъ, что пѣтъ, и поспѣшилъ дожидаться ея у подъѣзда.
Разумѣется, па балу бѣдный Грушницкій разъигра.іъ, благодаря Пе-
чорину, очень-смѣшиую роль. Кпяжпа очень-разсѣянно его слушала,
и отвѣчала насмѣшками на его трагикомическія выходки, „Нѣтъ, го-
ворилъ опъ,—лучше бы мнѣ вѣкъ остаться въ этой презрѣнной сол-
датской шинели, которой, можетъ-быть, я бы тъ обязанъ вашимъ вни-
маніемъ..Л—Въ-самомъ-дѣлѣ, вамъ шинель гораздо-болѣе къ лицу—
отвѣчала княжна и, замѣтивъ подошедшаго къ нимъ Печорина, обра-
тилась къ нему съ вопросомъ о его мнѣніи объ этомъ предметѣ. „Я
съ вами несогласенъ" отвѣчалъ Печоринъ: „въ мундирѣ онъ еще
моложавѣе". Этотъ злой намекъ на лѣта мальчика, который хотѣлъ бы,
чтобы на его лицѣ читали слѣды сильныхъ страстей, взбѣсилъ Груш-
ницкаго: онъ топнулъ йогою и отошелъ. Все остальное время онъ
преслѣдовалъ княжну: тапповалъ или съ нею, или ѵіз-а-ѵіз, вздыхалъ
и надоѣдалъ ей мольбами и упреками. Послѣ третьей кадрили она
ужь его ненавидѣла.
ПЯ этого пе ожидалъ отъ тебя" сказалъ онь, подойдя ко мдѣ и взявъ
мепя за руку
— Чего?
„Ты съ пені танцуешь мазурку?" спросилъ онъ торжественнымъ голосомъ.
„Она мнѣ призналась..."
— Ну гакъ что жъ? а развѣ это секретъ?
„Разумѣется... Я долженъ былъ этого ожидать отъ дѣвчонки.. отъ ко-
кетки... Ужь я отомщу!*1
— Пѣшій да свою иіииель, или на свои эполеты, а зачѣмъ же обвинять ее?
Чѣмъ чна впповата, что ты ей больше не нравишься?..
„Зачѣмъ же подавать надежды?*1
— Зачѣмъ же ты надѣялся?
Печоринъ достигъ своей пѣли: Грушницкій отошелъ отъ него съ
чѣмъ-то въ родѣ угрозы. Это его радовало и забавило, но чтб же за
радость бѣсить добраго, пустаго малаго, и для этого играть обду-
манную роль, дѣйствовать по обдуманному плану? Что это: слѣдствіе
праздности ума, или мелкости души? Вотъ чтб думалъ объ этомъ
опъ-самъ, сбираясь на балъ:
Я шелъ медленно; мпѣ было грустно... Не-уже-хн, — думалъ я. мое един-
ственное назначеніе—разрушать чужія надежды? Сь-тѣхъ-поръ, какъ л живу
и дѣйствую, судьба какъ-то всегда приводила меви къ развязкѣ чужихъ драмъ,
какъ-будто безъ меня ипкто не могъ бы ви умереть, ни придти въ отчаяніе!
Я былъ необходимое лило пятаго акта; невольно я разъигрывалъ роль палача
пли предателя. Какую цѣль имѣла на эго судьба?.. Ужь ие назначенъ ли я
344 полное собраніе сочиненій бѣлинскаго.
ею въ сочипителн мѣщанскихъ трагедій и семейныхъ романовъ, или въ сотруд-
ники поставщику повѣстей, па-примѣръ, для „Библіотеки для Чтенія"?- По-
чему знать?.. Мало ли людей, важная жизнь, думаютъ кончить ее, какъ Але-
ксаидръ-ВсликіЙ, или лордъ Байронъ, а между-тѣмъ цѣлый вѣкъ остаются
титулярными совѣтпикамп?..
Мы жірочпо выписали это мѣсто, какъ одну изъ самыхъ характе-
ристическихъ чертъ двойственности Печорина. Въ-самомъ-дѣлѣ, въ
немъ два человѣка: первый дѣйствуетъ, второй смотритъ на дѣй-
ствіе перваго и разсуждаетъ о пихъ. или, лучше сказать, осуждаетъ
ихъ. потому-что они дѣйствительно достойны осужденія. Причины
этого раздвоенія, этой ссоры съ самимъ-собою, очень-глубоки, и въ
пихъ же заключается противорѣчіе между глубокостію натуры и
мелкостію дѣствій одного и того же человѣка. Ниже мы коснемся
ітихъ причинъ, а пока^дймѣтимъ только, что Печоринъ, ошибочно
дѣйствуя, еще ошибочнѣе судитъ себя. Онъ смотритъ на себя, какъ
па человѣка вполнѣ развившагося и опредѣлившагося: удивительно ли,
что и его взглядъ на человѣка вообще мраченъ, жолченъ и ложенъ?..
Онъ какъ-будто не знаетъ, что есть эпоха въ жизни человѣка, когда
ему досадно, зачѣмъ дуракъ глупъ, подлецъ—низокъ, зачѣмъ толпа
пошла, зачѣмъ па сотню пустыхъ людей едва встрѣтишь одного по-
рядочнаго человѣка... Онъ какъ-будто не знаетъ, что есть такія
пылкія и сильныя души, которыя, въ эту эпоху семейной жизни,
находятъ неизъяснимое наслажденіе въ сознаніи своего превозходства,
мстятъ посредственности за ея ничтожность, вмѣшиваются въ ея раз-
счеты и дѣла, чтобы мѣшать ей, разрушая ихъ... Но еще болѣе, онъ
какъ-будто-бы не знаетъ, что для нихъ приходитъ другая эпоха
жизни—результатъ первой, когда они или равнодушно на все смо-
трятъ, не сочувствуя добру, пе оскорбляясь зломъ, или увѣряются,
что въ жизни и зло необходимо, какъ и добро, что въ арміи общества
человѣческаго рядовыхъ всегда должно быть больше, чѣмъ офице-
ровъ, что глупость должна быть глупа, потому-что опа глупость, а
подлость подла, потому-что она подлость, и они оставляютъ ихъ идти
своею дорогою, если не видятъ отъ пихъ зла, или не видятъ воз-
можности помѣшать ему и повторяютъ про себя, то съ радостною,
то съ грустною улыбкою: „и все то благо, все добро!“ Увы, какъ
дорого достается уразумѣніе самыхъ простыхъ истинъ!.. Печоринъ
еще, не знаетъ этого, и именно потому-что думаетъ, что все знаетъ.
Позабавившись надъ Грушницкимъ, онъ позабавился и надъ княж-
ною, хотя совсѣмъ и другимъ образомъ.
Я цва раза пожаль ея руку... во второй разъ опа ее выдерпула. не го-
воря пп слова.
— Я дурно буду спать эту ночь, — сказала ипа мпѣ, когда мазурка
кончилась.
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 34&
„Этому виноватъ Грушницкій**. ♦
— О. нѣть! — II лицо ея стало такъ задумчиво, такъ грустно. что я далъ
себѣ слово въ этоть вечеръ непремѣнно порадовать ея руку.
Стали разъѣзжаться. Сажая княжну въ карету, я быстро прижалъ ея
маленькую ручку кь губамъ своимъ. Было темно, и никто не могъ этого
видѣть.
Я возвратился въ залу очень-доволенъ собою.
Съ этого времени исторія круто поворотилась, и изъ комической
начала переходить въ трагическую. Доселѣ Печоринъ сѣялъ—теперь
настаетъ время пожинать ему плоди посѣяннаго. Мы думаемъ, что
въ этомъ и должна заключаться истинная нравственность поэтиче-
скаго произведенія, а пе въ пошлыхъ сентенціяхъ.
Грушницкій наконецъ понялъ, что опъ одураченъ, но вмѣсто
того, чтобы въ самомъ-себѣ увидѣть причину своего позора, онъ
увидѣлъ ее въ Печоринѣ. Къ нему присталъ драгунскій капитанъ и
всѣ другіе, которыхъ оскорбляло превосходство Печорина,—и про-
тивъ Печорина начала составляться враждебная партія; во онъ не
испугался, а обрадовался этому, увидѣвъ новую пищу для своей
праздной дѣятельности... „Очень радъ; я люблю враговъ, хотя не
по-христіапски. Опи меня забавляютъ, волнуютъ мпѣ кровь. Быть
всегда па стражѣ, ловить каждый взглядъ, значеніе каждаго слова,
угадывать намѣреніе, притворяться обманутымъ, и вдругъ однимъ
толчкомъ опрокинуть все огромное и многотрудное зданіе изъ хи-
тростей и замысловъ—вотъ что я называю жизнію!"—Ошибочное
названіе!—восклицаете вы,—и мы согласны съ вами: но сила всегда
останется силою л всегда будетъ полна поэзіи, всегда будетъ вос-
хищать іі удивлять васъ, хотя бы она дѣйствовала и деревяннымъ
мечемъ, вмѣсто булатнаго... Есть люди, въ рукахъ которыхъ и про-
стая палка опаснѣе, чѣмъ у иныхъ шпага: Печоринъ изъ такихъ
людей...
На другой день Вѣра уѣхала съ мужемъ въ Кисловодскъ. Печо-
ринъ винитъ ее-самое въ причинѣ ея жалобъ па него: она отказы-
ваетъ ему въ свиданіи наединѣ. „Авось—говоритъ онъ—ревность
сдѣлаетъ то, чего не могли мои просьбы". Вечеромъ онъ заходилъ
къ Лисовскимъ и не видалъ княжны—она бо.тьпа. Возвратясь домой,
онъ замѣтилъ, что ему чего-то недостаетъ. „Я не выдалъ ея! Она
больна! Ужь не влюбился-ли я въ-самомъ-дѣлѣ'?... Какой вздоръ!—
Видите ли: какъ увлекательна эта игра въ увлеченіе, какъ легко,
увлекая другихъ, увлечься и самому!... Какъ ни старается Печо-
ринъ выставить себя холоднымъ обольстителемъ безъ всякой цѣли,
ио отъ нечего-дѣлать; однако для насъ его холодность очень подо-
зрительна. Конечно, это еще не любовь, ио вѣдь трудно разбирать
346
ПОЛНОЕ СОБРАНІИ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
и различать свои ощущенія: собственное сердце всякаго есть самый
извилистый, самый темный лабиринтъ...
На другой день онъ засталъ ее одну. Она была блѣдна и задум-
чива. „Вы на меня сердитесь?" Она заплакала и закрыла лицо ру-
ками. „Что съ вами?"—Вы меня не уважаете!... отвѣчала она. Онъ
ей сказалъ что-то въ родѣ извиненія и тщеславной загадки на счетъ
своего характера—и вышелъ; но, уходя, слышалъ какъ она пла-
кала. Бѣдная дѣвушка! стрѣла такъ глубоко вошла въ ея сердце,
что дѣло пе можетъ кончиться хорошо!... Въ тотъ же день Печо-
ринъ узналъ отъ Вернера, что ходятъ слухи, будто онъ женится на
княжнѣ...
Наконецъ, дѣйствіе переносится въ Кисловодскъ. Однажды много-
численная кавалькада отправилась смотрѣть Кольцо—скалу, обра-
зующую ворота, верстахъ въ трехъ отъ Кисловодска. Когда, на воз-
вратномъ мути, переѣзжали черезъ ПоОкумокь, у княжны закружи-
лась голова, отъ-того, что она смотрѣла въ воду.—Мнѣ дурно!—
проговорила она слабымъ голосомъ. Печоринъ обвилъ рукою ея гиб-
кій станъ, щека ея почти касалась его щеки, отъ нея вѣяло пла-
менемъ... „Что вы со мною дѣлаете? Боже мой!..." говорила она: но
онъ не обращалъ вниманія на е.я слова—и губы его коснулись ея
щеки.. Выѣхавъ на берегъ, всѣ пустились рысью, княжна пріоста-
новила свою лошадь, и они опять поѣхали позади всѣхъ. Послѣ
долгаго молчанія, умышленнаго со стороны Печорина, она наконецъ
сказала голосомъ, въ которомъ были слезы:
Или вы мепя презираете, или очень любите! Можетъ быть, вы хотите
посмѣяться надо мною, возмутить мою душу и йотомъ оставить... Это было
бы такъ подло, такъ низко, что одно предположеніе.. О. нѣтъ! пе правда-лн,—
прибавила она голосомъ нѣжной довѣренности:—не правда-лп, во мнѣ нѣтъ
ничего такого, чтб бы исключало уваженіе? Вашъ дерзкій поступокъ., я
должна, я должна вамъ его простить, потому-что позволила... Отвѣчайте, гово-
рите же, я хочу слышать вашъ голосъ!...
Въ послѣднихъ словахъ было такое женское нетерпѣніе, что я невольно
улыбнулся; къ-счастію начинало смеркаться... Я ничего не отвѣчалъ.
— Вы молчите? продолжала опа; вы, можетъ-бы гь, хотите, чтобы я пер-
вая сказала вамъ, что я васъ люблю?...
Я молчалъ.
— Хотнте-лп этого? продолжала она, быстро обратясь ко мпѣ... Въ рѣ-
шительности ея взора и голоса было что-то страшное...
„Зачѣмъ?" отвѣчалъ я. пожавъ плечами.
Опа ударила хлыстомъ сь-.ю лошадь и пустилась во весь духъ по узкой,
опасной дорогѣ; это произошло такъ скоро, что я едва могъ ее .догнать, п
то, когда ужъ )на присоединилась къ остальному обществу. До самаго дома
она говорила п смѣялась поминутно; въ ея движеніяхъ было что-то лихора-
дочное; па меня не взіляпула пи раза. Всѣ замѣтили эту необыкновенную
веселость I! княгиня внутренно радовалась, глядя па свою дочку; а у дочки
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 347
просто нервическій припадокъ: опа проведетъ ночь безъ спа и будетъ пла-
кать. Эта мысль мнѣ доставляетъ необъятное наслажденіе: есть минуты,
коіда я понимаю Вампира.'.,, а еще слыву добрымъ малымъ, и добиваюсь вшою
названія.
Чтб такое вся эта сцена? Мы понимаемъ ее только какъ свидѣ-
тельство, до какой степени ожесточенія и безнравственности можетъ
довести человѣка вѣчное противорѣчіе съ самимъ-собою, вѣчно-
неудовдетворяемая жажда истинной жизни, истиннаго блаженства:
но послѣдней черты ея .мы рѣшительно не понимаемъ... Она кажется
намъ преувеличеніемъ, умышленною клеветою па самого-себя, чертою
изъисканною и натянутою: словомъ, намъ кажется, что здѣсь Печо-
ринъ впалъ въ Грушницкаго, хотя и болѣе страшнаго, чѣмъ смѣт-
наго... И, если мы не ошибаемся въ своемъ заключеніи, это очень-
понятно: состояніе противорѣчія съ самимъ-собою необходимо условлж-
ваетъ большую или меньшую изъисканпость и натянутость въ поло-
женіяхъ...
Возвращаясь домой слободкою, Печоринъ услышалъ изъ одного
дома нестройный говоръ и шумные крики. Онъ слѣзъ съ коня и
сталъ подслушивать. Говорили о немъ. Драгунскій капитанъ кричалъ,
что его надо проучить, что эти петербургскія слетки зазнаются, пока
ихъ пе ударишь по носу; что Печоринъ думаетъ, что опъ только
одинъ и жилъ въ свѣтѣ отъ-того, что носитъ всегда чистыя перчатки
и вычищенные сапоги, и что опъ долженъ быть трусъ. Грушницкій
подтвердилъ достовѣрпость послѣдняго предположенія, выдумавъ
какое-то произшествіе, въ которомъ будто бы Печоринъ еъигралъ
передъ нимъ пе слишкомъ-выгодную для своей чести роль. Почтен-
ная компанія поджигаетъ Грушницкаго—имя княжны упоминается.
Впрочемъ, драгунскій капитанъ хочетъ только позабавиться надъ
Печоринымъ, заставивъ его обнаружить свою трусость. Онъ пред-
лагаетъ Грушницкому вызвать его на дуэль, а себѣ предоставляетъ
поставить ихъ въ шести шагахъ и въ пистолеты не положить пуль.
Я съ трепетомъ ждалъ отвѣта Групіппцкаго; холодная злость овладѣли
мною при мысли, что еслибъ де случай, то н могъ бы сдѣлаться посмѣшищемъ
атихъ дураковъ. Еслибъ Грушницкій не соіласился, я бросился бъ ему на шею.
Но послѣ нѣкотораго молчанія, 'чгь всталъ съ своего мѣста, протянулъ руку
капитану п сказалъ очень важно: „хорошо, я согласенъ11.
По утру Печоринъ встрѣтилъ княжну у колодца. Это свиданіе
было страшною развязкою пустой и ничтожной драмы, которая
предшествовала другой драмѣ, не менѣе пустой и ничтожной въ
сущности, но еще съ болѣе-етрашною развязкою.
„Гы больны?1* сказала она, пристально посмотрѣвъ на меня.
— Я пе свалъ ночь.
348
ПОЛНОЙ СОВРАИМ СОЧИНЕНІЙ ВЬЛИНСКАГН.
ПИ л также... л васъ обвиняла... можетъ-быть напрасно?—Но объяснитесь,
я йогу вамъ простить все...а
— Все ли?
„Все... только говорите правду., только скорѣе... Видите іи, я много думала,
стараясь объяснить, оправдать ваше поведеніе: можетъ быть, вы боитесь пре-
пятствій со стороны моихъ родныхъ... это ничего, когда опи узпають... (ея
голосъ задрожалъ) я ихъ упрошу Или ваше собственное положеніе... но зпайтс,
что я всѣмъ могу пожертвовать для того, котораго люблю... О, отвѣчайте скорѣе,
сжальтесь: вы мевл пе презираете, не правда ли?“
Она схватила меня за руку.
Княгиня шла впереди насъ съ мужемъ Вѣры, ц ничего пе видала; но
пасъ могли видѣть гуляющіе больные, самые, любопытные сплетники изъ всѣхъ
любопытныхъ, п я быстро освободилъ свою руку отъ ея страстнаго пожатія.
— Л вамъ скажу всю истину, отвѣчалъ я княжнѣ: не буду оправдываться,
ни объяснять своихъ поступковъ; я насъ пе люблю.
Ея губы слеша поблѣднѣли.
„Оставьте мепя4 сказала она едва внятно.
Я пожать плечами, повернулся и ушелъ.
На этотъ разъ Печоринъ спизходительпѣе къ намъ: опъ припод-
нялъ таинственное покрывало, которымъ облекъ свое сатанинское
величіе, и очень-просто, хотя и прекрасною прозою, объяснилъ при-
чину этой сцены, какъ-бы желая оправдаться въ ней. Онъ говоритъ,
что какъ бы страстно пи любилъ онь женщину, но какъ скоро она
дастъ ему почувствовать, что онъ долженъ на пей жепиться—прости
любовь!... Этотъ страхъ лишиться постылой и ни для чего ненужной
ему свободы, онъ приписываетъ предсказанію старушки, которая,
когда еще онъ былъ ребенкомъ, гадала про него его матери, и
предрекла ему смерть отъ злой жены... Нѣтъ, это все пе то!... Печо-
ринъ пе любилъ княжны: онъ оскорбилъ бы самого-себя, если бы
назвалъ любовью Легонькое чувство, возбужденное его собственнымъ
кокетствомъ и самолюбіемъ. Потомъ: бракъ есть дѣйствительность
любви Любить истинно можетъ только вполпѣ-созрѣвшая душа, и
въ такомъ случаѣ, любовь видитъ въ бракѣ свою высочайшую награду,
и, при блескѣ вѣнца, не блекнетъ, а пышнѣе разнускаетъ свой аромат-
ный цвѣтъ, какъ при лучахъ солнца... Всякое чувство дѣйствительно
въ-отпошенін къ самому-себѣ, какъ выраженіе моментальнаго состоя-
нія духа: и нерва я любовь едва проснувшейся для жизни души
отрока имѣетъ свою иовзію и свою истину; но будучи дѣйствительна
по своей сущности, она совершенно призрачна по своей формѣ, и
въ-сравпеніи съ любовію возмужавшаго четовѣка есть то же, что
первое безсвязное лепетаніе младенца въ-сравненіи съ разумною
рѣчью мужа. Это больше потребность любви, чѣмъ самая любовь, и
потому опа обращается на первый предметъ, способный поразить
юпую фантазію истиннымъ или мнимымъ сходствомъ съ ея идеаломъ,
и такъ же скоро погасаетъ, какъ и вспыхиваетъ. Такая любовь
ЛЕРМОНТОВЪ. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
Н49
можетъ много разъ повториться въ жизни человѣка; она, или нена-
видитъ бракъ и отвращается его, какъ идеи, профанирующей ея
идеа.іьность, или представляетъ его высочайшимъ блаженствомъ и
стремится къ нему только до-тѣхъ-поръ, пока онъ не предстанетъ
къ ней съ своимъ строго-испытующимъ, недовѣрчиво-суровымъ взо-
ромъ: тогда бѣдная любовь потупляетъ передъ нимъ свои глаза,
какъ ребенокъ, застигнутый въ шалости строгимъ гувернёромъ... Да.
бракъ есть гибель такой любви, и вотъ почему такъ много бываетъ
несчастныхъ браковъ по любви— Только дѣйствительное чувство не
боится своего осуществленія, не трепещетъ своей повѣрки; только
дѣйствительность смѣло смотритъ въ глаза дѣйствительности, не
потупляя своихъ глазъ... И пе-уже-ли Печоринъ, этотъ человѣкъ,
столь глубокій и могучій, могъ почесть свое чувство къ княжнѣ дѣйстви-
тельнымъ, и удивиться, что ея намекъ о бракѣ такъ же легко уни-
чтожилъ его чувство, какъ видъ лозы уничтожаетъ рѣзвоегь ребенка?.,,.
Нѣтъ! изъ всего этого опять-таки видно только одно, что Печоринъ
еще рано почелъ себя допившимъ до дна чашу жизни, тогда-какъ
онъ еще и не сдулъ порядочно ея шипящей пѣны... Повторяемъ-
опъ еще не знаетъ самого-себя, и если не должно ему всегда вѣрить,
когда онъ оправдываетъ себя, то еще менѣе должно ему вѣрить,
когда -,нъ обвиняетъ себя, или приписываетъ себѣ разныя нечело-
вѣческія свойства и пороки. Но винить ли его за это?—Вините, если
въ глазахъ вашихъ юноша виноватъ тѣмъ, что онъ молодъ, а старецъ
тѣмъ, что онъ старъ! Есть люди, въ которыхъ потребность жизни
такъ сильна, что составляетъ ихъ мученіе до-тѣхъ-поръ, пока не
удовлетворится, — и есть люди, которые долго живутъ и умираютъ
неудовлетворенные, ибо дѣйствительны только потребности, а удовле-
твореніе всегда зависитъ отъ случая, который такъ же можетъ
сбыться, какъ и можетъ не сбыться И вотъ, когда такіе люди бро-
саются всюду, ища удовлетворенія, и не находятъ его,—ихъ отчая-
ніе порождаетъ клеветы па вѣчные законы разумной дѣйствительно-
сти; но чпи правы передъ самими-собою въ этихъ клеветахъ, хотя
и неправы передъ дѣйствительностію. Можно ли винить ихъ за несча-
стіе? Можно ,ш випнті. ихъ и за то, что опи съ такою жадностію
бросаются па все. чтб волнуетъ душу призраками блаженства? Пе
всѣ же родятся съ этимъ апатическимъ благоразуміемъ, источникъ
котораго—гнилая и мертвая натура...
Въ Кисловодскъ пріѣхалъ фокусникъ. Разумѣется, па водахъ
нельзя презирать никакимъ родомъ развлеченія,—и на первое пред-
ставленіе всѣ бросились. Сама княгиня ,'Іиговская, пе смотря на то,
что дочь ея была больна, взяла билетъ. Печоринъ получилъ отъ
Вѣры записку, которою она назначала ему свиданіе въ 9 часовъ
350 ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
вечера, извѣщая его, что мужъ ея уѣхалъ въ Пятигорскъ до утра
слѣдующаго дня, а людямъ, какъ своимъ, такъ и Литовскихъ, она
раздала билеты. Повертѣвшись на представленіи и замѣтивъ въ
заднихъ рядахъ лакеевъ и горничныхъ Вѣры и княгини, Печоринъ
отправился на свиданіе. На дворѣ было темно. Вдругъ Печорину
показалось, что кто-то идетъ за нимъ. Изъ предосторожности, онъ
обошелъ вокругъ дома, будто гуляя. Проходя мимо окопъ княжны,
онъ снова услышалъ за собою шаги. — и человѣкъ, завернутый въ
шинель, пробѣжалъ мимо его. Печоринъ бросился на темную лѣст-
ницу—дверь отворилась, и маленькая ручка схватила его руку...
Около двухъ часовъ пѵ-полупочи, Печоринъ спустился изъ окна,
съ верхаяго балкона на нижній, посредствомъ двухъ связанныхъ
шалей. У княжны горѣлъ огонь, и что-то толкнуло Печорина къ
окну. Благодаря не совсѣмъ-задернутому занавѣсу, вотъ что увидѣлъ
онъ: „Мери сидѣла на своей постели, скрестивъ на колѣняхъ руки;
ея густые волосы быти собраны подъ ночнымъ чепчикомъ, обшитымъ
кружевами; большой пунцовый платокъ покрывалъ ея бѣлыя плечики,
и маленькая ножка пряталась въ пестрыхъ персидскихъ туфляхъ.
Опа сидѣла неподвижно, опустивъ голову на грудь; передъ нею па
столикѣ была разкрытя книга, но глаза ея. невчдвижные и полные
неизъяснимой грусти, казалось, въ сотый разъ пробѣгали одну и ту
же страницу, тогда-какъ мысли ея были далеко...
Какъ много говорятъ эти немногія и простыя строки! Какую
длинную и мучительную повѣсть оскорбленнаго женскаго достоинства,
оскорбленной женской любви, затаенныхъ страданій и холодно-жгу-
чаго отчаянія разсказываютъ онѣ!... Бѣдная Мери!...
Въ эту минуту кто-то шевельнулся за кустомъ; Печоринъ спры-
гнулъ съ балкона на землю, и невидимая рука схватила его за плечо.
„А-га!“ сказалъ грубый голосъ: „попался!... Будешь у меня къ княж-
намъ ходить ночью!...“ — Держи его крѣпче! — закричалъ другой
голосъ, — и Печоринъ узналъ Грушницкаго и драгунскаго капитана.
Сильнымъ ударомъ по головѣ сшибъ опъ послѣдняго и бросился въ
кусты. „Воры! караулъ!“ кричали преслѣдователи; раздался ружейный
выстрѣлъ, и дымящійся ішжь упалъ почти къ логамъ Печорина.
Черезъ минуту онъ былъ уже у себя дома и лежалъ, раздѣтый, въ
своей постели. Едва человѣкъ его успѣлъ запереть на замокъ дверь,
какъ драгунскій капитанъ и Грушницкій начали стучаться, крича:
„Печоринъ! вы спите? здѣсь вы?"—Сплю—отвѣчалъ онъ имъ сердито.
„Вставайте! — воры... Черкесы..." — У меня насморкъ, боюсь про-
студиться.
Ови ушли. Между-тѣмъ сдѣлалась тревога. Изъ крѣпости приска-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
351
калъ казакъ. Все зашевелилось начали искать Черкесовъ, и па дру-
гой день всѣ были убѣждены въ ночномъ нападеніи Черкесовъ.
На другой день утромъ, Печоринъ встрѣтился у колодца съ мужемъ
Вѣры, съ которымъ и пошелъ въ ресторацію завтракать. Добрый
старикъ разсказывалъ ему о страхахъ жены своей въ прошлую ночь.
„Надобно жь, чтобъ это случилось именно тогда, какъ я въ отсут-
ствіи!14 говорилъ онъ. Они усѣлись завтракаті у двери, ведущей въ
угловую комнату, гдѣ находилось человѣкъ десять молодежи, въ
числѣ котороіі былъ и Грушницкій. Итакъ, судьба снова доставила
Печорину случай подслушать Грушницкаго. Этотъ послѣдній за тайну
открывалъ обществу, что причиною ночной тревоги были не Черкесы,
а одинъ человѣкъ, имя котораго опъ долженъ утаить, и который
былъ у княжны. „Какова княжна?11 заключилъ онъ: „а? Ну, ужь
признаюсь, московскія барышни! послѣ этого чему же можно вѣрить?
Мы хотѣли его схватить; только опъ вырвался, и -какъ заяцъ бро-
сился въ кусты; тутъ я по немь выстрѣлилъ". Замѣтивъ, что ему
никто не вѣрилъ, онъ сталъ увѣрять честнымъ словомъ въ справедли-
вости разсказаннаго имъ, и наконецъ даже изъявилъ готовность
назвать виновника исторіи.
— Скажи, скажи, кто жь опъ! раздалось со всѣхъ сторонъ.
„Печерицъ1* отвѣчалъ Грушницкій.
Въ эту минуту онъ подпилъ глаза — л стоялъ въ дверяхъ противъ пего;
онъ ужасно покраснѣлъ. Я подошелъ къ нему п сказалъ медленно п впятпо:
— Мнѣ очень жалъ, что я вошелъ послѣ того, какъ вы уже дали честное
слово въ подтвержденіе самой отвратительной клеветы. Мое присутствіе изба-
вило бы васъ отъ лишней поддостп.
Грушницкій вскочилъ съ своего мѣста и хотѣлъ разгорячиться.
Печоринъ, разумѣется, сталъ требовать отъ него, чтобы онъ отка-
зался отъ своихъ словъ. Грушницкій стоялъ передъ нимъ, потупивъ
глаза, въ сильномъ волненіи; но борьба совѣсти съ самолюбіемъ была
непродолжительна, тѣмъ болѣе, что драгунскій капитанъ толкнулъ
его локтемъ: не подымая глазъ на Печорина, снова подтвердилъ
опъ ему истину своего обвиненія Печоринъ отвелъ кн питана и пере-
говорилъ съ нимъ. Па крыльцѣ рестораціи мужъ Вѣры схватилъ
его за руку съ чувствомъ, похожимъ на восторгъ, называлъ его
благороднѣйшимъ человѣкомъ, а Грушницкаго подлецомъ, и изъявлялъ
свою радость, что у него нѣтъ дочерей... Бѣдный мужъ!...
Оттуда Печоринъ пошелъ къ Вернеру, разсказалъ ему все и
попросилъ въ своп секупдапты. Черезъ часъ Вернеръ пришелъ къ
нему, уже переговоривши съ драгунскимъ капитаномъ. „Противъ
васъ точно есть заговоръ" сказалъ опъ ему. Пока Вернеръ снималъ
въ передней калоши, опъ былъ свидѣтелемъ жаркаго спора капитана
съ Грушницкимъ, изъкотораго понялъ, что Грушницкій не соглашался
352
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО
дурачить Печорина, по требовалъ, какъ обиженный, рѣшительной
дуэли Переговоры Вернера съ капитаномъ порѣшились на томъ,
чтобы мѣстомъ дуэли было глухое ущелье перстахъ въ пяти отъ
Кисловодска, и чтобы стрѣляться на другой день, въ четыре часа
утра, въ шести шагахъ, а убитаго — иа счетъ Черкесовъ. Затѣмъ
Вернеръ сообщилъ свое подозрѣніе, что капитанъ намѣренъ положитъ
пулю только въ пистолетъ Грушницкаго, и спросилъ Печорина, должно
ли имъ показать, что они догадались, на что послѣдній рѣшительно
пе согласился, говоря, что онъ и безъ того разстроитъ ихъ планы.
Вечеромъ къ Печорину приходилъ лакей съ приглашеніемъ отъ
княгини, но онъ сказался больнымъ. Всю ночь онъ ве спалъ, въ
головѣ его пробѣгали мысли за мыслями. Отъ угрозъ Групппіпкому,
котораго опъ почиталъ вѣрною жертвою своею, онъ перешелъ къ
мысли о непостоянствѣ счастія, которое доселѣ неизмѣнно служило
ему. „Что жь‘' думалъ онъ: „умереть такъ умереть! потеря для міра
небольшая; да и мпѣ самому порядочно ужь скучно. Я—какъ чело-
вѣкъ, зѣвающій па балѣ, который пе ѣдетъ спать только потому-что
еще нѣтъ его кареты. По карета готова... Прощайте!./
Затѣмъ опъ обращается па всю жизнь свою, и ему невольно
приходитъ въ голову вопросъ о цѣли его жизни. „Зачѣмъ я жилъ?
для какой цѣли я родился? А вѣрно она существовала, и вѣрно
было мпѣ назначеніе высокое, потому-что я чувствую въ душѣ моей
силы необъятныя... Но я пр. угадалъ этого назначенія, я увлекся
приманками страстей пустыхъ и неблагодарныхъ, изъ горнила ихъ
я вышелъ твердъ и холоденъ какъ желѣзо, но утратилъ на-вѣки
пылъ благородныхъ стремленій,—лучшій цвѣтъ жизни!.. “
Поучительна нѣмая бесѣда съ самимъ-собою человѣка, который
завтра готовится быть или убитымъ или убійцею?.. Мысль невольно
обращается па себя, и сквозь мглу предразсужденій и умышленныхъ
софизмовъ блеститъ лучъ ужасной истины... Но рѣшеніе принято,
шагъ сдѣланъ, и возврата нѣтъ: само общество, которое смотритъ
на кровавыя сдѣлки, какъ на безнравственность, само общество,
противорѣча себѣ, запрещаетъ этотъ возвратъ своимъ насмѣшливо-
презрительнымъ взглядомъ, своимъ недвижно - остановившимся на
жертвѣ передомъ... Кровавая развязка дѣла доставляетъ ему сред-
ства читать себѣ для другихъ нравоученія, произнести ближнему
приговоръ и надавать ему позднихъ Совѣтовъ: отступленіе лишаетъ
его занимательнаго анекдота, прекраснаго случаи къ развлеченію на
чужой счетъ. Что жъ тутъ дѣлать? разумѣется, идти впередъ, а
чтобы вниканіе въ себя и въ сущность дѣла не лишило смѣлости,
закрыть глаза па истину, и обѣими руками ухватиться за первый
представившійся софизмъ, котораго ложность самому очевидна...
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОИ НлПІЕГО ВРЕМЕНИ.
353
Печоринъ такъ и сдѣлалъ; опъ рѣшилъ, что не стбитъ труда жить,
н онъ нравъ передъ собою, или, по-крайней-мѣрѣ, не виноватъ пе-
редъ тѣми строгими судьями чужихъ поступковъ, которые сами не
участвуютъ въ жизни, но па живущихъ смотрятъ, какъ зрители на
актёровъ, то апплодируя, то шикая...
Не смотря на тайное безпокойство, мучившее Печорина, онъ не
только имѣлъ силы заставить себя взяться за романъ Вальтера
Скотта „Шотландскіе Пуритане4, но еще и увлечься волшебнымъ
вымысломъ.
Когда разсвѣло, опъ посмотрѣлся въ зеркало: тусклая блѣдность
покрывала лицо его, хранившее слѣды мучительной безсонницы; но
глаза, хотя окруженные коричневою тѣпыо, блистали гордо и не-
умолимо. „Я, говоритъ онъ, остался доволенъ собою4. Купанье въ
нарзанѣ сдѣлало его совершенно-свѣжимъ и бодрымъ.
Возвратясь съ купанья, онъ нашелъ у себя Вернера. Они сѣли
на лошадей и поѣхали. Тутъ слѣдуетъ мимоходомъ краткое, потное
поэзіи описаніе прекраснаго кавказскаго утра.
„Я помню, говорить Печоринъ: въ этотъ разъ больше, чѣмъ ко-
гда-нибудь прежде я любилъ природу; какъ любопытно я всматри-
вался въ каждую росинку, трепещущую на широкомъ листѣ вино-
градномъ и отражавшую милъЙоны радужныхъ лучей! какъ жадно
взоръ мой старался проникнуть въ дымную даль! тамъ путь все ста-
новился уже, утесы синѣе и страшнѣе, и наконецъ они, казалось,
сходились непроницаемою стѣною“.
Они ѣхали молча.
— Ваппсют вы свое завѣщаніе?—вдругъ спросилъ Вернеръ.
„Нѣтъ.
— А если будете убпты?
„Наслѣдники отымутся сами.
— Не-уже-лп у васъ нѣтъ друзей, которымъ бы вы хотѣли послать по-
слѣднее прости?..
Я покачалъ головой.
— Не-уже-ли пѣтъ женщины, котор»й вы хогЬди бы оставить что-нибудь
на память?..
„Хотпте ли, докторъ“ отвѣчалъ я ему. „чтобъ я раскрылъ вамъ мою
дутпу?.. Видите ли: я выжилъ изъ тѣхъ лѣтъ, когда умираютъ произнося имя
своей любезной и завѣщая другу клочекъ напомаженныхъ пли пепаномажен-
ііыхъ волосъ. Думая о близкой и возможной смерти, я думаю объ одномъ
себѣ: пные не дѣлаютъ п этого. Друзья, которые завтра мепя забудутъ, или
хуже, взведутъ на мой счетъ Богъ знаетъ какія небылицы; женщины, которыя,
обнимая другаго, будутъ смѣяться паді. мною, чтобъ пе возбудить въ немъ
ревности къ усопшему, Богъ съ ними! Изъ жизненной бури я вынесъ только
нѣсколько идей, и ни одного чувства. Я давно ужь живу пе сердцемъ, а го-
ловою. Я взвѣшиваю, разбираю своя собственныя страсти и поступки съ
строгимъ любопытствомъ, по безъ участія. Во мнѣ два человѣка: одинъ жп-
в. вмйнскій. т. у. 23
35-1
ПОЛНОЕ СОБРДІ1ІЕ СОЧИНЕНІЙ ввлипсклго.
вегъ въ полвомь смыслѣ этого слова, другой мыслитъ и судитъ его; первыя,
можетъ-быть, чрезъ часъ простится съ вами п міромъ иа-вѣжи, а второй...
второй?..
Это признаніе обнаруживаетъ всего Печорина. Въ немъ пѣтъ
фразъ, и каждое слово искренно. Безсознательно, во вѣрно выгово-
рилъ Печоринъ всего себя. Этотъ человѣкъ не пылкій юноша, кото-
рый гоняется за впечатлѣніями и всего себя отдаетъ первому изъ
нихъ, пока оно не изгладится, и душа не запроситъ новаго. Нѣтъ,
онъ вполнѣ пережнлъ юношескій возрастъ, этотъ періодъ романиче-
скаго взгляда, на жизнь: онъ уже не мечтаетъ умереть за свою
возлюбленную, произнося ея имя и завѣщевал другу локонъ волосъ,
ве принимаетъ слова за дѣло, порывъ чувства, хотя бы самаго воз-
вышеннаго и благороднаго, за дѣйствительное состояніе души чело-
вѣка. Онъ много перечувствовалъ, много любилъ, и по опыту знаетъ,
какъ непродолжительны всѣ чувства, всѣ привязанности; онъ много
думалъ о жизни, и по опыту знаетъ, какъ ненадежны всѣ заключенія
и выводы для тѣхъ, кто прямо и смѣло смотритъ на истину, не
тѣшитъ и пе обманываетъ себя убѣжденіями, которымъ уже самъ
не вѣритъ... Духъ ею созрѣлъ для новыхъ чувствъ и новыхъ думъ,
сердце требуетъ новой привязанности: Оѣйспиительноепіъ- вотъ сущ-
ность и характеръ всего этого новаго. Опъ готовъ для него; но
судьба еще пе даетъ ему новыхъ опытовъ, и презирая старые, онъ
все-таки по нимъ же судитъ о жизни. Отсюда это безвѣріе въ дѣй-
ствительность чувства и мысли, это охлажденіе къ жизни, въ которой
ему видится то оптическій обманъ, то безсмысленное мельканіе ки-
тайскихъ тѣней.—Это переходное состояніе духа, въ которомъ для
человѣка все старое разрушено, а новаго еще нѣтъ, и въ которомъ
человѣкъ есть только возможность чего-то дѣйствительнаго въ буду-
щемъ, и совершенный призракъ въ настоящемъ. Тутъ-то возникаетъ
въ немъ то, что на простомъ языкѣ называется и „хандрою", и
„иппохондріею", и „мнительностію", и „сомнѣніемъ", и другими
словами, далеко невыражающими сущности явленія; и что на языкѣ
философскомъ называется рефлексіею. Мы не будемъ объяснять ни
этимологическаго, пн философскаго значенія этого слова, а скажемъ»
коротко, что въ состояніи рефлексіи, человѣкъ разпадается на два
человѣка, изъ которыхъ одинъ живетъ, а другой наблюдаетъ за
нимъ и судитъ о немъ. Тутъ нѣтъ полноты ни въ какомъ чувствѣ,
пи въ какоп мысли, ни въ какомъ дѣйствіи: какъ только зародится
въ человѣкѣ чувство, намѣреніе, дѣйствіе, тотчасъ какой-то скрытый
въ неыъ-самомъ врагъ уже подсматриваетъ зародышъ, анализируетъ
его, изслѣдуетъ, вѣрна ли, истинна ли эта мысль, дѣйствительно ли
чувство, Зиконнь ли намѣреніе, и какая ихъ цѣль, и къ чему опи
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. 355
ведутъ,—и благоуханный цвѣтъ чувства блекнетъ, не разпустившись,
мысль дробится въ безконечность, кикъ солнечный лучъ въ гране-
номъ хрусталѣ; рука, подъятая для дѣйствія, какъ внезапно-окаме-
нѣлая останавливается на взмахѣ, и не ударяетъ...
Такъ робкими всегда творитъ пасъ совѣсть,
Такъ лркіП въ насъ рѣшимости румянецъ
Подъ тѣнію тускнѣетъ размышленья,
П замысловъ отважные порывы.
Отъ сей препоны уклоняя бѣгь свой,
Именъ дѣяній не стяжаютъ...
товорптъ Шекспировъ Гамлетъ, этотъ поэтическій апотеовъ рефлексіи.
Ужасное состояніе! Даже въ объятіяхъ любви, среди блаженнѣйшаго
упоенія и полноты жизни, возстаетъ этотъ враждебный внутренній
голосъ, чтобы заставить человѣка думать
і
...въ такое время,
Когда не думаетъ пикто.
и, вырвавъ изъ его рукъ очаровательный образъ, замѣнить его отвра-
тительнымъ скелетомъ...
Но это состояніе сколько ужасно, столько же и необходимо. Это
одинъ изъ величавшихъ моментовъ духа. Полнота жизни въ чув-
ствѣ, по чувство не есть еще послѣдняя ступень духа, дальше ко-
торой онъ не можетъ развиваться. При одномъ чувствѣ, человѣкъ
есть рабъ собственныхъ ощущеній, какъ животное есть рабъ соб-
ственнаго инстинкта. Достоинство безсмертнаго духа человѣческаго
заключается въ его разумности, а послѣдній, высшій актъ разумно-
сти есть—мысль. Въ мысли независимость и свобода человѣка отъ
собственныхъ страстей п темныхъ ощущеній. Когда человѣкъ под-
нимаетъ въ гнѣвѣ руку па врага своего—опъ слѣдуеръ чувству, его
одушевляющему: но только разумная мысль о своемъ человѣческомъ
достоинствѣ и о своемъ человѣческомъ братствѣ со врагомъ, мо-
жетъ удержать порывъ гнѣва и обезоружить поднятую для убійства
руку. Но переходъ изъ непосредственности въ разумное сознаніе
необходимо совершается черезъ рефлексію, болѣе или менѣе болѣз-
ненную, смотря по свойству индивидуума. Если человѣкъ чувствуетъ
хоть сколько-нибудь свое родство съ человѣчествомъ и хоть сколько--
нибудь сознаетъ себя духомъ въ духѣ,—онъ не можетъ быть чуждѣ
рефлексіи. Исключенія остаются только или за натурами чисто-
практическими, или за людьми мелкими и ничтожными, которые
чужды интересовъ духа, и которыхъ жизнь — апатическая дре-
мота. И нашъ вѣкъ есть по-препмуществу вѣкъ рефлексіи, по-
чему отъ нея не освобождены пи тѣ мирныя и счастливыя па-
23*
Збо
ПОЛНОЕ СоЫ'АНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
туры, которыя съ глубокостію соединяютъ тихость и не возму-
щаемое спокойствіе, ни самыя практическія натуры., если онѣ
не лишены глубокости. Отсюда значеніе цѣлой германской литера-
туры; въ основаніи почти каждаго изъ ея произведеній лежитъ
нравственный, религіозный, или философскій вопросъ. „Фаустъ"
Гёте есть поэтическій апотеозъ рефлексіи нашего вѣка. Естественно,
что такое состояніе человѣчества нашло свой отзывъ и у насъ; но
оно отразилось въ нашей жизни особейнымь-образомъ, въ-слѣдствіе
неопредѣленности, въ которую поставлено наше общество насиль-
ственнымъ выходомъ изъ своей непосредственности, черезъ великую
реформу Петра, Дивно-художественная „Сцена Фауста" Пушкина
представляетъ собою высокій образъ рефлексіи, какъ болѣзни мно-
гихъ индивидуумовъ нашего общества. Ея характеръ—апатическое
охлажденіе къ благамъ жизни, въ-слѣдствіе невозможности преда-
ваться имъ со всею полнотою. Отсюда: томительная бездѣйствен-
ность въ дѣйствіяхъ, отвращеніе ко всякому дѣлу, отсутствіе вся-
кихъ интересовъ въ душѣ, неопредѣленность желаніи и стремленій,
безотчетная тоска, болѣзненная мечтательность при избыткѣ вну-
тренней жизни. Это противорѣчіе превосходно выражено авторомъ
разбираемаго вами романа, въ его чудно-поэтической „Думѣ"
исполненной благороднаго негодованія, могучей жизни и порази-
тельной вѣрности идей. Чтобы убѣдиться въ этомъ, достаточно
припомнить изъ нея слѣдующіе четыре стиха, въ которыхъ сказано
больше, чѣмъ въ двѣнадцати томахъ инаго „господина-сочинителя“г
И ненавидимъ мы. и любимъ мы случайно,
Ничѣмъ пе жертвуя щі злобѣ, ни любви,
II царствуетъ въ душѣ вакоіі-то холодъ таііиыЙ,
Когда оговь елппть въ крови!..
Печоринъ есть одинъ изъ тѣхъ, къ кому особенно должно отно-
ситься это энергическое воззваніе благороднаго поэта, котораго это
самое и заставило назвать героя романа героемъ нашего времени.
Отсюда произходитъ и недостатокъ опредѣленности, недостатокъ ху-
дожественной рельефности въ изображеніи этого лица, но отсюда же
выходитъ и его высочайшій поэтическій интересъ для всѣхъ, кто
принадлежитъ къ нашему времени не по одному году и числу мѣсяца,
въ которые родился,—и то сильное неотразимо-грустное впечатлѣніе^
которое онъ на нихъ производитъ... Но мы еще возвратимся къ этому
предмету, когда кончимъ изложеніе содержанія ромапа.
Подробности свиданія противниковъ на мѣстѣ роковой раздѣлки
переданы авторомъ съ ужасающею истиною и поэзіею. Чтобы раз-
*) Отечеств Запаски 1830. № 1.
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
357
строить безчестныя намѣренія своихъ враговъ, возбудивъ трусость
въ Грушницкомъ, Печорипъ предложилъ ему стрѣляться ни узенькой
площадкѣ отвѣсной скалы, сажень въ тридцать вышины, и съ острыми
камнями внизу. „Каждый изъ насъ (говоритъ онъ Грушницкому) ста-
нетъ на самомъ краю площадки; такимъ-образомъ даже легкая рана
будетъ смертельна: это должно быть согласно съ вашимъ желаніемъ,
потому-чзо вы сами назначали шестъ шаговъ. Тотъ, кто будетъ ра-
ненъ, полетитъ непремѣнно внизъ и разобьется въ дребезги; пулю
докторъ вынетъ. И тогда можно будетъ очень, очень-легко объяснить
эту скоропостижную смерть неудачнымъ прыжкомъ. Мы бросимъ жре-
бій, кому первому стрѣлять. Объясняю вамъ въ заключеніе, что иначе
я не буду драться../ Грушницкій былъ поставленъ въ затрудненіе—
лицо его ежеминутно мѣнялось. Теперь ему нельзя было отдѣлаться
легкою раною, нанесенною противнику, или полученною имъ-самимъ.
Съ другой стороны, ему пришлось бы или выстрѣлить на воздухъ,
или сдѣлаться убійцею, или отказаться отъ своего подлаго замысла.
Капитанъ отвѣчалъ на вызовъ Печорина: „пожалуй!* и Грушиипкій
принужденъ былъ кивнуть головою въ знакъ согласія. Однако опъ
отвелъ капитана въ сторону и сталъ говорить съ нимъ съ большимъ
жаромъ. Печоринъ видѣлъ, какъ дрожали ого посинѣлыя губы, и
слышалъ, какъ капитанъ, отвернувшись отъ него съ презрѣніемъ,
•отвѣчалъ ему довольно-громко: „ты дуракъ! ничего пе понимаешь!*
Взошли на площадку, изображавшую почти треугольникъ. Усло-
вились, чтобы тотъ, которому первому достанется встрѣтить выстрѣлъ,
сталъ на углу площадки, спипою къ пропасти; если же опъ не бу-
детъ убитъ, противники должны были помѣняться мѣстами. Просили
жребій—Грушницкому7 досталось стрѣлять первому. Когда стали на
мѣста, Печорипъ сказалъ Грушницкому, что если онъ промахнется,
то не долженъ надѣяться промаха съ его стороны. Грушнипкій по-
краснѣлъ: мысль убить человѣка безоружнаго, казалось, боролась въ
немъ со стыдомъ, признаться въ подломъ умыслѣ. Докторъ снова
сталъ совѣтовать Печорину обнаружить ихъ умыселъ, и самъ-было
хотѣлъ это сдѣлать. „Ни за что на свѣтѣ, докторъ!...“ отвѣчалъ Пе-
чоринъ, удерживая его за руку: пвы все испортите, вы мпѣ дали
слово пе мѣшать... какое вамъ дѣло? Можетъ-быть, л хочу быть
убитымъ...1*—О! это другое!... только на меня па томъ свѣтѣ не
жалуйтесь...—отвѣчалъ Вернеръ, посмотрѣвъ на него съ удивленіемъ.
Капитанъ зарядилъ пистолеты, и подалъ одинъ Грушницкому,
шепнувъ ему что то, а другой Печорину. Печоринъ выдался впередъ,
опершись рѵкою о колѣно, чтобы, въ случаѣ легкой раны, пе по-
летѣть въ бездну: Грушницкій, съ блѣднымъ лицомъ, дрожащими
колѣна ми, сталъ наводить пистолетъ, мѣтя въ лобъ; но тутъ совер-
358
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
шилось то, что необходимо должно было совершиться, въ-слѣдствіе
слабости характера Грушницкаго, неспособнаго ни къ положитель-
ному добру, ни къ положительному злу: пистолетъ опустился, и
блѣдный какъ смерть, обратившись къ своему секунданту, Груш-
ницкій сказалъ глухимъ голосомъ: „не могу!"—Трусъ! отвѣчалъ ка-
питанъ,—выстрѣлъ раздался пуля легко оцарапала колѣно Печорина,
который невольно сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, чтобы по-
скорѣе отдѣлиться отъ края.-—Какая вѣрная черта человѣческой на-
туры, въ которой ни порывы самолюбія, нп жизненная сила воли не
могутъ заглушить инстинкта самосохраненія!...
Теперь настала очередь Печорина. Капитанъ съигралъ сцену
прощанія съ Грушницкимъ, едва удерживаясь отъ смѣха. Можно
себѣ представить, какія чувства волновали Печорина при видѣ сопер-
ника, который теперь съ спокойною дерзостію смотрѣлъ па пего и,
кажется, удерживалъ улыбку, а за минуту хотѣлъ убить его какъ
собаку... Какъ бы для очистки своей совѣсти, онъ предложилъ ему
попросить у пего прощенія, но, услышавъ гордый отказъ, произнесъ-
слѣдующія слова съ разстановкою, громко и внятно, какъ произносятъ
смертный приговоръ: „Докторъ, эти господа вѣроятно второпяхъ за-
были положить пулю въ мой пистолетъ: прошу васъ зарядить его
снова,—и хорошенько!" Капитанъ старался казаться обиженнымъ, и
утверждалъ, что это неправда; по Печоринъ заставилъ его замолчать,
сказанъ, что если это такъ, то онъ и съ нимъ будетъ стрѣляться па
тѣхъ же условіяхъ. Грушницкій подалъ рѣшительный голосъ въ
пользу переряженія пистолета. „Дуракъ же ты, братецъ“ сказалъ
капитанъ, плюнувъ и тоцпувъ ногою: „пошлый дуракъ!... Ужь поло-
жился па меня, такъ слушайся во всемъ... „подѣломъ же тебѣ! око-
лѣвай себѣ какъ муха!..." Печоринъ снова предложилъ Грушницкому
признаться въ своей клеветѣ, обѣщаясь этимъ и кончить дѣло, и
даже напомнивъ ему о ихъ прежней дружбѣ. Здѣсь предстоялъ автору
прекрасный случай изобразить трогательную сцену примиренія вра-
говъ и обращенія на путь истины заблудшаго человѣка, и тѣмъ пре-
много утѣшить моралистовъ и любителей пряничныхъ эффектовъ;
но глубоко художническій ипстипктъ истины, безсознательно откры-
вающій поэту самыя сокровенныя таинства человѣческой природы,
заставилъ его написать сцену совсѣмъ въ другомъ родѣ, сцену, ко-
торая поражаетъ своею ужасною, безпощадною истинностію и своею
потрясающею эффектностію, при высочайшей простогѣ и естествен-
ности... Лицо Грушницкаго вспыхнуло, глаза засверкали. „Стрѣляйте!*
отвѣчалъ онъ: „я себя презираю, а васъ ненавижу. Если вы меня не
убьете, я васъ зарѣжу ночью пзъ-за угла. Намъ па землѣ вдвоемъ
пѣтъ мѣста..."
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НлШЕГО ВРЕМЕНИ.
355
Да, это геніальная черта, смѣлый и мощный взмахъ художниче-
ской кисти!.. Не забудьте, что у Грушницкаго пѣтъ только харак-
тера, но что натура его пе чужда была нѣкоторыхъ добрыхъ сто-
ронъ: опъ не способенъ былъ ни къ дѣйствительному добру, пи къ
дѣйствительному злу; но торжественное, трагическое положеніе, въ
которомъ самолюбіе его играло бы напропалую, необходимо должно
бы то возбудить въ немъ мгновенный и смѣлый порывъ страсти. Само-
любіе увѣрило его въ небывалой тіобви къ княжнѣ, и въ любви
княжны къ нему; самолюбіе заставило его видѣть въ Печоринѣ своего
соперника и врага: самолюбіе рѣшило его на заговоръ противъ чести
Печорина; самолюбіе пе допустило его послушаться голоса своей со-
вѣсти и увлечься своимъ добрымъ началомъ, чтобы признаться въ
заговорѣ; самолюбіе заставило его выстрѣлить въ безоружнаго чело-
вѣка: то же самое самолюбіе и сосредоточило всю силу его души въ
такую рѣшительную минуту и заставило предпочесть вѣрную смерть
вѣрному спасенію черезъ признаніе. Этотъ человѣкъ—анотеозъ ме-
лочнаго самолюбія и слабости характера: отсюда всѣ его поступки,—
и, не смотря на кажущуюся силу его послѣдняго поступка, онъ вы-
шелъ прямо изъ слабости его характера. Самолюбіе—великій рычагъ
въ душѣ человѣка; оно родитъ чудеса! Бываютъ па свѣтѣ люди, ко-
торые не блѣднѣя, какъ передъ чашкою чая, стоятъ передъ дуломъ
своего противника, и которые прячутся подъ фуры во время сраженія...
Спускаясь по тропинкѣ внизъ, Печоринъ замѣтилъ между разсѣ-
линами скалъ окровавленный трупъ Грушницкаго,—и невольно за-
крылъ глаза. Возвращаясь въ Кисловодскъ, опъ опустилъ поводья и
далъ волю коню. Солнце уже садилось, когда, измученный на изму-
ченной лошади, пріѣхалъ опъ долгой. Тамъ засталъ онъ двѣ записки—
одну отъ доктора, другую отъ Вѣры
Докторъ увѣдомлялъ его, что тѣло уже перевезено, но что, бла-
годаря ихъ мѣрамъ, заранѣе взятымъ, подозрѣній нѣтъ никакихъ, и
что опъ можетъ спать спокойно... если можетъ...
Долго не рѣшался онъ открыть вторую записку; тяжелое пред-
чувствіе мучило его—и оно не обмануло его.
Письмо Вѣры начинается прощаніемъ навсегда. Мужъ разсказалъ ей
о ссорѣ Печорина съ Грушницкимъ,—и это такъ поразило и взволно-
вало ее, что она не помнила, что отвѣчала ему. и только догадыва-
лась, чти то было признаніе въ своей тайной любви, потому-что мужъ
оскорбилъ ее ужаснымъ еловомъ, и, вышедъ изъ комнаты, велѣлъ
закладывать карету. Мысль о вѣчной разлукѣ увлекла ее къ объ-
ясненію своихъ отношеній къ Печорину,—и вотъ примѣчательнѣйшее
мѣсто письма:
360
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
„Мы разстаемся вавѣкп; однакожъ ты можешь быть увѣренъ, что я пи-
коіда пе буду любить другаго, моя душа истощила на тебя всѣ свои сокро-
вища, свои слезы и надежды. Любившая разъ тебя не можетъ смотрѣть безъ
нѣкотораго презрѣнія па прочихъ мужчинъ, не потому, чтобы ты былъ лучше
ихъ, о пѣть! по въ твоей природѣ есть что то особенное, тебѣ одному свой-
ствоппое, что-то гордое п тиинетвеппое: въ твоемъ голосѣ, что бы ты пп гово-
рилъ, есть власть непобѣдимая, никто не умѣетъ такъ постоянно хотѣть быть
любимымъ; пп въ комъ зло не бываетъ такь привлекательно; ни чей взоръ пе
обѣщаетъ столько блаженства; пикто не умѣетъ лучше пользоваться своими
преимуществами, и пикто не можетъ быть такъ пстипво-лесчастливт., какъ гы,
>отому-что никто столько не старается увѣрить себя въ противномъ. “
Письмо заключается изъявленіемъ сомнительной увѣренности, что
онъ не любитъ Мери и пе женится на ней. „ Послушай, ты долженъ
мпѣ принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свѣтѣ..."
Велѣвъ осѣдлать измученнаго коня, какъ безумный, помчался Пе-
чоринъ въ Пятигорскъ. При возможности потерять Вѣру, она стала
для него дороже всего на свѣтѣ — жизни, чести, счастія! Натискъ
судьбы взволновалъ могучую натуру, изнемогавшую въ спокойствіи и
мирѣ, и возбудилъ ея дремавшее чувство.. Здѣсь невольно приходятъ
на умъ эти стихи Пушкина:
О, люди! всѣ похожи вы
Па прародительницу Еву:
Что вамъ дано, то не влечетъ:
Васъ безпрестанно змій зоветъ
Къ себѣ, къ таинственному древу:
Запретный плодъ вамъ подавай,
А безъ того вамъ раП не въ рай.
. ^Стремглавъ скача и погоняя безпощадно, онъ сталъ замѣчать,
что конь его тяжело дышетъ и спотыкается. Оставалось пять верстъ
до Гонтуковъ, козачей станицы, гдѣ бы могъ опъ пересѣсть па другую
лошадь. Еще бы только десять минутъ, но конь рухнулся іі издохъ...
Печорипъ хотѣлъ идти пѣшкомъ, но изнуренный тревогами дня и
безсонницею, опъ упалъ па мокрую траву и какъ ребенокъ запла-
калъ... Напряженная гордость, холодная твердость — плодъ сухаго
отчаянія, софизмы свѣтской философіи—все исчезло и умолкло: уже
не стало человѣка, волнуемаго страстями, потрясаемаго борьбою
внутреннихъ противорѣчій — передъ вами бѣдное, безсильное дитя,
слезами омывающее грѣхи свои, чуждое, на эту минуту, ложнаго
стыда, и пежалуюшееся пи на судьбу, пи на людей, пи ня са-
мого себя..
„II долго лежалъ я неподвижно, и плакалъ горько, не стараясь удержать
слезъ и рыдапіГі; я думалъ, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое
хладнокровіе исчезли какъ дымъ; душа обезсилѣла, разсудокъ замолкъ: п если бъ
въ эту минуту кто-нибудь меня увидѣлъ, онъ бы съ презрѣніемъ отвернулся".
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
361
Когда ночная роса и горный вѣтеръ освѣжали его горящую го-
лову, онь разсудилъ, что горькій прощальный ноцалуй немного бы
прибавилъ къ его воспоминаніямъ, а разлука мослѣ него была бы
тяжеле,—и возвратился въ Кисловодскъ въ пять часовъ утра, бро-
сился въ постель и проспалъ мертвымъ сномъ до вечера.
Тутъ пришелъ къ нему Вернеръ, н извѣстилъ его, что княжна
Лисовская больна разслабленіемъ нервъ: что начальство догадывается
объ истинныхъ причинахъ смерти Грушницкаго, и что ему должно
взять свои мѣры. Въ-самомъ-дѣлѣ, на другой день утромъ, опъ по-
лучилъ-приказаніе отъ высшаго начальства отправиться въ крѣпость Ы,
гдѣ судьба и свела его съ Максимомъ Максимычемъ.
Передъ отъѣздомъ, опъ зашелъ къ княгинѣ Литовской проститься.
Она встрѣтила его, какъ человѣка, навѣрное явившагося къ пей, какъ
къ матери, съ предложеніемъ на-счегъ руки дочери. Тутъ слѣдуетъ
превосходная комическая сцена, гдѣ княгиня, намекая Печорину,
что ей извѣстны его отношенія къ Мери, даетъ ему знать, что пе
будетъ противиться ихъ соединенію, и охотно прощаетъ ему стран-
ность его поведенія въ-отноіпеніи къ ея дочери. Нѣсколько разъ пре-
рывала она свой большой монологъ пыхтѣніемъ и вздохами, а нако-
нецъ згіплакала. Печорипъ попросилъ у нея позволенія наединѣ пере-
говорить съ ея дочерью, на что княгиня принуждена была согласиться.
„Прошло пять минутъ; сердце мое сильно билось, но мысли были спо-
койны, голова холодна; какъ я ви искалъ въ іруди моей хоть искры любви къ
милой Мери, старанія мои были напрасны.
Вотъ дверь отворилась, и вошла опа. Боже! какъ перемѣнилась съ-тѣхъ-
поръ, какъ я не видалъ ея,—а давно ли?
Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась; я вскочилъ, подалъ ей
руку и довелъ ее до креселъ.
Я стоялъ противъ вей. Мы долго молчали; ея большіе глаза, наполненные
неизъяснимой грусти, казалось, пскаги въ моихъ что-нибудь похожее на на-
дежду; ея блѣдныя губы напрасно старались улыбнуться; ея нѣжныя руки,
сложенныя на колѣняхъ. были такъ хилы и прозрачны, что мнѣ стало жалъ ея.
— Княжна, сказалъ л, вы знаете, что я надъ вами смѣялся!... Вы должны
презирать мепя.
Па ея щекахъ показался болѣзненный румянецъ.
Я продолжалъ: слѣдственно, вы мепя любить не можете.
Ова отвернулась, облокотилась па столъ, закрыла глаза рукою, п мпѣ по-
казалось, что въ нихъ блеснули слезы.
„Боже мой!1" произнесла опи едва-впятви.
Это становилось невыносимо: еще минута, п я бы упадъ къ ногамъ ея.
— Итакъ, вы сами видите, сказалъ а сколько могъ твердымъ голосомъ и
съ прнпуждснн Й усмѣшкою: вы сами видите, что я пе могу на васъ жениться.
Если бъ вы даже этого теперь хотѣли, то скоро бы раскаялись; мой разговоръ
съ вашей матушкой принудилъ меня объясниться съ вами такъ откровенно и
такъ грубо; я надѣюсь, что она въ заблужденіи вамъ легко ее разувѣрить.
Вы видите, я играю въ вашихъ глазахъ самую жалкую в гадкую роль, и даже
362
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
въ этомъ признаюсь; вотъ все, что могу для пасъ сдѣлать. Какое бы вы дірное
мнѣніе обо мнѣ пн имѣли, я ему покоряюсь... Видите ли, я передъ ВаМИ ни-
зокъ?... Пе правда ли, если даже вы меня и любили, то съ этой минуты
презираете?..
Опа обернулась ко мнѣ блѣдная, какъ мраморъ, только глаза ея чудно
сверкали.
„Я васъ ненавижу..." сказала опа.
Я поблагодарилъ, поклонился почтительно и вышелъ.
Нужно ли что-нибудь говорить объ этой сценѣ, гдѣ бѣдная Мери
является нъ такомъ безконечно поэтическомъ аиотѳозѣ страданія отъ
обманутаго чувства и оскорбленнаго самолюбія и достоинства жен-
щины, и гдѣ каждое ея движеніе, каждый звукъ ея голоса запе-
чатлѣпы такою неотразимою прелестію и истиною, а положеніе такъ
трогательно и возбуждаетъ такое сильное и горестное участіе?... Нѣтъ,
кому эта сцена пе скажетъ всего, тому наши слова ничего не по-
яснятъ ..
Черезъ часъ скакалъ опъ па тройкѣ курьерскихъ изъ Кисло-
водска, и па дорогѣ увидѣлъ своего копя: сѣдло было снято и, вмѣсто
его, два воропа сидѣли у него на спинѣ .. Опъ вздохнулъ и отвер-
нулся...
„И теперь, здѣсь, въ этой скучной крѣпости, я часто, пробѣгая мыслію
прошедшее, ирапиіваю себя, отъ-чего я пе хотѣлъ ступить па этоть путь,
открытый мнѣ судьбою, гдѣ мспя ожидали тихія радости и спокойствіе ду-
шевное?- Пѣтъ, я бы не ужился съ этою долею! Я какъ матросъ, рожденный
и' выросшій на палубѣ разбойничьяго брига; его душа слилась съ бурями и
битвами, п, выброшенный на берегъ, онъ скучаетъ и томится, какъ пи мани
его тЬппсгал роща, какъ пи свѣти ему мирное солнце; онъ ходитъ себѣ цѣлый
дель но прибрежному песку, прислушивается къ однообразному ропоту набѣ-
гающихъ волнъ и всматривается въ туманную даль: не мелькнетъ ли тамъ, на
блѣдной чертѣ, отдѣляющей синюю пучину ось сѣрыхъ тучекъ, желанный
парусъ, сначала подобный крылу морской чайки, по мало-по-малу отдѣляющійся
отъ пѣны валуновъ и ровнымъ бѣгомъ приближающійся къ пустынной при-
стани/
Такою лирическою выходкою, полною (безконечной поэзіи и обна-
руживающею всю глубину л мощь этого человѣка, замыкается жур-
налъ Печорина. Теперь это таинственное лицо, такъ сильно волно-
вавшее наше любопытство и въ исторіи Бэлы, и при свиданіи съ
Максимомъ Максимычемъ, и въ разсказѣ о собственномъ приключеніи
въ Тамани,—теперь оно все передъ нами, во весь ростъ свой. Чрезъ
него самого познакомились мы со всѣми изгибами его сердца, со всѣми
событіями его жизни, и теперь уже самъ онъ ничего новаго пе въ
состояніи сказать намъ о самомъ-себѣ. По между-тѣмъ, прочтя
„Княжиу Мери", мы все еще не разстались съ нимъ, и еще разъ
встрѣчаемся съ нимъ, какъ съ разскащикомъ пеобыкноненпаго случая,
котораго опъ былъ свидѣтелемъ. Мы пе будемъ ни подробно изла-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ ВАШЕГО ВРЕМЕНИ. 363
гать содержанія этого разсказа, пи дѣлать изъ пего выписокъ. Въ
обществѣ офицеровъ зашелъ споръ о восточномъ фатализмѣ, и мо-
лодой офицеръ Вуличъ предложилъ пари противъ предопредѣленія,
схватилъ со стѣны первый попавшійся ему изъ множества висѣвшихъ
на стѣнѣ пистолетовъ, насыпалъ на полку пороха, приставилъ пи-
столетъ ко лбу, спустилъ курокъ—осѣчка!.. Захотѣли узнать, точно ли
пистолетъ былъ заряженъ, выстрѣлили въ фуражку,—и когда дымъ
разсѣялся, всѣ увидѣли, что фуражка была прострѣлена. Еще до
выстрѣла Печорину въ лицѣ и голосѣ Вулича показалось что-то такое
странное и таинственное, что онъ невольно убѣдился въ близкой
смерти этого человѣка, и предрекъ ему смерть. Въ-самомъ-дѣлѣ,
выходя изъ общества, Вуличъ былъ убитъ на улицѣ станицы пьянымъ
казакомъ... Да здравствуетъ фатализмъ!.. Все, что мы пересказали въ
нѣсколькихъ строкахъ, составляетъ въ романѣ порядочный отрывокъ
съ превосходно-изложенными подробностями, увлекательный по раз-
сказу. Особенно-хорошо обрисованъ характеръ героя—такъ и видите
его передъ собою, тѣмъ болѣе, что онъ очень-похожъ на Печорина.
Самъ Печоринъ является тутъ дѣйствующимъ лицомъ, и едва-ли еще
не болѣе на первомъ планѣ, чѣмъ самъ герой разсказа. Свойство его
участія въ ходѣ повѣсти, равпо какъ и его отчаянная, фаталическая
смѣлость при взятіи взбѣсившагося казака, если не прибавляютъ ни-
чего новаго къ даннымъ о его характерѣ, то все-таки добавляютъ
уже извѣстное намъ, и тѣмъ самымъ усугубляютъ единство мрачнаго
и терзающаго душу впечатлѣнія цѣлаго романа, который есть біо-
графія одного лица.—Это усиленіе впечатлѣнія особенно заключается
въ основной идеѣ разсказа, которая есть—фатализмъ, вѣра въ пред-
опредѣленіе, одно изъ самыхъ мрачныхъ заблужденій человѣческаго
разсудка, которое лишаетъ человѣка нравственной свободы, изъ слѣ-
паго случая дѣлая необходимость. IIредразсудокъ — явно выходящій
изъ положенія Печорина, который не знаетъ, чему вѣрить, на чемъ
«переться, и съ особеннымъ увлеченіемъ хватается за самыя мрачныя
убѣжденія, лишь бы только давали они поэзію его отчаянію и оправ-
дывали его въ собственныхъ глазахъ.
Что же за человѣкъ этотъ Печоринъ?—Здѣсь мы должны обра-
титься къ „Предисловію", написанному авторомъ романа къ журналу
Печорина.
„Теперь л должевь нѣсколько объяснить причины, побудившія мсвя пре-
дать публикѣ сердечныя тайны человѣка, котораго я пикоіда не зналъ. Добро бы
я былъ еще его другомъ: попарная нескромность истиннаго друга понятна
каж іому; по л видѣлъ его только разъ въ моеЯ жизни па большой дорогѣ;
сліідовагельно, не могу питать къ нему той неизъяснимой ненависти, которая,
таясь подъ личиною дружбы, ожидаетъ только смерти илп песчастія любимаго
364
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
предмета, чтобъ разразиться надъ его головою громомъ упрековъ, совѣтовъ,
насмѣшекъ и сожалѣній.
Не смотря на всю софистическую ложность этой горькой вы-
ходки,—самая ея желчность свидѣтельствуетъ уже, что въ ней есть
своя истинная сторона. Въ-самомъ-дѣлѣ, и дружба, подобно любви,
есть роза съ роскошнымъ цвѣтомъ, упоительнымъ ароматомъ, но и
съ колючими шипами. Каждая индивидуальность какъ-бы по природѣ
своей враждебна другой, и силится пересоздать ее во-свдему, и въ-
самомъ-дѣлѣ, когда сходятся двѣ субъективности, онѣ, такъ-сказать,
чрезъ взаимное треніе другъ о друга сглаживаются и измѣняются,
заимствуя одна отъ другой то, чего имъ недостаетъ. Отсюда это
взаимное цензорство въ дружбѣ, эта страсть разражаться надъ го-
ловою друга градомъ упрековъ, насмѣшекъ и сожалѣнія. Самолюбіе
тутъ играетъ свою роль, но если дружба основана не на дѣтской
принлзанпости, или какоп-иибудь внѣшней связи,—истинная привя-
занность, внутреннее человѣческое чувство всегда играетъ тутъ свою
роль. Авторъ видитъ въ дружбѣ одни шипы — и его ошибка не въ
ложности, а въ односторонности взгляда. Онъ видимо находится въ
томъ состояніи духа, когда въ пашемъ разумѣніи всякая мысль раз-
падается на свои же собственные моменты, до-тѣхъ-поръ, пока духъ
вашъ не созрѣетъ для великаго процесса разумнаго примиренія про-
тивоположностей въ одномъ и томъ же предметѣ. Вообще, хотя авторъ
и выдаетъ себя за человѣка, совершенно-чуждаго Печорину, но онь
сильно симпатизируетъ съ нимъ, и въ ихъ взглядѣ на веши—уди-
вительное сходство. Слѣдующее мѣсто изъ ,,Предисловія“ еще болѣе
подтверждаетъ нашу мысль:
„Можетъ-быть, нѣкоторые читатели захотятъ узнать мое мнѣніе о ха-
рактерѣ Печорина Мой отвѣтъ—заглавіе этой книги.—„Да это злая иронія!./
скажутъ «пи.—Не зпаю/
Итакъ—„Герой нашего времени*—вотъ основная мысль романа.
Въ-самомъ дѣлѣ, послѣ этого весь романъ можетъ почесться злою
иропіею, потому-что большая часть читателей налѣрноѳ воскликнетъ:
„Хорошъ же герой!" — А чѣмъ же онъ дуренъ? — смѣемъ ьасъ
спросить.
Зачѣмъ же такъ неблагосклонно
Вы отзываетесь о немъ?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочемъ, судимъ обо всемъ,
Что пылкихъ думъ неосторожность,
Себялюбивую ничтожность
Иль оскорбляетъ, иль смѣшпть.
Что умъ, любя просторъ, тѣснилъ,
Что слишкомъ-часто разговоры
Припять мы । ады за дѣла,
Лермонтовъ, герой нашего времени. 36»
Что глупость вѣтрена и зла,
Что важнымъ людямъ важны вздоры,
П что посредственность одна
Намъ по-плечу н нестрашна?
Вы говорите противъ него, что въ немъ нѣтъ вѣры. Прекрасно!
но вѣдь это то же самое, что обвинять пищаго за то, что у пего.
нѣтъ золпта: онъ бы и радъ имѣть его, да не дается опо ему. И притомъ,
развѣ Печоринъ радъ своему безвѣрію? развѣ опъ гордится имъ?
развѣ онъ не страдалъ отъ пего? развѣ онъ не готовъ цѣною жизни
и счастія купить эту вѣру, для которой еще не насталъ часъ его?..
Вы говорите, что онъ эгоистъ?—Но развѣ опъ не презираетъ и не
ненавидитъ себя за это? развѣ сердце его пе жаждетъ любви чистой
и безкорыстной?.. Нѣтъ, это не эгоизмъ, эгоизмъ не страдаетъ, не
обвиняетъ себя, но доволенъ собою, радъ себѣ Эгоизмъ знаетъ му-
ченія: страданіе есть удѣлъ одной любви. Душа’ Печорина не ка-
менистая почва, но засохшая оть зноя пламенной жизни земля:
пусть взрыхлитъ ее страданіе и ороситъ благодатный дождь,—и опа
произраститъ изъ себя пышные, роскошные цвѣты небесной любви...
Этому человѣку стало больно и грустно, что его всѣ не любятъ,—
и кто же эти „всѣи?—пустые, ничтожные люди, которые не могутъ
простить ему его превосходства надъ ними. А его готовность заду-
шатъ въ себѣ ложный стыдъ, голосъ свѣтской чести и оскорбленнаго
самолюбія, когда онъ за признаніе въ клеветѣ готовъ былъ простить
Грушніщкому, человѣку сейчасъ только выстрѣлившему въ него
пулею, и безстыдно ожидавшему отъ пего холостаго выстрѣла? А
его слезы и рыданія въ пустынной степи, у тѣла издохшаго коня?—
нѣтъ, все это пе эгоизмъ! Но его—скажете вы—холодная разсчет-
ливость, систематическая разсчитанность, съ которою онъ обольщаетъ
бѣдную дѣвушку, пе любя ея, и только для-того. чтобы посмѣяться
надъ пою и чѣмъ-нибудь занять свою праздность?—Такъ, но мы и
не думаемъ оправдывать его въ такихъ поступкахъ, ни выставлять
его образцомъ и высокимъ идеаломъ чистѣйшей нравственности: мы
только хотимъ сказать, что въ человѣкѣ должно видѣть человѣка, и
что идеалы нравственности существуютъ въ однихъ классическихъ
трагедіяхъ и морально-еантимента.іьныхъ романахъ прошлаго вѣка.
Судя о человѣкѣ, должно брать въ разсмотрѣніе обстоятельства его
развитія и сферу жизни, въ которую онъ поставленъ судьбою. Въ
идеяхъ Печорина много ложнаго, въ ощущеніяхъ его есть искаженіе;
но все это выкупается его богатою натурою. Его, во многихъ отно-
шеніяхъ, дурное настоящее обѣщаетъ прекрасное будущее. Вы
восхищаетесь быстрымъ движеніемъ парохода, видите въ немъ вели-
кое торжество духа падъ природою?—и хотите потомъ отрицать въ
366
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
немъ всякое достоинстно, когда онъ сокрушаетъ, какъ зерно жорновь,
неосторожныхъ, попавшихъ подъ его колеса: пе значитъ ли это про-
тиворѣчить самимъ себѣ? опасность отъ парохода есть результатъ
его чрезмѣрной быстроты; слѣдовательно, порокъ его выходитъ изъ
его достоинства. Бываютъ люди, которые отвратительны при всей
безукоризненности своего поведенія, потому-что она въ нихъ есть
слѣдствіе безжизненности и слабости духа. Лорокъ возмутителенъ и
въ великихъ людяхъ; но наказанный, онъ приводить въ умиленіе
вашу душу. Это наказаніе только тогда есть торжество нравствен-
наго духа, когда он<- является ие извнѣ, но есть результатъ самого
пороки, отрицаніе собственной личности индивидуума въ-оправданіе
вѣчныхъ законовъ оскорбленной нравственности. Авторъ разбираемаго
нами романа, описывая наружность Печорина, когда опъ съ нимъ
встрѣтился ня большой дорогѣ, вотъ что говоритъ о его глазахъ:
„Они пе смѣялись, когда опъ смѣялся... Вамъ не случалось замѣчать
такой странности у нѣкоторыхъ людей? Это признакъ — или злаго
права, или глубокой, постоянной грусти. Изъ-за полуопущенныхъ
рѣсницъ они сіяли какимъ-то фосфорическимъ блескомъ, если можно
такъ выразиться. То не было отраженіе жара душевнаго, или играю-
щаго воображенія: то былъ блескъ, подобный блеску гладкой стали,
ослѣпительный, по холодный; взілядъ его — непродолжительный, но
проницательный п тяжелый, оставлялъ по себѣ непріятное впеча-
тлѣніе нескромнаго вопроса, и могъ казаться дерзкимъ, еслибъ не
былъ столь равнодушно-спокоенъ11.—Согласитесь, что какъ оти глаза,
такъ и вся сцена свиданія Печорина съ Максимомъ Максимычемъ
показываютъ, что если это порокъ, то совсѣмъ не торжествующій, и
надо быть рожденнымъ для добра, чтобъ такъ жестоко быть нака-
зану за зло!.. Торжество нравственнаго духа гораздо-поразугельнѣе
совершается надъ благородными натурами, чѣмъ падъ злодѣями..
А между-тѣмь, этотъ романъ совсѣмъ не злая иронія, хотя и
очень-легко можетъ быть принятъ за иронію; это одинъ изъ тѣхъ
романовъ,
Въ которыхъ отразился вѣкъ,
И современный человѣкъ
Изображенъ довольно вѣрно
Съ его безнравственной душой,
Себялюбивой п сухой,
Мечтанью преданной безмѣрно,
Съ его озлобленнымъ умомъ,
Кипящимъ въ дѣйствіи пустомъ.
„Хорошъ же современный человѣкъ!" воскликнулъ одинъ нраво-
описательный „сочинитель,*, разбирая, или лучше сказать, ругая
седьмую главу „Евгенія Онѣгина11. Здѣсь мы почитаемъ кстати за-
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ,
367
мѣтить, что всякій Современный человѣкъ, въ смыслѣ представителя
своего вѣка, какъ бы онъ ни былъ дуренъ, не можетъ быть дурень,
нотому-что нѣтъ дурныхъ вѣковъ, и ни одинъ вѣкъ не хуже и пе
лучше другаго, потому-что опъ есть необходимый моментъ въ раз-
витіи человѣчества, пли общества.
Пушкинъ спрашивалъ самого-себя о своемъ Онѣгинѣ:
Чудакъ печальный н опасный.
Созданье ада иль небесъ,
СеЙ ангелъ, сей надменный бѣсъ,
Что жь онь? Уже-ли подражанье.
Ничтожный призракъ, иль еще
Москвичъ въ Гарольдовомъ плащѣ,
Чужихъ причудъ истолкованье,
Словъ модныхъ полный лексиконъ,—
Ужь не пародія ли онь?
•
И этимъ самымъ вопросомъ, онъ разрѣшилъ загадку и нашелъ
сюво. Онѣгинъ не подражаніе, а отраженіе, по сдѣлавшееся не въ
фантазіи поэта, а въ современномъ обществѣ, которое опъ изобра-
жалъ въ лицѣ героя своего поэтическаго романа. Сближеніе съ
Европою должно было особеннымъ образомъ отразиться въ нашемъ
обществѣ,—и Пушкинъ геніальнымъ инстинктомъ великаго худож-
ника, уловилъ это отраженіе въ лицѣ Онѣгина.. Но Онѣгинъ для
насъ уже прошедшей, и прошедшее невозвратно. Если бы ояъ явился
въ нашо время, вы имѣли право спросить, вмѣстѣ съ поэтомъ:
Все тотъ же ль оиъ, иль усмирился?
И.іь корчить также чудака?
Скажите, чѣмъ опъ возвратился?
Чтб вамъ представитъ онъ пока?
Чѣмъ выпѣ явится'?— Мельмотомъ,
Космоиолитомъ, патріотомъ,
Гарольдомъ, квакеромъ, ханжой,
Иль маской щегольнетъ иной.
Иль просто будетъ добрый малый,
Какъ вы да я, какъ цѣлый свѣтъ?
Печоринъ Лермонтова есть лучшій отвѣтъ на всѣ эти вопросы.
Это Онѣгинъ нашего времени, герой нашего времени. Несходство ихъ
между собою гораздо-мепыпе разстоянія между Онѣгою и Печорою.
Иногда, въ самомъ имени, которое истинный поэтъ даетъ своему
герою, есть разумная необходимость, хотя, можетъ-быть, и невиди-
мая самимъ поэтомъ...
Со стороны художественнаго выполненія, нечего и сравнивать
Онѣгина съ Печоринымъ. Но какъ выше Онѣгинъ Печорина въ ху-
дожественномъ отношеніи, такъ Печоринъ выше Онѣгина по идеѣ.
366
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Впрочемъ, это преимущество принадлежитъ нашему времени, а не
Лермонтову. Что такое Онѣгинъ?—Лучшей» характеристикой» и истол-
кованіемъ этого липа можетъ служить французскій эпиграфъ къ
поэмѣ: „Реігі <1е ѵапікё іі аѵаіі епсогѳ ріпз Де сеііе еіресе (Гогциеіі
і]ні йііі аѵопег аѵес Іа шРшѳ іпйіНегѳпсе Іез Ьоппев сотше Іез
таиѵаіъез асЬіопз яиііе гГпп зенйпіепі Де зирегіогііё, реиІ-оЬге іта-
депиіге". Мы думаемъ, что это превосходство въ Онѣгинѣ нисколько
не было веоііражаемымъ, потому-что онъ „вчужѣ чувства уважалъ"
и что въ „его сердцѣ была и гордость, и прямая честь". Опъ яв-
ляется въ романѣ человѣкомъ, котораго убили воспитаніе и свѣтская
жизнь, которому все приглядѣлось, все пріѣлось, все прилюбилось,
и котораго вся жизнь состояла въ томъ,
Что онъ равно зѣвалъ
Средь модныхъ н старинныхъ залъ-
Не таковъ Печоринъ. Этотъ человѣкъ не равнодушно, не апатически
песетъ свое страданіе: бѣшено гоняется онъ за жизнью, ища ея
Чповсюду; горько обвиняетъ опъ себя къ своихъ заблужденіяхъ. Въ
немъ неумолчно раздаются внутренніе вопросы, тревожатъ его, му-
чатъ, и онъ въ рефлексіи ипіетъ ихъ разрѣшенія: подсматриваетъ
каждое движеніе своего сердца, разсматриваетъ каждую мысль свою.
Опъ сдѣлалъ изъ себя самый любопытный предметъ своихъ наблю-
деній, и, стараясь быть какъ-можпо-иекреппѣе въ своей исповѣди,
не только откровенно признается въ своихъ истинныхъ недостаткахъ,
но еше и выдумываетъ небывалые, или ложно истолковываетъ самыя
естественныя свои движенія. Какъ въ характеристикѣ современнаго
человѣка, сдѣланной Пушкинымъ, выражается весь Онѣгинъ, такъ
Печоринъ весь въ этихъ стихахъ Лермонтова:
П ненавидимъ мы, и любимъ мы случайно,
Ничѣмъ не жертвуя пи злобѣ, ип любви,
И царствуетъ въ душѣ какой-то холодъ тайный,
Когда огонь кинпгь въ крови.
„Герой нашего времепи“ —.это грустная [дума о нашемъ времени,
какъ и та, которою такъ благородно, такъ энергически возобновилъ
поэтъ свое поэтическое поприще, и изъ которой мы взяли этн че-
тыре стиха...
По со стороны формы изображеніе Печорина не совсѣмъ-художе-
ственно. Однако причина этого не въ недостаткѣ таланта автора, а
въ томъ, что изображаемый имъ характеръ, какъ мы уже слегка и
намекнули, такъ близокъ къ нему, что онъ не въ-силахъ былъ от-
дѣлиться отъ пего и объектировать его. Мы убѣждены, что пикто
пе можетъ видѣть въ словахъ нашпхъ желаніе выставить романъ
ЛЕРМОНТОВЪ, ГЕРОЙ нашего времени.
369
г. Лермонтова автобіографіею. Субъективное изображеніе .ища не
есть автобіографія: Шиллеръ не былъ разбойникомъ, хотя въ Карлѣ
Маорѣ и выразилъ свой идеалъ человѣка. Прекрасно выразился Фарн-
гагепъ, сказавъ, что на Онѣгина и Ленскаго можно бы смотрѣть,
какъ на братьевъ Вульта и Вальта у Жанъ - Поля Рихтера, т. е.
какъ па разложеніе самой природы поэта, и что опъ, можетъ-быть,
воплотилъ двойство своего внутренняго существа въ этихъ двухъ
живыхъ созданіяхъ. Мысль вѣрная, а между-тѣмъ было бы очень-
нелѣпо искать сходныхъ чертъ въ жизни этихъ лицъ съ жизнію са-
мого поэта.
Вотъ причина неопредѣленности Печорина и тѣхъ противорѣчій,
которыми такъ часто опутывается изображеніе этого характера. Чтобы
изобразить вѣрно данный характеръ, надо совершенно отдѣлиться
отъ него, стать выше его, смотрѣть на пего какъ на нѣчто окон-
ченное. Но этого, повторяемъ, певидно въ созданіи Печорина. Опъ
скрывается отъ насъ такимъ же неполнымъ и неразгаданнымъ су-
ществомъ, какъ и является намъ въ началѣ романа. Огь-того и са-
мый романъ, поражая удивительнымъ единствомъ ощущенія, ни-
сколько не поражаетъ единствомъ мысли, и оставляетъ насъ безъ
всякой перспективы, которая невольно возникаетъ въ фантазіи чи-
тателя но прочтеніи художественнаго произведенія, и въ которую
невольно погружается очарованный взоръ его. Въ этомъ романѣ уди-
вительная замкнутость созданія, по пе та высшая, художественная,
которая сообщается созданію чрезъ единство поэтической идеи, а
произходяіцая отъ единства поэтическаго ощущенія, которымъ онъ
такъ глубоко поражаетъ душу читателя. Въ немъ есть что-то не-
разгаданное, какъ бы недоговоренное, какъ въ „Вертерѣ" Гёте, и
потому есть что-то тяжелое въ его впечатлѣніи. Но этотъ недоста-
токъ есть въ то же время и достоинство романа г. Лермонтова:
таковы бываютъ всѣ современные общественные вопросы, высказы-
ваемые въ поэтическихъ произведеніяхъ: это вопль страданія, по
вопль, который облегчаетъ страданіе... 18а).
Это же единство ощущенія, а не идеи, связываетъ и весь романъ.
Въ „Онѣгинѣ" всѣ части органически сочленены, ибо въ избранной
рамкѣ романа'своего Пушкинъ изчерпалъ всю свою идею, и потому
въ немъ пи одной части нельзя пи измѣнить, пн замѣнить. „Герой
нашего времени" представляетъ собою нѣсколько рамокъ, вложен-
ныхъ въ одпу большую раму, которая состоитъ въ названіи романа
и единствѣ героя. Части этого романа разположепы сообразно съ
внутреннею необходимостію; по какъ опѣ суть только отдѣльные случаи
изъ^жизнидхотя и одного и того же человѣка, то и могли бъ быть
замѣнены другими, ибо вмѣсто приключенія въ крѣпости съ Бэлою,
в. вѣлпііскій. т ѵ. 24
370
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
или въ Тамани могли бъ быть подобныя же и въ другихъ мѣстахъ,
и съ другими лицами, хотя при одномъ и томъ же героѣ. Тіо тѣмъ
пе менѣе, основная мысль автора даетъ имъ единство, и общность
ихъ впечатлѣніи поразительна, не говоря уже о томъ, что „Бэла",
„Максимъ Максимычъ" и „Тамань", отдѣльно взятыя, суть въ выс-
шей степени художественныя произведенія. И какія типическія,
какія дивно-художественныя лица — Валы, Азамата, Казбича, Ма-
ксима Максимыча, дѣвушки въ Тамани! Какія поэтическія подробно-
сти, какой на всемъ поэтическій колоритъ!
Но „Княжна Мери", и какъ отдѣльно-взятая повѣсть, менѣе всѣхъ
другихъ художественна. Изъ лицъ, одинъ Грушницкій есть истинно-
художественное созданіе. Драгунскій капитанъ безподобенъ, хотя и
является въ тѣни, какъ .іицо меньшей важности. Но всѣхъ слабѣе
обрисованы лица женскія, потому-что па нихъ-то особенно отрази-
лась субъективность взгляда автора. ,Іицо Вѣры особенно неуловимо
и неопредѣленно. Это скорѣе сатира па женщину, чѣмъ женщина.
Только-что начинаете вы ею заинтересовываться и очаровываться,
какъ авторъ тотчасъ же и разрушаетъ ваше участіе и очарованіе
какою-нибудь совершенно-произвольною выходкою. Отношенія ея къ
Печорину похожи па загадку. То опа кажется вамъ Женщиною глу-
бокою, способною къ безграничной любви и преданности, къ герой-
скому самоотверженію; то видите въ пей одну слабость, и больше
ничего. Особенно ощутителенъ въ пей недостатокъ женственной гор-
дости и чувства своего женственнаго достоинства, которыя не мѣ-
шаютъ женщинѣ любить горячо и беззавѣтно, но которыя едва-ли
когда допустятъ истинно-глубокую женщину сносить тиранство любвм.
Она любитъ Печорина, а въ другой разъ выходитъ замужъ, и еще
за старика, слѣдовательно, по разсчету, по какому бы то ни было:
измѣнивъ для Печорина одному мужу, измѣняетъ и другому, и скорѣе
по слабости, чѣмъ но увлеченію чувства. Она обожаетъ въ Печоринѣ
его высшую природу, и въ ея обожаніи есть что-то рабское. Въ-
слѣдствіе всего этого, она пе возбуждаетъ къ себѣ сильнаго участія
со стороны автора и, подобно тѣни, проскользаѳтъ въ его вообра-
женіи. Княжна Мери изображена удачнѣе. Это дѣвушка неглупая,
по и не пустая. Ея направленіе нѣсколько идеально, въ дѣтскомъ
смыслѣ этого слова: ей мало любить человѣка, къ которому' влекло бы
ее чувство, непремѣнно надо, чтобы онъ былъ несчастенъ и ходилъ
въ толстой и сѣрой солдатской шинели. Печорину очень-легко было
обольстить ее: стоило только казаться непонятнымъ и таинственнымъ,
и быть дерзкимъ. Въ ея направленіи есть нѣчто общее съ Грушниц-
кимъ, хотя опа и несравненно выше его. Она допустила обмануть
себя; но когда увидѣла себя обманутою, она, какъ женщина, глубоко
ЛЕРМОНТОВЪ. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
371
почувствовала свое оскорбленіе и нала его жертвою, безотвѣтною,
безмолвно-страдающею, по безъ униженія, — и сцена ея послѣдняго
свиданія съ Печоринымъ возбуждаетъ къ ней сильное участіе и обли-
ваетъ ея образъ блескомъ поэзіи. Но не смотря на это, и въ ней
есть что-то какъ будто-бы недосказанное, чему опять причиною то,
что ея тяжбу съ Печоринымъ судило не третье лицо, какимъ бы
долженъ былъ явиться авторъ.
Однако, при всемъ этомъ недостаткѣ художественности, вся по-
вѣсть насквозь проникнута поэзіею, исполнена высочайшаго интереса.
Каждое слово въ ней такъ глубо-знаменательпо, самые парадоксы
гакъ поучительны, каждое положеніе такъ интересно, такъ живо
обрисовано! Слогъ повѣсти — то блескъ молніи, то ударъ меча, то
разсыпающійся по бархату жемчугъ! ,м) Основная идея такъ близка
сердцу всякаго, кто мыслитъ и чувствуетъ, что всякій изъ такихъ,
какъ бы ни противоположно было его положеніе положеніямъ, въ ней
представленнымъ, увидитъ въ пей исповѣдь собственнаго сердца.
Въ „Предисловіи1* къ журналу ІТечорипа авторъ, между-прочимъ,
говоритъ:
„Я помѣстилъ въ этой книгѣ только то, чтб относилось къ пребыванію
Печорина на Кавказѣ. Въ моихъ рукахъ осталась епіе толстая тетрадь, гдѣ
опъ разсказываетъ всю жпзпь свою. Когда-нибудь и она явится па судъ свѣта,
по теперь я не могу взять па себя эту отвѣтственность.
Благодаримъ автора за пріятное обѣщаніе, но сомнѣваемся, чтобъ
онъ его выполнилъ: мы крѣпко убѣждены, что онь навсегда разстался
съ своимъ Печоринымъ. Въ этомъ убѣжденіи утверждаетъ насъ при-
знаніе Гёте, который говоритъ въ своихь запискахъ, что: написавъ
„Вертера“, бывшаго плодомъ тяжелаго состоянія его духа, опъ осво-
бодился отъ него, и былъ такъ далекъ отъ героя своего романа, что
ему смѣшно было видѣть, кйкъ сходила отъ него съ ума пылкая
молодежь... Такова благородная природа поэта, собственною силою
своею вырывается онъ изъ всякаго момента ограниченности, и летитъ
къ новымъ, живымъ явленіямъ міра, въ полное славы творенье...
Объектыруя собственное страданіе, опъ освобождается отъ песо; пе-
реводя на ноэтическіе звуки диссонансы духа своего, онъ снова вхо-
дитъ въ родную ему сферу вѣчной гармоніи... Если же г. Лермон-
товъ л выполнитъ свое обѣщаніе, то мы увѣрены, что онъ предста-
витъ уже не стараго и знакомаго памъ, о которомъ опъ уже все
сказалъ, а совершенно-новаго Печорина, о которомъ еще можно много
сказать. Можетъ-быть, онъ покажетъ его памъ исправившимся, при-
знавшимъ законы нравственности, но вѣрно ужь пе въ утѣшеніе, а
пъ пущее огорченіе моралистовъ: можетъ-быть, опъ заставитъ его
.признать разумность и блаженство жизни, но для-того, чтобы увѣ-
24*
372
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ Е-ВЛИПСКАГО.
риться, что это не для пего, что онъ много утратилъ силъ въ ужас-
ной борьбѣ, ожесточился въ ней, и не можетъ сдѣлать эту разум-
ность и блаженство своимъ достояніемъ... А можетъ-быть н тб: опъ
сдѣлаетъ его и причастникомъ радостей жизни, торжествующимъ по-
бѣдителемъ надъ злымъ геніемъ жизни... По то или другое, а во
всякомъ случаѣ искупленіе будетъ совершено черезъ одну изъ тѣхъ
женщинъ, существованію которыхъ Печоринъ такъ упрямо не хотѣлъ
вѣрить, основываясь не на своемъ внутреннемъ созерцаніи, а на бѣд-
ныхъ опытахъ своей жизни... Такъ сдѣлалъ и Пушкинъ съ своимъ
Онѣгинымъ: отвергнутая имъ женщина воскресила его изъ смертнаго
усыпленія для прекрасной жпзпи. по пе для-того. чтобы дать ему
счастіе, а для-того, чтобы наказать его за невѣріе въ таинство любви
и жизни, и въ достоинство женщины... ш),
476. Наука Любви. Назначеніе женщины и мужчины въ жпзпи. Лю-
бовь. — Философіи бала. Наблюденія надъ французскою кадрилью. Прелести
мазурки. — Тайны вальса. Уединеніе красавицы. — Свиданіе. Языкъ любви.
Сочиненіе, на полученіе званія доктора любви. Санктпетербургъ. Печатано
въ типографіи К. Вингебера. 1840. Въ 32-ю д. л. 144 стр. 18°).
Маленькая книжка эта очень напоминаетъ собою „'Ѣзду во Островъ
Любви", Василія Кирилловича Трѳдіаковскаго, профессора элоквенціи,
а паче всего хитростей піитическихъ. Сладенькій тонъ маркизовъ
восьмиадцатаго вѣка составляетъ ихъ обоюдное сходство, а хоровіій
языкъ и красивое изданіе „Науки Любви"—ея разницу отъ „Ѣзды
во 187) Островъ Любви".
И между-тѣмъ это единственная книга, вышедшая въ прошломъ
мѣсяцѣ по части такъ-называемой „изящной литературы"! Ни одного
романа, ни одной повѣсти, ни одного собранія стихотвореній!.. Чудное,
право, дѣло! Благорастворенная атмосфера Петербурга, въ-течеше
прошлаго мѣсяца, не смотря на клятвенныя увѣренія календаря, что
у насъ теперь самая середина лѣта, ежедневно, если не ежечасно
промывалась осенними дождями, и какъ ми силилась, не могла под-
няться выше 13 или 16 градусовъ но Реомюру, — а бельлетристика
остановилась, какъ видно, на 28 градусахъ и заснула лѣнивымъ сномъ
жаркаго лѣта! Повѣривъ календарю, или слыша, что во Франціи
люди не знаютъ куда дѣваться отъ жаровъ тридцатиградусныхъ,
паши досужіе поэты и прозаики не. обрашали никакого вниманія на
глубокую іюльскую осень съ вѣтромъ, дождемъ, холодомъ, съ без-
солнечнымъ небомъ, занавѣшеннымъ толстыми, сѣрыми тучами, и,
завертываясь въ ваточные плащи, не покидая калошъ, увѣряли себя,
что теперь самая середина лѣта, никто-де книгъ не читаетъ, всѣ-де
лѣпятся отъ жара, живя по деревнямъ и дачамъ... Ошибка, мило-
КАРПОВЪ, ВВЕДЕНІЕ ВЪ ФИЛОСОФІЮ.
373
стпвые государи, важная ошибка! На петербургскихъ дачахъ только
и слышится чиханье, да кашлянье, да лихорадочный скрежетъ зу-
бовъ, и вѣроятію, всѣ эти любители природы, имѣющіе неизглаго-
ланное несчастіе жить на дачѣ въ нынѣшнее псевдо-лѣто, охотпо взя-
лись было за книгу, чтобъ, если и не насладиться ею, то хоть по-
смѣяться надъ ней... Ни одного романа, ни одной повѣсти! Ужасъ!..
Нечего дѣлать, за неимѣніемъ романовъ и повѣстей, приступимъ прямо
кь книгамъ серьёзнымъ, изъ которыхъ есть нѣкоторыя весьма-яамѣ-
чательныя. Вотъ, напримѣръ,—
477 Введеніе въ Философію Сочиненіе профессора С.-П. Д. Л. Карпова.
'С.-Петербургъ. Въ тип. И. Глазунова и К°. 1840. Въ 12-ю д. л. 135 стр.1'").
Наши литература, не вышедгаи еще изъ состоянія ребячества,
успѣла уже подвергнуться всѣмъ недугамъ старчества: въ ней мало
возникаетъ энергическихъ свѣтлыхъ стремленій, в*ь ней мало живой
бодрости и отваги, зп-то нъ пей много болѣзненныхъ признаковъ:
щедупіность. мелочность, апатія, равнодушіе, безстыдное невѣжество,
хвастающее собою, какой-то безсильный, чахоточный скептицизмъ.
Это ребенокъ въ англійской болѣзни! Пѣвуны изъ всѣхъ силъ увѣ-
ряютъ себя и другихъ, что они люди разочарованные и отчаянные,
что ихъ ничто пе манитъ въ жизни; такъ-называемые ученые смо-
трятъ на все-, въ чемъ замѣтно присутствіе мысли, па все, что должно
возбуждать въ человѣкѣ святое сознаніе своего высшаго назначенія,—
или съ коварною улыбкою Мефистофеля, или съ озабоченнымъ видомъ
людей, которымъ некогда заниматься пустяками. Особенно на фило-
софію направляютъ они удары своего пошлаго скептицизма, хотя,
какъ они сами признаются, не только никогда не удостоивали за-
няться ею, но даже пе смыслятъ самыхъ обыкновенныхъ ея терми-
новъ, которыхъ знаніе въ Европѣ предполагается во всякомъ обра-
зованномъ и благовоспитанномъ человѣкѣ. Давно ли журнальные кри-
куны подняли тревогу на весь народъ, встрѣтивъ въ нашемъ жур-
налѣ нѣсколько словъ, обыкновенныхъ и понятныхъ для всякаго, кто
хоть сколько-нибудь знакомъ съ наукою въ современномъ ея видѣ, и
не устыдились публично признаться въ своемъ невѣжествѣ? І8в). Право,
за пихъ стыдно! II какое понятіе о русскомъ образованіи получилъ бы
просвѣщенный Европеецъ, еслибъ услыхалъ эти крики!.. Тѣ, которые
поумнѣе своими насмѣшками, иногда сбивавшимися па гаерство, и
увѣреніями, что философія паука безполезная и пе-хлѣбвая. успѣ-
вали добыть себѣ кусокъ хлѣ-'а, и потомъ вѣроятно изъ благодар-
ности (ибо все же философіи, хоть и отрицательно, были они обязаны
своими пріобрѣтеніями) умолкали мало-по-малу; другіе же (и большая
часть), лишенные даже способности забавно гаерствовать, предста-
374
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
влили и представляютъ невольныя карриватуры древнихъ титановъ,
жаждавшихъ Олимпа и забрасывавшихъ самихъ-себл тою грязью, ко-
торая назначалась ичи для предметовъ недоступныхъ ихъ разумѣнію.
Попятно, что при такомъ состояніи нашей литературы отрадно
встрѣтить всякое литературное произведеніе добросовѣстное и серьез-
ное, точно такъ же, какъ въ балаганной публикѣ встрѣтить человѣка
благопристойно-одѣтаго и по-край ней-мѣрѣ неоскорбляющаго васъ
своими манерами. Еще отраднѣе, если такое добросовѣстное произ-
веденіе относится, положимъ не сущностію, а однимъ именемъ, къ-
области той великой науки, которая нашла себѣ у насъ такихъ ко-
мическихъ антагонистовъ.—Вотъ почему намъ пріятно было развер-
нуть книгу г. Парнова для-того, чтобы извѣстить о ней нашихъ чи-
тателей. Памъ еше рано думать о паукѣ въ собственномъ и стро-
гомъ смыслѣ еще менѣе о философіи, которая можетъ только при-
няться на почвѣ сильной, хорошо-разработаппой. Не знаемъ, въ ка-
кой степени имѣютъ удобрительныя качества теперешніе продукты
нашей литературы, по еще не скоро, судя по всѣмъ признакамъ,
прійде.тъ то время, когда можно будетъ разсуждать съ ученою стро-
гостію о сочиненіяхъ, объявляющихъ себя пучеными“. Елнбы у насъ
и явилось теперь, благодаря какому-нибудь случаю, ученое произве-
деніе, удовлетворяющее современнымъ требованіямъ науки, то опо-
походило бы на цвѣтокъ, грустно и одиноко разпустившійся среди
негодной травы, почти безъ надежды порадовать чей-нибудь взоръ
и освѣжить кого-нибудь своимъ дыханіемъ. Перенести его на другую,
болѣе-благодарпую почву, открыть его для чуждыхъ, но способныхъ
оцѣнить и признательныхъ взоровъ, вотъ все, что можно было бы
для него сдѣлать. Самая критика о дѣльномъ, ученомъ сочиненіи,
которая по-пеобходпмости должна говорить его языкомъ и ставить
читателя на его точку зрѣнія, навлекла бы па себя гаерскіе воз-
гласы ...
Философскія системы, увѣнчавшись въ своемъ развитіи системою-
нашего времени 14у), черезъ то самое такъ теперь опредѣлились и обо-
собились, что опытный взоръ въ одно мгновеніе отличитъ, къ какой
изъ нихъ принадлежитъ вновь-вышедшее сочиненіе. Такъ, по-край-
пей-мѣрѣ, въ Германіи. Но и въ Германіи есть, однако, такого рода
философы, которые подбираютъ разный хламъ разбросанный разными
системами но пути ихъ развитія, и изъ него составляютъ свои соб-
ственныя, дивно-уродливыя системы. Въ Германіи оставляютъ въ
покоѣ такпхъ философовъ и отсылаютъ ихъ на задній дворъ лите-
ратуры, гдѣ есть свое устройство, свои журналы, свой духъ, и даже
свои книгопродавцы. У пасъ, нисколько поучаствовавшихъ въ фило-
софскомъ развитіи, очень-естественно являются философскія книги,.
КАРПОВЪ, ВВЕДЕНІЕ ВЪ ФИЛОСОФІЮ.
375
въ которыхъ авторы философствуютъ на просторѣ, какъ душѣ угодно,
и изъ различныхъ мнѣній, изъ различныхъ обрывковъ понятій со-
ставляютъ пестрый калейдоскопъ, вертятъ его, и тѣшатся новыми
комбинаціями. Тутъ ужь никакая опытность пе поможетъ опредѣлить
откуда и какъ составилось сочиненіе.
„Введеніе въ Философію11 г. Карпова представляетъ утѣшительное
явленіе по тому уже одпомх, что авторъ, какъ видно изъ цѣлой книги,
занимается своимъ предметомъ съ уваженіемъ, что для пего фило-
софія не игрушка, какъ у большей части нашихъ доморощенныхъ
философовъ, и что онъ не пі}тя старается опредѣлить, въ чемъ опа
заключается. Удались ли его старанія,—это другой вопросъ.
Что такое введеніе въ философію и въ чемъ должно состоять его
назначеніе?—Введеніе, какт> извѣстно, не есть самая паука: это должно
быть только переходомъ къ ея точкѣ зрѣнія отъ обыкновеннаго со-
знанія. Философія по имѣетъ предварительныхъ понятій, какъ другія
науки, излагающія ихъ въ введеніяхъ. Все, что можно сказать о
пей,—вполнѣ-истинно можно сказать только въ пей самой. Цѣль вве-
денія въ философію—только приготовить неофита, очистить, сколько-
возможно его представленія, пробить кору ежедпевпости, въ которую
облечено обыкновенное житейское сознаніе, внушить уваженіе къ ве-
ликому предмету, къ святому таинству знанія, поселить въ готовя
щейся душѣ мужественную вѣру въ могущество абсолютнаго духа,
который долженъ безраздѣльно властвовать въ философіи. Слѣдова-
тельно, польза введенія чисто-субъективная по отношенію къ при-
ступающему; въ-отношопіи же къ философіи, это область совершенно-
внѣшняя, экзотерическая, и не можетъ имѣть никакого вліянія на
ея ходъ. Г. Карповъ думаетъ объ этомъ нѣсколько-иначе: для нею
введеніе имѣетъ гораздо-болѣе важности. Философіи,—думаетъ онъ,—
грозятъ двѣ противоположныя опасности: потеряться въ раздробленіи
взглядовъ и, вмѣсто всякаго результата, дойдти до скептицизма и
невѣрія, и.ш заключиться въ догматъ, цѣпепяшдй умъ, убивающій
его силы, мертвящій его дѣятельность. Между этими крайностями
безконечнаго дробленія и строгаго догматизма философіи,—говоритъ
онъ, — всего лучше золотая средина— введеніе. Это очень темно и
странно. Не знаемъ, въ-слѣдствіе ли этого самаго соображенія, или
какихъ-нибудь другихъ, непзложеппыхъ здѣсь, — авторъ возлагаетъ
на введеніе обязанность говорить о слѣдующихъ предметахъ: 1) о
предметѣ философіи, 2) о ея методѣ, 3) о ея началѣ; потомъ
4) этими элементами (?) оно должно опредѣлить свою науку, 5) ука-
зать па цѣль, 6) пользу, и наконецъ 7) изложить чертежъ системы
философскихъ наукъ. Смѣемъ думать, что всѣ эти предметы лежатъ
внутри самой философіи; внѣ же философіи можно о нихъ толковать
376
ПОЛНОЕ СОВГДПІЕ СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИИСКА 1'0.
сколько-угодно, разсуждать вдоль и поперекъ, и никакъ нельзя за-
цѣпить самого дѣла; и ужь напередъ надобно отказаться отъ всякой
наукословности (терминъ, составленный самимъ авторомъ, для озна-
ченія нѣмецкаго ЛѴікзепзсѣіаГсІісІікеіѣ). Существованіе философіи до-
казываетъ недостаточность всѣхъ пефплософскихъ точекъ зрѣнія въ
познаваніи, и если къ нея должно обращаться за послѣднимъ рѣше-
ніемъ всѣхъ вопросовъ, то тѣмъ менѣе всѣ вопросы о ней-самой
могутъ быть разсматриваемы съ точки зрѣнія нефилософской; фило-
софская же точка зрѣнія можетъ быть найдена только тогда, когда
найдено начало философіи, и если философія начинается во вве-
деніи, то введеніе перестаетъ быть введеніемъ, и входитъ внутрь
науки. Притомъ самый смыслъ вопросовъ можетъ быть опредѣленъ
только въ философіи, внѣ которой слова: цѣль, предметъ, метода и
проч. всячески могутъ быть опредѣляемы сознаніемъ; только сво-
бодное развитіе абсолютнаго философскаго пачала въ-силахъ дать
имъ истинное и непреложное содержаніе.
(Вотъ причина, почему, по смотря па добросовѣстныя намѣренія
автора разрѣшить заданные вопросы, введеніе оставляетъ ихъ
смыслъ въ прежней неопредѣленности. Какъ, на-врим., опредѣлилъ
онъ предметъ философіи?—„Самопознаніе и изслѣдованіе всего въ
цѣломъ, какъ одного бытія, полнаго разнообразной жизни и дѣятель-
ности, т.-е., изслѣдованіе міра метафизическаго, поколику является
онъ сверхчувственнымъ и мыслимымъ". Все это очень-хорошо, но
поясняетъ лп хоть сколько-нибудь дѣло? Что такое самопознаніе?
бытіе? міръ метафизическій? И доказательство того, какъ трудно
говорить о такихъ предметахъ внѣ философіи, заключается въ томъ,
(что самъ авторъ этому общему опредѣленію, справедливому въ своей
отвлеченной общности, даетъ слишкомъ-скудпое содержаніе, и въ-
слѣдствіе этого онъ такъ несправедливо понялъ философію, такъ
стѣснилъ ея предѣлы, что, вмѣсто живаго духа ея, получилъ мерт-
вую психологію. Въ-самомъ-дѣлѣ такъ: пе взвѣсивъ того, что содер-
жится въ понятіи самопознанія, онъ понялъ его совершенно антифпло-
софски, какъ познаніе души. Психологія есть для него самая суще-
гтвеппая философская паука, а разсужденіе объ умѣ, волѣ и сердцѣ—
главное ея содержаніе. Всѣ области духа, по его мнѣнію, должны
быть изучаемы съ психологической точки зрѣнія; такъ, напримѣръ,
искусство должно идти пе отъ понятія, пе отъ существа своего, а отъ
человѣческаго сердца.—Метафизическое, по мнѣнію автора, есть нѣчто
среднее между духовнымъ и физическимъ,—а духовное, едииствепно-
петиппое содержаніе философіи, объявляется для нея недоступнымъ:
ото что-то неизмѣнное, безформенное (страппоі), пи нумевъ, ни фено-
менъ. Метафизическое, по автору, выше физическаго и ниже духов-
СЛОВЛГЬ РУССКИХЪ СИНОНИМЪ.
377
наго, по входитъ въ область человѣческаго бытія со стороны обо-
ихъ началъ, и воспроизведенное въ новый рядъ существъ, является
сверхчувственнымъ, н отражаетъ въ себѣ тѣ самыя начала, пзъ ко-
торыхъ оно развилось. Метафизическое (въ смыслѣ автора) снова
приводивъ насъ къ психологіи м снова разлучаетъ насъ съ пстпппою
философіею.
Но, не соглашаясь рѣшительно съ авторомъ въ основаніи, мы
обязаны отдать ему справедливость: опъ искусно владѣетъ своею
мыслію и обличаетъ въ себѣ зрѣлаго наставника, въ книгѣ его раз-
сѣяно много отдѣльныхъ мыслей прекрасныхъ и истинныхъ; па
всемъ лежитъ печать возмужалой обдуманности. Языкъ его прави-
ленъ, слогъ чистъ, литературенъ и читается съ удовольствіемъ; фи-
лософскіе термины употребляются имъ вездѣ отчетливо и съ зна-
ніемъ дѣла, и мы приглашаемъ ожесточенныхъ ругателей нашего
журнала заглянуть въ книгу г. Карпова, чтобы убѣдиться въ томъ,
что напугавшія ихъ слова пе нашего изобрѣтенія, а принадлежатъ
наукѣ, и что только ихъ собственное, наивное невѣжество винова-
то въ томъ, что эти утвержденные въ философскомъ языкѣ тер-
мины показались имъ непонятными и странными.
’478 Словарь Русскихъ Синонимъ Выпускъ вт<>ры(о)й п треіій. С.-ІТ.
бургъ. 1840. Въ 8-ю д. л. 65—222 стр. 1ЭІ).
Второй выпускъ „Словаря русскихъ Синонимъ0 начинается 65-ю
страницею и словами: Безсмысленный помѣшанный, сумасшедшій, безум-
ный, безразсудный, взбалмочиый, глупый, неистовый, бѣшеный, дуракъ,
сумасбродный, скудоумный, несмысленный. „Словарь Русскихъ Сино-
нимъ" отъ всей души убѣжденъ, что всѣ эти слова - синонимы:
мы почитаемъ безполезнымъ разувѣрять его.
*479. Репертуаръ Русскаго Театра, издаваемый И. Песоцкимъ, Ше-
стая книжка. Мѣсяцъ іюнь. С.-Петербургъ. Въ типографіи А Плюшара.
1840. 29, 4, 12 стр.
Репертуаръ Русскаго Театра, издаваемый И. Песоцкѵмъ. седьмая
книжка. Мѣсяцъ іюль. С.-Петербургъ. Въ типографіи А. Плюшара. 1840, 36,
16, 48 стр.
Пантеонъ Русскихъ и всѣхъ Европейскихъ театровъ, Часть II. .V 5.
Май. Санктпетербургъ. 1840. 106 стр.
Пантеонъ Русскихъ и всѣхъ Европейскихъ театровъ. Часть II. № 6
Іюль. Санктпетербургъ. 1840. 83 стр. 1").
„Пантеонъ0 запоздалъ, и за то вдругъ выходитъ двумя книж-
ками. Какъ пе простить за замедленій', если онъ такъ хорошо воз-
награждаетъ за пего публику, особенно когда въ его двухъ кппж-
378
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧЕНИШЙ БѢЛИНСКАГО.
кахъ много хорошаго, интереснаго? Впрочемъ, теперь какое-то за-
медлительное повѣтріе почти на всѣ періодическія изданія. „Гала-
тея" отстала нѣсколькими десятками книжекъ, что, разумѣется, для
публики нисколько не досадно, потому-что публикѣ ничего не из-
вѣстно о существованіи „Галатеи". „Сынъ Отечества" отсталъ шестью
книжками за нынѣшній годъ, да однимъ нумеромъ за прошлый. Сама
„Библіотека для Чтенія", всегда бывшая образцомъ точности и
аккуратности въ выходѣ книжекъ, сама „Библіотека для Чтенія" по-
стоянно отстаетъ двумя книжками,—и теперь, вмѣсто того, чтобы
перваго іюля явиться съ седьмою книжкою, какъ „Отеч. Записки"
15 іюля,—опа явилась только съ пятою. Къ пеотстіпоіцимъ принад-
лежатъ теперь только „Отеч. Записки", „Современникъ" и „Репер-
туаръ"; но „Современникъ" находится внѣ всякой возможности от-
ставать, потому-что выходитъ только четырьмя книжками въ годъ; а
„Репертуаръ", хотя выходитъ и ежемѣсячно, но возможно ли и ему
отставать, когда два или иногда три листа ого книжки наполня-
ются готовымъ матеріаломъ—игранными водевилями домашняго пе-
ченія, или уже бывшими въ печати, какъ напримѣръ, передѣлкою
г. Полеваго шекспирова „Гамлета"?...1вз). Несмотря на послѣднее свое
замедленіе, „Пантеонъ" все-таки принадлежитъ къ числу самыхъ
аккуратныхъ изданія но выходу книжекъ. Хотя книжки его и втрое
больше книжекъ „Репертуара", однако онъ успѣлъ уже совершенно
расквитаться съ своими подписчиками за первое полугодіе, и такъ-
какъ теперь еще только половина іюля, а „Пантеонъ" выходитъ пе
въ опредѣленное число мѣсяца, то вѣроятно и седьмою книжкою
во-время разквитается съ публикою. Взглянемъ па содержаніе двухъ
послѣднихъ его книжекъ.
Пятая книжка содержитъ въ себѣ давно уже извѣстную публикѣ,
но еще нигдѣ-непііпечатаппую пьесу знаменитаго нашего драма-
турга, кн. Шаховскаго—„Финъ, волшебная трилогія, въ трехъ ча-
стяхъ, съ прологомъ и интермедіею, заимствованная изъ поэмы
Пушкина „Русланъ и Людмила". За нею слѣдуетъ повѣсть, или,
вѣрнѣе сказать, разсказъ г. Перепѣлъскаго (псевдонимъ), „Макаръ
Осиповичъ Случайный". Разсказъ этотъ не лишенъ занимательности;
жаль только, что авторъ 194) любитъ пускаться въ отступленія, разсу-
жденія и мечтанія, которыя всѣ очень-скучпы, и вдается вь растя-
нутость. За повѣстью слѣдуютъ стихотворенія, за стихотвореніями—
очень интересная статья, или, лучше сказать, первая статья боль-
шаго сочиненія кн. Шаховскаго „Исторія Театра". Все сочиненіе
будетъ состоять изъ цѣлаго ряда отдѣльныхъ статей, которыя всѣ
помѣстятся въ „Пантеонѣ". Первая статья заключаетъ въ себѣ
„Театръ древнихъ Грековъ", и во многихъ отношеніяхъ весьма-ин-
пантеонъ русскихъ и всъхъ европейскихъ театровъ.
379
тересна. Также цѣлый рядъ статей обѣщаетъ и статья самого ре-
дактора, г. Кони: „Характеристическія черты изъ жизни знамени-
тыхъ художниковъ*. На сей разъ очередь досталась Гайдну. На-
чало статьи украшено превосходнымъ политипажемъ. Разныя мелкія
статьи и статейки заключаютъ 5 Л» „Пантеона". Къ нему прило-
жены ноты па романсъ г. Вельтмана „Лучъ надежды", музыка Бел-
лини, и „Русская пѣсня", слова и мелодія баропа Дельвига, аранжи-
рована для фортепъяна И. Рупини. Тутъ же безденежно раздается
анекдотическая шутка-водевиль г. Кони „Не влюбляйся безъ намяти,
не женись безъ разсчета".
Шестая книжка „Пантеона" начинается водевилемъ г. Кони
«Дѣловой Человѣкъ, или дѣло въ шляпѣ". Это замѣчательная пьеска
въ репертуарѣ современнаго русскаго театра. Она украшена хоро-
шенькою картинкою. „Благородные люди", комедія въ двухъ дѣй-
ствіяхъ. г. Меншикова, радуетъ насъ вдвойнѣ! и тѣмъ, что мы
прочли прекрасное, оригинальное произведеніе легкой драматической
титературы, п тѣмъ, что мы изъ него узнали о появленіи на литера-
турное поприще новаго и прекраснаго дарованія ,8:'). Содержаніе ко-
медіи взято изъ русской, или, лучше сказать, изъ петербургской со-
временной жизни; дѣйствующія лица въ ней—живые люди; харак-
теры очеркнуты игриво и естественно, языкъ дѣйствующихъ лицъ—
сама натура; все свѣжо, оригинально, похоже на дѣйствительность;
резонёрства-пи тѣпн. Не смотря па всѣ эти достоинства, пьеса
все-таки не комедія, а развѣ, картина современныхъ нравовъ извѣст-
наго класса общества, въ драматической формѣ. Авторъ слишкомъ
хлопочетъ о естественности, и забываетъ о художественности. По-
атому, въ его комедіи пѣтъ цѣлаго образнаго, замкнутаго въ себѣ.
Въ истинной комедіи каждое слово каждаго лица должно отно-
ситься къ дѣйствію, и въ то же время знакомить читателя или зри-
теля съ характеромъ лица. Напротивъ, почти вся комедія г. Мен-
шикова состоитъ въ обрисовкѣ характеровъ, независимо отъ дѣй-
ствія. Такъ, на-примѣръ, сцепа чтенія стиховъ Батюшкова очень-
смѣшпа, но ее легко можно и выкинуть и замѣнить другою, безъ
всякаго ущерба для достоинства пьесы. Но этотъ недостатокъ оче-
видно относится пе къ таланту, а къ неопытности автора, п мы
увѣрены, что онъ скоро подаритъ публику такимъ произведеніемъ,
какого мы почитаемъ себя въ-правѣ ожидать отъ его прекраснаго
дарованія. Но потому-то самому мы и хотимъ быть строги къ та-
ланту г. Меншикова. Право на снисхожденіе и позорную пощаду,
по нашему мнѣнію, имѣетъ только золотая посредственность, а пе
истинный талантъ.
За прекрасною пьесою г. Меншикова слѣдуетъ „Атаманъ Косо-
380
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО,
лапъ-, историческая повѣсть... Боже мой! что ото такое? Тутъ и
Борисъ Годуновъ, и Лжедмитрій, и Витяговскій, п бояре, и разбой-
ники, и русскіе барды съ балалайками, вмѣсто арфъ, и съ брадами,
вмѣсто бороОъ; но больше всего этого тутъ риторики... И всѣ исто-
рическія липа этой раатяпутой повѣсти говорятъ языкомъ расинов-
скихъ трагедій; атаманъ разбойниковъ, гвуспый Волоховъ, въ то же
время и романтическій плакса... Нѣтъ, не хотимъ и вѣрить, чтобы
это была повѣсть, а но шутка въ родѣ пародіи на повѣсти, поро-
жденныя повѣстями Марлинскаго!
„Представленіе Допа-Жуана" фантазія Гофмана—нашъ старый
знакомецъ: она была переведена въ 4 № „Московскаго Наблюда-
теля" 1838 года, подъ тѣмъ названіемъ, которое ей дано самимъ
авторомъ: „Донъ-Жуанъ, происшествіе, случившееся съ путешествую-
щимъ энтузіастомъ". Но это произведеніе Гофмана такъ велико, а
„Наблюдатель" такъ мало извѣстенъ публикѣ, что за вторичный
переводъ его намъ остается только благодарить „Пантеонъ". Но
переводить Гофмана великое дѣло, а особенно переводить его
„Дона-Жуана", который по своему содержанію есть критика на мо-
цартова „Дона-Жуана", а по формѣ—самъ великое художественное
произведеніе. Переводить подобныя произведенія-то же, что дер-
жать въ рукахъ бабочку: того и гляди, что сотрешь пли сдуешь ра-
дужную пыль съ ея роскошныхъ крылышекъ. Переводъ въ „Пан-
теонѣ" хорошъ, по радужная поэтическая пыль сдута. Жалѣемъ, что
время и мѣсто не позволяютъ намъ сдѣлать выписки изъ того и
другаго перевода, для подтвержденія пашей мысли.
Біографія Лаврова, пѣвца московскаго театра, недавно похищен-
наго преждевременною смертію; извѣстіе о смерти Паганини и от-
вѣтъ „Сѣв. Пчелѣ" заключаютъ шестую книжку, а съ нею и вто-
рую часть „Пантеона".
Къ шестой книжкѣ приложены: 1) Вальсъ Пантеона (Ранѣеоп-
’ѴѴаІзег), соч. г-жи Терезы Гедыке; 2) Романсъ изъ комедіи „Дѣло-
вой Человѣкъ", музыка г. Лядова, и 3) Политипажный портретъ
Гофмана.
480 Чудныя Приключенія и удивительное морскіе путешествіе Пьетро
Дандини Волшебный водвиль въ трехъ дѣйствіяхъ, передѣланный съ фран-
цузскаго Д. Т. Ленскимъ; музыка набрана изъ лучшихъ авторовъ г. Пе-
тренко.— Хочу быть актрисой! пли Двое за шестерыхъ. ПІутка-водвііль
въ одномъ дѣйствіи, соч. II. С. Федорова.—Дѣл овой человѣкъ, или дѣло
ъ шляпѣ. Комедія въ одно аъ дѣйствіи, съ куплетами, соч. Ѳ. А. Кони;
музыка набрана и нѣкоторые нучсра написаны вновь воспитанникомъ Лядо-
вымъ; новая увертюра его же сочиненія (Спектакль мая 16). **в).
Чудпыя приключенія и удивительное морское путешествіе Пьетро
ПРИКЛЮЧЕНІЯ ПЬЕТРО ДлПДИНИ. ХОЧУ ВЫТЬ АКТРИСОЮ.
Заі
Дандини" г. Ленскаго—фарсъ, непринадлежащій ни къ литературѣ,
ни къ сценическому искусству. Это скорѣе балетъ, гдѣ не танцуютъ,
а говорятъ и поютъ, и если этотъ балетъ разъи срывается живо,
быстро, непринужденно, онъ можетъ доставить публикѣ полчаса удо-
вольствія, въ качествѣ забавной шутки. Г. Мартыновъ выполнилъ
роль Пьетро Дандини именно такъ, какъ должно ее выполнить: живо,
весело, простодушно и естественно въ высшей степени. Но больше
нечего сказать о его игрѣ, потому что, по сущности самой роли,
ему нечего было творить или дѣлать что нибудь необыкновенное, въ
артистическомъ отношеніи. Послѣ Мартынова заслуживаетъ нѣкото-
рое вниманіе г-жа Федорова, по той отчетливости, съ какою опа
старалась (и довольно успѣшно.) выполнять свою роль. Вотъ все, что
можно сказать я о пьесѣ и о ея выполненіи.
„Хочу быть актрисою! или Двое за шестерыхъ" очень недурной,
для сцены водвиль г. Федорова. Главное достоинство его состоитъ въ
томъ, что его содержаніе взято изъ русской жизни—условіе, при соблю-
деніи котораго мы согласны и на водви іь смотрѣть, какъ ня чт»-то за-
служивающее вниманія, если въ немъ видно хоть сколько нибудь таланта.
Главный недостатокъ водвилл г. Федорова состоитъ въ слабомъ развитіи
характеровъ, и вообще опъ своимъ успѣхомъ явно обязанъ былъ пре-
красной игрѣ артистовъ. Впрочемъ, г. Федоровъ заслуживаетъ благо-
дарность уже и за то, что далъ средства артистамъ показать во
всемъ блескѣ свои таланты, чего не всякій ъодвнль даетъ. Артистовъ
было двое: г. Самойловъ и г-жа Самойлова 2-я. Каждый изъ нихъ
игралъ по три роли. Дѣло въ томъ, что жена провинціальнаго актера
предполагаетъ въ себѣ большое сценическое дарованіе и хочетъ во
что бы то ни стадо поступить на сцену, а мужъ сомнѣвается, чтобы
у пей былъ талантъ и старается не допустить ее выполнить свое
намѣреніе. Чтобы доказать ему, что у пей есть талантъ, опа начи-
наетъ его интриговать, явившись къ нему кухаркою, будто бы на-
нятою ого женою. Сначала онъ обманулся ея искусной» мистифика-
ціею; іи» потомъ догадался и. не показывая этого, рѣшился и съ нею
сдѣлать то же, и тотчасъ явился къ ней богатымъ Грекомъ, ихъ
дядею. Потомъ опа явилась къ нему уѣздною барынею и такъ ис-
кусно еъиграла эту очень неудачно обрисованную авторомъ роль, что
мужъ ея и не догадался, что это его жена. Наконецъ онъ является
къ ней режисеромъ театра, и она читаетъ ему роль изъ пьесы, какъ
бы для испытанія своей способности къ сценическому искусству.
Явившись къ пей Грекомъ, опъ совершенно обманулъ ее, но въ ре-
жисерѣ она наконецъ узнала своего мужа, и чтобы взбѣсить его,
стала съ пзлншпею аккуратностію выполнить требованія роли каса-
тельно поцѣлуевъ. Дѣло объяснилось—онъ призналъ въ ней талантъ,
382
ПОЛНОЕ ѴОВРДНІЕ сочиненій бълипскаго.
и когда она похвалилась, что совершенно обманула его въ роли
уѣздной барыни и не допустила обмануть себя въ роли режиеера,—
онъ сказалъ ей, что она пе успѣла обмануть его въ роли кухарки н
допустила ег« обмануть себя иъ роли дяди-грека, а въ заключеніе
объявляетъ ей, что дядя ихъ умеръ, отказавши имъ все свое имѣ-
ніе, и что опи оба ѣдутъ въ Петербургъ и поступаютъ на сцену
тамошняго театра. Г-жа Самойлова съ каждымъ разомъ все болѣе и
болѣе обнаруживаетъ, что она обладаетъ истиннымъ, прекраснымъ
талантомъ, отъ котораго петербургская сцена и публика должны
слишкомъ многаго ожидать. Мы не скажемъ, чтобы ея игра была
послѣднею степенью совершенства, въ лей видна аще ученица, но
ученица съ большимъ талантомъ, и въ игрѣ которой столько же
жизни, натуры, граціи, сколько п умѣнія возвести свою роль до
идеала, придать ей особенный типическій характеръ, и въ каждой
роли быть новою, оригинальною и ни въ чемъ непохожею па себя,
кромѣ таланта. То же самое должны мы сказать и о г. Самойловѣ,
съ тою только разницею, что въ его игрѣ видно больше твердости
и отчетливости. Какъ хорошъ былъ этотъ молодой сухощавый чело-
вѣкъ въ роли стараго толстаго Грека! его нельзя было узнать! какъ
характеристически говорилъ онъ ломаннымъ русскимъ языкомъ; какъ
вѣрно выразилъ онъ ростовщика, скрягу, который, кромѣ денегъ,
ничего пе понимаетъ въ мірѣ! по въ роли режиеера онъ былъ еще
лучше: нельзя создать роли болѣе типической и характерной. Это
режисеръ чисто-русскій: онъ провелъ всю жизнь свою за кулисами
провинціальнаго театра. И какъ хорошъ опъ былъ и въ настоящей
своей роли—роля талантливаго актера провинціальнаго театра, съ
какою душою пропѣлъ онъ куплетъ о непріятностяхъ н тяжести
своего званія! При семъ мы должны вспомнить, чт>> и г-жа Самой-
лова, въ роли кухарки, прекрасно пропѣла что-то въ родѣ русской
пѣсни, очень не дурно составленной, п что ее, такъ же какъ и
г. Самойлова, заставили повторить куплетъ. Вообще водвиль шелъ
прекрасно, и игра этихъ двухъ артистовъ доставила публикѣ удоволь-
ствіе, какимъ она очень рѣдко пользуется, возбудила громкія и
единодушныя рукоплесканія и нѣсколько вызововъ.
„Дѣловой человѣкъ, или дѣло въ ш.іяпѣ“ г. Копи, есть соб-
ственно водвиль, а не комедія, потому что въ комедіи пе поются
куплеты; но какъ этотъ водвиль основанъ пе на сцѣпленіи внѣшнихъ
случайностей, а па развитіи главнаго лица, очень удачно сдѣлан-
номъ, то опъ и приближается къ комедіи. Дѣловаго человѣка, Пан-
телея Ивановича Жучка, игралъ Мартыновъ,—и его игра была воз-
можнымъ совершенствомъ. Ни одной черты, нп одного движеніи,
которое не было бы въ высшей степени вѣрнымъ, истиннымъ, характе-
ДЕЛОВОЙ ЧЕЛОВѢКЪ.
383
рнетическимъ, художественнымъ. Мы уже сказали, что и у самого ав-
тора очень удачно развитъ характеръ этого лица; но что сдѣлалъ
изъ пего г. Мартыновъ — это выше всякаго выраженія! Невозможно
глубже проникнуть въ характеръ и тѣснѣе сростись съ формами и
манерами солиднаго чиновника, съ крестомъ на шеѣ, просѣдью въ
волосахъ, и прекрасною молодою женщиною въ законномъ бракѣ!
Этою ролью Мартыновъ доказалъ, что хорошо развилъ въ себѣ свой
комическій элементъ своего превосходнаго таланта: надо желать,
чтобы теперь онъ обратилъ все свое вниманіе на развитіе въ себѣ
патетитеческаго элемента. Есть роли, въ которыхъ мало смѣшить, а
должно вмѣстѣ и трогать. Этимъ искусствомъ въ высшей степени
обладаетъ Шекспиръ, и можетъ служить высокимъ образцомъ для
всякаго молодаго таланта. Чтобы читатели поняли, чтб мы хотимъ
сказать, и согласились съ нами, довольно напомнить о роли матроса,
въ которой Щепкинъ такъ великъ. Отъ души желаемъ тото же. и
со стороны і'. Мартынова, за развитіемъ таланта котораго мы слѣ-
димъ съ такою внимательностію и такою любовію.
Роль жены дѣловаго человѣка очень проста и очень естественна,
и г-жа Самойлова прекрасно выполнила ее. Только третье лицо,
Сила Савичъ Горскій, по слишкомъ нравится намъ. Едвали опо не
вставлено для связи пьески, и потому само-ло-себѣ безцвѣтно и
мертво. Можетъ быть, причиною этому и неудовлетворительная игра
г. Куликова въ этой роли; по чтобы сказать утвердительно, что
артистъ не портилъ роль, а не авторъ лишилъ артиста этою ролью
возможности порядочно съиграть ее,—надо прочесть пьеску. А это
тѣмъ интереснѣе, что содержаніе пьески, во-первыхъ, взято изъ рус-
ской жизни, а во-вторыхъ, очень просто и чуждо всякихъ водвиль-
ныхъ эффектовъ. Можно догадываться, что въ Горскомъ авторъ хо-
тѣлъ изобразить художника въ душѣ, и потому заставилъ его стрѣ-
ляться изъ топ), что при немъ назвали взяточникомъ его друга,
который, впрочемъ, и самъ нисколько не оскорбляется подобнымъ
названіемъ; сдѣлалъ изъ него нѣжнаго сына, который всѣмъ жер-
твуетъ для счастія и спокойствія старухи-матери. Все это пре-
красно... но для созданія такого характера нужно имѣть слишкомъ
много таланта, и таланта творческаго: иначе все въ пемъ будетъ
ложно, мертво, безлично... В Б
481. Солдатское Сердце, или бизуакъ въ Саволаксѣ. Драматическій анек-
дотъ изъ финляндской компаніи, въ двухъ дѣйствіяхъ, СЪ ЭПИЛОГОМЪ, СОЧ.
Ы. А. Полеваго. — Пожилая Дѣвушка, или Искусство выходить замужъ.
Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланная съ французскаго Л. С.
Ѳедоровымъ. — Иванъ Ивановичъ Недотрога. Комедія въ одномъ дѣйствіи,
передѣланная съ французскаго Л. А. Полевымъ.—Онъ за все платитъ.
384
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО
Водевиіь въ одномъ дѣйствіи, соч. Баяра и Варнера, переводъ съ фран-
цузскаго И. А. Полеоаю (Спектакль 12 іюля). 1’’).
Драматическій геній г. II. Поленаго такъ быстро летитъ впередъ,
что обгоняетъ саыого-себя, а пасъ лишаетъ всякой возможности поспѣ-
вать за собой. Въ-самомъ-дѣіѣ, посмотрите, какой огромный путь
совершилъ опъ съ 1837-го по 1840-й годъ, т. е. въ какіе-нибудь съ
небольшимъ три года! Начавъ свое поприще передѣлкою „Гамлета",
ітрагедіи Шекспира, въ русскій водвиль, г. II. Полевой написалъ
оригинальное произведеніе — „Уголино", которое почитателями его
таланта признается трагедіею, а противниками — водвилемъ, пере-
дѣланнымъ съ французскаго. Всѣ думали, что послѣ такихъ блестя-
щихъ опытовъ неистощимый геній г. II. Полеваго превзойдетъ въ
плодовитости отца россійскаго ѳеатра, А. П. Сумарокова, и наводнитъ
нашу драматическую литературу трагедіями-водвиляии; по чѣмъ бле-
стящѣе надежды, тѣмъ онѣ и несбыточнѣе: путь г. И. Полеваго былъ
другой, и ожиданія поклонниковъ его генія были обмануты. Съ честію
и славою поборовшись съ Шекспиромъ, г. Н. Полевой, какъ велико-
душный боецъ, довольный только побѣдою надъ своимъ сопе.рникомъ,
но нежелающій его конечнаго уничтоженія, — къ счастію Шекспира
и нашему, оставилъ его въ покоѣ, и вдругъ вступилъ въ борьбу съ
г. Коцебу. Завязалась страшная и упорная борьба,—и всѣ увидѣли,
что для всякаго бойца есть свое время бптвъ, котораго уже не воро-
тишь, если оно пройдетъ... Побѣдивши Шекспира, г. Н Полевой былъ
побѣжденъ г-номъ А. Коцебу... Правда, въ количествѣ пьесъ онъ не
уступаетъ сму, но въ достоинствѣ ихъ далеко ниже его, а свѳрхъ-
того, самая маловажная изъ пьесъ Коцебу больше десяти самыхъ
важныхъ пьесъ г. Н. Полеваго. Конечно, нѣкоторыя изъ пьесъ г. Н.
Полеваго имѣли большой успѣхъ на сценѣ, но это была заслуга
талантливыхъ артистовъ, въ которой авторъ вовсе не участвовалъ.
Наконецъ—что дальше, то хуже—наконецъ, г. Полевой низошелъ до
смиренной роли передѣлывателя и переводчика французскихъ водви-
лей, и, побѣжденный г-номъ А. Коцебу, допустилъ себя торжественно
побѣдить г-пу II. Коровкину!
Да! — съ сокрушеннымъ сердцемъ, съ разтерзанвою отъ сугубой
горести душою, должны мы сознаться, что—увы!—меркнетъ, меркнетъ
она, наша драматическая слава, слабѣетъ могучій талантъ нашего
великаго драматурга, г. И. Полеваго!.. Слабепька, очень слабенька
передѣлка его французской комедіи, илп французскаго водвиля, назван-
ная имъ „Иваномъ Ивановичемъ Недотрогою"; не» опа — геніальное
произведеніе въ-сравненіи съ „Солдатскимъ Сердцемъ" и „Онъ за
все платитъ*!.. Это именно два изъ тѣхъ произведеній, которыми
молодой талантъ только еще начинаетъ свое поприще, и которыя,
Н. А. ПОЛЕВОЙ, СОЛДАТСКОЕ СЕРДЦЕ. 385
по-атому, слабы, блѣдны, безцвѣтны, пусты; или которыми старый
талантъ оканчиваетъ свое нопрінце, и который, по-этому, холодны,
безжизненны, мертвы, гнилы... О, какъ тяжело, какъ горько произ-
носить намъ этотъ приговоръ такому блестящему драматическому
генію!.. Рука дрожитъ, слеза катится изъ глазъ... Читателямъ нашимъ
извѣстно, что мы никогда не были врагами генія г. II. Полеваго; а
сверхъ-того, хоть кому, такъ
......страшно зрѣть.
Какъ силится преодолѣть
Смерть человѣка.... 1В9).
„Солдатское сердце, или бивуакъ въ Саволаксѣ", поражая воображе-
ніе читателей театральныхъ аффишъ своими хитрыми названіями,
поражаетъ его и своими орнаментами, изъ которыхъ первый состоитъ
въ хорѣ пѣсенниковъ, поющихъ „яе одна-то во полѣ дороженка про-
л««ла“; второй въ новой военной увертюрѣ, соч. восп. Театральнаго
Училища, К. Лядова, а третій, и самый эффектный, въ раздѣленіи
пьесы на части, съ особеннымъ и заманчивымъ названіемъ каждой.
Первое дѣйствіе, изволите видѣть — называется „Бивуакъ"; второе:
„Солдатское сердце", а эпилогъ, „Добро не пропадетъ1*. Многіе думаютъ,
что подобные орнаменты приличны только для ярмарочныхъ балага-
новъ, а пе для пьесъ, играемыхъ па столичномъ театрѣ. Мы, съ своей
стороны, не можемъ согласиться съ столь рѣзкимъ мнѣніемъ; однако
все-таки думаемъ, что истинныя талантъ во всемъ любитъ простоту
и болѣе всег" гнушается особенными названіями для каждой части
пьесы, а тѣмъ болѣе—частички пьески. Равнымъ образомъ, намъ пе
нравятся и имена дѣйствующихъ лицъ, и не безъ причины, ибо всѣ
эти Пламеновы, Звѣздовы, Ліотымковы, Зарубасвы и Штыковы напоми-і
наютъ Добросердовъ, Здравомысловъ, Правдодумовь и подобныхъ тому
чудищъ старинной классической 19П) комедіи русской. Но еще болѣе не
нравится памъ содержаніе пьесы, потому-что оно пе болѣе, какъ
анекдотъ, а ничего нѣтъ хуже, какъ апекдотъ, вытянутый въ повѣсть,
или разпяленный на драму. Мы уже не говоримъ о томъ, что самый
анекдотъ—общее и нереобщее реторнческое мѣсто, истертое сухими
моралистами и безталанными „сочинителями". Но и здѣсь еще пе
конецъ дурному: хуже всего манера изложенія пьесы. Въ этомъ отноше-
ніи пьеса г. Н. Полеваго несравненно ниже драматическихъ опы-
товъ Ильина и г. Б. Федорова Не говоря уже о томъ, что дѣйствующія
лица въ ней — аллегорическія олицетворенія отвлеченныхъ добро-
дѣтелей и пороковъ,—хуже всего то, что эти образы безъ лицъ без-1
нрестанно разглагольствуютъ о самихъ-себѣ, а особенно добродѣтель-
ные хвалятся своими добродѣтелями, забывши пословицу, что только
„ржаная каша сама-себя хвалитъ". И прискорбнѣе всего то, что
о. иьлпискіП. т. ѵ.
25
386
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВНІИ ЦОКА 1’0.
такими хвастунами и самохвалами представлены Русскіе; — по съ
нами Богъ! это не пастоищіе Русскіе, но Русскіе г. II. Полеваго, а
потому они ужасно смѣшны на сценѣ. Представителемъ Русскихъ
г. Полевому заблагоразсудилось сдѣлать какого-то корнета, г. Булгарова,
у котораго всѣ патріотическія чувства только на языкѣ, а не въ
сердцѣ, и который па пихъ смотритъ, какъ па готовый матеріалъ
для реторическихъ сентенцій, годныхъ развѣ въ нравоописательныя
статьи или громкіе возгласы па разные казенные случаи. Остальныя
достоинства пьесы г. И. Полеваго состоятъ въ томъ, что всѣ ея дѣй-
ствующія лица поступаютъ по моральнымъ сентенціямъ, заученнымъ
въ азбукѣ, и больше говоритъ, чѣмъ дѣлаютъ, а говорятъ все казен-
ныя фразы о предметахъ, которые бы заслуживали лучшаго языка.
Это служитъ прекраснымъ доказательствомъ, что отсутствія сердеч-
наго жара и обаятельной силы души нельзя замѣнить предметомъ,
какъ бы опъ самъ-по-себѣ ни былъ высокъ: пьеса можетъ быть напи-
сана и съ доброю цѣлію, а все будетъ казаться слабою если опа
дурна. И пьеса г. II. Полеваго была оъиграна именно такъ, какъ
должны играться пьесы такого рода, т. е. прекрасно. Артисты, уча-
ствовавшіе въ ней, совершенію соотвѣтствовали лицамъ, которыхъ
представляли. Особенно хороши были г. Толченовъ 1-й, въ роли пол-
ковника Пламенова, и г. Леонидовъ, въ роли корнета Бумарова'. нельзя
было видѣть безъ слезъ, какъ обнимались въ эпилогѣ сіи достойные
офицеры.
„Пожилая дѣвушка, или искусство выходить замужъ*—одна изъ
тѣхъ пьесъ, съ умомъ и толкомъ переложенныхъ па русскіе нравы,
которыя доставляютъ на сценѣ истинное наслажденіе публикѣ, если
хорошо разъигрываются. Мы и всегда были бы благодарны г. Федо-
рову за эту пьеску, но какъ опа игралась тотчасъ послѣ „Солдат-
скаго сердца", то пѣть предѣловъ нашей благодарности... Цѣлое
выполненіе утои пьесы можно бъ было назвать чудомъ совершенства,
если бы въ пемъ не участвовалъ г. Леонидовъ въ роли Ѳедора Павло-
вича Карицкаго. Въ-самомъ-дѣлѣ: г-жа Каратыгина 1-я, г. Марты-
новъ, г-жа Самойлова 2-я, г. Сосницкій, — и вмѣстѣ съ ними — о
насмѣшливая судьба!—г. Леонидовъ!.. II потому, о цѣломъ мы можемъ
помолчать; но за-то скажемъ о частностяхъ. Г-жа Каратыгина 1-я
безподобно съиграла роль пожилой дѣвушки; г-жа Самойлова 2-я
сдѣлала изъ своей незначительной роли все, что артистка съ истин-
нымъ дарованіемъ можетъ сдѣлать; г. Сосницкій презабавно выпол-
нилъ роль пожилаго селадона; по игра Мартынова въ роли дяди
пожилой дѣвушки, степнаго помѣщика, была чудомъ сценическаго
искусства. Вотъ истинное творчество! Рѣшительно, если только есть
въ сценическомъ талантѣ Мартынова патетическій элементъ, и если
Н. А. ПОЛЕВОЙ, ИВАНЪ ИВАНОВИЧЪ ПЕДОТВОГВ.
387
бы только онъ захотѣлъ и смогъ развить его до такой степени совер-
шенства, до какой развилъ онъ въ себѣ комическій элементъ своего
таланта, на петербургской сценѣ былъ бы свой Щепкинъ...
„Иванъ Ивановичъ Недотрога", передѣлка какой-то французской
комедіи, сдѣланная г-мъ Полевымъ, далеко уступаетъ въ достоинствѣ
передѣлкѣ г. Ѳедорова. Во-первыхъ, имена дѣйствующихъ лицъ въ
пей опять напоминаютъ старинныя издѣлія русской классической
комедіи: Недотроіа, Миловановъ, Надоѣдаловъ... Во-вторыхъ, харак-
теры въ ней ложны и жертвуются одинъ другому; такъ па-пр., харак-
теръ Недотроги есть явное преувеличеніе, каррикатура, лишенная
всякаго правдоподобія и смысла, —и все это для того, чтобы лучше
оттѣнитъ характеръ Ѳ. Ѳ. Милованова, которыя, правду сказать,
благодаря превозходной игрѣ Сосницкаго, кажется со сцены очень-
удачно очеркнутымъ характеромъ. Надоѣдаловъ — сатирическая кар-
рпкатура. Опъ и глупъ, и грубъ, и подлъ. Онъ напечаталъ какое-то
сочиненіе, тогда же разруганное всѣми журналами, и почитаетъ себя
имѣющимъ право на мѣсто директора гимназіи; по ему, разумѣется,
отказываютъ, яко недостойному, а мѣсто даютъ бывшему профессору
Ришнльевскаго Лицея Ивану Ивановичу Недотрогѣ, яко достой-
нѣйшему, хотя опъ, судя но тому, что говоритъ и какъ дѣйствуетъ
въ пьесѣ, глупѣе самого Надоѣдалова. Сущность пьесы основана па
противоположности характеровъ двухъ отцовъ: Недотроги (отца ге-
роини пьесы), который всѣмъ оскорбляется и за все сердится, и Мило-
ванова (отца героя пьесы), который, при благородной и любящей
душѣ, отличается прямотою словъ и простотою манеръ, доходящею
до грубости. Сосницкій былъ безподобенъ въ роли Милованова; по
должно отдать справедливость и г-ну Каратыгину 2-му, который
своею обдуманною, благородною игрою заставилъ зрителей забыть о
неестественности и каррикатурности выполняемой имъ роли Г-жа
Сосницкая прекрасно выполнила роль Надоѣдаловой: играя грубую
и низкую провинціалку, она возбуждала въ зрителяхъ не отвраще-
ніе, но добродушный смѣхъ. Г-жа Ширяева была очепь-мила въ роли
дочери Недотроги: г. Вороновъ быль недуренъ въ роли доктора
Мироновича; всѣ другіе были болѣе илп мепѣе сносны, кромѣ г. Сер-
гѣева, который въ роли Милованова (любовника) былъ болѣе, чѣмъ
плохъ.
Въ водвилѣ г-на же Полеваго „Опъ за все платитъ", мы рѣши-
тельно ничего не могли понять, кромѣ того, что г. Мартыновъ былъ
удивительно • хорошъ въ роли купца, а г. Самойловъ прекрасно
съигралъ повѣсу Симоно. Что же до содержанія пьесы, повторяемъ:
его никто не понялъ, потому-что въ немъ для краткости (такъ-какъ
25*
388
ПОЛНОЕ СОВРѴШЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
спектакль былъ очень длиненъ, состоя изъ четырехъ пьесъ), выпу-
| щенъ такъ-называемый здравый смыслъ.
В Б
*482. Любезный Молодой Человѣкъ. Романъ сочиненія (?) Тіолъ-де ~
Кока. Переводъ съ фрапц. Москва. Въ тип. Нв. Смирнова. 1840. Въ 12-ю
д. л. Четыре части. Въ І-й 180; во ІІ-й—192; въ ПІ-й—201; въ ГѴ-й—
191 стр. *°°).
То-есть „Пн Лешіе Ноште сЬагтанІ“, романъ, который въ
Москвѣ назвали „Любезнымъ Молодымъ Человѣкомъ", вѣроятно для
того, чтобы отвести глаза недогадливыхъ читателей отъ другаго пе-
ревода, изданнаго въ Петербургѣ... Въ новомъ своемъ романѣ г.
Поль-де-Кокъ тотъ же нескромный проказникъ, какимъ мы знавали
его прежде: онъ по-прежнему шутитъ, любезничаетъ и довольно-
откровенно разсказываетъ такія веши, которыхъ, изъ уваженія къ
читателямъ, особенно къ читательницамъ, можно бы вовсе и не раз-
сказывать, но подъ часъ также очень скромничаетъ и притворяется
такимъ нѣжнымъ и чувствительнымъ, что, при небольшой слабости
нервовъ и нѣсколько меланхолической настроенности, не трудно,
пожалуй, растрогаться и, если не заплакать но-крайней-мѣрѣ вздох-
нуть нѣсколько разъ но случаю разныхъ плачевныхъ сценъ, попа-
дающихся въ новомъ романѣ господина Поль-де-Кока. Героевъ но-
ваго романа также пе труди-, узнать: это болыпею-частію старые
знакомые, то-есть очепъ недурные молодые люди, которые любятъ
поппть, поѣсть, подраться и — главное, повѣсничаютъ съ утра до
вечера и влюбляются во всѣхъ мимоходящихъ красавицъ; съ другой
стороны, это молодыя дѣвушки, которыя очень-врпвязаны къ моло-
дымъ людямъ, и ихъ веселыя маменьки, которымъ очень нравится,
если молодые люди находятъ удовольствіе въ обществѣ ихъ дочекъ,
и прочая. Большею частію случается такъ, что молодыя дѣвушки
въ-самомъ-дѣлѣ правятся молодымъ людямъ и выходятъ за нихъ,
по-крайнеі-мѣрѣ питаютъ взаимную любовь однѣ къ другимъ: но въ
непродолжительномъ времени оказывается, что молодые люди про-
должаютъ жить прежнимъ порядкомъ, то-есть продолжаютъ нпгь,
повѣсничать и проматывать деньги; а молодыя дѣвушки, которыя
между-тѣмъ становятся матерями, должпы за нихч. страдать и тер-
пѣть не только въ нравственномъ, но часто и въ простомъ физиче-
скомъ смыслѣ, то-есть терпѣть иногда побои... Отсюда цѣлый рядъ
тѣхъ горестныхъ и плачевныхъ сценъ, о которыхъ мы уже гово-
рили. Эта исторія повторяется почти въ каждомъ романѣ господина
Поль-де-Кока; опа же со всѣми своими подробностями повторилась-
и въ новомъ его сочиненіи, такъ-что мы считаемъ совершенно-из-
лишнимъ пересказывать содержаніе этого новаго романа, какъ уже
ПОЛЬ-ДЕ-КОКЪ, ЛЮБЕЗНЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВѢКЪ.
389
извѣстное если не въ цѣломъ, то въ частностяхъ, изъ прежнихъ ро-
мановъ того же автора. Изобрѣтеніе и всегда, кажется, обходилось
ему недорого, а въ новомъ своемъ произведеніи господинъ Поль-
де-Коііъ. капъ писатель, пользующійся значительною извѣстностію,
вмѣсто того, чтобы трудиться надъ изобрѣтеніемъ новыхъ характе-
ровъ, новыхъ положеній, предпочелъ на этотъ разъ брать то и дру-
гое изъ прежнихъ произведеній своего пера, измѣнивъ только поря-
докъ и расположеніе, —и вотъ такимъ образомъ составилъ новый
ромапъ въ четырехъ частяхъ, въ которомъ есть и прекрасный мо-
лодой человѣкъ, обольщающій молодую дѣвушку, н молодая дѣ-
вушка, которая становится матерью и тайно воспитываетъ свое дитя
въ деревнѣ, и маленькое дитя, плодъ незаконной любви, которое
нечаянно пропадаетъ и черезъ нѣсколько лѣтъ снова находится въ
видѣ савояра, случайно-призваннаго для чистки трубъ, и прочая, и
прочая. Господинъ Поль-де-Кокъ, какъ вы знаете, «не любитъ цере-
мониться съ своими читателями, и безъ зазрѣнія совѣсти выдаетъ
за новое то, что имъ же было разсказано за нѣсколько лѣтъ прежде.
Впрочемъ, эте, можетъ-быть, зависитъ также, и отъ другихъ обсто-
ятельствъ, напр., отъ забывчивости: старымъ людямъ такъ свой-
ственно Забываться и повторять одно и то же по нѣсколько разъ.
„Но пе-уже-ли и Поль-де-Кокъ успѣлъ до такой степени соста-
рѣться?" спросите вы. По лѣтамъ, кажется, еще рано бы, а по ро-
манамъ—выходитъ почти такъ. Кромѣ этихъ безпрестанныхъ повто-
реній однихъ и тѣхъ же обстоятельствъ, неотличаюіцихея большимъ
правдоподобіемъ, откуда, скажите, въ „Любезномъ Молодомъ Человѣкѣ"
этотъ недостатокъ добродушной веселости, которой прежде такъ
.много было въ каждомъ романѣ Поль-де-Кока? Откуда, далѣе, эта
утомительная вялость разсказа, однообразіе топа, растянутость и
другія незавидныя достоинства, прежде такъ мало-зпакомыя забав-
нику Поль-де-Коку? Увы, увы! кажется и надъ нимъ наконецъ время
простираетъ свою сокрушительную руку!..
Московскій переводъ новаго романа, какъ и всѣ московскіе пе-
реводы. пе можетъ похвалиться большою исправностію, хотя и до-
волыіо-спосепъ. Изданіе, какъ и большая часть московскихъ изданій,
сѣрое и пеопрягпое.
*483. Уголъ. Сочиненіе Александрова (Дуровой). Санктпетербургъ.
Въ тип. Штаба Отдѣльнаго Корпуса Внутренней Стражи. 1840. Въ 12-ю д. л.
268 стр. 201).
Вотъ п другое оригинальное пропзведепіѳ легкой литературы,
или бельлетристпки-собственно: счастливый мѣсяцъ сентябрь —
истинно осенній, т. е. плодородный и плодовитый! И какъ много
390
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
общаго въ обоихъ втмхъ произведеніяхъ, т. е. въ „Генералѣ Коло-
меросѣ“ г. Вельтмана и въ „Углу“ г. Александрова: авторы обоихъ
ихъ почетныя лица нашей литературы, замѣчательные, хоти и не-
равные между собою таланты, — это первое сходство: второе — сами
произведенія сходствуютъ между собою въ достоинствѣ, какъ плоды
одной и той же осени—осени, которая, смѣнивъ неурожайное лѣто,-
или совсѣмъ ничѣмъ не дарить насъ, или даритъ пустоцвѣтомъ.
Даже п въ индивидуальныхъ свойствахъ того пли другого есть ра-
зительное сходство: г. Вельтманъ, по волѣ своей прихотливой фан-
тазіи, выдумалъ небывалаго Наполеона, заставивъ его дѣйствовать со-
всѣмъ пе по наполеоновски и вопреки фактамъ, извѣстнымъ о немъ всѣмъ
и каждому; г. Александровъ, но недостатку въ творящей силѣ своей
фантазіи, заставилъ, въ своей повѣсти, русскія сословія дѣйствовать
и говорить какъ-то не по-своему, т. е. аристократовъ иногда по
мѣщански, а мѣшанъ по аристократически. Такъ напр., графъ Георѵъ
Тревильскій не умѣетъ на балѣ скрывать свои ощущенія, безпре-
станно краснѣетъ и дѣлаетъ промахи противъ приличія, какъ школь-
никъ, попавшій на свѣтскій раутъ; богатая аристократка приглашаетъ
къ себѣ на балъ разбогатѣвшаго мужика съ его женою, вольноотпу-
щенною женщиною, а послѣ приходитъ отъ ятиго въ отчаяніе, л
пр. А мѣщане?-—послушайте, какъ говорятъ они: „Милочка ты моя„
говорила опа сама съ собою, какъ разпвѣла... какъ пышный макъ!
какъ роза столиственная! какъ гвоздика махровая! Что за ангелъ!...
а я-то старая дура, сочла-было Машку, эт} верхоглядку пеструю, за
знатную даму, да и пе гляжу на моего херувимчика прекраснаго!
оглупѣла! истинно оглупѣти на старости! Фетиньюшка, дитя мое!
пусть Богъ дастъ тебѣ счастье на всю жизнь! Пусть исполнитъ
лучшее изъ твоихъ желаніи, за то, что свѣтлый взглядъ твой
возвратилъ мпѣ мои минувшія радости! мою, юыинда столъ пре-
красно цвѣтущую молодость! Да, дитя мое, ты живой портретъ
мой! когда тусклые глаза мои вглядѣлись въ тебя, то мнѣ пока-
залось, что это мое, когда-то пятнадцатилѣтнее лице, отразилось
въ зеркалѣ... и душа моя исполнилась неизъяснимой радостію!
(стр Г21—122). Какі бы вы думали, кому принадлежитъ этотъ ви-
тіеватый монологъ съ украшеніями романтической элегіи?—старой
кормилицѣ, восмидесятилѣтней нянькѣ .. А вотъ способъ выраженія,
особенно приличный расторговавшемуся мужику Федоту Федулову—
послушайте: „Дочь наша молода, красавица, по твоему настоянію
дано ей прекрасное воспитаніе, а велѣніемъ судьбы имѣетъ она от-
цомъ— бывшаго крестьянина, а матерью— отн)щенппцу Матрену
Вѣртлакову. Первыя обстоятельства влекутъ къ ней сердце молодаго-
графа: послѣднія лишаютъ ею возможности согласитъ ото чувство
Д. ДАВЫДОВЪ, СОЧИНЕНІЯ ВЪ СТИХАХЪ И ПРОВЪ.
391
съ честію и своими обязанностями" (стр. 47). Послѣ этихъ словъ
по-иеволѣ повѣришь, что мужикъ мужику рознь... Вообще недоста-
токъ вѣроятности въ содержаніи, совершенно внѣшняя запутан-
ность въ вымыслѣ и блѣдность характеровъ, замѣтны въ повоп по-
вѣсти даровитаго автора „Записокъ Дѣвицы-кавалериста" и „Па-
вильйона**. Тѣмъ не менѣо справедливость требуетъ замѣтить, что,—
далеко не равняя талантъ г. Александрова съ истинно и высоко-
поэтическимъ талантомъ г. Вельтмана, — мы все-таки должны со-
знаться, что „Уголъ1* заключаетъ въ себѣ много интересныхъ мѣстъ
и, не смотря па всѣ недостатки, вѣроятно будетъ читаться боль-
шинствомъ публики съ большимъ удовольствіемъ, чѣмъ „Генералъ
Каломеросъ**.
'484 Сочиненія въ Стихахъ и Прозѣ Дениса Давыдова. Въ трехъ
частяхъ Второе изданіе, исправленное а дополненное. іСанктпетербургъ. Въ
тип. Александра Смирдина. Въ 8-ю д. л. Вь І-й части 86; во П-й —182;
въ Ш-й 170 стр. 20-1.
Новый книгопродавческій подвигъ г. Смирдина, новая заслуга его
русской литературѣ! Кто желаетъ знать наше мнѣніе о Давыдовѣ,
какъ поэтѣ и писателѣ вообще, найдетъ его въ отдѣленіи „Кри-
тикѣ 203). Здѣсь же излагаемъ наше мнѣніе объ изданіи сочиненіи
Давыдова.—Чтб сказать о немъ? Какъ и всѣ изданія предпріимчи-
ваго и дѣятельнаго Смирдина, оно не только опрятно, даже красиво:
бумага бѣлая, прекрасная, шрифтъ чистый, красивый, опечатокъ
важныхъ пѣтъ. Но, къ-песчастію. не все только этпмъ оканчивается:
мало того, чтобы купить у автора право на изданіе его сочиненій и
заплатить ему за нихъ по ихъ достоинству, мало того, чтобъ кра-
сиво и безъ ошибокъ напечатать ихъ: первое дѣлаетъ честь пред-
пріимчивости и добросовѣстности книгопродавца, а второе—честь ши
пмрафіи въ которой печатаются произведенія автора: надобно хоть
немного чести и на долю издателя! А вотъ этого-то и незамѣтно
въ изданіи сочиненій Давыдова. Въ чемъ должны состоять вну-
треннія достоинства всякаго изданія?—Въ томъ, чтобы читатель на-
ходилъ въ немъ отвѣты на всѣ вопросы, которые оно же само въ
немъ возбудитъ. Но пыпѣ-вышедшее изданіе сочиненій Давыдова не
даетъ отвѣта на слѣдующіе вопросы: зачѣмъ оно въ трехъ до-пельзя
тоненькихъ книжечкахъ, а не въ одной книгѣ, которой объемъ
былъ бы сообразенъ сь форматомъ? зачѣмъ прн пемъ пѣтъ портрета
и факсимиле автора? зачѣмъ къ нему приложена, дурно-нарисованная
виньетка, фигуры которой съ одинаковыми носами и въ самыхъ изъ-
исканныхъ положеніяхъ? зачѣмъ выпущены два стихотворенія—„Моя
пѣсня11 (Я на чердакч. переселился) и „Въ Альбомъ** (Па вьюкѣ, въ
392
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ПѢ.ІИНСКлГО.
торокахъ, цѣвницу я таскаю), помѣщенныя въ изданіи „Стихотво-
реній Дениса Давыдова", напечатанномъ въ Москвѣ книгопродавцемъ
Силаевымъ, въ 1832 году? зачѣмъ стихотворенія помѣщены не въ
хроноюгическомъ порядкѣ, какъ опи выходили изъ подъ-пера поэта?
зачѣмъ на стихотвореніяхъ пе означено время ихъ сочиненія,—что
легко было сдѣлать, ибо въ салаевскомъ изданіи при многихъ о&начено
время? зачѣмъ въ предисловіи издателя сказано, что въ его изданіи
помѣщено двадцатью пьесами больше салаовскаго, тогда-какъ въ са-
момъ-то дѣлѣ всего тринадцатью больше, да двумя меньше и слѣд-
ственно, одиннадцатью больше? ничему, изъ „Очерка Жизни Дениса
Васильевича Давыдова" нельзя узнать ни времени его рожденія, ни
времени его смерти? почему объ этомъ „Очеркѣ" въ предисловіи из-
дателя сказано, что опъ присланъ генераломъ О—мъ за нѣсколько
дней до его кончины*': и пе нояснено—чьей же кончины: очерка,
генерала О — а, или Давыдова, почему не сказано, всѣ ли тутъ
сочиненія Давыдова и почему именно пе всѣ (гакъ вапр., тутъ нѣтъ
одного изъ важнѣйшихъ его сочиненій „Опытъ теоріи партизан-
скаго дѣйствія", тогда-какъ помѣщены другія статьи, чисто-военнаго
содержанія)?... Но нашн почему никогда не кончатся. Большая
часть вопросовъ могла бы быть снята съ совѣсти издателя, если
бы онъ потрудился объявить публикѣ, самимъ ли авторомъ приго-
товлена была рукопись къ напечатанію, или бумаги его были при-
ведены въ порядокъ для предлагаемаго изданія кѣмъ-нибудь дру-
гимъ уже по смерти его,—о чемъ можно догадываться изъ первыхъ
строкъ предисловія издателя. Третья часть вышла только па-дняхъ,
а Давыдовъ умеръ въ маѣ 1839 года; слѣдовательно, издатель къ
любой изъ всѣхъ трехъ частей очень-легко могъ припечатать нѣчто
въ родѣ извѣшенія о смерти Давыдова и предупредить большую
часть предложенныхъ ему здѣсь вопросовъ; по когда издатель только
продаетъ и покупаетъ книги, а не читаетъ ихъ, тогда его обязан-
ность—поручить ихъ изданіе людямъ грамотнымъ и знающимъ. Если
же онъ этого пе дѣлаетъ, то въ его изданіяхъ обыкновенно очень-
мало бываетъ толка... Жаль: сочиненія Давыдова очень и очень
стояли бъ чести быть изданными съ толкомъ!...
485. Котъ Мурръ. Повѣсть въ четырехъ частяхъ. Сочиненіе Э. Т.
А. Гоффмана. Переводъ съ нѣмецкаго Л. Кепічера. Пзд. И. Песоцкій. Санкт-
петербургъ. Въ тип. Конрада Вингебера. 1ч4о. Въ 12-ю д. л. Въ І-ой ча-
сти 102; во Ц-й—184; въ Ш-й—289; въ ІѴ-й 150 стр. а°4).
Пе обладая даромъ пророчества, не можемъ сказать, чѣмъ еще
подаритъ пашу бѣдную литературу истекающій 1840-й іодъ; по
пока—честь и слана и благодарность ему!... Право, мы пе шутимъ.
ГОФФМАНЪ, КОТЪ МУГРЪ
393
Посудите сами: кромѣ новыхъ изданій извѣстныхъ уже сочиненій,
какъ-то: „Васенъ Крылова" и „Сочиненій Давыдова", 1840-й годъ
подарилъ насъ, правда, единственнымъ, но за-то единственнымъ во
всѣхъ смыслахъ новымъ н оригинальнымъ произведеніемъ — „Герой
Нашего Времени"; скоро должно выйдти н „Собраніе стихотвореній"
Лермонтова, между которыми будетъ цѣлая поэма его, соверіпенпо-
неизвѣстная публикѣ 30і). Потомъ: 1840-му году обязаны мы усвоеніемъ
русской литературѣ двухъ превосходнѣйшихъ произведеній нѣмец-
кой литературы — „Римскихъ Элегій" Гёте и „Кота-Мурра" Гофф-
мана. Читатели „Отеч. Записокъ" найдутъ въ этой книжкѣ оконча-
ніе новаго превосходнаго романа геніальнаго Купера—„Путеводи-
тель въ Пустынѣ", переведеннаго съ англійскаго подлинника; сверхъ-
того, есть слухи, что въ „Пантеонѣ" будетъ напечатанъ прекрасный,
поэтическій переводъ г. Каткова драмы Шекспира „Ромео и Юлія",
также переведенный въ прозѣ г. Леоновымъ Шекспировъ „Коріо-
ланъ", а при „Репертуарѣ* въ видѣ приложенія будетъ раздаваться
драма же Шекспира „Аптоній и Клеопатра", переведенная прозою
г. Леонтьевымъ. И такъ, въ одипъ годъ наша литература обогати-
лась двумя великими произведеніями нѣмецкой и четырьмя англій-
ской литературы; а изъ пихъ два („Римскія Элегіи" и „Ромео и
Юлія"), можно сказать, усвоены ею, ибо превосходно, художественно
пе] едины стихами.
Обращаемся къ „Коту Мурру". Это сочиненіе —но оригинальности,
характеру и духу, единственное во всемірной литературѣ,—есть важ-
нѣйшее произведеніе чуднаго генія Гоффмана. Читателей вашихъ
ожидаетъ высокое, безконечное и вмѣстѣ мучительное наслажденіе:
ибо ни въ одномъ изъ своихъ созданій чудный геній Гоффмана не
обнаруживалъ столько глубокости, юмора, саркастической желчи,
поэтическаго очарованія, и деспотической, прихотливой, своенравной
власти надъ душою читателя. Мы обѣщали пашинъ читателямъ раз-
боръ „Римскихъ Элегій": повторяемъ имъ наше обѣщаніе, подтверждая
его исполненіемъ въ одной изъ книжекъ „Отеч. Записокъ" нынѣшняго
года; а въ-слѣдъ за тѣмъ, поговоримъ подробно и о „Котѣ Муррѣ" З',в).
Гоффманъ и „Котъ Мурръ": будетъ о чемъ поговорить и много, и
отъ души! А здѣсь пока ограничимся сужденіемъ объ изданіи. Оно
плохо, изъ-рукъ-вонъ. Памъ нѣтъ никакой нужды до того, кто из-
датель. Мы смѣялись и не перестанемъ смѣяться надъ какимъ-ни-
будь изданіемъ изъ мыльныхъ пузырей, пли что все равно—изъ во-
девилей; по до лица, напримѣръ хоть до г. Песоцкаго, памъ пѣтъ
никакой нужды. Слышали мы, что онъ намѣренъ, въ видѣ прило-
женія къ „Репертуару", дарить иногда своихъ подписчиковъ пере-
водами драмъ Шекспира: прекрасно, умно и благородно! Мы первые
394
ПОЛНОЕ СОШ-лПІЕ СОЧИНЕНІЙ ИВ.ІИПСКлГО.
поставимъ себѣ за долгъ благодарить г. Ііесоцкаго за доброе дѣло
отъ лица публики. Г. Песоцкій вздумалъ издать „Кота Мурра": и
это превосходно. Но г. Песоцкій напечаталъ „Кота Мурра“ на дур-
нои бумагѣ, избитымъ шрифтомъ, дурными чернилами, искажающими
смыслъ опечатками: ито дурно, очепь-дурпо! Объ опечаткахъ нельзя
дать и приблизительнаго понятіи читателямъ: гдѣ напечатано „бѣ-
лое", надо читать гчерпое“ и наоборотъ. Видно что бѣдный Гофф-
манъ попался въ руки самому безграмотному корректору. Спѣшимъ
предувѣдомитъ объ этомъ публику, чтобъ заблаговременно спасти пере-
водчика (которому честь и слава за благое намѣреніе) отъ незаслу-
женнаго позора: переводчикъ г07) живетъ въ Москвѣ, а переводъ его
печаталъ заглазамн, въ Петербургѣ, усерднымъ и расторопнымъ из
дателемъ.
486. Ольга. Бытъ русскихъ дворянъ въ началѣ нынѣшняго столѣтія.
Сочиненіе автора „Семейства Холмскікеъ*. СанкіПетербургъ. Въ тип. А. ІІлю-
тара, 1840. Въ 12 д. л. Четыре части. Въ І-П части—226; во П-й—252;
въ ІІІ-я—216; вь IV—212 стр. Съ эпиграфомъ:
Кеіаігег Іез Іюшшез с’езі Інчшсоир, піаі.ч
оп (ай епсоге рііів,
ѣогчци’оп Ліі аіпіег еі гевпег Іез тегіия.
Просьѣщать людей дѣло важное, ио еіиа
болѣе важно внушать пмъ любовь и пови-
новеніе добродѣтели ***).
Послѣднее время ознамеиовалоеь упадкомъ русской литературы:
книгъ выходитъ мало, да и между ими можно читать развѣ изъ ста
одну сотую; журналы же— тотъ надоѣлъ публикѣ старыми остро-
тами и старымъ кощунствомъ надъ наукою и искусствомъ, сей—пу-
стотою содержанія и безжизненностію, и, за исключеніемъ одного,
всѣ нещадно отстаютъ книжками, сваливая вину па „разпыя неза-
висящія отъ редакціи обстоятельства" 20В). Вотъ, пользуясь этимъ, въ
нашу уснувшую литературу началъ вкрадываться китайскій духъ.
Политика небесной имперіи, какъ извѣстно всѣмъ, хитра и лукава,—
и китайскій душокъ поступилъ очень-осторожпо, перебираясь изъ
заплѣсневѣлыхъ китайскихъ книгъ въ наши. Не безъ основаніи
боясь, пуще грома небеснаго, свѣжаго, дѣвственнаго и могучаго рус-
скаго духа, опъ началъ пробираться не подъ своимъ собственнымъ,
т. е. китайскимъ именемъ—Дзунъ-Кинъ-Дзынъ, а съ чужимъ пас-
портомъ, съ подложною фамиліею,—и назвался моральнымъ духомъ.
Говорятъ, что добрые мандарины, перебивающіеся контрабандою и
хлопотавшіе о его перевозѣ черезъ кяхтинскую таможню, приняли
благое намѣреніе издавать па русскомъ языкѣ журналъ, имѣющій
цѣлію распространеніе въ русской литературѣ этого благовоннаго
ОЛЫА.
395-
китайскаго духа. Иные утверждаютъ даже, что будто-бы атотъ жур-
нала. уже и издается гдѣ-то, на маньчжурской границѣ, подъ на-
званіемъ „Плошка Всемірнаго Просвѣщенія, Вѣжливости и Учтив-
ства4 3|°), и что будто этотъ журналъ отдѣляетъ талантъ отъ нрав-
ственности, такъ-что произведенія, ознаменованныя талантомъ на-
зываетъ безнравственными и предаетъ ихъ анаоемѣ, а порожденія
площадной фантазіи, мертвыя исчадія дюжинной посредственности
торжественно признаетъ нравственными и съ родственною любовію
прижимаетъ ихъ къ груди своей и лелѣетъ съ отеческою нѣжностію.
Къ этому присовокупляютъ, что будто-бы эта „Плошка4 обвинила
Жуковскаго и особенно Пушкина въ растлѣніи нашей литературы
и развращеніи вкуса публики, спасенныхъ будто-бы какими-то лпь-
щанскими романами; что опа утверждаетъ, будто Пушкинъ можетъ
нравиться только малолѣткамъ, т. е. людямъ, еще пеутратившимъ
душевнаго жара, благородныхъ стремленій и невыжившимъ изъ ума,
но что всѣ немалолѣтки должны презирать Пушкина и восхищаться
романами гг. Выбойкипыхъ, Тряпичкиныхъ, Нройдохииыхъ, п те-
оріями безграмотныхъ писакъ, открывшихъ „высшія полости вѣдѣнія
и закопы сцѣпленія полярности" 2ц). Послѣднее мнѣніе такъ порази-
тельно-справедливо, что возбудило въ насъ живѣйшее желаніе по-
знакомиться съ этпмъ журналомъ; по мы не могли найдти его ни
въ одной книжной лапкѣ и книгопродавцы единогласно объявили
намъ, что если опъ и привезенъ, то, вѣроятно, существуетъ въ Пе-
тербургѣ инкогнито. Изъ этого мы заключаемъ, что упомянутый
журналъ— минъ. Однакожъ, присутствіе въ русской литературѣ ки-
тайскаго духа, котораго случайнымъ выраженіемъ сдѣлался, какъ
увѣряли пасъ, озпаченный мандаринскій журналъ, тѣмъ не менѣе
осталось для насъ очевиднымъ, особенно въ новыхъ романахъ и по-
вѣстяхъ. Главный ихъ признакъ и отличіе отъ всѣхъ другихъ—
совершенное отсутствіе всякаго таланта, рѣшительная бездарность,
пустота, резонерство, задорный тонъ и вмѣстѣ съ нимъ безсиліе,
свойственное мандаринамъ, философамъ и авторамъ Срединной
Имперіи.
Мы очень рады, что „Ольга4 не принадлежитъ къ числу китай-
скихъ романовъ, хотя взоръ, не столь опытный, какъ нашъ, и могъ
бы отнести ее къ ихъ разряду; особенно могъ бы ввести въ со-
блазнъ эпиграфъ, находящійся на заглавномъ листѣ и взятый изъ
Делнля. Содержаніе этой повѣсти очень-просто, если только то, чѣмъ
опа наполнена, можетъ назваться „содержаніемъ". Скорѣе это рпдъ
порядковой хріи па заданную тэму, которая состоитъ въ томъ, что
дѣти должны жениться « выходить замужъ не по склонности и
собственному выбору, а по волѣ діИіжайіиихъ родителей. Хотя эта
396
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
мысль и чисто-китаіская, одпак-і, повторяемъ, повѣсть тѣмъ не менѣе
чисто-русская, ибо обѣщается изобразить памъ „бытъ русскихъ дво-
рянъ въ началѣ нынѣшняго столѣтія"... Взглянемъ же на этотъ
„бытъ".
Гвардейскій офицеръ Изборскій рѣшился, во что бы ни стало,
жениться на дочери богатаго генерала Звѣрницкаго, своего дальняго
родственника, зная, что за хорошенькой дочкой получитъ хорошенькое
„прилагательное". Для этого опъ за нею волочится, и снимаетъ кольцо
съ руки неопытной институтки, только-что выпушенной изъ Смоль-
наго Монастыря. Продѣлка эта была имъ сдѣлана ня вечерѣ у тетки
Ольги, графини Мериносовой. Тутъ столпилось такое множество
обстоятельствъ, что намъ пе разсказать бы ихъ и въ цѣлой книжкѣ
„Отеч. Записокъ1'; но главное въ нихъ то. что отецъ Ольги, гру-
бый человѣкъ и скряга, прогналъ Изборскаго, пріѣхавшаго къ нему
съ предложеніемъ; по нашъ молодецъ отъ-того не струсилъ и по-
грозилъ отцу, что увезетъ Ольгу и непремѣнно женится на ней,
чего ради скупой, звѣрообразный батюшка поскакалъ въ Москву и
взялъ отъ сестры своей, графини Мериносовой, обѣихъ дочерей сво-
ихъ (видите: у него, кромѣ Ольги, была еще и Любовь, столь же
дурная собою и злонравная, сколько Ольга была прекрасна и добро-
нравна, и воспитывавшаяся у тетки, которая назначила ее наслѣд-
ницею сіюего огромнаго имѣнія). Отецъ Ольги ужь обѣщалъ ея
руку сыну своего пріятеля Хвалынскаго, и сей добронравный юноша
былъ толико преисполненъ китайскихъ доблестей, что, невидавши
невѣсты, изъ единаго повиновенія родителю своему (котораго ХВ
авторъ представилъ очень-дурнымъ человѣкомъ), изъявляетъ готов-
ность поять ю въ жены своя. Изборскій между-тѣмъ уѣзжаетъ за
границу, въ дѣйствующую армію, а Звѣрницкій хлопочетъ, чтобъ
дочь его забыла этого удальца и вышла за Хвалынскаго,—и ста-
рается довести ее до этого національными средствами, отъ которыхъ
та, послѣ многочисленныхъ обмороковъ, наконецъ получаетъ горячку.
Ужь ей оставалось жить пе болѣе получаса, ужь лекарь опредѣлилъ
и минуту' ея смерти, ужь ноги и руки ея охолодѣли, губы поси-
пѣли, грудь едва дышала —какъ вдругъ сидѣвшая у ея постели
добродѣтельная Авдотья Васильевна, мать ея подруги Маши, ви-
дитъ, что въ комнату входитъ незнакомый молодой человѣкъ, начи-
наетъ тереть виски больной какою-то примочкою, и каждую минуту
впускать ей въ ротъ какія-то капли. Умирающая ожила, а таин-
ственный исцѣлитель скрылся. Это былъ Хвалыпскій.—Между-тѣмъ,
Изборскій возвращается на родину полковникомъ и кавалеромъ ор-
дена св. Георгія. Отецъ его умеръ, оставивъ такое имѣніе, котораго
ие доставало н на уплату долговъ нашего шалуна. Вдругъ опъ по-
Александровъ (Дурова), ярчукъ, собака-духовидецъ.
397
лучаетъ отъ неизвѣстнаго 10,1)00 р., при запискѣ, въ которой ска-
зано, что за его поведеніемъ внимательно наблюдаютъ, и что если
онъ окажетъ себя достойнымъ Ольги, то еще и пе такъ дескать
наградятъ. Но лихои пашъ полковникъ въ тотъ же вечеръ спустилъ
всѣ денежки, потомъ хитростію и обманомъ женился на Любонькѣ,
сестрѣ Ольги, а Ольга наконецъ влюбилась въ добродѣтельнаго Хва-
.іынскаго. Изборскій промоталъ имѣніе жены и пустилъ ее во міру,
а Хвалы нскіе ее пріютили и обогатили, отъ-чего и она сдѣлалась
добродѣтельною.
Если бъ въ этой новѣсти были характеры и всѣ лица не гово-
рили на одинъ ладъ — книжнымъ языкомъ старыхъ резонёрокъ;
если бъ въ пей была интрига, завязка и развязка, словомъ, содержаніе,
а въ содержаніи естественность, правдоподобіе и занимательность;
если бъ, наконецъ, языкъ повѣсти, при правильности и вылощенной
гладкости, не. былъ вовсе лишенъ движенія, жизни, цвѣта, ориги-
нальности, теплоты и задушевности, и не былъ холодно-мертвъ,—
то повѣсть читалась бы съ большимъ удовольствіемъ ’*’)>
487. Ярчунъ (,) Собана-Дух< । идецъ. Сочиненіи Александрова {Дуро-
вой). Въ двухъ частяхъ. С.-Петербургъ. 1«40. Въ тип. Императорской Рос-
сійской Академіи. Въ 12 д. л. Въ І-і части—149; во П-й—161 стр. 3**)»
Г. Александровъ, видно, рѣшился дарить намъ каждый мѣсяцъ
по большой повѣсти. Доброе дѣло! а то, право, нёчего читать. На
этотъ ризъ, г. Александровъ вводитъ своихъ читателей въ міръ
фантастическаго, міръ сколько обаятельный, столько п опасный—
истинный подводный камень для всякаго таланта, даже для всякаго
нѣмецкаго поэта, если опъ не Гоффманъ. Правы ли мы—судите
сами. Дѣло вотъ въ чемъ.
Въ концѣ XVII столѣтія, не знаемъ гдѣ именно, только пе въ
Россіи, человѣкъ пять студентовъ рѣшились погулять за городомъ.
Безпрестанно представлявшіяся имъ то тамъ, то здѣсь кладбища
навели на нихъ уныніе и возбудили охоту разсказывать другъ
другу страшныя исторіи. Эдуардъ начатъ разсказывать исторію своей
собаки Мограби. Этотъ Мограби—ярчукъ, т. е. сооака-духовидецъ,—
качество, свойственное всякой черной собакѣ, мать которой вся
черная и родилась тоже отъ черной собаки, и такъ до восьми вклю-
чительно- девятая непремѣнно—ярчукъ. Мограби хотѣли убить слу-
жители, но Эдуардъ выпросилъ ему жизнь у своего отца, еще бывши
ребенкомъ. Скоро Мограби навелъ ужасъ на весь домъ нѣсколькими
доказательствами своей страшной способвости видѣть духовъ. Однажды
къ нимъ пріѣхалъ богемскій баронъ, блѣдный молодой человѣкъ съ
угасшими глазами Мограби обнаружилъ фантастическій ужасъ отъ
398
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
егсі присутствіи, а баронъ, узнавъ способности этой собаки, упалъ
въ обморокъ,—и больше его не видѣли. Ставши студентомъ, Эдуардъ
бродить съ своимъ Мограби по Богеміи и однажды ночью заплутался
въ дикомъ лѣсу. Мограби обнаружилъ признаки духовидѣнія и та-
щилъ его за платье въ сторону, противную той, куда онъ напра-
влялся. Вдругъ онъ встрѣчаетъ барона Рейнгофа, который, пригла-
сивъ его къ себѣ въ замокъ, тотчасъ же удаляется. Онн знакомятся,
и баронъ признается Эдуарду, что опъ влюбленъ пъ дьявола, кото-
рый явился ему въ долинѣ его замка, въ полночь, время полно-
лунія, въ видѣ женщины, съ черными какъ смоль волосами и синими
бѣлками глазъ, окруженной толпою дьяволовъ съ длинными руками
и желѣзными когтями; что опъ давно подозрѣваетъ, будто этотъ
дьяволъ невидимо слѣдитъ за нимъ, и что ужасъ, обнаруживаемый
въ его присутствіи Мограби, совершенно удостовѣрилъ его въ сей
ужасной истинѣ. Къ этому присовокупилъ онъ. что еще еъ-дѣтства
•былъ влюбленъ нъ женщину съ черными волосами и синими бѣл-
ками глазъ, увидѣвъ дома ея портретъ: и, въ-заключеніе, требовалъ
у Эдуарда помощи, чтобъ отдѣлаться отъ адскаго призрака. Для
этого онъ просилъ его сходить въ заколдованную долину въ пол-
ночь полнолунія, съ Мограби, чтобы убѣдиться, явленіе духовъ было
истинно, или это призракъ его разстроеннаго воображенія. Эдуардъ
насильно притащилъ съ собою Мограби, падѣвъ на него намордникъ,
и въ гамую полночь дѣйствительно увидѣлъ чертей Мограби ли-
шился чувствъ; только си іьно-пахучими ароматическими травами
Эдуардъ привелъ его въ чувство и, проклиная барона, уѣхалъ, не-
повидавшись съ нимъ, а Мограби съ-тѣхъ-поръ нача.гь чахнуть.
Когда Эдуардъ кончилъ такимъ-образомъ свой разсказъ, вдругъ
увидѣлъ ѣдущаго къ нимъ барона Рейнгофа по ѵже не блѣднаго,
а цвѣтущаго здоровьемъ, и за нимъ-Мограби, тоже здороваго и ска-
чущаго повыше лѣса стоячаго, пониже облака ходячаго, тогда-какъ,
за минуту назадъ, онъ едва ползалъ. Баронъ присоединяется къ
честной компаніи и, узнавъ о предметѣ разговора, начинаетъ докан-
чивать свою исторію, изъ которой читатель узнаётъ, что въ закол-
дованной долинѣ чертей не бывало, а являлось въ полнолуніе двѣ-
надцать старыхъ Цыганокъ, чтобъ собирать травы, только въ этомъ
мѣстѣ растущія; изъ этихъ травъ онѣ составляли сильный ядъ, ко-
торымъ если помазать темя, то человѣкъ мгновенно лишался ума—
и еще такое снадобье, отъ малѣйшей дозы котораго въ человѣкѣ
исчезалъ всякій недугъ, способности его утончались, вѣку приба-
влялось но милой мѣрѣ вдвое. Проклятые Цыгане жили неподалеку
въ «врагѣ и тамъ варили свои дьявольскія снадобья, которыми про-
изводили огромный торгъ, наживая горы золота. У нихъ была дѣ-
АЛЕКСАНДРОВЪ (ДУРОВА), ЯРЧУКЪ, СОБАКА-ДУХОВИДЕЦЪ. 399
вушка-сиротка, изъ Цыганокъ же, съ черными волосами и синими
бѣлками глазъ, которую они насильно приставили къ адской лабора-
торіи. Баронъ, у видѣвъ въ первый разъ чертей, влюбился въ Маріоду,
ибо узналъ въ ней свой идеалъ. Когда Эдуардъ ушелъ съ Мограби,
баронъ сдѣлался болѣвъ отъ мысли, что вовлекъ другаго въ не-
счастіе и погубилъ чудесную собаку. Въ припадкѣ бѣшенства, бро-
сился онъ въ лѣсъ и прыгнулъ въ пропасть оврага. Если кто откры-
валъ убѣжище Цыганъ, то опи натирали ему голову ядомъ, чтобы
лишить ума: это они сдѣлали и съ барономъ; но Маріола предвари-
тельно натерла его голову благотворнымъ снадобьемъ. Опъ освобо-
дилъ ее изъ подземелья и женился на пей, а старыхъ Цыганокъ
съ Цыганомъ, захвативъ посредствомъ солдатъ, предалъ суду. Все
это у автора длинно, растянуто, многословно; событіи представляютъ
собою какую-то путаницу разныхъ невѣроятностей, лишенныхъ вся-
кой занимательности.
Но этимъ еще не все кончилось. Баронъ, изволите видѣть, па-
медъ свои идеалъ съ черными полисами и синими бѣлками глазъ,
утопалъ въ блаженствѣ раздѣленной любви и предложилъ Эдуарду
познакомить его съ своею дьлволоподобною женою; но когда Эду-
ардъ пріѣхалъ въ домъ, гдѣ опп остановились, то увидѣлъ, что пхъ
и слѣдъ простылъ. Ему подали письмо отъ барона, въ которомъ
опъ увѣдомляетъ, что жепа его рѣшительно не хочетъ, чтобъ, кромѣ
его, кто-нибудь изъ мужчинъ видѣлъ ее. Въ письмѣ вложенъ быль
портретъ дьявольской красавицы. Эдуардъ до того влюбился въ
этотъ портретъ, что сдѣлался болѣнъ и сталъ съ ума сходить; но
отецъ, заставъ его вечеромъ за портретомъ, вырвалъ его изъ рукъ
и уничтожилъ, чѣмъ и способствовалъ ею выздоровленію. Прошло
съ-тѣхъ-поръ много времени. Баронъ зоветъ въ письмахъ своихъ
Эдуарда къ себѣ въ гости, говоря, что его жепа уже согласна по-
казывать себя другимъ, что опа нисколько пе старѣется. и что ее
трудно отличить отъ старшей дочери. Эдуарду и хотѣлось-было въ
гости къ барону, ради его дочки, да онъ зналъ, что отецъ не по-
зволитъ ему жениться. Но вотъ дражайшій родитель Эдуарда умеръ;
Эдуарду стукнуло сорокъ-семь лѣтъ: опъ уже и по боится отца, да
боится преступить клятву вѣкъ пс жениться, которую далъ себѣ.
Наконецъ не вытерпѣлъ—поѣхалъ и женился. Всѣ знакомые осу-
ждали его за этотъ бравъ, особливо переспѣлыя дѣвы. Выписываемъ
послѣднія строки этой повѣсти: „Поговаривали кой-гдѣ въ уголкахъ
потихоньку, и то крестясь и со страхомъ оглядываясь по сторонамъ;
что будто-бы смерть его была ужасна, сверхъ-естественпа, что въ
послѣднюю минуту онъ явственно услышалъ вой Мограби, и умеръ,
проклиная Рейнгофа и его подарокъ—портретъ Маріолы".
400
ПОЛНОЕ СОВРлВІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Мы не безъ намѣренія такъ подробно изложили содержаніе этой
повѣсти. Мы хотѣли пріобрѣсти полное право спросить нашихъ чи-
тателей: понимаютъ ли они хоть что-нибудь въ этой грудѣ несклад-
ныхъ пебыдицъ? По всему видно, что авторъ хотѣлъ написать фанта-
стическую повѣсть; по, во-первыхъ, фантастическое отнюдь не то же
самое, что нелѣпое; а во-вторыхъ, фантастическое требуетъ пе только
таланта, но и еще таланта фаптастически-пастроенпаго, и притомъ
огромнаго таланта. Такимъ былч> геніальный Гоффманъ. Въ его раз-
сказахъ, по-видимому дикихъ, странныхъ, нелѣпыхъ, видна глубочай-
шая разумность. Въ своихъ элементарныхъ духахъ поэтически оли-
цетворялъ опь таинственныя силы природы; въ своихъ добрыхъ и
злыхъ геніяхъ, чудакахъ и волшебникахъ поэтически олицетворялъ
онъ стороны жизни, свѣтлыя и темныя ощущенія, желанія и стре-
мленія, невидимо живущія въ нѣдрахъ человѣческой природы. Если
угодно, мы беремся наказать и доказать глубоко-разумное значеніе
каждой черты въ любой фантастической повѣсти Гоффмина. Но Гофф-
манъ былъ одинъ, и доселѣ природа никому еще не позволяла без-
наказанно тянуться въ Гоффманы. Тикъ— нѣмецкій писатель съ боль-
шимъ талантомъ; но прочтите его фантастическую повѣсть, извѣстную
на русскомъ языкѣ подъ названіемъ „Чары Любви'*,—и вы увидите,
что, кромѣ хорошаго разсказа, все въ этой повѣсти — вздоръ воз-
мущающій душу, болѣзненная галиматья. Но въ „Ярчукѣ" и того не
видно: это просто скучный, утомительный разсказъ о ничѣмъ. Съ-тѣхъ-
поръ, какъ вы узнаёте, что въ заколдованной долинѣ являлись Цы-
гане. а не черти, и что Мограби заболѣлъ отъ насыпаннаго на ку-
стахъ и травѣ ядовитаго порошка, а вылечился потомъ отъ маленькой
дозы благотворной мази, данной ему барономъ,—Мограби изъ яучука,
т. е. собаки-духовидца, становится простою собакою, и все его духо-
видство дѣлается пустою вставкою въ сказку, и безъ того нескладную.
Чтд же касается до любви Эдуарда къ портрету Маріолы, потомъ до
его женитьбы на ея дочери, и наконецъ, до слуховъ о его страшной
смерти, то это просто пустяки, которые не стоятъ, чтобы тратить
на нихъ слова. Изложеніе достойно содержанія: ни лицъ, ни обра-
зовъ: всѣ дѣйствующія лица—и идеальная Цыганка Маріола, и ста-
рая колдунья, — говорятъ тѣмъ же языкомъ, какъ и самъ баронъ
Рейнгофъ н его мать, именно языкомъ плохихъ романовъ прошлаго
вѣка.
И витъ паша современная литература! Въ кучѣ книгъ видите вы
одну съ именемъ автора, котораго первыя сочиненія обнаружили за-
мѣчательное дарованіе, съ жадностію хватаетесь за нее,—и что же?
прочитываете двѣ-три страницы, и бросаете... И къ-чему эти набѣги
на Богемію, эти претензіи на изображеніе фантастическаго міра? Ни-
ЛЕОНИДЪ.
401
шите, господѣ, о томъ, что вокругъ васъ, чтб можно брать, не ходя
далеко. Дѣло не въ содержаніи, а въ талантѣ: Гоголь и въ ссорѣ
Ивана Ивановича съ Иваномъ Никифоровичемъ умѣлъ найдти богатое
содержаніе... Ничего нѣтъ тяжело обманутаго ожиданія, ничего нѣтъ
тяжеле, какъ перелистывать груды книгъ
И все за тѣмъ, чтобы сказать,
Что ихъ не надобно читать!..
*48Н Леонидъ, влч Нѣкоторыя черты изъ жизни Наполеона. Изданіе
второе, исправленное и дополненное одною главою (послѣднею въ IV части).
Санктпетербургъ. Печатано въ тип- А. Плюшара. 1840. Въ 4 частяхъ. Въ
12-ю д. л. Въ І-й части 234; во П-й — 330: вь ІП-й — 350: въ ІѴ-й —
303 стр. ’1+).
Вотъ романъ, такъ романъ! И имени „сочинителя" пе означено:
и безъ того всякій знаетъ, что всѣ „черты изъ жизни" принадлежатъ
искусному перу Рафаила Михайловича Зотова. Послѣ „Ольги" и „Яр-
чука", мы съ истиннымъ услажденіемъ перелистывали почти полторы
части „Леонида". Знатная книга! Въ ней есть п китайская мораль,
и трогательныя сцены любви, и „барышни", не хуже Ольги, и „отра-
женія", и самъ Наполеонъ, и даже что-то въ родѣ содержанія и ха-
рактеровъ. Конечно, это содержаніе пе болѣе, какъ сплетеніе разныхъ
разностей, но въ этомъ сплетеніи есть хоть внѣшнее правдоподобіе; а
очерки характеровъ похожи на аляповатыя и суздальскія изображенія,
„кокъ мыши кота погребаютъ"; но вѣдь и въ суздальскихъ карти-
нахъ видно начало чего-то похожа: о па искусство, и, право — онѣ
гораздо лучше безжнзиепныхъ академическихъ картинъ. Вообще, то,
что для насъ составляетъ уродство въ произведеніяхъ, подобныхъ
„Леониду",—для полуграмотнаго народонаселенія есть верхъ искус-
ства, и потому именно надобно желать, чтобъ романы гг. Орлова,
Воскресенскаго и Зотова были изданы па оберточной бумагѣ и „въ
лицахъ", т. о. съ лубочными суздальскими картинками, да пущены
по грошовой цѣпѣ. Пусть бы питало ихъ наше простонародье: вѣдь
они все же лучше „Георга, милорда апглинскаго"; одпѣ „черты изъ
жизни" чего стбятъ!..
*489. Престарѣлая Кокетка, или Мнимые Женихи, комедія въ пяти дѣй-
ствіяхъ. Сочиненіе Т. Моствило-Головача- Съ портретомъ автора. Смоленскъ.
Печатано въ тип. Губернскаго Правленія. 1840. Въ 8-ю д. л. 78 стр. *1’),
Мы находились въ величайшемъ затрудненіи при оцѣнкѣ этой
книги. Извѣстно, что достоинство литературныхъ и нс-литературных»
произведеній всего лучше познается изъ сравненія съ другими, одно-
родными имъ произведеніями. По съ чѣмъ прикажете сравнить „Пре-
в. ввлппскій. т. ѵ. 26
402
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
старілую Кокетку"? Если возьмете сочиненія, превышающія комедію
г. Моствило-Головача, то должны сказать: эта комедія хуже такихъ-то
сочиненій; слово хуже ничего почти не опредѣляетъ. Если, па обо-
ротъ, возьмете сочиненія, уступающія комедіи г. Моствило-Головача
(найдутся, можетъ-быть, и такія), то должны сказать: нта комедія
лучше такихъ-то сочиненій; слово лучше также мало опредѣляетъ.
Равенства нѣтъ какъ нѣтъ! ІЬ — благодаря Аллаха — самъ сочини-
тель вывелъ насъ изъ пренеспоснаго состоянія, приложивъ къ тво-
ренію портретъ свой, рисованный имъ самимъ и, слѣдовательно, вѣрный
Мѣра критики, наконецъ, найдена, желаемое равенство отъискано и
мы восклицаемъ: комедія такъ же хороша, какъ и портретъ ся автора,—
ни лучше, ни хуже- Стоитъ читателю взглянуть на портретъ, и онь
знаетъ, какова комедія; не хочетъ видѣть портрета—пусть прочтетъ
комедію, и узнаетъ, каковъ портретъ. Жаль, что мы не имѣемъ воз-
можности приложить копію съ портрета г. Моствило-Головача. кото-
рый заставляетъ говорить престарѣлую кокетку слѣдующимъ образомъ:
„Да, л училась въ Варшавѣ, у лучшей МагсЬапііс 4е шосіез разному руко-
дѣлію-. (Ліо заключается въ шитьѣ модныхъ дамскихъ платьевъ, шляпъ и про-
чихъ нарядовъ: мнѣ мпоіія поручаютъ разныя матеріи для означенной работы,
и я, собирая остатки оныхъ, употребляю на подобныя сему одѣяла". (Стр. 2).
Ужь и видно, что престарѣлая!
*490 Репертуаръ Русскаго Театра, издаваемый И- ІІесоцкимъ. Вось-
мая и девятая книжки. Августъ и Сентябрь. С.-Петербургъ. Въ тпп. А. Плю-
шара. 1840. Въ 8-ю л. л., въ 2 столбца. Въ ѴПІ-й кн. 24, 24 и 28, въ
IX-й 59 и 8 стр.
Приложенія нъ Репертуару Русскаго Театра. № 1. Антоній и Клеопатра
Шекспира. 1840. Въ 8-ю д. л. Въ 2 колонны, 49 стр.
Пантеонъ Русснаіѵ и Всѣхъ Европейскихъ Театровъ. Часть III. А? 7
и 8-й. Санктпетербургъ. 1840. Въ 8-ю д. л Въ 2 столбца. Въ 7 А» 109,
въ 8-мъ 72 стр.
При немъ безденежное приложеніе:
Текущій Репертуаръ Русской Сцены. Пожилая Дѣвушка, или Искус-
ство выходить замужъ К»меі ія-водевиль въ одномъ дѣйствіи. А? 2. Въ
8-ю д. л., въ 2 столбца, 24 стр. 31°).
Наконецъ „Пантеонъ" уже не только пе отстаетъ выходомъ кни-
жекъ отъ „Репертуара", по начинаетъ иногда п обгонять его: такъ
восьмая книжка его явилась раньше восьмой книжки „Репертуара",
хотя девятая сего послѣдняго и предупредила девятую „Пантеона".
По ревность двухъ соперниковъ атимъ пе ограничивается: „Пантеонъ"
выдаетъ безденежныя прибавленія, состоящія изъ водевилей; а „Ре-
пертуаръ" рѣшился выдавать своимъ подписчикамъ такія же прило-
ПЕСоЦКІЙ, РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРА. 403
жевія, состоящія изъ драмъ. Добрі дѣло! Публика въ явномъ вы-
игрышѣ отъ такого благороднаго соревнованія двухъ соперниковъ, да
и сами они, увѣряемъ ихъ, не будутъ въ накладѣ. — Взглянемъ же
на вышедшія книжки того и другаго.
Чтб въ 8-й книжкѣ „Репертуара"? Чудо чудное, диво дивное,
именно „Солдатское сердце, или биваки въ Саволаксѣ", военный
анекдотъ изъ финляндской кампаніи, въ двухъ дѣйствіяхъ, съ эпи-
логомъ, соч. II. А. Полеваго. Вы вѣрно уже читали въ газетахъ объ
этомъ великомъ произведеніи нашего драматическаго генія, этомъ
торжествѣ несравненныхъ талантовъ нашей сцены, гг. Толченовыхъ
и Леонидова? И вотъ оно снова предстаетъ на вашъ судъ, по пе па
сценѣ, а въ печати, для вящшаго услажденія вашего эстетическаго
вкуса, рядкомъ съ „Замужнею Вдовою и Мужемъ-Холостякомъ",
комедіею г. Зотова, по пе Рафаила Михайловича Зотова, нашего ро-
маническаго генія, а просто г. М. Зотова, котораго должно называть
г. Зотовымъ ІІ-мъ, для отличія отъ г. Зотова І-го. Не все же однихъ
геніевъ — надо дать мѣсто и простымъ талантамъ... Въ 9 книжкѣ
„Репертуара" опять пьеса г. Полеваго „Иванъ Ивановичъ Недо-
трога",—тоже очень-иптереспаи въ чтеніи. Но оставимъ вздоры, ко-
торыми наполняется „Репертуаръ", и поговоримъ о дѣлѣ, т.-е. о при-
ложеніи къ 9 книжкѣ этого пустаго изданія. Нельзя не похвалить
издателя за это приложеніе. Благодаря господствующему вкусу на-
шей публики, теперь у насъ нельзя издавать отдѣльно драмъ Шек-
спира, потому-что нельзя надѣяться на распродажу и десятка экзем-
пляровъ, какъ бы пи былъ хорошъ переводъ. Пп-этому, ничего не
остается дѣлать, какъ печатать драмы Шекспира въ журналахъ, хотя
многіе и находятъ это страппымъ. „Антоній и Клеопатра" принад-
дежитъ къ лучшимъ созданіямъ Шекспира, если только у Шекспира
существуютъ не лучшія созданія. Есть надежда, что скоро будетъ
напечатанъ и его „Коріоланъ": тогда, припомнивъ кстати старинный,
но близкій переводъ его же. „Юлія Цезаря", мы въ особой статьѣ
поговоримъ обо всѣхъ трехъ римскихъ драмахъ Шекспира 317). Теперь
пока скажемъ, что „Антоніи и Клеопатра" переведена съ англійскаго,
хотя и прозою, по прекрасно. Дай Богъ, чтобы у пасъ побольше
бы ю такихъ переводовъ драмъ Шекспира! Мысли Шекспира пере-
даны вѣрно, языкъ, за исключеніемъ очепь-пезпачитвльныхъ небреж-
ностей, вездѣ силенъ, благороденъ и чистъ. Желаемъ отъ всей
души чтобъ неизвѣстный переводчикъ „Антонія и Клеопатры" не
ограничился однимъ этимъ опытомъ, а г. издатель „Репертуара" по-
чаще, какъ опъ и обѣщается, дарилъ публику такими „приложе-
ніями": благодарность паша къ нему за это такъ будетъ велика, что
мы будемъ совсѣмъ забывать о томъ, при челѣ должны являться эти
26*
404
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
„приложенія", и оставимъ это нѣчпю, называемое „Репертуаромъ
въ покоѣ".
„Гризельда", трагедія въ 5 дѣйствіяхъ, соч. Ф. Гальма, нере-
дѣланпая для русской сцены П. Г. Ободонекимъ, составляетъ капи-
тальную піесу <№ 7 „Пантеона"’ Мы уже пе разъ имѣли случай вы-
сказывать наше мнѣніе о переводахъ г. Ободовскаго 318). Оно и теперь
то же самое: переводы г. Ободовскаго вообшо больше хороши, чѣмъ
дурны, но выбирать „нъ пе мастеръ. „Гризольду" Гальма мы не за-
пинаясь назвали бы одною изъ самыхъ несносныхъ нѣмецкихъ штукъ,
если бы насъ не останавливало въ ея заглавіи слово „передѣлана".
Справляться съ подлинникомъ некогда а1°), да и игра не стбила бы
свѣчъ,—и потому скажемъ коротко и ясно, что переводъ этой пьесы
нисколько не обогащаетъ ни русской литературы, ни репертуара рус-
ской сцены. Впрочемъ, мысль ея самая счастливая. Рыцарь женился
на дочери угольщика, плѣнясь ея красотою, разумомъ и добродѣте-
лями. Королева, съ своими дамами, публично осмѣяла его за этотъ
выборъ. Оскорбленный рыцарь предлагаетъ королевѣ пари на лю-
бовь, вѣрность и безусловную покорность своей жепы, съ тѣмъ, что
если послѣдняя съ честію для себя выдержитъ испытаніе, то коро-
лева преклонитъ предъ пею колѣни. Пріѣхавъ домой, онъ требуетъ
у жены своей сына, чтобы передать его въ руки посланныхъ отъ
короля, который хочетъ его убить,—„или" говоритъ опъ ей: „я го-
ловою сиоею заплачу за неповиновеніе". Ужасная борьба материнский
нѣжности съ супружеской любовью возникаетъ въ душѣ Гризельды:
но жена побѣждаетъ мать. Далѣе Персиваль объявляетъ евпей женѣ,
чтобъ она согласилась па разводъ гъ нимъ, вышла бы изъ замка въ
томъ же платьѣ, въ какомъ вошла въ него, ибо опъ, по повелѣнію
короля, женится на другой. Какъ безотвѣтная жертва, Гризельда
подвергается всѣмъ испытаніямъ и переноситъ ихъ съ геройскимъ
самоотверженіемъ. Она цаже спасаетъ мужа своего отъ смерти, под-
вергаясь сама опасности лишиться жизни. Наконецъ, онъ объявляетъ
ей, что все это было—комедія, королева хоче.тъ преклонить передъ
нею колѣни; но оскорбленная любовь Гризельды вспыхиваетъ него-
дованіемъ—она не допускаетъ королевы стать передъ собою па ко-
лѣни и объявляетъ мужу, что опъ истребилъ въ ея сердцѣ вѣру въ
любовь, а съ пею и ея земпое счастіе, и что, поэтому, отъ сей ми-
нуты все между ними кончено. Прекрасный, истинно-трагическій ко-
пецъ! Оскорбленная любовь наказала бы гордость, и дурное дѣло
было бы наказано само-собою! Мы понимаемъ порывъ гордости въ
сердцѣ Персиваля, понимаемъ даже и его жестокую твердость въ-
продолженіи варварскаго испытанія: его любовь не такъ была глу-
бока, чтобъ быть вмѣстѣ и вѣрою; только опытъ могъ дать благороо-
ПЕСОЦКІЙ, РЕПБРТІЛЕЪ РУССКАГО ТЕАТРА.
405
ному рыцарю вѣру ііъ сердце дочери уюллщика, хотя это сердце и
было глубоко, какъ океанъ... Но мы же должны понять и то, что
есть мѣра оскорбленію любви, за которою любовь переходитъ въ не-
нависть, въ равнодушіе, или въ чувство оскорбленія, и что Гри-
зельда. если бы и хотѣла, уже не могла простить своего мужа. Но
что же сдѣлалъ г. Гальмъ, или его передѣлыватель?—Опъ, или одинъ
изъ нихъ (ие знаемъ который), призвалъ на помощь ребенка, кото-
рый кричитъ: „маменька!" а Персиваль, не будь плохъ, да и при-
дрался къ этому слову—говоритъ: „Прости хоть для сына!"—и слѣ-
дующія слова въ прописи: „Грмзельда не въ силахъ противиться
голосу природы, бросается въ объятія Персиваля" замыкаютъ тра-
гедію, къ немалому утѣшенію чувствительныхъ сердецъ и резонёр-
ствующихъ головъ. Добрыя души!.. Вообще, вся трагедія эта сшита
кое-какъ на живую нитку: ни характеровъ, ни образовъ, ни рѣзко-
очерченныхъ положеній; все блѣдно, вяло, безжизненно; а кажется,
было бы гдѣ развернуться!..
За то „Пантеонъ" вполпѣ вознаградилъ своихъ читателей капи-
тальною пьесою въ своей восьмой книжкѣ: мы говоримъ о пяш-
актпой драмѣ Вольвера „Норманъ, морской капитанъ, или родовое
право": интересно, трогательно, возвышенію, просто, благородно!
Коротко: не геніальная, не художественная, но прекрасная п не
чуждая поэзіи пьеса. Она переведена съ англійскаго г. Горкавенко,
и переведена очень-хорошо.
Замѣчательна въ А- 7-мъ теоретическая статья профессора Виль-
сона: „О драматическомъ искусствѣ Индійцевъ". Въ вей ощутителенъ
недостатокъ философскаго взгляда, много пристрастія къ своему пред-
мету, такъ-что не только въ индійской драмѣ видитъ авторъ нѣчто
высшее греческой и шекспировской трагедіи, но и самому устрой-
ству индійскаго театра отдаетъ преимущество передъ театрами евро-
пейскими; однакожъ, эта статья все-таки заслуживаетъ вниманія по
интересному содержанію и живому изложенію. — Прекрасна также
статья и въ № 8 „Италіанскій театръ: Стентарелло"—живая, увле-
кательная картина національнаго театра въ Италіи. Вотъ такія статьи
весело встрѣчать вездѣ, а въ „Пантеонѣ" особенно, потому-что онѣ
прямо относятся къ его сущности... Надо еще замѣтить, что пере-
водъ обѣихъ статей чрезвычайно-хорошъ.
Въ № 8 „Пантеона" пе безъ удовольствія можно прочесть раз-
сказъ г-на Воскресенскаго „Тринадцатый Гость", названный имъ
„картиною замоскворѣцкихъ нравовъ": это и въ-самомъ-дѣлѣ очень-
забавный очеркъ мѣщанскихъ нравовъ во вкусѣ Поль-де-Кока. Что,
если бы г. Воскресенскій, вмѣсто плохихъ романовъ, каковы: „Онъ
и Она", „Проклятое Мѣсто" и „Черкесъ", принялся за легкіе раз-
406
ПОЛНОЕ «ВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
сказы, и вмѣсто аристократовъ, рисовалъ бы памъ людей. доступныхъ,
его наблюдательности! Право, лучше бы!..
Изъ приложеній особенно замѣчателенъ портретъ Мольера: онъ
такъ хорошо сдѣланъ, что стоитъ хорошей рамки.
491 Русскій театръ въ Петербургѣ >ао).
У пасъ мало вообще драматическихъ новостей: сценическія же—
большая рѣдкость. Обыкновенно бываетъ такъ: приближается время
бенефисовъ, и всѣ ждутъ новыхъ пьесъ. Каждый бенефиціантъ даетъ
одну, двѣ, иногда и три новыя пьесы: а какъ число бенефисовъ на
театрахъ обѣихъ столицъ нашихъ довольно-значительно, въ продол-
женіи каждаго года, то и число новыхъ пьесъ очень-значительно.
Но къ-сожалѣиію, отъ этого никто не въ выигрышѣ — ни публика,
ни драматическая литература, ни сцена, ни артисты, которые же-
лаютъ для себя ролей, достойныхъ своего таланта. Обыкновенно,
эти новости — водевили, переведенные съ французскаго, пли „пере-
дѣланные изъ французскихъ", какъ пишется въ театральныхъ аф-
фишкахъ и въ „Репертуарѣ11 г. Песоцкаго; на самомъ же дѣлѣ это
не переведенные и не передѣланные, а развѣ насильно перета-
щенные съ французской сцены на русскую. Мудрено ли послѣ этого,
что они являются передъ русскою публикою растрепанные, изо-
рванные, съ тупыми остротами, плоскими шутками, плохими купле-
тами? Надѣньте на Француза смурый кафтанъ, подпояшьте его ку-
шакомъ, обуйте въ онучи и лапти, подвяжите ему густую оклади-
стую бороду, и заставьте его даже браниться по русски, — онъ все
не будетъ русскимъ мужикомъ, а на зло себѣ и вамъ останется
Французомъ въ костюмѣ русскаго мужика, слѣдовательно, ни Фран-
цузомъ, пи Русскимъ, а каррикатурого того и другаго, образомъ безъ
лица. Вотъ такова-то характеристика п нашихъ переводныхъ и пе-
редѣлочныхъ водевилей! Въ чтеніи они пе имѣютъ смысла, а на
сценѣ вялы и безжизненны.
Но изъ множества бенефисныхъ пьесъ въ пяти усыпительныхъ
актахъ, и пьесокъ педлинпѣе воробьинаго носа, изъ всей этой груды
тотчасъ же забываемаго хлама, почти каждый готъ получаетъ боль-
шой успѣхъ одна пьеса—и напросторѣ. за неимѣніемъ даже неопас-
ныхъ соперниковъ, шумнтъ-себѣ до слѣдующаго театральнаго года,
пока новая пьеса такого же рода пе столкнетъ ее въ Лету. Такъ
въ пришломъ году шумѣли „Дѣдушка Русскаго Флота", „Параша
Сибирячка": такъ недавно шумѣлъ .Сиппчкицъ1' г. Ленскаго; такъ
теперь шумятъ „Петербургскія Квартиры" г. Кони. Это обыкновен-
ные водевили, взятые прямо изъ русской жизни. Даже самый пло-
хой актеръ, играя роль въ такой пьесѣ, чувствуетъ себя въ своей
РУССКІЙ ТЕАТРЪ ВЪ ПЕТЕРБІРГ'В.
407
тарелкѣ и играетъ пе только со смысломъ, но и съ жизнію: о та-
лантливыхъ артистахъ нечего и говорить. Въ ходѣ пьесы всегда
больше или меньше замѣтна общность 2”). Публика живо заинтересо-
вана, потому-что каждый изъ зрителей видитъ знакомое себѣ, со-
вершенно-понятное, видитъ тѣ ища, которыхъ сейчасъ только оста-
вилъ, изъ которыхъ одни ему друзья, другія — враги, однимъ онъ
готовъ поклониться изъ своихъ креселъ, па другихъ хохотомъ вы-
метаетъ онъ свою досаду. Такого рода пьесы нельзя и пе должно
слишкомъ-строго судить. Каковы бы ни были ихъ недостатки и какъ
бы ни незначительно было ихъ поэтическое и даже просто литера-
турное достоинство, на нихъ слѣдуетъ смотрѣть сквозь пальцы и,
улыбаясь, похваливать. Что паша публика цѣнитъ ихъ слишкомъ-
высоко, чю за какую-ниб>дь удачную (сравнительно съ другими)
пьеску она готова вызвать автора хоть десять разъ сряду, на это
тоже не слѣдуетъ смотрѣть слишкомъ строго. Всякре сильное возстаніе
противъ этого можетъ показаться донкихотскимъ ратованіемъ про-
тивъ вѣтреныхъ мельницъ. И въ самомъ дѣлѣ не смѣшно лп ста-
раться увѣрить кого-нибудь, что „Мирошка и Филатка" глупость,
а иная „мѣщанская" или „слезная комедія"—пошлость, если этотъ
кто-нибудь отъ души восхищается „Филатжой и Мирошкою", и по-
читаетъ великимъ созданіемъ „слезно-мѣщанскую комедію съ пан-
томимными танцами'*?... Всякому свое—лишь бы восхищались чж.нъ-
ниСі/дъ! А частые вызовы „сочинителей" и актбровъ? Что жъ вамъ
до нпхъ? Кто любитъ покричать—во здравіе! Притомъ же большая
часть кричитъ съ самымь повиннымъ намѣреніемъ—чтобы дать за-
мѣтить свое присутствіе и показать топкость своего эстетическаго
вкуса. Кромѣ этихъ, дѣйствительно ночтопныхъ господъ, есть и та-
кіе, которые думаютъ, что если ужо тратить деньги, такъ пе даромъ,
а для того, чтобы досмотрѣть все до копца и вдоволь накричаться...
Если же вамъ это рѣшительно не правится, ходите въ Михайловскій
Театръ, публика котораго гармонируетъ со сценою.
Обращаемся къ шумящимъ пьесамъ. Въ нѣкоторыхъ періодиче-
скихъ изданіяхъ довольно-шумливо было объявлено, что 3-ю сен-
тября, въ бенефисъ г. Самойлова, дается новая драма, г. Строева
„Безымянное Письмо", новая и оригинальная комедія-водевиль 222), во-
девиль-комедія г. Кони „Петербургскія Квартиры" и новый водевиль
какого-то знаменитаго инкогнито, не помнимъ, право, подъ какимъ
названіемъ Двѣ изъ пихъ очень нашумѣли, особенно вторая; но третья
тихо и скромно, па цыпочкахъ, пробралась черезъ сцену вт. Лету,
такъ-что публика пе замѣтила ея вовсе. Впрочемъ, третьей-то пьесы
мы и не видали, и говоримъ о пей сообразно съ общимъ слухомъ
408
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
О двухъ же первыхъ спѣшимъ отдать тчетъ, какъ о новостяхъ
пашей драматической литературы, безъ всякаго отношенія къ сценѣ
1 Безымянное Письмо, оригинальная драма въ 3-хъ дѣйствіяхъ г.
1І. Строева.
Всякому, даже побывшему въ училищѣ, извѣстно, что драмати-
ческое произведеніе можетъ быть разсматриваемо съ двухъ точекъ:
какъ произведеніе художественное, поэтическое, литературное,—и
какъ произведеніе сценическое, написанное собственно для сцены. Это
раздѣленіе необходимо, поюму-что иначе пьеса, будучи ничтожна
въ каждомъ изъ трехъ первыхъ отношеній, даетъ актерамъ возмож-
ность выказать свои дарованія въ полномъ блескѣ, и привлекаетъ
многочисленную публику. Читая иную пьесу, вы зѣваете, а увидя
ее па сценѣ, и смѣетесь и плачете. Почему и отъ-чего это такъ,
мы не будемъ говорить, боясь далеко отступить отъ нашего предмета,
пьесы г. Строена. Скажемъ коротко, что въ чтеніи она не можетъ
имѣть никакого достоинства, но на сценѣ, при хорошей игрѣ арти-
стовъ. очень эффектна п можетъ почесться хорошимъ пріобрѣтеніемъ
для бѣднаго репертуара русскихъ театровъ. Содержаніе ея... Но
прежде, чѣмъ разскажемъ мы содержаніе пьесы г. В. Строева, мы
должны разсказать, изъ какого источника почерпнута она и какъ
составлена. Видите ли, въ чемъ дѣло: выдумывать вообще очепь-
трудпо: и потому даже не блестящая выдумка цѣнится выше бле-
стящаго подражанія, ибо для этого требуется лишнее количество
мозга, образующее на черепѣ возвышеніе, которое Галль означаетъ
особымъ нумеромъ и называетъ шишкою изобрѣтенія. Если бы, при
разборахъ новыхъ сочиненій, п хорошихъ и дурныхъ, критика
прежде всего предлагала вопросъ: выдумка оно, иди подражаніе,
то много бы сочинителей превратилось въ простыхъ переписчиковъ.
Въ одномъ изъ прошлогоднихъ русскихъ журналовъ напечатана
переведенная съ французскаго повѣсть Огюста Арну „Безъименное
Письмо"; какъ и по всякой повѣсти, въ пей разсказъ часто преры-
вается разговорами дѣйствующихъ лицъ. Г. В. Строевъ, какъ видно
изъ его драмы, очень-внимательно прочелъ эту повѣсть, отъ начала
до конца, ибо распорядился ею, какъ человѣкъ коротко съ пей зна-
комый. Опъ выписалъ разговоры, слово-въ слово, безъ перемѣны
хотя бы единой запятой, и, чтобы сдѣлать выпускъ повѣствователь-
ной части по-возможное іи незамѣтнымъ, списалъ ихъ небольшими
монологами, извлеченными изъ исключеннаго имъ разсказа И умно
и экономно: пьеса изъ повѣсти стала драмою, и втрое сдѣлалась
короче по объему, ничего пе теряя но содержанію, и все это безъ
В. СТРОЕВЪ, БЕЗЫМЯННОЕ аисьмо.
409
особенныхъ трудовъ со стороны талантливаго драыатиста, если только
переписываніе съ печатнаго не составляетъ особеннаго труда.
Герой драмы—Юлій, сынъ старой вдовы, графини Валаберъ, не-
людимъ и ревнивецъ; слѣдственно, лицо въ новомъ вкусѣ и очень
интересное. Онъ влюбился въ молодую дѣвушку Фанни, дочь бѣд-
наго учителя, умѣвшую хорошо играть ня фортепьянахъ и давав-
шую уроки въ ятомъ искусствѣ. Юлій запретилъ ей давать уроки,
и бѣдняжка должна была жить трудами рукъ своихъ.
Въ повѣсти и драмѣ онъ приходитъ къ ней и объявляетъ, что
родные настоятельно приказываютъ ему жениться, и что оиъ рѣ-
шился выбрать жену не въ большомъ свѣтѣ, „гдѣ болѣе наружнаго
блеска, чѣмъ истиннаго достоинства, между знатными в богатыми,
дамами, которыя замѣняютъ добродѣтель и таланты знатностью и
богатствомъ; но тихую, скромную, испытанную, которой любовь рав-
нялась бы его и которая измѣнила бы себѣ только изъ любви къ
нему" и проч. По этому школьниму резонёрству и по этой пошлой
манерѣ объясняться книжнымъ языкомъ „морально - китайскихъ ро-
мановъ “ даже и въ такомъ торжественномъ случаѣ, каковъ выборъ
жены, читатели могутъ видѣть, что за птица этотъ герой повѣсти
и драмы.
Между тѣмъ матъ Юлія, графиня Валаберъ, замѣтивъ, что сы-
покъ больно завирается, и провѣдавъ о его связи съ Фанни, посы-
лаетъ къ Фанни задушевнаго пріятеля своего, развратнаго маркиза
Сен-Жиля. Попытка не удалась. Фанпи выгнала отъ себя маркиза,
и добродѣтельная графиня Валаберъ, хлопотавшая такъ сильно о
разрывѣ сына своего съ Фанни, для того, чтобы жепить его на дру-
гой, должна была отказаться отъ своихъ замысловъ. Бракъ, ею на-
значенный, пе состоялся, и виною этого были сколько страсть Юлія
къ Фанни, стольмо же и козни кузины старой графини, Адели Лопе,
жившей у нея въ домѣ и влюбившейся въ Юлія. Эта госпожа Адель,
разстроивъ одинъ бракъ, хочетъ разорвать и другой: опа отпра-
вляетъ къ Юлію безъимеппое письмо, въ которомъ выдумываетъ
разныя клеветы на Фанпи и обвиняетъ ее въ интригѣ съ какимъ-то
прежнимъ ея любовникомъ. Юлій является съ этимъ письмомъ къ
Фанпи. Фанни кричитъ „ахъ!1- падаетъ па полъ, а Юліи уходитъ.
Черезъ полтора года, Юлій ужь женатъ па Адели, а Фанпи
гдѣ-то умираетъ, въ страшной нищетѣ. Юлій узнаетъ объ этомъ отъ
стараго учителя своего, Тѳрписьена, который изъ „профессоровъ
чистописанія “ давно уже сдѣлался публичнымъ писцомъ; теперь,
прпшедъ къ Юлію, опъ разсказывалъ о смерти Фанни, нанимавшей
подлѣ него бѣдную комнату, и договаривается наконецъ до того,
что онъ нанятъ былъ написать вышеупомянутое безъимеппое письмо,
410
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
неизвѣстно къ кому и неизвѣстно отъ кого. Юлій, подозрѣвая въ
этомъ злодѣйствѣ маркиза Сеи-Жиля, вызываетъ его на дуэль, идетъ
уже съ нимъ стрѣляться, неся пистолеты въ ящикѣ; но его оста-
навливаетъ Адель и признается, что—опа сочинительница письма,
что она погубила Фанни, мучимая любовью и ревностью.
Юлій въ ужасѣ отталкиваетъ ее, и говоритъ о разводѣ; но она
оправдывается страстію, ссылается на свои страданія и говоритъ, что
не отстанетъ отъ него. Въ бто время входитъ маркизъ Сеп-Жиль
съ секундантами. Юлій проситъ у него извиненія въ своемъ поступкѣ.
пВы видите1*—говоритъ онъ, — „почему я не. успѣлъ уѣхать... Се-
мейная ссора, которой я пе хочу скрывать, какъ скрывалъ всѣ
преаснія. Опа просила у меня разводной, а я отказалъ... Теперь
я пе противлюсь; вы будете, господа, свидѣтельствовать въ пользу
жены, а я получу наказаніе за грубость, въ которой раскаиваюсь
слишкомъ поздно". И подошедъ къ женѣ, -шъ сказалъ ей на ухі»:
„Вы сегодня должны подать просьбу о разводѣ, сударыня, или я
обезчещу васъ и разскажу этимъ господамъ все, что зпаю“.
Этимъ оканчивается и повѣсть и драма. Повѣсть, какъ можпо
видѣть изъ нашего изложенія,—настоящая французская н журналь-
ная, вся сшитая изъ эффектовъ и натяжекъ. Мать хочетъ насильно
женить тридцатилѣтняго сына: сынъ этотъ въ повѣсти называется
человѣкомъ съ характеромъ, а па дѣлѣ -простофиля, котораго дру-
гіе. водятъ за носъ. Любовь его къ Фанни какая-то животная; по-
ступки его съ Фанни—звѣрскіе. Противорѣчія въ его характерѣ ни-
чѣмъ не объяснены и не оправданы, и потому у него пѣтъ ника-
кого характера. Впрочемъ, въ повѣсти довольно-удачпо и ориги-
нально очерченъ характеръ Адели: въ драмѣ этотъ характеръ со-
вершенно безцвѣтенъ. Но па сторонѣ драмы — преимущество сцени-
ческихъ эффектовъ, если главныя роли выполняются хорошо.
2 Петербургскія Квартиры, орш-ппальпая комедія - водевиль въ пяти
квііріщахъ Ѳ. Пони.
Въ нервомъ актѣ, который называется „Квартирою важнаго че-
ловѣка въ Коломнѣ", вы видите мать и дочь, изъ которыхъ первая
бранитъ вторую за охоту смотрѣть въ окно на гусаровъ и казаковъ.
Вдругъ входитъ мужъ — отецъ, хозяинъ квартиры, и объявляетъ
женѣ и дочери, что онъ уже не простой чиновникъ, но важная
особа — начальникъ отдѣленія. Это преуморительвая сцена разска-
зовъ, какъ опъ подъѣхалъ къ директору съ каретою в сдѣлался
начальникомъ отдѣленія. Аѳанасій Гаврилычъ Щекоткинъ даетъ
полную волю своей чиновнической фантазіи и мечтаетъ о будущей
жизни—не за гробомъ, а здѣсь на землѣ, и притомъ въ Коломнѣ,
Ѳ. КОНИ, ПЕТЕРБУРГСКІЯ КВАРТИРЫ. 41 Г
во всей славѣ своего новаго званія. Жена говоритъ, что надо пере-
мѣнить квартиру; опъ отстаиваетъ старую, находя еѳ удобною для
принятія просителей съ задняго крыльца; но жепа оспариваетъ, и
чиновническая чета подъ руку отправляется искать квартиры; а
дочка между-тѣмъ переговариваетъ инъ окпа черезъ улицу съ
своимъ молодымъ сосѣдомъ.
Во второмъ актѣ вы переходите въ квартиру пѣвицы въ Горо-
ховой Улицѣ, мамзель Дежибьё. Она хочетъ оставить квартиру,
потому-что выходитъ за богатаго человѣка. Она ждетъ его къ себѣ.
Вдругъ стучится режисёръ—она прикидывается больною, пе. хочетъ
слышать пи о бенефисѣ, ни о прибавкѣ жалованья, и бѣднякъ ухо-
дитъ въ отчаяніи, что спектакль надо отложить. У мамзель Де-
жибьё есть старый другъ, нѣкто г. Кутилинъ, котораго одна фа-
милія уже показываетъ, какого онъ поля ягодка. Пѣьнцу безпокоитъ
мысль о томъ, пакъ ей отъ него отдѣлаться. Вдругъ стукъ—это онъ.
Молодчикъ въ отчаянномъ ноложеніи, онъ проигрался, и объявляетъ,
что женится па богатой и прекрасной невѣстѣ. Онъ ожидалъ рев-
ности, слезъ, обмороковъ, а за ними, вѣроятно, и денегъ, по къ уди-
вленію видитъ непритворную радость о своемъ счастіи и слышитъ
совѣты не выпускать этого счастія изъ рукъ. Только что онъ началъ
изъявлять свое удивленіе—вдругъ опять стукъ. Мамзель Дежибьё,
думая, что это ея женихъ, умоляетъ Кутилина спрятаться въ
шкафъ. Входятъ Щекоткины подъ руку. Вѣжливый начальникъ от-
дѣленія объясняетъ пѣвицѣ, что онъ, вопервыхъ—начальникъ отдѣ-
ленія; потомъ, что ищетъ съ женою квартиру и, увидѣвъ на во-
ротахъ этого дома бумажку, пришелъ посмотрѣть покои. Дежибьё
проситъ пхъ быть какъ у себя дома и уходитъ въ другую комнату.
Супруги разсуждаютъ о квартирѣ, н Еленѣ Ивановнѣ приходитъ въ
голову, что тутъ нѣтъ мѣста для ея гардероба. Аѳанасій Гаврилычъ
показываетъ па шкапъ и, чтобъ увѣрить жену, что опъ не малъ,
отворяетъ его; но, увидѣвъ тамъ человѣка, поспѣшно запираетъ
шкапъ ключомъ и, забывшись, кладетъ ключъ себѣ въ карманъ.
Въ третьемъ актѣ вы переноситесь въ квартиру эконома въ Гряз-
ной-Улппѣ. Ѳома Ѳомнчъ Похлебовъ выдастъ замужъ свою дочку—
у пего гости, и готовъ обѣдъ; но дѣло стало за женихомъ, который
не является. Раздается звонокъ—хозяинъ и гости въ радости, думая,
что это женихъ; но входитъ начальникъ отдѣленія съ женою и про-
ситъ позволенія осмотрѣть покои. Въ числѣ гостей опъ видитъ друга
своегп Истра Петровича Присыпочку. Этотъ Присыпочка пѣчто въ
родѣ всемірнаго фактора, который былъ сидѣльцемъ въ лавкѣ, на-
ряжался Татариномъ и торговалъ па нижегородской ярмаркѣ казан-
скимъ мыломъ; теперь опъ занимается литературою, а между-тѣмъ
412
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
не оставляетъ и торговыхъ спекуляцій. Онъ сладилъ свадьбу въ домѣ
иконома Похлебоіш, нашедъ его дочери жениха съ золотыми горами:
онъ лье пріискалъ Щекоткину и благодѣтельную карету. Онъ сует-
ливъ, вертлявъ, безпокоенъ,
Узнавъ друга своего Щек»ткина, Присыпочка рекомендуетъ его
Похлебову; тотъ проситъ хлѣба-соли откушать Вдругъ звонокъ —
общее волненіе-думаютъ: женихъ! —Но входитъ горничная мамзель
Дежибье, и требуетъ у Щекоткипа ключа, говоря ему разныя гру-
бости, называя его тѣмъ воромъ, о которомъ напечатано было въ
„Полицейской Газетѣ", что опъ ходитъ по домамъ подъ видомъ осмотра
квартиръ. При такомъ аффронтѣ начальникъ отдѣленія приходитъ
въ негодованіе, и горничная убѣгаетъ; всѣ въ волненіи. Щекоткинъ
разсказываетъ исторію ключа, и всѣ успокоиваются. Опять зво-
нокъ—о восторгъ!—женихъ!—голодные гости безъ ума отъ радости,
хозяинъ словно воскресъ; снова выводятъ разряженную невѣсту; но —
о ужасъ! — ІЦекоткинъ узнаетъ въ женихѣ того молодца, котораго
опъ заперъ въ шкапу пѣвицы; женихъ тоже узнаетъ Щекоткипа.
Объясненіе—упреки—хозяинъ выгоняетъ жениха—женихъ вызываетъ
Щекоткипа на дуэль — хозяинъ нападаетъ на Присыпочку за реко-
мендацію такого жениха—тотъ оправдывается, суетится-—наконецъ
хозяинъ проситъ убираться вонъ и Щекоткипа. Начальникъ отдѣ-
ленія въ негодованіи уходитъ—шумъ, тревога, занавѣсъ опускается.
Это самый живой актъ и живая картина мѣщанскихъ правивъ.
Четвертый актъ называется „Квартирою Повѣсы въ Коломнѣ".
Хозяинъ ея — Кутилинъ. Онъ боится быть взятымъ въ полицію за
долги, хочетъ идти изъ дома и сталкивается въ дверяхъ— съ Ще-
коткипыми. Они встрѣчаются друзьями, о дуэли ни слова; Кутилинъ
проситъ ихъ осматривать квартиру сколько угодно и уходитъ. Является
мамзель Дежибье — она, видите, знала, что Кутилпна пѣтъ дома и
пришла, чтобы оставить въ его столѣ письмо. Щекоткинъ, какъ ста-
рый волокита, увивается вокругъ пѣвицы, жена его ревнуетъ. Мам-
зель Дежибье уходитъ. Щекоткинъ хочетъ ее проводить, жена та-
щитъ его за руку. Входитъ переодѣтый квартальный и, принявъ
Щекоткипа за Кутплипа, выманиваетъ его съ собою, сказавъ, что
какая-то дама упала съ дрожекъ, — и Щекоткинъ, думая, что это
Дежибье, уходитъ съ нимъ, а жену оставляетъ.
Въ пятомъ дѣйствіи мы снова возвращаемся въ квартиру важі.аго
человѣка въ Коломну. У дочки важнаго человѣка гость — г. Кути-
липъ; опъ снова обратился къ своей хорошенькой сосѣдкѣ, съ которою
переговаривался изъ окна черезъ улицу, видя, что Дежибье его оста-
вила, а женитьба на дочери эконома разстроилась. Разумѣется, они
говорятъ о любви своей, — и въ ту минуту, какъ Кутилинъ па
Г. М. ЗОТОВЪ, ДОННА ЛУИЗА.
413
колѣняхъ надуетъ ручку Лизаньки, входитъ Щекоткинъ. Кутилипъ
приходитъ въ бѣшенство отъ этого докучнаго преслѣдованія и хо-
четъ выгнать Щекоткипа вопъ, не зная, что опъ хозяинъ дома и
отецъ его возлюбленной. Входятъ Елена Ивановна и Петръ Петро-
вичъ Присыпочка. Дѣло объясняется. Присыпочка давно уже сваталъ
Лизаньку за жениха съ золотыми горами, т.-е. за Путилина. Пути-
линъ выпрашиваетъ у Щекоткина прощенія; Щекоткинъ и жена его,
боясь развивающейся въ дочери страсти смотрѣть па гусаровъ и ка-
заковъ, рѣшаются отдать ее за жениха съ золотыми горами...
О пьесѣ г. Кони, какъ о произведеніи искусства нечего и гово-
рить. Гораздо-лучше просто поблагодарить его ва его веселую шутку,
которая такъ забавляетъ петербургскую публику. Кто смѣется, тотъ
счастливъ на ту минуту; а на пьесу г. Кони нельзя смотрѣть безъ
веселаго хохота—такъ удачно она придумана и такъ прекрасно она
выполняется. Гг. Ленскій и Кони стоятъ цѣлою головою выше дру-
гихъ нашихъ водевилистовъ. Первый недавно забавлялъ публику
обѣихъ столицъ своимъ „Львомъ Гурычемъ Синичкинымъ"; второй
забавляетъ теперь здѣшнюю публику своими „Петербургскими Квар-
тирами"; желаемъ отъ-души, чтобы они оба не уставали въ соревно-
ваніи. Послѣдняго просимъ обращать больше вниминія на чиновни-
ческій бытъ: это окіянъ-море комическаго. Конечно, черезъ это его
пьесы много потеряютъ цѣпы въ Москвѣ, гдѣ петербургскій чиновни-
ческій бытъ—совершенно-чуждая сфера жизни, по за то въ Петер-
бургѣ его успѣхи будутъ тѣмъ блестящѣе и неоспоримѣе.
3. Динка Луиза, Инфанта Португальская, историческая драка въ пяти
дѣйствіяхъ, въ стихахъ, съ хорами и танцами, соч. Р. ЛГ Зотова (сюжетъ
взятъ изъ повѣсти г-жи Рейбо).
Вотъ это хорошо! Если, съ одной стороны, отчаянная отвага
взяться за историческую драму, да еще и въ стихахъ, хотя впро-
чемъ и съ пустозвонно-трескучими эффектами, покажется довольно-
странною, чтобъ не сказать смѣшною, когда вспомнимъ имя сочини-
теля; — за то, какъ не похвалить р.го за искренность: другіе, какъ,
на-пр. вышеозначенный г. В. Строевъ, изъ разговоровъ повѣсти сши-
ваютъ драму и выдаютъ ее за произведеніе собственнаго генія, а
г. Зотовъ прямо указываетъ на повѣсть, изъ которой поживился онъ
сюжетномъ... Охъ, эти сюжетцы! сдлоны они нашимъ господамъ-со-
чинителямъ! Дайте имъ только сюжетецъ, а то ужь опи начнутъ
писать со всего размаха; но если надобно имъ самимъ „сюжетъ со-
чинить"—тутъ ихъ творческая фантазія спотыкается, нѣмѣетъ... бѣд-
ные сочинители!..
Перваго дѣйствія исторической драмы г-на Р. М. Зотова мы, ви-
ш
ПО.ІПоЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИНСКАГО.
початы, пе застали: обстоятельство, которое насъ сначала было-раздо-
садовало, но послѣ развеселило: мы скоро замѣтили, что ничего бы
не потеряли, если бъ пропустили и всѣ четыре первые акта, ибо
все дѣло въ нятомъ. Во второмъ актѣ мы увидѣли какого-то дона
Себастіана, который въ скрыпучихъ, тяжелыхъ стихахъ говоритъ о
томъ, что онъ освободился изъ плѣна отъ африканскихъ варваро»»,
что онъ задастъ себя знать Филиппу II, который осмѣлился объявить
его погибшимъ въ Африкѣ и завоевать Португалію. Затѣмъ онъ
объявилъ доннѣ Луизѣ, своей невѣстѣ, что онъ ее „обожаетъ**; а
она ему отвѣтила, тоже въ дубовыхъ стихахъ, что она его „бого-
творитъ". Вдругъ входитъ какой-то господинъ и кричатъ, чтобы они
спасались, ибо-де войско Филиппа II близко. Донъ Себастіанъ больно
осерчалъ па него, схватилъ его за волосы, да какъ вскрикнетъ: „Ахъ,
ты мошенникъ! какъ ты смѣешь совѣтывать мнѣ бѣжать, какъ-будто
я трусъ какой!" Человѣкъ съ десятокъ—кто съ шпагой, кто съ пикой,
кто въ альмавивѣ, а кто просто въ курткѣ—и между ими двѣ или
три дѣвочки—бросаются на колѣни и кричатъ: „Многая лѣта батюшкѣ
нашему Себастіяпу Петровичу!" и уходятъ. Не успѣли опи скрыться
за дверьми, какъ вдругъ входитъ герцогъ Альба—человѣкъ довольно
высокаго роста, порядочно дородный, съ рыжею бородою, съ павлиньей
выступкою, и хриплымъ голосомъ, сермяжными стихами, преважно
размахивая руками, объявляетъ донпѣ Луизѣ, что она его плѣнница,
что опъ сейчасъ разбилъ португальское войско и убилъ самозванца,
принявшаго па себя имя дона Себастіана. Донна Луиза сперва было-
разохалась, но герцогъ Альба объявилъ ей, что опъ, какъ человѣкъ
военный и чрезвычайно-храбрый, мѣшкать не любитъ. Опи уходятъ.
Въ третьемъ актѣ мы видимъ Филиппа II. Ему докладываютъ,
что королева умираетъ, а опъ отвѣчаетъ, что не замедлитъ явиться
къ ея величеству, когда наступитъ опредѣленный испанскимъ цере-
моніаломъ часъ. Является герцога Альба, доноситъ Филиппу о по-
бѣдѣ, и говоритъ, что донъ Себастіанъ скрывается подъ ложнымъ
именемъ между плѣнными, которые рѣшились его пе выдавать. Фи-
липпъ велитъ привести къ себѣ донну Луизу и, увидѣвъ ее, влю-
бляется въ пег напропалую и принимаетъ намѣреніе во что бы пи
стало жениться на ней. Вдругъ входитъ въ кабинетъ умирающая
королева: какъ она встала съ одра смерти, какъ ее допустили въ
кабинетъ грознаго тирана, пе предувѣдомивъ его, — все зто тайна
талантливаго сочинителя, Р. И. Зотова. Королева, чувствуя, что ей
остается жить только нѣсколько минутъ, хочетъ ими воспользоваться
вполнѣ, чтобъ вдоволь паговориться, и начинаетъ нести китайскую
мораль осиповыми стихами, а потомъ умираетъ па сценѣ. Болтунья
была покойница, пе тѣмъ будь помянута.—Король становится на ко-
ЗОТОВЪ, ДОIIIIА ЛЛІЗл.
415
лѣни и молится; за нимъ молятся и всѣ нридворные—запавѣсъ опу-
скается.
Въ IV актѣ дойна Луиза еловыми стихами разговариваетъ съ
своею наперсницею и подругою въ плѣну, донною Лаурою д’Авейро.
Входитъ садовникъ и молча перемѣняетъ цвѣты; въ втихъ цвѣтахъ
донна Луиза увидѣла записку и прочла въ ней совѣтъ согласиться
па всѣ предложенія Филиппа, но только за вто просить, чтобы онъ
женилъ па доннѣ Лаурѣ д’Авейро плѣнника дона Гуана де-ІІота и
тотчасъ позволилъ имъ отправиться въ Портуіаллію, или куда опи
захотятъ сами, со всѣми прочими плѣнниками. Донна Луиза такъ и
сдѣлала; но Филиппъ догадывается, что это съ ея стороны хитрость,
которою она хочетъ спасти дона Себастіана, ненавистна!'" его со-
перника по португалльскому престолу и по любви къ допнѣ Луизѣ.
Тутъ слѣдуетъ пресмѣшная сцена: Филиппъ изъясняется вь любви,
какъ настоящій герой „мѣщанской комедіи"; потомъ велитъ привести
одного плѣнника, который объявляетъ себя дономъ Себастіаномъ.
Донна Луиза умоляетъ его отказаться отъ своего имени и своихъ
притязаній на престолъ и ея руку, чтобы спасти всѣхъ плѣнныхъ;
донъ Себастіанъ колеблется, но наконецъ подписываетъ свое отре-
ченіе. Филиппъ обѣщаетъ даровать ему и плѣнникамъ жизнь и от-
пустить нхъ, а доннѣ Луизѣ возвѣщаетъ, что завтра пхъ свадьба.
Занавѣсъ опускается въ четвертый разъ.
Въ Ѵ-мъ актѣ Филиппъ, разряженный, сидитъ на тропѣ съ дон-
кою Луизою, также разряженною. Вокругъ ихъ придворные. Вдругъ
вбѣгаютъ дѣвушки и юноши и начинаютъ отплясывать фанданго, а
придворные поютъ во все горло какую-то цыганскую пѣсню. По окон-
чаніи дивертисмана, донна Луиза говоритъ, что прежде, нежели пой-
детъ въ церковь вѣнчаться, она хочетъ проститься съ донною Лаурою
д’Авейро и видѣть отплытіе корабля; Филиппъ соглашается, и она
уходитъ. Герцогъ Альба упрекаетъ Филиппа, какъ въ слабости, въ
томъ, что онъ отпустилъ дона Себастіана. Филиппъ ему говоритъ,
что его не надуешь, и велитъ дону Эстувалю, измѣпиику-ІІортугальцу,
привести дона Себастіана, что тотъ и выполнилъ сію же минуту. Донна
Луиза возвращается закрытая вуалемъ, смотритъ въ окно, и услы-
шавъ пушечные выстрѣлы, возвѣщающіе отъѣздъ корабля, становится
на колѣни и молится; потомъ сдергиваетъ съ себя вуаль—и Филиппъ
видитъ въ пей донну Лауру. Дѣло въ томъ,, что донъ Эстуваль для-
того и прикинулся измѣнникомъ противъ дона Себастіана, чтобы тѣмъ
лучше служить ему, а донъ Гуанъ де-Пота съ тою же цѣлію назвался
дономъ Себастіаномъ, въ-слѣдствіе чего донна Луиза съ дономъ Се-
бастіаномъ благополучно и уѣхали. Филиппъ велитъ за ними гнаться;
но ему говорятъ, что нѣтъ на-готовѣ ни одного корабля. Онъ сира-
416
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
шиваетъ герцога Альбу — какую-де казнь надо назначить донамъ
Эстувалю и Гуану де-Поча и донпѣ Лаурѣ? Герцогъ Альба отвѣ-
чаетъ во всей свирѣпой красотѣ своего злодѣйскаго величія, что ихъ
должно сжечь живыхъ. „Мало"! восклицаетъ Филиппъ ІІ-й: „Я удивлю
весь свѣтъ моимъ міценіемъ!“ — и прощаетъ добродѣтельныхъ пре-
ступниковъ. Они цалуютъ его руки, а онъ резонёрствуетъ, въ длин-
ной рѣчи и свинцовыми стихами, о томъ, что оные три преступника—
образцы истинно-благородныхъ подданныхъ, и что всѣ Испанцы должны
имъ подражать. Занавѣсъ опустился — публика проснулась; однако,
противъ своего обыкновенія, никого не вызвала.
Главное отличіе драмы г. Зотова отъ повѣсти г-жи Ребо, напе-
чатанной подъ названіемъ „Донны Луизы* въ одномъ изъ русскихъ
журналовъ 183в года, состоитъ въ томъ, что въ повѣсти есть смыслъ,
правдоподобіе и даже интересъ. Второе отличіе, имѣющее къ первому
большое отношеніе, состоитъ въ томъ, что у г-жи Ребо донна Луиза
спасается отъ Филиппа, только не на кораблѣ, а въ монасырѣ, и то
согласно съ его же волею, и умираетъ монахинею, а участь дона
Себастіана остается неразгаданною, т.-е. неизвѣстно умеръ ли онъ,
истомившись въ плѣну у Филиппа II, или былъ имъ казненъ; тогда
какъ въ драмѣ Р. М. Зотова оба <ши спасаются, а Филиппъ остается
съ носомъ, изъ тирана дѣлается резонёромъ и отъ пёчего-дѣлать
тпчитъ китайскую мораль, достойную какого-нибудь мандаринскаго
журнала. Вообще, вти „нѣкоторыя черты изъ жизни Филиппа ІГ
носятъ на себѣ всѣ родовые признаки неподражаемаго таланта своего
сочинителя...
4. Тигровая Кожа. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, соч. ***.
Пошло па повѣсти въ журналахъ! Скоро ихъ всѣ передѣлаютъ
въ драмы и водевили. А все, какъ говорили мы, отъ неумѣнія на-
шихъ „сочинителей* выдумывать „сюжеты*. Неизвѣстный „госпо-
динъ-сочинитель* пе даромъ скрывается подъ тремя звѣздочками:
ему было бы стыдно показаться въ свѣтъ подъ своимъ собственнымъ
именемъ, ибо водевиль „Тигровая Кожа* отнюдь не есть его сочи-
неніе, но есть искаженіе повѣсти Шарля Бернара „Львиная Кожа*,
напечатанной въ IV книжкѣ „Отеч. Записокъ* нынѣшняго года. Это
обстоятельство увольняетъ насъ отъ обязанности разсказывать содер-
жаніе водевиля. Замѣтимъ одно: чтё въ повѣсти правдоподобно, есте-
ственно, интересно, прилично, — въ водевилѣ невѣроятно, неесте-
ственно, скучно, вульгарно. Въ повѣсти „левъ* Рауль Тонеріонъ —
человѣкъ порядочнаго тона, и хотя лжетъ, но все же заботясь о
правдоподобіи; въ драмѣ, Левъ Дмитріевичъ Змѣйскій, играющій его
роль, — какой-то сорванецъ, котораго дальше лакейской не пустятъ
С. П. НДЩ-ѵЦКІЙ, Ш'ВЫЙ НЕДОРОСЛЬ.
417
ни въ одинъ порядочный домь, и который лжетъ какъ простофиля.
Въ водевилѣ повѣсть передѣлана ня русскіе нравы, которые столько
же похожи на русскіе, сколько японскіе походятъ па французскіе.
Короче, мы думали-было, что невозможно и вообразить ничего не-
лѣпѣе „Тигровой Кожи", какъ вдругъ сама дѣйствительность увѣрила
насъ въ противномъ, когда мы увидѣли—
5. Первое дѣйствіе комедіи: Новый Недоросль. Въ двухъ картинахъ,
сочиненіе С. П. Навроцкаго.
Г. Навроцкій какъ-то догадался, что Митрофанушки, Простаковы
и Скогинивы Фонвизина бу сто бы пе умерли и не перевелись на свя-
той Руси, по только здравствуютъ подъ другими формами,—и его
комедія, какъ „сочинительская* попытка, лучше всего доказываетъ
дѣйствительность этого предположенія. Обрадовавшись своему от-
крытію, г. Навроцкій вздумалъ написать „моральную комедію", разу-
мѣется, въ китайскихъ правахъ и въ китайскомъ духѣ, потому-что
всѣ моральныя комедіи пишутся въ китайскихъ нравахъ и въ китай-
скомъ духѣ. Какъ же пишутся моральныя комедіи? спросите вы.
По слѣдующему рецепту представь опекуна или опекуншу, которие
были негодяи, а у нихъ подъ опекою сироту, на которой опекунъ
хочетъ самъ жениться ради ея имѣнія, или которую опекунша хо-
четъ выдать за своего сына, дурака и негодяя. Дѣвица-сирота должна
быть идеаломъ китайскихъ достоинствъ въ женщинѣ, т.-е. она
должна говорить сентенціями и дѣйствовать по правиламъ добро-
дѣтели и нравственности, заученнымъ ею въ азбукѣ наизусть, и
потому нисколько ею нечувствуемымъ. Разумѣется, у ней есть лю-
бовникъ. который въ старину обыкновенно назывался Миланомъ, а
нынѣ можетъ называться хоть Правдивымъ. Онъ окончилъ курсъ
въ университетѣ, имѣетъ ученую степень и служитъ столоначальни-
комъ въ земскомъ судѣ: условіе Віпе цпа поп. Не мѣшаетъ тутъ
же ввести какого-нибудь глупца и негодяя, помѣщика стариннаго
закала, т.-е. грубіяна и скрягу, который тоже привѣтливо посматри-
ваетъ па приданое очаровательной резонерки. Но всего лучше сна-
чала представить милую резонёрку бѣдною дѣвушкою безъ всякихъ
надеждъ, которая страдаетъ отъ невѣжества и грубости, безнрав-
ственности и угнетеній семейства, въ которомъ живетъ но необхо-
димости, и которую можно назвать именемъ знаменитаго романа
А. А. Орлова, „угнетенною невинностью, или..." и проч. Вдругъ
опа получаетъ богатое наслѣдство отъ какого-нибудь дяди-резопёра,
безъ-вѣсти пропадавшаго до того времени. Мать Митрофанушки
ссорится съ Скотивинымъ и подличаетъ передъ сироткою; по та,
наговоривъ короба съ три китайско-азбучныхъ сентенцій, отдаетъ
в, Білнискій. т. ѵ. 27
418
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
свою руку и сердце г. Ираидину,—и ояи оба начинаютъ взапуски
резонёрствовать, такъ-что, когда занавѣсъ опускается, публика уже
погружена въ глубокій магнетическій сонъ.
По такому рецепту написана такъ называемая комедія г. На-
вроцкаго, — и если читатели прочли нашъ рецептъ, имъ извѣстно
содержаніе оной такъ называемой комедіи. Чтобъ дать лучшее о
ней понятіе, укажемъ па главнѣйшую характеристическую черту
ея. Къ Софьѣ, героинѣ-резонёркѣ комедіи, заѣзжаетъ ея пріятель-
ница, вмѣсто всякаго имени, означенная остроумнымъ „сочини-
телемъ" дробью */2. оная дѣвица */,— извольте видѣть,—является
въ амазонскомъ костюмѣ, сейчасъ съ лошади, на которой каталась.
Что же дурнаго, скажете вы, что дѣвушка ѣздитъ въ женскомъ
сѣдлѣ? — это принято въ лучшемъ кругу общества во всѣхъ евро-
пейскихъ земляхъ... Да то, изволите видѣть, въ образованныхъ,
живыхъ обществахъ; но въ моральномъ Китаѣ это обыкновеніе счи-
тается безнравственнымъ; почему г. Навроцкій, какъ моральный
„сочинитель", и рѣшился „хорошенько окритмовать это обыкно-
веніе въ своей литературѣ". Для этого онъ заставляетъ дѣвицу ку-
рить уже не пахитоски, а крѣпкія сигары. Жаль, что онъ не за-
ставилъ ея пить водку и по-кучерски браниться: оно было бы не-
правдоподобно и пошло, за то очень-нравствепно. Мы крѣпко за-
помнили изъ этой сцены два монолога:
Дѣвица ’/«. Воп .ргаг, ш-те’... Воп _)опг, ш-г!... (цалуя Софью) аіі, 8орЬіе,
Ьоп допг' пе хочешь ли каіаіься вмѣстѣ со мною: я велѣла п для тебя при-
вести верховую лошадь.
Софья Благодарю. Дѣвушкѣ моего состоянія совсѣмъ пе кстати наря-
жаться въ полумужскую одежду и рыцарствовать па конѣ: эго все равно, что
мужчинѣ падѣть чепчикъ и сѣсть за самопрялку...
Видите, какая нравственная! Хоть сейчасъ въ жены любому ки-
тапскому мандарину цервой степени съ тремя бубенчиками па го-
ловѣ, которой выучилъ философію Конфуція и книгу о десяти ты-
сячахъ церемоній, и, сдѣлавшись губернаторомъ въ Кантонѣ, по-
кровительствуетъ за взятки контрабанду опіумомъ (извѣстное дѣло:
Китайцы самый моральный пародъ п первѣйшіе взяточники въ мірѣ,
ибо взяточничество и нравственность у пихъ одно и то же, потому
чте, говорятъ они, пе бравши взятокъ, нельзя быть хорошимъ су-
пругомъ и отцомъ семейства). Впрочемъ, г. Правдивъ, въ котораго
влюблена Софья, и который „обожаетъ" оную нравственную дѣвицу,
стоилъ бы любви китайскаго мандарина, еслибъ не былъ отмѣнно
глупъ: представьте себѣ, онъ вѣритъ всему, чтб говоритъ, т.-е.
всѣмъ своимъ септеппіямъ. Экой простакъ! Видно что онъ еще не
знаетъ, что такое философія Конфуція и книга о десяти тысячахъ
церемоній!..
ТАЙНА МАТЕРИ. ДЕРЕВЕНСКІЙ ДОКТОРЪ.
419
Много на русской сценѣ появляется нелѣпостей, но „Новый Не-
доросль" г. Навроцкаго превосходитъ всѣ эти нелѣпости цѣлою го-
ловою. Это престо—геркулесовскіе столбы бездарности, далѣе кото-
рыхъ она не дерзаетъ...
6. Тайна Матери Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, переводъ съ
французскаго.
У г-жи д’Эльби есть дочь шестнадцати лѣтъ, и есть братъ лѣтъ
пятидесяти—предобрый человѣкъ, но онъ любитъ церемоніи и счи-
таетъ себя большимъ дипломатомъ. Онъ просваталъ свою племян-
ницу зи полковника Дальвиля, пожилаго человѣка. Дочка согла-
шается на этотъ бракъ, который занимаетъ ее какъ новость, какъ
обновка, или игрушка. Она забываетъ для него даже того молодаго
человѣка, котораго „обожала" и который тщетно напоминаетъ ей о
себѣ черезъ Жоржа, стараго садовника. Нри свиданіи съ женихомъ
своей дочери, г-жа д’Эльби обнаруживаетъ смущеніе, которое раз-
дѣляетъ и полковникъ Дальвиль. Она подарила дочери свои бриль-
янты и золотыя вещи. Открывъ одинъ медальйопъ, дочь находитъ
тамъ портретъ полковника, рисованный самою матерью, догады-
вается о ея отношеніяхъ къ полковнику и рѣшается открыть все
дядѣ, чтобы соединить мать свою съ предметомъ ея любви. Оказы-
вается, что полковникъ любилъ мать, когда еще она была шестнад-
цатилѣтпею дѣвушкою, просилъ черезъ опекуна ея руки: но опе-
кунъ, желая на пей жениться самъ, чтобъ завладѣть ея имѣніемъ,
отвѣчалъ ему, что она не соглашается выйдти за него замужъ. Во-
девиль оканчивается тѣмъ, что полковникъ женится на матери своей
бывшей невѣсты, а невѣста обращается къ своему прежнему любез-
ному. При хорошей игрѣ артистовъ, этотъ водевиль довольно - заба-
венъ.
7. Деревенскій Докторъ. Комедія-водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ, пере-
водъ съ французскаго.
Мелодрама въ новѣйшемъ вкусѣ, т. е. съ трогательными купле-
тами въ приличныхъ мѣстахъ. Пзъ всѣхъ родовъ ложной поэзіи,
самый несносный родъ эти мелодрамы!
Была-жила старая маркиза Вильзевьё, у которой былъ внукъ
Фердинандъ. Не знаемъ, почему живущій вмѣстѣ съ нею баронъ
д’Эстре, съ женою своею, баронессою д’Эстре, называютъ се лш.иень-
кою, т. е. не знаемъ, баронъ ли ея сынъ, и,іи баронесса ея дочь;
равно какъ и не умѣемъ объяснить и того, почему Фердинандъ на-
зываетъ барона своимъ дядею, а баронессу теткою. Неподалеку отъ
ихъ замка живетъ деревенскій докторъ, г. Морицъ, благодѣтельнѣй-
27*
420
полное совганів сочиненій вѣлинскдго.
шій человѣкъ и большой оригиналъ. У пего живетъ домоправитель-
ница, молодая дѣвушка Лидія. Дѣла въ такомъ положеніи: Ферди-
нандъ любитъ Лидію и, въ отсутствіи доктора, учитъ ее читать и.
писать; Лидія тоже любитъ Фердинанда, но сама тою не ыая по
дѣтской своей невинности. Лидію любитъ еще Гросбетъ скороходъ
маркизы и ужасный дуралей. Онъ проситъ у г. Морица ея руки, и
тотъ совѣтуетъ Лидіи за него идти, „потому-что" говоритъ онъ:
„вѣдь тебѣ надо же когда-нибудь выходить замужъ". Лидія согла-
шается потому только, что для нея все равно, выходить или невы-
холить замужъ. Узнавъ объ этомъ обстоятельствѣ, маркягь Ферди-
нандъ уговариваетъ ее прійдти въ назначенное время. Вдругъ раз-
дается голосъ г. Морица, и Фердинандъ, пе желая съ пимъ встрѣ-
титься въ его домѣ, уходитъ въ павилыюпъ. Покойная мать Лидіи,
на смертномъ одрѣ своемъ, дала ей письмо для врученія г. Морицу,
а съ этимъ письмомъ воспослѣдовала такая исторія: когда бѣдная
сиротка Лидія, во всемъ мірѣ только и надѣявшись на одного чело-
вѣка, г. Морица, иодала ему письмо матери, то >«нъ, увидѣвъ по-
черкъ адреса, застоналъ и упалъ въ обморокъ. Лидія спрягала вто
письмо; и какъ г. Морицъ забылъ о немъ совершенно послѣ обмо-
рока, то она и не напоминала ему о немъ, боясь такой же исторіи.
Каково же ѳи было вдругъ услышать отъ г. Морина приказаніе»
отъискать св<>и бумаги, которыя необходимы для заключенія ея брака
съ Гросбетомъ, и между которыми лежало роковое письмо! Не смотря
на всѣ ея отговорки, бумаги найдены, роковое письмо открыто, док-
торъ реветъ и стонетъ, кричитъ Лидіи, чтобы она вышла изъ его
дома. Дѣло въ томъ, что нѣкогда, во дни своей молодости, г. Мо-
рицъ любилъ мать Лидіи, и когда хотѣлъ на лей жениться, она
бросила его и убѣжала съ однимъ негодяемъ, который, разумѣется,
скоро бросилъ ее, и она умерла въ ниіцетѣ и мученіяхъ преступной
совѣсти, а чтобъ спасти отъ голодной смерти дочь свою, увидѣла
себя принужденною обратиться къ оскорбленному ею |г. Морицу.
Лидія падаетъ предъ нимъ на колѣни, рыдаетъ; опъ смягчается,
ласкаетъ ее, цалуетъ. „Такъ вотъ какую участь готовилъ и я ей!"
восклицаетъ маркизъ Фердинандъ, вбѣгая изъ павильйона въ ком-
нату, гдѣ были Морицъ и Лидія. Вдругъ приходитъ Гросбетъ и
объявляетъ, что пріятели г. маркиза Фердинанда хотятъ увезти
Лидію, и ждутъ ее съ каретою. Морицъ хочетъ идти усовѣстить ихъ.
яНе ходите—восклицаетъ Фердинандъ — я переговорю съ ними, и
опи послушаются меня". Когда же мы увидимся? — спрашиваетъ
Лидія. „Никогда!" отвѣчаетъ Фердинандъ, убѣгая. Первый актъ кон-
чился на самомъ эффектномъ мѣстѣ.
Во второмъ актѣ, Фердинандъ болѣнъ при смерти: бабушка ею
ДЕРЕВЕНСКІЙ ДОКТОРЪ.
421
въ отчаяніи, по і,ъ которое стараются подладить баронъ п баронесса
Докторъ Морицъ въ 8Й.МК.Ѣ. Догадываясь, что причина болѣзни мар-
киза нравственная, онъ хочетъ ее вывѣдать. Хотя Фердинандъ и
при смерти болѣвъ, однакожъ это непріятное обстоятельство не
мѣшаетъ ему выйдти на сцену въ халатѣ, съ черными усами и блѣд-
нымъ липомъ. Онъ поетъ доктору, что тайна его болѣзни съ нимъ
и умретъ. Вдругъ вбѣгаетъ Лидія, Фердинандъ трепещетъ, дикимъ
голосомъ восклицаетъ: гова!“. и Лпдія скрывается прежде чѣмъ док-
торъ замѣтилъ ее, и почти въ то же мгновеніе входитъ баронесса,
изъ чего г. Морицъ и заключаетъ, что Фердинандъ влюбился въ свою
тетку. Онъ открываетъ это барону, а баронъ по своей чрезмѣрной
глупости, тотчасъ же объявляетъ о томъ женѣ, которая радехоиька
этой любви. Докторъ проситъ ее подсѣсть къ больному и поговорить
съ нимъ, но замѣчаетъ, что тотъ говоритъ съ нею спокойно, безъ
малѣйшаго волненія. Вдругъ баронесса заговариваетъ съ больнымъ,
кажется, о чепцѣ своемъ, и, хваля его, говоритъ, что онъ сдѣланъ
Лидіею. Фердинандъ начинаетъ плакать и хвалить Лидію, вскаки-
ваетъ съ мѣста, какъ здоровый, машетъ руками. Докторъ понялъ,
кого онъ любитъ, и тотчасъ же поспѣшилъ ему сказать, что Лидія
уже обвѣнчана съ Гросбетомъ. Больной упадаетъ въ обморокъ, мар-
киза бабушка вопитъ па весь домъ, баронъ и баронесса суетятся и
кричатъ. Наконецъ они уводятъ больнаго. Дикторъ объявляетъ мар-
кизѣ, что причина болѣзни ея внука—любовь къ дѣвушкѣ незнат-
наго происхожденія: маркиза заливается слезами и падаетъ въ об-
морокъ отъ одпой мысли объ атомъ. Входптъ Лидія, п докторъ от-
сылаетъ ее поскорѣе домой, будто-бы для того, чтобъ она отъискала
въ его бумагахъ и принесла ему двѣ консультаціи- Онъ уходитъ по
внутренніе покои, а больной выходитъ на сцену. Не успѣлъ онъ
поораторствовать и десяти минутъ, какъ входитъ Лидія — начина-
ются крики, вопли, стоны, слезы. Фердинандъ говоритъ ей, чтобъ
юна ушла; за тѣмъ объясненіе, и опъ узнаетъ, что опа пе только
пе- вышла за Гросбета, но и совсѣмъ не хочетъ выходить за него,
замѣтивъ, что это Фердинанду почему-то непріятно. Развязка ясна
для каждаго: послѣ разныхъ вздоховъ, оховъ, аховъ, слезъ старой
маркизы, плакучаго пѣнья великодушнаго доктора,—Лидія дѣлается
женою Фердинанда. По не всякій можетъ догадаться, что Лпдія —
дочь барона д’Эетре, подъ ложнымъ именемч. обольстившаго мать
ея, о чемъ докторъ узналъ изъ восклицанія старой маркизы. Разу-
мѣется, изъ этого вышла іпрѵіате.іъная сцена: великодушный докторъ
умоляетъ глупаго барона признать Лидію своею дочерью, а глупый
баронъ чуть не умираетъ отъ одной мысли объ этомъ, хотя по
своему и растрогивается. Великодушный докторъ уладилъ все дѣло:
422
ПОЛНОЕ ООВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
вмѣсто консультацій, Лидія принесла ему его прежній дипломъ,
чуть ли не графскій, о которомъ онъ и забылъ-было, вмѣстѣ съ
прежнимъ сбоимъ именемъ, которое было извѣстно свѣту и самому
Наполеону в» время египетской экспедиціи; докторъ, пользуясь этимъ
случаемъ, объявляетъ Лидію своею дочерью.
Эффектная штучка — нёчего сказать! Дѣйствующія липа въ пей,
какъ и но всѣхъ дюжинныхъ произведеніяхъ такого рода, говорятъ
о себѣ и о своихъ чувствахъ прямо, утвердительно и опредѣли-
тельно, не оставляя зрителю ничего угадывать изъ молчанія, изъ
взора, украдкою брошеннаго, изъ недоговореннаго слова, едва за-
мѣтнаго движенія... Тутъ все ярко, красно, густо, аляповато, то-
порно, да и чувства у самихъ пдеальныхъ-то фигуръ такія аляпо-
ватыя и топорныя...
8. Два Вѣнца. Комедія въ одномъ дѣйствіи, переведенная сі француз-
скаго Л. Ж.
Тоже мелодрама, и притомъ просто, безъ всякпхъ околичностей
и оговорокъ, пошлая и нелѣпая. „Деревенскій докторъ" но-кранней
мѣрѣ на сценѣ можетъ имѣть свое относительное достоинство, при
хорошей игрѣ артистовъ; по „Два Вѣнца®, и въ чтеніи и на сценѣ,
и при хорошей и при дурной игрѣ, все-таки останутся пустою вы-
думкою.
Дѣйствіе въ Англіи. У бѣдной вдовы Анны есть дочка Жаннета,
которая любитъ Ричарда (безъ фамиліи), а оный Ричардъ, сирота и
подкидышъ, у нихъ же и живущій. Ричардъ поятъ, и потому гово-
ритъ надуто, фразисто, высокопарно, дико и непонятно. Онъ написалъ
драму и отдалъ ее на театръ, гдѣ она сейчасъ же должна играться.
Въ пей онъ представилъ самого себя и изложилъ исторію своей
жизни, въ надеждѣ пробудить этимъ въ сердцѣ своей матери мате-
ринское чувство и заставить ее открыться. Вдругъ приходитъ лордъ-
Отанлей и предлагаетъ ему 5, 10, 25 тысячь фунтовъ стерлинговч,,
съ тѣмъ, чтобы онъ взялъ назадъ свою драму, черезъ которую об-
наружится скандалёзная тайпа знатной женщины. Какъ узнали эти
люди о содержаніи драмы, которая еще пе была играна; какъ мо-
жетъ черезъ драму обнаружиться тайна женщины — объ этомъ пе
спрашивайте. Въ отвѣтъ лорду Станлею, Ричардъ читаетъ, словно
по тетрадкѣ, высокопарную дичь, въ которой можно разобрать только,
что ему нужны пе деньги, а ласки и любовь матери; пьеса имѣла
огромный успѣхъ. Ричардъ является на сцену- въ чемъ бы вы ду-
мали? въ лавровомъ вѣнкѣ... право! Опъ признается Жаннетѣ въ.
своей любви, предлагаетъ ей руку и сердце, и объявляетъ ей и ея
матери, что не хочетъ знать своей родни, которая отвергла его,
ЛЕРМОНТОВЪ, СТИХОТВОРЕНІИ.
423
по проведетъ весь своП вѣкъ съ ними—бѣдняжки въ восторгѣ, пи-
щатъ и кричатъ. Входитъ лордъ Стаплей и объявляетъ Ринарду,
что его мать признаетъ его сыномъ и ждетъ въ свои объятіи; во
Ричардъ понесъ опять высокопарную дичь, изъ которой явствуетъ,
что онъ ужь не хочетъ и знать своей матери, которая пе хотѣла
думать о немъ, безвѣстномъ сиротѣ, а теперь зоветъ къ себѣ вели-
каго понта съ лавровымъ вѣнкомъ па головѣ. Для оживленія и связи
этой скучной, вялой пьесы, введены два совершенно - лишнія лица:
Даніель Гопперъ и Виллисъ.
9. Задушевные Друзья Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, перввед.
съ французскаго 11. С. (іедориѵымъ.
Пустой фарсъ, который, впрочемъ, при хорошей игрѣ актёровъ,
довольно забавенъ па сцепѣ. Двое чудаковъ-пріятелей ревпѵютъ сво-
ихъ женъ къ своему третьему пріятелю — молодому п холостому.
Тотъ за женою котораго дѣйствительно ухаживаетъ молодчикъ, воз-
буждаетъ ревность въ своемъ пріятелѣ, съ тою цѣлію, чтобы опъ
отдалилъ его отъ ихъ домовъ. Послѣ разныхъ, довольно нелѣпыхъ
столкновеній, одинъ изъ нихъ уступаетъ ему свое мѣсто, которое
ему самому не дешево обошлось, но которое требуетъ, чтобы заняв-
шій его уѣхалъ въ другой городъ. Вотъ и все. Что-то знакомое...
Кажется, это—старая погудка па новый ладъ.
*492 Стихоі. пренія М. Лермонтова. Санктпетербургъ. Вт тпп. Ильи
Глазунова и К°. 1840. Въ 12 д. л. 168 стр. **). _
Эта небольшая красивая книжка, съ такимъ простымъ и корот-
кимъ заглавіемъ, должна быть самымъ пріятнымъ подаркомъ для из-
бранной, то-есть, образованнѣйшей части русской публики. Хотя боль-
шая половина стихотвореній г. Лермонтова и была уже напечатана
въ „Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду" (1838)
и особенна въ „Отечественныхъ Запискахъ" 1839 и 1840 годовъ;
по,—не говоря уже о томъ, что цѣлая треть книжки состоитъ изъ
пьесъ, нигдѣ ненапечатанныхъ и совершенно-неизвѣстныхъ публикѣ,
кому пе пріятно имѣть всѣ стихотворенія даровитаго поэта, собран-
ными въ одну книжку, и этимъ избавиться отъ труда искать ихъ то
въ томъ, то въ другомъ нумерѣ журнала или газеты? Не смотря на
то, что г. Лермонтовъ началъ свое поэтическое поприще еще такъ
недавно, не дальше, какъ съ 1837 года, имя его уже громко огла-
силось на святой Руси, и его юпый, могучій талантъ нашелъ не
только ревностныхъ почитателей и жаркихъ поборниковъ, но и оже-
сточенныхъ враговъ—честь, которая бываетъ удѣломъ только истин-
наго достоинства и несомнѣннаго дарованія. Что талантъ Лермой-
421
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ПЪЛИПСКіГО.
това такъ скоро пріобрѣлъ собѣ много пламенныхъ поклонниковъ,
это нисколько неудивительно: огнистый Сиріусъ замѣтенъ и па усѣян-
номъ звѣздами небѣ, а яркая звѣзда таланта Лермонтова блистаетъ
почти па пустынномъ небосклонѣ, безъ соперниковъ по величинѣ и
блеску, даже безъ этихъ звѣздочекъ, которыя безчисленностію выку- -
наютъ свою микроскопическую малость, и своимъ множествомъ умѣ-
ряютъ лучезарное сіяніе главнаго свѣтила. Правда, талантъ Лермон-
това не совсѣмъ одинокъ: подлѣ пего блеститъ въ могучей красотѣ
самородный талантъ Кольцова; свѣтится и играетъ переливными цвѣ-
тами граціозно-поэтическое дарованіе Красова... Послѣ нихъ можно
было бы указать и еще на два, па три имени: у того много чувства,
у этого попадаются хорошіе стихи, а вопъ тотъ подавалъ когда-то
хорошія надежды; но тотъ одностороненъ и нерѣдко страненъ, ятотъ
нависалъ всего два-три стихотворенія, а о многихъ, недавно еще
шумѣвшихъ, уже ие слышпо, какъ-будто-бы ихъ и совсѣмъ не было...
Въ результатѣ все-таки остается одпо: небосклонъ пустыненъ!.. Здѣсь
мы должны сдѣлать оговорку, имѣя въ виду людей, которые проби-
ваются вѣкъ свой чужими недомолвками, какъ насущнымъ хлѣбомъ:
говоря о Лермонтовѣ, мы разумѣемъ современную русскую литера-
туру, отъ смерти Пушкина до настоящей мипуты, и, не находя въ
ней соперниковъ таланту Лермонтова, разумѣемъ собственно стихо-
творцевъ-поэтовъ, а пе прозаиковъ-поэтовъ, между которыми Лер-
монтовъ опять-таки какъ Сиріусъ между звѣздами, потому только,
чтп первый н великій прозаикъ-поэтъ русской литературы, съ кото-
рымъ Лермонтовъ пе пріобрѣлъ еще правъ и быть сравниваемымъ,
ничего пе печатаетъ со времени смерти Пушкина: читатели пой-
мутъ, о комъ мы говоримъ.. а’4).
Отпоептельпо же того, что талантъ Лермонтова, въ такое корот-
кое время, успѣлъ пажить себѣ ожесточеппіѵхъ и непримиримыхъ
враговъ, это также понятно. Разумѣется, эти враги составляютъ ту
часть публики, которая должна называться собственно „толпою”; не-
нависть этихъ господъ очепь-понятпа: поэзія Лермонтова для нихъ—
плодъ слишкомъ-нѣжпый и деликатный, такъ-что не можетъ льститъ
ихъ грубому вкусу, на который дѣйствуетъ только слишкомъ-слад-
кое, какъ медъ, слипгкомъ-кпслое, какъ огуречный разсолъ, и елиш-
комъ-еолепое, какъ севрюжина. Эти господа чувствуютъ непреодоли-
мую антипатію даже и къ тѣмъ людямъ, которые восхищаются та-
лантомъ Лермонтова, и они бранятъ ихъ, какъ служители своихъ
господъ, которые устрицъ предпочитаютъ трактирной селянкѣ съ
перцемъ. Изъ всѣхъ страстей человѣческихъ сильнѣйшая—самолюбіе,
которое, будучи оскорблено, никогда пе прощаетъ. По чѣмъ же ско-
рѣе всего можетъ быть оскорблено самолюбіе ограниченнаго чело-
ЛЕРМОНТОВЪ, СТИХОТВОРЕНІЯ.
42й
вѣка, какъ не сознаніемъ своего безсилія понять недоступное его
разумѣнію? Что можетъ быть досаднѣе и тяжеле, какъ не сознаніе
своего невѣжества, или своей ограниченности?.. Здѣсь мы очень-
кстати можемъ замѣтить мимоходомъ, что по этой же самой причинѣ
и „Отечественныя Записки1* имѣютъ такъ много и такихъ ожесто-
ченныхъ враговъ даже между людьми, которые, браня ихъ, все-таки
каждую книжку ихъ прочитываютъ отъ тоски до доски. Особенное
неблаговолепіо этихъ господъ навлекаетъ на себя критика „Отеч.
Записокъ" и непоняніныя слова, встрѣчающіяся въ пей... право такъ,
мы не шутимъ. Но хотя многія изъ этихъ словъ не были новыми и
дикими ни въ „Мнемозипѣ", ни въ „Московскомъ Вѣстникѣ", ни въ
„Телеграфѣ", ни даже въ „Вѣстникѣ Европы"—журналахъ, какъ из-
вѣстно, издававшихся въ Москвѣ, однако здѣсь, въ Петербургѣ, они
приводятъ въ ужасъ и становятъ въ тупикъ не только обыкновен-
ныхъ читателей, но даже и записныхъ словесниковъ, теоретиковъ
изящнаго, и особенно сочинителей реторикъ... 33і). Обратимся къ Лер-
монтову. Кромѣ читателей того разряда, о которомъ мы сейчасъ гово-
рили, его талантъ еще больше имѣетъ враговъ между литераторами,
и это еще понятнѣе: гей устарѣлъ, и, плохо понимавъ стихотворенія,
писанныя до 1834 года, уже совсѣмъ не понимаетъ ничего писан-
наго послѣ этого года; тотъ родился совсѣмъ безъ органа эстети-
ческаго чувства, не понимаетъ поэзіи и думаетъ, что опа годится
только „для сбыта пустыхъ и вздорныхъ мыслей"; оные больше за-
нимаются барышничествомъ, чѣмъ изящнымъ; а всѣ вмѣстѣ -оскор-
блены тѣмъ, что стихотворенія Лермонтова не встрѣчаются па ли-
стахъ, выходящихъ подъ фирмою ихъ именъ... О господахъ же со-
чинителяхъ стишковъ для журналовъ и даже большихъ и пребо.іь-
пгущихъ штукъ,—изъ которыхъ иные, но извѣщенію одной знамени-
той аффиши, боролись съ исполинами иностранныхъ литературъ и
побѣдили ихъ Зі6),—объ этихъ господахъ нечего и говорить: имъ ста-
новится дурно отъ стиховъ Лермонтова по слишкомъ-эаконной при-
чинѣ. Вмѣсто рецепта, совѣтуемъ имъ почаще читать вотъ эти стишки:
Вотъ Бутусовъ-. опъ зубами
Бюстъ грызетъ Карамзина:
Пѣна съ устъ валитъ клубами,
Кровью грудь обагрена.
По напрасно мраморъ гложетъ,—’
Только время тратитъ въ толь:
Опъ вредить ему не можетъ
Ни зубами, ни перомъ ”’)•
Но дѣло таланта Лермонтова пе ограничилось пи друзьями, ни вра-
гами: оно пошло дальше,—и теперь уже явились ложные друзья, ко-
426
ПОЛНОЕ СОВГАІПЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
торые спекулируютъ на имя Лермонтова, чтобы мнимымъ безпри
страстіемъ (похожимъ па купленное пристрастіе) поправить въ гла-
вахъ толпы свою незавидную репутацію. Такъ, напр., недавно одна
газета,—которая, впрочемъ, больше занимается успѣхами мелкой про-
мышленности, чѣмъ литературою, и знаетъ больше толка въ каче-
ствѣ ситаръ и достоинствѣ водочистительныхъ машинъ, чѣмъ въ со-
зданіяхъ искусства,—провозгласила „Героя Нашего Времени" геніаль-
нымъ и великимъ созданіемъ, упрекая въ то же время какіе-то субъек-
тивно-объекікивные журналы въ пристрастіи и неумѣренныхъ похвалахъ
ятому, дѣйствительно превосходному произведенію Лермонтова. Къ
довершенію комедіи, пустившись судить о частностяхъ романа Лер-
монтова, сія газета выбрала нѣсколько мыслей изъ критики „Отеч.
Записокъ", разумѣется, исказивъ ихъ по-своему, и нашпиговала свою
статейку тупыми остротами па счетъ обобранной же ею критики...
О, безпристрастіе!.. 22ь).
Кстати о безпристрастіи: мы неоднократно читали обращенные
къ намъ упреки въ излишнемъ будто бы пристрастіи къ лицамъ,
произведенія которыхъ часто встрѣчаются на страницахъ „Отечест-
венныхъ Записокъ". Такъ, па-примѣръ, однажды сказано было въ
одномъ журналѣ, что „Отеч. Записки" называютъ великимъ потомъ
подписывающагося подъ своими стихотвореніями—<9.—. Странное об-
виненіе! Какъ-будто печатать въ своемъ журналѣ чьи-нибудь стихо-
творенія пе для журнальнаго балласта, а по сознанію, что ати стихо-
творенія достойны вниманія публики, открыто признавать въ большей
части ихъ искренность и неподдѣльную теплоту, а иногда и полноту
чувства, въ нѣкоторыхъ же, вмѣстѣ съ этимъ, въ извѣстной степени,
гармонію и красоту стиха, и наконецъ, говорить о нихъ, что они
гораздо-лучше случайно-прославленныхъ стихотвореніи того или дру-
гаго сомнительнаго таланта, хотя и пользуются меньшею въ-срав-
пеніп съ ними извѣстностію,—какъ-будто все это то же самое-, чтб
назвать ихъ автора „великимъ поэтомъ"?.. Что же касается до дру-
гихъ, какъ на-пр., до Кольцова и Красова,—ихъ талантъ, особенно
перваго, давно уже признанъ публикою, — и если „Отеч. Записки"
превозносятъ ихъ, то совсѣмъ пе потому-что стихотворенія ихъ пе-
чатаются въ этомъ журналѣ, по потому-что могутъ быть имъ громко
хвалимы. Это похоже па то, какъ часто случается слышать въ свѣтѣ:
„Вы потому его хвалите, что опъ вашъ другъ!" — Странные люди!
напротивъ, онъ потому и другъ мпѣ, что и могу хвалить его:—вольно
же вамъ принимать слѣдствіе за причину!... Такъ точно и „Отеч.
Записки" удивляются Лермонтову пот»му-что его талантъ поражаетъ
невольнымъ удивленіемъ всякаго, у кого есть эстетическій вкусъ,—
и еслибъ Лермонтовъ печатался хоть въ другомъ повременномъ из-
ЛЕРМОНТОВЪ, СТИХОТВОРЕНІЯ.
427
даніи между новостями и извѣстіями о вповь-пріѣзжаюшихъ изъ
Парижа портныхъ,—„Отечеств. Записки“ и тогда точно-также стали
бы хналить Лермонтова. И почему жь бы не такъ! Не-уже-ли же
„Отечественнымъ Запискамъ" для этого ждать, чтб скажетъ о Лер-
монтовѣ тотъ или другой журналъ. О, нѣтъ! „Отеч. Записки" пе
пріучены къ такой китайской скромности: напротивъ, опѣ въ другихъ
журналахъ привыкли находить повтореніе своихъ мнѣній и словъ,
которыя тѣми же журналами и съ такимъ ожесточеніемъ преслѣ-
дуются... Не подождать ли имъ было приговора публики?—Напротивъ:
„Отеч. Записки1' для того и издаются, чтобъ публика въ нихъ нахо-
дила норму для своихъ приговоровъ; если же есть много читателей,
которыхъ вкусъ сходится со вкусомъ „Отеч. Записокъ", безъ пред-
варительнаго сличенія, соглашенія, или повѣрки, — то тѣмъ лучше
для обѣихъ сторонъ, и тѣмъ больше выигрышъ со сторицы истины.
Вообще, упреки „Отеч. Запискамъ" въ пристрастіи, за ихъ рѣзкія,
и—главное—новыя и оригинальныя сужденія, выходятъ изъ слѣдую-
щаго источника: сужденія пишутся для общества, а общество со-
стоитъ изъ публики и тмпы- Публика есть собраніе извѣстнаго числа
(по-бблыпей-части, очепь-ограпиченнаго) образованныхъ и самостоя-
тельно-мыслящихъ людей; толпа есть собраніе людей, живущихъ по
преданію п разсуждающихъ по авторитету, другими словами — изъ
людей, которые
Не могутъ смѣть
Свое сужденіе имѣть.
Такіе люди въ Германіи называются филистерами, и пока на рус-
скомъ языкѣ не пріищется для нихъ учтиваго выраженія, будемъ
называть ихъ этимъ именемъ. Для публики великій писатель тотъ,
кто великъ своими созданіями, а не долговременнымъ писательствомъ;
публика иногда провозглашаетъ великимъ талантомъ молодаго чело-
вѣка, который ие больше трехъ дней какъ началъ писать, и имени
котораго до той минуты никто пе слыхалъ, — и та же публика съ
упрямымъ презрѣніемъ иногда пе хочетъ и слышать о человѣкѣ, ко-
тораго имя лѣтъ тридцать печатается и тамъ и сямъ, который успѣлъ
написать цѣлую гору вздорныхъ книгъ, п котораго толпа давно при-
знала чуть-чуть не геліемъ Но толпа,—о, это совсѣмъ другое дѣло!
толпа ничего не видитъ въ книгѣ, кромѣ бумаги и буквъ, кромѣ за-
главія, имени и рифмъ. Выходитъ новый романъ, — она его не чи-
таетъ, ожидая, что скажутъ ея оракулы, такой-то журналъ, такая-то
газета. Толпа неповоротлива по натурѣ своей, и ничто такъ не трудно
для членовъ ея, какъ иерейдти отъ одного портнаго къ другому, пере-
мѣнить одну кандитерскую на другую, или замѣнить старый автори-
тетъ, старую славу—новымъ авторитетомъ и новою славою. Новое
42*
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЯВЛИНСКАГО.
литературное имя, новая слава — бичъ для толпы, ибо это имя, эта
слава переворачиваютъ вверхъ ногами бѣдный запасъ ея бѣдныхъ
мпѣньицъ. Толпа готова признавать примѣчательный талантъ даже
въ Пушкинѣ, котораго пе любитъ по филистерскому инстинкту, и
признавать не за его геніальность, которую узкіе лбы пе въ-состоя-
ніи постигнуть, но потому-что толпа, волею или певолею, прислуша-
лась къ нему въ-продолженіи, по-крайней-мѣрѣ, двадцати-двухъ .лѣтъ.
Кйкъ же требовать отъ толпы, чтобъ она пе хмурилась и сердито пе
махала своими бумажными колпаками, когда ей вдругъ говорятъ, что
на-примѣръ, Гоголь великій писатель, что его „Ревизоръ"—геніаль-
ное созданіе, что Лермонтовъ—та іантъ необыкновенный, обѣщающій
въ будущемъ нѣчто геніальное, великое? Ііаковд же этимъ госпо-
дамъ, которые, въ своей апатической дремотѣ, почитаемой пми за
жизнь, привыкли смотрѣть па Выбойкпна, Тряпичкина и Пройдохина,
какъ на величайшихъ романистовъ, драматистовъ, грамматѣевъ и
критиковъ, потому только, что они ужь давно торгуютъ литературою,
и сами ежедневно величаютъ себя геніями? каково имъ слышать,
что гг. Выбойкины, Тряпичкины и Пройдохипы — просто безграмот-
ные иачкуны, накричавшіе сами себѣ, будто они ли не они ли, будто
имъ и Пушкинъ пи почемъ, и Вальтеръ Скоттъ свой братъ, будто
они всѣхъ умнѣе, и талантливѣе, и благонамѣреннѣе, п будто въ
головахъ всѣхъ русскихъ литераторовъ, вмѣстѣ взятыхъ, меньше ума,
чѣмъ въ милінчикѣ каждаго изь нихъ? Чтобъ докончить характе-
ристику толпы, мы должны сказать, что филистеры и китайцы, не
будучи однимъ и тѣмъ ж®, похожи другъ па тру га и родственны
другъ другу: впрочемъ, о ихъ сходствѣ и сродствѣ мы поговоримъ
еще въ другое время. „Филистеры" есть вездѣ, и всегда въ боль-
шемъ противу членовъ публики количествѣ. Но въ другихъ мѣстахъ
они енчснѣе, потому-чт» пе такъ замѣтны, будучи пчдчинены неволь-
ному вліянію публики. Отъ-того-то въ тѣхъ мѣстахъ есть самостоя-
тельность въ воззрѣніяхъ: авторитеты возникаютъ и надаютъ не
случайно, по разумно; все талантливое тотчасъ оцѣнивается какимъ-
то инстинктомъ, а незаконные и устарѣлые авторитеты исчезаютъ,
какъ дымъ, сами-собою.
„Отечественныя Записки" всегда будутъ имѣть въ виду не толпу,
а публику. Увѣренныя, что истина всегда возьметъ свое, онѣ, въ
сужденіяхъ своихъ, пе будутъ согласоваться пн съ заплеепевѣлыми
литературными адресъ-калепдарямн ни съ говоромъ полуграмотной
толпы, а съ собственнымъ чувствомъ и разумѣніемъ, на осповапіп
самого судимаго предмета. И потому, „Отеч. Записки", при сей вѣр-
ной оккаэіи, еще громче, чѣмъ прежде, объявляютъ во всеуслыша-
ніе глубокое свое убѣжденіе, что первые опыты Лермонтова про-
ЛЕРМОНТОВЪ, СТИХІІТВІІРЕП1 Я.
429
рочатъ въ будущемъ нѣчто колоссально-вели кое. Не говоря, иа-пр.,
о его поэмѣ „Мцыри" (стр. 121—159), какъ о цѣломъ созданіи, вы-
писываемъ два мѣста изъ нея, чтобъ читатели, еще не кончивъ па-
шей рецензіи, могли судить объ алмазной крѣпости и блескѣ сти-
ховъ Лермонтова, дивной вѣрности и неисчерпаемой роскоши его
поэтическихъ картинъ:
Ты хочешь знать, что дѣлалъ я
На волѣ? Жилъ—и жизнь моя
Безъ этихъ трехъ блаженныхъ дней
Была бъ печальнѣй и мрачнѣй
Безсильной старости твоей.
Давнымъ-давно задумалъ л
Взглянуть на дальнія поля,
Узнать, прекрасна ли земля,—
И въ часъ ночной, ужасный часъ,
Когда гроза пугала васъ, '
Когда, столпись нрп алтарѣ,
Вы иннъ лежали па землѣ,
Я убѣжалъ. О! я какъ братъ.
Обняться ст бурей былъ бы радъ!
Глазами тучи я слѣдилъ.
Рукою молніи ловилъ..
Скажи мнѣ, чтб средь этихъ сгѣнъ
ЛІогли бы дать вы мпѣ вь замѣнъ
Той дружбы краткой, но живой,
Межъ бурнымъ сердцемъ и грозой?...
Л, какъ его, палилъ меня
Огонь безжалостнаго дня.
Ііапраено пряталъ я въ траву
Мою усталую главу:
Изсохшій листъ ея вѣнцомъ
Терновымъ надъ мопмъ челомъ
Свивался,— и въ лицо огнемъ
Сама земля дышала мпѣ.
Сверкая быстро въ вышинѣ,
Кружились искры; съ бѣлыхъ скалъ
Струился парь. Міръ Божій спалъ
Въ оцѣпенѣніи глухомь
Отчаянья тяжелымъ сномъ.
Хотя бы крикнулъ коростель,
Иль стрекозы живая трель
Послышалась, пли ручья
Ребячій лепетъ... Лишь змѣя.
Сухимъ бурьяномъ шелестя,
Сверкая желтою спиной,
Какъ-будто падппсыо златой
Покрытый до низу адипокь,
430
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Ьроздя разсыпчатый песокъ,
Скользила бережно; потомъ.
Играя, пѣжася на немъ.
Тройнымъ свивалася кольцомъ;
То будто вдругъ обожжена,
Металась, прыгала она
II въ дальнихъ пряталась кустахъ...
П было все да небесахъ
Свѣтло и тихо ........
Такой стихъ—булатный мечъ; и кто, едва взявшись за него, вер-
титъ имъ какъ тросточкою,—тотъ богатырь... Но вотъ послѣдняя
прощальная пѣснь лебедя, оставляющаго привычныя воды для дру-
гихъ дальнихъ и чуждыхъ, но, можетъ-быть, болѣе-привольиыхъ
ему водъ:
Тучкп небесныя, вѣчные странники!
Степью лазурною, цѣпью жемчужною
Мчитесь вы, будто какъ я же, изгнанники
Съ милаго сѣвера въ сторону южную.
Кто же васъ гонитъ: судьбы ли рѣшеніе?
Зависть ли тайная? Злоба ль открытая?
Или па васъ тяготитъ преступленіе?
Или друзей клевета ядовитая?
Пѣть, вамъ наскучили нивы безплодный!..
Чужды вамъ страсти и чужды страданія;
Вѣчно-холодныя, вѣчно-свободныя.
Нѣтъ у васъ родины, нѣтъ вамъ изгнанія!...
Да! кромѣ Пушкина, никто еще не начиналъ у насъ такими сти-
хами своего поэтическаго поприща и такъ хорошо не олицетворялъ
миѳическаго преданія объ Ираклѣ, который еще въ колыбели, будучи
дитятею, душилъ змѣй зависти...
Впрочемъ, пока довольно: „Отечественныя Записки" надѣются
вскорѣ поговорить въ особой статьѣ, въ отдѣленіи „Критики", о
стихотвореніяхъ Лермонтова; а все сказанное здѣсь просятъ своихъ
читателей принять за простое библіографическое извѣстіе, конечно,
длинноватое,—но подобныя литературныя явленія дѣлаютъ невольно-
говорливымъ... ”°).
*493. Соораніе Сочиненій Михаила Васильевича Ломоносова С.-Петер-
бургъ. Въ Тип. Императорской Россійской Акаденіе 1840. Три части. Въ
4-ю д, л. Въ І-оЙ части 384; во П-ой—356; въ ІП-еЙ—342 стр.
Общее мнѣніе о Ломоносовѣ, какъ поэтѣ, ученомъ и писателѣ
вообще, уже начинаетъ устанавливаться. Оно пе отнимаетъ у него
искръ поэзіи, но не оставляетъ за нимъ и имепп поэта; оно уди-
вляется ему, какъ ученому, и еще больше, какъ въ высшей степени
ЛОМОНОСОВЪ, СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ.
431
интересной и поэтической личности, кокъ великому человѣку. Въ-
самомъ-дѣлѣ, въ трудахъ и жизни Ломоносова гораздо-больше поэзіи,
чѣмъ въ его вдохновеніяхъ, принявшихъ на себя форму тяжелыхъ
стиховъ. Обо всемъ этомъ „Отеч. Записки1' не замедлятъ поговорить
съ своими читателями въ особой статьѣ: есть предметы, о которыхъ
должно говорить все, а пе что-нибудь и какъ-нибудь,—къ такимъ
предметамъ принадлежитъ и Ломоносовъ. Но пока можно (да и
должно) сказать что-нибудь объ этомъ академическомъ изданіи со-
чиненій Ломоносова.
Творенія Ломоносова имѣютъ больше историческое, чѣмъ какое-
пибудь другое достоинство: вотъ точка зрѣнія, сообразно съ кото-
рою должно издавать ихъ. Ломоносовъ не нуженъ публикѣ; она не
читаетъ пе только его, но даже и Державина, который въ тысячу
разъ больше его имѣетъ правъ на титло поэта: Ломоносовъ нуженъ
ученымъ и вообще людямъ, изучающимъ исторію русской литературы,
нуженъ и школамъ. Въ-слѣдствіе этого, вотъ, по нашему мнѣнію,
необходимыя условія изданія его сочиненій: во-первыхъ, опи должны
быть непремѣнно всѣ, безъ выбора и исключеній, и расположены,
хотя и по родамъ (т. е. стихотворенія особо; сочиненія, касающіяся
до теоріи словесности—особо; ученыя сочиненія по части физики,
химіи, навигаціи — особо; похвальныя слова и опытъ исторіи Рос-
сіи - особо), но въ томъ порядкѣ, въ какомъ опи вышли другъ за
другомъ изъ-подъ пера автора; во-вторыхъ, чѣмъ они лучше изданы
будутъ, тѣмъ лучше; но опрятность и даже изящество изданія отнюдь
не должно препятствовать его дешевизнѣ, ибо эта книга пе для
удовольствія, а для пользы, и пе для богатыхъ людей, а для зани-
мающихся серьезно отечественною литературою. При дешевизнѣ не
должно быть упущено изъ вида и удобство: изданіе должно быть
сжатое (компактное), въ двѣ колонны, не мелкимъ, по убористымъ
и четкимъ шрифтомъ, и все опо должно состоять въ одной книгѣ.
Извѣстіе о жизни автора и критическая оцѣнка его ученой и лите-
ратурной дѣятельности, равно какъ и разныя необходимыя примѣ-
чанія, объясняющія текстъ, не могутъ быть излишними при такомъ
изданіи. Портретъ и факсимиле Ломоносова, виньеты и другія укра-
шенія составятъ роскошь изданія и увеличатъ его достоинство, если
не возвысятъ матеріальной цѣны книги. Разумѣется, подобное изданіе
было бы тѣмъ драгоцѣннѣе, что можетъ быть сдѣлано только ака-
деміею. владѣющею большими матеріальными средствами и имѣющею
въ виду не прибыль, но пользу литературы и просвѣщенія, — а не
какимъ-нибудь книгопродавцемъ, который рисковалъ бы потерпѣть
отъ него убытокъ. Вообще, при изданіи Ломоносова не должно за-
бывать, что онъ пи въ чемъ уже ие можетъ быть образцомъ для
432
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
нашего времени, и что его значеніе хотя и велико, но чисто-исто-
рическое—не больше и не меньше.
Нынѣ-вышедшее изданіе сочиненій Ломоносова сдѣлано Россій-
скою Академіею по особенному плану. Во-первыхъ, оно зъ трехъ
книжкахъ, іп-еріагіо, тонкихъ, широкихъ и длинныхъ, совершенно-
квадратныхъ. Потомъ оно состоитъ только изъ стихотворныхъ тру-
довъ Ломоносова, похвальныхъ словъ, Риторики и Слова о пользѣ
химіи. Вмѣсто біографическаго очерка, или критическаго взгляда па
творенія Ломоносова, оно снабжено слѣдующимъ предисловіемъ:
„Жизнь Ломоносова оиисава во многихъ и различныхъ кашахъ и повре-
менныхъ изданіяхъ; его таланты п сочиненія оцѣнены и глубокими знато-
ками словесности и просвѣщенною публикою. Опъ былъ мужъ высокаго ума
и обширныхъ свѣдѣній, и содѣйствовалъ много къ водворенію паукъ въ па-
шемъ отечествѣ и къ образованію, утвержденію н усовершенствованію языка
россійскаго (русскаго?). Всѣ въ томъ согласны. Посему, излишне было бы го-
ворить здѣсь, какъ о самомъ Ломоносовѣ, такъ п о его твореніяхъ. Импера-
торская Россійская Академія, издавая снова, въ сихъ трехъ томахъ, всѣ
стихотворенія, избранныя рѣчи и риторику Ломоносова, желаетъ и надѣется
доставитьп юношеству и всѣмъ любителямъ россійской (русской?)словесности
образцы и правила поэзіи и витійства, и илю способствовать къ распро-
страненію истиннаго вкуса и просвѣщенія. Да исполнятся ея желанія и на-
дежды!"
Отдавай должную справедливость этимъ благонамѣреннымъ жела-
ніямъ и надеждамъ, мы осмѣлились бы ©просить; уже-ли, послѣ сти-
ховъ и прозы Карамзипа, Жуковскаго, Батюшкова и Пушкина,—по-
хвальныя слова Ломоносова, съ ихъ тяжелымъ латинскимъ складомъ,
могутъ служить образцами прозы и къ распространенію истиннаго
вкуса и просвѣщенія, а вотъ эти стихи—образцами поэзіи:
Надпись на иллюминацію и пр.
Лучи отъ твоего, монархиня, вѣнца
Вь четыре разлились вселенные конца,
Европа, Африка, Америка. Азія
Чудятся ясности, отъ коея Россія
Сіяетъ чревъ копцы земны нроевѣщена, и пр.
Или:
Къ И ... И ... ІИ .. .
Спасибо за грибы, челомъ за ананасъ,
За вины сладкія; я радъ, что не былъ квасъ.
Россійско кушанье сразилось съ перуанскимъ;
А еслибы и квасъ влился въ кишки съ шампанскимъ.
То сдѣлался бы въ нихъ такой же разговоръ,
Какой межъ стряпчими въ судѣ бываетъ споръ.
Л думалъ ужь и такъ, что вь брюхо ’)... забился
И выпуститъ хотя, я чуть не надсадился.
’) Здѣсь уиомянулъ сочинитель имя сланнаго ябедника, который жилъ въ его
прими. Црим. Россійск. Академіи.
СУХАНОВЪ, ДРЕВНІЯ РУССКІЯ СТИХОТВОРЕНІЯ.
433
Повторяемъ: не-уже-ли такіе стихи могутъ служить въ наіце
время образцами и способствовать къ распространенію истиннаго
вкуса и просвѣщенія?....
Сочиненія Ломоносова, изданныя Россійскою Академіею, напеча-
таны на хорошей бѣлой бумагѣ, крупнымъ шрифтомъ, украшены
портретомъ знаменитаго автора и виньеттою, представляющею анл-
ееозъ Ломоносова въ затѣйливомъ вкусѣ прошлаго вѣка.
*494. Древнія Русскія Стихоті- ренія (,) служащія въ дополненій ідв-
полвеніеиъ?) къ Киршѣ Данилова (у?). (,) собранныя Л/. Сухановымъ. Санкт-
петербургъ. Въ типографіи П. Воробьева. 1840. Въ 8-ю д. л. 52 стр. зи).
Эту маленькую книжку, пе смотря на ея безграмотное заглавіе,
мы почитаемъ однимъ изъ самыхъ примѣчательныхъ литературныхъ
явленій нынѣшняго года. Г. Суханову пришла въ голову благая
мысль подслушивать у народа пѣсни— и первый . опытъ его усердія
на этомъ прекрасномъ поприщѣ принесъ драгоцѣнные плоды: ему
удалось поймать немного, но превосходнѣйшихъ жемчужинъ. Такъ-
какъ онъ заимствовался и рукописями и даже печатанными лѣтъ
за восемьдесять сборниками, то въ собранныхъ имъ стихотвореніяхъ
есть нѣсколько словъ, выраженій и цѣлыхъ стиховъ, принадлежа-
щихъ не поэту-народу, но г. Суханову, сборникамъ, рукописнымъ и
печатнымъ, которыми онъ пользовался, и наконецъ, есть измѣненія,
сдѣланныя временемъ: то и другое легко отличить отъ неповре-
жденнаго текста. Главнѣйшая порча, принадлежащая добродушному
усердію самого г. Суханова, очснь-неважиа, ибо состоитъ изъ замѣ-
токъ, напечатанныхъ прозою, въ скобкахъ, между стихами, въ ннхъ
онъ очень-забавно объясняетъ то, что и еамо-собою очень-ясно видно
изъ текста. Но такъ-какъ эти замѣчанія и объясненія легко про-
пускать безъ вниманія, то г. Сухановъ все-таки заслуживаетъ не
упрековъ, а благодарности за благородный трудъ. Онъ собралъ всего
четырнадцать пьесъ, между которыми нѣсколько отрывковъ и нѣ-
сколько такихъ, которыя суть варіанты пьесъ, извѣстныхъ публикѣ
изъ „Древнихъ Русскихъ Стихотвореній*, собранныхъ Киршею Да-
ниловымъ и изданныхъ покойнымъ Калайдовичемъ. Вообще, г. Су-
хановъ очепь-справедливо назвалъ свою книжку дополвеніемъ къ
книгѣ Кирши Данилова. Доселѣ только въ статьѣ „Отеч. Записокъ*
1839 года, IV т., о Пѣсняхъ Русскаго Народа, изд. И. Сахаровымъ* 2аз)
было говорено нѣсколько подробно о сокровищахъ народной поэзіи,
заключающихся въ книгѣ Кирши Данилова, п больше рѣшительно
нигдѣ; но и въ указанной статьѣ „Отеч. Записокъ* главный пред-
метъ—народная русская поэзія, а сборникъ, приписываемый Киршѣ
Данилову, въ ней предметъ подчиненный главному, эпизодическій.
в. втлпнокій. т. ѵ. 28
434
ПОЛНОЕ СОЬРлНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИНСКАГО.
Между-тѣмъ, это книга драгоцѣнная, истинная сокровищница вели-
чайшихъ богатствъ народной поэзіи, которая должна быть коротко
энакома всякому русскому человѣку, если поэзія не чужда душѣ его
и если все родственное русскому духу сильнѣе заставляетъ биться
его сердце. Посему „Отеч. Записки1* предполагаютъ воспользоваться
изданною г. Сухановымъ книжкою, чтобы когда-нибудь посвятить
особую статью исключительно сборнику Кирши Данилова, а вмѣстѣ
съ нимъ и изданной г. Сухановымъ книжкѣ, какъ дополненію къ
„Древнимъ Русскимъ Стихотвореніямъ11, носящимъ на себѣ имя си-
бирскаго казака а8<),
*495 Кладъ. Сочиненіе Александрова (Дуровой). Санктпетербургъ. Въ
тип. Штаба Отдѣльнаго Корпуса Внутренней Стражи. 1840. Въ 12-ю д. л.
289 стр. за=)-
Думая пошутить, мы сказали правду, что неутомимое перо г. Але-
ксандрова рѣшительно хочетъ дарить публику по маленькому ро-
ману или по большой повѣсти каждый мѣсяцъ: вотъ уже третья по-
вѣсть выходитъ въ-про долженіе трехъ мѣсяцевъ сряду. Дай-то Богъ!
а то, право, нечего читать—повторимъ мы. О прежнихъ .двухъ по-
вѣстяхъ г. Александрова читатели знаютъ уже по нашимъ о нихъ
отзывамъ ив), а можетъ быть они прочли и самыя повѣсти. Третья,
нынѣ-вышедшая повѣсть носитъ на себѣ всѣ признаки близкаго,
внѣшняго и внутренняго родства съ двумя первыми: тотъ же на-
ружный видъ книжки, та же запутанность содержанія, та же, мѣ-
стами, увлекательность разсказа, и тоіъ же чистый, правильный,
плавный, а мѣстами и живой языкъ. Чего нѣтъ въ этой повѣсти!—
Если разсказать ея содержаніе,—никто и читать ея не будетъ: такъ
страшно оно. Въ-самомъ-дѣлѣ, герои повѣсти (ихъ два)—страшныя
чудища: одинъ красавецъ, но съ такимъ ужаспымъ голосомъ, кото-
раго содрогалась природа п путался даже самъ полковой командиръ,
хотя страшный голосъ принадлежалъ простому обер-офицеру и при-
томъ его подчиненному; другой же—уродъ, по съ такимъ прелест-
нымъ голосомъ, котораго, какъ пѣнія райской птички, заслушива-
лась цѣлая шеренга солдатъ. Оба чудища были неразлучны, и если
одного посылали, а другому поручали дѣло па мѣстѣ, то хотя бы
эго дѣло требовало тридцати лѣтъ, онъ оканчивалъ ого въ три ми-
нуты, и притомъ отличнѣйшимъ образомъ, и летѣлъ соединиться съ
своимъ другомъ. Эти штуки опи дѣлывали даже и тогда, когда
одинъ былъ запираемъ въ комнатѣ за десятью замкамп, а другой
находился за сто верстъ. Какъ это дѣлалось—не спрашивайте: это
едва ли извѣстно и самому г-ну Александрову. Въ-поелѣдствіи ока-
жется, что оба чудища—родные братья, дѣти Татарина и Жидовки,
АЛЕКСАНДРОВЪ (ДУРОВА), КЛАДЪ.
435
внуки Татарина, страшнаго разбойника, въ родѣ Ринальда-Риналь-
дини, которыя даже объ обыкновенныхъ предметахъ говоритъ на-
дутымъ языкомъ классическихъ трагедій. Мѣсто дѣйствія — непри-
ступное ущелье между скалами на берегахъ рѣки Камы, которые
покрыты непроходимымъ лѣсомъ. Впрочемъ, кладу не оказывается
на лино да и повѣсть вдругъ оканчивается—ровно ничѣмъ, подобно
тѣмъ большимъ рѣкамъ, которыя обѣщаютъ довести до моря, и
вдругъ скрываются въ пескахъ. Для любителей чудеснаго, въ родѣ
знаменитой покойницы прошлаго вѣка г-жи 4нпы Радклифъ,—тутъ
всего досаднѣе то, что авторъ опускаетъ занавѣсъ вь самомъ инте-
ресномъ мѣстѣ, когда чудовищные герои готовы отъискать Татарина
и Жидовку, своихъ дражайшихъ родителей, и амфибію — свою род-
ную сестру, которая была воспитана по-мужски и разбойничала не
хуже своего свирѣпаго дѣдушки. Но мы понимаемъ, ночему талант-
ливый авторъ не довелъ до вожделѣннаго конца1 своей интересной
повѣсти: онъ самъ не видѣлъ его возможности, благодаря неесте-
ственности вымысла. Притомъ же и многочисленныя пити, по при-
чинѣ своей многочисленности, такъ у пего перепутались и образо-
вали собою такой гордіевъ узелъ, что ихъ можно было распутать
только мечомъ Александра Македонскаго,—это и совершилъ очень-
удачно г. Александровъ. Мы думаемъ, что еслибъ г. Александровъ
рѣшился, вмѣсто большихъ повѣстей въ одну книжку, писать боль-
шіе романы частей въ двѣнадцать каждый, то читателей и почита-
телей нашлось бы у него множество, ибо для большинства читаю-
щаго люда, многосложность и запутанность невозможныхъ и несбы-
точныхъ происшествій и похожденій лучше и выше всякаго изяще-
ства. хотя бы оно представлялось въ лицѣ Вальтера Скотта илп
Кулера. А у г. Александрова было бы еще нѣчто и кромѣ этихъ
качествъ,—именно: хорошій слогъ и увлекательность разсказа, ко-
торыми отличаются два эпизода въ самомъ „Кладѣ11: семейная
исторія Жида Іохая, п семейная исторія Татарина Рашида, которыя
чрезвычайно-интересны до-тѣхъ-поръ, пока просты и естественны,
и пока не дѣлаются необъяснимо-чудесными.
*496 Сицкій (,) Напитанъ Фрегата. Сочиненіе князя Н ИІъігнішкаи>
Санктпетербургъ. 1840 Въ твп. Императорской Академіи Паукъ. Три части
Въ 12-ю д. л. Въ І-й части 326; во П-й—277; въ Ш й—327 стр.387).
Новое произведеніе литературной школы, основанной Марлин-
скпмъ—не тѣмъ онъ будь помянутъ! Оно носитъ па себѣ всѣ ро-
довые признаки своего происхожденія: его герои все офицеры, да
еще морскіе; мѣсто дѣйствія — фрегатъ', дѣйствующія лица ничего
пе дѣлаютъ, а только говорятъ, и въ ихъ пышныхъ монологахъ
28*
486
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ В*ЛИНСМАТО.
слышатся слова, чуждыя всякаго значенія и пе совсѣмъ понятныя,
въ-слѣдствіе той растрепанности чувствъ, плодомъ которой они были...
Николай Алексѣевичъ Сицкій, капитанъ фрегата „Смѣлый". ждетъ
къ себѣ въ гости (на фрегатъ) графиню Леонтииу (отчества и фа-
миліи не помнимъ); ожидая ее, онъ отъ нечего-дѣлать, думалъ такъ,
во увѣренію автора, сѣвъ па диванъ и облокотись локтемъ (а ие ко-
лѣномъ) на кормовое окно каюты:
Море!—море! тихо п свѣтло смотришь ты! тихо и свѣтло было до сей
норы и въ миеіі душѣ! Да! много я видѣлъ бурь па тебѣ: много разъ обнару-
живало ти себя во всемъ гнѣвѣ и жестокости, встревоженное вѣтромъ, по я
не понималъ, я пе могъ предузнать, что іы такъ сходно съ душою пылкой,
встревоженной страстями, какъ ты—бурею! Неужели мпѣ придется испытать
то. чему до сей поры я пе хотѣлъ вѣрить? не ужь-лп это какое-нибудь новое,
доселѣ мпѣ невѣдомое чувство?—Я видѣлъ ее разъ,—вотъ уже іодъ тому на-
задъ,—вчерашняя была другая; почему же сегодня жду ее такъ нетерпѣливо?
Зачѣмъ она такъ смотрѣла на меня? для чего была такъ внимательна ко
мпѣ?—Къ чему такъ обольстительно ласкова, даже до кикой-то короткости?^—
пе понимаю!* (Ч. I, стр. 6—7)
Изъ итого монолога, слѣпленнаго изъ общихъ реторическихъ
мѣстъ плохихъ романовъ, явствуетъ, что сей храбрый капитанъ уже
съ годъ влюбленъ въ оную графипю Леонтжну: за чѣмъ же такъ
много словъ? спрашиваете вы. Но вѣдь Сицкій это не говорилъ, а
думалъ: думать же позволяется всякому, сколько душѣ угодно.
По вотъ капитану донесли, что катеръ съ графинею прибли-
жается,—и канитань опять за монологъ, тоже мысленныя, но уже
короткій, за недостаткомъ времени: гТы ѣдешь, ѣдешь (,) непонятная
для мепя!.... Что вто со мной!... отъ чего вто сердце такъ сильно
бьется?....“ Надобно вамъ сказать, что графиня готовится увидѣться
съ Сицкимъ всего-па-все въ третій разъ: по ея словамъ, онъ такъ
ей понравился съ перваго (или, какъ пишетъ авторъ, съ пер-ь-ваго)
раза, что, увидѣвшись съ нимъ во второй разъ, ровно черезъ годъ,
она тотчасъ приняла его приглашеніе на фрегатъ.
Когда графиня уѣхала, Сицкій, давшій ей обѣщаніе непремѣнно
н во что бы то ни стало быть у ней завтра, опять замонолонсилъ
(то есть залился передъ еамимъ-собою реторическпми фразами): это
одно изъ лучшихъ мѣстъ романа—судите сами:
„Сицкій остался посреди каюты, въ раздумьѣ о самомъ себѣ и о про-
шломъ днѣ. „Что со мвою дѣлается, самъ пе знаю!” сказалъ онъ, намѣреваясь
сѣсть въ тотъ уголъ диьапа, гдѣ сидѣла виновница бури, происшедшей въ
душѣ, совершенно штилевавшей, до встрѣчи п нею (хорошо!....)—На диванѣ
лежала чья-то забытая перчатка; Сицкій взялъ и старался узпать, кому прн-
падіежктъ опа; вспомнпвь же (,) что при отъѣздѣ дамъ, перчатки были на-
дѣты на рукахъ Маріи п Софьи, опъ увѣрился, что оставленная должна при-
надлежать графинѣ. Обрадованный находкою, онъ, съ невыразимою радостію
КПЯЗЬ МЫОТИЦКІЙ. СИЦКІЙ, КАПИТАНЪ ФРЕГАТА.
437
прижалъ ее къ пылающему лицу! „Это твоя, тв-ш-очаровательная Леонтвна!..."
говорилъ онъ;—пе нарочно ли ты оставила ее здѣсь, чтобы тверже я по-
мнилъ данное тебѣ слово? 01 во что бы то ни стало, я непремѣнно сдержу
его!—Я буду, буду у тебя; буду тотчасъ, какъ только отворятся двери твоего
дома; я буду завтра первый твой гость!“ Наконецъ ему вздумалось надѣть
перчатку па свою руку! — ЛІожн>> ли это? (.авторъ хотѣлъ сказать — воз-
можно ли?) рука графини и его слишкомъ пе равны, чтобы перчатка могла
быть впору ему. Примѣривая и -сматрпвая ее, опъ увидѣлъ внутри что-то
написанное—взглянулъ и слово:—люблю, ясно начертанное, было предъ гла-
зами его. „Леонтипа! Леоптипа!" сказалъ задыхающійся; „что ты дѣлаешь?
(именно —что ты дѣлаешь?...) Люблю!... какое слово!—Ты любишь!- по вѣрно ли?
вѣчпи ли (,) Леоптина? та ди это любовь, которая нужна душѣ Сицкаго; не
ваша ли это столичная? — (какой злой критиканъ этотъ храбрый капи-
танъ!...)—слыхалъ я, видалъ я эту любовь'Ежели га,—іо она хуже ненависти!
Люблю!... пѣтъ, ты не такъ создана, чтобы могла любить коварно! Заыра (,)
Леоптина, завтра я буду знать, какъ любишь ты, вавіра пойму тебя!... (очень-
хорошо—чѣмъ скорѣй, тѣмъ лучше!...) Но чему же радуюсь я? (именно—
чему же?) кто знаетъ, по какому случаю написано слово это, и къ кому отно-
сится опо? легко быть можетъ, что это одна только случайность безнампрен-
яая!“ (Ч. I, стр. 34—35).
Послѣ сего, говоритъ авторъ, Сицкимъ овладѣли думы дурныя и
тяжелыя: воображеніе пылкаго моряка разъпгралось подобно полкану.
Оно такъ и слѣдуетъ!
Однажды Сицкій сказалъ Леоптипѣ на отрѣзъ, какъ слѣдуетъ
отважному и рѣшительному капитану:
— Будь моя. Леонтина.
„Глупецъ! Можно ли это? —Я твоя, Николай!" сказала она, обвивъ его
рукою п смотря въ глаза:—твоя столько, сколько можно! милый, успокой свою
дурную душу. приди въ себя! посмотри, какъ страдаю я съ тобой, Николай, не
убивай меня! уже ля я два раза должна быть несчастною? съ кѣмъ соедини-
лась по опредѣленію рока, къ тому холодна какъ ледъ; кого люблю — тогъ
гибнетъ! Боже милосердый, возьми гы мепя! тамъ л пе буду служить ни отра-
вою жизни, ни ядомъ обольщенія". Слезы хлынули изъ глазъ Леоптпвы.
Одеревенѣлый (пе деревянный ли?..), забывшійся Сицкій молчалъ. Онъ по-
тупилъ глаза, наморщилъ лобъ; что-то невзъясиимо-тнжелое изображалось на
лицѣ его.
„Николай! ты ие слушаешь меня; ты не хочешь смотрѣть на женщину,
тебя любящую; ты сердишься! умоляю тебя, опомнись"!
Безмолвно Сицкій взялъ ея руку, судорожно сжалъ, и тяжелый, волкани-
ческій вздохъ вырвался изъ стѣсненной груди.
„Сицкій! ты меня не слышишь!"'
Опъ оборотился къ ней и смотрѣлъ какъ на жертву, обреченную гибели,
страшными, блуждающими глазами.
„Ты страшенъ, Николай! я боюсь тебя! Бога ради, не гляди токъ!"
— Страшенъ!—повторилъ бѣснуюшійся. — Давно ли, Леоптина? скоро ты
стала бояться мепя, ужасная женщина! ты не любишь!
Скажите, Бога самого ради, читатели, чтб это такое и есть ли
въ этомъ хоть чтд-вибудь похожее па дѣло? Изъ чего такъ раз-
43В
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
свирѣпѣлъ на графиню наглъ капитанъ н началъ обращаться съ нею,
какъ съ провинившимся матросомъ? вѣдь онъ того и смотри закри-
читъ: «линьковъ!**... Но посмотримъ, чтб будетъ дальше. Леонтина
упала па столъ, а Сицкій, сложа руки, началъ смотрѣть на нее,
„какъ смотритъ злодѣй на погубленную, борющуюся со смертію**,—
и въ то самое время, какъ вы ожидаете чего-то рѣшительнаго, въ
то самое время онъ сказалъ: „Леонтина!** а она ему отвѣчала: „чего
ты хочешь?** — „Успокойся, несчастная женщина! отвергни злодѣя,
мучащаго тебя! Я недостоинъ тебя, неземная!* (стр. 148—150).
Таковъ-то весь этотъ романъ, или, по-крайней-мѣрѣ, такова-то
вся первая часть этого романа, которую мы съ величайшимъ тру-
домъ прочли однакожь внимательно отъ начала до конца, перели-
стовавъ двѣ остальныя. Кромѣ Сицкаго—„сатаническаго1* героя ро-
мана, тутъ есть еще второстепенные герои—лейтенантъ Марьяновъ
и, кажется, мичманъ — Зорскій; одинъ изъ нихъ любитъ Марію, а
Марія любитъ его, а другой любитъ Софью, которая любитъ его.
Это любовь самая голубиная: обѣ влюбленныя пары только взды-
хаютъ, воркуютъ, да краснѣютъ! Впрочемъ, молодцы-то, по примѣру
своего начальника, мѣтятъ въ глубокія какъ море души, обуревае-
мыя сильными, волканическими страстями; но это такъ, только не-
винная претензія: вмѣстѣ съ своимъ храбрымъ капитаномъ, опи пре-
добрые ребята, которые любятъ попить и поѣсть, почитать „Пчелки**
и „Библіотеки для Чтенія**, и вслѣдъ за ними поострить, пе слиш-
комъ-остро, конечно, по зато отъ полноты сердца, на-примѣръ: про-
игрывая въ билліардъ, вмѣсто: „неудается1* илп „не везетъ** сказать:
„не везё па1* и тому подобное.. Но видите ли, всѣ опи, на свое горе,
прочли „Лейтенанта Бѣлозора** и особенна „Фрегатъ Надежду** Мар-
линскаго, и съ-тѣхъ-поръ вообразили, что всѣ морскіе офицеры должны
быть души глубокія, которымъ Балтійское Море — лужа, а самъ
океанъ — по колѣно, и что, не имѣя „дьявольски-волканическнхъ
страстей**, нельзя и служить во флотѣ... Странное заблужденіе!..
Къ замѣчательнымъ особенностямъ новаго романа, какъ и всѣхъ
романовъ извѣстнаго разряда, принадлежитъ то, что всѣ дѣйствую-
щія лица въ пемъ — образы безъ лицъ, ни даже тѣни чего-нибудь
похожаго па характеры; что всѣ его событія, или, лучше сказать,
всѣ въ немъ разговоры, вытекли изъ чувствъ, которыя выросли не
изъ почвы сердца, а на воздухѣ, или, что одно и то же—въ вообра-
женіи; далѣе — хотя дѣйствія що-есть разговоры) происходятъ въ
Россіи, между русскими людьми, однако женщины называютъ другъ
друга не по-французски, какъ это водится, на-пр.: Магіе, БорЬіе, но
но манерѣ старинныхъ сантиментальныхъ романовъ: Марія, Софія,
Леонтина и пр.; также называютъ ихъ въ глаза п за глаза и моло-
Г...., МИТЯ КУПЕЧЕСКІЙ сынокъ.
439
дые „волканическіе* люди, влюбленныя въ нихъ. Много и другихъ
подобныхъ этимъ особенностей, но всѣхъ не перечтешь.
Всего же лучше — разговоры графини съ падчерицею и друтою
родственницею — молодыми дѣвушками хорошаго тона: послушайте,
пожалуйста:
„Что моя милая Леонтина, ты (,) кажется (,) не гакъ весела ѣдешь домой,
какъ ѣхала на фрегатъ? Видно тебя вело туда не одно любопытство; твой ди-
карь Сицкій оправдалъ себя, ты не обманулась въ немъ: — право, опъ цре-
любезный*.
— Не шути на мой счетъ, Маріи; Сицкій былъ и есть для меня хоро-
шій знакомый; а видѣть его пли нѣтъ, миѣ все равно. — По у мепя бо.тить
голова.
„Водить голова!" — сказала улыбаясь Марія; — не отъ внутренняго лп
жара?—охъ, этотъ черный водяной дикарь! Завтра я ему пепремѣиво выдеру
уши, чтобы опъ въ другой разъ былъ осторожнѣе, и не закрывалъ своей оболь-
стительной души такой черной кожей
— Выдери лучше кому-нибудь другому, когда увидишься опять, а не
Спцкому.
Щеки Маріи нарумянились, «на опустила глаза и назвала графиню зло-
дѣйкою.
„Какъ спросится, такъ и отвѣтится (,) Марія! сама напросилась,—извини!"
(Сгр. 39).
Каковы графини? А каковъ весь этотъ морской романъ? По мно-
жеству морскихъ терминовъ, онъ настоящій купсровскій романъ, а
по достоинству поэтическому — оиъ очень-удачная штука на манеръ
повѣстей Марлиискаго.
*497 Митя (,) Купеческой Сынокъ Разсказъ. Соч Г... Санктпетер-
бургъ. Въ типографіи А. Сычева, 1849. Въ 12-ю д. л. 69 стр.”8).
Вотъ „Митя (,) купеческой сынокъ*—совсѣмъ пе то, чтб „Сицкій (,)
капитанъ фрегата". Разнила между ими двоякая; намѣтимъ сперва
первую. „Сицкій* произведеніе трагическое, слѣдовательно серьезное,
возбуждающее больше, слезъ, чѣмъ смѣха, — и хотя мы довольно
представили этому доказательствъ, однакожъ самое разительное и
эффектное поберегли съ умысломъ: вотъ оно — слушайте п ужасай-
тесь: Въ одинъ день, когда море было покойно, какъ душа счастливца,
свѣтло, какъ очи милой, тихо, прелестно, какъ красная дѣвушка
(Ч. 1, стр. 270), неистовому Сицкому вообразилось, что графиня ему
измѣнила и любитъ другаго: оиъ такъ расходился:
Женщины, женщины, порожденіе ехидны! (люди, люди! порожденіе, ехидны!
говоритъ Карлъ Моорь въ „Разбойникахъ" у Шиллера) питомицы адскаго ко-
варства! Въ пихь течетъ змѣиная кровь!., говорятъ; есть ядъ! кто усумпнтея
вь аломъ? Зачѣмъ искать его далеко? отдайся женщинѣ и испытаешь! — Вотъ
гдѣ муки, вотъ терзанія страшныя, невыносимыя!.. Казаться гакою пламенной,
такою юрліщой, такъ завлечь, приковать къ себѣ, отнята жизнь и душу, лишить
440
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛИНСКАГО.
всей собственности въ самомъ себѣ, прикидываться страстной, нѣжною, слиться
душей въ душу, и что же? такъ варварски одурачить!.. Га-а-а-а! нѣтъ, Леоп-
тшіа, во мнѣ еще найдется сіпа пренебречь тебяі я буду еще умѣть доказать
тебѣ, какъ ты ничтожна въ глазахъ моихъ! о, л отплачу тебѣ! месть вѣчная,
ненасытная, заіробная' умри, коварная! Я приду, разрою могилу твою, и не
дамъ лежать праху твоему покойно!—Гмь! какая глупость!..0 н пр. (Ч. I, стр.
203—304).
„Митя", напротивъ, произведеніе юмористическое, дитя легкаго
веселія, которымъ и проникнуто въ немъ каждое слово, чему слѣ-
дуетъ доказательство:
„Вотъ къ ппмъ (,) то есть хозяйкѣ и ключницѣ (,) чзъ рѣдка ѣздила пзъ
моднаго магазина Француженка, шила праздничныя платья, чепцы п проч. для
хозяйки и дочери...
Митя (,) увидѣвъ ея (,) влюбился—влюбился какъ дуракъ, потерялся, пере-
сталъ шутить и проказничать; ну словомъ, сдѣлался пе въ своей тарелкѣ. Да-
вай справляться (,) кто такая эта милая дѣвушка (,) у которой глазки іакіе
черненькія и свѣтленькія (—) такъ п блестятъ (,) словно звѣздочки, собою та-
кая хорошенькая (—) ГІ(н)у! М(м;илашха да п только...
Вотъ сумасшествіе, скажутъ...
Ей (,) други! кіо молодъ не бывал ъ (,) то въ просакъ вепо(и«)дался, даже
В(н)елнкііІ Наполеонъ промахнулся"...
Долго, долго думали мы, сравнивая между собою эти два произ-
веденія, и наконецъ рѣшительно отдали предпочтеніе юмористиче-
скому: опо по-крайней-мѣрѣ не суется въ изображеніе глубокихъ
думъ и звѣрскихъ страстей, которыя, кромѣ воображенія плохихъ
романистовъ, нигдѣ не существуютъ...
Второе различіе между „Сицкимъ" и „Митею" состоитъ въ томъ,
что первый напечатанъ хоть и очень-скромно, но опрятно, знаки
препинанія почти-вездѣ па мѣстѣ,—не достаетъ только развѣ десят-
ковъ двухъ запятыхъ, — орѳографія вообще довольно-правильна; но
второй напечатанъ на оберточной бумагѣ, и въ немъ—что слово, то
ошибка противъ правописанія. Языкъ „Сицкаго" довольно-гладокъ и
правиленъ, но бездушенъ; языкъ „Мити"—сама безсмыслица, но живъ
и пестръ. Наконецъ, „Сицкій"—сказка, „Митя"—быль, какъ не без-
основательно говорятъ простонародные критики-
Хотя „Митя" напечатанъ и въ Петербургѣ, но онъ явно — пе
здѣшній романъ, а изданіе извѣстнаго Муррая и Лавока сочинителей
въ фризовыхъ шинеляхъ *”') и съ небритою бородою, т.-е. книгопро-
давца, покупающаго рукописи по двадцати и тридцати рублевъ за
штуку, чѣмъ и цаетъ фризурнымъ „сочинителямъ" возможность вы-
бриваться и быть навеселѣ въ годовые праздники. Видя, ягто мо-
сковскія кпиги худо расходятся, догадливый г. издатель сталъ пе-
чатать свои рукописи въ Петербургѣ, въ типографіи Сычева.
алипѵновъ. ХАНСКІЙ ЧАЙ.
441
*493 Ханскій Чай, Сельскій водевиль въ одвочт, дѣйствіи. Соч. Е. Али-
канова Изданіе второе. Санктпетербургъ. Въ типографіи Е. Алнпанова. 1840.
Въ 1б-ю д. л. 93 стр. Вмѣсто эпиграфа:
Нѣкоторые просвѣщенные лв>дп заключаютъ, что лучше крестьянамъ пвть
чай, нежели вино. Неоспоримая истина! Но перестаютъ ли тѣ крестьяне пить
впно. которые пьютъ, чай?‘“ѣ
Нѣкоторые просвѣщенные люди черезъ насъ отвѣчаютъ г. АЛива-
нову, что если крестьяне, начиная пить чай, и пе перестаютъ пить
вило, то перестаютъ быть пьяницами, и вообще пьютъ вина несрав-
ненно меньше. Нтотъ достовѣрный фактъ замѣченъ нѣкоторыми
опытными людьми, наблюдавшими крестьянъ не изъ Москвы и Пе-
тербурга, а въ деревняхъ и селахъ, въ глуши провинціи. Впрочемъ,
все это пе имѣетъ пи малѣйшаго отношенія къ сельскому водевилю
г. Алнпапова, въ которомъ пѣтъ пн правдоподобія, ни вѣроятности,
ни характеровъ ни образовъ, ни липъ, и наконецъ—никакой цѣли,
никакого намѣренія. Прожившій нѣсколько лѣтъ въ Петербургѣ
крестьянинъ пристрастился къ чаю и, живи въ деревнѣ своего ба-
рина, только и дѣлаетъ, что пьетъ ханскій чай. Разумѣется, онъ
задолжалъ оброкомъ года два и хочетъ отбить любовницу у работя-
щаго крестьянина, который не пьетъ чаю; по не всякій догадается,
что тотъ обманываетъ его богородскою травою да розовымъ листомъ,
увѣривъ его, что это самый лучшій чай. Наконецъ является благодѣ-
тельный помѣщикъ г. Экономовъ и, какъ обыкновенно водится въ
плохихъ романахъ, повѣстяхъ и водевиляхъ, учиняетъ развязку съ
благополучнымъ окончаніемъ. А вотъ и образчикъ куцлетовъ:
Не кокушечка въ сыромъ бору вскуковала,
Краспи дѣвица по любезному встосковолаісь?),
Разлучаютъ съ ппмъ спротппочку горемычную,
Полюбя ею, полюбитъ вруіиал непривычную.
Подъ вѣпецъ съ тобой пе велитъ идти другъ моп милый;
II тебѣ жь косой не владѣть моей, мнѣ постылый,
Не подруженьки расплетутъ ее, съ тобой сндючи
А въ святомъ углу бездыханную. меня ѵидючи.
Не-уже-ли эту нескладную галиматью г. Алипаповъ считаетъ сель-
скимъ куплетомъ?..
499. Русскій театръ въ Петербургѣ И1).
Театръ! театръ! какимъ магическимъ словомъ былъ ты для меня
во время бно! какимъ невыразимымъ очарованіемъ потрясалъ ты
тогда всѣ струны души моей, и какіе дивные аккорды срывалъ
ты съ нихъ!..а4а). Вь тебѣ я видѣлъ весь міръ, всю вселенную, со
442
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
всѣмъ ихъ разнообразіемъ и великолѣпіемъ, со всею ихъ заманчивою
таинственностію! Что передъ тобою былъ для меня и вѣчно-голубой
куполъ неба, съ своимъ свѣтозарнымъ солнцемъ, блѣдноликою луною
и міріадами томно-блестящихъ звѣздъ,—и угрюмобезмолвпые лѣса,
и зеленыя рощи, и веселыя поля, и даже само море, съ своею тяжко-
дышащею грудью, съ своимъ немолчнымъ говоромъ валовъ и груст-
нымъ ропотомъ волнъ, разбивающихся о неприступный берегъ?..
Твои тряпичныя облака, масляное, солнце, .туна и звѣзды, твои хол-
стинныя деревья, твои деревянныя моря и рѣки, больше пророчили
жадпому чувству моему, больше говорили томящейся ожиданьемъ
чудесъ душѣ моей!.. Такъ сильно было твое на меня вліяніе, что
даже и теперь, когда ты такъ обманулъ, такъ жестоко разочаровалъ
меня, даже я теперь этотъ, еще пустой, но уже лрко-оевъшепный
амфитеатръ, и медленно собирающаяся въ него толпа, эти нескладные
звуки настроиваемыхъ инструментовъ,—даже и теперь все это заста-
вляетъ трепетать мое сердце какъ бы отъ предчувствія какого-то ве-
ликаго таинства, какь-бы отъ ожиданія какого-то великаго чуда, сейчасъ
готоваго совершиться передъ моими глазами... А тогда!.. Вотъ съ по-
слѣднимъ ударомъ смычка, быстро взвилась таинственная занавѣсь,
сквозь которую тщетно рвался нетерпѣливый взоръ мой, чтобъ скорѣе
увидѣть скрывающійся за нею волшебный міръ,гдѣ люди такъ непохожи
на обыкновенныхъ людей, гдѣ они или такъ невыразимо-добры, или
такіе ужасные злодѣи, и гдѣ женщины такъ обаятельно, такъ не-
отразимо хороши, что, казалось, за одинъ взглядъ каждой изъ нихъ
отда.гь бы тысячу жизней!.. Сердце бьется рѣдко и глухо, дыханіе
замерло на устахъ,—и на волшебной сценѣ все такъ чудесно, такъ
полно очарованія; молодое, неискушенное чувство такъ всѣмъ до-
вольно, и, Боже мой! съ какою полнотою въ душѣ выходишь, бы-
вало, изъ театра, сколько впечатлѣній выносишь изъ него!.. Но духъ
движется, растетъ и мужаетъ, фантазія опережаетъ дѣйствитель-
ность; чувство горделиво оставляетъ ва собою и опытъ, и разсудокъ,
и возможность; въ душѣ возникаютъ неясные идеалы, и духи луч-
шаго міра незримо, но слышимо летаютъ вокругъ васъ и манятъ
за собою въ лучшую сторону, въ лучшій міръ... Такъ и мнѣ на
театрѣ сталъ мечтаться другой театръ, па сценѣ—другая сцена, а
изъ-за лицъ, къ которымъ уже приглядѣлись глаза мои, стали ме-
рещиться другія лица, съ такимъ чуднымъ выраженіемъ, такъ не-
похожія на жильцовъ здѣшняго, дольнаго міра... Декорація какого-
нибудь совершенно-невиннаго въ здравомъ смыслѣ водевиля, пред-
ставлявшаго комнату помѣщика, или чиновника, превращалась, въ
глазахъ моихъ, въ длинную галлерею, на концѣ которой рисовался
РУССКІЙ ТЕАТРЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГѢ.
443
въ полусумракѣ образъ какоя-то страшной женщины, съ прекрас-
нымъ лицомъ, распущенными волосами и открытою грудью. Дико
вращала она вокругъ себя расширенные внутреннимъ ужасомъ зрачки
свои, и. нотирая обнаженною рукою другую руку, олѳденяющимъ
голосомъ шептала; „Прочь, проклятое пятно! прочь, говорю я! одно,
два! одпакожь кто могъ думать, что въ старикѣ такъ много крови!.
То была леди Макбетъ... За нею, вдали, высился колоссальный образъ
мужчины, въ рукѣ его былъ окровавленный кинжалъ, глаза его дико
блуждали, а блѣдныя, посинѣлыя уста невнятно лепетали: „Макбетъ
зарѣзалъ сонъ, и впредь отнынѣ ужь не спать Макбету!..“ Въ пи-
щаніи какой-нибудь водевильной примадонны, пѣвшей куплетъ съ
плоскими остротами и пе совсѣмъ-благопріятиыми экивоками, слы-
шался мпѣ умоляющій голосъ Дездемоны, ея глухія рыданія, ея
предсмертные вопли... Въ пошломъ объясненіи какого-нибудь мело-
драматическаго любовника съ плѣнившею его чнйовническое сердце
„барышнею11, представлялась мнѣ печная сцена, въ саду, Ромео съ
Юліею, слышались ихъ гармоническія слова любви, столь полныя
такого небеснаго значенія, и я самъ боялся весь улетучиться во
вздохъ блаженствующей любви... То вдругъ и неожиданно являлся
царственный старецъ, и съ ревомъ бури, съ грохотомъ грома, со-
единялъ страшныя слова отцовскаго проклятія неблагодарнымъ и
жестокосердымъ дочерямъ... Чудесный міръ! въ немъ было мнѣ
такъ хорошо, такъ привольно: сердце билось такимъ двойнымъ бы-
тіемъ; внутреннему взору видѣлись вереницы такихъ свѣтлыхъ ду-
ховъ любви и блаженства, и мнѣ не доставало только другой груди,
другой души—нѣжной и любящей, которой передалъ бы я мои
дивныя видѣнія, и я живѣе чувствовалъ тоску одиночества, сильнѣе
томился жаждою любви и сочувствія...’43). 11а сценѣ говорили, ходили,
пѣли; публика зѣвала и хлопала, смѣялась и шикала,—а я не глядя
глядѣлъ вдаль, окруженный своими магнетическими ясновидѣнія ми,
и выходилъ изъ театра, не помня, чтб въ немъ дѣлалось, по до-
вольный своими мечтами, своимъ тоскливымъ порываніемъ... Дута
ждала совершенія чуда, и дождалась... О, ежели жизнь моя продол-
жится еще на девять разъ во столько, сколько я ужо прожилъ,—
и тогда, даже въ минуту вѣчной разлуки съ нею, не забуду я этого
невысокаго, блѣднаго человѣка, съ такимъ благороднымъ и прекрас-
нымъ лицомъ, осѣненнымъ черными кудрями, котораго голосъ то
лился прозрачными волнами сладостной мелодіи, вспоминая о своемъ
великомъ отцѣ, то превращался въ львиное рыканіе, когда обвинялъ
себя въ позорной слабости воли, то, подобяся бурѣ, гремѣлъ гро-
мами небесными (глаза, дотолѣ столь кроткіе и меланхолическіе,
444
ПОЛНОЕ сОВРАВІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
бросали изъ себя молніи); когда, по открытіи ужасной тайны брато-
убійства, опъ потрясалъ огромный амфитеатръ своимъ не-человѣче-
скнмъ хохотомъ, а врмтелм сливались въ одну душу, и—то съ испу-
ганнымъ взоромъ, затаивъ дыханіе, смотрѣли ня страшнаго худож-
ники, то единодушными воплями тысячей восторженныхъ голосовъ,
единодушнымъ плескомъ тысячей рукъ въ свою очередь заставляли
дрожать своды зданія!.. Увидѣлъ я и его—того чернаго Мавра,
того великаго ребенка, который, полюбивши, пр умѣлъ назначить
границъ своей любви, а предавшись подозрѣнію, шелъ, не остана-
вливаясь, до-тѣхъ-поръ, пока пе палъ его жертвою, истребивъ про-
клятою рукою лучшій, благоуханнѣйшій цвѣтокъ, какой когда-либо
цвѣлъ подъ небомъ... О, и теперь еще возмущаютъ сонъ мои эти
ужасныя, тихо-сказанныя слова: „Что ты сдѣлала, безстыдная жен-
щина! что ты сдѣлала?./ Какъ и тогда, вижу передъ собою этотъ
гордый, низверженный грозою дубъ, когда колеблющимися шагами,
съ блуждающимъ взоромъ, то подходилъ онъ къ своей уже безот-
вѣтной жертвѣ, то бросался къ двери, за которою стучался страш-
ный свидѣтель невинности его жертвы... Все это видѣ іъ я па сценѣ
того великаго города, въ нѣдрахъ котораго бьется пульсъ русской
жизни, гдѣ люди живутъ для жизни и, если, пробудившись отъ дре-
моты повседневнаго быта, предаются наслажденію, то предаются ему
широко и вольно, со всею полнотою самозабвенія,—на сценѣ того
маститаго, царственнаго города, гдѣ все великое находитъ свой
отзывъ въ душахъ, и гдѣ самая толпа полна таинственной думы,
какъ лѣсъ или море...’“).
Я уже начиналъ-было думать, что увидѣлъ въ театрѣ все, что
можетъ театръ показать и чего можно отъ театра требовать; но
всякому очарованію бываетъ конецъ,—моему былъ тоже... Я началъ
замѣчать, что всегда вижу одно только лицо шекспировской драмы,
во ни другихъ лицъ, ни гамой драмы не вижу, и что когда сходитъ
со сцепы главное лицо, то все темнѣетъ, умираетъ и томится, ста-
новится такъ пошло, теряетъ всякій смыслъ... Скоро я увѣрился,
что хотя бы силы главнаго актера равнялись силамъ древняго
Атланта, все же ему одному не поддержать на своихъ плечахъ гро-
маднаго зданія шекспировской драмы, да и въ своихъ роляхъ не
можетъ онъ быть одинаково-вдохновенъ и одинаково-хорошъ... Мнѣ
стало и досадно и больно...
Но вотъ пришло время, почтенный читатель, когда я уже не
досадую, кромѣ развѣ тѣхъ случаевъ, когда, увидѣвъ въ длинной
аффишѣ нѣсколько новыхъ пьесъ и надъ ними роковую надпись:
« первый разъ... иду-себѣ, какъ присяжный рецензентъ, въ храмъ
МОЛЬЕРЪ, МНИМЯЙ БОЛЬНОЙ.
445
искусства драматическаго, который для меня давно уже пересталъ
быть храмомъ... Боже мой! какъ я перемѣнился!.. Но эта метамор-
фоза—общій удѣлъ всѣхъ людей: и вы, мой благосклонный чита-
тель, измѣнитесь, если еще не измѣнились... И такъ... Но прежде,
чѣмъ кончите мою элегію въ прозѣ, я хочу попросить васъ объ
одномъ: вы можете меня читать или не читать—какъ вамъ угодно,
но, Бога ради, не смотрите съ ненавистію, какъ на человѣка злаго
п недоброжелательнаго, на того, кто въ лѣта суроваго опыта, обна-
жившаго передъ пммъ дѣйствительность, протирая глаза отъ ѣдкаго
дыма лопающихся, подобно шу тихимъ, фантазій,—на все смотритъ
мрачно, всему придаетъ какую-то важность и обо всемъ судитъ съ
жолчною злостью: можетъ-быть, это происходитъ отъ-того, что нѣ-
когда его сердце билось однимъ безконечнымъ, а въ душѣ жили
высокіе идеалы, а теперь его сердце иѵлно одного безконечнаго
страданія, а идеалы разлетѣлись при грозномъ* свѣточѣ ->пыта, и
онъ своимъ докучливымъ ворчаньемъ мститъ дѣйствительности за
то, что она такъ жестоко обманула его...а<і).
Обратимся же къ этой грустной дѣйствительности. Что это такое?
А!—„Мнимый Больной!* Бѣдняжка, какъ онъ слабъ и дуренъ! про-
пишемъ ему хорошій рецептъ...
1) Мнимый Больной. Кимедія въ трехъ дѣйствіяхъ, соч. ЛУоль^а, пере-
дѣланная съ французскаго, первое н второе дѣйствіе Н. А. Полеваго, третіе
В. Островскаго.
„Бе Маіайе Іпищіпаіге.“ Мольера есть комедія-фарсъ, которая,
въ смыслѣ сатиры, имѣетъ неоспоримое достоинство хорошо обду-
маннаго и ловко-выполненнаго литературнаго произведенія. Мольеръ
пе терпѣлъ медицины и пе вѣрилъ ей. Желая поразить ее своею
сатирическою хлопушкою, опъ заставилъ Мг Аг§ап всклепать па
себя разныя небывалыя бо.тѣзпп и принимать въ день по сгу раз-
ныхъ лекарствъ, Іаѵеіііепз еі реіііз сіузісгеи. Онъ женатъ уже на
второй женѣ, и увѣренъ въ ея безпредѣльной къ себѣ преданности,
потом}-что опа сама увѣряетъ его въ этомъ. Отъ перваго брака у
лого есть дочь, которая влюблена иъ одного „нравственнаго* моло-
даго человѣка, Клеапта. Чтобъ завладѣть имѣніемъ мужа, шасіаше
Вёііпе старается упрятать падчерицу въ монастырь; по за нее сва-
тается племянникъ аптекаря Пюргона, сынъ доктора БіаГоігпа, Тѣо-
шаз БіаГоігцв, и желая, чтобъ вся семья его состояла изъ аптекарей
и лекарей, мнимый больной обѣщаетъ ему руку своей дочери. Хи-
трая служанка, Тоіпѳіѣе, составляетъ интригу противъ отца п ма-
тери, въ пользу любовниковъ. Въ то время, какъ Мг. Вёгакіе, братъ
446
ПОТНОЕ СОЬГЛНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИНСІІЛГО.
мнимаго больнаго, доказываетъ ему, что онъ здоровъ, что болѣзни
его—воображаемыя, что медицина—вздоръ, а лекаря шарлатаны, м
что, наконецъ, жена его—обманщица, Туанетта предлагаетъ ему.
для испытанія жены и дочери, притвориться мертвымъ. Разумѣется,
жена обнаружила непритворную радость и бросилась къ покойнику,
чтобъ взять у пего ключи, по тотъ всталъ и обратилъ ее въ бѣг-
ство, послѣ чего она уже и пе являлась на сцену, къ немалому
утѣшеніи» зрителей. Разумѣется, дочь, узнавъ о смерти дражайшаго
родителя, изливаетъ свою непритворную горесть въ фразахъ, ко-
торыя со временъ Мольера значительно ноистер.гись. Но отецъ, хотя
и довольный испытаніемъ, все-таки соглашается па ея бракъ съ
Клеаптомъ пе иначе, какъ на томъ условіи, чтобъ его будущій зять
сперва сдѣлался медикомъ. Чтобъ образумить фанатика медицины,
она переодѣвается медикомъ, предувѣдомивъ его, что этотъ медикъ,
какъ двѣ капли воды, похожъ на него, мистифируетъ его, выигрывая
его довѣренность, и потомъ обнаруживаетъ свою мистификацію, а
пьеса оканчивается—будто ничѣмъ, но должно предполагать, что
излеченіемъ мнимаго больнаго***).
Мы уже разъ какъ-то говорили, что наши сочинители не горазды
на выдумки сюжетовъ,—и вотъ гг. Полевой и Островской рѣши гись,
вкупѣ и влюбѣ, позаимствоваться у Мольера. Для этого они назвали
его дѣйствующихъ лицъ русскими именами, Туанетту изъ служанки
перекрестили въ бѣдную родственницу, а глупаго жениха изъ ме-
диковъ сдѣлали магистромъ университета — и изъ всего этого вы-
шелъ препорядочный вздоръ, ибо все, что у Мольера выходитъ изъ
нравовъ страны и времени, у нашихъ сочинителей ни на чемъ не
основано и находится въ діаметральной противоположности съ име-
нами дѣйствующихъ .лицъ. Въ Тіюшаз ІИаі’оігиз Мольеръ вывелъ
врача-педанта, очень возможнаго въ то время, а его передѣлыва-
тели, магистра университета нашего времени заставили рекомендо-
ваться будущему тестю и невѣстѣ порядковыми хріями:—какое тон-
кое знаніе современнаго общества! какіе „критиканы"! Чтобъ не
отстать отъ современности, они вывели на сцену аллопатовъ, гомеопа-
товъ, гидропатовъ п представили ихъ шарлатанами, глупцами и под-
лецами... Ужасные право „критиканы"!...
2) Бриліантъ Комедія въ двухъ дѣйствіяхъ, переводъ съ французскаго.
Чтб бишь это такое? Позвольте. Кажется дѣло въ томъ, что
одинъ молодой человѣкъ, Густавъ Бреслау, владѣлецъ огромнаго
брильянта, добытаго имъ въ Индіи, измѣнилъ своей возлюбленной,
Вильгельминѣ, для Амаліи Гельдингерь, дочери богатаго, по блпз-
Л. Л., ДРУЗЬЯ ЖУРНАЛИСТЫ.
447
каго къ разоренію банкира. За это, нареченный отецъ Ви.тьгель-
мины, знаменитый ювелиръ австрійскаго двора, добродѣтельный
Миллеръ, объявляетъ брильянтъ — фальшивымъ, въ-слѣдствіе чего,
реченный любовникъ, обращенный въ прежнее ничтожество, снова
обращается къ Вильгельминѣ, изъ чего слѣдуетъ цѣлый рядъ пош-
лыхъ мелодраматическихъ сценъ.
3) Друзья Журналисты, или Нельзя безъ Шарлатанства. Комѳдія-впдн-
ьиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланная изъ СкриОовой Ье СІіагІаЫпіыне
г-мъ Л. Л.
Тутъ, кажется, дѣло въ томъ, что ловкій журналистъ, думая по-
мочь своему пріятелю, ученому, искусному, ио черезчуръ скромному
и добросовѣстному молодому врачу, создаетъ ему, черезъ свою газету,
ужасную славу, такъ-что всѣ зовутъ его къ себѣ и требуютъ—при-
глашеніямъ нѣтъ копца. Разумѣется, врачу сла'ва нужна больше
всего для того, чтобъ жениться на своей возлюбленной—дочери бо-
гатаго помѣщика, который помѣшанъ на авторской славѣ и слышать
не хочетъ, чтобъ дочь его вышла пе за знаменитаго сочинителя.
Любскій (.юный и скромный врачъ) издалъ когда-то книжонку, ко-
торая пе разошлась,—и Загвоскипъ (журналистъ) посылаетъ своихъ
людей скупить всѣ экземпляры въ книжныхъ лавкахъ: Тверской (по-
мѣщикъ) ищетъ книги и узнаетъ, къ пеизрѣчениому восторгу своему,
что она вся раскуплена въ одинъ день. Потомъ какъ-то съ Люб-
скимъ сталкивается (по претензіи на одну и ту же невѣсту) Шари-
ковъ, сотрудникъ Загвоскииа; но дѣло однакожь улаживается, и Люб-
скій женятся на Софьѣ. Можетъ-быть, все это и прекрасно — у
Скриба, потому-что псе это выросло изъ почвы, а не па воздухѣ,—
самобытно, а не изъ жалкаго обезьянства. Важнѣе всего тутъ то об-
стоятельство, что пьеса Скриба совершенно въ парижскихъ пра-
вахъ: извѣстно, что въ Парижѣ журналъ и газета—всемогущія сред-
ства для извѣстности всякаго рода; но, скажите ради здраваго смысла,
какая газета можетъ у насъ въ одинъ годъ, пе только въ одинъ
день дать извѣстность неизвѣстному молодому врачу?... Много
много ей чести, если иногда удастся ей дать дневную извѣстность
плохому водевилю своего сотрудника, водочистительному машинисту,
или сигарочной лавочкѣ, если владѣлецъ этой лавочки неопровер-
жимыми доказательствами увѣритъ газетчиковъ въ превосходствѣ
своего товара... ’4’).
4) Дочь Адвоката, или Любовь Отца и Долгъ Гражданина. Драва
вь двухъ дѣйствіяхъ, переведенная съ французскаго.
Сынъ барона женился за границею на бѣдной дѣвушкѣ, жившей
448
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО
но волѣ отца, послѣ смерти матери своей, подъ присмотромъ гувер-
нанты. Баронъ хочетъ разорвать этотъ бракъ, чтобъ женить сына
на достойной его знатности и богатства невѣстѣ,—и обращается бъ
знаменитѣйшему въ Парижѣ адвокату. Адвокатъ этотъ съ-часа-на-
часъ ждетъ къ себѣ дочь, которой не видать съ дѣтства. Дѣло ба-
рона кажется ему правымъ, и опъ даетъ ему честное слово, что вы-
играетъ его. Является дочь, — и адвокатъ, едва успѣвъ обласкать
ее, спѣшить въ судъ: завтра остается паиести ему послѣдній, рѣ-
шительный ударъ,—и дѣло барона выиграно. Вообразите же его от-
чаяніе, когда опъ узнаетъ, что дѣйствовалъ противъ родной дочери,
единственнаго и безцѣннаго дѣтища своего сердца! Отецъ борется
съ адвокатомъ, но послѣдній побѣждаетъ, идетъ въ судъ, говоритъ—
и окончательно выигрываетъ процессъ барона противъ собственной
дочери: бракъ ея съ сыномъ барона объявленъ недѣйствительнымъ,
она опозорена! Но тронутый благородствомъ отца и дочери, баронъ
согласіемъ своимъ утверждаетъ расторгнутый бракъ.
Это одна изъ тѣхъ пьесъ, которыя пишутся для одного харак-
тера, или для одного драматическаго положенія: и въ „Дочери Ад-
воката и то и другое соединено очень-удачно. Отсюда проистекаетъ
рядъ сцепъ, дѣйствительно трогательныхъ и потрясающихъ, тѣмъ
болѣе, что па здѣшней сценѣ главная роль, адвоката, выполняется
превосходно. Даже второстепенныя лица очеркнуты недурно, кромѣ
однакожъ лицъ любовниковъ и ихъ взаимныхъ отношеніи, которыя
черезъ-чуръ фразисты и до крайности нарумянены, и потому воде-
вильно-пошлы.
6) Первая Морщинка. Комедія въ одномъ дѣйствіи; перевидь съ фран-
цузскаго.
Г-жа Савиньи, молодая вдова, замѣчаетъ, что отъ нея формально
отложились двое ея обожателей, пожилой помѣщикъ Бидо и моло-
дой адвокатъ Леонъ, по случаю пріѣзда только-что вышедшей изъ
пансіона племянницы ея, Антонины. Бидо, видя, что ему не удается
около папсіонерки, великодушно рѣшается жениться на вдовушкѣ.
Между-тѣмъ, Антонина, съ свойственною пансіонеркамъ скоростію,
влюбляется въ Леона; а тотъ, по какому-то капризу, ухаживаетъ за
вдовушкою. Тогда Бидо и Антонина составляютъ противъ вдовы ин-
тригу, чтобы отбить у пей Леона; но опытная кокетка ведетъ про-
тивъ нихъ контримину и обращаетъ всѣ ихъ продѣлки на ихъ же
голову. Однакожъ комедія оканчивается свадьбою Леона съ Анто-
ниною и Бидо съ г-жею Савиньи. Пьеса на сценѣ хороша, потому
что въ ней хорошо выполняется главная роль—вдовы.
МЕЛЬНИЧИХА ВЪ М1РЛП. полковникъ НОВЫХЪ ВРЕМЕНЪ. 449
6) Мельничиха бъ Марли, или Племянникъ и Тетушна Водевиль въ
одномъ дѣйствіи, переведенный съ французскаго.
Этотъ водевиль — старая погудка на новый ладъ; мы давно уже
видѣ.ш пьесу съ такимъ содержаніемъ. Молодая и красивая мельни-
чиха .побитъ своего племянника - сироту, котораго она приняла къ
себѣ въ домъ еще мальчишкою. Племянникъ этотъ добрый малой,
но простоватъ: онъ любитъ Маргариту, какъ племянникъ тетку свою
и благодѣтельницу—пе больше, и, нисколько не подозрѣвая причины
ея капризовъ въ обращеніи съ нимъ, рѣшается ее оставить и съ
горя идетъ въ солдаты. За пригожею мельничихою волочится старый
маркизъ; жена же его, молодая маркиза, заѣзжаетъ на мельницу
изъ ревности. Въ полночь маркизъ прокрадывается па мельницу,
слуги его накрываютъ роскошный ужинъ—онъ идетъ искать мель-
ничиху, но вмѣсто ея компаты, попадается въ амбаръ съ кулями
муки.—Гпльйомъ, который, спрятавшись, все видѣлъ, запираетъ его
тамъ и преспокойно располагается съ своею тетушкою за ужиномъ
маркиза, а, напившись пьянъ, догадывается, что ей хочется выйдти
за пего замужъ. Тутъ является (не забудьте- въ полночь) маркиза,
прямо съ реШе зоігёе въ Версали и видя, что полковникъ (мар-
кизъ) намѣренъ отплатить рекруту Гильйому за его продѣлку, даетъ
Гильйому подаренный ей королемъ бланкетъ и диктуетъ ему его
отставку. Не смотря на всю эту запутанность и неправдоподобіе,
водевиль такъ хороши идетъ на сценѣ, что бранить его — не поды-
мается рука.
7) Полковникъ Новыхъ Временъ, или Дѣвица-Кавалеристъ. Комедія-
водевиль въ одномъ дѣйствіи; новый переводъ съ французскаго.
Двѣнадцатый гусарскій полкъ ожидаетъ къ себѣ новаго полов-
ника. Капитанъ этого полка, Адольфъ Роже, мечтаетъ въ трактирѣ
о царицѣ своего капитанскаго сердца, котор}го гдѣ-то разъ, и то
мелькомъ, видѣлъ. Въ этотъ же трактиръ пріѣзжаетъ г-жа Гондре-
вилль съ молоденькою своею кузиною, Элизою Крельвилль, н пи съ
того ни съ сего, совѣтуетъ ей одѣться въ мужское военное платье,
въ каковомъ нарядѣ она встрѣчается съ капитаномъ Роже н узнаетъ
яъ номъ „предметъ своей страсти14. Тотъ провозглашаетъ еа ожи-
даемымъ полковникомъ и заставляетъ задать пиръ „господамъ офи-
церамъ1*. Является настоящій полковникъ—мужъ г-жи Гондревилль
и распутываетъ глупую завязку. Не-уже-ли не довольно было и од-
ного перевода этой нелѣпости?...
8) Громная Слава Женѣ не нужна. Комедія въ одномъ дѣйствіи, пере-
дѣланная съ французскаго.
в. вьлпискій. т. ѵ. 29
450
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Евгенія Петровна (фамиліи не знаемъ} такъ любила славу, что
отказала въ рукѣ страстно - любившему ее троюродному ^брату, г.
Тимееву, и вышла замужъ за знаменитаго (въ комедіи) понта Апол-
лонскаго. Однакожь она пе била съ нимъ счастлива, и, къ удоволь-
ствію ея, онъ умеръ. Тогда опа вспомнила о любви г. Тимеева, по
чудакъ забилъ о ней,—и проситъ сестрицу паити ему хорошую
жену. Увидѣвъ у ней подругу ея, дѣвицу Александрину, Тимеевъ
тотчасъ въ нее влюбляется, а опа влюбляется въ пего: но Евгенія
Петровна съумѣла заставить Александрину влюбиться въ своего учи-
теля рисованія Акварельскаго, а сего сгараемаго водевильнымъ
огнемъ юпошу влюбить въ его ученицу; сама же она выходитъ за
Тимеева. Благодаря прекрасному выполненію двухъ главныхъ ро-
лей, этотъ невинный водевильный вздорецъ па сценѣ очепь-занима-
телень.
9) Здравствуйте Братцы, или Прощайте! Кѵмѳдія-вчдевиль въ одномъ
дѣйствіи, иередѣлавпзя съ французскаго.
У жены ситцоваго фабриканта, Франца Ивановича Дикназе, есть
братецъ Бѣдовый, который скитается по Сибири, надѣлалъ долговъ,
прислалъ къ зятю векселя, чтобы тотъ по пцмъ уплатилъ, да въ до-
бавокъ и самъ обѣщался скоро быть собственною своею особою. Но
у г-жн Дшсиазе, кромѣ братца, есть еще обожатель—робкій, невин-
ный и отчаянный платоникъ. Такъ-какъ г. Дикназе засталъ незва-
наго гостя у себя вь домѣ,—то его супруга и принуждена была вы-
дать его за братца Бѣдоваго. Голубковъ робѣетъ, труситъ, а г. Дик-
назе бранитъ его за, мотовство и буйство. Вдругъ является самъ
братецъ Бѣдовый, разсказываетъ дѣло, выдаетъ себя за Голубкова,
а Голубкова учитъ представлять г. Бѣдоваго, отвѣчаетъ за него,
суетится — заводитъ нѣсколько пресмѣшныхъ сценъ, и наконецъ
научаетъ, или, лучше сказать, заставляетъ Голубкова выторговать
уплату по векселю, да сверхъ-того шесть тысячъ наличными, подъ
условіемъ удаленія. Волею или неволею, г. Дикназе выполняетъ то
и другое требованіе, чтобы только отдѣлаться отъ мнимаго Бѣдоваго.
Истинный же Бѣдовый беретъ у мнимаго деньги, и уѣзжаетъ вмѣстѣ
съ нимъ. Вся игра этого веселаго фарса основана на діаметральной
противоположности характеровъ Бѣдоваго и Голубкова. Первый —
нашъ давнишній знакомый—онъ забавлялъ уже насъ въ какомъ то
водевилѣ; но товарищъ его въ этотъ второй дебютъ свой передъ
публикою явился въ попомъ и оригинальномъ видѣ, — чему, вѣро-
ятно, особенно способствовало превосходное выполненіе этой роли,
сдѣлавшее особенно-забавною всю пьесу, которая, впрочемъ, и въ
цѣломъ шла очень-хорошо.
ЗДРАВСТВУЙТЕ БРАТЦЫ, сюрпризъ дочкъ.
451
Вотъ, кажется, и всѣ октябрскія новости русскаго театра...
Однакожъ—странная вещь!—оканчивая нашу театральную лѣто-
пись за октябрь мѣсяцъ, мы замѣтили, что опа не такъ забавна,
какъ была въ прошлой книжкѣ „Отечественныхъ Записокъ"34ь). Отъ-
чего бы это? Думали мы, думали, думали, да п придумали: изъ раз-
сказанныхъ теперь нами пьесъ нѣтъ ни одной, которая была бы
такъ забавна, какъ „Новый Недоросль" г. Навроцкаго, — знаете? —
того извѣстнаго „кандидата въ геніи, меткаго сатирика, какимъ онъ
и самъ не ожидалъ бытъи (его собственныя слова: зри 245 № ПС.
Пчелы" нынѣшняго года). Но — о, радость!—долько-что мы изъ-
явили-было свое удивленіе, что въ числѣ игранныхъ въ послѣднее
время пьесъ пѣтъ ни одной отмѣнно-нелѣпой (ибо „Полковникъ
Новыхъ Временъ, или Дѣвица-Кавалеристъ" далеко ие можетъ идти
въ-сравпеніе съ „Новымъ Недорослемъ", сочиненіемъ кандидата въ
геніи, г. Навроцкаго), — какъ вдругъ вспомнили,'если пе о такомъ
же точно чудѣ., какъ произведеніе г. кандидата въ геніи, то похо-
жемъ на него; вто чудо называется:
10) Сюрпризъ Дочкѣ или У Страха Глаза елики. Шутка-водепиль въ
одномъ дѣйствіи.
Одинъ помѣщикъ, еще отставной ротмистръ, помѣшалъ па раз-
бойникахъ, ѣздитъ, вооруженный съ ногъ до головы, съ слугою,
тоже вооруженнымъ съ ногъ до головы. Въ такомъ видѣ пріѣхалъ
опъ къ помѣщику, своему пріятелю, на дочери котораго женится
сына. его. Хозяинъ готовитъ ночью сюрпризъ къ именинамъ до-
чери — фейерверкъ; Холмипъ подслушиваетъ ея разговоры съ дво-
рецкими и людьми, перетолковываетъ ихъ такъ, что его хотятъ за-
рѣзать,—кричитъ, плачетъ, прячется съ слугою своимъ подъ столы —
столы валятся, раекъ хохочетъ и плещетъ, шумъ, гамъ, шиканье,
свистъ—занавѣсъ опускается... Но и это все еще не „Новый Недо-
росль"; гдѣ! далеко еще до „Новаго Недоросля"!... Умоляемъ васъ,
о, меткій сатирикъ, о знаменитый кандидатъ въ геніи, о, самопро-
славленныі сочинитель! напишите еще что-нибудь въ родѣ вашего
„Новаго Недоросля",—а мы, въ утѣшеніе ваше, сами готовы при-
знать себя въ вашихъ Митрофанахъ и Кутсйкиныхъ— въ чемъ
угодно: намъ отъ этой невинной продѣлки худа на будетъ, а вы
будете утѣшены и поощрены къ дальиѣшимъ подвигамъ...34в).
*500 Сочиненія Основьяненна. Панъ Халявсній. Санктпетербургъ. 1810.
Въ привилегированной типографіи Фишера. Вь 8-ю ц. л. Двѣ части. Въ І-й
167; во П-й-166 стр. ”р).
„Отечественныя Записки" совсѣмъ было-отчаялись за свою де-
29*
452
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БЪЛИПСКАГО.
кабрскую Библіографическую Хронику, ни надѣясь представить чи-
тателямъ ни одного бельлетрическаго произведенія, ни одной при-
мѣчательной книги, которая бы могла остановить на себѣ ихъ вни-
маніе. Въ-самомъ-дѣлѣ, одни словари, буквари, грамматики и рето-
рики,—одно полезное и насущное, и ничего пріятнаго... Словно, де-
кабрю суждено было быть послѣднимъ мѣсяцемъ и русской литера-
туры; какъ-будто эта бѣдняжка литература чахла, чахла, и теперь
уже при послѣднемъ издыханіи.. Но честь и благодарность г. Основья-
нснку! Ему декабрь 1840 г. обязанъ спасеніемъ отъ горькой участи
быть роковымъ, послѣднимъ мѣсяцемъ чахоточной штературы: онъ
оживляетъ и воскрешаетъ ее. Г. Осповьяненко является съ своимъ
забавнымъ „Цапомъ Халявскимъ**—съ полнымъ, оконченнымъ „Па-
номъ Халявскимъ4, потому-что читатели „Отечественныхъ Записокъ**
знакомы только съ первого частью уморительныхъ похожденій этого
малороссійскаго чудака. Хотя па книжкѣ г. Основьяненка выста-
вленъ 1841 годъ, и хотя посему она принадлежитъ новому году и,
слѣдственно, Библіографической Хроникѣ январской книжки „Оте-
чественныхъ Записокъ**,—но мы отнимаемъ „Халявскаго** у январ-
ской книжки, чтобъ не покинуть стараго года съ враждебнымъ чув-
ствомъ.
Остроумному Основьянепку пришла въ голову счастливая мысль—
сравнить прошедшее время съ настоящимъ, заставивъ человѣка про-
шлаго вѣка разсказывать про жизнь своихъ „дражайшихъ родите-
лей*', свое воспитаніе и про всю свою жизпь. Этотъ человѣкъ—родъ
малороссійскаго Митрофанушки, и онъ выполнилъ задачу автора
какъ-нельзя-лучше: словно на ладони видите вы почтенную старину,
преисполненную невѣжества, лѣни, обжорства и предразсудковъ;
видите, какъ глупый мужъ бьетъ свою глупую жену и тузитъ дѣтей;
какъ глупая мать па смерть закармливаетъ своихъ милыхъ дѣтокъ,
а дѣтки дерутся другъ с.ъ другомъ за всякій кусокъ, обманываютъ
отца и мать, и выросши заводятъ другъ съ другомъ процессы и
творятъ другъ другу всевозможныя обиды. Краски Основьяненка
живы, картины уморнтѳльно-с.мѣшны, и, не смотря на то, что, мѣ-
стами, ого разсказъ слишкомъ обстоятеленъ, занимательность нигдѣ
не ослабѣваетъ. Объ оригинальности нечего и говорить: талантъ
Основьяненка извѣстенъ всѣмъ и каждому, а въ особенности чита-
телямъ „Отечественныхъ Записокъ**, видѣвшимъ в-ь прошломъ году
первую часть „Папа Халявскаго'*, напечатанную и въ изданной нынѣ
книжкѣ. Вторая часть этой повѣсти теперь въ первый разъ является
въ печати. Она содержитъ въ себѣ описаніе волокитотвъ, неудач-
ныхъ свиданій, поступленіе на службу Трушки, процессъ съ бра-
томъ его Петрусемъ, пребываніе въ Петербургѣ, женитьбу, дѣлежъ
ПЕС0ЦЕТЙ, РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕЛТРл.
453
его, по смерти дражайшимъ родителей, съ братомъ Петрусемъ, кар-
тиву его брачной жизни—отъ перваго дни до внуковъ включительно.
Кто смѣшливъ отъ природы, совѣтуемъ не читать „Папа Халяв-
скаго", если боится заболѣть отъ хохота: уморительнѣе ничего
нельзя выдумать.
Изданіе опрятно, только бумагѣ пе мѣшало бъ быть получше,
чтобъ буквы не сквозили и между строками одной страницы не чер-
нѣлись строки другой. — Дай-то Богъ, чтобъ поскорѣе яіш.гась и
другія части сочиненій любимца публики, остроумнаго и талантли-
ваго Осповьяиенка! То-то будетъ раздолье для многочисленныхъ
почитателей его оригинальнаго таланта, къ числу которыхъ мы
прежде всего причисляемъ себя-самнхъ.
*501. Репертуаръ Русскаго Театра, издаваемый П. Пеѵоцкимъ, Десятая
и одиннадцатая книжки, за октябрь и ноябрь. С.П.'бургъ. Въ типографіи
А. Плюшара. 1840,24,23, 23, 42, 21, 18 и 11, всего—162 стр.
Пантеонъ Русскаго и всѣхъ Европейскихъ Театровъ Книжки
девятая и десятая, за сентябрь и октябрь. СІІ.бургъ. Въ типографіи А. Боро-
дина и Кохп. 122, 66 и 52,—всего 240 стр.361).
„Репертуаръ" и „Пантеонъ" наконецъ такъ уже знакомы пу-
бликѣ, такъ уже обозначились, что мы будемъ говорить о нихъ въ
нашей Библіографической Хроникѣ только тогда, когда въ пихъ по-
явится что-нибудь особенно - примѣчательное. „Репертуаръ", какъ
извѣстно, наполняется пьесами переводными и передѣланными съ
французскаго, и притомъ такими пьесами, которыя уже были играны
на русскихъ театрахъ и о достоинствѣ и содержаніи которыхъ пу-
блика гораздо лучше, т.-е. съ несравненно-меньшею потерею вре-
мени, можетъ получать свѣдѣнія изъ Театральной Лѣтописи въ
Смѣси „Отеч. Записокъ" 353). Потомъ, „Репертуаръ" наполняется раз-
ными „театральными хрониками и лѣтописями", въ которыхъ, къ-
сожалѣпію, очень-мало интереснаго и понятнаго для публики, по-
тому-что главный предметъ этихъ „Хроникъ"—похвалы гг. сочини-
телей или своимъ собственнымъ сценическимъ издѣліямъ, или издѣ-
ліямъ своихъ пріятелей, и брань па произведенія людей чужаго
прихода. Такъ, па-прпм., въ А: XI „Репертуара" помѣщена статья
„Русскій Театръ въ Москвѣ и Петербургѣ"; сочинитель этой статьи,
нѣкто г. Л. Л.261), говоритъ о своемъ водевилѣ, который былъ ошиканъ,
и о другомъ, который былъ не ошиканъ, а только пе замѣченъ пу-
бликою, и въ которомъ, по словамъ сочинителя, „все худшее при-
надлежало ему, г. Л. Л., а все лучшее (видите ли: въ немъ есть и
лучшее!) принадлежало актеру г. Григорьеву 1-му“. Мы совершенно
согласны съ этимъ, ибо собственное признаніе паче свидѣтельства
454
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
всего свѣта. Потомъ г. Л. Л. говоритъ о себѣ, какъ о какомъ-то
русскомъ Жаненѣ, который будто бы побилъ своими остроумными
рецензіями множество водевилей, тогда-какъ водевили русскіе уми-
раютъ естественною, своею собственною смертію. Далѣе, г. Л. Л.
бранитъ „Петербургскія Квартиры" г. Кони, и доказываетъ, что у
него, г-на Л. Л. и пріятеля его, г. Коровкина, въ тысячу разъ
больше таланта, чѣмъ у г-на Кони; что ихъ водевили, въ-сравненіи
съ водевилями г-на Кони.—„Иліады", такъ же, какъ драматическія
штуки г. Полеваго, въ-сраипеніи съ ихъ штуками,—тоже „Иліады",
и т. д. Ну, скажите, Бога ради, есть ли во всемъ этомъ хоть что-
нибудь интересное для публики? Какое ей дѣло зпать. что г-нъ Ко-
ровкинъ пріятель г-ну Л. Л., а г-на Кони г. Л. Л. но жалуетъ? или
что водевиль г-на Л. Л. упалъ, потому-что былъ невыносимо плохъ,
а другой не былъ ошиканъ, потому-что г. Григорьевъ подсыпалъ
въ него своего остроумія?... Есть ли тутъ что-нибудь литературное?...
По-этому, мы о „Репертуарѣ" особенно будемъ остерегаться го-
ворить что бы то ни было, исключая развѣ приложеній къ нему,
если только они будутъ, и если будутъ состоять изъ пьесъ Шек-
спира, а не изъ комедій Скриба, уже извѣстныхъ публикѣ по „Пан-
теону".
Собственно о драмахъ и водевиляхъ, коими наполняется „Репер-
туаръ", мы и безъ того говоримъ каждый мѣсяцъ въ нашей Теа-
тральной Лѣтописи, гдѣ не пропускается ни одна новая пьеса, по-
являющаяся на русской сценѣ, и гдѣ читатели уже прочли о всѣхъ
пьесахъ, помѣщенныхъ и въ этихъ двухъ книжкахъ „Репертуара",
т. е. о „Безъименномъ Письмѣ", „Деревенскомъ Докторѣ" и „Друзьяхъ-
Журпалистахъ".
О ,Пантеонѣ" мы будемъ имѣть случай говорить нѣсколько
чаще, потому-что въ немъ чаще, чѣмъ въ „Репертуарѣ", встрѣ-
чаются болѣе или мепѣе примѣчательныя явленія. Такъ, на-прим.,
въ десятой книжкѣ „Пантеона" напечатана лучшая оригинальная
пьеса, какая только появлялась на сценѣ въ-продолженіи нынѣш-
няго года, „Петербургскія Квартиры" самого редактора. Эта пьеса
имѣетъ въ печати всю прелесть новости, потому-что является съ
своимъ четвертымъ и самымъ интереснымъ актомъ: „Квартира Жур-
налиста па Козьемъ Болотѣ". Этотъ четвертый актъ, неиграппый
на сценѣ, и потому неупомянутый въ нашей Театральной Лѣтописи
(въ 10-й книжкѣ „От. Записокъ")—гамъ-по-себѣ есть цѣлая комедія,
полная жизни, занимательности п остроумія. Только мы находимъ
эту комедію пе совсѣмъ вѣрною дѣйствительности. Судите сами: въ
пей изображенъ взяточникъ, но не подъячій-взяточникъ, а... жур-
налистъ взяточникъ (I!!), который приходитъ къ портному, заста-
ЦКСОЦКІЙ, РГПГРТУАГЬ РУССКАГО театра.
455
п.тяетъ нашить себѣ платья пе за деньги, а за статью въ его га-
зетѣ,—платье возьметъ, а статью панишегъ о другомъ портномъ,
который дастъ ему больше. Одинъ хозяинъ табачной фабрики, До-
бровъ, цѣлый годъ поставлялъ ему сигары, въ чаяніи статьи. Вотъ
онь приходитъ къ Выбойкину...3**) впионаты—къ Задарину (имя жур-
налиста) и требуетъ статьи:
Журналистъ. Знаю, знаю, знаю .. Напишу, напишу, паиишу, братецъ .
непремѣнно папишу.
Добровъ. Мпѣ пе нужно вашихъ писаній. А вотъ счетецъ за забранный
табакъ п сигары; немного, всего 2,800 рублей.
Жури Ну, полно, полно!.. Что за счеты... между друзьями ..
Добр. Какіе мы друзья' Я вашей дружбы не желаю.
Журп. Ну, вотъ ты какой! Прогнѣвался п сейчасъ дуешься... Ну, ну,
полно, полно! Вѣдь я тебя люблю, какъ брага люблю! какъ родное дитя! Ей-
Боіу. ей-Богу! Ты мнѣ не вѣришь? Честью клянусь, дѣтьми клянусь, женой,
чѣмъ хочешь!
Добр. Поклянитесь деньгами.
Журп. Ха! ха! ха' Острякъ! шутивъ! браво, браво, браво! Ну, поми-
римся! поцалуемся... (Обнимаетъ, цалуетъ ею и суетъ ему счетъ въ карманъ).
А ЭТО Возьми: спрячь! спрячь! ВЪ карминъ! вь карманъ!
Добр. А сколько лѣтъ ждать еще статьи?
Жури- Съ процентами нашипу, съ процентами... Я ужь началъ... началъ,
братецъ. ей-Богу началъ., на. (Беретъ со стола бумагу, которую писалъ и
закрываетъ половину рукою.) Вотъ, читай, читай... „Если вы хотите имѣть,
хорошую сигару, ступайте иа Невскій Проспектъ, въ магазинъ къ Доброву*...
Добр. Здѣсь написано къ НеспѢлоьу.
Журн. Какъ? пописано?—Эго по ошибкѣ... Этотъ Неепѣіовь все у меня
въ головѣ вертится... Ничего, ничего... я поправлю.
Добр. Да вы объ немъ, вѣрно, и статью пишете.
Журн. Лѣтъ! пѣть! Вотъ, вотъ, читай, читай: „и какъ не дать нажить
маловажной суммы русскому человѣку, русскому въ душѣ“... Видишь, это обь
тебѣ.
Добр, Что жь вы туть рукой закрываете?
Журп. А! ато а хочу тебѣ сдѣлать сюрпризъ, сюрпризъ хочу сдѣлать.
Добр. Увидимъ, что за сюрпризъ.
Очень-забавно, очень остроумно, и — воля ваша — невѣроятно,
или, какъ говоритъ Артеміи Филипповичъ Земляника, въ комедіи
Гоголя: „совсѣмъ неправдоподобно! гдѣ жь свинья въ ермолкѣ
бываетъ?1*
Вотъ, на-прим., это еще можетъ походить ва правду; Задарину
объявляютъ о смерти откупіцика-мильйонщика Щелкушки—
Журп. Умеръ! Щелкушка умеръ! Что вы говорите? Безсмертный откуп-
щикъ умеръ? Боже мой! вотъ какіе люди умираютъ! Впрочемъ, ито иороию:
у меня въ завтрашній нумеръ не доставали статьи, такъ вотъ п пригодятся.
Добр. Не-уже-лп вы и объ немъ напишете?
Журп. Паишпу. напишу, непремѣнно напишу.
Добр. Да вѣдь опъ ничѣмъ неламѣчателеиъ: онъ просто былъ милліопщикъ
456
П0.ТП0Е СОВРАВІЕ СОЧИНЕНІЙ ВѢЛИНСКАГО.
Жѵрн. Милліонщикъ! бездѣлица! Иичѣмъ не замѣчателенъ! Что, у васъ
милліонщики-то—по улицамъ валяются?.. Такихъ людей надо передавать по-
томству. Это геній, любезнѣйшій! Онъ поощрялъ искусства, литературу... онь
намъ славные обѣды давалъ: шампанское у пего было выписпое—и опъ умеръ!
Сважпте пожагустаі
Эго важная потеря
Для Россіи, для наукъ
Хоть ->н'ь ілупъ былъ какъ тетеря.
Да опъ былъ искусства другъ!
Средь зпмы и среди лѣта
Опъ сзывалъ пасъ пировать.
А поить внпомъ поэта,
Значитъ — геній возрождать.
Но вотъ ужь слѣдующее—воля ваша, остроумный авторъ —
едва ліх правдоподобно:
Жури, (одинъ) Ну, теперь одно дѣло сь клочь долой; надо приняться за
книги. (Беретъ книги). Ба! это что за диво въ золотомъ обрѣзѣ? Ужь если въ
золотѣ, такъ вѣрно самые горькія пилюли; посмотримъ: „Легчайшій способъ
въ самое короткое время безъ труда важивать дсш>гп“ Ну, вотъ! Съ первой
страницы видно, что вздоръ! Посмотримъ, что за кладъ? (Изъ кміливыпадаетъ
сторублевая асешмація). А... видно способъ дѣйствительный! Авторъ сдѣлалъ
ему довольно умное приложеніе. (Пишетъ на кишѣ) РгоЪаГиш езі! Расхвалить!
Сотрудникъ Сѣмячко приходитъ къ Задарину: тотъ даетъ ему
вновь вышедшія книги: „вотъ эту, говоритъ, расхвалить'1. Сотруд-
никъ возражаетъ, говоря, что книга глупая, и сочинитель ея—чело-
вѣкъ бездарный.
Журн. Бездарный! много вы знаете! Онъ подарилъ мнѣ серебряный
сервизъ!... Намедни въ Павловскѣ обѣдъ давалъ мы всѣ перепились Вы
гамъ Нг были, такъ и пе чувствуете его дарованій. — Вотъ это, такъ дѣло
ДР’гое: „Послѣдній Новикъ“ романъ Лажечникова — (пишетъ) „отвалять въ
три кнута1*.
Сѣлячко. Что вы? Какъ можно? Книга превосходная — всѣ отъ нея въ
восторгѣ.
Журн. Отгого-то и надо отвалять, чтобъ не были въ восторгѣ,
Сѣм. Но авторъ человѣкъ съ талантомъ.
Журн. Такъ и хвалитъ его? Вы ничего не понимаете: хватить можно
только бездарность—она безопасна; а какъ скоро талантъ — валять, валять и
валять! А то дашь дорогу, такъ эти глупые таланты у насъ хлѣбъ отобьютъ.
Лажечниковъ1. Туда же романы пишетъ!... Смотри пожалуй, романистъ какой
нашелся! Что же я послѣ этого? Отвалять! Отвилять непремѣвно! и Загоскина
тутъ же прихватите сторонкой, не мѣшаетъ!
Не-уже-ли у пасъ есть журналисты хоть сколько пибудь похожіе
на г. Задарипа,?... Знаемъ, что это пе чей-нибудь портретъ, а лите-
ратурное изобрѣтеніе; но вѣдь литература, хоть и выдумываетъ, а
все-таки у жпзпи же и общества беретъ матеріалы для своихъ вы-
думокъ... Страшно подумать!..
ПЕСОПКІЙ, РЕПЕРТУАРЪ РУССКАГО ТЕАТРА.
457
Какъ-бы то нп было, но пьеса г. Кони острозмпа,— и мы не
можемъ не подѣлиться удовольствіемъ съ нашими читателями п не
выписать тѣхъ куплетовъ Задарина, въ которыхъ особенно высказы-
вается его литературная и журнальная ргоіеззіон йе Гоі:
ІІремудренпя задача
Журналиста ремесло:
Надо, чтобъ была мнѣ дача:
Чтобъ въ любви всегда везло;
Чтобы кормъ былъ для кармана,
Пища для дути была.—
И бутылочка кремапа
Не сходила со стола.
Съ дѣла каждаго двѣ шкуры
Норовятъ теперь содрать
Отчего жъ съ литературы
Дбпь оброковъ не сбирать?
Я въ газету облекаю
Свою личность какъ въ броню;
Деньги съ книжниковъ взимаю
А кто не далъ - такъ брапві.
Тамъ хватай хоть звѣзды сь пеба.
Тамъ что хочешь намели:
Я лишь тисну — и безъ хлѣба
Сядетъ ракомъ на моли.
Я стаіеЗками упрочилъ
Себѣ вѣсъ и капиталъ:
Тѣхъ норочплъ, тѣхъ морочилъ,
Тѣмъ кадилъ, а тѣхъ ругалъ!
Наградить могу я славой.
И убыть могу вполнѣ:
.Благочинія управа
Не чѣшаетъ въ этомъ мнѣ.
Нынче врагъ со мной издатель,—
Я романъ пе ставлю въ грошъ:
Завтра опъ со мной пріятель, —
Я пишу: „романъ хорошъ1*!
Послѣ вновь раскритикую...
Тутъ не видно плутовства...
Я формально публикую,
Что пишу изъ кумовства.
„Петербургскія Квартиры" —
Пишетъ Кони, слышалъ я
Тамъ йодъ видомъ онъ сатиры
Хочетъ выставить меня.
Надо, чтобъ ужь по-певолѣ
Тутъ я руку приложилъ:
Напишу: „въ нихъ нѣту еоли1* —
Мнѣ ихъ авторъ насолилъ.
Нѣть, меня не облапошатъ!
458
ПОЛНОЕ С0ВРАН1Е СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Я придумалъ все хитро:
Напишу, что Кони—лошадь:
Благородно и остро!
Да и Песторъ-то Иі) пашь самый
Запоетъ: кукареку!
Я віо теперь за драмы
То-есть, вотъ какъ распеку.
Онъ яамедпп преотмѣпвчй
Пиръ давалъ на цѣлый свѣтъ—
II меня, о, — дерзновенный!
Онъ не позвалъ на обѣдъ-
Ио числу наличныхъ денегъ
Объ пасъ судить цѣлый міръ:
Тотъ безчестенъ, кто бѣдненекъ,
Кто же съ деньгами — кумиръ.
И кь какой насъ благодати
Честь л совѣсть приведутъ?—
Честь писателя —въ печати;
Совѣсть чистая... {бьетъ по кармпну съ деньгами) вотъ — тутъ!
Пусть зовутъ васъ шарлатаномъ...
Пыльче кто жъ не шарлатанъ?
Только бейте по карманамъ —
Такъ набьете свой карманъ!
Сѣм Паука безподобная! нечего сказать!
Журн. Душеспасительная, мой любезнѣйшій, душеспасительная... У мевя
есть и дача, и домикъ, п все такое...
Сотрудникъ грозитъ вывести наружу всѣ его плутни; журналистъ
грозитъ, что онъ всѣ его выводы обратитъ на его же голову своею
клеветою.
Сѣм. Это подло!
Журн. Подло!... Что вы подъ этпмъ разумѣете, милостивый государь? Вы
на дуэль хотите! На дуэль! Это противозаконна Впрочемъ, что жь! лзвольтеі
Я писателъ—вы писака,
Я старикъ—вы молодой.
Не равна межъ нами драка,
Но готовь пдтп на бой!
Я тотчасъ безъ замедленья
Буду драться, какъ никто!
Лишь дала бы позволенье
Мпѣ полиція на то...
Довольно!.. Читатели по этимъ выпискамъ сами могутъ су дить.—
правы ли мы, называя комедію г. Кони примѣчательнымъ явле-
ніемъ въ литературѣ нынѣшняго года. Если они еще ие прочли, то
желаемъ имъ скорѣе прочесть ее и—не увидѣть даже во снѣ За-
дари на: сохрани Богъ всякаго отъ такихъ дурныхъ сновъ! .. абв).
ВЕРАТЪ И ЖГРДАПЪ, ОТРЫВКИ ИЗЪ НРО8. СОЧИН.
459
Къ десятой книжкѣ „Пантеона" приложенъ водевиль г. Фили-
монова „Мельничиха въ Марли, или Племянникъ и Тетка", о кото-
ромъ было говорено въ Театральной Лѣтописи„Отечеств. Записокъ".—
Къ „Репертуару" приложена комедія Скриба „Клевета", которая
напечатана была уже въ ІХ-й кп. „Пантеона".
’502. Отрывки изъ Прозаическихъ сочиненій Лучшихъ Россійскихъ (.рус-
скихъ,) Писателей, для постепенныхъ запятій переводами съ русскаго языка
на французскій и нѣмецкій; составлены 1. Бераролп и И. Журданомъ,
учителями французскаго языка. Третіе изданіе, нсоравленное п дополненное.
Санктпетербургъ. Въ тип. Эдгарда Праца. 1840. Въ 8-ю д. л. 180 стр.367).
Книга гг. Берара и Журдана раздѣляется на три части: на
„отрывки, повѣствованія и описанія" (?), которыя состоятъ изъ
шести отдѣловъ: „Анекдотовъ", „Иносказаній" (?), „Исторіи и Біо-
графіи", „Писемъ", „Изображеній и описаній" (чею?), и „Повѣстей;
на „Отрывки дидактическіе", которые состоятъ изъ четырехъ отдѣ-
ловъ: „Опредѣленій" (чею?) „Критики" (чею?), „Портретовъ писате-
лей" (кякгт?) п „Нравоученія";—и „Отрывки драматическіе", ко-
торые состоятъ изъ двухъ отдѣловъ: „Разговоровъ" и „Отрывковъ
изъ комедій". Па чемъ основано это раздѣленіе — неизвѣстно. Не
менѣе загадоченъ и выборъ составителей книжки: нѣкоторыя статьи
суть отрывки изъ небольшихъ статей, какъ, надр., изъ статьи
Гоголя „Пушкинъ": вмѣстѣ съ отрывками изъ хорошихъ статей
Карамзина помѣщенъ отрывокъ изъ его реторической повѣсти „Марьа
Посадница" и именно реторическая рѣчь Холмскаго къ гражданамъ
новгородскимъ, — а что всего страннѣе, — эта рѣчь помѣщена въ
отдѣлѣ „Нравоученія" I! Въ отдѣлѣ же „Нравоученія" помѣщенъ
отрывокъ изъ рсторичесваго „Похвальнаго слова Петру Великому"
Ломоносова. Въ отдѣлѣ отрывковъ пзъ комедій, вмѣстѣ съ „Утромъ
Дѣловаго Человѣка", Гоголя, помѣщенъ разговоръ Фон-Визипа „О
добродѣтели и счастіи" между Стародумомъ и Софьею. Вмѣстѣ съ
отрывками изъ Державина, Карамзина, Жуковскаго, Батюшкова,
Пушкина, Гоголя, князя Вяземскаго, Давыдова (Дениса), Плетнева,
Арсеньева и другихъ,—помѣщены отрывки изъ Марлиискаго, Греча,
Булгарина, Гусятипкова, Масальскаго. Вообще, въ этой книжкѣ не
замѣтно ни плана, ни системы; но она выходитъ третьимъ изданіемъ
и это доказываетъ, что въ ней чувствуютъ потребность и учащіе и
учащіеся. Только посовѣтуемъ составителямъ, при четвертомъ ея
изданіи, расположить ее въ порядкѣ, ввести въ нее какую-нибудь
систему, по которой иное-многое изъ нея вонъ выкинется.
460
ПОЛНОЙ ООВЕАКІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСК4Г0.
*503. Общая Реторика, Н. Кошанскаю. Изданіе седьмое. Санктпетербургъ.
Въ типографіи Министерства Внутреннихъ Дѣлъ. 1840. Въ 8-ю д. л. 130 стр. 58).
Вотъ „Реторика" г. Кошанскаго совсѣмъ другое дѣло: если она
дожила до седьмаго изданія, то по самой простой причинѣ,—потому-
что она очень обстоятельно учитъ „изобрѣтать мьісміи. Какъ человѣку
быть безъ мыслей? невозможно! Гдѣ же взять ихъ? надо изобрѣиіатъ...
Слѣдственно, „Реторика" г. Кошанскаго необходима всѣмъ и каж-
дому, и потому расходится тысячами экземпляровъ. Этого мало: она
учитъ еще „располаіатъ и вырамать мыслиа- Напр., хоть выньче
и пикто пе, сочиняетъ „описаній"; по еслибы вамъ пришелъ капризъ,
по воспоминаніи) о старинѣ или школѣ, сочиппть какое-нибудь опи-
саніе,—возьмите въ руки „Реторику" г Кошанскаго — и дѣло въ
шляпѣ; пусть даже не будетъ у васъ въ головѣ никакой мысли: для
начала (если оно затрудняетъ васъ) „Реторика" вамъ скажетъ, что
начинаютъ 1) обращеніемъ къ предмету, хотя бы онъ былъ далекъ,
и.іи бездушенъ; 2) временемъ дня, или года: явленіемъ зари, солнца,
весною, лѣтомъ, и т. д.; 3) л/ьсмоліь: описаніемъ горы, холма, рощи
и пр.: 4) случайностями: прогулкою, путешествіемъ, и т. н. Для сре-
дины (если опа васъ затрудняетъ) — источники изобрѣтенія: герой,
благотвореніе, надежда, городъ, садъ, деревня, добродѣтель, порокъ,
пирамиды, и пр. Если вы не знаете, чѣмъ завострпть свое „описа-
ніе" — опа вамъ даетъ цѣлые три способа: 1) обращаться къ пред-
мету, прибавляя собственныя чувствованія, прекрасныя желанія;
2) если „описаніе” напоминаетъ о близкомъ подобіи или противномъ,
то оканчивать уподобляемымъ, или главнымъ противнаго предме-
томъ, или близкимъ примѣненіемъ; 3) оканчивать „описанія" нрав-
ственною, занимательною мыслію, и.іи высокою и разительною исти-
ной. Видпте-ли? вамъ стоитъ только заучить наизусть „Рѳторнку",—
и вы будете знатнымъ сочинителемъ! Вы скажете мнѣ въ возраженье,
что, выдолбивъ „Реторику*, научитесь писать только по-школьному,
общими мѣстами, которыя не годятся ни для простаго письма, ни
для ученаго разсужденія, пи для журнальной статьи, пи для поэти-
ческой фантазіи: отвѣчаю вамъ на это, что „Реторики" для того и
пишутся, чтобъ учить писать но для жизни, не для общества, а для
школы—и это ужь, право, пе моя вина: не я выдумалъ „реторику".
Впрочемъ, погодите, я сочиняю „реторику" на совершенно-новыхъ
основаніяхъ: я опредѣляю ее не такъ, какъ дѣлали это въ старппу,
во времена Тредьяковскаго и Сумарокова— „наукою изобрѣтать и
располагать мысли", а „наукою убивать способности, уничтожать
развитіе и дѣлать педантовъ". Не знаю, понравится ли вамъ моя
„реторика", но я увѣренъ, что вы не откажете мнѣ хоть въ откро-
венности и въ томъ, что я прямо указываю на свою цѣль...
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 Г.
461
*504. Русская литература въ "340 году :іВ).
Дай оглянусь!
Пушкинъ.
Толпой угрюмою л скоро позабытой,
Надъ міромъ мы пройдемъ, безъ шума и слѣда,
Не бросивши вѣкамъ пп мысли плодовитой,
Пп геніемъ начатаго труда;
И прахъ плшъ, съ строгостью судьи и гражданина,
Потомокъ оскорбитъ презрительнымъ Стахомъ,—
Насмѣшкой горькою обманутаго сына
Надъ промотавшимся отцомъі
Лермонтовъ.
Лѣтъ десять тому назадъ, когда были въ большомъ'ходу альміь
нахи, безпрестанно появлялись такъ-называшпіяся тогда „обозрѣнія
литераторы". Частенько 'являлись они и въ журналахъ. Отъ этихъ
„обозрѣніи" сыры-боры загорались, поднимались страшныя черниль-
ныя войны; „обозрѣнія" давали жизнь литературѣ—въ нихъ прини-
мала жаркое участіе даже и публика, не только сами литераторы.
Чтб же за причина была этому наводненію отъ „обозрѣній", этой
страсти „обозрѣвать"?8ои). Или много литературныхъ сокровищъ было,
такъ-что боялись потерять имъ счетъ? Или такъ мало было этихъ
сокровищъ, что хотѣли знать навѣрное, чѣмъ именно владѣютъ, и
даже владѣютъ ли чѣмъ-нибудь?/ Совершенно противоположныя при-
чины раждаютъ иногда одинакое слѣдствіе. Если тогда пе были
дѣйствительно богаты, то считали себя богатыми: назади было свѣт-
лое торжество рѣшительной побѣды юнаго романтизма (какъ выра-
жались тогда) надъ дряхлымъ и чахлымъ классицизмомъ"61); въ на-
стоящемъ было если пе дѣйствительное достоинство, то разнообраз-
ная, яркая пестрота все новыхъ н новыхъ явленій литературы; а
въ будущемъ... о, какъ полно блестящихъ надеждъ было это буду-
щее!.. И въ-самомъ-дѣлѣ, если тогда и слишкомъ обольщались своимъ
богатствомъ, то все-таки потому-что преувеличивали его, а не по-
тому, чтобъ не бы іо богатства. Нѣтъ, оно было: одинъ Пушкинъ
могъ бы своею поэтическою дѣятельностію наполнить цѣлый періодъ
любой европейской литературы Если ошибка заключалась въ томъ,
что тогда думали имѣть не одного, а нѣсколькихъ Пушкиныхъ,—то
все же предполагали это въ людяхъ, которые, хотя далеко пе были
Пушкиными, однакожь, сами по себѣ имѣли и теперь имѣютъ свое
значеніе, свое неотъемлемое достоинство. Если тогда падел;ды въ
будущемъ основывались частію па томъ, что всѣ журналы и альма-
нахи наполнялись отрывками изъ большихъ, но еще пеконченныхъ
поэмъ, драмъ, повѣстей, романовъ, и даже появлялись первые темы
462
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВВ.ТИНСКАГО.
„исторій", которымъ никогда пе суждено было окончиться, хотя и
суждено было собрать обильную жатву заблаговременной подписки’*”),—
то не забудьте, что это было время, когда о смерти Пушкина никто
и не думалъ, когда Жуковскій часто напоминалъ о себѣ превосход-
ными произведеніями. При жизни Грибоѣдова, чего не могли ожи-
дать отъ творца „Горя отъ Ума"? Какою роскошною зарею запялся
разсвѣтъ таланта Веневитинова, какой пышный полдень, какой обиль-
ный вечеръ предсказывало прекрасное утро его поэтической дѣятель-
ности! А въ-послѣдствіи, чего не почитали себя въ-лравѣ ожидать
отъ талантовъ, произведшихъ, не говоримъ „Новика", „Кощея Без-
смертнаго", „Юрія Милославскаго", но даже и „Киргизъ-Кайсака"?..283/
Конечно, эти надежды поддержаны и оправданы только первымъ, и
отчасти вторымъ; но, повторяемъ, въ то время естественно было
ожидать чего-то великаго и отъ послѣднихъ двухъ. Если тогда
иные выходили, какъ говорится, „въ люди", и пріобрѣтали громкое
титло поэтовъ только за гладкіе стихи, то развѣ теперь не повто-
ряется поцобпое явленій, съ тою разницею, что даже и пе за гладкія,
а за шаршавыж вирши, по только наполненныя дикими, изъискан-
ными и безвкусными вычурами въ оборотѣ мыслей и фразъ?.. Какъ
бы то ни было, но тогда имѣли слиткомъ достаточныя причины
„обозрѣвать".
Нужны ли теперь „обозрѣнія"? Есть ли теперь что обозрѣвать?..
Мы уже сказали, что иногда совершенно-противоположныя причины
производятъ одипакія слѣдствія,—и потому утвердительно отвѣчаемъ,
что теперь снова настаетъ время „обозрѣній". Если бъ у насъ пе
было ничего, достойнаго обозрѣнія, то мы еще болѣе должны были
бы обозрѣвать, потому-что мы будемъ въ выигрышѣ даже и тогда,
когда окончательно узнаемъ, что у насъ нѣтъ ничего: самое горькое
сознаніе въ бѣдности лучше смѣшнаго хвастовства воображаемымъ
богатствомъ. Если памъ кажется нѣсколько забавнымъ прошлое
время, когда обольщались „отрывками неконченныхъ сочиненій", то
не подадимъ ли мы будущему времени болѣе основательныхъ при-
чинъ смѣяться надъ нами, гордящимися—ничѣмъ?.. Впрочемъ, ка-
жется, еще нечего бояться итога, состоящаго пзъ однихъ пулей:
если мы взглянемъ попристальнѣе на современную литературу, то
въ небольшомъ количествѣ ея стразъ и большомъ количествѣ булыж-
никовъ найдемъ нѣсколько и брильянтовъ. — Всему свое время: мы
уже пережили періодъ самообольщенія, младенческихъ и юношескихъ
восторговъ; намъ уже нужны пе мечты, а дѣйствительность; для
пасъ уже мѣдный грошъ дороже мильйоповъ рублей, вычекапепиыхъ
изъ воздуха: словомъ, для пасъ настало время сознанія. Посему
„обозрѣнія" нашего времени должны быть основательнѣе, солиднѣе,
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 Г.
463
такъ-сказать: ибо ихъ цѣль пе похвалы людямъ своего прихода и
брань на другихъ прихожанъ, не лирическія изліянія чувства, гор-
дящагося мгновеннымъ успѣхомъ; но приведеніе въ ясность суще-
ственнаго вопроса, сознаніе факта.
Въ-слѣдствіе этого, мы и за дѣло должны приниматься не по-
прежнему. Разсуждая о чемъ-нибудь, мы прежде должны -привести
себѣ въ ясность, о чемъ мы разсуждаемъ. Мы должны болѣе всего
избѣгать словъ, которыхъ значеніе утверждено не мыслію, а обще-
ственнымъ употребленіемъ, временемъ и навыкомъ, и подъ которыми,
посему, всякій разумѣетъ, что ему угодно, ни мало не безпокоясь о
томъ, чтб разумѣютъ подъ нимъ другіе. Къ такимъ-то неопредѣлен-
нымъ и произвольнымъ словамъ принадлежитъ и слово „литера-
тура".
За всякимъ очарованіемъ неизбѣжно слѣдуетъ разочарованіе—та-
ковъ закопъ жизни. Эпоха перехода изъ юношества въ мужество
обыкновенно сопровождается разочарованіемъ. Обогащенный опытами
жизни, извѣдавшій ея противорѣчія, переходящій въ мужество, че-
ловѣкъ уже пе бросается въ крайности, не презираетъ стараго пи-
тому только, что опо старое, не обольщается новымъ потому только,
что оно новое. Мало этого: часто случается, что онъ обращается къ
старому, и, въ досаду всему новому, только въ прошедшемъ видитъ
хорошее, а въ новомъ упрямо пе хочетъ ничего вицѣть. Настоящій
моментъ русской литературы ознаменованъ именно этимъ направле-
ніемъ. Повсюду слышатся жалобы на настоящее, похвалы прошед-
шему. Конечно, тутъ играетъ важную роль и разочарованное само-
любіе, и другія личныя причины, но въ основаніи всего этого есть
и часть истины; главная же причина — досада на себя за прошлое,
чарованіе, которое оказалось ложнымъ. Съ-тѣхъ-поръ, какъ на Руси
печатаются книги, до настоящаго мгновенія, всѣ повторяютъ: „ли-
тература! литература! русская литература!" пе давъ себѣ отчета въ
значеніи вообще слова „литература", а слѣдовательно, и въ значеніи
словъ „русская литература". Обольщенные и ослѣпленные нѣсколь-
кими дѣйствительно-великими проявленіями творческой силы въ рус-
скомъ духѣ, мы пе позаботились опредѣлить ихъ отношенія къ такъ-
называемой русской литературѣ, ‘ и потому никакъ не могли дога-
даться, что произведенія нашихъ великихъ поэтовъ—сами-по-себѣ,
а русская литература—сама-по-себѣ, что между ими нѣтъ ничего
общаго, и ни одно изъ нихъ не доказываетъ существованія другаго.
Эта мысль не новая: она давно уже затаилась въ нѣкоторыхъ умахъ
и временами пробивалась наружу, возбуждая удивленіе даже въ
тѣхъ самихъ, которые ее выговаривали. Лѣтъ шесть тому назадъ
вдругъ раздался рѣзко и громко вопросъ: есть ли у пасъ литература? э“4).
464
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
существуетъ ли русская литература? Такъ-какъ этотъ вопросъ вы-
говоренъ былъ среди общаго очарованія, когда публика въ „Библіо-
текѣ для Чтенія" думала найти пышный и роскошный цвѣтъ рус-
ской литературы, и такъ-какъ этотъ вопросъ былъ совершенно-не-
ожиданъ—то тѣмъ сильнѣе и разнообразнѣе было произведенное имъ
впечатлѣніе па всѣхъ и каждаго. Одни приняли его за странность,
имѣющую впрочемъ прелесть новости; другіе почли его за нелѣпый
парадоксъ, за пошлую шутку надъ здравымъ смысломъ: третьи
увидѣли въ немъ непреложную истину; четвертые приняли его за
оскорбленіе чувства народной гордости. Кто былъ правъ, кто вино-
ватъ?— Кажется, всѣ были праьы и виноваты, кромѣ послѣднихъ,
которые рѣшительно не правы, ибо истина выше всякихъ чувствъ—
и частныхъ и народныхъ, и смиренныхъ и гордыхъ, а сомнѣніе
есть первый шагъ и единственный путь къ истинѣ. Что же карается
до вопроса о существованіи русской литературы,— много можно было
бы сказать даже и въ пользу существованія ея: ш> мы хотимъ взгля-
нуть поближе на отрицательную сторону вопроса н изслѣдовать ее
основательнѣе. Для этого надобно прежде всего опредѣлить пред-
метъ вопроса—значеніе слова „литература". Запутанность споровъ,
дѣлающая невозможнымъ примиреніе спорящихъ сторонъ происхо-
дитъ чаще всего отъ несоблюденія этого правила: обыкновенно на-
чинаютъ спорить, не сказавъ другъ другу о чемъ хотятъ спорить,
и потому всѣ споры бываютъ большею частію за слова, а не за
идеи.
По прежде нежели приступимъ къ опредѣленію вопроснаго
пункта, — намъ должно поговорить о предметѣ, который собственно
чуждъ всякой внутренней связи съ нимъ, по который, по причинѣ
общественнаго нашего образованія, долженъ составлять приступъ ко
всякому разсужденію. Конечно, говоря о немъ, мы будемъ имѣть въ
виду совсѣмъ пе тѣхъ людей, которые знаютъ, что во всякой истинѣ
главное дѣло — сама же истина, а не повтореніе пошлыхъ общихъ
мѣстъ, которыя всѣ повторяютъ по привычкѣ, не вѣря имъ.
Нѣтъ ничего смѣшнѣе и нелѣпѣе, какъ находить дерзкимъ и
даже преступнымъ сомнѣніе въ существованіи нашей литературы.
Истина есть высочайшая дѣйствительность и высочайшее благо;
только одна она даетъ дѣйствительное, а не воображаемое счастіе.
Самая горькая истина лучше самаго пріятнаго заблужденія. О, вы,
чувствительныя существа, такъ крѣпко держащіяся за свои бѣдныя
убѣждепьпца, предпочитающія самое грубое, ни пріятное для вашихъ
конфектныхъ сердецъ заблужденіе горькой истинѣ,—къ вамъ въ-исо-
беиности обращаемъ мы рѣчь свою. Вы приходите въ домъ умали-
шенныхъ, и видите человѣка, который, надѣвъ сверхъ евпего вя-
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
465
заннагс колпака бумажную корону, почитаетъ себя властелиномъ:
вѣдь онъ счастливъ своимъ убѣжденіемъ, такъ счастливъ, что
вамъ, знающимъ всю тягость жизни, должно бъ было отъ всей
души завидовать его счастію — не правда ли?.. Но отъ-чего же
вы смотрите на него съ невольнымъ сожалѣніемъ, и пе мо-
жете безъ сдраганія подумать о возможности для васъ-самихъ
подобнаго блаженства?.. Видите ли, самая ужасная истина лучше
самаго лестнаго заблужденія?.. А между-тѣмъ, какъ много на свѣтѣ
такихъ бумажныхъ властелиновъ и не въ одномъ домѣ умалишен-
ныхъ, а въ своихъ собственныхъ и, притомъ, иногда очень бога-
тыхъ домахъ, между людьми, которые пользуются извѣстностію от-
лично-умныхъ головъ?.. Геніальный Сервантесъ въ своемъ „Донъ
Кихотѣ* творчески воспроизвелъ идею этихъ бумажныхъ рыцарей,
для которыхъ пріятный обманъ дороже горькой истины... Какъ
рады они своему несчастію, какъ горды своимъ Лозоромъ!.. Не-уже-
ли же имъ должно завидовать? Нѣтъ, вы смотрите па пихъ съ
тѣмъ насмѣшливымъ состраданіемъ, которое уничижительнѣе, обид-
нѣе полнаго презрительнаго невниманія!.. И потому, еслибы ре-
зультатомъ вопроса о существованіи нашей литературы было горькое
убѣжденіе въ ея несуществованіи, и тогда мы были бы въ выигрышѣ,
а не проигрышѣ, и обязаны были бы благодарностію и тому, кто
сдѣлалъ этотъ вопросъ, и тому, кто рѣшилъ его. Лучше благородная,
сознательная нищета въ дѣйствительности, нежели мишурное, шу-
товское богатство въ воображеніи. Изъ всѣхъ родовъ нищихъ, са-
мые жалкіе — испанскіе нищіе, потому-что они просятъ у васъ не
копейки Христа ради, а ста тысячъ піастровъ взаймы, и, подучивъ
отъ васъ копейку, гордо увѣряютъ васъ, что скоро возвратятъ вамъ
съ благодарностію ваши сто тысячъ піастровъ...
Но намъ пёчего бояться вопроса о существованіи пашей литера-
туры и по другой причинѣ: безпристрастное рѣшеніе этого вопроса
не сдѣлаетъ насъ нищими, а только оставитъ пасъ при небольшомъ,
но цѣнномъ сокровищѣ, и пооблегчитъ наши карманы, отъ мѣди и
мусора, въ кучѣ которыхъ зарыто наше чистое золото. Пусть даже
останется и мѣдь, но только чтобъ мы отличали свое золото отъ
мѣди, и не принимали мѣдь за золото! Вотъ результатъ, которымъ
будемъ мы обязаны вопросу о существованіи нашей литературы,—
результатъ прекрасный! По, кромѣ того, и самъ-по-еебѣ этотъ во-
просъ долженъ радовать насъ: съ него начинается новая эпоха ва-
шей литературы и нашего общественнаго образованія, потому-что
опъ есть живое свидѣтельство потребности сознанія и мысли. Пуш-
кинъ не разъ изъявлялъ свое негодованіе на духъ неуваженія къ
историческому преданію.и заслуженнымъ авторитетамъ отечествен-
В. БѢ.ІППОКіЙ. Т. V. 30
466
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
пой литературы,—неуваженія, которымъ обозначилось новѣйшее кри-
тическое движеніе: мы понимаемъ это оскорбленіе великаго поэта,
яо не раздѣляемъ его. Этотъ дѵхъ неуваженія не случайность, и
причина его заключается пе въ буйствѣ, не въ невѣжествѣ, по въ
разумной необходимости. Дѣйствительна одна истина, и только въ
одной истинѣ благо и счастіе; но истина сурова, неумолима и же-
стока до тѣхъ поръ, пока человѣкъ только спустится къ пей и еще
не овладѣлъ ею. Первый шагъ къ вей, какъ мы уже сказали, — со-
мнѣніе и отрицаніе. Истина есть единство противоположностей, и
пока человѣкъ переживаетъ ея моменты — онъ бросается изъ одной
крайности въ другую, безпрестанно впадаетъ въ преувеличеніе, ис-
ключительность и односторонность; но какъ скоро процессъ совер-
шился и различія разрѣшились въ гармоническое единство, то псѣ
ограниченныя частности улетучиваются въ общее, ложь остается за
временемъ, а истина за разумомъ. Слѣдовательно, пёчего бояться
истины, и лучше смотрѣть ей прямо въ глаза, нежели зажмуриваться
самимъ, и ложные, фантастическіе цвѣта принимать за дѣйствитель-
ные. Только робкіе и слабые умы страшатся сомнѣнія и изслѣдова-
нія. Кто вѣруетъ въ разумъ и истину, тотъ не испугается никакого
отрицанія. Мы видимъ нъ Пушкинѣ великаго міроваго поэта; другіе
видятъ въ немъ только великаго русскаго поэта (отрицая тѣмъ міро-
вое значеніе Россіи), а иные находятъ въ немъ только отличнаго
версификатора. Кто правъ, кто виноватъ? кого казнить, кого мило-
вать?.. Никого, милостивые государи! Въ свободномъ царствѣ мысли
не должно быть казней и ауто-да-фе! Пусть всякій свободно выгова-
риваетъ свое убѣжденіе, если только оно свободно, т.-е. чуждо лич-
ностей и меркантильнаго духа. О Пушкинѣ говорятъ и спорятъ: одно
это уже показываетъ, что предметъ воженъ. Ложное мнѣніе и оши-
бочныя понятія о Пушкинѣ ие повредятъ ему въ потомствѣ, но только
скорѣе рѣшатъ вопросъ о немъ. Пушкинъ явится пи больше, ни
меньше, какъ тѣмъ, что онъ есть въ-самомъ-дѣлѣ, и изъ всѣхъ раз-
личныхъ и противоположныхъ мнѣній о немъ утвердится только
одно —- именно то, которое истинно. Конечно, отвратительно видѣть
осла, который, помня когти и страшное рыканіе льва, нѣкогда при-
водившіе его въ трепетъ, лягаетъ могилу этого „геральдическаго
льва" своимъ „демократическимъ копытомъ" (по выраженію самого
Ну шкина),-однакожь должно радоваться гаже самымъ ложнымъ, по
только независимымъ мыслямъ о великомъ поэтѣ: онѣ показываютъ
потребность разумнаго сознанія, которое всегда начинается отрица-
ніемъ непосредственнаго знанія, т.-е. знанія по привычкѣ, или по
преданію. Вотъ точка, съ которой должно смотрѣть на такъ-называе-
мый духъ неуваженія въ современной литературѣ. Этотъ духъ не-
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
467
уваженія — предвѣстникъ, свѣтлая заря скораго и истиннаго духа
уваженія, который будетъ состоять не въ минералогическихъ харак-
теристикахъ поэзіи и пе. въ пустозвонныхъ фразахъ о потомкахъ Ба-
грима зв6),—фразахъ, подъ которыми, какъ подъ скорлупою гнилаго
орѣха, кроется пустота, и которыя тѣшагъ своими побрякушками дѣт-
ское самолюбіе; но духа, который будетъ состоять въ вѣрной крити-
ческой оцѣнкѣ каждаго писателя по его заслугѣ и достоинству, —
оцѣнкѣ, произнесенной на основаніи науки объ изящномъ и пере-
шедшей въ общественное сознаніе.
Мы сказа.та, что въ первый разъ сомнѣніе въ существованіи рус-
ской литературы было высказано лѣтъ шесть тому назадъ. Это было,
помнится, въ концѣ перваго года существованія „Библіотеки для
Чтенія“, слѣдовательно, случилось въ самое время, въ самую пору
Поразительно и грустно было видѣть, какъ мало представилъ такой
плотный журналъ, соединившій въ себѣ дѣятельность почти всѣхъ
извѣстныхъ, полуизвѣстныхъ и неизвѣстныхъ русскихъ литераторовъ.
Кто не помнитъ отого времени?.. Но здѣсь мы должны обратиться
нѣсколько назадъ, желая быть попятными равно для всѣхъ читателей.
Недавно *) мы говорили объ ошибочномъ употребленіи словъ „сло-
весность" и „литература", которыя безсознательно смѣшивались и
употреблялись одно за другое, какъ-будто бы они были не синонимы,
а два разныя слова для выраженія совершенно одной и той же идеи.
Въ-с іѣдствіе этой ошибки, у насъ существовала штература еще до
Рюрика и благополучно процвѣтала до эпохи Петра-Великаго, а от-
сюда начала новое существованіе, благодаря великому талантуао’} Кан-
темира. Да, была словесность, которая есть вездѣ, гдѣ есть слово,
языкъ, по которая состоитъ изъ произведеній случайныхъ, ничѣмъ
между собою несвязанныхъ, и для которой, по-этому, нѣтъ еще исто-
ріи, а можетъ быть только каіпалоіъ. Въ литературѣ совершается
развитіе духа парода; литература — важная сторона исторіи народа.
Въ произведеніяхъ словесности мы можемъ прослѣдить только раз-
витіе языка, а не духа народнаго, который являе.тся въ не.й въ не-
подвижности своего непосредственнаго, такъ-сказать безъискусствен-
наго явленія. По въ нашей словесности нельзя слѣдить даже и за
развитіемъ языка, потому-что она выражалась пе живымъ народнымъ
словомъ, а какимъ-то книжнымъ нарѣчіемъ, неподвижнымъ и мерт-
вымъ. Одпакожь, лишь-только данъ былъ толчекъ непосредственности
народа, какъ въ самомъ книжномъ языкѣ оказалось движеніе,—и са-
тиры Кантемира въ-самомъ-дѣлѣ какъ-будто открываютъ собою на-
*) „Отечественныя Записки" 1Ь4О, т. IX, отдѣленіе Критики, статья объ „Исто-
ріи Древней Русской Словесности" г. Максимовича, стр. 37
30*
468
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВВЛИПСКАГО.
чало литературы. Но чтб это за литература! Кантемиръ былъ первый
русскій поэтъ, и писалъ—сатиры! Поэзія всякаго парода начинается
или эпопеею, какъ впервые пробудившимся въ народѣ поэтическимъ
сознаніемъ его прошецшей жизни, или лирикою, какъ голосомъ не-
посредственнаго чувства, впервые пробудившагося. Явленіе же са-
тиры относится скорѣе къ исторія общества, а не искусства, не
поэзіи; опо скорѣе—результатъ созрѣвшей гражданственности, а не
пѣснь молодаго паро'а, и тѣмъ болѣе — не первый цвѣтъ молодаго
искусства. Очевидно, что сатиры Кантемира-—явленіе чисто-случай-
ное; что духъ народный въ нихъ не участвовалъ; что онѣ вышли не
изъ этого духа, пе его выразили и не къ нему возвратились. Одно
уже иностранное происхожденіе ихъ автора показываетъ, что онѣ не
имѣли въ самихъ себѣ никакой необходимости, могли и быть и пе
быть, а потому самому и были-то онѣ словно не были. Книга при-
няла ихъ іъ себя, въ книгѣ и остались онѣ; ихъ знаютъ школы, а
не общество; но и школамъ извѣстны онѣ какъ мертвый историческій
фактъ, а не какъ живое явленіе, по законамъ внутренней необходи-
мости возникшее изъ предшествовавшаго ему явленія и оставившее
послѣ себя какіе-нибудь результаты, которые въ свою очередь поро-
дили какія-нибудь явленія. Да и кто составлялъ публику сатиръ
Кантемира? — Самъ авторъ ихъ. Онѣ не разсердили даже тѣхъ, на
кого были писаны, потому-что жертвы остроумія Кантемира, за не-
умѣніемъ грамотѣ, не могли читать ихъ. Хороша литература, для
которой пѣтъ публики!.. Явился Василій Кирилловичъ Тредіаковскій,
„профессоръ элоквенціи, а паче хитростей піитическихъ", анотеозъ
школьной бездарности,—и всѣ заслуги его языку состояли развѣ въ
введеніи двухъ-трехъ новыхъ словъ (какъ, напр., слова „предметъ"),
и еще въ томъ, что онъ искажалъ языкъ своею варварскою фразео-
логіею; а заслуги поэзіи только въ томъ, что опъ опрофаппровалъ ее
Между-тѣмъ, этотъ человѣкъ занимаетъ свое мѣсто въ исторіи рус-
ской литературы; о немъ говорятъ и судятъ, и даже въ наше время
нашлись люди, которые очень осердились на Лажечникова за то, что
онъ, въ своемъ „Ледяномъ Домѣ“, вывелъ шута шутомъ, а не чело-
вѣкомъ, достойнымъ уваженія!208)—Ломопосовъ положилъ начало пер-
вому періоду русской литературы,—и школы утвердили за нимъ титло
ея отца. Въ-самомъ-дѣлѣ, опъ для поэзіи сдѣлалъ гораздо больше,
чѣмъ для прозы собственно. Опъ первый установилъ фактуру стиха,
ввелъ въ русское стихосложеніе метры, свойственные дух\ языка;
языкъ его стихотвореній, пе смотря на свою напыщенность и
изобиліе поэтическимъ вольностей, естественнѣе, лучше языка его
прозы; сквозь ихъ регорическую одежду изрѣдка блещутъ искры
поэзіи, а среди звучныхъ и великолѣпныхъ фразъ иногда попадаются
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ. 469
поэтическіе образы. Чтб же до его призы— трудно рѣшить, больше
вреда, пли больше пользы оказалъ онъ русскому языку, заковавъ его
въ чуждое ему построеніе латинскихъ и нѣмецкихъ періодовъ. Въ
томъ и другомъ опъ былъ законодателемъ и имѣлъ сильное вліяніе,
какъ основатель какой-то школьной, схоластической литературы, мало
имѣвшей (если не совсѣмъ поимѣвшей) отношенія къ обществу, но
высоко-уважаемой въ школахъ. Отсутствіе народныхъ элементовъ,
рабская лояражательность ложнымъ образцамъ, слѣпое уваженіе къ
единожды-призпаннымъ авторитетамъ и схоластическія формы—вотъ
характеръ всѣхъ его литературныхъ произведеній: и тяжелыхъ тра-
гедій. и „Петріады", и высокопарныхъ рѣчей, и даже лирическихъ
пьесъ 1). — Сумароковъ имѣлъ большое вліяніе на распространеніе
въ полуграмотномъ обществѣ охоты къ чтенію, и его столь же спра-
ведливо называютъ отцомъ русскаго театра, какъ Ломоносова —
отцомъ русской литературы. Сумароковъ, по положительной бездар-
ности своей, оказалъ больше вреда, чѣмъ пользы зарождавшейся
литературѣ; но нельзя отрицать, чтобъ онъ пе оказалъа09) нѣкоторыхъ
услугъ общественной образованности. Дѣятельность его была разно-
образнѣе дѣятельности Ломоносова: онъ писалъ во всѣхъ родахъ, и
если бы имѣлъ поменьше претензій на геніальность и побольше.—
не говоримъ таланта, а —способности, не возносился бы въ недо-
ступную для его ограниченности превыспренпость, а писалъ бы въ
легкомъ родѣ—комедіи, фарсы, сатиры, журнальныя статьи,—онъ
былъ бы замѣчательнымъ для своего времени литераторомъ: и хотя
его творенія также были бы забыты, но вліяніе ихъ на свое время
было бы дѣйствительнѣе и полезнѣе. — Херасковъ, также чоловѣкъ
безъ всякаго поэтическаго призванія, еще больше утвердилъ напра-
вленіе, данное. Ломоносовымъ литературѣ. Современники называли
его россійскимъ Гомеромъ н Виргиліемъ; Державинъ не смѣлъ ду-
мать даже о равенствѣ съ нимъ, пе только о превосходствѣ надъ
нимъ. — Надутый и холодный Петровъ былъ торжествомъ схоласти-
ческой литературы. Самъ Державинъ, поэтъ по своей натурѣ и при-
званію, талантъ несраввенпо-высшіи Ломоносова, покорился этому
схоластическому направленію, замѣтному даже въ .лучшихъ его со-
зданіяхъ... И такъ, чтб же мы видимъ въ этомъ періодѣ русской
литературы?—пустое и безплодное подражаніе, схоластическое, вра-
ждебное обществу и жизни направленіе, и случайные проблески да-
рованій—пе больше. Видимъ словесность, но не видимъ литературы.
’) Просимъ замѣтить, что здѣсь говорится о Ломоносовѣ только кань о поэтѣ-
лптераторѣ, а но какъ объ ученомъ. Ученыя заслуги его безсмертны и еще пе
оцѣнены надлежащимъ образомъ..
470
полное собраніе сочиненіи вѣлинскаго.
Ломоносові кій періодъ русской литературы былъ смѣненъ карам-
инекимъ. Вмѣсто цодражаніл Римлянамъ и Нѣмцамъ ХѴІІ-го' и
первой половины ХѴШ-го вѣка, мы стали подрожатъ Французамъ.
Языкъ свергъ съ себя латинско-германскія вериги и вмѣсто ихъ
облекся въ шитый французскій кафтанъ нрошлаго вѣка. Это было
шагомъ впередъ; языкъ приблизился къ языку живому, обществен-
ному: литература изъ надуто-героической сдѣлалась сантиментально-
обществеппію и современною. „Бѣдная Лиза" убила „Кадма и Гар-
монію" ”°); стихи къ Дилетамъ и Нинамъ сбавили цѣпы съ громкихъ
одъ. Трагедіи Озерова начали извлекать у зрителей слезы умиленія,
вмѣсто того, чтобъ только возводитъ ихъ души на дыбу мишурныхъ
фразъ. Между-тѣмъ, независимо отъ Карамзина, является поэти-
ческій юноша, даетъ новый толчекъ языку и вводитъ въ русскую
литературу туманы Альбіона и нѣмецкую мечтательность: а само-
стоятельная, художническая муза Батюшкова борется съ ложнымъ
французскимъ направленіемъ—и то побѣждаетъ его, то побѣждается
имъ. Вотъ, въ краткомъ очеркѣ, два періода русской литературы —
ломоносовскій и карамзинекій, за которыми послѣдовалъ пушкин-
скій... Теперь взглянемъ на значеніе слова „литература".
Слово „литература" по-русски можетъ быть переведено словомъ
„письменность". Отсюда ясно, что литература есть совокупность сло-
весныхъ произведеній, хранящихся не въ памяти и устахъ народа,
по въ книгѣ, и развивавшихся въ послѣдовательномъ порядкѣ и за-
висимости другъ отъ друга. Словесность есть кладъ, зарытый въ
землѣ и немногими знаемый; литература есть общее достояніе. За-
нятіе словесностью есть родъ <<левзинскихъ таинствъ;—литерату-
рою- открытое, дѣло, имѣющее прямое и опредѣленное, значеніе.
Произведенія словесности—тѣни, являющіяся на заклинаніе магика;
произведенія литературы — живыя, всѣмъ извѣстныя и для всѣхъ
равнодоступныя лица, съ опредѣленными именами. Арона словес-
но* ти—кел.іья монаха, кабинетъ мудреца, зала пиршествъ, темный
лѣсъ, зеленыя дубровы и широкія поля; оттуда выходили всѣ произ-
веденія ея—хроники, лѣтописи, легенды, пѣсни, сказки и пр. Ар.ена
литературы имѣетъ опредѣленное мѣсто: это родъ сцены, на кото-
рой разъисрывается драма передъ лицомъ многочисленнаго собранія,
изъявляющаго рукоплесканіями и кликами участіе свое и восторгъ.
Письмо спасло произведенія словесности отъ забвенія и изъ храни-
лища памяти перевело ихъ въ хранилище рукописи; книга родила
и упрочила возможность литературы, и произведенія самой словес-
ности сдѣлала принадлежностію литературы. Словесность существо-
вала у всѣхъ пародовъ, пока слово было достояніемъ цѣлаго народа,
а не избранныхъ изъ среды лицъ, составляющихъ пародъ: отъ
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
471
того-то и неизвѣстны творцы этихъ наивныхъ и могущественныхъ
въ своей цѣломудренной простотѣ народныхъ пѣсень, легендъ и
сказокъ. Если сохранились имена лѣтописцевъ,—этимъ они обязаны
искусству писанія, а не сокровищницѣ народной памяти, удерживавшей
въ себѣ только пословицы и пѣсни, какъ произведенія отдѣльныхъ
лицъ, которыя превосходили всѣ прочія глубокостію своихъ натуръ,
силою талантовъ, но не образованіемъ. II потому, лѣтописи, требо-
вавшія людей, которые бы превосходили современниковъ своимъ
образованіемъ, уже представляютъ собою какъ-бы начало литературы.
Всѣ европейскія литературы начались въ среднихъ вѣкахъ богослов-
скими сочиненіями, и преимущественно богословскою полемикою; но
только кнпгопечатаіио могло дать этой полемикѣ и обширнѣйшій
кругъ дѣйствія, и большую энергію, и большее вліяніе, и большій
интересъ, ибо только книгопечатаніе могло дать этой великой драмѣ
приличную для нея сцену, съ которой всѣмъ равно были видны ея
ходъ и развитіе. Отдѣльность, изолированность и сепаратность про-
изведеній ума — характеристическая принадлежность словесности;
общность, взапмная связь, зависимость и соотносительность—ха-
рактеристическая принадлежность литературы.
Но все это только описаніе, признаки, а не опредѣленіе литера-
туры, изъ котораго единственно можетъ быть видна сущность во-
проса. Литература есть сознаніе народа; въ ней. какъ въ зеркалѣ,
отражается его духъ и жизнь: въ ней, какъ въ фактѣ, видно на-
значеніе парода, мѣсто, занимаемое имъ въ великомъ семействѣ чело-
вѣческаго рода, моментъ всемірно-историческаго развитія человѣ-
ческаго духа, который онъ выражаетъ своимъ существованіемъ.
Источникамъ литературы народа можетъ быть не какое-нибудь внѣш-
нее побужденіе или внѣшній толчекъ, по только міросозерцаніе на-
рода. Міросозерцаніе всякаго народа есть зерно, сущность (субстанція)
его духа, тотъ инстинктивныя внутренній взглядъ на міръ, съ ко-
торымъ опъ родится, какъ съ пепосредственпымъ откровеніемъ
истины, и который есть его сила, жизпь и значеніе,—та призма съ
однимъ или нѣсколькими первосущными цвѣтами радуги, сквозь ко-
торую онъ созерцаетъ тайну бытія всего сущаго. Міросозерцаніе
есть источникъ и основа .штературы. Это фонъ, на которомъ ри-
суются ея картины, капва, по которой вышиваются ея узоры. Чтобъ
объяснить это примѣромъ, мы должны указать па литературы важ-
нѣйшихъ въ развитіи человѣчества народовъ. Разумѣется, это бу-
дутъ не характеристики, а только легкіе намеки: опредѣлить міро-
созерцаніе народа — задача великая, трудъ гигантскій, достойный
усилій величайшихъ геніевъ, представителей современнаго фплософ-
472
ПОЛНОЕ СОПРАІПЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
скаго знанія. Это значитъ исчерпать всю жизнь парода, о которомъ
идетъ рѣчь... Однакожъ, попытаемся сдѣлать хоть легкій очеркъ.
Оставляя въ сторонѣ санскритскую поэзію, въ исполинскихъ и
чудовищныхъ образахъ которой ярко свѣтится пантеистическое міро-
созерцаніе, которое поняло Бога въ его воплощеніи въ природѣ и
ея великихъ процессахъ,—обратимся къ другому народу древности,
болѣе близкому къ намъ, считающимъ себя Европейками,—къ Гре-
камъ. Для выраженія нашей мысли достаточно будетъ одной легкой
черты изъ „Илліады"— этого вѣчно-живаго слова, субстанціальнаго
источника жизни Грековъ, изъ котораго истекла вся дальнѣйшая
ихъ литература и знаніе, и въ отношеніи къ которому и трагики,
и лирики ихъ, и самъ философъ Платонъ — только его развитіе и
дополненіе. Помните ли вы то мѣсто въ ХѴШ пѣснѣ „Илліады*1,
гдѣ Гефестъ хромоногій приготовляется къ принятію посѣтившей
его обитель Ѳемиды, среброноіой матери Ахиллеса, пришедшей
молить его, да сдѣлаетъ но замысламъ творческимъ божественный
художникъ новые доспѣхи ея любезному сыну:
Рекъ, йотъ наковальни великанъ закоптѣлый подвился,
И, хромоногій, медлительно голени слабыя двигалъ:
Свялъ оть горна мѣха, и снаряды, какими работалъ.
Собралъ всѣ. п вложилъ ихъ въ красивый ларецъ среброг.овный;
Губкою влажною вытеръ лицо, и могучія руки,
Выю дебелую, жилистый тылъ и косматыя перси-,
Ризой одѣлся, и толстымъ жезломъ поопираяся, въ двери
Вышелъ хромая: прислужницы, подъ руки взявши владыку,
Шли.............................................. . .
Сь боку владыки онѣ поспѣшали; а онъ. колыхаясь,
Въ мѣсту прибрелъ, гдѣ Ѳемида сидѣла на тронѣ блестящемъ!..
или то мѣсто, въ XX пѣснѣ, гдѣ боги, получившіе соизволеніе отъ
Зевса сражаться за ту сторону, за которую кто хочетъ, спѣшатъ съ
многохолмнаѵо Олимпа, кто къ рати Ахейцевъ, кто къ рати Данасвъ:-
Оъ вимп къ судамъ и Гефестъ огромный, и пишущій силой,
Шелъ хромая; съ трудомъ волочилъ онъ увѣчныя ноги.
Какая превосходная, дивпо-прекраспая картина— чего же?—пе кра-
соты, а безобразія!... Какое поэтически - прекрасное безобразіе!...
Такую черту можно подмѣтить только у народа, который на все
смотрѣлъ и все понималъ сквозь призму красоты, котораго даже
повседневная жизнь до того была проникнута чувствомъ красоты,
что женшины, являвшіяся публично съ неубранными волосами, под-
вергались взысканію но закону. Да, только народъ-художникъ, по-
клонникъ и служитель красоты, могъ изъ тѣлеснаго недостатка, изъ
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
473
безобразія и уродства, создать типъ такой оригинальной, такой обая-
тельной красоты!...
Теперь укажемъ на три современныя памъ великія напіи—пред-
ставительницы современнаго человѣчества. Германія и Франція пред-
ставляютъ собою два противоположныя полюса, двѣ противоположныя
крайнія стороны духа человѣческаго: первая—вся мысль, вся идея,
вся созерцаніе; вторая — вся дѣло, вся жизнь. Германія понимаетъ
(созерцаетъ) жизнь, какъ сознаніе,—и отсюда мыслительно-созерца-
тельный, субъективно-идеальный характеръ ея искусства и пауки;
отъ этого и само искусство ея не что ипое, какъ параллель филосо-
фіи, какъ особенная форма созерцательнаго мышленія, и отсюда же
абсолютный, мірообъемлющій и вѣчно-юный характеръ произведеній
ея литературы вообще—и науки, п поэзіи. Франція, напротивъ, по-
нимаетъ (созерцаетъ) жизнь какъ развитіе общественности, какъ
приложеніе къ обществу всѣхъ успѣховъ науки й искусства,—и от-
сюда положительный характеръ ея пауки и общественный (соціаль-
ный) характеръ ея искусства. Для Нѣмца паука и искусство—сами-
себѣ цѣль и высшая жизнь, абсолютное бытіе; для Француза паука
и искусство—средства для общественнаго развитія, для отрѣшенія
личности человѣческой отъ тяготящихъ и унижающихъ ее оковъ
преданія, моментальнаго опредѣленія и временныхъ (а не вѣчныхъ)
общественныхъ отношеній. И вотъ причина, почему литература
французская имѣетъ такое огромное вліяніе на всѣ образованные
народы; вотъ почему ея летучія ппоизведенія пользуются такою
всеобщностію, такою извѣстностію; вотъ почему они такъ и недолго-
вѣчны, такъ афемервы. Ихъ содержаніе — интересы и вопросы на-
стоящей минуты: съ пею опи возраждаготся, съ нею и преходятъ,
ибо въ зтой кипящей жизнью землѣ завтра уже не интересуетъ то,
чтб интересовало вчера. Чтб такое Корнель и Расинъ, какъ не поэты
придворнаго этикета, придворной утонченности жизни? И чтб герои
и героини ихъ такъ-называемыхъ трагедій, эти пудренные Греки и
Римляне, эти Гречанки и Римлянки, съ фижмами и мушками, какъ
не представители выродившейся рыцарствености, любезные кава-
леры и дамы блестящаго двора Лудовика XIV?.. Отцвѣла француз-
ская монархія, съ своими маркизами, коптами и виконтами, съ сво-
ими париками и фижмами—и геніальныя трагедіи плѣняютъ только
людей, чуждыхъ эстетическаго вкуса. Теперь насталъ другой вѣкъ:
Вольтеръ и Руссо забыты, энциклопедисты уже не почитаются извер-
гами человѣческаго рода, хотя—надо сказать правду—за покойни-
ками и много водилось грѣшковъ. Такъ-называемая романтическая
школа: Гюго, Сю, Жаненъ, Бальзакъ, Дюма, Жоржъ Пандъ и другіе,
возникли и преходятъ на нашихъ глазахъ и готовятся къ смѣнѣ:
474
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
но кікъ еще недавно ярка была ихъ слава, какъ велико было ихъ
вліяніе? 11 чтб же они? что такое „Послѣдній день осужденнаго къ
смерти1*, „Мертвый оселъ и гнльйотииііропаішая женщина1*? чтб та-
кое кровавыя нелѣпости Александра Дюма?—протестъ человѣка про-
тивъ общества, апелляція человѣческой лпчпости на общество, по-
данная ею этому же самому обществу. Что такое восторженныя
бредни Жоржа Запда? — ргоГезвіон сіе Гоі сен-симонизма въ формѣ
повѣстей, драмъ и романовъ. Что такое „Коіге-йапіе <іе Рагіе" и всѣ
драмы Гюго?—усиліе доказать, что и въ самыхъ искажепныхь чело-
вѣческихъ натурахъ есть прекрасныя стороны; что чудовище Казн-
модо можетъ нѣжно любить женщину, что развратная Маріонъ де-
Лормъ можетъ возстать отъ униженія и возвратить свое утраченное
женственное достоинство чрезъ чувство любви, развратный шутъ
Трибюле можетъ нѣжно любить свою дочь, а гнусное чудовище
Лукреція Борджіа можетъ обниружшіать глубокое материнское чув-
ство и т. и. Повторяемъ: вотъ.причина, почему эфемерныя явленія
французской литературы всегда имѣли н будутъ имѣть сильнѣйшее
вліяніе- на большинство публики всѣхъ образованныхъ народовъ и
пользоваться большею извѣстностію, чѣмъ произведенія величайшихъ
художниковъ. Тѣ, которые на нихъ нападаютъ, смотря на нихъ съ
точки зрѣнія искусства, ищутъ въ нихъ не того, чего въ нихъ
должно искать, — и потому ошибаются, отрицая даровитость и до-
стоинство въ людяхъ, обращающихъ на себя вниманіе цѣлаго міра.
Короче: изъ міросозерцанія французскаго народа можно вывести и
хорошія и дурныя стороны его литературы: и искренность пламен-
наго чувства, живую симпатію къ интересамъ человѣчества, увлека-
тельную, общедоступную форму, въ которую съ такого легкостію об-
лекаетъ онъ нерѣдко самыя отвлеченныя и юношескія — не скажу
мысли, но мечты,—и крайности, нелѣпости, фразистость, любовь къ
эффектамъ, риторическую шумиху, явленіе жалкихъ талантовъ, по-
добныхъ Ламартину, и нроч ’11).
Англичане представляютъ собою какъ-бы примиреніе Германіи
съ Франціей). Страна, по-преимуществу общественная, практическая,
Англія уважаетъ преданіе и борется съ пинъ, и побѣждаетъ его па
законномъ основаніи, съ соблюденіемъ формъ, разсчитаннымъ и раз-
мѣреннымъ шагомъ, медленно, осторожно, прочно и вѣрно. Чуждая
французской отвлечеиности и юношеской способности увлекаться
мечтами и идеями, Англія глубоко понимаетъ жизнь; отчизна Шек-
спира, она владѣетъ литературою, представляющею изъ себя суще-
ственныя (субстанціальныя) произведенія искусства, которыя Гер-
манская мыслительность торжественно признаетъ абсолютными и
вѣчными: но практическая и положительная Англія чужда всякой
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
475
отвлеченности въ мышленіи, и всѣ ея попытки въ философіи всегда
были ничтожны сами-по-себѣ и нисколько недостойны ея великихъ
успѣховъ въ поэзіи э,а).
Характеръ германскаго мышленія и поэзіи—превыспренпость и
идеальность. Остроуміе есть орудіе Французовъ во всемъ, даже въ
возвышенной поэзіи, чему самымъ разительнымъ примѣромъ служатъ
игривыя и шипучія, подобно національному ихъ напитку, созданія
Беранже. Юморъ лежитъ въ основаніи британскаго міросозер-
цаніи.
Теперь, въ чемъ же состоитъ наше русское міросозерцаніе? Наука
еще не сдѣлала у пасъ никакого успѣха, и потому пе въ пей должно
искать нашего міросозерцанія (ибо міросозерцаніе выражается не
въ математикѣ и другихъ положительныхъ наукахъ, а въ исторіи и
философіи, которыхъ, какъ наукъ, у насъ еще. пѣтъ). Станемъ же
искать его въ поэзіи. Развернемъ паши народныя нѣспи и легенды:
что найдемъ въ нихъ? Духъ силы, какого-то удальства, которому
море по колѣно, какого-то широкаго размета души, незнающаго
мѣры ни въ горѣ, ни въ радости. Но сила эта пока еще чисто-
матеріальная: она проявляется въ богатыряхъ, которымъ палица въ
триста нудъ— что тросточка, которые кладутъ въ рогъ по ковригѣ
и запиваютъ ушатомъ. Удальство и широкій разметъ души, опять-
таки, показываютъ сильную, свѣжую и здоровую натуру народа, но
въ пихъ еще невидно никакого міросозерцанія. Правда, глубокая
грусть, при этой исполинской силѣ, намекаетъ па какое-то темное ‘)
сознаніе противорѣчія судьбы народа съ его значеніемъ; но все это
относится собственно къ его индивидуальности, а міросозерцаніе есть
непосредственное разумѣніе общаго, вѣчнаго, непреходящаго. Но
если бы и мол:по было отъискать въ нашей естественной (народной)
поэзіи слѣды какого-нибудь міросозерцанія, — опо не могло ни раз-
виться, ни произвести какія-либо слѣдствія, потому-что Россія жила
изолированною отъ человѣчества жизнію, чуждая интересовъ чело-
вѣчества, и до Петра Великаго была, подобно восточнымъ монар-
хіямъ— не государствомъ, а народомъ-семействомъ. Слѣдовательно,
тутъ пѣтъ и слова о .литературѣ. Теперь, откуда же могла взяться
литература послѣ Петра?.. И ея, естественно, не было, потому-что
не могло быть. Памъ скажутъ, что Россія, пріобщившись жизни
европейской, пріобщилась и ея интересамъ. Прекрасно; по эти ин-
тересы нельзя было перевести съ товарами изъ-за границы; изъ
*) Здѣсь разумѣется исторія народа отъ ея начала до временъ Петра-Веди-
ваіо — времени, когда кончилась собствсино-пародвал поэзія, н пароду было ука-
ваііо его истинное, великое назначеніе.
47 6
ПОЛНОЕ С0ВГА1ПР СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
надо было развитъ изъ своей жизни, а Россіи было не до того: она
хлопотати, какъ и слѣдовало, объ усвоеніи себѣ не содержаніи, а
пока только формъ европейской жизпп. Поэтому, удивительно ли,
что въ поэзіи Ломоносова пѣтъ никакой поэзіи, потому-что нѣтъ
никакого обще-человѣческаго (въ народной формѣ) содержанія? уди-
вительно ли, что народъ остался къ ней равно душенъ и доселѣ пе
знаетъ о ея существованіи? А между-тѣмъ, въ Ломоносовѣ нельзя
отрицать ни замѣчательнаго поэтическаго таланта, пи великаго ума,
пи великой души. — Потомъ, Державинъ. Какое міросозерцаніе ле-
житъ въ основѣ его творчества?—Опо все высказалось въ его дивно-
нрекрасной одѣ („Ыа смерть Мещерскаго")—этомъ величайшемъ его
созданіи, п особенно въ этихъ стихахъ:
Ликъ роскоши, прохладъ в пѣгъ,
Куда, Мещерскій! ты сокрылся?
Оставилъ ты сей жизни брегъ,
Къ брегамъ ты мертвыхъ удалился.
Здѣсь переть твоя, и духа пѣтъ.
Гдѣ жь онъ?— онъ тамъ!—Гдѣ тамъ?—не знаемъ,
Мы только плачемъ и взываемъ:
„О, горе вамъ, рожденнымъ въ свѣтъ!"
Эта' мысль о проходимости жизни, неизвѣстности за гробомъ,
какъ громъ среди пиршества, прохладъ и н>ыъ, приводила въ оцѣ-
пенѣніе игравшихъ жизнію дѣтей русскаго XVI11 вѣка.—и въ одной
этой мысли заключается все міросозерцаніе Державина. Вы ее увидите
и въ другомъ великомъ его произведеніи „Водопадъ". Даже въ по-
слѣднихъ его стихахъ, написанныхъ ужо хладѣющими отъ смерти
перстами, выразилась все она же, все эта же мысль. Но откуда
вышло это міросозерцаніе столь исключительное и одностороннее?
Изъ народной ли жизни?—нѣтъ! оно было чуждо народа, чуждо
даже среднихъ сословій его: опо перешло изъ Европы въ изношен-
номъ видѣ къ вельможеству того времени — единственному слою
тогдашняго общества, который прежде всѣхъ пробудился къ жизни
и пріобщился, хотя и внѣшнимъ образомъ, къ интересамъ европей-
скаго существованіи. По вѣкъ тотъ прошелъ, а въ царствованіе
Александра Благословеннаго пробудилось къ жизни среднее дворян-
ство, уже не наставшее этого вѣка. Удивительно ли послѣ этого,
что наше общество доселѣ такъ упорно-равнодушно къ Державину
и не хочетъ его читать, хоть и признаетъ въ немъ великій та-
лантъ?—Велики заслуги Карамзина русскому обществу, русскому
образованію, русской литературѣ; безсмертно п велико имя его: по
онъ сынъ своего времени, дѣйствователь своей эпохи,—и не содер-
жаніе русской жизни развивалъ опъ въ своихъ сочиненіяхъ, а зпа-
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1810 ГОДУ.
477
комилъ Русскихъ съ содержаніемъ европейской жизни.—Мы сказали
о значеніи Корнеля и Расина, какъ поэтовъ и трагиковъ; по, право,
не умѣемъ сказать значенія Озерчва: чнъ былъ человѣкъ пе безъ
таланта и подражалъ французскимъ трагикамъ, — вотъ все. — Не
менѣе Карамзина велика заслуга русскому обществу, образованію,
литературѣ и со стороны Жуковскаго; но »то опять знакомство Рос-
сіи съ Европою, а не Европы съ Россіею. — Не ищите также рус-
скаго содержанія и въ художественной поэзіи Батюшкова: она чи-
стый космополитизмъ; она понемногу и французская, и англійская,
и древпе-греческая, и никакая, а главное — нисколько не русская.
Гдѣ жь тутъ литература, какъ сознаніе парода, какъ выраженіе его
міросозерцанія? Гдѣ ея историческое развитіе? Скажите, въ какомъ
отношеніи между собою находятся эти поэты'—Ломоносовъ. Держа-
винъ, Карамзинъ, Жуковскій, Батюшковъ. Докажите, что Жуковскій
непремѣнно долженъ былъ явиться послѣ Карамзина, а не прежде—
Озеровъ и Батюшковъ не прежде ихъ обоихъ!.. Нѣтъ, каждый изъ
нихъ дѣйствовалъ самъ-по-себѣ и отъ себя, независимо отъ про-
шедшаго, не спрашиваясь у настоящаго. Это герои, — веіикіл, или
замѣчательныя личности; по въ ихъ лицѣ незамѣтно историческихъ
судебъ народа: герои сами-ио-себѣ, народъ самъ-по-себѣ. Только
одинъ изъ нихъ требуетъ исключенія: это Крыловъ, — и >шъ всего
лучше доказываетъ вѣрность нашего взгляда на этптъ предметъ.
Его басни вышли изъ народнаго русскаго ума, изъ русскаго разсу-
дочнаго созерцанія жизни. Зато, вь .гидѣ Крылова, баспя русская
достигла своею высшаго развитія,—и народъ знаетъ Крылова: вѣдь
кто ннбудь да раскупилъ же сорокъ тысячъ экземпляровъ его ба-
сепь!..
Только съ Пушкина па пинается русская литература, ибо въ его
поэзіи бьется пульсъ русской жизни. Это уже пе знакомство Россіи
съ Европою, по Европы съ Россіею. Этотъ вопросъ однакожь тре-
буетъ изслѣдованія. Для насъ величайшее созданіе Пушкина—его
„Каменный Гость". До какое содержаніе этого произведенія? Оно
родилось въ Испаніи и взлелѣяно ею: его воспризводилъ великій
Моцартъ въ музыкѣ, великій Байронъ въ поэзіи. Русскій иоэтъ во-
спроизвелъ его чуть ли еще не полнѣе и не глубже Байрона; но его
великое созданіе—какое оно?—европейское. Будь Апахарсисъ вели-
кимъ поэтомъ, какъ Эсхилъ, — онъ создалъ бы „Прометея", мпеъ
греческій, плодъ греческаго міросозерцанія, но твореніе было бы
обще-человѣческое, и его оцѣнили бы Греки, а Скины даже и пе
узнали бы о его существчааіііи Съ этой же точки смотримч, мы па
„Бахчисарайскій Фонтанъ", „Цыганъ", „Скупаго Рыцаря", „Мч-
царга и Сальери", „Египетскія ночи" и пр.: все это созданія вели-
478
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
кія, міровыя и чисто-европейскія: но какому народу, какому вѣку
принадлежатъ они? — Человѣчеству и вѣчности!.. Что такое, напри-
мѣръ, Байронъ и Шиллеръ? Первый выразилъ собою переходъ отъ
одного вѣка кь другому, другой быль провозвѣстникомъ новаго вѣка.
Тотъ и другой занимаютъ извѣстное и опредѣленное мѣсто во все-
мірно-историческомъ развитіи человѣчества, и ни тотъ, пи другой пе
могъ бы явиться въ другое время, а еслибъ и явился, то его поэзія
носила бы на себѣ другой характеръ, выразила бы другую мысль,
другое содержаніе. Поэзія Байрона—ото вопль страданія, это жалоба,
но жалоба гордая, которая скорѣе даетъ, чѣмъ проситъ, скорѣе
снисходитъ, чѣмъ умоляетъ; вто Прометей, прикованный къ Кавказу;
вто личность человѣческая, возмутившаяся противъ общаго, и, вь
гордомъ возстаніи своемъ, опершаяся па самое-себя. Отсюда эта нспо-
іинская сила, эта непреклонная гордыня, этотъ могучій стоипизмъ,
когда дѣло касается до общаго,—и эта грустная любовь, эта кроткая
задушевность, вта нѣжность-и мягкость, при обращеніи къ неспра-
ведливо - отягощенной страданіемъ личности. Шиллеръ — адвокатъ
человѣчества, по по.шый любви и довѣренности къ общему, про-
возвѣстникъ высокихъ истинъ, голосъ, сзывающій братьевъ по чело-
вѣчеству отъ земли къ небу, органъ неистощимой любви къ чело-
вѣчеству: подобно Байрону, опъ весь въ созерцаніи нравъ личнаго
человѣка, индивидуума, противъ эгоизма, общества, предразсудковъ
и темныхъ, непросвѣтленныхъ разумнымъ сознаніемъ вѣрованій;
но опъ полонъ любви и очарованія, полонъ надеждъ; его поэзія—
явно моментъ, предшествующій поззіи Байрона, и онъ выразилъ его
въ духѣ своей націи. Оба они стоятъ на прагѣ, раздѣляющемъ
ХѴ’ІП вѣкъ отъ ХІХ-го, и для обоихъ нѣтъ другаго мѣста, другаго
момента времени. Поэзія того и друтаго — страница изъ исторіи
человѣчества: вырвете ее — и цѣлость исторіи исчезла; останется
пробѣлъ, ни чѣмъ незамѣнимый. Гдѣ же мѣсто Пушкина? какую
страницу исторіи заняла его поэзія?.... Не менѣе Байрона и Шил-
лера великій, опъ тѣмъ не менѣе могъ не буть, какъ и былъ,—и
вь исторіи человѣчества отъ этого пе сдѣлалось бы пи малѣйшаго
пробѣла. .Явленіе міровое и великое по своей творческой силѣ, онъ—
человѣкъ, пріобщившійся, по праву человѣческой природы, а не но
историческому праву, человѣческихъ интересовъ, усвоившій ихъ себѣ
и вполнѣ воспользовавшійся ими, какъ готовымъ содержаніемъ для
своего исполинскаго генія.... Здѣсь опять еще пе видно собственно-
русской литературы....
По Пушкинъ былъ въ то же время и ноитъ русскій по-преиму-
ществу, однакожъ не въ „Полтавѣ'1 и не въ „Борисѣ Годуновѣ4, въ
которыхъ сама исторіи дала ему готовое содержаніе и готовое міро-
РУССКАЯ ЛИТЕРАТЛ’А ВЪ 1840 ГОДУ.
479
созерцаніе, а въ „Евгеніи Онѣгинѣ". Здѣсь опъ исчерпалъ до дна
современную русскую жизнь, но — Боже мой!—какое это грустное
произведеніе!... Въ немъ жизнь является въ противорѣчіи съ симол-
собою, лишенною всякой субстанціальной силы. Герой поэмы—Онѣ-
гинъ, человѣкъ, чувствующій свое превосходство надъ толпою, ро-
жденный съ большими силами души, по въ тридцать лѣтъ уже без-
жизненный, отцвѣтшій, чуждый всякихъ интересовъ и вмѣстѣ съ тѣмъ
неспособный войдти въ общую колею пошлой жизни, равно зѣвающій
„средь модныхъ и старинныхъ залъ".... Въ концѣ романа опъ вос-
кресаетъ къ жизни, ибо въ немь воскресаетъ желаніе, но потому
только, что оно невыполнимо,—и романъ оканчивается ничѣмъ. Ге-
роиня его, Татьяна, и второстепенное лицо Ленскій—чудные, пре-
красные человѣческіе образы, благороднѣйшія натуры; но уже по
этому самому они чужды всего остальнаго міра окружающихъ ихъ
людей, связаны съ ними только внѣшними узами; между своими —
они какъ-будто между врагами, у себя дома—какъ-будто въ непрія-
тельскомъ станѣ; опи—явленія отдѣльныя, исключительныя и какъ-бы
случайныя, какъ великіе таланты въ русской литературѣ.... Окру-
жающая ихъ дѣйствительность ужасна—и опи гибнутъ ея жертвою,
и тѣмъ скорѣе, что не понимаютъ, подобно Онѣгину, ея значенія,
и довѣрчивы къ ней.... Весь нтотъ романъ — поэма несбывающихся
надеждъ, недостигающихъ стремленій,—и будь въ ней то, чтб люди
непонимающіе дѣла называютъ планомъ, полнотою и оконченно-
стію,—опа пе была бы великимъ созданіемъ влтикаго поэта, и Русь
не заучила бы ея наизусть.... Это приводитъ намъ на память другое
русское созданіе—„Невскій Проспектъ" Гоголя, въ которомъ худож-
никъ Пискаревъ погибъ жертвою своего перваго столкновенія съ
дѣйствительностію, а подпоручикъ Пироговъ, поѣвши въ кандитер-
ской сладкихъ пирожковъ и почитавши „Пчелки", забылъ о мщеніи
за кровную обиду....
Вотъ гдѣ видно только начало русской литературы, но еще не
русская литература. Она голько-что начинается, по ея еще нѣтъ,—
и начинается опа съ Пушкина, а до него рѣшительно не было рус-
ской .литературы; вмѣсто ея была словесность — рядъ отдѣльныхъ,
ннчѣмъ-песвязаппыхъ между собою явленій, вышедшихъ пе изъ
родной почвы русскаго духа, а изь подражанія чужимъ образцамъ...
Не знаемъ, какъ покажется читателямъ нашъ взглядъ па рус-
скую литературу; по что касается до насъ собственно — но посло-
вицѣ; „что у кого болитъ, тотъ о томъ и говоритъ" — мы и тому
рады, что постарались рѣшить вопросъ ко взаимному удовольствію
обѣихъ сторонъ—и той, которая пе признаетъ существованія рус-
ской литературы, и той, которая держится за нее обѣими руками.
480
ПОДЛОЕ СОБРАНІЯ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Да, мы такъ атому рады, что продолжимъ наши доказательства, но
теперь уже чисто-практически ми фактами, чтобъ всякій, имѣющій
глаза, могъ видѣть.
Литература пе можетъ существовать безъ публики, какъ и пу-
блика безъ литературы: это фактъ, столь же неоспоримый, какъ и
почтенная истина, что дважды-два— четыре. А есть ли у пасъ пу-
блика?... Прежде, чѣмъ рѣшимъ этотъ вопросъ, опредѣлимъ сперва,
чтб такое публика. Если подъ этимъ словомъ разумѣется извѣстное
число .подай, читающихъ и покупающихъ книги, то, конечно, и у
насъ есть публика, хотя и небольшая относительно всей массы на-
родонаселенія, точно такъ же, какъ если подъ „литературою “ должно
разумѣть извѣстное количество печатныхъ книгъ, то у насъ есть
іитература, хотя и небольшая. Жители провинцій, — и это, право,
почтенные люди,—пріѣзжая по дѣламъ въ Петербургъ или Москву,
меж і,у другими, болѣе важными вещами, гостинцами для женъ, до-
черей и сыновей, покупаютъ и книги; на Макарьевской ярмаркѣ,
дѣлая годовыя закупки чая, кофея, сахара, и прочаго домашняго
обихода, опи запасаются и книгами. Журналы наши находятъ себѣ
подписчиковъ, и даже очень-много: у одного журнала, говорятъ,
было ихъ нѣкогда—давно ужь, около пяти тысячъ ”*), И такъ, у насъ
есть публика!... Но нѣкоторые подъ „публикою разумѣютъ другую
сторону одного и того же парода, сознающаго себя въ литературѣ,—
сторону, которая въ созданіяхъ пишущей стороны находитъ свой же
собственный духъ, свою же собственную жизнь. По этому мнѣнію,
котораго и мы придерживаемся, публика находиіся въ живомъ со-
отношеніи съ своими писателями: тѣ — производители, она — потре-
битель; тѣ—актеры, она—зрители, награждающіе актеровъ своимъ
сочувствіемъ, своими восторгами. Литература есть ея сокровище, ея
добро: опа судитъ о ея произведеніяхъ, назначаетъ имъ цѣпу, пе
даетъ возвышаться жалкой посредственности, ни глохнуть вь заб-
веніи истинному таланту. Для публики запятіе литературою пе есть
отдохновеніе отъ заботъ жизни, не сладкая дремота въ эластиче-
скихъ креслахъ послѣ жирпаго обѣда, за чашкою кофе, — нѣтъ, за-
пятіе литературою для нея гез рнЫіса, дѣло общестэепное, вели-
кое, важное, источникъ высокаго нравственнаго наслажденія, жи-
выхъ восторговъ. Пе смотря па безконечное множество лицъ, соста-
вляющихъ публику, опа сама есть нѣчто единое, единичная живая
личность, исторически развившаяся, съ извѣстнымъ направленіемъ,
вкусомъ, взглядомъ па вещи. По-этому, публика видитъ въ литера-
турѣ свое, плоть отъ плоти своей, кость отъ костей своихъ, а не
что-нибудь чуждое, случайно наполнившее собою извѣстное число
книгъ и журналовъ. Гдѣ есть публика, тамъ писатели выговариваютъ
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
481
народное содержаніе, вытекающее изъ народнаго міросозерцанія, а
публика, своимъ участіемъ, выраженіемъ своего восторга или неудо-
вольствія, показываетъ до какой степени тотъ или другой писатель
достигъ, въ своемъ твореніи, этой высокой пѣли. Гдѣ есть публика,
тамъ есть и общественное мнѣніе, опредѣленно произнесенное, есть
родъ непосредственной критики, которая отдѣляетъ пшеницу отъ
плевелъ, награждаетъ истинное достоинство, наказываетъ жалкую
бездарность, или дерзкое шарлатанство. Публика есть высшее суди-
лище, высшій трибуналъ для литературы. Мы ие будемъ говорить,
есть ли у насъ публика, или до какой степени она есть у насъ, но
представимъ нѣсколько фактовъ, и старыхъ и новыхъ, по которымъ
пусть всякій дѣлаетъ какое ему угодно заключеніе. У насъ былъ
журналъ, старавшійся знакомить насъ съ современною Европою, рас-
пространявшій мысль о движеніи мысли по закопу смѣненія стараго
новымъ, объ отсталости и устарѣлости всего, 'что не слѣдитъ за
успѣхами ума человѣческаго во времени. Вѣрпый своему напра-
вленію, этотъ журналъ много пустилъ въ оборотъ дѣльныхъ по-
нятій, мпого уничтожилъ незаслуженныхъ авторитетовъ, еще больше
уничтожилъ заплеснецѣлыхъ убѣжденій, литературныхъ предразсуд-
ковъ, убилъ на-повалъ вліяніе, па пашу литературу французскаго
псевдо-классицизма”*). Большое дѣло было имъ сдѣлано! Правда, его
заслуга была отрицательная: онъ много уничтожилъ дурпаго, и ни-
чего не утвердилъ хорошаго; его призваніе было—разрушать, а не
созидать, по если вы ьа мѣстѣ стараго, безобразнаго дома хотите
выстроить новый и красивый — вамъ нельзя будетъ сдѣлать этого,
если не сломаете стараго, а это трудъ не малый! И вотъ журналъ,
о которомъ мы говоримъ, кончилъ свое дѣло вполнѣ такъ-что ужь
сталъ повторять самого себя; не говоря ничего новаго, началъ стано-
виться самъ въ ряды отсталыхъ, благодаря быстрому ходу и дви-
женію всего новаго. Наконецъ, онъ прекратился. Надо сказать, что
публика паша оцѣнила его, отличивъ его отъ другихъ: опъ былъ
исключительнымъ ея любимцемъ, и у него доходило иногда, какъ
говорятъ, до 1500, и никогда не бывало меньше Г200 подписчиковъ,
въ то время, какъ его собратіи довольствовались и тремя-стами, а
при шестистахъ подписчикахъ считали себя богачами и счастлив-
цами... Вдругъ яа его мѣсто является другой журналъ, и, благо-
даря ловкой программѣ, оборотливости книгопродавца, и содѣйствію
пріятельской газеты, пріобрѣтаетъ «другъ около 5000 подписчиковъ.
Чтб же?—всѣ думаютъ, что это будетъ журналъ съ мнѣніемъ, на-
правленіемъ, что опъ пойдетъ дальше своего предшественника, бу-
детъ высказывать что-нибудь положительное, будетъ зрѣлѣе, основа-
тельнѣе, глубже, словомъ: — начнетъ съ того, на чемъ остановился
В, В1-ЛППСК.1ІІ. т. ѵ. 31
482
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
его предшественникъ... Ничего пе бывало! Новый журналъ дебюти-
ровалъ слѣдующими глубоко-философскими идеями: изящное не су-
ществуетъ само-по-себѣ, какъ абсолютная сущность, но есть понятіе
относительное, которое основывается на личномъ ощущеніи всѣхъ и
каждаго, и выражается формулою: это хорошо, потому-что мнѣ нра-
вится, и зто дурно, іютому-чго мнѣ не нравится. Вотъ что назы-
вается идти съ вѣкомъ наравнѣ! Вотъ истинный шагъ впередъ!...
По этимъ проказа пе кончилась: журналъ простеръ несравненно
далѣе свое „изволятъ потѣшаться надъ публикою". Онъ вдругъ про-
возгласилъ, что прогрессъ человѣчества - взхоръ, что, слѣдовательно,
исторія тоже—вздоръ; что разумъ—просто надуваетъ человѣчество;
ччо знаніе невозможно, паука и ученье—ни къ чему пе ведутъ;что
историческіе романы Вальтера Скотта — плодъ незаконнаго совоку-
пленія исторіи съ поэзіею, и пр. и пр. Въ-слѣдствіе всѣхъ сихъ
мудрыхъ правилъ, этотъ журналъ поставилъ на одну доску вели-
каго Гёте съ господиномъ Кукольникомъ, упалъ передъ обоими ими
на колѣни и, закрывъ глаза, въ восторгѣ началъ кричать: „Великій
Гёте! Великій Кукольникъ!" Этр было сдѣлано имъ при разборѣ
„Торквато Тассо", произведеніи г. Кукольника, отличавшагося
нѣсколькими довольно-удачными стихами и теперь совершенно-за-
бытаго 37в). Вмѣстѣ съ произведеніями Пушкина. Жуковскаго, князя
Одоевскаго, этотъ журналъ началъ печатать повѣстцы извѣстнаго
рода веселаго содержанія, и стишки разныхъ господъ, неумѣвшихъ
даже нанизывать рифмы. Не довольствуясь этимъ, опъ постоянно,
съ какою-то ^систематическою разсчетливостію, сталъ преслѣдовать
все, въ чемъ есть хоть сколько-нибудь таланта и покровительство-
вать всему, чтб отличалось бездарностію или посредственностію. И
что же? публика тотчасъ увидѣла, что надъ нею „изволятъ потѣ-
шаться" что ее „надуваютъ",-за ея же деньги, и—перестала под-
писываться па этотъ журналъ'?... Какъ бы не такъ! Не смотря па
то, что съ обертки этого журнала, па другой же годъ его существо-
ванія, слетѣли всѣ блестящія имена, заманившія публику, пе смотря
на то, что всѣ литературныя знаменитости печатію отказались отъ
участія въ изданіи, — публика россійская продолжала восхищаться
имъ около пяти лѣтъ, до-тѣхъ-поръ, пока пе заучили наизустъ его
милыхъ остротъ, и пока онъ не началъ, истощивъ весь запасъ своего
остроумія, повторять самого-себя и нодчивать ее „раздирательными"
остротами, за неимѣніемъ лучшихъ... Вотъ вамъ и публика!... Пу-
блика прочла Державина, Крылова, Батюшкова. Жуковскаго, заучила
наизустъ всего Пушкина, пе говоря уже о Баратынскомъ, Козловѣ,
Виневитиновѣ, Полежаевѣ, Языковѣ, Подолинскомъ и многихъ дру-
гихъ; надо было ожидать, что ея вниманіе можетъ обратить на себя
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
483
только что-нибудь необыкновенное, а возбудить восторгъ только
что-нибудь великое... И что же? опа пе только пришла въ восторгъ
отъ умныхъ, но чуждыхъ вдохновенія и поэтической жизни драмъ
довольно извѣстнаго въ журнальномъ мірѣ драматиста, но даже по-
вѣрила кому-то, сказавшему ей, что г. О.—великій поэтъ, выше и
Жуковскаго и Пушкина!..а,и). Конечно, въ стихотвореніяхъ г. про-
блескивали иногда искорки дарованія, по во-первыхъ, .дарованія чисто-
внѣшняго, ограниченнаго, а во-вторыхъ, поэтическія искры его свѣ-
тились сквозь глыбы дикихъ изъисканныхъ и безвкусныхъ фразъ и
образовъ,—и этимъ .іи талантомъ было восхищаться при Пушкинѣ!..
Вотъ, едва прошло пять лѣтъ,—и стихи г. МЕГ. не только не хва-
лятъ, даже и не бранять... Дѣти мы, дѣти! памь надо еще не
изящныхъ созданій Рафаэля, а игрушекъ съ яркими красными цвѣ-
тами, еъ блестящею позолотою!... .
Тамъ гдѣ есть публика, слова „литераторъ0 и „критикъ0 имѣютъ
опредѣленное значеніе., и не присвоиваются себѣ всякимъ, кто только
захочетъ, но приписываются только заслугѣ и достоинству. Тамъ
нельзя провозгласить себя знаменитымъ писателемъ, опекуномъ языка
и любимцемъ публики за нѣсколько жалкихъ сочиненій, въ которыхъ
видна рутина и бездарность, и еще за постоянное двадцатипяти-
лѣтнее маранье писчей и корректурной бумаги. Тамъ освистали бы
за громкое титло „критика0, самовольно присвоиваемое человѣкомъ,
который признается печатно, что не только не понимаетъ, почему
Гёте называютъ великимъ геніемъ, по даже почему почитаютъ его
и просто поэтомъ, а не безталаннымъ писакою:—или который назы-
ваетъпечатно плохимъ романомъ „Патфайндера0 Купера, это геніаль-
ное произведеніе, какимъ только ознаменовалась, послѣ Шекспира,
творческая дѣятельность;—или который утверждаетъ, что „Каменный
Гость11, это высшее, художественнѣйшее созданіе Пушкина, замѣча-
тельно только гладкими стихами: — или который силится увѣрить
весь свѣтъ, что вся заслуга Пушкина, какъ поэта, .состоитъ въ усо-
вершенствованіи версификаціи и легкой, игривой формѣ, способной
увлекать только легкомысленныхъ людей; — или который кричитъ,
что Гоголь—забавпый писатель, вѣрно списывающій съ натуры, что
его „Ревизоръ" рядъ смѣшныхъ каррикатуръ, а пе комедія, про-
никнутая глубокимъ юморомъ и ужасающая своею вѣрностію дѣй-
ствительности;—или который объявляетъ во всеуслышаніе, что „Горе
отъ Ума”, вто благороднѣйшее созданіе геніальнаго человѣка, ниже
„Недовольныхъ", плохой комедіи г. Загоскина; — или который кля-
нется, что Лермонтовъ пишетъ плохіе стихи; — или который утвер-
ждаетъ, что стихи годны только для сбыта вздорныхъ и нелѣпыхъ
мыслей, которыя уважаются читателями только за рифму, и что дѣль-
31*
484
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
пыя мысли должно беречь для прозы...а77). За подобный образъ мыслей
печатію выражаемый, всѣхъ этихъ цпазі-критиковъ, или лучше ска-
зать — критикановъ, публика — только будь опа—отвергла бы. Гдѣ
есть публика, тамъ не будутъ вѣрить человѣку, который собствен-
ными сочиненіями всего лучше показалъ и доказалъ, что его душа
чужда поэзіи, что въ его натурѣ не лежитъ никакого созерцанія
поэзіи, какъ въ натурѣ глухаго не лежитъ никакого созерцанія му-
зыки, а въ натурѣ слѣпаго — никакого созерцаніи живописи. Еще
менѣе станутъ тамъ вѣрить человѣку, который въ одно и то же
время, въ одной и той же газетѣ пишетъ, объ одной и той же книгѣ,
объ одномъ и томъ же авторѣ—и рго и сопіга, который, напримѣръ,
въ одномъ нумерѣ своего листка кричитъ, что драма его пріятеля—
геніальное созданіе, достойное Шиллера, а черезъ два дня, въ той же
газетѣ, объявляетъ, чтобы касательно опой драмы сего сочинителя
ему не вѣрили, ибо-де онъ написалъ объ ея достоинствахъ, увле-
каясь кумовствомъ и „сашагасіегіе". Словомъ, гдѣ есть публика, —
тамъ уже пѣтъ мѣста господамъ Выбойкинымъ, Цройдохинымъ, Тря-
пичкинымъ, Задарипымъ ат“).
„Вотъ прекрасно!" воскликнетъ иной подмѣчатель чужихъ недо-
молвокъ, обмолвокъ и промаховъ: — „вотъ прекрасно! Стало-быть, у
пасъ пѣтъ совсѣмъ публики, а только олпа толпа?" Погодите, мило-
стивые государи, умныхъ людей вездѣ меньше дюжинныхъ, по тѣмъ
не менѣе, умные люди есть вездѣ: такъ ямъ ли не быть въ Россіи,
этой землѣ юпой и мошной, кипящей умами и талантами? Но въ
томъ-то и состоитъ отличіе нанюго теперешняго образованія, что у
насъ все разсѣяно, все особно, все врозь, все въ смѣси. Вотъ юноша,
изучающій Гегеля — сынъ отца, незнающаго грамотѣ; вотъ профес-
соръ, который дальше схоластическихъ реторикъ пе пускался въ
бездну премудрости, а его молодой товарищъ даже ужь и пе смѣется
надъ реториками, но краснорѣчиво умалчиваетъ о ихъ существованіи,
и т. д. Посмотрите на пашн общество: какая калейдоскопическая
пестрота! На иномъ вечерѣ увидишь и модпый фракъ, и венгерку,
и архалукъ, и длиннополый сюртукъ съ рыжею бородкою —
Какая смѣсь одеждъ п лицѣ,
Племенъ, нарѣчій, состояній!
У насъ есть люди и умные отъ природы, и европейски-образо-
ванные, н притомъ вт. такомъ количествѣ, что могли бы составить
собою „публику"; да то бѣда, что опи разсѣяны по безконечному
пространству необъятной Россіи. — и потому они одиноки во мно-
жествѣ, потеряны въ толпѣ; благородные голоса ихъ заглушаются
нестройнымъ крикомъ и жужжаніемъ толпы, и не могутъ составить
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
185
общаго, гармоническаго хора, который бы надъ всѣмъ владычество-
валъ и всему давалъ топъ. Они одиноки среди поглотившей ихъ
толпы, какъ великіе таланты среди литераторовъ и сочинителей.
Но справедливость велитъ замѣтить, что и тутъ не безъ исключенія
изъ общаго правила. Если у пасъ еще и доселѣ существуютъ люди,
которые благоговѣютъ передъ именами Сумароковыхъ, Херасковыхъ
и Петровыхъ, то еще тораздо-болыпе людей, которые, послѣ Жуков-
скаго, Батюшкова и Пушкина, утратили способность восхищаться
даже Державинымъ и Озеровымъ... Если толпа расхватала ромапы
гг. Булгарина, Греча, Зотова, это пе помѣшало же таланту Лажеч-
никова быть оцѣненнымъ по достоинству, хотя Лажечниковъ и не
издавалъ газеты, въ которой могъ бы хвалить самого-себя... Если
чуть-чуть не раскупили всего изданія сочиненій Маріинскаго, за то
теперь трудно найдти въ какой угодно книжной лавкѣ „Вечеровъ
на Хуторѣ1* втораго изданія, „Арабесокъ**, „Миргорода" и „Реви-
зора" Гоголя. А успѣхъ Пушкина, котораго каждый ненапечатанный
стихъ принимался какъ ассигнація или вексель, и котораго творе-
нія — богатое наслѣдство для его семейства?.. А „Горе отъ Ума",
еще въ рукописи выученное наизустъ нѣсколькими поколѣніями?.. А
между-тѣмъ... по чтб бы мы пи сказали за или противъ этого пункта,
все само-собою приведется къ одному общему знаменателю: у пасъ
есть возможность публики, и со временъ Пушкина даже замѣтно
начало, зародышъ литературной публики; но у насъ ещг литератур-
ной публики въ собственномъ и обширномъ значеніи этого слова
нѣтъ. Перейдите отъ публики снова къ литературѣ—и увидите то же
самое зрѣлище. Вопросъ о публикѣ рѣшаетъ вопросъ о литературѣ,
и наоборотъ.
Сказаннаго нами достаточно, чтобъ вопросъ „есть ли у пасъ ли-
тература?" не казался страннымъ. По-краиней-мѣрѣ, отнынѣ всѣ воз-
гласы о богатствѣ нашей литературы, о ея равенствѣ со всѣми евро-
пейскими литературами, даже о превосходствѣ надъ ними должны
считаться или болтовнею, или бредомъ тщеславія, помѣшавшагося
на своемъ мнимомъ достоинствѣ. Извѣстное и даже значительное
число превосходныхъ художественныхъ произведеній не можетъ со-
ставить литературы: литература есть нѣчто цѣлое, индивидуальное;
части ея сочленены между собою органически; самыя разнообразныя
явленія ея находятся во взаимномъ другъ съ другомъ соотношеніи.
Не смотря па всю неизмѣримость пространства, отдѣляющаго Валь-
тера Скотта отъ какого-нибудь Диккенса ”°) или Марріета, вы видите
въ нихъ пѣчто общее, и это общее есть—британская національность.
Между Вальтеромъ Скоттомъ съ одной стороны, и Диккенсомъ и
Марріетомъ съ другой—сколько примѣчательныхъ талантовъ, большею
486
полное собраніе сочиненій Бѣлинскаго.
частію совершеппониизвѣстпыхъ у насъ ня поприщѣ романистики!
Подлѣ громаднаго генія Байрона, блестятъ могучіе и роскошные
таланты Томаса Мура, Уорсуорта, Сутей, Коупера и многихъ дру-
гихъ. II у насъ, пазадъ тому двадцать лѣтъ, вышелъ-было могучій
атлетъ съ дружиною замѣчательныхъ, хотя и ставшихъ отъ него на
неизмѣримомъ разстояніи талантовъ: по теперь, кажется, литера-
турной дѣятельности суждено проявляться въ отдѣльныхъ лицахъ,
одивоко дѣйствующихъ и съ остальнымъ пишущимъ міромъ пе имѣю-
щихъ никакого соотношенія, ничего общаго... Съ 1832 по 1836 годъ
писалъ Гоголь, и есть ли у насъ до-сихъ-норъ хоть что-нибудь, чтб,
напоминая его, отличалось бы примѣчательнымъ талантомъ? Теперь
Лермонтовъ и... пикто, совершенно никто, если исключить два-три
талапта, гораздо прежде его явившіеся, и продолжающіе развиваться
въ своей собствепной и уже опредѣлившейся сферѣ. И посмотрите,
какъ сонно тянется, а не развивается — то немногое, совокупность
чего называется у насъ литературою! Умеръ Пѵшкипъ—и мы до-
сихъ-поръ еще не имѣемъ полнаго собранія его сочиненій, изъ ко-
торыхъ нѣкоторыя еще нигдѣ и не были напечатаны!.. Въ 1832 году
Гоголь издалъ свои ,Вечера на Хуторѣ", въ 1835 свои „Арабески"
и „Миргородъ", въ 1836 „Ревизора"; потомъ напечаталъ въ „Совре-
менникѣ" сцену изъ комедіи, „Коляску" и „Носъ", — да съ-тѣхъ-
поръ—ни слова... Лермонтовъ еще напечаталъ только одинъ романъ
и небольшую книжку стихотвореній. Такъ ли проявлялась первая
дѣятельность у европейскихъ писателей? Изъ нашихъ лучшихъ пи-
сателей, Пушкинъ написалъ едва-іи не больше всѣхъ; но все на-
писанное имъ, собранное въ одну книгу, едва ли сравнится (разумѣется
величиною книги) только съ поэмами Вальтера Скотта, собранными
въ одну книгу, — съ поэмами, которыя составляютъ его второе, пе
столь важное, какъ романы, право на славу, и которыя, пе смотря
па все высокое поэтическое свое достоинство, принадлежатъ къ второ-
степеннымъ или третьестепеннымъ сокровищамъ музея національной
поэзіи; эти поэмы представляютъ собою уже роскошь, избытокъ не-
объятно-богатой литературы... По если Пушкинъ дѣлалъ слишкомъ-
мало, въ-сравнепіи съ неистощимыми средствами своего плодовитаго
генія,—пѣтъ сомнѣнія, что опъ чрезвычайпо-мпого сдѣлалъ бы, еслибъ
преждевременная смерть вмѣстѣ съ жизнію не прекратила и его
дѣятельности; оставшіяся послѣ смерти его произведенія показываютъ,
что геній его еще только вступилъ въ апогею своей дѣятельности,
и что дѣйствуй онъ еще хоть десять лѣтъ — компактное изданіе
его сочиненій не уступило бы въ объемѣ этимъ огромнымъ, тяжелымъ
книгамъ, въ два столбца мелкой печати, въ которыя собраны тво-
ренія Шекспира, Байрона, Гёте и Шиллера. По другіе?.. Воля ваша,
РУССКАЯ ЛИТЬРАТУРл ВЪ 1840 ГОДУ.
487
у пасъ авторство—какая-то тяжелая, медленная и напряженная ра-
бота! Вотъ, па-примѣръ, Лажечниковъ: какой богатый талантъ, какая
страстная натура, какое горячее сердце, какая благородная, возвы-
шенная душа отпечатлѣвается въ его романахъ! Сколько пользы
русскому обществу могутъ приносить они, внося въ его жизнь идеаль-
ные элементы, побѣждая гуманическимъ началомъ прозаическую
черствость его нравовъ! И что же?—въ десять лѣтъ только три ро-
мана!.. И добро бы еще это было въ-слѣдствіе неуспѣха, холоднаго
пріема со стороны публики первыхъ романовъ Лажечникова: нѣтъ,
первыя изданія „Новика “ и „Ледянаго Дома" были не раскуплены,
а расхватаны, и скоро потребовались вторыя изданія обоихъ рома-
новъ. Что ни напиши теперь Лажечниковъ—все будетъ имѣть большой
успѣхъ... Между молодыми людьми нѣкоторые обнаружили, иля обна-
руживаютъ, въ большей или меньшей степени, значительные таланты
въ повѣствовательномъ родѣ, и что же? — Напи'савъ повѣсть и ожи-
вивъ ею на мѣсяцъ нашу мертвую литературу, или издавъ двѣ-три
повѣсти отдѣльною книжкою, каждый изъ нихъ уже и самъ не знаетъ,
когда онъ напишетъ еще повѣсть, или издастъ еще книжку... Одпа
изъ тѣхъ повѣстей, которыя у каждаго англійскаго, нѣмецкаго и
особенно французскаго нуиеллиста являются вдругъ десятками, на-
полняютъ собою и журналы, и альманахи, и отдѣльно-изданаемыя
книги,—у насъ геркулесовскій подвигъ, великое дѣло,—и наконецъ
мы дошли до того, что журналъ, который не хочетъ пятнать своихъ
чистыхъ страницъ дюжинными произведеніями посредственности, ви-
дитъ невозможность представлять своимъ читателямъ въ каждой изъ
двѣнадцати книжекъ своихъ, по двѣ, или даже во однчй оригиналь-
ной повѣсти... тогда-какъ французскіе журналы и даже газеты набиты
оригинальными повѣстями
Но если мы взглянемъ на другую сторону предмета, то увидимъ,
что и самая посредственность у насъ безплодна,—посредственность,
которая, приходясь по плечу толпѣ, успѣвала иногда пріобрѣтать
успѣхи, свойственные только таланту п генію. Ипой „сочинитель0
пріобрѣлъ себѣ своими суздальскими картинами нравовъ, выдаваемыми
имъ за романы, и извѣстность и „денегъ малую толику0 чтб же?—
вы думаете, увидѣвъ выгодную для себя отрасль промышленности
въ романопеченіи, онъ напекъ цѣлые десятки и сотни романовъ, ко-
торые ему такъ легко печь, благодаря обилію мусорныхъ матеріа-
ловъ и топорной обдѣлкѣ? пѣтъ, онъ нянекъ ихъ всего-иа-вс.е ка-
кой-нибудь пятокъ пъ-продолжрніи цѣлыхъ пятнадцати лѣтъ... Дру-
гой всего-на-все только пару... 38°). Передъ всѣми ими посчастливилось
одному „Милорду Анг.шнскому0, который вотъ ужь лѣтъ шестьде-
сятъ каждый годъ выходитъ новымъ изданіемъ, къ несказанному
488
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
утѣшенію своихъ читателей и почитателей... Ипой съ плеча отма-
хиваетъ драмы и водевили; всѣ дивятся легкости, съ какою опъ ихъ
стряпаетъ; а повѣрьте—дѣло выйдетъ, что опъ въ три года настря-
палъ не больше двухъ десятковъ... чего-же?—такихъ тощихъ и та-
кихъ бездарныхъ вещицъ, которыя ниже всякой возможной посред-
ственности, и которыхъ цѣлую сотню легко наготовить въ одинъ мѣ-
сяцъ... О, литература!..
Заведите съ кѣмъ угодно спорь о причинахъ этой безплодности,—
вы всегда услышите одно и то же: производители обвиняютъ потре-
бителей, а публика авторовъ и сочинителей. Та и другая сторона
совершенно справедливы въ своихъ доказательствахъ, равно какъ
совершенно справедливъ и тотъ, кто сказалъ бы, что некому и не
на кого жаловаться, потому-что и то и другое, т.-е. и паши авторы
и наша литературная публика — существованія проблематическія, а
не положительныя, что-то такое, о чемъ нельзя сказать ни того,
чтобъ его совершенно не было, ни того, чтобъ ош> и было дѣйстви-
тельно. Слѣдовательно, причина не въ авторахъ и не въ публикѣ,
потому что они сами только результаты другой, болѣе общей при-
чины. Многіе обвиняли нашу литературу въ томъ, что она пе сбли-
жается съ обществомъ, а рисуетъ какіе-то, нигдѣ не существующіе
образы, выдавая ихъ за портреты общества:
Съ кого они портреты пишутъ?
Гдѣ разговоры эти слышутъ?
Д если п случалось имъ,
Такъ мы ихъ слышать пе хотимъ, —
сказалъ поэтъ, и сказалъ великую правду, хотя и не разрѣшилъ
этимъ вопроса. Въ ХІ-й книжкѣ „Отечественныхъ Записокъ1* про-
шлаго года напечатана статья почтеннаго титулярнаго совѣтника въ
отставкѣ Плакуна Горюнова: „Записки для моего праправнука
о русской литературѣ11. Въ пей авторъ очень основательно, ориги-
нально и сильно обвиняетъ нашу литературу въ ея постоянной
стрѣльбѣ мимо цѣли, когда она берется за изображеніе общества,
осцбеяно высшаго; по въ то же время прибавляетъ, что наши госіи-
ныя—родъ Китая, царство апатіи а81)- Это напоминаетъ великое слово
Пушкина, что „сущность гостиной состоитъ въ томъ, что въ ней всѣ
стараются быть ничтожными съ приличіемъ и достоинствомъ11. Гдѣ жь
вина литературы, если опа не находитъ для своихъ портретовъ
оригинальныхъ лицъ, съ отпечаткомъ внутренней жизни? Литература
должна быть выраженіемъ жизни общества, и общество ей, а не она
обществу даетъ жизнь. Нападая на нее, не надо быть и несправед-
ливымъ къ ней: посмотрите, какъ иногда крѣпко впивается она въ
общество, словно дитя всасывается въ грудь своей матери,— и ея ли
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
489
вина, если съ перваго слабаго усилія она высасываетъ все молоко
изъ этой безплодной груди... Недостатокъ внутренней жизни, недо-
статокъ жизненнаго содержанія, отсутствіе міросозерцанія — вотъ
причина... Гдѣ нѣтъ внутреннихъ, духовныхъ интересовъ, внутрен-
ней, сокровенной игры и переливовъ жизни, гдѣ все поглощено
внѣшнею, матеріальною жизнію,—тамъ пѣгъ почвы для литературы,
нѣтъ соковъ для питанія; тамъ остается только, кйкъ дѣлывали Ло-
моносовъ, Петровъ, Херасковъ и Державинъ, писать громкія оды,
или, кйкъ это было лѣтъ десять назадъ, писать только элегіи -эти
жалобные вопли разочарованія, эти грустные звуки жажды жизни,
которая пе находитъ себѣ ни удовлетворенія, пи исхода, и томится
среди окружающей ее внутренней безжизненности... ’8’).
Кончивъ съ литературою, обратимся опять къ публикѣ. Какое
это неопредѣленное слово—„публика1*! Что это такое? Собраніе людей,
которые съ сентября до марта каждаго года покупаютъ книги п под-
писываются па журналы, а въ остальное время года, на досугѣ, чи-
таютъ купленное? Говорятъ, наша публика больше всего требуетъ
отъ журналовъ критики. Справедливо ли это? Да—отчасти, потому-
что больше всего любитъ <>на сказочки легкаго и веселаго содержа-
нія, да стишки, не слишкомъ-хорошіе, не слишкомъ-плохіе, такъ,
чтобъ была середка на воловинѣ, а послѣ ихъ—и критику Но чтб
разумѣютъ у насъ подъ словомъ „критика?" Статью, въ которой
„славно отдѣлали" того или другаго: статью, въ которой авторъ
много наговорилъ, ничего не сказавъ, и если наговорилъ плавно,
легко и такъ гладко, что нельзя споткнуться па мысли, не надъ
чѣмъ задуматься и подумать, то критика хоть куда! Появляется въ
журналѣ статья—плодъ глубокаго убѣжденія, горячаго чувства, вы-
раженіе тѣхъ внутреннихъ духовныхъ интересовъ, которые занимаютъ
все существо человѣка наяву, тревожатъ его сонъ, отрываютъ его отъ
выгодъ впѣшцей жизни, отъ заботъ о своемъ житейскомъ благосостояніи,
заставляютъ его приносить вз, жертву всю свою жизнь, всѣ удобства
въ настоящемъ, всѣ надежды въ будущемъ: въ статьѣ—новые взгляды,
невысказанныя прежде идеи,—и что же?—нэ нее смотрятъ холодно,
противъ пея кричатъ: одинъ недоволенъ тѣмъ, что она длинна (по-
тому-что ему некогда читать длинныхъ статей), другой сердитъ на
то, что опа заставляетъ думать (.а онъ любитъ читать послѣ обѣда,
для забавы и споспѣшествованія пищеваренію); третій кричитъ, что
авторъ началъ издалека и о главномъ предметѣ сказалъ меньше,
чѣмъ о побочныхъ, относящихся къ пему предметахъ. Положимъ,
что нѣкоторыя изъ этихъ обвиненій и справедливы, что въ статьѣ
есть недостатки, и даже очень важные; но развѣ горячее чувство,
живое изложеніе, дѣльность и новость мыслей не въ состояніи вы-
490
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
купить этихъ недостатковъ! Развѣ такихъ статей такъ много, что
вы можете выбирать только лучшее изъ хорошаго?—Ничего не бы-
вало! въ слухѣ вашемъ еще въ первый разъ раздается свѣжій го-
лосъ; въ первый разъ слышете вы человѣка, который высказываетъ
вамъ то, о чемъ онъ много думалъ, что горячо любилъ, чему пла-
менно вѣрилъ, чѣмъ исключительно жилъ.. Да если иная статья и
поправится всѣмъ безусловно, то не собственнымъ достоинствомъ,
которое бы всѣ повяли и оцѣнили, а такъ какъ-то, случайно: пото-
му-что обругай ее какой-нибудь литературный торгашъ—всѣ ему по-
вѣрятъ; а если авторъ статьи отвѣтитъ торгашу, опять всѣ повѣ-
рятъ автору—до новаго ругательства со стороны торгаша... Тутъ не
берется въ разсчетъ пи талантъ, ни личность, пи безукоризненность
дѣятельности и жизни, ни убѣжденіе, ни чувство, ни умъ: мнѣніе
всегда въ пользу того, кто въ полемической перепалкѣ послѣдній
остался па аренѣ, т.-е. чья статья осталась безъ отвѣтаЭ8Э).
И чего ожидать отъ"толпы, если и отъ людей образованныхъ и
благонамѣренныхъ слышатся иногда такіе упреки литераторамъ и
такіе упреки критикѣ, что вполнѣ понимаешь тщету и ничтожество
всякой извѣстности, пустоту всякой дѣятельности, и изъ глубины
души восклицаешь: „нё изъ чего хлопотать, нё для чего тратить
время и силы!" Такъ, напримѣръ, памъ случалось слышать упреки
„Отечественнымъ Запискамъ" именно отъ образованныхъ и благона-
мѣренныхъ людей, впрочемъ высоко-цѣнящихъ это изданіе,—за что
бы вы думали?—за то, что „Отечественныя Записки" Пушкина на-
зываютъ міровымъ поэтомъ, въ произведеніяхъ Гоголя видятъ ге-
ніальную. творческую дѣятельность, а въ его „Ревизорѣ"—великое
художественное созданіе... Что же оскорбляетъ этихъ, впрочемъ ум-
ныхъ и благородныхъ людей въ нашихъ похвалахъ?—ихъ, говорятъ
они, преувеличенность. Прекрасно! Но, милостивые государи, не про-
тиворѣчите ли вы сами-себѣ, если, отнимая у журнала право само-
стоятельнаго взгляда па предметы, тѣмъ не менѣе хочете пользо-
ваться сами этимъ правомъ? Почему же вы должны имѣть свой образъ
мыслей, а журналъ не долженъ имѣть его? Не-уже-ли, произнося о
чемъ-нибудь свое сужденіе, журналъ долженъ соображаться съ мнѣ-
ніемъ г. А., г. В., г. С. и т. д., или бѣгать къ тому и другому,
спрашивать ихъ: „какъ прикажете, написать вотъ о томъ, или этомъ?"
Вѣдь вы сами согласны въ искренности, въ неподкупности нашихъ
отзывовъ о помянутыхъ писателяхъ: почему же могутъ васъ
оскорблять эти отзывы? Вы находите ихъ произвольными? но вамъ
представляются причины, на которыхъ они основаны, доказательства,
которыми они подтверждаются. Но эти причины и доказательства,
можетъ-быть, кажутся вамъ не довольно основательными и доста-
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА, ВЪ 1840 ГОДУ.
491
точными? Въ такомъ случаѣ, вы имѣете полное право не согласиться
съ ними, но ни въ какомъ случаѣ не имѣете права запрещать жур-
налу имѣть свой взглядъ па предметы, свое убѣжденіе, и во всякомъ
случаѣ должны у важать журналъ съ независимымъ мнѣніемъ и само-
бытною мыслію, хотя бы и противоположными вашимъ, и отличить
его отъ журналовъ, въ которыхъ пѣтъ ни мнѣнія, ни мысли... Нѣ-
которые называютъ похвалы „Отечественныхъ Записокъ" Пушкину
и Гоголю пристрастными Чтб отвѣчать па это? Если это пристра-
стіе къ лицамъ—оно пе извинительно, предосудительно,—и какъ же
„Отеч.- Запискамъ" оправдаться въ немъ передъ такими людьми,
для которыхъ ничего не говоритъ за себя само дѣло, для котирыхъ
нѣмо свидѣтельство горячаго чувства, благороднаго одушевленія?
Пусть подумаютъ они хоть о томъ, что Пушкина давно уже нѣтъ
на свѣтѣ, п что онъ, по-этому, не можетъ быть пи вреденъ, пи по-
лезенъ журналу; и что сочиненій Гоголя они нё встрѣчали еще въ
„Отеч. Запискахъ1*. Если же это пристрастіе къ сочиненіямъ, то
уважьте его, ибо если это и пристрастіе, то пристрастіе благородное
и, къ-несчастію, столь рѣдкое въ нашемъ холодномъ обществѣ, при-
страстномъ только къ выгодамъ внѣшней, матеріальной жизни, день-
гамъ,—и въ нашей журналистикѣ пристрастной только къ подписчи-
камъ н выгодному сбыту своихъ издѣлій... А говорить ли о защит-
никахъ сѵоей литературы и своихъ „сочинителей", которые какъ-будто
лично оскорблены отзывами „Отеч. Записокъ" о Маріинскомъ?.. 284).
Попробуйте расталкивать имь, что если бъ журналъ былъ и неправъ
въ мнѣніи о семъ сочинителѣ, то за пимъ все-таки остается право
свободнаго и самобытнаго взгляда на всевозможныхъ сочинителей;
что журналъ не обязанъ льстить толпѣ, повторяя ея устарѣлыя
мнѣнія, и что Атісиз Ріаіѵ, л-б! тауіз атіса ѵегііав... Смѣшно и
досадно, что у насъ еще надо толковать о такихъ простыхъ и обык-
новенныхъ понятіяхъ, о которыхъ уже не толкуютъ ни въ одной
литературѣ... Да, мы начали съ конца, а не съ начала: мы вздумали
„критиковать", не объяснивъ сперва, чтб такое .критика" и чѣмъ
она отличается отъ полемики, отъ журнальныхъ перебранокъ, отъ
журнальнаго пересыпанья изъ пустаго въ порожнее. Мы начали
издавать книги, пе позаботившись растолковать сперва, что такое
книга и чѣмъ она отличается отъ колоды картъ...
Хорошъ также, напримѣръ, обвиненіе противъ „Отечественныхъ
Записокъ" за употребленіе непонятныхъ словъ, именно: безконечное,
конечное, абсолютное, субъективное объективное, индивидуумъ, индиви-
дуальное. Право, мы не шутимъ! Иной пожалуй скажетъ, что эти
слова употреблялись еще въ „Вѣстникѣ Европы", въ „Мпемозипѣ",
въ „Московскомъ Вѣстпикѣ", въ „Атенѳѣ", въ „Телеграфѣ" и пр...
492
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
были всѣмъ понятны назадъ тому двадцать лѣтъ и не возбуждали
ничьего ни удивленія, ни негодованія... Увы! что дѣлать! до-сихъ-
цоръ, мы жарко вѣрили прогрессу, какъ ходу впередъ, а теперь
приходится намъ повѣрить прогрессу, какъ попятному движенію на-
задъ... Да, теперь уже многаго пе понимаютъ изъ того, чтб еще
недавно очень-хорошо понимали!.. А все благодаря журналамъ съ
„раздирательными" остротами и „уморительно-смѣшными" повѣ-
стями!. Сверхъ упомянутыхъ словъ, пОтеч. Записки" употребляютъ
еще слѣдующія, до пихъ никѣмъ не употреблявшіяся (вь томъ зна-
ченіи, въ какомъ опѣ принимаютъ ихъ) и неслыханныя слова: непо-
средственный, непосредственность, имманентный, особный, обособленіе,
замкнутый въ-симомъ-себѣ, замкнутость, созерцаніе, моментъ, опре-
дѣленіе, отрицаніе, абстрактный, абстрактность, рефлексія, кон-
кретный, конкретность, и пр. Въ Германіи, напримѣръ, эти слова
употребляются даже въ разговорахъ между образованными людьми,
и новое слово, выряжающее новую мысль, почитается пріобрѣтеніемъ,
успѣхомъ, шагомъ впередъ 1). У пасъ па это смотрятъ навыворотъ,
т. с. задомъ напередъ,—и всего грустнѣе причина этого: у насъ хо-
тятъ читать для забавы, а пе для умственнаго наслажденія, гла-
зами, а не умомъ—требуютъ чего-нибудь легкаго и пустаго, а пе
такого, что вызывало бы па размышленіе, погружало въ созерцаніе
высшей, идеальной жизни. И какъ же иначе? подумать лѣнь и не-
когда, а если не подріать—пепопятпо; непонятное же оскорбляетъ
веякпе мелкое самолюбіе. Слово отражаетъ мысль: непонятна мысль—
непонятно и слово, а мыслей у насъ боятся больше всего, потому-
чтп онѣ требуютъ слишкомъ тяжелой и непривычной для многихъ
работы—размышленія. И можно ли ожидать, чтобъ всѣ ваши чита-
тели понимали всѣ эти хитрости, если тѣ, которые снабжаютъ его
умственною пищею, съ удивительнымъ добродушіемъ сознаются въ
своемъ невѣдѣніи?.. Найдите въ Германіи хоть одного ученика изъ
среднихъ учебныхъ заведеній, который не понималъ бы, чтб такое
вещь по себѣ (І)інр ап зісіі) и вещь для себя (Віпр йіг зісѣ); а у пасъ
эти слова стаповятъ въ тупикъ многихъ „опекуновъ языка" и воз-
буждаютъ смѣхъ во многихъ „любимцахъ публики", они даже не
умѣютъ и переписать нхъ, ибо вмѣсто /иг зіск пишутъ ли 5І?Л, по-
добно русскимъ солдатамъ, которые генерала Блюхера называли ге-
нераломъ Брюховылѣ ”*).
*) Впрочемъ, яти „непонятныя” слова со-д 'я-на-день становятся для всѣхъ по-
нятнѣй изъ употребленія. Хотя „Отеч. Зависни" всегда употребляли ихъ съ объ-
ясненіемъ и въ теистѣ, и вь выноскахъ, по скоро опѣ договорятъ объ этихъ сло-
вахъ въ отдѣльной большой статьѣ, чтобъ сдѣлать нхъ ясными, какъ ^важды-два-
четыре.
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
498
Впрочемъ, нерасположеніе къ „Отечественнымъ Запискамъ“ ли-
тературнаго люда имѣетъ еще и другую не менѣе важную причину:
эти господа чувствуютъ, что истина рано или поздно беретъ свое—
и успѣхъ „Отеч. Заиис." служитъ имъ слишкомъ жестокимъ доказа-
тельствомъ этой истины. Эти господа, браня „Отеч. Записки" и ста-
раясь выказывать имъ всевозможное негодованіе свое, тѣмъ съ не-
мепьшимъ вниманіемъ ц постоянствомъ прочитываютъ каждую-
книжку страшнаго и ненавистнаго имъ журнала, и прочитываютъ
ее, какъ говорится, отъ доски до доски: отъ-чегоже иначе имъ такъ
твердо помнить всѣ опечатки въ „Отеч. Запискахъ"? Откуда же бы
иначе могли они узнавать о существованіи неслыханныхъ имп уче-
ныхъ словъ и новыхъ идей объ изящномъ и литературѣ,—идей, ко-
торыя еами-собою никакъ пе моіли бы забрести въ ихъ почтенныя
головы: вѣдь идеи ходятъ пе съ закрытыми глазами и пе заходятъ
куда попало?.. Нѣкоторые изъ господъ, ратующихъ противъ „Отеч.
Записокъ" и явно и тайно, и литературно и не-литературпо, даже
невольно подчиняются ихъ духу, и смѣшно видѣть, какъ опи мало-
по-мялу начинаютъ употреблять тѣ самыя непонятныя слова, кото-
рыя имъ столь ненавистны въ „Отеч. Замыслахъ"; и еще смѣшнѣе
видѣть, какъ они, вооружаясь противъ нихъ гусинымъ оружіемъ, по-
вторяютъ ихъ мысли, стараясь увѣрить и „почтеннѣйшую публику,
и самихъ-себя, что ото — ихъ собственныя мысли!.. Разумѣется, что-
опи первые видятъ всю тщету своихъ усилій, и тѣмъ болѣе сер-
дятся на „Отеч. Записки". Въ-самомъ-дѣлѣ, преэатрудпительное по-
ложеніе: хотятъ подчинять публику своимъ — своего нѣтъ ничего,
потому-что все уже было сказано и пересказано лѣтъ двадцать-иячь
назадъ тому; хотятъ поддѣлаться подъ современность и поподчивать
публику чужимъ, подслушаннымъ,—не то выходитъ, вмѣсто Блюхера
является Брюховъ... Иной „любимецъ публики", лѣтъ тридцать чи-
тая. свое имя на оберткѣ и внутри издаваемыхъ имъ книженокъ и
литературныхъ сплетней, вмѣсто журналовъ и газеты, и другихъ
успѣлъ въ это время увѣрить, что онъ литераторъ, и самъ отъ пол-
ноты сердца повѣрилъ этому,—и вдругъ... о ужасъ! ему доказываютъ,
ясно и неопровержимо, что его литературная извѣстность составлена
имъ на кредитъ, что опъ ничего не знаетъ, ничему не учился, что
всѣ его сочиненія сшиты изъ чужихъ лоскутьевъ, что въ нихъ
видны только терпѣніе и рутина, но ии искры свѣтлаго ума, нп
тѣни таланта!.. Э8в). Каково ему?.. По-неволѣ прійдется употреблять
противъ страшнаго врага всевозможныя средства... Такія продѣлки
смѣшны, конечно, но и простительны: вѣдь у страха глаза велики,
а смерть на носу придаетъ храбрость и зайцу; по-крайней-мѣрѣ,
494
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БТЛИ ПСК\ГО.
ято фактъ, что баранъ, встрѣтившись съ волкомъ, нрехрабро бьетъ
о землю передними копытами...
„-гМы не безъ умысла распространились объ „Отеч. Запискахъ11.
Статья паша должна быть обозрѣніемъ литературы русской за прошлый
1840 годъ, въ литературѣ же журналистика играетъ у насъ первую
роль; а въ области журналистики „Отеч. Записки1* играютъ роль ка-
кого-то центра, куда направляются удары всѣхъ прочихъ повремен-
ныхъ изданій, и откуда новыя слова и новыя мысли переходятъ, хотя
и въ искаженномъ видѣ, въ прочія повременныя изданія. Кромѣ того,
яОтеч. Записки11 были центромъ современной журналистики еще и
потому, что только въ нихъ слышанъ былъ свѣтскій ’87) голоса, живой
современности, а пе повтореніе стараго и всѣмъ давно наскучившаго;
только въ нихъ принимали дѣятельное участіе и люди уже давно
стяжавшіе себѣ славныя имена, и люди молодыхъ поколѣній, еще
только выходящіе на поприще литературы. Мы не думаемъ сказать
о себѣ слишкомъ-много, сказавъ, что исторія современной журна-
листики и, частію, современной литературы русской, есть исторія
„Отеч. Записокъ”1: вѣдь журналъ есть пе одно то, что издается по
подпискѣ и выходитъ книжками въ опредѣленное время, но и то, въ
чемъ, при этихъ условіяхъ, есть жизнь, движеніе, новость, разнообразіе,
свѣжесть, извѣстное направленіе, извѣстный взглядъ на вещи, сло-
вомъ—характеръ и дутъ. А гдѣ же всѣ эти условія выполнены, если
не въ „Отеч. Запискахъ1*? — Цо-врайней-мѣрѣ, самые ожесточенные
враги ихъ печатно сознаются въ томъ, что за нихъ можно заступаться
и па пихъ можно нападать, какъ па пѣчго опредѣленно и дѣйстви-
тельно-существующее... Боже мой! какихъ средствъ не было пере-
пробовано противъ нихъ! Не только іайно посылались въ провинціи,
но и въ самомъ Петербургѣ сколько разъ распространялись слухи,
что „Отеч. Записки11 прекратятся, то на третьей. то на пятой, то
на седьмой книжкѣ; а онѣ шли-ссбѣ да шли, съ вѣрностію хроно-
метра являясь каждое пятнадцатое число мѣсяца, увѣсистыя и плот-
ныя отъ богатства матеріаловъ и—ужь тоже пе отъ бѣдности вь ма-
теріальныхъ средствахъ... Вотъ вамъ и басня Крылова о „Слонѣ и
Моськѣ11 въ тицахъ...ЗВ8).
Что же дѣлали въ это время другіе журналы?.. Какіе другіе жур-
налы? Что такое журналъ?—изданіе, невыдающее въ срокъ обѣщан-
ныхъ книжекъ? — Ну, если такъ, то онп дѣлали свое дѣло очень-
исправно, кромѣ, впрочемъ, „Пчелы11, которая всегда выходила въ
срокъ, съ извѣстіями уже напечатанными въ другихъ газетахъ. Во-
обще, она съ прежнимъ усердіемъ и прежнимъ успѣхомъ занималась
своимъ дѣломъ и. какъ всегда, при началѣ подписки была вь боль-
шихъ хлопотахъ. Нѣкоторые изъ старыхъ толстыхъ журналовъ, от-
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
•195
ставая книжками, „раздирательно" острили, и этотъ новый родъ
остроумія уже никого не забавлялъ: зісЬганзіЬ ціогіа типйі! „Галатея",
послѣ неудачнаго дебюта, безъ вѣсти пропала, въ то самое время,
какъ ее вздумалъ-было оживлять въ Москвѣ какой-то досужій „лю-
бимецъ публики" ’89). Спасибо „Галатеѣ" хоть за то, что о ней есть что
сказать, благодаря ея заііо шогіаіе... Въ „Библіотекѣ для Чтенія"
печатались преимущественн* стихотворенія гг. Кукольника и Гу-
бера. Первый напечаталъ въ ней двѣ драмы историческія и двѣ какія-то
историческія же повѣсти: первыя очень хороши, по сухи и скупки,
а вторыя—просто анекдоты, довольно неудачно разсказанные на нѣ-
сколькихъ страницахъ. Въ „Сынѣ Отечества" было напечатано три
стихотворенія Пушкина, изъ которыхъ два интересны, какъ произве-
денія его дѣтской музы. Въ „Современникѣ", какъ и прежде, было
много интересныхъ оригинальныхъ статей, изъ которыхъ особенно
замѣчательны статьи о Финляндіи г. Грота. Талантливый Основья-
ненко напечаталъ въ „Современникѣ" нѣсколько интересныхъ повѣ-
стей и живую, остроумную журнальную статью „Званые Гости". Въ
стихотворномъ отдѣленіи „Современника" были прекрасныя стихо-
творенія гр—пи Р—пой; изъ пихъ особенно замѣчательно по теп-
лотѣ чувства и прелести выраженія называющееся „Въ Москву!"
Съ именемъ „Отечественныхъ Записокъ" неразрывно соединяется
мысль о большей части замѣчательнѣйшихъ новостей по изящной
литературѣ, потому-что все новое и интересное или напечатано, или
разсмотрѣно въ нихъ, въ отдѣленіи критики и библіографіи. Въ от-
дѣленіи словесности помѣщено два стихотворенія Пушкина; почти въ
каждой книжкѣ печатались стихотворенія Лермонтова, Кольцова, Кра-
сова: между ими являлись стихотворенія ко. Вяземскаго. Баратын-
скаго, г])—нц Р—ной,—вой, Глинки (О. Н ), Ознобишина, Полежаева;
переводы изъ Гёте, Гейне и Рюкерта — Струговшикова, Каткова,
Аксакова: читатели, вѣрно, замѣтити также нѣкоторыя изъ стихотво-
реній—о—, Огарева и другихъ. Изъ оригинальныхъ повѣстей: „Кос-
морама" кп. Одоевскаго, отрывокъ изъ новаго романа Лажечникова
„Колдунъ на Сухаревой Башпѣ", 'Тамань" Лермонтова, „Большой
Свѣтъ" и семь главъ изъ „Тарантаса" гр. Соллогуба; „Раздѣлъ Имѣнія",
„Бѣлая Горячка" и „Прекрасный Человѣкъ", Папаева; „Вѣрное Лѣ-
карство", Гребенки: „Недоумѣніе", А. И. 3!,°)—составляли почти един-
ственныя живыя и интересныя новости литературы пропитаго года.
Пе говоря о множествѣ переведенныхъ повѣстей, „Отеч. Записки"’
съ гордостію могутъ указать на „Путеводителя въ Пустынѣ", новый
романъ Купера, переведенный с.ъ англійскаго, кйкъ еще не былъ
переведенъ по-русски пи одинъ романъ Вальтера Скотта или Купера.
„Путеводитель" на дняхъ вышелъ отдѣльною книгою, и потому пред-
496
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
ставляетъ собою важную .литературную новость и на 1841 годъ. Въ
послѣдней книжкѣ „Отеч. Записокъ" была напечатана переведенная
съ нѣмецкаго фантастическая повѣсть Гоффмана— „Мейстеръ Фло".
Изъ ученыхъ статей лОт. Зап.“ прошлаго года читателями вѣроятно
были особенно замѣчены: „О философіи", М. Бакунина, „Общественная
и частная жизнь Китайцевъ" О. Іакинѳа, „О возобновленіи аѳинскихъ
памятниковъ древности въ копцѣ 1836 и началѣ 1837 года" о „Пищѣ"
Я. А. Чаруковскаго; „Звѣздное Небо" Д. М. Перевощикова, и пр.
Въ переводныхъ ученыхъ статьяхъ „Отеч. Записки" имѣли въ виду
преимущественно ознакомленіе публики съ представителями европей-
скихъ литературъ и художниковъ вообще, — и читателямъ, вѣрно,
извѣстны статьи: „Э. Т. А. Гоффманъ, какъ музыкантъ", „Обзоръ
главнѣйшихъ мнѣній о Шекспирѣ, высказанныхъ европейскими
писателями въ XVIII и XIX столѣтіяхъ", „Четыре новыя драмы,
приписываемыя Шекспиру", соч. І’ётшера; „Лессингъ, его жизнь и
творенія". Сверхъ того были напечатаны статьи историческаго со-
держанія: „О литературной взаимности между племенами и нарѣчіями
славянскими", „О сочиненіяхъ Венелина по славянской исторіи, „Письмо
князя Пожарскаго къ императору Максимиліану', „Историческія из-
вѣстія о Пижнемъ-Новгородѣ", „Записки Князя Долгорукаго и пр. ').
Въ отдѣлѣ критики разсмотрѣны: „Гере отъ Ума" комедія Грибо-
ѣдова: „Полное собраніе сочиненій Марлиискаго"; „Подарокъ на новый
годъ, двѣ сказки Гоффмана". „Дѣтскія сказки Дѣдушки Иринея";
„Исторія древней русской Словесности, соч. М. Максимовича"; „О
жизни литературной, или отвѣтъ на рецензіи Терапевтическаго Жур-
нала и статей, „о жизни" соч. Ив. Зацѣпина"; „О Ганеманнѣ и Го-
меопатіи, практическое сочиненіе Семена Вольскаго"; „Герой нашего
времени, соч. Лермонтова"; „Путешествіе Барона Врангеля вдоль сѣ-
вернаго берега Сибири и въ Ледовитомъ Морѣ, въ 1820—1824 годахъ";
„Сочиненія графини Сарры Толстой", „Сочиненія въ стихахъ и прозѣ
Дениса Давыдова, второе изданіе"; „Влахо-Болгарскія или Дако-Сла-
вянскія грамоты".
Въ Библіографической Хроникѣ постоянно были разбираемы всѣ
книги, издававшіяся въ Россіи на русскомъ и иностранныхъ языкахъ,
тотчасъ по ихъ выходѣ,—такъ-что библіографическая хроника „Отеч.
Записокъ" есть самая полная и отчетливая лѣтопись современной
русской литературы. Извѣстія о замѣчательныхъ явленіяхъ совре-
менной французской, нѣмецкой и англійской литературы составляли
Съ нынѣшняго года въ отдѣлѣ наукъ „Отеч. Записки" обратятъ особенное
внплише на исторіи, п будутъ представлять свилмъ читателямъ жпьыя, доступныя
всѣмъ и ииіереспыл для всѣхъ пст-фяческія статьи.
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
497
постоянную статью почти въ каждой книжкѣ „Отечественныхъ За-
писокъ". Матеріалы для исторіи, статистики, цѣлыя переводныя по-
вѣсти, особо отъ помѣщаемыхъ въ отдѣлѣ словесности, постоянные
отчеты о русскомъ и французскомъ, а иногда и англійскомъ театрахъ,
новости по части наукъ, открытій литературъ въ Европѣ и у насъ,
въ Россіи—вотъ содержаніе Смѣси „Отеч. Записокъ"
Въ прошломъ году началъ издаваться драматическій альманахъ-
журналъ „Пантеонъ Русскаго и всѣхъ Европейскихъ Театровъ". Успѣхъ
итого повременнаго изданія, при существованіи „Репертуара", пока-
залъ, что и у насъ драма становится тЬмъ, чѣмъ недавно былъ ро-
манъ—исключительно любимымъ родомъ поэзіи. Въ то время, какъ
„Репертуаръ" подчинялъ свою публику невинными водевилями, частію
переведенными, частію передѣланными съ французскаго, и чувстви-
тельными драмами домашняго печенія, „Пантеонъ" подарилъ своихъ
читателей „Бурею" и „Цимбелиномъ" Шекспира й нѣсколькими, болѣе
или менѣе, примѣчательными драмами, переведенными съ нѣмецкаго,
англійскаго и французскаго: изъ нихъ особенно-примѣчательны: „Двад-
цать-четвертое Февраля", драма Вернера, превосходно переведенная
съ подлинника г. Струговщиковымъ, и „Норманъ, морской капитанъ",
драма Больвера, переведенная съ англійскаго прозою; а изъ ориги-
нальныхъ—„Торжество Добродѣтели", драматическій очеркъ канце-
лярской жизни, г. Меншикова, „Благородные Люди", комедія въ двухъ
дѣйствіяхъ его же, г. Меншикова, и „Петербургскія Квартиры", ко-
медія-водевиль г. Кони, примѣчательная въ цѣломъ, какъ веселая и
оригинальная шутка, и превосходная своимъ четвертымъ актомъ, со-
ставляющимъ какъ-бы особую комедію въ комедіи. Если справедливы
слухи, то на будущій годъ „Пантеонъ" подаритъ русскую публику
драмою Шекспира „Ромео и Юлія", которая превосходно переведена
съ подлинника, стихами. „Пантеонъ" возбудилъ соревнованіе и въ
„Репертуарѣ", который подарилъ публику очень хорошимъ перево-
домъ въ прозѣ „Антонія и Клеопатры", выдавъ іту драму Шекспира
въ видѣ особаго приложенія къ одной изъ своихъ книжекъ.
Въ концѣ прошлаго года журнальное движеніе проявилось еще
сильнѣе. Возобновляется старый журналъ „Русскій Вѣстникъ", изда-
вавшіяся извѣстнымъ литературнымъ ветераномъ и патріотомъ, С. И.
Глинкою, который будетъ имѣть сотрудниками цѣлыхъ три дѣйствую-
щихъ лица: г. Гречъ, бывшій нѣкогда владѣльцемъ и редакторомъ
„Сына Отечества" и издавшій въ прошломъ году, вмѣсто обѣщанныхъ
12 книжекъ, только одну книжку „Дѣтскаго Собесѣдника", г. Поле-
вой, бывшій редакторъ „Сына Отечества" и недокончившій его, г. Ку-
кольникъ, бывшій редакторъ „Художественной Газеты", пеиздавшій
в. вилвнсый. т. у. 32
498
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
ни одного нумера ея въ 1839 году 1). Странное явленіе — журналъ
съ четырьмя редакторами! Дай Богъ, чтобы на немъ не сбылась по-
словица: у семи нянекъ дитя безъ глазу!... Какое будетъ его напра-
вленіе, чгі) скажетъ онъ намъ новаго—можно предвидѣть но именамъ
редакторовъ, которые еще такъ недавно и съ такимъ блескомъ вы-
казали свои журнальныя способности. Г. Булгаринъ, не участвующій
въ „Русскомъ Вѣстникѣ“, нынѣшій годъ дѣлается редакторомъ хо-
зяйственнаго журнала „Экономъ", который издается г. Песоцкимъ,
издателемъ „Репертуара".
И гакъ, журналовъ стало у насъ больше прежняго; но это только
видимый выигрышъ со стороны литературы, а въ сущности дѣло
остается псе тѣмъ же, чѣмъ, и было: имя не составляетъ вещи, и
если одинъ и тотъ же человѣкъ издаетъ хоть десять журналовъ—
эти десять равны единицѣ, раздѣленной на десять частей, и въ де-
сять разъ раздѣлившей силы и дѣятельность редактора. Одно и то же
направленіе, одинъ и тотъ же образъ мыслей и взглядъ па вещи
только надоѣдаютъ, если повторяются въ нѣсколькихъ изданіяхъ. И
потому, къ помянутымъ нами новымъ журналамъ очень идетъ этотъ
старый стихъ;
Ни что не ново йодъ луною!
До 1831 года въ одноп Москвѣ было больше журналовъ въ сущ-
ности- чѣмъ теперь въ обѣихъ столицахъ по числу. Не говоря уже
о „Телеграфѣ", котораго важная заслуга единодушно признана те-
перь и друзьями и недругами покойника: не говоря о „Москов-
скомъ Вѣстникѣ", знакомившемъ нашу публику съ германскою ли-
тературою и германскимъ воззрѣніемъ на жизнь, науку и искус-
ство,—самый „Вѣстникъ Европы", доживавшій тогда свои послѣдніе
годы, былъ явленіемъ примѣчательнымъ и интереснымъ. Это была—-
умирающая мысль, отстаивающая себя, въ отчаянной схваткѣ, про-
тивъ враждебной новизны... Какое характеристическое изданіе было
въ началѣ и въ копцѣ своемъ—„Телескопъ"! Да, тогда имя было
вмѣстѣ и дѣломъ, а теперь — только новыя имена журналовъ, а
сущность остается все та же, все старая же...
') Здѣсь кстати замѣтить, что если литераторы имѣютъ причины жа.іональся на
публику, то и публика, .съ своей стороны, едва-лн еще не больше имѣетъ правъ жа-
ловаться на литераторовъ. Кредитъ и довѣренность между той и другою сторопѵю
должны быть основою нхь взаимныхъ отношеній, по какъ же требовать отъ публики,
чтобъ она довѣряла и подписывалась въ то время, какъ она пе знаетъ, что ей дѣ-
лать съ билетами на двѣ русскія исторіи и прочія предпріятія г. Полеваго, не-
выдапишго публикѣ все го-на все 22-хъ томовъ.—па „Россію" н компактное изданіе
сочиненій г. Булгарина, о которыхъ нѣть пи слуху, ни духу, на „Дѣтскаго Собе-
сѣдника” г. Греча, и пр. а пр.?..
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ 1840 ГОДУ.
499
Кстати о московскихъ журналахъ съ направленіемъ и характе-
ромъ: въ Москвѣ издается съ нынѣшняго года новый журналъ
„Москвитянинъ"... Главный редакторъ его г. Погодинъ, главный
сотрудникъ г. Шевыревъ. Не беремся пророчить о судьбѣ новаго
изтан^я, но смѣло можемъ поручиться, что онъ есть предпріятіе
честное, добросовѣстное, благонамѣренное, чисто-литературное и
нисколько не меркантильное; что у него будетъ своя мысль, свое
мнѣніе, съ которыми можно будетъ соглашаться и не соглашаться,
но которыхъ нельзя будетъ не уважать,—противъ которыхъ можно
будетъ спорить, но съ которыми нельзя будетъ браниться 2М1).
Отъ журналистики обратимся собственно къ литературѣ 1840
года, и посмотримъ, чѣмъ-то обогатила она насъ. Нельзя сказать,
чтобъ, по пзяшной литературѣ, въ прошломъ году не вышло нѣ-
сколькихъ примѣчательныхъ книгъ. „Римскія Элегіи" Гёте, пере-
веденныя размѣромъ подлинника г. Струговшиковымь, „Котъ
Мурръ", романъ Гоффмана, и „Путеводитель въ Пустынѣ" Купера—
суть важныя пріобрѣтенія, или, лучше сказать, усвоенія нашей ли-
тературы изъ сокровищницы литературы нѣмецкой и англійской,
особенно первое, какъ переведенное стихами, достойными стиховъ
подлинника. Къ числу этихъ пріобрѣтеній должно отнести и „По-
дарокъ па Новый Годъ, двѣ сказки Гоффмана („Неизвѣстное Дитя"
и „Человѣкъ Щелкушка"), очень-хорошо переведенныя, тогда-какъ
первый переводъ ихъ (въ „Сераніоновыхъ Братьяхъ") очепь-дуренъ.
Кстати о переводахъ вообще, т.-е. и отдѣлыіо-вышедшихъ, и помѣ-
щенныхъ въ журналахъ, и даже нигдѣ не напечатанныхъ: наша ли-
тература принялась за Шекспира, пе смотря на то, что публика
еще не думаетъ серьезно приняться за него. Мы уже упоминали о
„Бурѣ", „Цимбелинѣ", помѣщенныхъ въ „Пантеонѣ", и „Антоніи и
Клеопатрѣ", вышедшей при „Репертуарѣ" особенною книжкою: те-
перь упомянемъ о другомъ (въ стихахъ) переводѣ „Бури"—Сатина,
только что вышедшемъ въ Москвѣ; сверхъ-того, какъ слышно, пе-
чатаются два перевода „Сна въ Лѣтнюю Ночь"—г. Вельтмана и г.
Сатина; приготовлены къ печати (хотя и неизвѣстно навѣрное, бу-
дутъ ли напечатаны): „Король Іоаннъ", „Ричардъ П“ н „Ген-
рихъ IV", переведенные въ прозѣ, съ подлинника, г. Кетчеромъ;
„Ричардъ П,“, „Двѣнадцатая Ночь или Что угодно" и „Гамлетъ",
переведенные съ подлинника стихами, г. Кронебергомъ; „Ромео и
Юлія", переведенная съ под.іиппика, стихами, г. Катковымъ. Кромѣ
того, говорятъ, переведены: „Коріоланъ", „Много шума изъ пустя-
ковъ", и пр. Мы слышали даже, что одинъ молодой человѣкъ, по-
святившій себя изученію Шекспира, и собственно для него изучив-
шій англійскій языкъ, перевелъ стихами—страшно вымолвить!—всею
32*
500
ПОЛНО! С0ВРАИ1В СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Шекспира зоа). И тикъ, важность вопроса о Шекспирѣ теперь состоитъ
не въ томъ, какъ и кому переводить его, а въ томъ — для нѵіо, а
слѣдовательно, какъ и кому печатать его... Воля ваша, а странна
наша литература!...
Оригинальныхъ изящныхъ произведеній въ прошломъ году вышло
немного; но „Герои нашего Времени" и „Стихотворенія Лермон-
това"—эти двѣ книжки, которыя одинокими пирамидами высятся
въ песчаной пустынѣ современной имъ литературы — дѣлаютъ 1840
іодъ однимъ ивъ плодороднѣйшихъ въ литературномъ отношеніи и
даютъ ему цѣну хорошяго десятилѣтія. Къ этимъ же двумъ книж-
камъ мы присоединили бы и сочиненія графини Сарры Толстой,
если бы первая часть ихъ вышла въ прошломъ, а не въ 1839 году.
Въ прошломъ же году вышли новыя повѣсти г-жи Жуковой, впро-
чемъ, уже извѣстныя публикѣ изъ журналовъ; „Панъ-Халявскіи“
Основьяненка—эта превосходная сатира, написанная рукою отлич-
наго мастера; три повѣсти г. Александрова (Дуровой) — „Ярчукъ",
„Уголъ" и „Кладъ"; новый романъ г. Вельтмана „Генералъ - Кало-
меросъ". Ко всему атому должно отнести „Одесскій Альманахъ", ко-
торымъ почти начался прошлый годъ: онъ примѣчателенъ многими
прекрасными пьесами. Въ концѣ года появилась „Утренняя Заря",
которая уже принадлежитъ библіографіи наступившаго новаго года.
Важнымъ пріобрѣтеніемъ для русской литературы считаемъ малень-
кую книжечку, изданную г. Сухановымъ, подъ названіемъ: „Древнія
Русскія Стихотворенія, служащія дополненіемъ къ Киршѣ Дани-
лову". Примѣчательна книжка г. Боричевскаго: „Повѣсти и Пре-
данія Народовъ Славянскаго Племени". Изъ старыхъ вышли вновь
роскошное изданіе Ь'асенъ Крылова и Полное собраніе сочиненій Де-
ниса Давыдова.
Вотъ исчисленіе примѣчательныхъ явленій по части ученой ли-
тературы прошлаго года: „Путевыя Записки, веденныя во время
пребыванія на Іоническихъ Островахъ, въ Греціи, Малой Азіи и
Турціи въ 1835 году, Владиміромъ Давыдовымъ", съ великолѣпнымъ
атласомъ іп ібііо; „Путешествіе по Египту и Нубіи въ 1831—1835 г.
А. Норова"; „Путешествіе Маршала Мармона въ Венгрію, Трансиль-
вапію, Южную Россію, по Крыму и берегамъ Азовскаго Моря, въ
Константинополь, нѣкоторыя части Малой Азіи, Сирію, Палестину
и Египетъ"; „Записки Александры Фуксъ о Чувашахъ и Череми-
сахъ"; „Очерки Россіи", изд. В. Пассекомъ,- „Описаніе посольства,
отправленнаго въ 1659 отъ Царя Алексѣя Михайловича къ Ферди-
нанду ІІ-му, великому герцогу тосканскому"; „Записки Желябуж-
скаго"; „Сборникъ Князя Оболенскаго"; „Влахо-Болгарскія Гра-
наты, собранныя 10. Вепелинымъ"; „Оборона Лѣтописи Русской Не-
РУССКАЯ ЛИТЕРАТ1ГЛ ВЪ 1840 ГОДУ.
501
сторовой, г. Буткова"; „Кіевлянинъ, г. Максимовича1; „Руководство
къ Познанію Древней Исторіи С. Смарагдова"; „Изображеніе Пе-
реворотовъ въ Политической Системѣ Европейскихъ Государствъ,
соч. Ансильона" (т. II, дурни переведенный}; „Первые Четыре Вѣка
Христіанства ", „Первобытная Исторія Христіанской Церкви у Сла-
вянъ, Мацеёвекаго"; „Естественная Исторія Оренбургскаго Края,
соч. Эверсмана", „Первобытный Міръ Россіи, соч. Эйхвальда", „Ос-
нованія Чистой Химіи, Гесса“, изо. пятое', „Гальванопластика,
Якоби"; „Исторія Философіи Архимандрита Гавріила, изд. второе*;
„Исторія Философіи Древнихъ Временъ, Риттера": „Введеніе въ Фи-
лософію, г. Карпова"; „Система Логики, Бахмана"; „О Мѣрѣ Нака-
заній, С. Баршева".—Продолжались изданія „Дѣяній Петра Вели-
каго, Голикова", доведенныя до XIII т. включительно; „Живопис-
наго Путешествія по Лзіи, соч. Эйріо", доведеннаго до конца;
„Очерковъ съ произведеній Живописи" изд. г.' Тромонинымъ; „За-
писокъ Герцогини Абрантесъ" (т. XV). — Вышло четвертымъ изда-
ніемъ „Путешествіе къ Святымъ Мѣстамъ" и третьимъ— „Путе-
шествіе къ Святымъ Мѣстамъ Русскимъ" — Гг. Язвинскій и Ольде-
копъ издали нѣсколько руководствъ къ языкоучепію ’98).
Кромѣ всѣхъ этихъ книгъ, можетъ-быть, мы не упомянули и
еще около десяка болѣе или менѣе примѣчательныхъ сочиненій,
особенно по части математики, медицины и сельскаго хозяйства.
Число же всѣхъ книгъ, вышедшихъ въ прошломъ году въ Россіи,
на русскомъ и иностранныхъ языкахъ, беллетрическихъ и ученыхъ,
превосходныхъ, хорошихъ и дурныхъ,— не составляетъ и пятисотъ
номеровъ, если не включать сюда журнальныя статьи, отпечатан-
ныя особыми брошюрами, азбуки, молитвенники и лроч... Да. не-
много!
Прошедшее нашей литературы неблестяще, настоящее тускло;
но за будущее ламъ нисколько не должно отчаиваться. У насъ нѣтъ
литературы въ точномъ и опредѣленномъ значеніи этого слова, по у
насъ есть уже начало литературы, и, соображаясь съ средствами,
особенно же съ временемъ, нельзя не дивиться, кйкъ уже много
сдѣлано. Какихъ-нибудь сто лѣтъ едва прошло съ того времени,
какъ мы не знали еще грамоты,—и вотъ уже мы по справедливости
гордимся могущественными проявленіями необъятной силы народ-
наго духа вь отдѣльныхъ лицахъ, каковы: Ломоносовъ, Державинъ,
фоп-Бизинъ, Карамзинъ, Крыловъ, Жуковскій, Батюшковъ, Пушкинъ,
Грибоѣдовъ и другіе. Нападая на нашу литературу, мы хотѣли
только противоборствовать смѣшному самообольщенію, которое въ
немногомъ видитъ безконечно-многое, и добродушно вѣрить, что
русская литература превосходитъ и англійскую, и нѣмецкую, и
50-2
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
французскую; мы хотѣли показать дѣло вь настоящемъ положеніи,
не скрывая ни хоротихъ, ни дурныхъ его сторонъ, хотѣли разсмо-
трѣть безпристрастно вопросъ о существованіи русской литературы,
не утаивая ни того, что можно сказать противъ него, ни того, чтб
можно сказать за него. Повторяемъ: у насъ еще нѣтъ литературы,
какъ выраженія духа и жизни народной, но она уже начинается,—
а это, въ такой короткій періодъ времени,—успѣхъ, и успѣхъ ве-
ликій, который не долженъ обольщать насъ въ настоящемъ, В" ко-
торый долженъ казаться залогомъ великихъ надеждъ иъ будущемъ.
Если сила и мощь отдѣльно-дѣйствующихъ лицъ въ вашей лите-
ратурѣ поражаютъ васъ невольнымъ удивленіемъ, то чѣмъ же
должна быть паша литература, когда она сдѣлается выраженіемъ
національнаго духа и паціожальной жизни?... И мы уже видимъ на-
чало эюго желаннаго времени... Да будетъ!... зм).
*505 Утренняя Заря, альманахъ на 1841 годъ, изданный В- Влаои-
славлевымъ. Третій годъ. Санктпетербургъ. Въ тин. Ш Отдѣленія Собствен-
ной Е. И. В. Канцелярія. 1841. Въ 12-ю д. л. 394 стр. 30Ь).
Сверхъ всякаго ожиданія и вопреки безотраднымъ предчувствіямъ
касательно будущности русской литературы, невольно овладѣвшимъ
нами при взглядѣ на ея пустоту и безцвѣтность, Библіографическая
Хроника первой книжки „Отечественныхъ Записокъ* въ новый
1841 годъ начинается трема такими книгами, которыя, при всей
нашей недовѣрчивости къ примѣтамъ, особенно благопріятнымъ, про-
рочатъ счастливый урожай въ наступающемъ году. Это обстоятель-
ство тѣмъ пріятнѣе, что въ короткій промежутокъ какихъ-нибудь
двухъ недѣль, раздѣляющихъ выпускъ послѣдней книжки „Отеч.
Записокъ" за прошлый годъ отъ выхода первой книжки за новый
годъ, нельзя было надѣяться и на дюжину даже плохихъ книгъ,—
какъ вдругъ набирается всѣхъ книгъ не одинъ десятокъ, и большая
часть изъ нихъ — хорошія, а между хорошими три превосходныя!
Начинаемъ съ „Утренней Зари", желая отъ всей души, чтобъ она
была свѣтлою „утреннею зарею" столько же и для литературы на-
ступающаго года, сколько она въ-правѣ носить это названіе для са-
мой себя. Если полдень и вечеръ будутъ соотвѣтствовать такой пре-
красной „утренней зарѣ", то 1841 годъ будетъ однимъ изъ лучшихъ
годовъ русской литературы...
Вотъ уже четвертый альманахъ издаетъ г. Владиславлевъ, и дѣ-
лаетъ этимъ четвертый подарокъ любителямъ легкаго чтенія и кра-
сивыхъ изданій. На этотъ разъ его альманахъ превзошелъ, какъ
говорится, самого-себя, и изящностію своей наружности, роскошью
приложеній, и замѣчательностію содержанія По стихотворной части,
В. ВЛАДИСЛАВЛЕВЪ. УТРЕННЯЯ ЗАРЯ.
503
его украсили произведенія Пушкина, князя Вяземскаго, гр. Р—пой,
Языкова, Кольцова, Подолинскаго и другихъ. Драгоцѣннымъ алма-
зомъ сіяетъ между ими стихотвореніе Пушкина—одв" изъ лучшихъ
между лучшими созданіями его лирической музы. Выписываемъ его
вполнѣ:
Для береговъ отчизны дальной
Ты покидала край іужой;
Вь часъ незабвенный, часъ печальный
Я долго плакалъ предъ тобой,
Мои хладѣющія руки
Тебя старались удержать;
Томленья страшнаго разлуки
Мой стонъ молилъ не прерывать.
Во ты отъ горькаго лобзанья
Свои уста оторвала;
Изъ края мрачнаго изгнанья •
Ты въ край и пой мепя звала.
Ты говорила—въ день свиданья,
Подъ небомъ вѣчно-голубымъ,
Въ тѣни оливъ, любви лобзанья
Мы вновь, мой другъ, соединимъ.
Нч тамъ, увы, гдѣ неба своды
Сіяютъ въ блескѣ голубомъ.
Гдѣ подъ скалами дремлютъ воды,
Заснула ты послѣднимъ сномъ.
Твоя краса, твои страданья
Исчезли въ урнѣ гробовой—
А съ нимъ и шіцалуй свиданья...
Но жду его: онъ за тобой...
Изъ трехъ стихотвореній князя Вяземскаго, невольно обращающихъ
на себя вниманіе прекрасными стихами и отдѣльными мыслями, одно
отличается глубокостію и полнотою груст наго чувства, которое раз-
дѣлитъ съ нимъ всякая человѣческая душа,—оригинальностію и по-
разите тепою вѣрностію выраженной въ немъ поэтическими стихами
мысли :|90). Не можемъ пе подѣлиться съ читателями тѣмъ грустнымъ
и вмѣстѣ высокимъ наслажденіемъ, которымъ переполнилась душа
наша отъ этой чудной поэтической мелодіи благородно-страждущаго
чувства;
Смерть жатву жизни коситъ, коситъ.
И каждый день, и каждый часъ
Добычи новой жадно проситъ
11 грозно разрываетъ насъ.
Какъ много ужь именъ прекрасныхъ
Она отторгла у живыхъ,
И сколько лиръ виситъ безгласныхъ
Па кипарисахъ молодыхъ.
604
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Какъ много сверстниковъ не стало,
Какъ много младшихъ ужь сошло,
Которыхъ утро разсвѣтало,
Когда насъ знойнымъ полднемъ жгло.
А мы остались, уцѣлѣли
Изъ стой сѣчи роковой,
По смерти ближнихъ оскудѣли
И ужь не рвемся въ жизнь, какъ вь бой.
Печально вѣкъ свой доживая,
II ы запоздавшей смѣны ждемъ.
Съ днемъ каждымъ сами умирая.
Пока не вовсе ма умремъ.
Сыны другаго поколѣнья,
Мы въ новомъ—прошлогодній цвѣтъ:
Живыхъ намъ чужды впечатлѣнья
А нашимъ вь вихь сочувствій пѣтъ.
Они, чтб любимъ, разлюбили,
Страстямъ нхъ—насъ не волновать-
Ихъ не было тамъ, гдѣ мы были,
Гдѣ будул ь— вамъ ужь не бывать!
Нашъ міръ—имъ храмъ опустошенный,
Пмъ баснословье—наша быль,
И то, что пепелъ иамъ священный—
Для нихъ одна нѣмая пыль.
Такъ мы развалинамъ подобны,
И ни распутіи живыхъ
Стоимъ какъ памятникъ надгробный
Среди обп гелей людскихъ.
Прекрасна своимъ свѣжимъ, благоуханнымъ чувствомъ и своею
непоіражаемою оригинальностію „Русская Пѣсня“ Кольцова-
Не скажу никому,
Отъ-чего я весной,
По полямъ, по лугамъ.
Не сбираю цвѣтовъ.
Та весна—залеко!
Тѣ завяли цвѣты.
Изъ которыхъ я съ нимъ
Завпваіа вѣнки...
И тѣхъ пѣть ужъ и дней.
Что летѣли стрѣлой.
Что любовью насъ жгли'
Что палили огнемъ!
Все прошло ужь давно!
Не воротишь назадъ...
й. ВЛАДИСЛАВЛЕВЪ. УГРЕППЯЯ ЗАРЯ.
505
Для чего жь безъ нога —
Цвііты ставу я рвать?...
Не скажу никому,
Оть-чего у меня
Тяжело на груди
Злая грусть налегла.
Мы выставили здѣсь только самое лучшее, что можетъ назваться
драгопѣннымъ пріобрѣтеніемъ литературы: по вообще изъ всѣхъ
стихотвореній альманаха нѣтъ не только такихъ, которыя порти.іи
бы книгу, а напротивъ, иныя изъ нихъ блещутъ красотами перво-
классными, хотя и не могутъ сравниться съ приведенными выше
стихотвореніями Пушкина и князя Вяземскаго.
Прозою „Утренпяя Заря'1 также примѣчательна, какъ и стихами.
Статей немного, но большая часть изъ нихъ прекрасна. Пересмотримъ
ихъ по порядку.
„Южный Берегъ Финляндіи въ Началѣ XVIII Столѣтія", повѣсть
князя Одоевскаго, отличается теплотою и свѣжестью чувства, прево-
сходнымъ разсказомъ и тѣмъ „гуманическнмъ® созерцаніемъ, которое
лежитъ въ основаніи всѣхъ произведеній этого писателя. Содержаніе
ея просто. Во время войны съ Шведами, Русскіе взяли мальчика
Финна; опъ выросъ между ими, образовался, сдѣлался извѣстенъ
Петру-Великому, который хочетъ употребить его па типографское
дѣло и тѣмъ открываетъ ему въ будущемъ блестящую карьеру. Финнъ
ѣдетъ па родину, чтобъ увидѣться съ подругою своего дѣтства, кра-
савицею Эльгою, привозитъ ее въ Петербургъ и отдаетъ ее на руки
семейства, съ которымъ онъ самъ связанъ родственнымъ чувствомъ.
Въ этомъ семействѣ есть дѣвушка-красавица, и нашъ Финнъ борется
между чувствомъ къ образованной (по тогдашнему времени) дѣвушкѣ,
которая любитъ его и во всѣхъ отношеніяхъ—пара ему, и между
чувствомъ къ дикой дочери природы, которой глубокая натура, полная
магнетическихъ силъ и видѣній, влечетъ его къ себѣ неотразимою
прелестію, тогда-какъ дикость, какая-то восторженная полу-помѣ-
шапность, прославившая ее на родинѣ колдуньей, и упрямое отвра-
щеніе отъ сближенія съ общественными формами—отталкиваютъ отъ
нея. Картина семейнаго быта полу-Русскаго и полу-Голландца Звѣ-
рева; не-.тюбовь къ Эльсѣ его доброй, но невѣжественной жены, ви-
дѣвшей. что Эльса отбиваетъ женпха у ея дочери; ревность самой
дочери къ своей соперницѣ; страданія поэтической Финляндки; борьба
чувствъ у молодаго человѣка; нѣкоторыя черты тогдашняго времени,—
все это такъ увлекательно, такъ полно жизни и истины, что невольно
жалѣешь, почему авторъ не употребилъ большаго труда для отдѣлки
506
ПОЛНОЕ СОВРАНГЕ СОЧИНЕНІЙ БЪЛИПСКЛГО.
этого поэтическаго произведенія Особенно поразительно въ по-
вѣсти то, что всѣ главныя дѣйствующія лица ея, будучи Финнами,
въ то же время и люди, и что въ національномъ элементѣ поэти-
ческой и граціозной героини рѣзко пробивается обще-человѣческій
элементъ.
Превосходна картина финскаго семейства, которою открывается
повѣсть. Авторъ дѣлаетъ примѣчаніе, что Финны живутъ не деревнями,
а отдѣльными хижинами, разсѣянными далеко одна отъ другой на
огромномъ пространствѣ, и что, въ-слѣдствіе этого, при національ-
ной настроенности ихъ духа, они всѣ извѣстія о томъ, чтб дѣлается
на свѣтѣ, обыкновенно доходящія до пихъ въ искаженномъ видѣ,—
облекаютъ въ миѳическіе образы и дѣлаютъ изъ пихъ баснословныя
преданія. Не можемъ удержаться, чтобъ не выписать поэтическаго
разсказа стараго Финна о борьбѣ Карла XII съ Петромъ-Великимъ,
гдѣ оба эти лица Являются въ гигантскихъ образахъ фантастической
поэзіи дикаго племени.
„Нѣть ва свѣтѣ земли краше нашей Суомів: у насъ и море широкое, и
озера глубокія, и сосвы вѣчно зеленыя, и въ другихъ земляхъ также есть
солнце, да опо покажется, посвѣтитъ и спрячется, какъ у насъ зимой. А наше
солнце полгода отдыхаетъ, зц то полгода свѣтитъ, и на виняхъ папшхъ едва
уляжется роса вечерняя, какъ поднимется роса утренняя. Но въ старину было
еще лучше: было у насъ чудное сокровище Сампо, пестрое, изъ разноцвѣтныхъ
каменьевъ, и съ такой крышей, что теперь всѣмъ ковачамъ ие сковать. Тогда
былъ рай земпой въ Суоміи: нпчего люди ве дѣлали, все дѣлало Сампо: и
дрова носило, и доны строило, п кору на хлѣбъ мололо, и молоко доило, и
струны па каптелу * *) навязывало, и пѣсни пѣло, а люди только лежали передъ
огнемъ, да съ боку па бокъ переворачивались; всего было вь изобиліи, но
когда ВеЙпемененъ •) разсердился на насъ, Самио ушло въ землю м заплыло
камнемъ, а на землѣ осталась толью- кангела. Тогда люди были не такіе, какъ
теперь, а великороелые, сильные. Опи хотѣли разбить камень, трудились долго,
по не дошли до Самио, а только навалили груды каменьевъ на папіу землю.
Съ-тѣхъ-поръ провѣдали и другіе люди, чго въ нашей землѣ такое сокровище;
сперва Рутцы *}, а потомъ и В*йнелейсы 6); вотъ они и спорятъ. съ-тЬхъ-поръ,
кому достанется Сампо! У парода Руіцы есть король, а у Вейаелейсовъ царь.
Оба они великіе тіетаи ’). Они вѣдаютъ, какъ добыть сокровище изъ земли,
но одинъ другому уступить его не хочетъ. Давао ужь опи готовились завла-
дѣть имъ. Ужь чего ие знаетъ нашъ тіетай Кукарп?-Овъ видитъ все, изъ чего
что произошло, откуда и желѣзо и буреломъ, и всѣ силы земныя, по предъ
*) Зга певѣсіь имѣетъ близкое отношеніе с* другою повѣстью князя В. О
Одоевскаго—„Саламандра**, помѣщенвею въ згой книжкѣ „Отеч. Запио-къ".
*) Народный фпннскій инструментъ, похожій па лежащую арфу съ волосяными
струнами
’) Родъ фюнскаго Аполлона.
4] Такъ Финны въ старину называли Шведозъ.
4) Старинное названіе Русскихъ въ Финляндіи.
•) Мудрецы, маги.
В. ВЛАДИСЛАВЛЕВЪ. УТРЕННЯЯ ЗАРЯ.
51)7
царемъ и королемъ меркнетъ и его умъ чародѣйный. Царь видно сильнѣе ко-
роля, ибо знаетъ, какъ онъ родился. Едва вышелъ король изъ материнскаго
чрева какъ топнулъ ногою и сказалъ: чтб ІОмала далъ, того у меня Перкола
пе отниметъ. И пошелъ онъ пп землѣ съ желѣзнымъ мечемъ; куда не прійдетъ,
махнетъ мечемъ, всѣ люди вокругъ пего умираютъ; и такова его мудрость,
что никто еще не видалъ, чтобъ онъ ѣлъ пли пилъ, а спитъ овъ однимъ только
глазомъ, другимъ же все смотритъ и въ пебо и въ землю, п все видитъ, что
и какъ отъ чего происходить; одного только не видалъ онъ, какъ произошелъ
царь ВеВнелейсовъ. Говорятъ, что вышелъ онъ прямо изъ моря. Была сильная
буря, волны землю подмывали, корабли тонули, скалы съ береговъ подали въ
море. Король сидѣлъ па берегу, помахивалъ желѣзнымъ мечемъ и приказы-
валъ скаламъ подыматься изъ моря, по ека-іы не слушались; король разсер-
дился, море пуще взбушевало; какъ вдругъ разступилось, и изъ воды вышелъ
царь ВеЙнелеЙсовъ: одною рукою опъ приподнялъ скалы, а другою повелъ
вокругъ себя и сказалъ, все мое. что пп вижу. Король и пуще разсердился,
и бросилъ въ царя желѣзо, царь отвѣчалъ ему тѣмъ жо. У царя же не было
пи сѣры, ии селитры Бой сталь неровный. Царь собралъ своихъ Веігнелей-
совь н сталъ съ ними ходитъ по бѣлому свѣту, перешелъ опъ и за полуденное
море, тамъ гдѣ небо къ землѣ прислонилось. Придетъ въ одпо мѣсто, ударитъ
желѣзомъ по землѣ, скажетъ: копайте, и изъ земли выйдетъ желѣзо. Въ дру-
гомъ мѣстѣ ударить, выйдутъ изъ земли сѣра и селитра; въ третьемъ разныя
сокровища. Ио все не дорылся опъ до Сампо, потому-что Сампо въ пашей
Суомііі. Что ни собралъ царь, все принесъ въ свою землю. По онъ такъ долго
ходилъ по бѣлому свѣту, что на его землѣ всѣ люди постарѣли, у всѣхъ отросли
длинныя бороды. Царь разсердился. Хочу, сказалъ онъ Вейнелейсамъ. чтобы
всѣ помолодѣли, потому-что нужны мпѣ люди молодые и сильные. И такова
была его мудрость, что отъ одного его слова всѣ Вейнелейсы помолодѣли,
сдѣлались опи здоровы и сильны, и бороды у нихъ отпали. Тогда парь ве-
лѣлъ Вейнелейсамъ ковать оружіе противъ врага своего, короля Рутцы. Три
дпя усердно помогаютъ царю своему рабы, па плечахъ у пихъ пыль въ са-
жень толщиной, ва головѣ сажа въ аршпнъ, на всемъ тѣлѣ густой слой копоти.
Но про то узнала сестра царева. Приходитъ, смотритъ п молвитъ: „много ты,
братецъ, навелъ ковачей, пзъ-за полуденнаго моря; веди мпѣ сковать царское
ожерелье, чтобы всѣ пичиталіі мепя царицей; да веди мпѣ выковать мѣсяцъ
изъ серебра и солнце изъ золота, чтобы онп ходили вокругъ мепя, и днемъ и
ночью свѣтили. Пе выкуешь, братецъ, алыя слова пошлю па тебя. Разсердился
парь, услышавъ такія рѣчп. „Нѣть царя, сказалъ опъ. кромѣ меня; есть у мепя
царсков оа;ерелье, да не для тебя; есть мѣсяцъ и солпце, да пе тебѣ опп свѣ-
тить**. Царская сестра пригорюнилась, и съ досады стала гребнемъ чесать
свои черные волосы; волосы падали на землю, и отъ кажіаго выросло ядо-
витое зелье. Потомъ разломила опа свой гребепь на частп, и изъ каждаго
зубца вышелъ великанъ съ лукомъ и стрѣлами. Узпалъ объ этомъ и король
Рутцы п Турка, вѣчный врагь христіанъ. И сошлись они вмѣстѣ и напали на
мудраго ковача. Увидѣвши это, ковачъ ударилъ молотомъ по наковальнѣ, и отъ
одного стука разсыпались въ прахъ великаны: онъ ударилъ въ другой разъ,
отъ наковальни отскочили куски желѣза и засыпали Турку; ковачъ ударилъ
въ третій разъ, отъ наковальни брызнули искры, зажгли сѣру и селитру, и
опалили короля Рутцы. Король бросился въ море, чтобъ затушить огонь; парь за
нимъ,—приходитъ къ морю, а корабль уже за моремъ; царь гпаті-ся—смотритъ,
лѣтъ корабля, вокругъ него только песокъ морской да голые камни, да топь, да
508
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО
болота. Царь собралъ своихъ Вейпелейеовь и говоритъ илъ: „постройте мпѣ го-
родъ, гдѣ бы мпѣ житъ можно, пока я корабль построю".—П стали строить го-
родъ, по что положатъ камень, то всосетъ болото; много уже камней навалили,
скала па скалу, бревно па бревно болото все въ себя принимаетъ и па верху
земли одна топь остается. Между-тѣмъ царь состроилъ корабль, оглянулся:
смотритъ, нѣтъ еіцо города. Ничего вы пе умѣете, сказалъ опъ своимъ лю-
дямъ, и съ симъ словомъ началъ поднимать скалу за скалою и ковать на
воздухѣ. Такъ выстроилъ опъ цѣлый городъ и опустилъ его на землю. Между-
тѣмъ, король па другомъ берегу ходитъ и думаетъ, что царь затѣваетъ Встрѣ-
чаетъ его мѣсяцъ. Король кланяется мѣсяцу: „Ахъ, мѣсяцъ Божій, ие видалъ ли
ты, что дѣлаетъ царь Вейиелейсовъ?" во мѣсяцъ ему не отвѣчаетъ. Короля
встрѣчаетъ солнце; опъ кланяется солнцу: „Ахъ, солнцо Божіе, по видало ли
ты, что дѣлаетъ царь Вейпелейсовъ?" Но и солице ему пе отвѣчаетъ. Король
встрѣчаетъ море, онъ кланяется морю: „Ахъ, море Божіе, не видало ли ты,
что дѣлаетъ парь Вейпелейеовь?" Море наконецъ ему отвѣчало: „Знаю, что
онъ дѣлаетъ, онъ землю сушитъ, волны гопить въ мое сердце; тѣсво мпѣ ста-
новится въ моихъ берегахъ, какъ тебѣ, королю, въ твоемъ королевствѣ". —
Нападемъ же на него, сказалъ король, авось-либо просторнѣе будетъ памъ па
бѣломъ свѣтѣ. — И соіласилпсь опи, и пошли на царя войною. Король приго-
товилъ сѣру и раскаленные уголья, а море взбушевало, вылилось изъ бере-
говъ и всползло па кровли новаго города. Царь отдыхалъ тогда послѣ дневной
работы, проснулся, видитъ: хочетъ море залить его! Сильно ударилъ опъ жез-
ломъ по морю, и море смутилось, быстро потекло въ берега, и только въ страхѣ
обмывало царскія ноги. „Неси мои корабли" вскричалъ царь грознымъ голо-
сомъ, и море привяло ихъ на свои влажныя плечи. „Остынь!" сказалъ царь,
и море подернулось льдомъ серебристымъ. „Дуй, буря, въ мои паруса!4 ска-
залъ царь, и корабли покатились по скользкому льду. Король между-тѣмъ,
видя, что море застыло, смотритъ и радуется. „Побѣдило море, говоритъ, и
затянуло Вейпелейеовь подъ своей льдивой". Еіце смотрпть опъ, чернѣетъ
что-то по бѣлому снѣгу, блпже... ближе... горе!., то летятъ корабли ВсйпелеЙ-
совы тщетно заклинаетъ ихъ король, тщетно обсыпаетъ краснымъ угольемъ,
съ кораблей дышстъ бурный вѣтеръ, свиваетъ въ облако горячую сѣру и па-
лить ко] оля и всю землю Рутційекую. Испугался король п побѣжалъ къ Турку
просить подмоги. Но такова его мудрость, что оаі и у Турка за морями, и у
висъ ня берегу въ одно время. Чѣмь-то кончится эта кровавая битва? Кому
достанется земля иаша? Кому достанется паше сокровище Сампо?
Можно ли лучше воспользоваться преданіями племени, чтобъ на-
писать поэму, которая въ тысячу разъ выше всевозможныхъ „Пе-
тріадъ*, и въ которой образъ Петра является столь вѣрнымъ и истин-
нымъ дѣйствительности, въ своей миѳической колоссальности?..
Странно скромное названіе этой повѣсти—„Юя;ный Берегъ Финлян-
діи въ Началѣ ХѴШ Столѣтія*—оно обѣщаетъ не повѣсть, а скорѣе
статистическое обозрѣніе страны въ извѣстную эпоху; оно не выра-
жаетъ и содержанія повѣсти, не намекаетъ на ея основную идев».
По это, конечно, мелочь, и повѣсть отъ того не меньше прево-
сходна.
„Библіографическія и Литературныя Записки о Фонъ-Визинѣ и
его Времени" (глава IX и X), князя Вяземскаго возбуждаютъ силъ-
В. ВЛАДИСЛАВЛЕВЪ, УТРЕННЯЯ ЗіГЯ.
51)9
ное желаніе прочесть сочиненіе въ цѣломъ: такъ великъ интересъ
этихъ отрывковъ. Въ русской литературѣ нѣтъ ничего подобнаго въ
ЭТОМЪ родѣ, — И пѣтъ сомнѣнія, ЧТО ТОЛЬКО одинъ кпязь Вяземскій
могъ бы у насъ написать исторію литературы русской въ-отноптенін
къ обществу, такъ чтобъ это была исторія литературы и исторія
цивилизаціи въ Россіи отъ Петра-Великаго до нашего времени. Изъ
отрывковъ его „Біографіи Фонъ-Визина1* видно, какъ глубоко по-
стигъ онъ въ этомъ отношеніи время великаго царствованія Екате-
рины-Великой. Еще любопытнѣе была бы картина времени пре-
краснаго, полнаго жизни и надеждъ, царствованія Александра Бла-
гословеннаго: кпязь Вяземскій игралъ одну изъ первыхъ ролей въ
литературѣ этого времени, былъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ со
всѣми его дѣйствователями... Да; у пасъ есть люди, которые пре-
восходно могли бы дѣлать и то и другое,—да они или мало дѣлаютъ,
или ничего не дѣлаютъ...
Въ статьѣ князя Вяземскаго есть нѣсколько писемъ Фон-Визина,
нигдѣ доселѣ пе напечатанныхъ. Въ изложеніи авторъ умѣлъ схва-
тить тонъ и колоритъ того времени, такъ-что, читая, дѣлаешься
современникомъ Фон-Визина. Множество истинъ, прекрасно выска-
занныхъ, еще болѣе возвышаютъ достоинство труда князя Вязем-
скаго. Выпишемъ нѣкоторыя мѣста.
Литературныя связи его (Фон-Визина) были не менѣе почетны: Держа-
винъ, Доиашвевъ, президентъ Академіи Наукъ и самъ заслужившій извѣст-
ность пріятными дарованіями. Богдановичъ, Козодавлсвъ, бывшій въ-послѣд-
ствіп министромъ, но тогда еще скромный искатель у алтарей музъ, актеръ
Дмитревскій, который искусствомъ и образованностію своею ьозвыспдъ у пасъ
актерское вваніе, и еще нѣсколько другихъ литераторовъ были ему пріяте-
лями. Жаль, что ничего не дошло до пасъ изъ сихъ бесѣдъ, которыя, вѣро-
ятно. особенно Фонъ-Визинъ, оживлялъ веселостію своею, комическими раз-
сказами и вспышками бѣглаго остроумія. Можно представить себѣ, какъ, мѣ-
шия дѣло съ бездѣльемъ, передавали другъ другу надежды свои па успѣхи
русской литературы и вообще народнаго просвѣщенія, или частные планы
свои для приведенія сихъ надеждъ въ исполненіе, совѣтовались они между
собою, критиковали свои произведенія, спорили и еоглашашсъ, или, вѣро-
ятно, оставались кажіый при свеемъ мнѣніи, безъ злобы смѣялись о ближ-
немъ и о себѣ: какъ въ семь дружескомъ и просвѣщенномъ ареопагѣ судимы
были „Водопадъ11 Державина, новый отрывокъ „Душеньки", „Роеславъ"
Княжнина; какъ Фонъ-Визинъ, долго слушая выходки сего класснческаги Нор-
манна, наконецъ спрашиваетъ автора: когда же выроететъ твоп герой? опъ
все твердитъ: я Россъ, я Россъ; пора бы ому и перестать роетп! — и пакъ
Княжнинъ отвѣчаетъ ому. мой Россловъ совершенно выроететъ когда твоего
Бригадира произведутъ въ генералы! Пли, можно себѣ представить, какъ при
чтеніи сатиры на Фопъ-Внзшш, въ котороп онъ назвавъ кумомъ Минервы,
отражаетъ онъ стрѣлу въ самого насмѣшника, и говорить: можетъ быть;
только навѣрное покумились мы съ нею не на крестинахъ автора-, то пред-
ставляемъ мы себѣ, какъ вь этой пріятельской бесѣдѣ въ лицѣ Фонь-Визпна
510
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
вдругъ оживаетъ Сумароковъ, съ своею живостію, съ своин и замашками фи-
зическими и умственными; олицетворенный никой пикъ бѣсится па Тредья-
ковскаго. сравниваетъ строфу свою съ строфою Ломоносова, млп жалуется
на московскую публику, которая вь театрѣ щелкаетъ орѣли въ то самое
время, когда Димитрій Самозванецъ произноситъ свой мопологь — по. къ со-
жалѣнію нашему, весь умъ этихъ бесѣдъ выдохся, всѣ искры остроумія нхъ
погасли во мракѣ забвенія! У пасъ нѣть говоруновъ, разскащиковъ, пѣгъ го-
сти иныхъ рапсодовъ, передающихъ веселыя преданья старицы; у пасъ нѣтъ
и разговора: карты вытѣснили и заступили всѣ другія забавы общежитія. Ско-
рѣе найдешь человѣка, готоваго вспомнить масти и козыри игры, которая
сдана ему была во время оно Фонъ-Визинымъ или графомъ Марковымъ, не-
жеіи осгроо слово, слышанное имъ отъ того или другаго.
Очень вѣрна у автора вотъ эта параллель между старымъ и на-
стоящимъ, въ литературномъ отношеніи:
Должно однако жь замѣтить, что литературныя несогласія того времени
были не иное что, какъ рыцарскіе поединки, въ кпторыхъ дѣйствовали од-
нимъ законнымъ и честнымъ оружіемъ, тогда искали торжества мнѣнію сво-
ему, хотѣли выказать искусство свое, удовлетворить нѣкоторой удалоств ума,
искавшаго вь подобныхъ сшибкахъ случайностей, гласности и блеска. По
вышеприведенному замѣчанію, что у насъ тогда было болѣе аматеровъ, не-
жели артистовъ, слѣдуетъ, что и въ сихъ распряхъ выходили другъ противъ
друга добровольные, безкорыстные бойцы, а не наемники, которые ратуютъ
изъ денегъ, нападаютъ сегодня па тою, за котораго дрались вчера, торгуютъ
равно и присягою ч оружіемъ своимъ, и за безсиліемъ своимъ въ бою на чи-
стоту, готовы прибѣгать ко велмъ подобіямъ предательства- Убѣгая съ откры-
таго поля битвы, поруганные и уязвленные побѣдителемъ, опи не прпзп.іютъ
себя побѣжденными; если стрѣлы нхъ пе мѣтки и удары невѣрны, то опи
имѣютъ вь запасѣ другое оружіе потаенное, ядовитое, имѣютъ свои напри-
стуипыя засады, нзь коихъ поражаютъ противниковъ своихъ навѣрное. Сей
яг-вы литературъ н обществъ, которые ихъ терпятъ потому, что и вь Божіемъ
твореніи пресмыкаются ядовитые гады и слѣдовательно нужны въ общемъ
планѣ созданія, къ-счаетію и къ чести своей, пе знала старинная литература
наша.
Однѣхъ этихъ выписокъ достаточно для удостовѣренія, что когда
книга князя Вяземскаго выйдетъ вполнѣ, мы будемъ имѣть одно
изъ тѣхъ произведеній, которыя составляютъ капитальныя владѣнія
литературы. Даже и тамъ, гдѣ не соглашаешься съ остроумнымъ
авторомъ, какъ, на-примѣръ, вь похвалахъ, которыя онъ приписы-
ваетъ сатирическому таланту Сумарокова, все-таки дорожишь его
мнѣніями, какъ мнѣніями достойнаго представителя интересной эпохи
нашей литературы 2”).
„Смерть Розы“— разсказъ самого издателя альманаха, отличается
легкостію и игривостію изложенія.
„Куликъ*,—повѣсть г. Гребенки, показываетъ, йтозамѣчательное
дарованіе этого автора крѣпнетъ, и что гуманпческое начало начи-
наетъ, въ его повѣстяхъ, брать верхъ надъ комическимъ элементомъ.
В. ВЛаДИѴ.ТАВЛЕВЪ, УТРЕННЯЯ ЗАРЯ.
511
„Куликъ"—одна изъ лучшихъ повѣстей послѣдняго времени. Нельзя
не завлечься ея живымъ разсказомъ, нельзя не тронуться ея раз-
вязкою, трагическою безъ всякой натяжки. Особенно хороши въ ней
то, что авторъ умѣлъ представить своихъ героевъ вѣрно съ дѣй-
ствительностію, т.-е. людьми низшаго класса и въ то же время
„людьми”, и возбудить къ нимъ участіе, не становя ихъ па ходули
ложной и притворной идеализаціи.
Къ „П>-ихеѣ" — разсказу г. Кукольника, нельзя быть строгимъ,
потому-что ятотъ разсказъ написанъ къ двумъ картинкамъ Брюлова,
а эти двѣ картинки стбятъ двухъ повѣстей, ознаменованныхъ вели-
кимъ талантомъ. Обѣ онѣ понятны съ перваго взгляда, безъ вся-
кихъ объясненій и повѣстей, ибо слишкомъ-опредѣленно говорятъ
сами за себя. На одной вы видите группу изъ трехъ фигуръ: у во-
домёта стоитъ дѣвушка съ молодымъ человѣкомъ, а старуха изъ
окна показываетъ ей, съ выраженіемъ упрека, что вода давно уже
бѣжитъ черезъ край. Смущенный молодой человѣкъ, отворотившись
отъ дѣвушки, ласкаетъ собаку, которая, разумѣется, нисколько не
занимаетъ его собою; смущенная дѣвушка, не оборачиваясь къ пему,
подаетъ ему изподтишка букетъ цвѣтовъ, а другою рукою берется
за ведро. Это истинная ,,идиллія" въ смыслѣ греческомъ, въ смыслѣ
.сцены*; это ландшафтъ и картина вмѣстѣ;- ибо тутъ и сельская
природа благословенной Италіи, и драма изъ сельской жизни. По
лицу дѣвушки видите вы, что это крестьянка; но какъ хороша она!
сколько жизни и граціи въ нѣсколько-грубыхъ чертахъ ея лица!
Какъ хорошъ этотъ молодой крестьянинъ! Какое характеристическое
лицо у ятой старухи, высунувшейся въ окно! Какая гармонія, жизнь
во всей картинѣ! сколько въ ней оригинальности и типизма! какая
истина и вѣрность дѣйствительности въ каждой, даже малѣйшей
чертѣ! И. между-тѣмъ, это такъ: мгновенная фантазія, прихоть ху-
дожника, по художника великаго! И кйкъ удалась гравюра этой
картину!
То же можно сказать и о гравюрѣ съ другой картины Брюлова.
Съ перваго взгляда видите вы легкую, но глубоко-творческую ком-
позицію картины. Передъ вами спальня съ двумя кроватями, на
которыхъ спятъ бабушка и внучка — и передъ ними сны, которые
имъ обѣимъ грезятся. На добромъ лицѣ старушки вы замѣчаете то
кроткое блаженство, которое и въ старости даетъ на минуту воспо-
минаніе о прошедшемъ. Она видитъ себя молодою: и подлѣ себя
своего жениха- опъ, подавъ ей розу, цалуетъ ей руку, которою она
поднимаетъ цвѣтокъ къ носу. Дѣвушка видитъ, напротивъ, страшный
сонъ: ее мчнтъ па конѣ мертвый рыцарь; изъ его глазъ исходятъ
пламенные лучи, какъ инъ глазъ и ноздрей его копя, который
512
ПОЛНОЕ СОПРАИІЕ СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИНСКАГО.
мчится во кладбищу... Какая поэтическая мысль! Надъ кроватью ста-
рушки висятъ портреты—ея собственный и ея мужа, писанные тогда,
когда еще оба они были молоды, п вы видите, что фигуры, кото-
рыя представляются старушкѣ во снѣ, совершенно сходны съ этими
портретами. Стѣнные часы, покалывающіе половину втораго, платье
на стулѣ подлѣ кровати, сбившееся на полъ одѣяло дѣвушки,—каж-
дая подробность дышетъ идеею цѣлаго.
Кромѣ этихъ двухъ гравюръ, альманахъ украшенъ еще десятью
превосходно сдѣланными гравюрами, изображающими: портретъ Петра-
Великаго (во весь ростъ); Утреннюю зарв) надъ бородинскимъ па-
мятникомъ; портретъ Ея Императорскаго Высочества Великой Княжны
Александры Николаевны: портретъ княгини Е. П. Бѣлосельской-Бѣ-
лозерской; портретъ баронессы А. Ѳ. Криднеръ; портретъ М. А.
Бекъ. Утро на Волгѣ (съ картины г. Чернецова): Соренто (съ кар-
тины г. Щедрина; и Константинополь (съ картины г. Воробьева).
По внѣшнему изяществу и роскоши, альманахъ г. Владиславлева—
европейскій, въ полномъ значеніи этого слова; а по содержанію,
вѣроятно, далеко превзойдетъ игрушки этого рода, издаваемыя въ
Европѣ только для картинокъ.
506. Путеводитель въ Пустынѣ, или Озеро-Море. Романъ Джемса Фени-
мира Купера, автора «Послѣдняго азъ Могпкань», «Піонеръ», «Степей» в
пр. Переводъ съ англійскаго. Санктпетербургъ. Въ Гутгенйерговой типографіи.
1841. Двѣ части. Въ 8-ю д. л. Въ І-й части 222; во ІІ-п — 224 сгр. М8).
Такъ-какъ Куперъ началъ писать романы уже послѣ Вальтера
Скотта,—т<> и почитается его подражателемъ, или, по-крайней-мѣрѣ,
замѣчательнымъ даже и послѣ Вальтера Скотта романистомъ. Но
это грубое заблужденіе—мнѣніе толпы, которая дѣлаетъ свои заклю-
ченія не изъ сущности самого дѣла, а изъ внѣшнихъ обстоятельствъ,
т.-е. не изъ того, какъ пишетъ тотъ или другой романистъ, но изъ
того, когда онъ началъ писать, какъ расходятся его романы, кто
ихъ хвалитъ, или кто бранитъ. Куперъ нисколько не ниже Валь-
тера Скотта; уступая ему въ обиліи и многосложности содержанія,
въ яркости красокъ, онъ превосходитъ его въ сосредоточенности
чувства, которое мощно охватываетъ душу читателя прежде, чѣмъ
оиъ это замѣтитъ: Куперъ превосходитъ Вальтера Скотта тѣмъ, что,
по-видимому, изъ ничего создаетъ громадныя, величественныя зданія,
и поражаетъ васъ видимою простотою матеріаловъ и бѣдностію
средствъ, изъ которыхъ творитъ великое и необъятное. Яркая пе-
строта и многосложность дѣятельной, кипучей европейской жизни—
сами подавили Вальтеру Скотту готовые и богатые матеріалы; но
Куперъ на тѣсномъ пространствѣ палубы умѣетъ завязать самую
ФЕНИМОРЪ КУПЕРЪ, ПУТЕВОДИТЕЛЬ ВЪ ПУСТЫПЪ.
513
многосложную, и въ то же время самую простую драму, которой
корпи иногда скрываются въ почвѣ материка, а величавыя вѣтви
осѣняютъ дѣвственную землю Америки. Эта драма невольно изу-
мляетъ васъ своею силою, глубиною, энергіею, граціозностію, а между-
тѣмъ въ ней все такъ, по-видимому, спокойно, неподвижно, ме-
дленно и обыкновенно!—Вспомните его „Лоцмана" и „Краснаго Кор-
сара". Говоря ближе къ истинѣ — Вальтера Скотта не должно и
сравнивать съ Куперомъ, такъ-же какъ Купера съ Вальтеромъ Скот-
томъ: каждый изъ нихъ великъ по-свбему, каждый самобытенъ и
оригиналенъ въ высшей степени, а но силѣ творческой дѣятельности,
оба они принадлежатъ къ величайшимъ міровымъ явленіямъ въ
сферѣ пскусстпа.
Не мало оригинальности придаетъ генію Купера еще и то. что
Куперъ—гражданинъ молодаго государства, возникшаго на молодой
зем.іѣ, нисколько не похожей на пашъ старый свѣтъ. Въ-слѣдствіе
этого обстоятельства, на созданіяхъ Купера лежитъ какой-то особый
отпечатокъ: съ мыслію о нихъ тотчасъ переносишься въ дѣвственные
лѣса Америки, въ ея пеобъятныя степи, покрытыя травою выше
человѣческаго роста, — степи, на которыхъ бродятъ стада бизоновъ,
таятся краснокожія дѣти Великаго Духа, ведущія непримиримую
брань между собою и съ одолѣвающими ихъ блѣднолицыми людьми...
Море еще едва ли пе бо.гыпе связывается съ мыслію о романахъ
Купера: море и корабль — это его родина, тутъ опъ у себя дома;
ему извѣстно названіе каждой веревочки на кораблѣ, опъ понимаетъ,
какъ самый опытный лоцманъ, каждое движеніе корабля: какъ ис-
кусный капитанъ, онъ умѣетъ управлять имъ и, нападая на не-
пріятельское судно и убѣгая отъ него, опъ сыплетъ любезными его
слуху терминами и теряется въ описаніяхъ маневровъ корабля съ
такимъ же удовольствіемъ, какъ Вальтеръ Скоттъ въ описаніи ка-
кого-пибудь древняго костюма, или мрачной готической залы.
Много лицъ, исполненныхъ оригинальности и интереса, создала
могучая кисть великаго Купера: стоитъ только упомянуть о Джои-
Полѣ, Красномъ Корсарѣ и Харвеѣ-Виршѣ, чтобъ разомъ потеряться
въ созерцаніи безконечнаго... Но пи одно лицо во множествѣ дивно-
созданныхъ имъ лицъ пе возбуждаетъ столько удивленія и участія
въ читателѣ, какъ колоссальный образъ того великаго въ естествен-
ной простотѣ своей существа, котораго Куперъ сдѣлалъ героемъ че-
тырехъ романомъ своихъ: „Послѣдняго изъ Могиканъ", „Путеводи-
теля въ Пустынѣ", „Піонеръ" и „Степей". Самъ творецъ его такъ
увлеченъ и очарованъ возникшимъ въ его фантазіи дивнымъ обра-
зомъ, такъ горячо любитъ это лучшее созданіе своего генія, — что,
изобразивъ его въ трехъ романахъ, какъ лицо, безъ котораго ходъ
в. ьвлиасній. т. ѵ. 33
51-1
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
дѣйствія остановился би, задумалъ создать новый романъ, въ кото-
ромъ онъ былъ бы героемъ,—и изъ всего итого вышла чудная те-
тралогія, великая и огромная поэма въ четырехъ частяхъ. Долго го-
товился Куперъ къ этому роману, какъ къ великому подвигу; много
лѣтъ прошло между тою минутою, когда «первые блеснула въ душѣ
его идея „Путеводителя", и тою, когда онъ написалъ его: — такъ
глубоко сознавалъ Куперъ важность задуманнаго имъ созданія. И
за то. едва ли, между всѣми извѣстными романами, можно указать
на твореніе, которое отличалось бы такою глубиною идеи, смѣлостію
замысла, полнотою жизни и зрѣлостію генія! Многія сцены „Путе-
водителя" были бы украшеніемъ любоіі драмѣ Шекспира. Основная
идея его—одинъ изъ величайшихъ и таинственныхъ актовъ чело-
вѣческаго духа: самоотрѣченіе, и въ этомъ отношеніи, романъ есть
апотеозъ самоотрѣченія. Ио довольно: „Путеводитель въ Пустынѣ"
такое твореніе, о которомъ должно или говорить все, или ничего
не говорить. Мы предоставляемъ себѣ удовольствіе въ скоромъ вре-
мени поговорить, въ особой статьѣ, о „Путеводителѣ"; а поговорить
будетъ о чемъ: жизнь и ея неразгаданныя таинства, опоэтизирован-
ныя въ романѣ, дадутъ самый лучшій предметъ для нашихъ словъ,
а эпиграфъ къ роману: „Здѣсь сердце можетъ дать полезный урокъ
головѣ—и наука будетъ мудрѣе безъ книгъ" настроитъ тонъ нашей
статьи...
„Путеводитель въ Пустынѣ” вышелъ въ свѣтъ только въ про-
шломъ году, и въ прошломъ же году былъ переведенъ и напечатанъ
въ „Отеч. Запискахъ", а теперь является отдѣльною книгою. Из-
вѣстно, что и Вальтеру Скотту не 'шепь-то посчастливилось въ рус-
скихъ переложеніяхъ его романовъ, Куперъ же просто несчастенъ
въ этомъ отношеніи: только „Лоцманъ" и „Красный Корсаръ" пе-
реведены порядочно, другіе же кое-какъ; „Послѣдній изъ Могиканъ"
и „Степи" крайне - дурно, а „Право" и „Американскіе Пури-
тане"—безсмысленно. Переводъ „Путевчдителя" вполнѣ вознаграж-
даетъ Купера за его тяжкія истязанія на русскомъ языкѣ: это пе-
реводъ, во-первыхъ, съ подлинника, во-вторыхъ, поэтически-вѣрпый
духу своего оригинала, воспроизведеннаго съ художественнымъ так-
томъ.
50? Пантеонъ Русскаго и Всѣхъ Европейскихъ Театровъ Часть IV. З&ІХ,
Ноябрь. Санктпетербургъ. Вь тип. А. Вородпва и К'. 1840. 120 стр. а8°).
Мы-было не думати скоро говорить о „Пантеонѣ", потому-что
примѣчательное рѣдко является во все.й русской литературѣ, не
только въ какомъ-нибудь одномъ повременномъ изданіи, но „Панте-
онъ" невольно заставляетъ пасъ говорить о себѣ, такъ же, какъ
ПАНТЕОНЪ РУССКАГО И ВСѢХЪ ЕВРОПЕЙСКИХЪ ТЕАТРОВЪ.
515
нево.тьно заставляетъ публику читать себя. Въ послѣдней книжкѣ
„Отеч. Записокъ" за прошлый годъ, вышедшей назадъ тому какихъ
нибудь двѣ недѣли, мы говорили 3"°) о „Петербургскихъ Квартирахъ“
г. Кони, гдѣ такъ превосходно изображенъ взяточникъ-газетчикъ съ
одною изъ своихъ тварей, которая служитъ у него жидомъ-макле-
ромъ въ его лихоимственныхъ операціяхъ: а вотъ теперь „Панте-
онъ0 является съ драмой Шекспира „Цнмбелинъ"... Двѣ драмы
Шекспира въ одинъ годъ! А между-тѣмъ, въ первыхъ книжкахъ
„Пантеона на 1841 годъ“, говорятъ, напечатаются драма Шекспира
„Ромео и Юлія0, поэтически-переведенная г. Катковымъ и „Донъ
Карлосъ", драма Шиллера, въ прекрасномъ переводѣ г. Ободов-
скаго. Удивительно ли послѣ этого, что ва „Пантеонъ" такъ сер-
дятся два изданія—„Репертуаръ" и „Сѣв. Пчела"? Первому разу-
мѣется, тяжело умирать скоропостижно, во цвѣтѣ лѣтъ, безъ чита-
телей; второй, разумѣется, больно видѣть сМ'ерть своего ргоіецё...
Конечно, по чувству человѣческому, намъ жаль „Репертуара", и мы,
видя коварную торжествующую улыбку „Пантеона", повторяемъ съ
невольною грустью: „кошкѣ игрушки — мышкѣ слезкиі" Но сь дру-
гой стороны, и пе долженъ ли былъ „Репертуаръ" ожидать себѣ
такой горькой и плачевной участи? Вѣдь ларчикъ открывался про-
сто! „Репертуару" очень-легко было сознать свое невыгодное поло-
женіе относительно „Пантеона": ему отбило только сообразить для
этого слѣдующія обстоятельства:
Оба они—„Репертуаръ" и „Пантеонъ"—изданія драматическія:
слѣдовательно, существованіе одного при другомъ возможно только
при равномъ достоинствѣ содержанія обоихъ изданій; но гдѣ жь это
равенство въ достоинствѣ, когда „Репертуаръ" продолжалъ напол-
няться только игранными па русскихъ театрахъ пьесами, слѣдова-
тельно, или плохими оригинальными диазі-драмами или плохими
переводами и передѣлками французскихъ водевилей,—а „Пантеонъ"
наполнялся хорошими оригинальными драматическими произведе-
ніями („Торжество добродѣтели", „Благородные Люди", „Петербург-
скія Квартиры"); хорошими переводами драмъ, имѣвшихъ успѣхъ
на сценѣ („Велизарій"); драмами Шекспира („Буря" и „Цимбе-
липъ“); драмами Вернера, Больвера и цругихъ; повѣстями, стихо-
твореніями, переводными статьями о театрахъ всего міра, не исклю-
чая китайскаго и индійскаго. Украшаясь приложеніями виньетъ,
картинъ, портретовъ замѣчательныхъ художниковъ, онъ вздумалъ
еще являться къ публикѣ съ какимъ-то „Текущимъ Репертуаромъ",
>) Единственная хорошая оригинальная пьеса въ пннѣпшемъ голу бала „Пе-
тербургскія Квартира”—и та, естественно, попала вся въ „Пантеонъ" же, а ие
въ „Репертуаръ1*.
33*
616
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
т. е. давать публикѣ, какъ безденежное приложеніе, пьесы игран-
ныя и имѣвшія па сценѣ успѣхъ, т. е. то, чѣмъ живетъ „Реперту-
аръ" г. Песоцкаго
Что жь оставалось дѣлать „Репертуару", чтобъ спасти себя отъ
конечной гибели, которою грозилъ ему опасный соперникъ?—Оста-
валось одно только средство: наполняясь огромнымъ и (благодаря
игрѣ талантливыхъ артистовъ) имѣвшимъ на сценѣ успѣхъ вздо-
ромъ, дарить публику хорошими пьесами, въ видѣ приложеній. „Ре-
пертуаръ" и поиробовалъ-было это сдѣлать, — и на первый случай
сдѣлалъ хорошо, выдавъ въ видѣ приложенія прозаическій пере-
водъ драмы Шекспира „Антоній и Клеопатра"; но этого было слиш-
комъ-недостаточно, чтобъ сравняться съ „Пантеономъ", котораго ка-
ждая книжка толще трехъ книжекъ „Репертуара" и у котораго въ
каждой книжкѣ есть чт^-нибудь примѣчательное. Мѣсяцъ спустя,
„Репертуаръ" выдалъ особымъ приложеніемъ „Клевету", комедію
Скриба; по кромѣ того, что пьеса эта пе Богъ-знаетъ что такое,—
она уже была напечатана въ „Пантеонѣ".
Тогда „Репертуаръ" ш.-неволѣ былъ принужденъ отдаться на
волю случая. Мало того, что тощія его тетрадки продолжали на-
полняться по-прежнему невиннымъ вздоромъ, по онѣ стали вдругъ
запаздывать, отставать. Прежде съ ними этого не случалось: акку-
ратность въ выходѣ составляла ихъ главное, единственное достоин-
ство,—и потому, это хроманье на обѣ ноги было всѣми понято, какъ
истощеніе въ силахъ и средствахъ... Чтобъ поправить разстроенное
состояніе своего изданія, г. Песоцкій пустилъ въ немъ хозяйничать
разныхъ юношей, которые точатъ свои перья на тупыхъ куплетпахъ
и полемическихъ ратовапіяхъ съ людьми, пе хотящими замѣчать
ни ихъ ниску, пи ихъ существованія. Между ними особенно отли-
чается какой-то господинъ, который одну половину тощенькой те-
традки „Репертуара'' наполняетъ своимъ ошиканнымъ водевилемъ,
а другую—глубокомысленными разсужденія ми о томъ, отъ-чего его
водевиль былъ ошиканъ, тогда-какъ извѣстный задушевный пріятель
его, господинъ такой-то, подпустилъ въ него своего остроумія... Но
довольно объ этомъ... а01).
Подъ „Цимбелиномъ" стоитъ имя г. Бородина, въ первый разъ
еще являющееся па аренѣ литературы, — и мы тѣмъ болѣе почи-
таемъ себя обязанными высказать свое мнѣніе о достоинствѣ пере-
вода. Очень жалѣемъ, что судъ нашъ не-совсѣмь въ пользу вновь
явившагося переводчика. Кажется, г. Бородинъ пе постигъ въ дра-
махъ Шекспира одной изь важнѣйшихъ сторонъ ихъ—того лиризма,
который проступаетъ сквозь драматизмъ и сообщаетъ ему играніе
жизни, какъ румянецъ лицу прекрасной дѣвушки, какъ блескъ и
ПАПТЕОПЪ РУССКАГО И ВСѢХЪ ЕВРОПЕЙСКИХЪ ТЕАТРОВЪ.
517
сіяніе—ря чернымъ или голубымъ глазамъ... Замѣтно, что опъ тру-
дился добросовѣстно и отчетливо, по въ его трудѣ—трудъ и работа
виднѣе поэзіи, и пьеса Шекспира является богатою содержаніемъ
повѣстью во вкусѣ среднихъ вѣковъ, изложенною въ драматической
формѣ—не больше. Это какое-то женское лицо, съ правильными чер-
тами, красивое, но безъ улыбки, безъ жизни, съ тусклыми стеклян-
ными глазами... Сверхъ-того, переводчикъ (важное обстоятельство!)
не овладѣлъ стихомъ, который въ иныхъ мѣстахъ рѣшительно пе
слушается его, и выражаетъ или совсѣмъ другой смыслъ, нежели
какой хотѣлъ сообщить ему переводчикъ, или затемняетъ тотъ
смыслъ, который опъ сообщилъ ему. Вотъ нѣсколько доказательствъ:
Мнѣ кажется, наружностью такой
ПлЬпитольпой и съ ней тавой душою
Прекрасною одинъ онъ одаренъ.
Конечно, можно догадаться, что хотѣлъ сказать переводчикъ, но
чтб же это за оборотъ рѣчи, а главное—что за стихи! Вѣдь стихи
должны содержать въ себѣ, кромѣ смысла, еще и поэзію...
Прочь, а еще дворъ тяготить нашъ будешь
Присутствіемъ несноснымъ, такъ умрешь.
О, наша жизнь
Счастливѣй, ѵлл<! шруСы за оскорбленье (?),
Пріятнѣй, чѣмъ ребенку праздный часъ, и ир.
Но памъ —
Невѣжества вертепъ, въ постель прогулка
Кикъ должнику тюрьма, въ которой онъ
Перешагнуть черезъ порогъ не смѣетъ.
. . . И члены онъ
Могучіе расправа, оживляетъ
Мои слова позиціей (I?) своей.
. . . П хлопоты о бѣгствѣ
Моемъ двора...
. . . Н если только врагъ
Моіі такъ меча боптся, какъ сама я,
То на него потруситъ п взглянуть
... Но увы!
Отсюда вы лпыхъ за грѣхъ ничтожный
Берете, изъ любви, чтобы онп
Не впади въ ірѣхъ опять: другимъ же волю
Даете вы зло совершать за зломъ.
Чѣмъ далѣе, все хуже, до тто, что
618
ПОЛНОЕ С0Г.РАШЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Всѣ ужасъ въ нимъ питаютъ, и злодѣй
Въ томъ выгоду находитъ.
Впрочемъ, это еще первый опытъ, и не смотря па многіе недостатки,
совсѣмъ не до того неудачный, чтобъ не подавалъ въ будущемъ
хорошихъ надеждъ. Мы увѣрены, напротивъ, что когда г. Бородинъ
лучше всмотрится въ тайну шекспировой поэзіи и овладѣетъ пепс-
корнымъ русскимъ стихомъ, — то литература наша пріобрѣтетъ въ
немъ замѣчательнаго переводчика. Во всякомъ случаѣ мы благо-
дарны „Пантеону" за знакомство съ новымъ трудолюбивымъ даро-
ваніемъ іиз).
Очень-иптереспа въ XI книжкѣ „Пантеона" переводная статья
объ испанскомъ драматургѣ копца XVI и первой половины XVII вѣка,
Тирзо де-Молино. Въ своемъ родѣ очень любопытна маленькая ста-
тейка (отрывокъ-изъ письма)—„Театръ Китайцевъ". О, милый ман-
даринскій народъ! Какъ мы любимъ тебя, съ какою любовію зани-
маемся всѣмъ, чтб къ тебѣ относится! какъ охотно говоримъ о тебѣ,
какъ неохотно умолкаемъ!.. Вотъ интересная черта китайскаго театра,
которую заимствуемъ изъ статьи „Пантеона1*: „Нерѣдко актеры обра-
щаются къ партеру съ просьбами о заступничествѣ противъ тирана
пьесы, и когда получаютъ отказъ, осыпаютъ зрителей бранными сло-
вами, и вто отмѣнно-пріятно мандаринамъ. „Ругай!" говорятъ они,
„только занимайся нами, хотя бы нашей глупостью: все хорошо!
Это обращаетъ на насъ вниманіе черни и даетъ барышъ"... Кстати:
какъ во всемъ вѣрны себѣ нравы мандариновъ! Мы получили на-
дняхъ письмо изъ Некина отъ одного пріятеля, педавно-отправив-
шагося туда по долгу службы: пріятель описываетъ намъ китай-
скую журналистику и увѣряетъ (кажется, не шутя), будто тамъ без-
дарные издатели стараются дать ходъ своему плохому изданію тѣмъ,
что возглашаютъ никѣмъ до нихъ неслыханную дичь, называя бѣлое
чернымъ, а черное бѣлымъ; ругаютъ на-повалъ все отличенное та-
лантомъ и жизнію въ литературахъ другихъ народовъ, и превозно-
сятъ до небесъ мертвыя, какъ церемонія, издѣлія своихъ манда-
риновъ: далѣе, чтобъ обратить па себя особенное вниманіе, пускаются
на всевозможныя штуки — кувыркаются, высовываютъ языки, лаютъ
по-собачьи, мяучатъ по-кошачьи, острятъ по-мужицки, наконецъ, ру-
гаютъ изданія, имѣющія большой ходъ у сосѣднихъ народовъ и,
ругая ихъ. валяются у нихъ же въ ногахъ и лижутъ ихъ, чтобъ
вти изданія вступили съ ними въ споръ, пли хоть бы просто ругали
ихъ, чтобъ только дать имъ тѣмъ извѣстность, вопія неистово: „Ру-
гай! только занимайся нами, хотя бы пашей глупостью: все хорошо!
Это обращаетъ на насъ вниманіе черни и доставляетъ барышъ!" —
Подлинно, дивпы нравы мандариновъ!..
Р. ЗОТОВЪ, ЦЫНЪ-ЕІУ-ТОНГЪ.
519
*508. Цынъ-Кіу-Тонгь (,) или Три Добрыя Дѣла Духа Тьмы. Фантасти-
ческій романъ въ четырехъ частяхъ, Р. Зотова. Санктнетербургъ. Въ тип.
Ильи Глазунова и К". 1Ъ4О. Въ 12-ю д. л. Въ І-й части—408; во И-й—
879; въ ІП-й—333; въ ІѴ-й—141 стр. ””).
Ба! да вотъ и китайскій романъ!.. О счастіе! романъ мандарин-
скій! настоящій, неподдѣльный, истинный китайскій романъ! Какое
блаженство!.. Талантливыя и многоуважаемый ними г. Р. Зотовъ
только издатель этой книги, вышедшей въ небесной, или средиземной
имперіи, и переведенной на русскій языкъ однимъ промышленни-
комъ, живущимъ въ Кяхтѣ. Все это превосходно и увлекательно изло-
жено въ предисловіи къ роману: — обстоятельство, которое и заста-
вляетъ насъ сдѣлать изъ него слѣдующую выписку:
„Недавно въ небесной или средиземной ишн-ріп, которую мы почему то
называемъ Китаемъ, вышла книга: Цынъ-Кіу-Тѵніъ, или три добрыя дѣла духа
тьмы Книгу эту написалъ одинъ изъ ученыхъ кандидатовъ, недавно возве-
денный вь 5-ю илп послѣднюю степень мандариновъ. Хотя мы привыкли слово
мандаринъ принимать въ значеніи русскаго слова вельможа, но это большая
ошибка. Только первокласлые мандарины, то есть имѣющіе пять шариковъ
па шапкѣ, могутъ идти на равнѣ съ нашими вельможами; прочіе же. начиная
съ 2-го н до 5-го класса, постевевпо переходятъ въ значеніе нашихъ сенато-
ровъ, директоровъ департаментовъ, губернаторовъ и кончаются (?) начальни-
ками отдѣленій и вице-губернаторами (!!). А какъ въ Китаѣ пишутъ копіи не
о Ніи ученые, но даже первѣйшіе сановйикн государства, то отъ тою там
ремесло ото и не въ тикомъ униженіи, какъ у иныхъ западныхъ народовъ,
гдѣ аристократическое общество никогда пе рѣшится принять въ свой кругъ
писателя; гдѣ журналистика въ самыхъ грязныхъ рукахъ и гдѣ званіе лите-
ратора самая дурная рекомендація для общественной довѣренности п госу-
дарственной службы, гдѣ всякое правительственное полулицо накоса смотритъ
на всякаго автора и при всякомъ случаѣ старается истребить его, какъ со-
зданіе вредное и ничтожное (Какъ при этомъ случаѣ не вспомнить съ истин-
ною и благоговѣйною признательностію, что у насъ на святой Руси, Держа-
винъ, Дмитріевъ, Карамзинъ и Жуковскій >), чрезъ литературныя евчи даро-
ванія были взысканы отличными милостями монарховъ!)
Одну изъ удпвительпѣйшлхъ рѣдкостей при этой китайской книгѣ соста-
вляетъ еще и то, что авторъ, при изданіи ея въ свѣтъ, не напечаталъ своего
имени. Опъ только сказалъ вт концѣ, что „есе сіе (-очинялъ бывшій каноидатъ
пекинскаго училища, который за самую сію книіу возведенъ на степень ман-
дарина 5-ю разряда* ’). Скромность ли $пи>, или авторско(і)й разсчетъ, чтобъ
возбудить любопытство публики, это составляетъ тайну сочинителя, или лите-
ратурный обычай небесной имперіи. У ваеь, въ Европѣ, рѣдко скрываютъ
свое имя, и подъ самыми ничтожными статьями видимъ мы роковыя заглавныя
') Пе удивительно, что мандаринъ, писавшій эту книгу, не упоминаетъ о Ло-
моносовѣ, Мерзляковѣ, Гнѣдичѣ, Крыловѣ и Пушкинѣ, взысканныхъ милостями мо-
нарховъ: иностранцу, і притомъ еще Китайцу, нзьинагслыіс- не знать всѣхъ по?
дробностей, относящихся къ исторіи русской литературы.
’) Удивительно, за какія валорныя сочиненія дѣлаютъ вь Китаѣ мандаринами
Б-й степени!
620
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БЬЛПИСКАГО.
литеры фамилій, которыя, къ сожалѣнію, слишкомъ извѣстны въ пашей лите-
ратурѣ, чтобъ нужно было выставлять полныя имена, которыя составляютъ
иногда грязныя пятна для человѣчества и словесности Скрываютъ же въ
европейской словесности только тѣ имена, которыя совѣстно объявить. У Ки-
тайцевъ же совсѣмъ другіе нравы обычая и понятія, къ которымъ памъ
трудно примѣниться У нихъ нѣть такого множества журналовъ, пѣтъ гряз-
ныхъ полемическихъ піявокъ, нѣтъ безсовѣстныхъ критикъ, нѣтъ бездушныхъ
репеіпіептовъ. нѣть литературныхъ акціонеровъ, пѣтъ общества для битья по
карманамъ. Жадность къ личному прибытку конечно общая добродѣтель всѣхъ
народовъ по по крайней-мѣрѣ опа не вездѣ проявляется въ нагломъ, грязномъ,
отвратительномъ видѣ. Въ Китаѣ само правительство исполняетъ обязанности
европейскихъ журналистовъ. Тамъ верховпый литературный судъ перьовдас-
ныхь мандариновъ рѣшаетъ хороша ли книга, или нѣтъ; и если уже она вы-
пущена въ свѣтъ, то въ Китаѣ это значитъ, что опа хороша (;) иначе ее вп-
ито и не видалъ бы.
Слѣдственно, книга Цынъ-Кіу-Тоиіъ признлпа была хорошею, и авгоръ
за свое сочиненіе былъ награжденъ даже слѣдующею гражданскою степенью.
Какимъ образомъ она недавно попала въ рукп одному русскому промышлен-
нику, живущему въ Кяхтѣ, и вѣренъ ли этотъ переводъ: — все это немного
загадочно. (Ч. I, стр. 9—14).
Дальнѣйшее разсмотрѣніе этой дѣйствительно интересной книги,
за сочиненіе которой къ колпаку автора отбило бы привѣсить пять
желтыхъ бубенчиковъ и такимъ образомъ возвести его въ мандарины
5-й степени,—дальнѣйшее разсмотрѣніе этой книги еще болѣе убѣ-
дитъ всѣхъ и каждаго, что она—дѣйствительно китайское твореніе
и вышла изъ глубочайшихъ нѣдръ духа мандарина б-й степени. На-
добно сказать прежде всего, что мысль ея — сямал оригинальная и
счастливая, хотя и пе самая новая, и можно съ достовѣрностію за-
ключить, что мандаринъ 5-го разряда укралъ ее изъ какой-нибудь
евронейской книги; по-крайней-мѣрѣ, нисколько нельзя сомнѣваться
въ томъ, чтобъ онъ не понюхалъ, хоть издалека, мильтонова „По-
теряннаго Рая“ въ русскомъ прозаическомъ переводѣ съ лубочными
картинками, замысловато-изображаюшими разныя райскія и адскія
сцены; пе менѣе того подозрительно, что оный мандаринъ съ питью
бубенчиками слышалъ о сказкѣ извѣстнаго европейскаго писателя,
Вольтера „Мпкронегасъ“ и поэмѣ европейскаго поэта Томаса Мура
„Лалла-Рукъ1*. изъ которой другой европейскій поэтъ такъ прекрасно
перевелъ на русскій языкъ отрывокъ „Пери и Ангелъ^ 304). Нельзя не
предполагать также и другихъ европейскихъ источниковъ, которыхъ
нііекоро не перечтешь, а мы торопимся представить благосклонному
вниманію публики великое мандаринское твореніе. Что же до вы-
полненія основной мысли, опо чисто-китайское, и Европа не прини-
мала въ немъ ни малѣйшаго участія! Въ чемч> же ерстоитъ основная
мысль? спрашиваете вы. А' потъ, изпольте видѣть: но китайской ми-
еологіи, владыка и производитель всего міра есть богдыханъ Тіенъ,
Г. ЗОТОВЪ, ЦЫНЪ-КІУ-ТОПГЪ.
521
такъ же, какъ по греческой—тучегонитель Зевесъ. И вотъ отъ бог-
дыхана Тіена отложился одинъ изъ главныхъ его мандариновъ 5-го
класса, и увлекъ съ собою, въ своемъ возстаніи, цѣлыя толпы врежде-
нокорныхъ мандариновъ низшихъ степеней, отъ 5-ой до 14-ой вклю-
чительно, за что и получилъ имя Шу-Тіена, т.-е. противника богды-
хана, а во владѣніе — хаосъ. Одному изъ падшихъ мандариновъ,
именно Цынъ-Кіу-Тонгу, пришла въ голову фантазія сдѣлать три
добрыя дѣла, но такъ, безъ всякой цѣли; хоть ему за это и предла-
галось прощеніе, по опъ похвастался, что соглашается быть прощенъ
только вмѣстѣ со всѣми товарищами своего паденія, а пе то — не
хочетъ и слышать о прощеніи. Подобная гордость придаетъ ему
блескъ какой-то благородной и величественной поэзіи и возбуждаетъ
къ нему больше удивленія и участія, чѣмъ къ безмолвно-покорнымъ
мандаринамъ; но мы увидимъ, что это было только хвастовство, и
что китайскимъ мандаринамъ ни въ чемъ нельзя вѣрить. Цынъ-Кіу-
Тонгъ прилетаетъ на землю, погружается въ жерло огнедышущей
горы, гдѣ и встрѣчается съ однимъ изъ своихъ товарищей, который
тутъ добывалъ золото, чтобъ посредствомъ его дѣлать зло людямъ.
Цынъ-Кіу-Тонгъ съёживаетъ свое огромное тѣло въ малую точку и
изъ желѣза дѣлаетъ себѣ тѣло, похожее фигурою на человѣческое.
Тутъ начинаетъ онъ творить добро, давая людямъ золото; но изъ
его добра вездѣ выходитъ зло. Вс.е это описывается въ цѣлыхъ двухъ
частяхъ; во всемъ этомъ нѣтъ ни тѣни фантастическаго, но все это
имѣетъ видъ холодной, беззубой и скучной сатиры па общіе недо-
статки людей. Цынъ-Кіу-Тонгъ во все это время дѣйствуетъ въ Китаѣ,
большею частію въ Кантонѣ, гдѣ сталкивается съ Англичанами. Прочтя
энциклопедистовъ XVIII вѣка, »пъ такъ осердился на Западъ, что
не хотѣлъ его и видѣть, предпочитая ему невѣжественный Востокъ...
Ужь и видно, что китайскій чортъ! Однакожъ опъ попадаетъ и въ
Англію, но, какъ Китаецъ, ничего хорошаго въ пей пе видитъ. Съ
третье^ части дѣйствіе начинаетъ идти живѣе, и—возьмись за этотъ
предметъ, во-первыхъ, талантъ, а во-вторыхъ, талантъ европейскій,
книга вышла бы преинтересная, преувлекательная; на китайскій
взглядъ па вещи и веесоверпіенвѣйгояя бездарность испортили все
дѣло. Цынъ-Кіу-Тонгъ входитъ въ тѣло только-что умершаго сына
одпого мандарина съ пятью желтыми шариками на колпакѣ, и та-
кимъ образомъ знакомится съ природою человѣка, испытываетъ на
себѣ дѣйствіе страстей и всевозможныя ощущенія, физическія и
духовныя, покплику послѣднія возможны для Китайца. Онъ влю-
бляется, женится, волочится, ѣстъ, пьетъ, спитъ, и между всѣми
этими занятіями успѣваетъ сдѣлать три добрыя дѣла, Первое со-
стоитъ... въ чомъ бы вы думали? въ томъ, что онъ казнитъ лите-
522
ПОЛНОЕ ООВРАИІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
раторовъ срединной имперіи, какъ бевиравственпыхъ сочинителей.
Не смотря па аляповатое изображеніе и грубыя, неправильныя черты,
въ трехъ китайскихъ писателяхъ можно признать трехъ европей-
скихъ—именно Виктора Гюго, Ёжена Сю и Жоржа Занда. Всѣ они
осуждаются къ висѣлицѣ—по-китайски! В. Гюго казненъ за то, что
варваровъ предковъ своихъ изображалъ варварами, а не людьми
просвѣщенными и образовашіыми, и за то, что выставлялъ въ ужас-
номъ видѣ ужасные законы древнихъ временъ. Мы могли бы и
умолчать о подобномъ невинномъ вздорѣ, но намъ хочется указать
читателямъ достоинство китайскаго взгляда на вещи: у Китайцевъ
хорошо пе хорошее, а старое и заплесневѣлое; стоячая болотная
вода для пихъ высшій идеалъ общественной жизни- какъ бы ни былъ
ужасенъ, неразуменъ, гнусенъ тотъ или другой законъ, они его ни-
когда пе отмѣнятъ, потому-что уважаютъ не разумъ, не жизнь, не
человѣчество, а только свое старье, какъ бы оно глупо нн было. На-
казавъ бамбукомъ и висѣлицею Гюго, Сю и Вандъ, Цыиъ-Кіу-Тонгъ
награждаетъ учениковъ пекинскаго училища — да не за познанія
(ибо онъ видѣлъ, что опи рѣшительно ничего пе знаютъ, кромѣ глу-
пыхъ китайскихъ книгъ, и не могли ему отвѣтить на вопросъ—чтб
такое жаръ и холодъ), и не за умъ и таланты (ибо онъ видѣлъ, что
то и другое замѣнено у нихъ ослинымъ прилежаніемъ и врожден-
нымъ каждому Китайцу плутовствомъ), а за покорность и скромность...
Какъ видѣнъ Китаецъ въ этомъ поступкѣ!
Они немножко и дерутъ
За та ужь въ ротъ хмѣльнаго не берутъ!
Вотъ какъ рекомендовалъ ихъ Дзюнь-Вану, котораго образъ при-
нялъ Цынъ-Кіу-Тонгъ, начальникъ ихь, мандаринъ Ли-Лао, боль-
шой плутъ и, подобно всѣмъ Китайцамъ, великій казнокрадъ и взя-
точникъ:
„Вы изволите видѣть, какъ всѣ чиновники, подъ моимъ личнымъ началь-
ствомъ состоящіе, стрпйпы, скромны и благочинны, какъ цвѣтущая аллея пре-
красныхъ деревъ нашего сада. Никто изъ нихъ не смѣетъ сказать при мнѣ
ни слова, никто не будетъ ни въ чемъ пуотчворѣчить .мніь, никто не сдѣ-
лаетъ лишняго противу предписанныхъ правилъ. За та это все чиновники мои,
вѣрные охранители порядка въ народномъ просвѣщеніи, безкорыстные блю-
стители чистоты правилъ, строгіе исполнители тайнаго правосудія и явныхъ
милостей. Они во всемъ берутъ примѣръ съ меня. и я буду самымъ счастли-
вымъ мандариномъ, если удостоюсь быть тѣнью свѣтлѣйшаго Дзюнь-Вина...
(Ч. Ш, ѵтр. 201;.
Какая отвратительная картина униженія, лести, подлости, покор-
ной рутины, безотвѣтной бездарности... Настоящій Китай! Но за тѣмъ
слѣдуютъ нападки на цѣховыхъ литераторовъ, которыхъ вся вина
состоитъ въ томъ, что въ пихъ есть жизнь, выражающаяся хоть
Р. ЙОТОВЪ) ЦЫНЪ-КІУ-ТОНГЪ.
523
крикомъ, и что въ нихъ есть дарованіе, нетерпимое китайскою „нрав-
ственностью''...
Второе доброе дѣло, сдѣланное Цынъ-Кіу-Топгомъ, состояло вь
томъ, что опъ отрекся отъ дѣвушки, которую любилъ и которая его
любила, и продалъ ее въ холодныя и нечистыя объятія старика,
котораго она не любила и супружескія отношенія съ которымъ, слѣ-
довательно, были для нея поруганіемъ, ибо только одна любовь, какъ
преобладающее духовное начало, освящаетъ и самый союзъ чув-
ственный... Но Китайцы думаютъ объ этомъ навыворотъ, задомъ на-
передъ, какъ п обо всемъ, подлежащемъ разуму, который замѣненъ
у нихъ церемоніею: удивительно ли, что гнусное дѣйствіе китай-
скаго чорта, Цыпъ-Кіу-Тонга, опи сочли благороднымъ и благимъ?..
Третье доброе дѣло Цыпъ-Кіу-Топга состояло въ томъ, что онъ уро-
нилъ слезу, изъ которой зародилось солнце, и—забывъ свое хвастов-
ство не принимать прощенія иначе, какъ го всѣми товарищами сво-
его паденія — вѣроломно воспользовался соблазнительными предло-
женіями богдыхана Тіена. . Ужь и видно, что китайскій чортъ —ни
искры благородства и чести!..
Тѣмъ сказка и кончается: на этомъ мѣстѣ и закрываетъ книгу
глубокоскучающій читатель. Мы въ началѣ статьи указали на евро-
пейскія сочиненія, которыя подали китайскому мандарину съ пятью
бубенчиками основную мысль книги, а объ изложеніи сказали, что
опо оригинально, т. е. чисто-китайское; но виноваты—мы ошиблись:
по „сочинительскимъ" замашкамъ, опо есть подражаніе извѣстному
россійскому сочиненію съ раскрашенными лубочными картинками
„Не любо, не слушай, а лгать не мѣшай"; по краскамъ и вообще
художественной отдѣлкѣ, оно есть подражаніе тоже извѣстнымъ
россійскимъ сочиненіямъ, вышедшимъ изъ народныхъ суздальскихъ
литографій, а именно: „Какъ мыши кота погребаютъ" и „Какъ при-
шелъ Яковъ, ерша смякалъ"...
Что касается до перевода этого китайскаго уродца 5-го класса,—
онъ довольно плохъ. Замѣтно, что кяхтинскій промышленникъ не
знаетъ первыхъ основаній русскаго языка, не знаетъ одного изъ
самыхъ главныхъ правилъ русскаго синтаксиса, что дѣепричастіе
придаточнаго и глаголъ главнаго предложенія должны непремѣнно
имѣть одно подлежащее, и что иначе будетъ выходить галиматья.
По этой причинѣ кяхтинскій промышленникъ безпрестанно впадаетъ
въ китаизмы, — чему слѣдуютъ доказательства: „А потому онъ про-
должалъ сгущеніе массы своего тѣла и наконецъ достигъ до того,
что, опустясь (?) почти къ самой землѣ, горизонтъ его зрѣнія огра-
ничивался уже небольшою дугою всего шара" (Ч. 1, стр. 86). Кто же
опускался къ землѣ—онъ, или горизонтъ?—„Дѣйствительно, употре-
524
полное і'Оврлше Сочиненій Бѣлинскаго.
бивъ небольшое усиліе, ходъ съ трескомъ развалился" (Ч. 1, стр. 102).
Ходъ употребилъ небольшое усиліе и съ трескомъ развалился... очень
хорошо! — „Обхватя толстый сукъ, на которомъ онъ сидѣлъ, глаза
его приходились у самой шелковой ткани" (Ч. III стр. 168). Глаза
обхватили толстый сукъ и пришлись у самой шелковой ткани.. Пре-
восходно!—Ну, кяхтинскіе промышленники пе похвалятся особенною
грамотностію!
*509. Труды Императорской Россійской Академіи Санктпетербургъ.
Въ типографіи ИиператорскоП Россійской Академіи. 1840. Три части. Въ
8-ю д. л. Въ І-й части 274; во П-а—254; въ ІІІ-й—232 стр. зоь).
Въ каждой части „Трудовъ Императорской Россійской Академіи"
есть что-нибудь замѣчательное: въ первой, статья г. Полѣиова „Отпра-
вленіе брауншвейгской фамиліи изъ Холмогоръ въ датскія владѣнія";
во второй, статья г. Арсеньева „Царствованіе Петра II", которая,
впрочемъ, была уже издана, въ 1839 году, особою книжкою, раз-
смотрѣнною въ IV томѣ „Отеч. Записокъ" того же года (см. Библ.
Хронику, стр. 15 — 23); въ третьей части примѣчательны ученыя
статьи: „О бывшемъ Монгольскомъ городѣ Укекѣ“ (переводъ изъ
сочиненій академика Френа), „Сартакъ Батый, Мангу-Хапъ", Д. И.
Языкова, да въ смѣси „О рукописяхъ, относящихся до русской исторіи,
хранящихся въ Дрезденской Королевской Библіотекѣ,, и „Доношеніе
В. Тредьяковскаго, поданное президенту Академіи Паукъ графу Разу-
мовскому". Не менѣе интересна и статья г. Лобанова: „Мнѣнія о
духѣ в словесности, какъ иностранной, такъ и отечественной".
Кромѣ литературнаго и академическаго значенія, эта статья имѣетъ
еще и значеніе историческое: это собственно рѣчь, читанная почтен-
нымъ авторомъ въ Императорской Россійской Академіи 18 января
1836 года, и разобранная Пушкинымъ въ его „Современникѣ"
1836 года (т. I, стр. 94—106). Хотя мы и не согласны съ мнѣніемъ
великаго поэта, будто-бы „форма этой рѣчи была неопредѣленная и
вовсе не академическая" и буцто-бы это была „краткая статья, въ
родѣ журнальныхъ отмѣтокъ, помѣщавшихся въ то время въ Лите-
ратурныхъ Прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду издателемъ ихъ,
покойнымъ Воейковымъ’*, — по тѣмъ не менѣе вамъ кажется, что
разборъ рѣчи г. Лобанова, напнеаппый Пушкинымъ, было бы кстати
напечатать вмѣстѣ съ самою рѣчью, въ этомъ же Ш-мъ томѣ „Тру-
довъ Императорской Россійской Академіи", тѣмъ болѣе, что Пушкинъ
самъ былъ членомъ оной академіи.
Статья почтеннаго академика, о коей идетъ рѣчь, исполнена
энергіи въ выраженіи, отличается густотою красокъ, и—смѣемъ за-
мѣтить— немного насчетъ истины. Г. Лобановъ, конечно, не безъ
ТРУДЫ россійской академіи
525
основанія нападаетъ на французскую романтическую школу; но его
нападки могли имѣть видъ истины назадъ тому лѣтъ пять, ибо тогда
это былъ вопросъ современный, а теперь нто дѣло прошлое, почти-
забытое... Еще менѣе можно согласиться касательно гибельнаго
будто-бы вліянія помянутой школы на русскую .литературу: ни одинъ,
рѣшительно ни одинъ русскій писатель не подчинялся вліянію фран-
цузской школы, между-тѣмъ, какъ вліяніе англійской и нѣмецкой
литературы на многихъ было весьма замѣтно Да и какъ могла рус-
ская литература повторять то, что порождала неистовая школа,
когда на каждой русской книгѣ стоитъ благодѣтельное „печатать
позволяется"? Нѣтъ, слава Богу, мы уже пе подражаемъ француз-
скимъ писателямъ—именно съ-тѣхъ-поръ, какъ перестали не только
удивляться генію Корнеля, Расина, Буало, Вольтера, Крѳбильйона,
Дюсиса, Жанъ-Батиста Руссо, Де лила, но и почитать ихъ поэтами
и читать ихъ обточенныя, галантерейныя произведенія... Еще менѣе
справедливыми находимъ мы факты изъ современной русской лите-
ратуры, приводимые почтеннымъ академикомъ въ доказательство
будто-бы вреднаго вліянія французскаго духа на нашу литературу:
ни въ одномъ журналѣ никто не называлъ Ломоносова педантомъ,
не глумился надъ Карамзинымъ, но во всѣхъ журналахъ отзываются
объ этихъ великихъ людяхъ русской земли съ должнымъ уваже-
ніемъ. Если же теперь журналы пе такъ сильно восхищаются Дер-
жавинымъ и не такъ часто говорятъ о немъ, какъ восхищалось имъ
и говорило о немъ старое поколѣніе, и если сама публика пе чи-
таетъ его. то съ этимъ дѣлать нечего: въ литературѣ всякій воленъ
имѣть свое мнѣніе и свой вкусъ, и у всякой эпохи есть свои пред-
меты уваженія, удивленія и поклоненія. Было же время, когда
„Федра" Расина, такъ прекрасно переведенная г-мъ Лобановымъ,
почиталась первѣйшею трагедіею въ мірѣ, такъ-что посредственный
переводъ ея могъ доставить извѣстность иному безталанному писакѣ:
а теперь кто станетъ говорить о „Федрѣ", или помнить о ея пере-
водѣ, когда можетъ читать „Гамлета" и „Макбета" въ переводѣ
г. Вронченко?—Можетъ быть, „Димитрій Донской „Озерова и въ-са-
момъ-дѣлѣ пе лишенъ поэзіи, но какъ же можш- читать его теперь,
не говоримъ — послѣ „Бориса Годунова" Пушкина, но даже послѣ
„Димитрія Самозванца" г. Хомякова?
*510. Піитическіе Ліыты Елисаветы Кульманъ въ трехъ частяхъ.
Второе изданіе. Санктпетербургъ. Въ типографіи Императорское Россійской
Академіи. 1839 (1841). Въ 8-ю д. л. XXV, 179, 286, ХХѴИІ, 284.
XXIII, 194; итого 1016 стр. аив).
Безспорно, Елисавета Кульманъ была чуднымъ и прекраснымъ
526
ПОЛНОЕ «-ОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ПОЛЯНСКАГО.
явленіемъ жизни, но нисколько не была поэтомъ. Сильная способ-
ность понимать и чувствовать изящное, совсѣмъ не одно и то же,
что способность творить изящное. Елисавета Кульманъ сама лучше
всѣхъ понимала это, и мы ссылаемся на ея собственное свидѣтель-
ство:
Кода бъ я даръ имѣла
Художв иковъ вел и кикъ.
Которыми гордилась
і’еллада несравненна;
Когда бъ я кисть имѣла
Авелла иль Зевксиса;
Тебѣ я поднесла бы
Умильно-величаво
Твое изображенье.
Но мпѣ пи га способность,
Ни многія другія.
Желаемыя сердцемъ,
Не е.уждепы судьбою.
Одинъ мнѣ даръ илъ мнмиап
Природа удѣлила.
Высокимъ стихотворца
Напѣвомъ наслаждаться,
И чувствовать глубоко
П радости и скорби,
Имъ въ пѣсняхъ ивліянны.
Не только собственныя ея стихотворенія лишены всякаго при-
знака (внутренняго и внѣшняго) поэзіи, но и переводы изъ Ана-
креона передаютъ только буквальный смыслъ подлинника, какъ пере-
воды греческихъ классиковъ, работы Мартынова. Стихъ ея не только
лишенъ упругости и пластичности, по онъ грубъ, шероховатъ, про-
заиченъ, исполненъ натяжекъ и ошибокъ противъ просодіи. Тѣмъ
не менѣе, во всемъ, чтб ни писала Елисавета Кульманъ, отражается
такая благородная, прекрасная душа, такое горячее сердце, рожден-
ное не для суетъ жизни, но бившееся для одного великаго м изящ-
пагоі Дѣвушка, которой вся кратковременная жизнь была посвящена
служенію музамъ, которая постигла міръ греческой красоты и на-
слаждалась его сокровищами въ божественныхъ звукахъ его соб-
ственнаго языка,—какое рѣдкое, какое дивное явленіе нравственнаго
міра! Въ этомъ отношеніи, собраніе плодовъ ея тихаго и мирнаго
досуга очень-интересно. Это второе и полное изданіе ея сочиненій
и переводовъ заключаетъ въ себѣ ея труды на русскомъ, нѣмецкомъ
и итальянскомъ языкахъ. Жаль только, что изданіе немного —
сѣровато.
П0РТРЕТН1Я ГАЛЛЕРЕЯ.
527
511. Портретная и Біографическая Галлерея Словесности, Художествъ
и Искусствъ въ Россіи 1. Пушкинъ и Брюловъ. (Портреты — Соколова).
Санктпетербургъ. Нъ типографіи Карла Крпйя. 1841. Въ 4-ю д. л. 14 и
40 стр. ’0Г).
Въ декабрѣ мѣсяцѣ прошедшаго года вышла въ Петербургѣ
огромная программа, всѣхъ удивившая, многихъ насмѣшившая, а
нѣкоторыхъ и оскорбившая. Программа эта гласила, чти-де будетъ
издаваться „Портретная Галлерея" всѣхъ великихъ людей Земли
Русскія, съ ихъ жизнеописаніями. Дѣло доброе! сказали мы, думая
увидѣть портреты Петра-Великаго, и его сподвижниковъ, Менши-
кова, Миниха, Остермана и др.; Екатерины-Великой, Румянцева,
Суворова, Потемкина, Ломоносова, Державина, Фон-Визина и про-
тахъ знаменитыхъ и замѣчательныхъ лицъ ея царствованія; изъ
новѣйшихъ—Озерова, Батюшкова (котораго можно считать какъ-бы
умершимъ}, Веневитинова, Дельвига и наконецъ' Пушкина; — но ка-
ково же, было наше удивленіе, когда мы замѣтили, что, во-первыхъ,
въ программѣ помѣщены имена большею частію живыхъ лицъ,
которыхъ біографіи странно было бы читать, и во-вторыхъ, что
многія изъ великостей и знаменитостей напоминаютъ собою стихи
Крылова.
Какія крохотны коронки!
Есть, право, менѣе булавочной головки!
Удивительно ли, послѣ этого, что многіе были оскорблены внесе-
ніемъ ихъ именъ въ забивную программу, потому ли, что не считали
себя великими людьми, и.іи потому-что находили для себя какъ-то
страннымъ красоваться въ ряду нѣкоторыхъ „великихъ людей"!..
По вотъ наконецъ вышла первая тетрадь съ портретами и біогра-
фіями Пушкина и Брюлова ’). Взглянемъ на нее.
Во-первыхъ, что за странное заглавіе: „Портретная и Біографи-
ческая Галлерея Словесности, Наукъ, Художествъ и искусствъ въ
Россіи"? Есть лп тутъ смыслъ и выражаетъ ли это содержаніе те-
тради? Нисколько!— Потомъ, что такое — художества и искусства?
ве-уже-ли это не одно и то же, а два разные предмета?.. Или, мо-
жетъ быть, чѣмъ больше словъ въ заглавіи, хотя бы и наудачу по-
ставленныхъ, тѣмъ эффектнѣе дѣйствуетъ это заглавіе на добро-
душіе того круга публики, для котораго выдумана эта спекуляція?..
По содержаніе еще лучше заглавія. Не говоримъ уже о томъ,
что тутъ видны слѣды руки, которая гальванически хваталась за перо,
когда автора пронизывало вдохновеніе,—(не называйте нашихъ словъ
*) Портретъ Пушкина недуренъ, но портретъ Брюлова п непохожъ н плохо
сдѣланъ.- Замѣчательно, что даже въ заглавіи статья, вмѣсто Пушкина, является
врунпымп литерами Л ута инъ!..
528
полное совраніе сочиненій бълинскаго.
галиматьею: это слогъ „біографій Пушкина и Брюлова"),— по по-
смотрите, Бога-ради, чтй это такое: „Въ отвѣтъ на выходки париж-
скихъ журналовъ, Пушкинъ отірянулъ патріотическимъ стихотворе-
ніемъ, „Клеветникамъ Россіи", въ которомъ каждый стихъ былъ
скованъ (I) изъ любви къ родинѣ и изъ народной гордости; тутъ же
вспомнитъ опъ бородинскую годовщину и справилъ ей тризну нъ
стихотвореніи подъ тѣмъ же именемъ; потомъ сшутилъ нѣсколькими
русскими сказками" и пр. (стр. 12)? Или еще вотъ это мѣсто: говоря
о тпмъ, что Брюловъ, будучи ребенкомъ, безпрестанно срисовывалъ
на аспидной досгѣ попадавшіеся ему па глаза предметы, и, безпре-
станно стирая и перерисовывая одну и ту же вещь, пріобрѣлъ вѣр-
ность взгляда и руки, — авторъ біографіи говоритъ.- „Де мудренаго,
послѣ этого, что линія правды въ рисункѣ такъ чисто звенитъ те-
перь передъ художникомъ"... Скажите, пожалуйста, что это такое?
Невинная шутка падь читателями, или насмѣшка надъ именами
людей, незаслужившихъ, кажется, насмѣшекъ?..
Но это еще пе главное: это только смѣшно, а есть странности
еще удивительнѣе. Біографія гласить: „Слава „Библіотеки для
Чтенія" возбудила въ немъ (въ Пушкинѣ!» желаніе, основать свой
собственный журналъ, который съ 1836 г. и сталъ выходить въ
свѣтъ, подъ именемъ „Современника", по четыре книжки въ годъ.
Пушкинъ, при своихъ довольно-стѣсненныхъ обстоятельствахъ, пола-
галъ большія надежды на успѣхъ этого изданія, но результатъ не
оправдалъ его ожиданій" (стр. 13). Здѣсь что ни слово, іо не-
правда, и неправда оскорбительная для памяти великаго русскаго
поэта. Во-первыхъ, Пушкина никогда не обольщала слава „Библіо-
теки для Чтенія": доказательствомъ можетъ служить то, что на
дрѵгой же годъ этого изданія онъ снялъ съ него сное имя и по-
томъ пересталъ въ немъ участвовать. Если онъ въ первый годъ
изданія „Библіотеки для Чтенія" давалъ въ этотъ журналъ свои
произведенія, то потому только, что думалъ въ немъ видѣть просто
Библіотеку для Чтенія—сборъ статей, изданіе книгопродавца Смир-
дина (съ которымъ однимъ онъ и имѣлъ дѣло, давая въ его сбор-
никъ свои пьесы), я не потѣхи надъ наукою, искусствомъ и лите-
ратурою, которыя со втораго же года существованія „Библіотеки
для Чтенія" начали составлять основныя, характеристическія черты
ея. „Современникъ" Пушкинъ сталъ издавать нисколько не по со-
ревнованію къ славѣ (очень сомнительной!) „Библіотеки для Чтенія",
а для-того, чтобъ Россія имѣла хоть одно изданіе, гдѣ находи пі бы
себѣ мѣсто талантъ, знаніе, достоинство и независимое отъ торго-
выхъ соображеній литературное мнѣніе. Успѣхъ „Современника"
вполнѣ оправдалъ ожиданіе Пушкина: безъ всякой программы, однимъ
ПОРТРЕТНАЯ И ВІОГРАФ. ГАЛЛЕРЕЯ.
529
своимъ именемъ, тотчасъ же пріобрѣлъ онъ себѣ болѣе тысячи под-
писчиковъ, чего для него было слишкомъ-довольно, ибо четыре
книжки его журнала требовали самыхъ ничтожныхъ расходовъ.
Далѣе „біографія" разсказываетъ: „Звѣзда Пушкина какъ-будто
начинала клониться къ закату. Публика, всегда ожидавшая отъ ве-
ликаго поэта великихъ твореній, замѣчала, быть можетъ неспра-
ведливо, ослабленіе его генія. Явный упадокъ всеобщаго удивленія (?)
при выходѣ въ свѣтъ послѣднихъ плодовъ пера поэта, сильно
огорчалъ его. Пушкинъ сдѣлался раздражительнымъ, и — странно
сказать! — Пушкинъ завидовалъ нѣкоторымъ новымъ талантамъ*
(стр. 12—13)... Нѣть, это ужь верхъ отваги! Гдѣ доказательства
этой зависти? Ному завидовалъ Пушкинъ? Кому лин онъ завидо-
вать? Гдѣ эти новые таланты, которые появились въ послѣднее
время его жизни? Ужь не Гоголь ли? Но Гоголь былъ другомъ
Пушкина и благоговѣйно чтилъ его. Пушкинъ прежде всѣхъ поспѣ-
шилъ указать публикѣ на новое великое дарованіе, такъ неожиданно
блеснувшее въ неизвѣстномъ тогда авторѣ .,Вечеровъ на Хуторѣ близь
Диканьки": онъ написалъ въ тогдашнихъ „Литературныхъ Приба-
вленіяхъ къ Русскому Инвалиду" (1832 г.) статью, въ которой изъ-
явилъ все свое удивленіе къ новому, молодому таланту. Гоголь не
печаталъ ни одного своего произведенія, не пчказавъ его напередъ
Пушкину—и только одному Пушкину; со смертью же Пушкина онъ
почти совсѣмъ замолкъ, какъ-бы лишась истиннаго своего цѣнителя,
благословлявшаго его на дѣланіе и вызывавшаго на подвигъ... Или
не Кольцовъ ли этотъ новый талаптъ, которому завидовалъ Пуш-
кинъ? Но Кольцову Пушкинъ не могъ завидовать, а напротивъ, опъ
радушно принялъ и обласкалъ его... Позвольте—можетъ быть, дѣло
въ томъ, что Пушкинъ не всѣ „новые таланты' принималъ къ себѣ
и ласкалъ?—Именно такъ! Но причина этому не зависть, а разбор-
чивость Пушкина въ знакомствѣ, расположеніе его исключительно
къ людямъ порядочнымъ..
Вообще, эта спекуляція, называющаяся „Портретною и Біогра-
фическою Галлереею", исполнена духа и вліянія тѣхъ журналовъ и
„таіантовъ", славою которыхъ Пушкинъ соблазнялся и которымъ за-
видовалъ... Боже великій! если умершаго Пушкина можно поносить
именемъ завистника, чего же нельзя написать объ обыкновенномъ
литераторѣ, когда смерть лишитъ руку его возможности отвѣчать
на клевету достойнымъ ея образомъ?...
*512. Памятникъ Искусствъ Санктпетербургъ. 1840. Пять тетрадей.
Въ 4-ю д. л. й08).
Дивное явленіе! Что ты такое?—книга, тетрадь, табакерка, сал-
В. В1С1ПВСКІЙ Т. V, 34
530 полное собраніе сочиненій вълинсклго.
феіка, шкапъ, сундукъ?.. Ничего не понимаемъ... Давно уже возвѣ-
стилъ г. Фишеръ россійской публикѣ, что онъ хочетъ издавать
какой-то „Памятникъ Искусствъ*1, и хоть въ атомъ извѣщеніи онъ
старался объяснить, какъ умѣлъ, что это такое будетъ, по никто
ровно ничего не понялъ изъ извѣщенія, а объясненіе еще болѣе
затемнило вопросъ. Съ нетерпѣніемъ ожидали мы выхода этого
„Памятника Искусствъ1*, въ сладостной надеждѣ, авпсь не удастся ли
тогда намъ разгадать эту сфииксову загадку,—и вотъ выходять пять
тетрадей, а мы еще меньше понимаемъ, что это такое... Сначала мы
думали, что найдемъ здѣсь очерки и гравюры съ извѣстныхъ произ-
веденій живописи, и въ-самомъ-дѣлѣ, развертываемъ первую те-
традь—видимъ прекрасно-сдѣланный и выгравированный снимокъ
съ „Спасителя11 Карла Дольчи, и тутъ же описаніе подлинника кар-
тины; за нимъ біографію Захарова, автора снимка, все это хорошо,
думали мы. Далѣе—Николаевская изба въ Петергофѣ—и это хорошо.
Но вотъ— ВозОухо-наірпвателышя печь въ Мюнхенскомъ дворцѣ!..
Не-уже-ли и это—„памятникъ искусствъ1*, а не ремеслъ?... Потомъ—
ситцы, набойки, канвейпые рисунки, кружева—все „памятники ис-
кусствъ* I.. За ними слѣдуетъ статья „Краткое ^Обозрѣніе древней
и новѣйшей Живописи11, безъ картинки—хорошо; но почему жь это
„памятникъ искусствъ11?.. Большая статья „Аравія", съ изображе-
ніемъ араба на верблюдѣ, стрѣляющаго изъ пистолета въ тигра,—
хорошо, но какое же тутъ отношеніе къ „памятнику искусствъ"?...
„Заводъ стеариновыхъ свѣчь", „Драгоцѣнные камни въ ювелирномъ
отношеніи1’: полезно—спору пѣтъ; но гдѣ жь тутъ „искусство", ка-
кой тутъ „памятникъ искусствъ1'? Ни одна тетрадь не имѣетъ
общаго заглавнаго листка, даже типографія нигдѣ не означена;
каждая статья и статейка имѣетъ особую нумерацію и притомъ
разными цифрами—арабскими и римскими; подъ статьями именъ
авторовъ не означено... Богъ-знаетъ, что за нелѣпая штука!..
По картины почти всѣ прекрасны, исключая политипажей „Ноч-
наго Смотра" Жуковскаго, которые сдѣланы прекрасно, но изобрѣ-
тены ужь черезъ-чуръ неудачно. Лучше всего очерки флакемана
изъ „Іііѵіпа Сошеіііа" Данта, но ихъ числомъ только пять. Вотъ,
еслибъ г. Фишеръ, вмѣсто всѣхъ своихъ затѣй, нелѣпыхъ и поэтому
неудачныхъ, издалъ всѣ очерки Флакемана къ „Божественной Ко-
медіи", за это можно было бы сказать ему спасибо; но онъ видно
предпочитаетъ дѣльное изданіе пустымъ побрякушкамъ, п тѣшить
.этимъ только себя да граверовъ Къ отдѣлу, означенному стран-
нымъ названіемъ „Старина и Новизна", гдѣ между-прочимъ описы-
вается въ длинной статьѣ безъ картинки „Свадьба султанской се-
стры въ Константинополѣ",—при ложенъ политипажъ, представляю-
ПАМЯТНИКЪ ИСКУССТВЪ.
531
щій Пушкина передъ гробомъ Кутузова; внизу приложены стихи
Пушкина съ забавными измѣненіями, вѣрмятио сдѣланными какимъ-
нибудь типографскимъ наборщикомъ, который завѣдываетъ изданіемъ
г. Фишера. У Пушкина сказано:
Сей остальной изъ стаи славной
Екатерининскихъ орловъ;
наборщикъ поправилъ первый стихъ такъ:
Одинъ отставь отъ стаи сланной..
У Пушкина сказано.
Когда народной вѣры гласъ
Воззвалъ къ святой твоей сѣдинѣ;
наборщикъ поправилъ второй стихъ такъ:-
Воззвалъ къ свяюй своей сѣдинѣ...!
Хотя бы ужь порепечатывалъ-то г. Фишеръ безъ „шибокъ!
А между-тѣмъ, имѣй это предпріятіе какую-нибудь опредѣленную
цѣль, будь выполнено съ умѣньемъ и толкомъ—могло бъ выйдти
очеиь-хорошее дѣло; но у г. Фишера, какъ видно, есть средства—
но нѣтъ знанія и умѣнья. Картинки, очерки и политипажи всѣ пре-
красны, печать чудесная, бумага славная, все хорошо: не достаетъ
изданію—толка и смысла.
513. Русскій Театръ въ Петербургѣ °9).—Театральная лѣтопись наша,—
такъ ужь пришлось, пе паша вина—начинается на новый годъ шумно,
размашисто,—начинается удивительною вещію, которая значится на
аффиіпѣ такъ:
I) Александръ Македонскій. Историческое представленъ- въ пяти дѣй-
ствіяхъ, въ стихахъ, съ хорами и военными мартами, соч. ЛГ. М. Дѣй-
ствіе 1-е: Два царя Дѣйствіе 2-е: Побѣдитель. Дѣйствіе 3-е: Амазонская
царица Дѣйствіе 1-е: Мать и сынъ. Дѣйствіе 5-е: Паденіе Персиды.
Дѣйствіе вріисхоцитъ вь Персіи, за 330 л. до Р. X. Акты первый и вто-
рой—при Киликійскихъ ущельяхъ; актъ третій ві. Вавиловѣ; актъ четвер-
тый; 1-я сцена—въ Вавилонѣ, 2-я въ пещерѣ близь Экбатачы; актъ пятый;
1-я и 2-я сцены въ Персеполѣ, 3-я па границѣ Бактріаны.
Дѣйствующихъ лицъ въ этомъ „историческомъ представленіиI) 11—
тридцать-четыре., не считая хора жрецовъ вѣчнаго огня, амазо-
нокъ, оруженосцевъ, свигы Атександра, двора Дарія, жителей Вавилона,
войскъ обоих ь царей,—что въ совокупности можетъ составить мильйопа
два, по-крайней-мѣрѣ, ибо, извѣстно по исторіи. Вавилонъ былъ го-
родъ многолюдный, войскх Дарія-Кодомапа безчисленны, такъ-что
трищатп-тысячпое войско Александра казалось передъ ними не
болѣе, какъ вахт-парадомъ.
ЗГ
53‘2
полное сош-лніЕ сочиненій нѣлипскаго.
Подлинно, великолѣпное „историческое представленіе®: и хоры,
и марши, и пожаръ па сценѣ, и амазонки, и войска, и жрецы, и
цѣлое народонаселеніе Вавилона... Не достаетъ только цыганъ; а
будь они,—и мы поздравили бы публику Алексапдринскаго Театра
съ великимъ пріобрѣтеніемъ, какого она не имѣла еще...
Съ именемъ Александра Македонскаго возникаетъ пъ душѣ со-
зерцаніе чего-то безконечно-колоссальнаго—одна изъ тѣхъ исполин-
скихъ фигуръ, которыя, подобно древнему Атланту, въ-состояніи
поддерживать на раменахъ своихъ зданіе вселенной. Александръ
былъ послѣднимъ цвѣтомъ, греческой жизни,—и какимъ роскошнымъ,
пышнымъ, благоуханнымъ цвѣтомъ! Огонь вспыхиваетъ ярче, гото-
вясь угаснуть въ лампѣ: Александръ Македонскій былъ послѣднею
и самою яркою вспышкою лучезарнаго огня греческой жизни, уже
потухавшаго въ самой Элладѣ—своемъ прекрасномъ отечествѣ, и
тѣмъ сильнѣе отразившемся на полудикомъ сѣверѣ, у полудикихъ
Македонянъ. Есть у всякаго народа свои представители, въ харак-
теристическихъ чертахъ которыхъ отпечатлѣвается весь народъ, вся
особность его духа, вся особность его формы. Много был» такихъ,
представителей у Грековъ; по л не знаю образовъ болѣе типиче-
скихъ, фигуръ болѣе колоссальныхъ, какъ эти, словпо изваянныя
изъ мрамора, лица Гомеръ, Платонъ и Алкивіадъ,— первый, какъ
представитель греческой поізіи; второй, какъ представитель грече-
ской философіи; третій, какъ представитель Грековъ въ политиче-
ской и частной ихъ жизни Надобно было, чтобъ подлѣ этихъ трехъ
сталъ четвертый образъ, четвертое лицо, которое, усвоивъ себѣ всю
жизнь трехъ предшествовавшихъ, заслоняло ихъ собою въ глазахъ
человѣчества, облекшись въ миѳическое величіе и, подъ именемъ
Искандера, наполнило собою даже невѣжественный мухаммедапскій
востокъ нашего времени. Сынъ знаменитаго царя, воспитанникъ ве-
ликаго Аристотеля—ученика „божественнаго Платона“ (ученика Со-
кратова), отрокъ Александръ знаетъ наизусть „Иліаду" и жалуется,
что побѣды отца его Филиппа похищаютъ у него средства къ буду-
щей громадной славѣ. Двадцатидвухъ-лѣтній государь, онъ сновгі
усмиряетъ возставшіе, при извѣстіи о смерти отца его, народы; въ
это время его первыхъ побѣдъ распространяется слухъ о его будто-бы
внезапной смерти, и возставшая Греція силится осуществить мечту
о былой свободѣ,—Александръ снова завоевываетъ Грецію, и завое-
вываетъ ее столько же силою меча, сколько и силою своего благо-
роднаго духа, своего великаго генія. Онъ является въ Греціи не
варваромъ-побѣдителемъ, но истиннымъ Аѳиняниномъ. Разрушивъ
до основанія Ѳивы, онъ щадитъ домъ поэта Пиндара; въ мщеніи
Аеинянамъ довольствуется только изгнаніемъ нѣсколькихъ лицъ,
РУССКІЙ ТЕАТРЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ. АЛЕКСАНДРЪ МАКЕДОНСКІЙ.
533
особенно возстававшихъ на него; идетъ къ цинику Діогену, позво-
ляетъ ему просить какихъ угодно милостей; переправившись съ вой-
окомъ въ Малую Азію, приноситъ жертву на гробѣ Ахилла, громко
ревнуя этому герою баснословной древности, что онъ имѣлъ дру-
гимъ Патрокла и пѣвцомъ Гомера. Разбивъ Персіянъ при Гранинѣ
и разрубивъ въ Гордіи знаменитый гордіевъ узелъ, Александръ же-
стоко занемогаетъ; его предостерегаютъ безъименнымъ письмомъ
противъ врача его, будто-бы подкупленнаго Даріемъ отравить его:
Александръ подаетъ врачу письмо и въ ту же минуту выпиваетъ
лекарство. Не видно ли здѣсь того, что составляетъ сущность евро-
пейскаго духа и отличіе Европы отъ Азіи,—того, чтб нѣкогда яви-
лось въ Европѣ среднихъ вѣковъ рыцарствомъ?.. Извѣстно, какъ
благородно, какъ человѣчески, какъ еиропсйски поступилъ онъ съ
плѣненнымъ семействомъ Дарія, послѣ битвы при Иссѣі Разбивъ
Дарія во второй разъ, онъ оставляетъ Персію, будто не заботясь
о покореніи ея, какъ о дѣлѣ уже рѣшеномъ, завоевываетъ восточ-
ный берегъ Средиземпаго-Моря (Сирію, Палестину), освобождаетъ
отъ персидскаго ига Египетъ, основываетъ городъ Александрію—
столицу всемірной торговли и всемірнаго просвѣщенія, завѣщаннаго
ей умирающею Греціею; оттуда переходить ливійскія степи, чтобъ
чрезъ прорицалище ІОпитера-Аммона удостовѣрить міръ въ своемъ
божескомъ происхожденіи. Какая ненасытимая жажда дѣятельности!
Для этой необъятной души тѣсенъ былъ міръ! Герой и представи-
тель древняго міра. Александръ пе могъ насытиться созерцаніемъ
своего величія и, можетъ-быть, покоряясь невольно духу греческаго
язычества, не могъ искренно не усомниться въ свомъ человѣческомъ
происхожденіи и но увидѣть въ себѣ новаго Иракла-полубога, сына
Олимпіи, жены Филиппа, и Зевса-громовержца, стца боговъ и чело-
вѣковъ!... И было отчего загордиться этому человѣку: въ немъ жили
міры, народы и вѣка: его думы не припацлежали какой-нибудь странѣ,
но всей извѣстной тогда части земнаго шара, — пе принадлежали
какому-нибудь народу, по всему человѣчеству; его власть признана
была вселенною не посредствомъ грубой матеріальной силы, но авто-
ритетомъ генія, который, порабощая, освобождалъ, который, соби-
рая дани и клятвы въ вѣрности, давалъ греческое просвѣщеніе и
законы... Александръ сдѣлался царемъ народовъ и царей, властели-
номъ міра—опъ, начальникъ триццати-пяги-тысячнаго войска! Но
это войско было—македонская фаланга. Видите-ли: могущество Але-
ксандра зависѣло отъ того, что въ его личности отразился геній
Европы .. Одержавъ послѣднюю рѣшительную побѣду надъ Даріемъ
при Арбеллахъ и покоривъ Вавилонъ и Сузу, Александръ съ торже-
ствомъ входитъ въ Персеполь. Упоенный своею славою, онъ пре-
534
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
дается наслажденію со всею силою великой души, которая ни въ
чемъ пе знаетъ миры. Въ угоду своей любовницы, онъ сожигаетъ
Персеполь; но, устыдясь этого поступка, снова предается войнѣ и
преслѣдуетъ Дарія. Увидѣвъ Дарія, умирающаго отъ ранъ, нанесен-
ныхъ ему измѣнникомъ-сатраномъ, Александръ заливается слезами,
и велитъ предать тѣло царственнаго врага своего со всѣми поче-
стями, приличными его сану и сообразными съ обычаями страны.
И вотъ онъ объявляетъ себя царемъ Азіи, покоряетъ Гирканію,
Бактріану, проходитъ Кавказскія Горы, и первый нзъ Грековъ узнаетъ
о существованіи Каспійскаго Моря. Возвратясь въ Бактріану, онъ
убиваетъ на пиру друга и спасителя жизни своей. Жалкое заблу-
жденіе, горестный поступокъ! Но и тутъ Александръ былъ Алексан-
дромъ: въ то время, какъ персидскіе деспоты хладнокровно отда-
вали палачамъ ближнихъ своихъ, друзей и родственниковъ, и заста-
вляли трепетать рабскимъ страхомъ даже отцовъ и матерей, женъ
и дѣтей своихъ,—Александръ убиваетъ друга на пиршествѣ соб-
ственною рукою, въ припадкѣ гнѣва, усиленнаго неумѣреннымъ упо-
требленіемъ вина: проступокъ человѣка, по не возмутительное дѣй-
ствіе азіатскаго деспота! И какъ горько оплакалъ Александръ свой
проступокъ! Опъ лежалъ нѣсколько дней на полу, не принимая
нищи, испуская вопли и терзая волосы на головѣ своей! Онъ гово-
рилъ: „какъ увижу я. какъ буду смотрѣть я въ [глаза престарѣлой
матери Клита, когда она спроситъ меня о своемъ сынѣ!“ Видители:
царь почти всего свѣта боялся бѣдной старухи, участь которой за-
висѣла отъ одного движенія его пальца! Это—Европа, страна мысли,
разума, свободы, человѣчности! По возвращеніи изъ Индіи онъ ли-
шается любимца своего Ѳфестіона, и эта потеря повергаетъ его въ
безпредѣльную горесть: какая высокая душа, какое любящее- сердце!..
Смерть пресѣкаетъ гигантскіе планы, начертанные имъ для судебъ
покорнаго ему міра: опъ умираетъ въ Вавилонѣ тридцати-двухъ
дѣтъ отъ роду.
Какое великое поприще! сколько великихъ дѣлъ—въ тридцать-
два года! Понятно, что этотъ геній сдѣлался легендою міра, миѳомъ
исторіи. Египтяне и другіе народы воздавали божескія почести его
бреннымъ останкамъ; фантазія народовъ придала ему баснословныя
дѣйствія, заставивъ его летать на грифахъ для обозрѣнія земнаго
шара, спускаться 'на дно морское подъ стекляннымъ колоколомъ,
странствовать по мрачной области для отъисканія живой воды, встрѣ-
чаться съ ужасными людьмн-звѣрями и разными чудовищами, вы-
слушивать пророчество о своей смерти отъ двухъ деревъ въ Индіи,
высокихъ почтя до неба и изъ которыхъ одно называлось деревомъ
солнца, а другое деревомъ луны, и пр. и пр.
РУССКІЙ ТЕАТРЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ. АЛЕКСАНДРЪ МАКЕДОНСКІЙ.
535
И вотъ какое дивное историческое лицо избралъ героемъ своей
драмы какой-то неизвѣстный сочинитель, г. М. М.» вѣроятно, на-
дѣявшійся замѣнить талантъ безпримѣрною отвагою! Можетъ ли
цѣлая жизнь Александра Македонскаго быть содержаніемъ одной
драмы? Гдѣ та живая мысль, которая стянула бы въ двухчасовой
промежутокъ времени этотъ роскошный, многосложный эпосъ, кото-
рый въ своей магической дѣйствительности ие блѣднѣетъ, а горнтъ
лучезарнымъ солнцемъ и при самой „Иліадѣ"? Но — виноваты, мы
забыли, что при нѣкоторыхъ оригинальныхъ россійскихъ драмахъ
неумѣстны всѣ вопросы, задаваемые философіею, исторіею и искус-
ствомъ; мы забыли даже, что намъ не слѣдовало бы упоминать объ
историческомъ Александрѣ, говоря объ „Александрѣ Македонскомъ".
Ну, да ужъ такъ и быть: чтб написано, то написано,—пусть такъ
и останется!
„Александръ Македонскій1- г. М М. есть’ одно изъ тѣхъ бѣд-
ныхъ произведеніи, которыя даже не возбуждаютъ смѣха, какъ ни
смѣшны они противорѣчіемъ между ихъ претензіями и выполненіемъ.
Разсказывать содержаніе этой драмы нѣтъ никакой возможности,
нотому-что въ ней нѣтъ никакого содержанія, а есть, вмѣсто его,
какая-то путаница, составленная изъ пажей Александра Македон-
скаго и турецкихъ барабановъ въ оркестрѣ его македонский фаланги,
изъ хоровъ танцовъ, маршей, громкихъ фразъ, множества лицъ, ко-
торыя Богъ знаетъ для-чего толкутся на сценѣ, ищутъ другъ друга
какъ въ жмуркахъ, говорятъ другъ другу какіе-то монологи и ду-
маютъ, что они дѣло дѣлаютъ. Между дѣйствующими лицами всѣхъ
забавнѣе самъ Александръ Македонскій: опъ показывается передъ
публикою и спящимъ, и декламирующимъ стихи изъ „Иліады", и пьян-
ствующимъ, и со свѣчкою въ рукахъ зажигающимъ Перее.полъ; но
публика никакъ не понимавъ, зачѣмъ опъ передъ ней является, и
чего отъ нея хочетъ. Изъ Тамы, любовницы Александра, г. М. М.
сдѣлалъ жену какого-то Грека, влюбленную въ Дарія-Кодомапа и
мстящую его семейству. Александра онъ заставилъ влюбиться въ
жену Дарія-Кодомана, а въ Александра заставилъ влюбиться ка-
кую-то Налестрису — изволите видѣть — царицу амазонокъ, которая,
вмѣстѣ съ Тамою, отравляетъ Сатиру, жепу Дарія. Лучшее въ
пьесѣ—нажи, турецкій барабанъ и амазонки: въ нихъ (особенно въ
турецкомъ барабанѣ) видно самобытное творчество г. сочинителя, тво-
ренію котораго, кажется, пропѣта уже вѣчная память...
*514 Петербургскіе Критики и Русскіе Писатели. Нѣсколько мыслей о
современномъ состояніи русской литературы, въ отношеніи къ критикѣ.
Санктпетербургъ. 1В4О. Въ тип. Главнаго Управленія Путей Сообщенія н Пуб-
личныхъ Зданій. Въ 12-ю д. л. 70 стр. 310Л
536 ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ сочиненій Явлинскаго.
Изъ всѣхъ непріятныхъ и смѣшныхъ положеній въ жизни самое
непріятное и самое смѣшное — положеніе плохаго актёра, забыв-
шаго на сценѣ роль свою, и положеніе автора, вынужденнаго защи-
щать свою книгу. Хороша она—ея по убьетъ несправедливость кри-
тиковъ; дурна—туда ей и дорога. Вотъ другое дѣло, если кри-
тикъ, умышленно или неумышленно, пзкази.тъ содержаніе вашей
книги, или приписалъ вамъ то, чего въ ней нѣтъ: тогда возражайте
и защищайтесь Но во всякомъ другомъ случаѣ имѣйте уваженіе
къ своей личности, къ своему человѣческому и авторскому достоин-
ству,—и пе выходите на поприще, гдѣ будутъ указывать на васъ
пальцами. Судъ надъ книгою принадлежитъ не только не автору,
но и пе критикамъ, а публикѣ.
Г. Леопольдъ Брантъ судитъ объ этомъ иначе. Опъ издалъ книгу
„Возпоминанія и очерки жизни'1, повѣсти и разсказы: всѣ русскіе
журналы, всегда неединодушные вь сужденіяхъ о книгахъ, на этотъ
разъ единодушно отозвались о книгѣ г. Леопольда Бранта. Ему это
не понравилось,—и вотъ онъ издалъ брошюрку, въ которой грозится,
что онъ съ отчаянія зарѣжется (стр. 3 „Предисловія"), и что его
книга, не смотря на осужденіе журналистовъ, очень-хороша. Разу-
мѣется, что эта исторія кончится тѣмъ, чѣмъ оканчиваются всѣ по-
добныя исторіи: г. Леопольдъ Брантъ своею брошюркою подастъ
журналистамъ новый случай позабавиться насчетъ его неудачнаго
авторства, а публика только изъ ихъ рецензій и узнаетъ о суще-
ствованіи этой брошюрки. Вольно же было въ другой разъ дѣлать
то, чего пе должно бъ было дѣлать и въ первый разъ: сами вино-
ваты!...
*515 Басни Ивана Хемницера. Въ трехъ книгахъ. Сі портретикъ ав-
тора в кяртиваии. Москва. Въ тип. Вас. Кирилова. 1840 ап).
Едва мы успѣли написать, что „недавно Хемницеръ какъ-то по-
палъ въ моду", и что въ Москвѣ явилось уже множество дрянныхъ
изданій его „Басень", вышедшихъ изъ типографій гг. Кузнецова и
Кирилова, какъ вдругъ получаемъ изъ Москвы же новое, только что
выпущенное изданіе, напечатанное именно въ типографіи г-на Ки-
рилова. Странное дѣло! Паша книгодѣльческая промышленность на-
чинаетъ часто тревожить прахъ уже почившихъ въ мірѣ героевъ
русской словесности. Зачѣмъ она это дѣлаетъ? Зачѣмъ бы то ни было,
но ужъ вѣрно не изъ любви къ нимъ У пей есть какой-то инстинктъ:
никакимъ образомъ пе напечатаетъ она такого стариннаго автора,
котораго хотя и называютъ великимъ, но въ то же время отдаютъ
на жертву пытливой любознательности мышей, и добрыхъ тружени-
ковъ пылеѣдовъ; она какъ-то умѣетъ выбрать такого, который, не
ВЕЛЬТМАНЪ, ГЕНЕРАЛЪ КдЛОМЕРОіЪ
537
пользуясь громкою славою, можетъ еще найдти себѣ читателей въ
публикѣ. Такъ часто устремляетъ она свои удары на остроумнаго
Фон-Визина. такъ устремила ихъ она теперь на добродушнаго Хем-
ницера, о которомъ выше мы сказали уже свое мнѣніе. Пе знаемъ
достигнетъ ли наша книгодѣльческая промышленность своей таин-
ственной цѣли, но только надобно признаться, что она тяжела на
руку. Къ-чему вставили здѣсь эти нелѣпыя, уродливыя маранья,
названныя въ заглавіи картинами? и не-уже-ли Хемницеръ былъ
хоть сколько-нибудь похожъ на это чернильное пятно, названное
великодушно портретомъ автора?
*516 Генералъ Наломеросъ. Романъ, соч. Л. Вельтмана. Въ двухъ ча-
етъ. Москва. Въ типогр. Н Степанова. 1840. Вь Г2-ю д. л. Въ 1-й ча-
сти 181, во П-й 181 стр. 311).
Везъ всякаго сомнѣнія, вы знакомы съ предкомъ ііаломероса?
Если жь нѣтъ, то я васъ сейчасъ познакомлю. Въ 1836 году,
г. Вельтманъ издалъ романъ... нѣтъ, не романъ, а археологическую
повѣсть... и не археологическую новѣетъ, а филологическое путеше-
ствіе... даже не филологическое путешествіе, а что-то такое хорошее,
чего я назвать не умѣю, но что я читалъ съ большимъ удоволь-
ствіемъ и стихи выучилъ наизусть, — и назвалъ онъ это нѣчто
„Александромъ Филипповичемъ Македонскимъ", героемъ древняго
міра, видѣвшимъ очень-далеко и шагнувшимъ впередъ также не-
близко. Вѣдь ужь вы знаете отъ г-на Вельтмана, что Филиппъ, отецъ
Александра-Македонскаго, былъ истый и чистый Славянинъ и про-
зывался Добромировъ\ сосѣди же, Греки, прозвали его по-своему А'а-
лимеросъ („Алек. Фил.“, ч. I, стр. 43). Это не вырумано: Калимеросъ
дѣйствительно есть слово составное, въ чемъ можете увѣриться по-
мощію греческаго лексикона. Когда г. Вельтманъ, воскшкнувъ; „и
снова въ путь", сѣлъ на гиппогрифа, тогда, проѣздомъ черезъ Сирію,
взглянулъ онъ въ одномъ изъ тамошнихъ храмовъ иа бюстъ Але-
ксандра-Великаго... необыкновенное сходство съ Наполеономъ! За-
мѣтьте это.—Перебравшись черезъ Хребетъ Карпатскій, г. Вельт-
манъ очутился въ садахъ Одубешти. Вино подкрѣпило силы его по-
слѣ путешествій въ областяхъ Эреба, но пе надолго стряхнулъ онъ
съ себя древпюю пыль. Желая скорѣе возвратиться па родину,
г. Вельтманъ отправился прямо на станцію. Ди Грабе Кчйі вскри-
чалъ онъ по-молдавански: „Пожалуйте подорожную" отвѣчалъ Ка-
питанъ-де-Почтъ по-русски, тогда какъ носъ его, глаза, усы, одежда,
трубка вч> зубахъ доказывали, что * пъ Молдаванъ или Грекъ, или,
но-крайнеи-мѣрѣ, Римлянинъ.
„ Вспыльчивый отъ природы" говоритъ авторъ Александра-Македонскаго1
ЙЗЬ
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
„в однимъ размахомъ руки сбилъ съ головы его тканую на вигЬ скуфію. Вотъ
тебѣ и подорожная!
— Какъ вы смѣете драться: вскричалъ онъ. потерявъ равновѣсіе и папуши.
Я благородный! Я Каліімерось!
— Будь ты хоть Кали-етера-еап, мнѣ все равно!
— Нѣтъ, я не Ка.имімера-сап, а Каліімерось! Вотъ извольте посмотрѣть
сами.
И Капшпанъ-де-Почтъ досталъ изъ кованаго сундука почтовый листъ бу-
маги, на которомъ было написано;
эСеі шііаііі еяі пё Л'шіе сісь ріпз ііійзігев <[и'і1 зоіі попппё Аісхипііге
Каіітегоз".
— Что лто значитъ!—думалъ я. разсматривая черты Капіггава-де-ІІочтъ.
кань онъ похожъ на бюстъ .Александра Великаго, который я впдѣлъ въ Си-
рійскомъ Храмѣ, а бюстъ Александра-Великаго похожъ... о, это должио изслѣ-
довать!..
Боже мдй! — продолжаетъ г. Вельтманъ — въ пустыняхъ Готовъ, Готовъ.
Кведопъ, Катаевъ, почти на томъ же мѣстѣ, гдѣ Филиппъ Кривой хотѣлъ по-
ставить болвана въ честь Геркулесу; почти па томъ же мѣстѣ, гдѣ Але-
ксандръ двурогій, прпжосилъ жертву Тпрасу...
Потомокъ мирно модъ дерновой кровлей,
Живетъ да хлѣбъ жуетъ,
II тѣшится лишь заячьей ловлей,
Да залпомъ пьотъ,
Да ямщиковъ бранитъ и бьетъ!
И исторія потеряла изъ вида вѣтвь благороднаго древа! О, ето стоить
изслѣдовать!“
Видите .іи, въ чемъ дѣло, почтенные читатели? Канитанъ-де-
Почть похожъ на бюстъ Наполеона, а бюстъ Наполеона похожъ на
бюстъ Алнксандри-Великаго... понимаете?—Пѣгъ, не понимаете?—
Помилуйте, какъ этого не понимать? Бюстъ Александра-Великаго по-
хожъ на бюстъ Наполеона, а бюстъ Наполеона на Капитана-де-Почтъ,
ег^/о... Если жь вы и теперь не понимаете, то извольте прочесть Генерала
Каломероеа. Четыре года, истекшіе со времени появленія „Александра
Филипповича", сдѣлали небольшое измѣненіе въ словѣ „Калимеросъ",
перемѣнили и па о, Калимероса ня Каломероса. Время задаетъ намъ
премудреныя филологическія и археологическія задачи; надобно
владѣть мечомъ Александра, чтобы разсѣчь ихъ: зубами ихъ не раз-
вяжешь. Мы, напримѣръ, прочитавъ „.Александра Филипповича", до
того были проникнуты страстію производить слова, отъискивать ихъ
корни, находить сродство между персидскимъ, греческимъ, француз-
скимъ, русскимъ и прочими языками, что славно разрубили одну
историческую задачу. Представьте, вѣдь Одоакръ, по-латинѣ (Моасег
(Одоацеръ), котораго Гѳрулы, Ругійцы, Готы и многіе другіе, нахо-
дившіеся въ римскомъ войскѣ, провозгласили полководцемъ и кото-
рый основалъ особенное королевство въ Италіи, былъ—какъ вы ду-
ВВЛЬТМлНЪ, ГЕНЕРАЛЪ КАЛОМЕРОСЪ.
539
маете? — чисто-на-чисто Русскій, нп ѵгаі Конззас. Это доказывается
этимологическимъ анализомъ его имени. Когда онъ возсѣлъ на пре-
столъ, то воскликнулъ: О, да я царь! Время, все изглаживающее,
даже ненависть семействъ и народовъ, изгладило занятую, букву а
замѣнило о, вмѣсто я поставило а, и звукт царь перековало въ сег»
отъ-чего, изво.іите видѣть, и вышелъ — Одоасег. Дѣло ясное!.. Но
возвратимся къ „Генералу Каломеро<:у“.
Содержаніе новаго романа г. Вельтмана иросто. Мы не будемъ
подробно его разсказывать, а ограничимся нѣсколькими строками.
Главное дѣло состоитъ въ томъ, что Наполеонъ (назвавшій себя ге-
нераломъ Каломеросомъ), въ походѣ на Москву, остановился въ по-
мѣстьѣ графини Софьи №., гдѣ жила не, сама хозяйка, а другъ ея,
Неопилла Ловская съ дочерью Клавдіей, образцомъ совершенствъ.
Наполеонъ влюбился въ нее. потомъ обвѣнчался съ ней, и плодомъ
супружества былъ Александръ, Капитанъ-де-Ночгъ, который, пе хуже
другихъ членовъ Наполеонова семейства, можетъ объявить права
свои на Францію. Г. Вельтманъ выдумалъ новаго претендента на
престолъ Бурбоновъ, и почти весь романъ его состоитъ изъ разго-
воровъ Наполеона съ третьей своей супругой.
По нашему мнѣнію, въ этомъ романѣ много несообразностей или,
говоря яснѣе, выдумокъ.
Наполеонъ развелся съ Жозефиной: ато фактъ. Вторая супруга
его есть Марія-Луиза: ато также фактъ. Но чтобы опъ при жизни ея
женился, мимоѣздомъ, на Клавдіи, которая, но счету, третья, а но
любви первая... это, воля ваша, что-то нескладно! Ходилъ въ пародѣ
слухъ, что, вь 1810 году, Наполеонъ тайпо жилъ въ Москвѣ у ка-
кой-то мадамъ Шальмё (которая дѣйствуетъ и въ романѣ), па Куз-
нецкомъ-Мосту, яко-бы для вывѣдыванія и осмотра, по народъ вѣдь
называлъ Наполеона и антихристомъ, а „Драгоцѣнный Подарокъ для
Дѣтей“ говоритъ, пе всякому слуху вѣрь.
Наполеонъ, цо исторіи, пе любилъ толковать съ дамами о поли-
тикѣ: въ романѣ г. Вельтмана онъ частенько разсуждаетъ о ней съ
своей супругой и тещей, хотя и удивляется, какъ могутъ интере-
совать женщинъ война и политика. Стало-быть, это выдумка!
Положимъ, одпакожь, что Наполеонъ любилъ толковать съ да-
мами о политикѣ и разъигрывать селадона; но чтобы онъ говорилъ
рѣчи, непонятныя ни ему самому, нн другимъ... воля ваша, почтен-
ный и глубоко-уважаемый нами авторъ, это неправда: вы это выду-
мали. Смотря съ балкона второго этажа Кремлевскаго Дворца на
грабительство солдатъ, Наполеонъ восклицаетъ: „Жалкія существа!
Еслибъ голодъ и жажда человѣка могли утоляться во-время хоть
мякиной и водой — вы бы не были здѣсь!.. Еслибъ трудъ дѣлился
540
полное собраніе сочиненій бѣлинскдго.
дружнѣе между людьми, и днѣ руки пе брались за то, гдѣ нужно
четыре—вы бы не ходили по-міру!.. Еслибъ на каждую мысль было
слово — о, тогда можно было бы доказать, что вы люди, а не
звѣри!.* (стр. 7, часть 2). Непонятныя слова!
А что генералъ Каломеросъ—дѣйствительно Наполеонъ, въ томъ
никакъ нельзя сомнѣваться: мы узнали это не отъ г. Вельтмана, кото-
рый набросилъ таинственное покрывало на героя своего романа, а
отъ самого героя,—узнали не потому-что генералъ Каломеросъ былъ
средняго роста, нѣсколько смуглый, съ суровой наружностью, безъ
малѣйшей улыбки, съ спокойнымъ, но проницательнымъ взглядомъ,
въ генеральскомъ мундирѣ, съ заложенною лѣвою рукою между пу-
говицами жилета (ч. I, стр. 43); а потому-что Наполеонъ, въ жару
любовныхъ объясненій, проговорился неосторожно: „Чего жь я хочу
собственно для себя! Кажется, ни рая. пи ада: хочу, кончивъ
службу людямъ, выйдти въ отставку, прожить остальные годы чест-
нымъ инвалидомъ въ семьѣ... вотъ и все!.. Императоръ и я — не
уживаются другъ съ другомъ* (ч. I, стр. 119).
Слогъ г. Вельтмана превосходный, и весь романъ, хотя и выду-
манный читается легко.
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
541
Примѣчанія къ Ѵ иу тому.
1) Стр. 1 «Отеч. Зап.» 1839 г., т. VI, Л» 11, отд. VII. Цепзур. разр.
отъ среднчы ноября 1839 г. ТЬ недосмотру эта рецензія помѣщается на
пять Л* дальше, чѣмъ ее слѣдовало би помѣстить, придерживаясь хронологи-
ческаго порядка. .Мѣсто ей между 425 и 426.
Эта насмѣшливая рецензія пе попала пи въ изданіе Солдатенкова, ни даже
въ Галаховскіе списки (IV, прнм. 197). Но принадлежность ря Бѣлинскому
устанавливается письмомъ къ Василію Боткину, гдѣ Бѣлинскій, сообщая
другу разныя подробности объ 11 Л1 «Отеч. Зап.» 1839 года, между про-
чимъ готовитъ:
«Каково я отдѣлалъ Загоскипа? Статейки о Зотовѣ. Повѣсѣ, Иліадѣ—Ті-жо
мои—очень хорошія статейки *) (Пыпипъ II. стр. 10).
2) Стр. 3. Снадобье того времени (ѵіпаірге Не цпаіге ѵоіеигв), ко-
торое тогда всѣ имѣли при себѣ какъ средство противъ всякаго рода зарази.
3) Стр. 11. Очевидно соч. Булгарина, исправленныя Гречемъ.
4) Стр. 11. Бѣлинскій, пріятель и поклонникъ Лажечникова, давно уже
до извѣстной степени враждебно п насмѣшливо относился къ Загоскину. Въ
свою очередь друзья Загоскина дурно относились къ Бѣлинскому. Ср. т. III,
стр. 55 —58.
5) Стр. 12. «Отеч. Зап.» 1839, т. VI, Зё 11, отд. VII. Въ изд. Сол-
датенкова и въ списки Галахова не вошло. По рецензія, все-таки, несомнѣнно
принадлежитъ Бѣлинскому (си. прим. 1).
6) Стр. 13. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова и списки Галахова не вошло.
Ср. прнм. 1. Какъ это часто бываетъ въ небольшихъ рецензіяхъ Бѣлинскаго,
гдѣ недостатокъ мѣста сдерживаетъ его, здѣсь эстетическіе взгляды Бѣлин-
скаго перваго періода высказаны съ особою энергіею. Основа искусства «не
идеи, выражаемыя имъ, а способъ выраженія идей чрезъ образы*.
7) Стр. 15. «Отеч. Зап.» 1839. т. ѴП, № 12. Цепзур разр. отъ 14 де-
кабря 1839. Въ изд. Солдатенкова и списки Галахова пе вошло, но при-
надлежность рецензіи Бѣлинскому выясняется изъ письма ого къ Василію
Боткину отъ 3 февраля 1840 г. (Пыпинъ, II, 16—17):
..Представь себѣ, что двое литераторовъ приняли мою ругательную, наглую
статью о романѣ Каменскаго за преувеличенную похвалу и наглую лесть
Каменскому п упрекали за то Краевскаго. Возъ вамъ и публикаІ“
Поистинѣ непонятно, какъ можно было принять эту ругинь за похвалу.
Очевидно, проницательные критики читали только начало рецензія, и н-
разглядѣли иронію. Какъ Бѣлинскій раньше отдавалъ «должную сііраведлн-
’) Извѣстная фраза Хлестакова. Цитаты игъ Гоголя, котораго Бѣлипскій и
его друзья знали почти что наизусть, были тома въ большомъ ходу въ кружкѣ.
542
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИНСКАГО.
вость» Каменскому, вышучиваніе котораго составляетъ одну изъ критическихъ
заслугъ аго. ми знанмь ни предыдущимъ томамъ. Ср. т. III, статью й 282
и въ другихъ мѣстахъ.
8) Стр. 17. Въ своемъ ожесточенномъ преслѣдованіи Полевого Бѣлинскій
становится теперь настолько придирчивымъ, что начинаетъ уже задѣвать даже
его дѣятельность въ эпоху «Москов. Телеграфа». Объ исторіи отношеній этвхъ
нѣкогда столь любившихъ другъ друга людей см. т. 111. іірим. 74 и т. IV,
оримѣч. 99. Главнѣйшее изъ того, что придется отмѣчать въ V т. объ этихъ
отношеніяхъ, будемъ сосредоточивать ссылками на настоящее примѣчаніе. Ср.
іірим. 15, 48—60, 65, 68, 70, 71, 75, 87, 131, 148, 164. 171, 194,
197, 263.
9) Стр. 22. «Отеч. Зап.» 1840, т. ѴШ, № 1. Ценз. разр. 14 января
1840. Бъ ивд. Солдатенкова и др. опущена питата изъ «Цыганъ» и нѣко-
торыя примѣчанія.
10) Стр. 23. Книга Бахмана была переведена близкимъ товарищемъ Бѣ-
линскаго но>университету—впослѣдствіи извѣстнымъ педагогомъ М. Б. Чистя-
ковымъ по иниціативѣ ихъ общаго профессора II. И. Надеждина. По можемъ
поэтому не усмотрѣть въ этомъ пренебрежительномъ отзывѣ еще одного дока-
зательства нашего утвержденія, что вліяніе Надеждина на Бѣлинскаго вовсе
ш- было такъ велико, какъ обыкновенно принято утверждать. Ср. г. I, стр.
413 и т. IV, іірим. 114; т. V, пр. 10, 12 и 118.
11) Стр. 30. Тутъ Бѣлинскій достигаетъ апогея своей ненависти къ
французамъ (ср. Ш, пр. 92, 185, 258, 288, 293; ГѴ, пр. 9, 24. 189: V,
нр. 11, 13, 22, 78. 126), которая составляетъ одну изъ наиболѣе характе-
ристичныхъ чертъ перваго, «нѣмецкаго» періода его дѣятельности. Дальше
идти въ неистовой ненависти некуда: Мольеръ поэгнческій уродъ!
12) Стр. 30. Не соглашаясь съ установившимся мнѣніемъ, что Надеждинъ
вообще оказалъ чрезвычайно значительное вліяніе на Бѣлинскаго (см. выше,
іірим. Юі, мы вмѣстѣ съ тѣмъ во отрицаемъ, что Надеждинъ оказалъ
извѣстное воздѣйствіе па литературное міросозерцаніе Бѣлинскаго въ жгучемъ
еще тогда вопросѣ о классицизмѣ и романгщмѣ. То. чтб здѣсь говорится о
классицизмѣ и романтизмѣ во многомъ напоминаетъ диссертацію Надеждина
(см. т. I, стр. 499—524). Формула, которую Бѣлинскій сіавптъ въ ка-
вычки—«мы не Греки и не Римляне», есть основная мысль диссертаціи На-
деждина и Бѣлинскій всегда очень ее цѣнилъ (ср. т. 1, стр. 413).
13) Стр. 30. Бѣлипскій почти что невзначай пускаетъ тутъ въ х<ідъ
словечко, судьба котораго чрезвычайно любопытна. Чисто-полемическій эпи-
тетъ его до такой степени быстро н прочно вошелъ въ литературный оби-
ходъ, что всѣ его стали употреблять какъ давно установившійся и безспорный
историко-литературный терминъ. Мало того, самъ Бѣлинскій совершенно за-
былъ, что онъ родитель этого чрезчѣрно-стр.таго опредѣленія. Такъ, въ томъ
мѣстѣ изъ статьи 1841 года о «Ста русскихъ литераторахъ», гдѣ онъ гово-
рить о Надеждинѣ н которое мы приводили въ I т. настоящаго изданія
(стр. 413) ость такая тирада: «Г. Надеждинъ, понимая, что классическое
искусство было только у Грековъ и Римлянъ, называлъ французскую поэзію
псевдоклассическою, ивестествѳияою и надутою и т. д.» Подчеркнутыя пами
слова—одно изъ проявленій не разъ уже отмѣченной нами слабости памяти
Бѣлинскаго относительно цитатъ: онъ сплошь да рядомъ цитируетъ невѣрно
(ср. т. 1, пр. 202; II, пр. 33. 401: ІП, пр. 62; IV, пр. 193; V. пр 13).
И въ данномъ случаѣ память его обманула. Если читатель заглянетъ въ
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
543
тотъ русскій отрывокъ изъ диссертаціи Надеждина, который нами приведенъ
ьъ I т. настоящаго изданія, то *шъ тамъ найдетъ рядъ выходокъ противъ
нео-классицизма, но слова псевдо-классицизмъ нигдѣ не встрѣтитъ. Мы, кромѣ
того, еще разъ нарочно просмотрѣли латинскій текстъ диссертаціи Надеждина
и тоже нигдѣ термина псевдоклассицизмъ ье вашлн. Это, впрочемъ, было
совершенно напрасною тратою времени. Вѣдь самая постролка фразы, къ ко-
торой сдѣлано настоящее примѣчаніе, показываетъ, что Бѣлинскій тутъ бро-
салъ въ лицѣ ненавистной ому тогда французской литературѣ (см. при». 11)
совсѣмъ свѣжее, сейчасъ придуманное оскорбленіе. Сакъ онъ, начиная съ
«Литер. Мечтаній», сколько разъ говоритъ о французахъ ХѴИ и ХѴ'ІП вііка.
и хотя достаточно отрицательно къ нимъ относится, но все-таки до того,
чтобы обозвать огромное литературное движеніе, дли-чщеся два вѣка, лож-
нымъ, опъ не доходилъ и просто называлъ его классицизмомъ.
И тѣмъ не менѣе полубезсознательно сорвавшаяся съ пора Бѣлинскаго
оскорбительная кличка сразу пріобрѣла права гражданства и, можно сказать,
неистребима. Не отдавая себѣ отчета вь ней, ее употребляютъ даже всѣ
наши спеціалисты по всеобщей исторіи литературы, дотл знакомство съ ино-
странными курсами исторіи лнте.ратуры, казалось бы, должна било обраіить
ихъ вниманіе па то, что этотъ терминъ неизвѣстенъ западно-европейской наукѣ.
Употребите даже въ разговорѣ съ нѣмцемъ слово «псевдо-классицизмъ» и онъ
не пойметъ въ чемъ дѣло, не будетъ знать о чемъ вы рѣчь ведете. Мы го-
воримъ даже съ нѣмцемъ, потому что отъ пѣицевъ-то, отъ Лессинга, и пошло
отрицательное отношеніе къ французскимъ нео-классикамъ. О французахъ ужо
говорить нечего. Они, прежде всего, тоже не поймутъ, о комъ вы рѣчь ве-
дете. а узнавши, что вы псевдо-классиками называете Расина, Корпеля и
Мольера, придутъ въ болѣзненное недоумѣніе. Для пихъ эти писатели вдвойнѣ
классики. Во-первыхъ, потому что опи подражали классическимъ формамъ,
изъ чего, однакоже, пе слѣдуетъ, ч іо они псевОо-классикн: вѣдь но называетъ
же подражаніе древности въ 16 вѣкѣ — псевдов'-зрождешсмъ в позднѣйшее
подражаніе средневѣковью—псевдоромантизмомъ. А во-вторыхъ, можно разен
относиться къ художественнымъ пріемамъ Расипа, Корнеля и Мольера, но
нельзя же отрицать, что, просто какъ таланты, Расинъ и Корнель круиныо
писатели, а Мольеръ — даже геній Вотъ почему французы справедливо ими
гордятся какъ своими «классиками» въ высокомъ значеніи образцовыхъ пн
сагелой в создателей французской литературы. Никто уже имъ теперь во
Франціи пе подражаетъ, какъ не подражаютъ въ Германіи Шиллеру и Гёте,
а въ Англіи Байрону и т. д., но отсюда нимало не вытекаетъ право оскорблять
ихъ кличкою псевдо, которое можно примѣнять къ какимъ-нибудь ничтож-
нымъ, третьесгепеннымь писакамъ, а никакъ не къ литературнымъ дѣятелямъ
перваго ранга.
Во сожалѣя о томъ, что полемическая выходка Бѣлинскаго имѣла такой
неожиданный и всеобщій успѣхъ, не можемъ не усмотрѣть тутъ весьма ха-
рактеристическаго эпизода его дѣятельности, ярко иллюстрирующаго основное
положеніе нашего взгляда па великаго энтузіаста. Чтб въ самомъ дѣлѣ при-
надлежитъ ему въ исторіи пзоорѣтевін термина псевдо-класспцизмъ? Отнюдь
нг иниціатива, пе новость мысли, а исключительно сила чувства Въ 1840 г.
паденіе классицизма, разрушеннаго ударами Нолевого, Надеждина и всѣмъ
литературнымъ движеніемъ 20-хь и 30-хъ годовъ, было уже совершившимся
фактомъ. Но еще надо было ему нанести послѣдній ударъ, чтобы оконча-
тельно стереть его съ лица литературы русской, нужно было эффектно вавѳр-
544
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
шить долголѣтнюю борьбу чѣмъ-нибудь особенно яркимъ. И вотъ тутъ-то,
по обыкновенію, необузданность Бѣлинскаго в сыграла свою роль. Но сказавъ
ничего новаго по существу, опъ сказалъ нѣчто чрезвычайно сильное по
страстности выраженія и теперь классицизмъ былъ убитъ навсегда.
14) Стр. 33. Болевой.
15) Стр. 34. Рѣчь идетъ, очевидно, объ «Аббадѵнѣ* Полевого, потому
что такого нѣмецкаго романа нѣть. Въ нѣм. литературѣ извѣстенъ только
«Аббадопа», какъ дѣйствующее лино клопштоковской «Мессіады». «Положи-
тельность» и «индюстріалыюсть»—выраженія Полевого.
16) Стр. 34. Бѣлинскій самъ не былъ музыкаленъ, чѣмъ очень терзался
(ср. воспоминанія о венъ Тургенева), во блвжайшій другъ его—Василій
Боткинъ быль великій меломанъ и отъ пог-і Бѣлинскій заимствовалъ и свое
чрезвычайное уваженіе къ музыкѣ и свои представленія о значеніи разныхъ
музыкальныхъ дѣятелей.
17) Стр. 37. Мнѣніе, съ которымъ едва ли кто согласится. Какъ пре-
красно и «мѣстѣ съ тѣмъ близко къ подлиннику переведены стихами многія
шекспировскія пьесы и у пасъ и въ занадви-европейскпй литературѣ, и при-
томъ переводчиками, не имѣвшими ни малѣйшихъ претензій «быть Шекспи-
рами*. Примѣчаніе не подписано редакціей «Отеч. Зап.», в-і весомчѣвно, ей
принадлежитъ Въ примѣчаніи редакціи къ прозаическому переводу «Вепеці.іп-
екаго Купца» (Н. Ф. Павлова), па которое здѣсь ость ссылка, съ тою же
категоричностью «ысказаио убѣжденіе, что «проза—единственная (курсивъ
редакціи) форма, въ которой Шекспиръ долженъ быть передаваемъ русскимъ
читателямъ» («Отеч. Зап.» 1839, т. V, отд. Ш, стр. 256).
18) Стр. 38. Объ этомъ странномъ взглядѣ см. т. IV, прнм. 288—89.
19) Стр. 41. Впослѣдствіи Бѣлинскій будеіь иначе относиться къ капи-
тализму.
20) Стр. 41 0 «разумной дѣйствительности» см. т. IV, стр. 547 и слѣд.
21) Стр. 56. Тутъ, очевидно, пропущено какое-то слово.
22) Стр. 58. Ср. іышѳ првмѣч. 11.
23) Стр. 59. Запомнимъ это чрезвычайно яркое выраженіе литератур-
ныхъ взглядовъ Бѣлинскаго въ первую эпоху его дѣятельности. Впослѣдствіи
онъ только «осмѣяніе пороковъ» и будетъ цѣнить въ литературныхъ произ-
веденіяхъ.
24) Стр. 59. Очень бойкая и литературная статейка, въ формѣ письма
изъ Москвы, подписанная П—л. Надо думать, что ето Панаевъ, гостившій
тогда въ Москвѣ и заразившійся отъ кружка Бѣлинскаго безграничнымъ
преклоненіемъ предъ Гоголемъ.
25) Стр. 72. Тутъ уже какіе-то, ника еще полуинстинктные (ср. пр, 38)
проблески совсѣмъ иного міросозерцанія, первыя проявленія пониманія «рас-
сейской дѣйствительности» во всей ея красѣ.
261 Стр. 73. Современному читателю нѣсколько неловко читать такой
подробный пересказъ комедіи, котирую мы теперь всѣ знаемъ наизусть. Но
вѣдь тогда надо было дѣлать пропаганду и подобные пересказы въ распро-
страненномъ журналѣ имѣли очень большое значеніе.
27) Стр. 74. Въ подлинникѣ по опискѣ или опечаткѣ невѣрно сказано
«съ 1а32 года». Эта ошибка повторена въ изд. Солдатенкова и всѣхъ
остальныхъ.
28) Стр. 75. Кажется, въ Воейковскихъ «Литер. Прибавл. къ Русск,
Инвалиду».
ИРИМВЧАІПЛ КЪ V ТОМУ.
545
29) Стр. 75. Рѣчь о рецензіи Николая Нолевого о 2-мъ изд. «Горя
игъ Ума» въ «Сынѣ Отеч.» 1839, т. XI, отд. ГУ, стр. 36—3».
30) Стр. 75. Непонятое, надъ чѣмъ тутъ смѣется Бѣлинскій. Трагедія,
т.-е. козлиная пѣснь (трауо;—козелъ п оот|—пѣснь), несомнѣнно развилась
изъ древне-греческихъ обрядовъ въ честь Діонисія, при которыхъ приносился
въ жертву козелъ.
31) Стр. 76. Рѣчь объ указанной уже выше (прим. 29) рецензіи
Полевого.
32) Стр. 78. Н" еще больше потому, что Лиза—типичная субретка фран-
цузскихъ комедій ХѴП — ХѴП1 вѣка, въ которыхъ всѣ лица говорятъ однимъ
и тѣмъ же языкомъ и стоятъ на одномъ уровнѣ духовнаго развитія.
33) Стр. 81. Въ этомъ взглядѣ па любовь женщинѣ уже отводится
есомнѣнно болѣе почетное и равноправное положеніе, чѣмъ отводилось ей
Бѣлинскимъ въ началѣ его дѣятельности (ср. т. И, статью о Мопборнъ,
Л 101).
84) Стр. 84. Извѣстна и вся комедія и трудно попять, почему Бѣлин-
скій съ такою подробностью излагаетъ произвиденіе,, которое, но его же соб-
ственному сообщенію, растаскана на отдѣльныя слова и фразы. Тутъ, зна-
читъ, не были и тѣхъ цѣлей пропаганды, которыми можно объяснить пересказы
«Ревизора» и «Героя Нашего Времени* (см. ирпм. 26 п ст. № 475).
35) Стр. 89, Все придирки къ рецензіи Полевого (см. прим. 29 и 31),
гдѣ рядомъ съ выходками противъ тѣхъ, которые „почитаютъ Пушкина
міровымъ, вѣковымъ поэтомъ, либо Грибоѣдова великимъ драматическимъ
писателемъ», довольно резонно было сказано по адресу литературныхъ
старовѣровъ:
„ІІеужели бояться вамъ клгкушь, которые прячутся за имена Карамзи-
ныхъ, Дмитріевыхъ, Озеровыхъ. Грибоѣдовыхъ, л каждое слово, ііротпвь пихъ
сказанное, почитаютъ оплеухою но своей рожѣ, въ которой предполагаютъ
какую-то связь съ честью Русской Словесности, и даже еъ любовью кь оте-
честву?“ („Бибх. д. Чт.“ 1839, т. XI, отд. IV, стр. 37).
36) Стр. 90. Какъ извѣстно, оба предположенія н вѣрны. Ранняя смерть
едва ли тутъ при чемъ. Авторъ «Горя отъ Ума», какъ мы уже имѣли слу-
чай отмѣтить по другому поводу, принадлежитъ къ тому загадочному разряду
писателей, которыхъ можно назвать «авторами одного произведенія». Этн писа-
тели сразу развертываютъ все свое дарованіе, даютъ произведеніе, которое
обезпечиваетъ имъ имя въ исторіи литературы и потомъ либо совершенно
замолкаютъ, либо пишутъ вещи, не идущія нп въ какое сравненіе съ пер-
вымъ проявленіемъ ихъ таланта. Таковъ прежде всего Грибоѣдовъ, съ пора-
зительнымъ контрастомъ между «Горемъ отъ Ума» в позднѣйшими пьесами.
Таковъ Чаадаевъ, занявшій своимъ «Философическимъ Письмомъ» одно изъ
первыхъ мѣстъ въ исторіи русской общественной «ыслп и затѣмъ прожившій
еще 20 лѣтъ въ полномъ обладаніи блестящаго уни, по но написавшій болѣе
И"чтв вп одной строки. Таковъ изъ современныхъ писателей Сухово-Кобылипъ,
авторъ неувядаемой «Свадьбы Кречипскаго», созданной пятьдесятъ лѣтъ
тому назадъ, въ точеніе которыхъ даровитый авторъ пе написалъ ничего,
кромѣ двухъ пьесъ совершенна второстепеннаго значенія.
37) Стр. 90. Ксенофонтъ Половой, по ошибкѣ не названный въ книгѣ
(см. «С. Отеч.» 1839, т. XI, отд. IV, стр. 36).
38) Стр. 90. «Имя Бѣлингкаго», говорилъ Аполлонъ Григорьевъ, «какъ
плюшъ обросло четыре поэтическихъ иѣпца, четыре великихъ и славныхъ
имени—Пушкина, Грибоѣдова, Гоголя, Лермонтова,—сплелось съ ннмн такъ,
в. ЛѢЛИНОЮЙ. Т. V. 35
546
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІИ БѢЛИНСКАГО.
что, говоря о анхъ, какъ объ источникахъ современнаго литературнаго дви-
женія, постоянно бываешь поставленъ въ необходимость говорить о немъ»
(Соч 1, 233). Это прекрасное, образное и вь "Ищемъ безусловно - вѣрное
опредѣленіе требуетъ, однако, одной существенной оговорки. Мы показали,
какъ рѣшающа была роль Бѣлинскаго въ истолкованіе Гоголя (т. П, стр.
567—572), мы видимъ уже изъ первой статьи о Лермонтовѣ, помѣщенной въ
настоящемъ томѣ, что н по отношенію къ этому великому писателю Бѣлин-
скій сыгралъ ш- менѣе благотворную роль, а въ дальнѣйшихъ темахъ озна-
комимся съ первокласснымъ значеніемъ его, какъ истолкователя Пушкина.
Ни что касается Бѣлинскаго какъ истолкователя Грибоѣдова, то роль его
тутъ несомнѣнно очень велика, н» никакъ пе благотворна. То, чтб Бѣлин-
скій сказалъ въ настоящей статьѣ о Чацкомъ, принадлежитъ къ числу са-
мыхъ печальныхъ эпизодовъ той полосы его духовнаго развитія, когда, увлек-
шись теоріей «разумной дѣйствительности» (см т. IV, стр. 547—74), опъ воз-
ненавидѣлъ всѣхъ «безпокойныхъ» людей в па всякаго протесіующаго чело-
вѣка смотрѣлъ какъ на фразера. Взглядъ Бѣлинскаго проникъ въ учебники
и держался въ нихъ лѣтъ 40, и только съ 70-хъ годовъ, когда появился
этюдъ Гончарова «Мильонъ терзаній» странное отношеніе къ Чацкому, какъ
къ полупомѣшанному начинаетъ исчезать, а въ настоящее время можетъ
считаться окончательна похороненнымъ. Самъ Бѣлинскій весьма скоро понялъ
свою ошибку. Какъ мы усидимъ изъ переписки его съ Боткинымъ, опъ уже
черезъ годъ говорилъ объ этой статьѣ съ чувствомъ физической боли (ср.
Пыпвпъ И, 77—78). Но исправить ошибку ему не пришлось. Правда, дальше
мы встрѣтимъ рядъ тирадъ совсѣмъ другого топа, по большей статьи а Грибо-
ѣдовѣ опъ но удосужился написать, и такъ и укоренился его взглядъ, осно-
ванный на чисто-формальныхъ придиркахъ.
Бѣлинскій потѣшается надъ тѣмъ, чтч Чацкій предъ всякимъ встрѣч-
нымъ произноситъ свои обличительныя тирады. «Кто, кромѣ помѣшаннаго,
предается такому откровенному и задушевному изліянію своихъ чувствъ на
балѣ, среди людей, чуждыхъ ему?» Съ этой точки зрѣнія неумѣстности вся-
каго Шекспировскаго героя можно превратить въ помѣшаннаго. Но какое значеніе
имѣетъ такая реалистическая придирка по отношенію къ литературнымъ про-
изведеніямъ, сплошь написаннымъ иъ искусственныхъ, условныхъ формахъ?
Мало ли въ «Горѣ отъ ума» всякихъ несообразностей съ точки зрѣнія реальной
правды? Утвержденіе Бѣлинскаго, что Грибоѣдовъ «отвергъ искусственную
любовь, резонеровъ, разлучниковъ и весъ п<>шлый, истертый механизмъ ста-
ринной драмы» далеко невѣрно. Весь механизмъ старинной драмы онъ н₽
отвергъ: онъ почти удержалъ знаменитыя три единства, его Лиза—чисто фран-
цузская субретка, дѣлающая такія же тонкія замѣчанія, какъ самъ Чацкій,
да и вся вообщг пьеса есть собраніе самыхъ невѣроятныхъ случайностей и
совпаденій, по сравненію съ которыми появленіе Чацкаго въ 6 часовъ утра,
столь высмѣиваемое Бѣлинскимъ, сущій пустякъ. Вотъ почему анализъ «Горя
отъ Ума» и Чацкаго въ частности долженъ совершенно игнорировать всѣ
эти мелкія несообразности, источникомъ которыхъ является но неумѣніе устра-
нить нхъ, а то, что Грибоѣдовъ, воспиіанный на старыхъ литературныхъ фор-
махъ, совершенно не задавился тѣіинилп. реализмомъ и заботился только
о сущности, о правдоподобіи внутреннемъ, о Томъ. чтобы въ страстныхъ, об-
литыхъ горечью н желчью монологахъ Чацкаго ярко показать трагическое
положеніе тгшкочувствуюпіаго и одушевленнаго высшими стремленіями чело-
вѣка среди Фамусовыхъ, Молчаливыхъ и Скалозубовъ. При сопоставленіи съ
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
547
«плою н глубиною чувства, вложеннаго въ эти монологи, говорить о внѣшней
•обстановкѣ, ори которой они произносятся, — совершенно то же самое, какъ
при сужденіи о достоинствахъ драгоцѣннаго вина серьеаи- говорить « ста-
канѣ, изъ котораго его пьешь. Что же касается утвержденія, что въ «Горѣ
отъ ума» «нѣтъ идеи», потом} что «неужели представители русскаго об-
щества все — Фамусовы, Молчаливы, Софьи. Заіорѣцкіе. Хлестовы, Туго-
уховскіѳ и имъ подобные»?—то спорить съ этапъ безграничныхъ іпгимизіпмъ
на страхидахъ полнаго собранія сочиненій Бѣлинскаго было бы совершенво
безплодною потерею времени. Никто краснорѣчивѣе самого Бѣлинскаго не
опровергнетъ въ дальнѣйшихъ своихъ статьяхъ это странное заблужденіе,
никто необузданнѣе его самого не будетъ проклинать въ перепискѣ съ друзь-
ями «гнусную рассейскую дѣйствительность», тѣмъ именно и «гнусную», что
въ ней царстьовалн Фамусовы и Молчаливы, а Чацкимъ приходилось спа-
саться бѣгствомъ изъ нея.
Но главный грѣхъ статьи, все-гаки, не въ мелкихъ придиркахъ и даже
не въ ея оптимизмѣ, а въ томъ, что подъ вліяніемъ гегелілнеко - бакунин-
скаго прославленія «разумной дѣйствительности» Бѣлинскій вышутилъ самое
понятіе о людяхъ, идущихъ противъ теченія в «умничающихъ*. Эго въ
немь говорилъ все тотъ же Полемическій задоръ противъ «отщепенцевъ», съ
которыми пнъ борется въ пресловутой статьѣ о «Бородинской годовщинѣ».
Допуская даже, что Чацкій неумѣстно мечетъ бисеръ свиего гражданскаго
негодованія передъ гостями Фамусовскаго бала, можно, одпако, было от-
нестись къ нему съ большею почтительностью. Конечно, Чацкій «полупомѣ-
шанный», если думаетъ повліять па Фамусова и Молчалива. По такими же
полупомѣшанными были п Радищевъ, вздумавшій болѣе сга лѣтъ тому на-
задъ говорить вещи, еще и теперь запретныя, п декабристы, лучшія черты
которыхъ Грибоѣдовъ воплотилъ въ Чацкомъ, и длинный рядь послѣдующихъ
чудаковъ, какъ бы задавшихся цѣлью доказать, что п одинъ въ полѣ воинъ.
А у самого Бѣлинскаго, какъ уже замѣтилъ Гончаровъ, развѣ пе «звучатъ
тѣ же мотивы и тотъ же тонъ, какъ у Грибоѣдовскаги Чацкаго?» То разгоняя
воспитанную иа чтеніи веселой «Библ. д. Чт.» публику мудреною филосо-
фіей, то сбрасывая съ пьедестала излюбленные кумиры, го пламенно пропо-
вѣдуя идеалы, чуждые подавляющему большинству тогдашняго общества,
развѣ онъ не былъ тѣмъ же Чацкимъ на Фамусовскомъ балу, развѣ на иего
не смотрѣли какъ иа человѣка свихнувшагося отъ «уиннчашя» п нѣмец-
кой философіи? Но историческіе значеніе Чацкаго и ого братьевъ по духу
въ томъ и заключается, что чувство, ими завладѣвшее, такъ сильно н жгуче,
что они не могутъ дождаться, когда будетъ «умѣстно» и «своевременно» проію-
вѣдывать, что имь немедленно надо излить свое пламенное негодованіе. И.
излить его не предъ людьми, родственными по духу, какъ совѣтуетъ Бѣлин-
скій, а именно предъ Фамусовымъ и его гостями, чтобы взбудоражить ихъ,
взбѣсить, довести до бѣлаго каленія, иь этомъ вся поэзія борьбы. Безгра-
нично значеніе того, что именно въ этой якобы «неподходящей» обстановкѣ
Чацкій произвелъ «скандаль». Ужасъ и недоумѣніе, въ когорые онъ повергъ
«Грибоѣдовскуіо Москву», дали огромную огласку его «завиральнымъ идеямъ»,
вѣсть о пихъ допдетъ теперь до людей чуткихъ, и въ нхъ душѣ сѣмя истины
примется прочно, какъ принялась и разрослась пышнымъ цвѣтомъ одинокая
сначала проповѣдь Чацкаго-Бѣлинскаго въ лучшихъ сердцахъ великаго поко-
лѣнія сороковыхъ ГОДОВЪ.
Говоря объ отношеніи Бѣлинскаго къ комедіи Грибоѣдова, никакъ нельзя
35*
548
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
обойти молчаніемъ вступительнаго этюда А. С. Суворина къ ого же (большого
формата) изданію «Горя отъ Ума» 1к86 г. Эго очень рѣзкое нападеніе на
Бѣлинскаго,—нападеніе, веденное въ крайне непріязненномъ тонѣ, безъ тѣни
любви къ великому искателю истины, но тѣмъ вѳ менѣе вполнѣ справедливое,
и приходится ірять сторону нападающаго, которому въ данномъ случаѣ
выпало защищать благородную роль такихъ борцовъ противъ общественнаго
застоя, какъ Чацкій. Изъ историко-литературныхъ указаній этюда большой
интересъ представляетъ разысканіе той статьи, на которую самъ Бѣлинскій
сослался какъ на главный источникъ своего отношенія къ Чапкому. «Глу-
боко-вѣрно оцѣнилъ эту комедію кто-то*. говоритъ Бѣлинскій, «сказавшій,
что это горе, только во птъ ума, а отъ умничанія*. И вотъ, перечитывая
первые отзывы о комедія Грибоѣдова, г. Суворинъ доискался, что этотъ
«кто-то» былъ Михаилъ Дмитріевъ, бездарный «консервативный поэтъ», по
характеристикѣ г. Суворина. Чтобы еще болѣе подчеркнуть своеобразность
союза между Михаиломъ Дмитріевымъ в В Минскимъ, прибавимъ, что чирсзъ
годъ, полтора послѣ Появленія статьи Бѣлинскаго о «Горѣ отъ Ума» со
ссылкой на «глубоко-вѣрное» мнѣніе Дмитріева, эти по существу столь про-
тивоположны? другъ другу союзники превращаются къ ожесточенныхъ лите-
ратурныхъ враговъ. По всему складу своего общественно-литературнаго міро-
созерцанія Михаилъ Дмитріевъ былъ какой-то ископаемый реакціонеръ вре-
менъ Очакова п покоренія Крыма и одинъ изъ самыхъ яркихъ представите-
лей той самой «Грибоѣдовсмой Москвы», противъ которой ополчалась ко-
медія. Ссылаться на него буквально то же самое, что сослаться на Фамусова
и Скалозуба.
Изъ другихъ указаній этюда можно отвѣтить совершенно правильное за-
мѣчаніе, что даже съ чисто-формальной точки зрѣнія многія нападки Бѣлин-
скаго невѣрны. Такъ, папр., всѣ злыя выходки Чацкаго всегда являются только
реплик<>й, результатомъ вызова, съ которымъ къ нему обращаются. И въ самомъ
дѣлѣ, Чацкій никогда первый не нападаетъ, не опъ первый якобы «всѣхъ
ругаетъ въ глаза дураками и скотами», а задѣли его, сдѣлали ему, папр.,
упрекъ, почему онъ пе служитъ, отчего же опъ долженъ молчать, почему пе
имѣетъ право сказать: «Служить бы радъ, прислуживаться тошно»? Нельзя
не согласиться также съ этюдомъ, когда опъ споритъ съ идеалистическимъ
взглядомъ Бѣлинскаго па любовь какъ па «взаимно гармоническое разумѣніе
двухъ родственныхъ душъ, въ сферахъ истиннаго, благого, прекраснаго». Не
питая ни малѣйшей любви къ Бѣлинскому, этюдъ просто вышучиваетъ наив-
ность этого взгляда, съ «го незнаніемъ реальной жизни и того, что въ пода-
вляющемъ большинствѣ случаевъ наименьшую роль въ любви женщины къ
мужчинѣ нраютъ нравственныя достоинства мужчины. Люди, преклоняющіеся
предъ необыкповеипо-высокою нравственною личностью Бѣлинскаго, не м<нутъ
тугъ, конечно, видѣть простую наивность: для вихъ это лишнее проявленіе
высокой души Бѣлинскаго. Но и въ этомъ случаѣ никакъ нельзя согла-
ситься съ тѣмъ, чтобы какой-нибудь Софьѣ Павловнѣ навязывать тикос же
отношеніе къ любви, которое годится для Бѣлинскихъ. Притомъ, даже со
своей высоко-идеальной точки зрѣнія Бѣлинскій неправъ и предваряетъ со-
бытія, когда удивляется тому, что «Софья любитъ ограниченнаго человѣка
безъ души, безъ сердца, безъ всякихъ человѣческихъ пі требпостей, мерзанца,
низкопоклонника, ползающую тварь, однимъ словомъ—Молчалива». Вѣдь Софья
ие такъ понимала Молчалива: правда, она въ немъ ошибалась—это другой
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
549
вопросъ, но когда влюбилась въ аѳго, то считала человѣкомъ и съ душой
и сь Сердцевъ.
Указывая ва этюдъ г Суворина какъ на противовѣсъ крайне-првдврчн-
ъоиу отношенію Бѣлинскаго къ комедіи Грибоѣдова, считаемъ нужнымъ от-
мѣтить и грубѣйшій примахъ этого этюда. Стараясь отыскать причину при-
дирокъ Бѣлинскаго, г. Суворинъ говоритъ:
„Нашъ знаменитый критикъ явился выразителемъ либеральнаго нсооованія
(курсивъ г. Суворина) и намѣренно, съ этоюзадііею мыслью, старался уничто-
жить это лицо (Чацкаго;, провозгласить его фразеромъ и мальчишкой Со-
всѣмъ не критико-литературныя цѣди руководили Бѣіпнскпмъ, а цѣди полити-
ческой пропаганды противъ сліішкомт русекпуъ идей, противъ, если хотите,
идей славянофильства и въ пользу безусловнаго перенесенія европеизма на
русскую почвуи (стр. XXXV).
По истинѣ изумительное «объясненіе» въ работѣ, гдѣ, ьчобще говоря,
прнл<>жены всѣ старанія изучить предметъ съ должною обстоятельностью.
Даже заводящаяся, всѣми заоыгая уже въ 1840 г. статья Дмитріева вытащена
на свѣтъ Божій, но о важнѣйшемъ фактѣ духовной жизни величайшаго
русскаго критика, о томъ, что именно въ эпоху появленія статьи о «Горѣ отъ
^ма« Бѣлинскій былъ прямо изступленнымъ консерваторомъ (см. нашу статью
о «Бакунинско-Гегеліапгкомъ норіодѣ» въ IV’ т.), авторъ этюда, очевидно,
не имѣетъ ни малѣйшаго представленія. Бѣлинскій конца 1839 г., т.-е.
эпохи статей о «Вородни. Год-шщннѣ» и «Менделѣ» и «либеральное негодо-
ваніе»— можн» ли придумать болѣо несуразную комбинацію! Всего замѣча-
тельнѣе въ приведенномъ объясненіи, что стоитъ его только перевернуть, такъ
сказать, внизъ головою, чтобы получилось объясненіе, вполнѣ соотвѣтствую-
щее дѣйствительности. Да, Бѣлинскій въ этой статьѣ «является выразителемъ
негодованія», но только пе «либеральнаго», а неистово-консѳрватпвпаго, да
тутъ «политическая пропаганда», но не противъ «русскихъ идей», а противъ
«завиральныхъ*. Только вотъ «славянофильство* трудно пристроить, такъ
какъ тогда еще самаго этого понятія не существовало--оно появляется тольк >
года черезъ два, и какимъ образомъ Бѣлинскій могъ воевать съ несуществую-
щимъ міросозерцаніемъ—понять ужъ никакъ невозможно.
39) Стр. 90. «Отеч. Зап.» 1840, № 1. Ценз. разр. 14 янв. 1840. Въ
изданіе Солдатенкова не вошло.
40) Стр. 91. Тамъ же. Въ изданіе Солдатенкова не вошло. О Скобелевѣ
см. т. IV, прпм. 191.
41) Стр. 91. Тамъ же. О Коровкинѣ сч. т. IV,’ прим. 291.
42) Стр. 92. Всѣ Булгарпвскіе «Выжигпны» имѣли подзаглавіе «нраво-
описательные романы».
43) Стр. 93. «іігеч. Зап.» 1840, .V 1. До извѣстной степчи уже пере-
ходя къ иному взгляду на женщину (ср. примѣч. 33), Бѣлинскій, въ общемъ,
все еще вѣренъ тому, что говорилъ о назначеніи женщины въ своей удиви-
тельной статьѣ о Монбэрнъ (т II, ст. Л? 101).
44) Стр. 94. Тамъ же. Въ изданіе Солдатенкова не вошло. 9 Кайда-
новѣ си. т. П. пр. 121. Мѣсто, кптпрое Бѣлинскій совѣтуетъ прочесть, дѣй-
ствительно, очень курьезно: исторія царствованія Петра разсказана па про-
странствѣ 17 строкъ!
45) Стр. 95. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова пе вошло. Разборъ, на
который ссылается Бѣлинскій см. въ т. IV, статья .V 388. Въ своемъ отно-
шеніи къ тогдашней статистикѣ Бѣлинскій былъ совершенно правъ. Дѣй-
550
ПОЛНОЕ СОВІ'АШЕ СОЧИНЕНІЙ ВЪЛИПСКАГО.
ствіітельпо—научная статистика тогда только-что зачиналась въ трудахъ
Кетле, и хотя кое-кому вь Россіи идеи Кетле и были извѣстны (напр., По-
рошину, отчасти Срезиевскому), но въ общемъ господствовала старая система
накопленія фактовъ, безъ достаточнаго нхъ отвѣшенія.
46) Стр. 96. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова пе вошло. 0 взглядахъ
Бѣлинскаго па дѣтскую литературу см. дальше статью № 449.
47) Стр. 98. «Отеч. Зап > 1840 г. № 1. Въ изд. Солдатенкова вошло
съ опущеніемъ примѣчанія на 109 стр.
48) Стр. 99. Не совсѣмъ точно. У Нолевого довольно неопредѣленно
сказано: «но признаюсь, есть три-четыре существа, кѵторыхъ—пе могу не-
презпрать>.
49) Стр. 103. Теорія «мгновенности* лирическихъ произведеній теперь-
уже можетъ считаться окончательно оставленною. Изученіе рукописей даже
такихъ виртуозовъ стиха, какъ Пушкинъ в Гейне, показало, что «легкость»
ихъ геніальной формы сплошь да рядомъ—результатъ самыхъ напряженныхъ
усилій и длиннаго ряда передѣлокъ.
50) Стр. 104. Теперь Бѣлинскій относится отрицательно къ статьѣ
Полевого о Державинѣ. Но когда-то, когда писались «Литер. Мечтанія»,
многія мысли, впервые нЫ'-казааныя Полевымъ (о томъ, напр., что несмотря
на классическія формы, Державинъ поэтъ удивительно національный, что
онъ былъ очепъ мало образованъ п др.), были повторены Бѣлинскимъ.
51) Стр. 105. Несомнѣнно отзвуки собственныхъ чувствъ. См. IV,.
стр. 547 и елѣд.
52) Стр. 110. Статью о Марлпнскомъ Бѣлинскій, дѣйствительно, далъ
очень скоро (си. ѣ» 447), по до Пушкина добрался только въ 1844 году.
Цѣлыхъ 8 лѣтъ такимъ образомъ прособирался онъ написать эту самую зна-
менитую изъ своихъ статей, задуманную еще въ 1836 г. (см. П. пр. 863у
Ш, пр. 148).
53) Стр. 111. Въ увлеченіи полемикой Бѣлинскій тутъ совершенно пе
вникъ въ мысль Полевого, съ которою можно соглашаться, или п» согла-
шаться—это другой вопросъ, во которую нельзя не признать весьма значи-
тельною. При болѣе внимательномъ отношеніи къ словамъ Полевого, не-
трудно усмотрѣть, что, насколько это возможно было при цензурныхъ усло-
віяхъ ,1832. года, Полевой корилъ Пушкина тѣмъ поворотомъ въ политиче-
скихъ взглядахъ, который начинается съ эпохи сближенія Пушкина съ при-
дворными сферами въ 1826 г. Полевой, выросшій на идеяхъ, подготовившихъ
декабрьское движеніе, любилъ Пушкина перваго, вольнолюбиваго періода его
дѣятельности, онъ цѣнилъ въ немъ «задумчиваго, грознаго, сильнаго а пла-
меннаго выразителя думъ и мечтаній своихъ ровесниковъ*, т.-е. буду-
щихъ декабристовъ. Полевой прямо и называетъ пьесы, которыя ему врахш-
лпсь: «Къ Чаадаеву», «Апдре Шенье*, «Наполеонъ», «Къ морю» — все
стихотворенія, которыя настолько проникнуты вольнолюбивыми мечтами, что
могли появиться въ печати только съ пропусками. Теперь Пушкинъ «наряд-
ный, блестящій и умный свѣтскій человѣкъ*—пе могъ же Полевой сказать:
I «ловкій, угодливый камеръ-юнкоръ» и онъ къ нему охладѣлъ. Повторяемъ
і ещ<- разъ: можно пе соглашаться съ этимъ суровымъ приговоромъ, находить,
его одностороннимъ, тенденціознымъ и т. д., во тутъ пе эстетическая ошибка,
не мелкое непониманіе, а совершенно опредѣленныя и обдуманныя укоризны,
лродиктовивігыя опредѣленнымъ общественно-политическимъ міросозерцаніемъ,
54) Стр. 112. Непонятное сближеніе. Допуская даже, что витіеватый,
П1ИМѢЧЛНІЯ КЪ V ТОМІ.
551
вычурный языкъ Карамзина есть «дивная рѣзьба*—какъ же можно его со*
поставить съ строго-дѣловымъ, суровымъ слогомъ «Исторіи Пугачевскаго
бунта».
55) Стр. 113. Рецензія Полевог» на «Двумужницу» вся сплошь напи-
сана въ беллетристической формѣ, и якобы воспроизводить подслушанные
въ театральной кофейнѣ разговоръ. Одинъ изъ собесѣдниковъ даетъ полную
пародію всей пьесы, очень ловко схвативъ всѣ ея смѣшныя стороны.
56) Стр. 113. Вступивъ въ полосу крайней полемической несправедли-
вости, Бѣлинскій, по своему обыкновенію, теряетъ всякую мѣру. Тугъ и
дальше онъ совершенно забываетъ, какъ подавно самъ же восторгался пере-
водомъ «Гамлета». Теперь это «дюсисовская передѣлка», а полтора года тому
назадъ статья о той же «передѣлкѣ» заканчивалась такъ: «переводъ «Гам-
лета» есть одна изъ самыхъ блестящихъ заслугъ г. Нолевого русской лите-
ратурѣ» (т. III, стр. 349). Ср. прим. 8 и дальше стр. 332—233.
57) Стр, 115. Новѣйшій читатель будетъ на сторонѣ Полевого. Съ извѣст-
ной точки зрѣнія можно еще, пожалуй, упрекнуть Полевого въ томъ, что
онъ .мала удѣлилъ вниманія политической экономіи, считая ее только дополне-
ніемъ къ исторіи. Но опъ вч всякомъ случаѣ правѣе Бѣлинскаго съ его
полнымъ пренебреженіемъ къ роли экономики.
58) Стр. 118. Къ Вернеру Бѣлинскій когда-то относился иначе и самъ
ставилъ его на ряду съ Шиллеромъ (см. т I, стр. 441. прим. 145). Да Вер-
неръ во всякоиъ случаѣ крупная величина. Къ крупнѣйшимъ дѣятелямъ
нѣмецкой литературы принадлежитъ также Грильпарцѳръ. Что касается
Адольфа Зіюллънера (1774—1829), то это, несомнѣнно, весьма сомни-
тельная литературная величина. Но въ 20-хъ и ЗО-хъ годахъ Мюляьноръ
пользовался большимъ успѣхомъ, какъ одинъ изъ корифеевъ процвѣтавшей
тогда «Трагедіи рока* (ЗсЬіскнаІаіга^еПіо). Представителями этого рода
драмы были также Вернеръ и Грилыіарцерь и вотъ почему Полевой и на-
зывалъ ихъ вмѣстѣ.
59) Стр. 119. См. примѣчаніе къ посмертной статьѣ Бѣлинскаго о По-
левомъ.
60) Стр. 120. Статьи такой Бѣлинскій не написалъ, потому что «Очерки*
Полевого дальше двухъ первыхъ томовъ пе пошли. Объясненіе необычайнаго
ожесточенія, съ которымъ Бѣлинскій отнесся здѣсь къ Полевому, находимъ
въ письмѣ его къ Боткину:
„Чго-жъ ты не сказалъ мпѣ ип слова о моей етатейкъ объ пОчеркахь“
Полевого? Ею я больше всѣхъ доволенъ. Повѣришь-ія. Боткинъ, что Полевой
сдѣлался гнуснѣе Булгарина. (Ііыпннъ П, стр. 22).
Такимъ образомъ. Бѣлинскій приступалъ къ статьѣ нч столько съ цѣлью
разобрать книгу по существу, сколько затѣмъ, чтобы казнитъ автора за «гнус-
ность». При гакой предвзятости гдѣ уже было оставаться справедливымъ,
да еще Бѣлинскому, столь же неистовому вь своихъ антипатіяхъ, какъ и ьь
своихъ восторгахъ.
61) Стр. 120 «Литер. Газета» 1840, № 4. Цечз. разр. 12 яви. 1840.
62) Стр. 122. «Лятер. Газета» 1840, № 8. Цснз. разр. 26 янв. 1840.
63) Стр. 123. По отчасти измѣнился я рецензентъ, для котораго прежде
Каратыгинъ быль своего рода Ьбіо поіге. Ср. П, статья №81.
64) Стр. 123. На этотъ разъ публика была болѣе права въ свшіхъ во-
сторгахъ, чѣмъ Бѣлинскій въ своей сдержанности. Самойловъ II—это знаме-
нитый впослѣдствіи Самойловъ I.
552
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
65) Стр. 124. «Литературная Газета» 1840 г. .V 10. Цепзур. рззр.
2 февр. 1 в40. Бѣлянскій относится тутъ къ Полевому съ полнымъ безпри-
страстіемъ, чтб не помѣшаетъ ому вскорѣ (см. стр. 282) на ту же «Парашу
Сибирячку» жестоко нападать. Ср. прим. 8.
66) Стр. 126. «Отеч. Зап.» 1840, $ 2. Цепз. разр. около 14 февр.
1840. Въ изданія Солдатенкова выброшена одна небольшая цитата.
67) Стр. 127 Теперь совсѣмъ забытый (его нѣтъ даже въ новѣйшихъ
нѣмецкихъ энцикл. словаряхъ), но нѣкогда пользовавшійся въ Россіи чрезвы-
чайяо-болыпоіо извѣстностью нѣмецкій эстетикъ (1778 — 1841), шеллингіа-
нецъ. Заимствованіями изъ Аста корилъ Полевой Падѳждина въ рецензіи на
докторскую диссертацію Надеждина.
68) Стр. 127. Все, конечно, Нолевой (ср. црвм. 8), издававшій теперь
вмѣстѣ съ старыми врагами—Гречемъ и Булгаринымъ «Сынъ Отечества’.
69) Стр. 128. Въ своей святой непрактичности Бѣлинскій видѣлъ такой
органъ въ «Отеч. Запискахъ» Изъ переписки мы увидимъ съ какою страст-
ностью опъ звалъ туда своихъ друзей, какъ уговаривалъ ихъ пе брать
гонорара съ Краевскаю, какъ сердился и огорчался, когда болѣе его проница-
тельные друзья не сразу поддавались его горячему зову. Этимъ увлочыгіеиъ,
этою глубокою увѣренностью, что «Отеч. Зап.» имѣютъ огромное значеніе
для русской литературы (чтб, конечно, и было правдой уже благодаря одному
его сотрудничеству), объясняется, почему ппъ не стѣснялся постоянно рекла-
мировать «Отеч. Зап.» вь «Отечественныхъ же Запискахъ» (ср. прим. 116.
139, 194, 289 и др.). Для чистаго все чисто и что въ устахъ другого было бы
лавочнпчествомъ, въ его устахъ было глубоко-убѣжденною пропагандою. Позд-
нѣе съ глазъ его спала завѣса ьтноентельно Краѳвскаго, опъ понялъ, что
Краевсній-то и есть настоящій типъ «литературнаго спекулянта» п со свой-
ственною ему необузданностью по иначе называлъ его въ письмахъ къ друзьямъ
(1Я46 г.), какъ «Кузьмою Рощинымъ»
70) Стр. 128. Намеки на предисловіе Полевого къ его «Исторіи русскаго на-
рода», гдѣ онъ, отдавая полное уваятеніе Карамзину, пе «унижалъ», а просто
критиковалъ исключительность, съ которою Карамзинъ сосредоточиваетъ все
свое вниманіе на одной только исторіи россійскаго государства. Новая русская
исторіографія всецѣло присоединяется къ этой критикѣ. Приступивъ къ соста-
вленію своей исторіи, Полевой объявилъ подписку на все сочиненіе, которое
должно было состоять изъ 18 томовъ. Это было несомнѣнно легкомысленно, но
смѣшно п безконечно-несправедливо усматривать тутъ «штувиейстерство». Уже
во говоря о томъ, что семь томовъ Полевой дѣйствительно далъ свонмъ подписчи-
камъ, нельзя сомнѣваться въ томъ, что при скольки-нпбудь благопріятныхъ об-
стоятельствахъ, быстро и легко работавшій Полевой непремѣнно закончилъ бы
свою «Исторію», какъ закончилъ рядъ другихъ своихъ историческихъ трудовъ.
Но закрытіе «Москов. Телеграфа* соворшенві) его разорило, онъ какъ по-
денщикъ долженъ былъ работать, пе расіпбая спины, чтобы изготовлять ли-
тературныя произведенія для немедленнаго сбыта и такимъ ооразомъ какъ-ни-
будь удовлетворитъ кредиторовъ и кормить свою огромную семью. Бѣлинскій
зналъ о дурныхъ обстоятельствахъ Нолевого, помѣшавшихъ ему закончить
«Исторію русск. народа», и только безграничнымъ полемическимъ увлеченіемъ
м»жпо объяснить себѣ жестокость эгпхъ намековъ па умышленное «штукмей-
СТерство».
71) Стр. 129. Тоже геркулесовы столбы полемической несправедливости.
Все, что угодно можно сказать о трудѣ Полевого, въ немъ было мало настоя-
инимъчлиія къ ѵ тош.
553
щей эрудиціи, иснолнепіе пе соотвѣтствовал-' широтѣ плана, было н доста-
точно «парафразировки» Карамзинскаго матеріала; но это была, все-таки,
очень талантливая попытка сказать какое-то новое слово. Вся новая о новѣй-
шая русская исторіографія, правда, съ ббльшею основательностью и съ боль-
шимъ успѣхомъ, есть продолженіе впервые Полевымъ ярко поставленной задачи
сдѣлать народъ центромъ уразумѣнія русскаго историческаго прошлаго.
72) Стр. 130. Теперь уже слово корпорація въ такомъ смыслѣ не упо-
требляется.
73) Стр. 130. Бѣлинскаго часто упрекаютъ въ пренебреженіи къ рус-
ской народной поэзіи (къ этому мы еще вернемся), а между тѣмъ и здѣсь и
раньше (ср., напр., II, стр. 397-400), какъ безконечно высоко опъ ее ставитъ.
74) Стр. 133. Писатель прошлаго вѣка Михаилъ Васильевичъ Сушковъ
(1705 — 1790) собственно «поэтомъ» не былъ и па одну доску съ дѣй-
ствительно извѣстнымъ въ свое время Никелевымъ его ставить не слѣдуетъ.
Сушковъ напечаталъ всего только два-три мелкихъ стихотворенія въ «Дѣ.тѣ
отъ бездѣлья» и нѣкоторою извѣстностью пользовался какъ переводчикъ
«Баснословной исторіи» (1797) и авторъ разсказа «Россійскій Бергеръ» (1801).
75) Стр. 134. «Фрегатъ Надежда» появился въ «Сынѣ Отечества» 1833 г.
(}&Л? 9—17). «Сынъ Отеч.» ничего общаго тогда не имѣлъ съ Полевымъ,
г о Бѣлинскій въ своемъ неистовомъ преслѣдованіи Полевого и тутъ нашелъ
поводъ кольнуть его и предсказывать «паденіе» журнала, которому Полевой
теперь посвятилъ себя.
76) Стр. 134. Такъ характеризовалъ Полевой Гоголя.
77) Стр. 134. «Излишеству порицаній» Марлпнскаго Собственно никто,
кромѣ Бѣлинскаго, не предавался, и тутъ одна изъ крупнѣйшихъ критическихъ
заслугъ его, какъ мы уже отмѣтили это по поводу того, чтб говорилось о
Марлвнскомъ въ «Литерат. Мечтаніяхъ» (си. т I, прим. 156 и 157). Сра-
внительно съ «Литер. Мечтаніями», въ новой статьѣ почти ничего новаго
не сказано и мы не понимаемъ, ничему Аполлонъ Григорьевъ, сначала совер-
шенно правильно отмѣтивъ, что «отношеніе Бѣлинскаго къ этому, въ 1 «34 году
еще модному, еше любимому писателю, истинно изумительно», затѣмъ приба-
вляетъ: «Оцѣнка Марлинскаго Бѣлинскимъ въ «Литер. Мечт.»—песравненп-
выше и вѣрнѣе оцѣнки Марлпнскаго нмъ же въ «Отеч. Зап.» 40-хъ годовъ.
Въ ней дорого то, что Бѣлинскій тутъ еще самъ романтикъ, да и какой еще!—
романтикъ французскаго романтизма!—тогда какъ въ 40-хъ годахъ, перешедшн
горнило гегеліізиа правой стороны и отринувши эту форму, онъ уже относится
въ Марлияскому съ слишкомъ отдаленной и эпохѣ Марлпнскаго чуждой вы-
соты. требованій» (Ап Григорьевъ, Соч. I, 289). Тутъ почти вс невѣрно:
діаметрально противоположно истинѣ утвержденіе, что въ 1834 Бѣлинскій
былъ «романтикомъ французскаго романтизма»—на самомъ дѣлѣ онъ его без-
пощадно преслѣдовалъ н всячески поносилъ; невѣрно, затѣмъ, что въ эпоху,
когда писалась настоящая статья о Мар.іипскомъ Бѣлинскій «отринулъ» «гѳ-
гелнзмъ правой стороны»: онъ еще п«і уши сидѣлъ въ немъ; чго жо касается
того, что Бѣлинскій судилъ <съ слишкомъ отдаленной и эпохѣ Марлпнскаго
чуждой высоты требованій», то этотъ упрекъ безусловно вѣренъ, но только
онъ одинаково относится і къ оцѣнкѣ въ «Литер. М₽чт.» и къ оцѣнкѣ
1840 года. Въ общемъ, статья 1840 года ничего по прибавила къ «Литер.
Мечт ». Опи, конечно, несравненно больше даетъ по объему, но значитель-
нѣйшая часть ея отведена вещамъ совершенно постороннимъ и Марлинскому—
критику. А въ основной задачѣ, въ блистательномъ дискредитированіи мнимой
554
ПОЛНОЕ СОВРХН1І СОЧИНЕНІЙ ВѢ.ІИНсКлГО.
пламенности и приподнятости Марлппскаго, статья 1840 г. только повторила
«Литер. Мечтанія». Если тѣмъ иѳ менѣе статья 1840 года имѣетъ очень
крупное мѣсто въ исторіи нашего литературнаго самосознанія, то потому, что
мысли Бѣлинскаго, затерянныя въ старыхъ листкахъ и вь свое-то время мало
читавшейся «Молвы», теперь стали достояніемъ большой публики. Для этой
большой публики Бѣлинскій прямо и назначалъ ео. Сообщая Боткину о раз-
ныхъ своихъ литературныхъ замыслахъ и о томъ, что хочетъ перестать пи
снть статьи отвлеченнаго характера (въ родѣ «Менделя»;, онъ, между прочимъ,
говоритъ: «Статья о Марланскомъ тебѣ пе понравится, но именно такія-то
статьи я и буду отпынѣ писать, потому что только такія статьи и доступны
и полезны для нашей публики». (Пыппнъ, II, стр. 22).
78) Стр. 138. Ср. прнм. 11. Въ ужасъ, видимо (гдѣ-нибудь мимоходомъ),,
приходилъ Нолевой.
79) Стр. 140. Очень сильно сказано. Конечно, Полевой-критикъ продол-
жалъ Марльвскаго, дѣйствительнаго отца новой русской критики, но. напри-
мѣръ, рѣзкость разрушенія старыхъ литературныхъ авторитетовъ—исключи-
тельная заслуга Полевого.
80) Стр. 147. Мысль нельзя сказать, чтобы ясно вы. акепная. Какая
равнина между свѣтскостью въ кавычкахъ и свѣтскостью безъ кавычекъ?
Если Бѣлинскій хотѣлъ тутъ провести разницу между настоящею свѣтскостью
и дурнымъ подражаніемъ ей, то приведенный примѣръ неудаченъ, въ йенъ
много высокопарности и напыщенности, но такъ называемаго «дурного тона» нѣтъ.
81; Стр. 149. Какъ это пи странно современному читателю, такъ свык-
шемуся со словомъ «женственность», но изъ робости, СЪ КОТОроЮ Бѣлинскій
его пускаетъ въ ходъ очевидно, что оно въ то время еще было неологизмомъ.
Изъ того, что Бѣлинскій рядомъ со словомъ женственность поставилъ нѣ-
мецкое ЛѴеіЫісЬкеіі надо вывести заключеніе, что неологизмъ создался въ
кружкѣ друзей его, отъ которыхъ опъ узнавалъ ранные нѣмецкіе термины,
философскіе и поэтическіе.
82) Стр. 165. Какъ разъ въ данномъ случаѣ Марлинскій неистовствовалъ
вовсе не потому, что такъ полагалось по романтическому шаблону. Онъ тутъ
воспроизводилъ собственную психологію. Жизнь его на Кавказѣ была рядомъ
весьма кровавыхъ эпизодовъ, которые опъ въ интимныхъ письмахъ весьма
справедливо называетъ «разбойничествомъ». Опъ участвовалъ въ безчислен-
номъ количествѣ военныхъ экспедицій, буквально аъ сотняхъ стычекъ и всегда
былъ храбрѣйшимъ изъ храбрыхъ. Опьяненіе битвы завладѣвало имъ съ пер-
выхъ выстрѣловъ. Онъ становился совершеннымъ звѣремъ и въ немъ развива-
лась настоящее «войнобѣсіе», въ чемъ его всегда упрекалъ младшій братъ
Павелъ. (Ср. Венгеровъ, Критико-біогр. словарь, т. 1!.. стр. 160—161.
83) Стр. 158. Конечно, Булгаринъ, называвшій свои фельетоны въ «Сѣв.
Пчелѣ» нравоописательными и нравственно-сатирическими.
84) Стр. 160. «Огеч. Зап.» 1840, № 2. Ценз. разр. около 14 февр.
1840. Въ нзд. Солдатенкова но вошло.
85) Стр. 163. Каллипига по гречески (хвХмтоут)) значитъ: (имѣющая)
красивый задъ. Афродита Каллинн га—знаменитая античная статуя въ Неапо-
литанскомъ музеѣ.
86) Стр. 164. Ср пыше статью А» 443.
87) Стр. 165. Неумѣренно-полемическая выходка, противорѣчащая всему
тому, что такъ часто говорилъ Бѣлинскій о прежнемъ Полевомъ (см. прим. 8).
ПРИМѢЧАНІЯ КЬ V ТОЛУ.
555
Волевого укатили крутыя горки россійской дѣйствительности, но начиналъ
онъ журнальную дѣятельность какъ рыцарь праьіы.
88) Стр. 165. Сепковскій-Брамбеусъ.
89) Стр. 166. Ср. т. I, въ «Литер. Мечтаніяхъ», гдѣ мы не могли по-
дыскать объясненія намеку Бѣлинскаго.
90) Стр. 166. Любопытно сравнить какъ въ эту же эпоху печатной ,
Дружбы съ Булгаринымъ Полевой обзываетъ ого въ интимныхъ письмахъ къ
брату Ксенофонту то «туевымъ ляхомъ», то «подлецомъ» и т. п (См. за-/
писки Ксен. Полевого, по указателю).
91) Стр. 168. «Отеч. Зап.» 1840, )& 3. Цепз разр. 14 марта 1840.
Дѣдушка Иринен—псевдонимъ Кн. Вляд Одоевскаго. Въ этой статьѣ Бѣлин-
скій цѣликомъ перепечаталъ рядъ страницъ изъ своей статьи о Бурьяновѣ,
появившейся въ «Москов. Наблюдателѣ» (См. т. III, статью № 251). Ср. т. IV,
прим. 294.
92) Стр. 174. Какъ и всѣ мысли Бѣлинскаго о воспитаніи, всѣ эти
«элементарные* возгласы о любви могутъ показаться многимъ умникамъ
весьма «наивными». Ни настоящее чувство никогда пе боится показаться
смѣшнымъ. Съ такимъ упоеніемъ и восторгомъ могъ говорить о любви только
человѣкъ, глубоко носившій ее въ своемъ собственномъ великомъ сердцѣ.
Если чы, къ тому же, заглянемъ въ переписку Бѣлинскаго, то убѣдимся, что
какъ всегда у него, это были своего рода листка пзъ дневника. Опъ былъ
какъ разъ въ то самое время очень взволнованъ письмомъ Боткина, который,
какъ мы читаемъ въ книгѣ Пыпина, «затронулъ его больную и чувствитель-
ную струпу—потребность въ сочувствіи—разсказомъ о дѣвушкѣ изъ нѣсколько
вчъ извѣстнаго семейства, но, впрочемъ, никогда Бѣлинскимъ невиданной,
ко юрая была его великой п горячей почитательницей 1). Это дастъ Бѣлинскому
поводъ еще разъ высказать свои мечты о личномъ счастіи ..» И вотъ въ
этомъ-то вастроеніп опъ приступилъ къ писанію статьи, которая вся и пре-
вращается въ дифирачбъ чувству любви во всѣхъ его проявленіяхъ. «Статья
о дѣтскихъ книгахъ», пишетъ опъ Боткину, «надѣюсь будитъ такъ недурна,
что понравится п тебѣ, н ты смѣло можешь сказать, что ты виноватъ въ
леи. Бъ самомъ дѣлѣ, если опа будетъ хороша, то потому, что твое письмо
вызвало мепя отъ смерти къ жизин, и что, пиша статью, я перечитывалъ
его, особенно одно мѣсто... Смѣйся, Боткинъ, оно въ самомъ дѣлѣ смѣшно»...
(Лыппиъ, II, 22).
93) Стр. 176. Здѣсь и дальше воспоминанія о собственномъ дѣтствѣ.
94) Стр. 179. Вспомииміе, что цѣлыхъ 20 лѣтъ спустя, и въ медовый
мѣсяцъ господства просвѣтительныхъ идей, такой гуманный и просвѣщенный
педагогъ, какъ Инроговъ, еще допускалъ розгу въ школѣ, п мы оцѣпимъ всю
необычность взглядовъ Бѣлинскаго па способы воспитанія. Великое, любве-
обильное сердце Бѣлинскаго сказалось тутъ во всей своей лучезарности.
95) Стр. 180. Это та рѣчь, къ которой Бакунинъ писалъ свое знаме-
нитое предисловіе (.см. т. IV. стр. 484—92 и 547 и сл.).
96) Стр. 182. Австрійскій фельдмаршалъ (1729—1806), разбитый На-
полеономъ подъ Марѳиго.
97; Стр. 187. Авторъ статьи, которую цитируетъ Бѣлинскій, п примѣ-
чанія къ пей—В. Б—нъ, т.-е. Василій Боткинъ, человѣкъ необыкновенна
музыкальный, самъ хорошо игравшій на скрипкѣ и обладавшій очень тон-
') Кажется, рѣчь о будущей женѣ Бѣлинскаго. О. В.
556
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
кикъ музыкальный! вкусомъ. Тѣмъ удивительнѣе грубая безвкусица, въ ко-
торую опъ здѣсь впадаетъ: истинно-поэтическій Шопенъ взятъ исключительно
какъ «модный» композиторъ и поставленъ на ряду съ салопными композито-
рами: Черни, Терномъ, Тальбергомъ. Видно, и тонкіе цѣнители не всегда сразу
умѣютъ отнестись достодолжнымъ образомъ къ новымъ явленіямъ искусства.
98) Стр. 188. Ссылка Бѣлинскаго недостаточно точна. Пропущено ука-
заніе па томъ—X VI.
99) Стр- 196. Рецензія, па которую ссылается Бѣлинскій, настолько
интересна для исторіи происхожденія взглядовъ ого па дѣтское чтеніе, что
мы ое приводимъ цѣликомъ. На небольшомъ пространствѣ здѣсь и- только
высказаны всѣ основныя мысли статьи Бѣлинскаго, но даже самый т«нъ ея
и отдѣльныя фразы (папр., о проявленіи Божества въ природѣ! точно вытекли
изъ одного и того же настроенія. И тотъ фактъ, что Бѣлянскій счелъ сво-
имъ долгомъ прямо сослаться на какую-то мелкую рецензію, съ рѣшающею
опредѣленностью указываетъ на эту рецензію какъ па первоисточникъ его
взглядовъ
Кто писалъ рецензію, нельзя сказать вполнѣ опредѣленно. Галаіовскіе
списки (см. т. IV, прнм 197) ничего на этотъ счетъ не говорятъ, потону что
въ нихъ только записано, что о «Чижикѣ» напишетъ для «Лптер. Прибавл.
къ Русск, Пнв.» Бѣлинскій (»<нъ и написалъ—см. т. ГѴ, статью Л» 395). А
кто долженъ написать о «Чижикѣ» въ «Отеч. Записки»,—въ Галаховскпіъ
тетрадкахъ не отмѣчено. Принимая, однако, во вниманіе блестящую талант-
ливость нижеприводимой статейки, ея глубину и оригинальность, едва ли можно
усомниться, что ома принадлежитъ Каткову. Не Галаховъ же, со своею вялою
дѣловитостью, ее написалъ. Если это такъ, то мы имѣемъ гутъ еще одинъ
фактъ значительнаго вліянія Каткова въ очень крупномъ вопросѣ. Ор. т. IV.,
пр 178.
Чижикъ, Повѣсть для дѣтей Переводъ съ францу ска го. Изданіе второе.
Москва. Въ тиц. И. Смирнова 1839. Въ 18-ю д. л. 92 стр.
Иедурпая книжка, очень-дурпо переведепиал. Читатели видятъ, что это
-второе изданіе. Чтб помогло успѣху книжки'? Безь-сомнѣвія. она понравилась
маленькимъ читателямъ Въ пеП есть смыслъ и, чтб насъ особенно порадовало,
разсказъ. Но какъ намъ, такъ вѣроятно и дѣтямъ книжка понравилась сравни-
тельно, не болѣе какъ по отношенію къ друінмъ издаваемыя ь у пасъ дѣт-
скимъ книжонкамъ. Между нѣмыми и заика ораторъ. Всѣ наши требованія
отъ дѣтской книжки ограничиваются увлекательностью разсказа, богатаго
подробностями, живаго. Жизнь вездѣ жизнь, на какой-бы ступени человѣче-
скаго развитія и въ какой-бы сферѣ дѣятельности вы не взяли ее. Возьмите
же интересы жизни, доступные дѣтскому возрасту, и изъ нихъ развейте раз-
сказъ, изъ пихъ сильною рукою извлекайте частности и подробности. Ие
нужно викакихъ нагихъ мыслей н какъ язвы берегитесь нравственныхъ сен-
тенцій. Пусть основная мысль вашего разсказа дѣятельно движется внутри,
пе давайте ей, для ней же самой, пробиваться наружу и выводить дѣтскую
душу изъ полноты жизни, изъ борьбы и столкновенія частностей, па отвле-
ченную высоту, гдѣ вовдухъ рѣдокъ и удушливъ для слабой груди еще пе со-
зрѣвшаго человѣка: пусть мысль кроется во внутренней, недоступной лабора-
торіи и тамъ переработываетъ свое содержаніе" въ жизненные соки, которые
неслышно и незамѣтно разольются по вашему разсказу. Все назначеніе дѣт-
ской литературы заключается въ томъ, чтобы животворно дѣйствовать на дѣт-
ское созерцаніе, разширять ого, оплодотворять его, наполнять ого духовнымъ
содержаніемъ. Подъ „духовнымъ содержаніемъ" разумѣемъ мы тѣ высшія, не-
бесныя силы, которыя объемлютъ и развиваютъ изъ себя весь міръ іт все су-
щесіво человѣка, тѣ таинственныя силы, которыя вь прпро.іѣ обнаруживаются
въ безконечной организаціи явленій, которыя горятъ на вѣчныхъ сводахъ вь
сіяніи свѣтилъ,— которыя трудятся въ непроницаемомъ мракѣ центральныхъ
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V Т0М5.
□57
переходовъ планетъ,—которыя дышатъ вь вѣяній воздуха, вздымаются вь вол-
нахъ океана, движутся и говорятъ въ нѣмой неподвижности камня п граціозно
выработываюгъ древесные листики, разрастаются въ дремучіе лѣса ц слы-
шатся въ нѣпіи птицъ и въ рыканіи льва,—тѣ свѣтлыя силы, изъ которыхъ
въ сіяющей красотѣ слагается существо человѣка,—которыя зиждутъ и раз
впвают ь изъ себя и внѣшній и внутренній организмъ его,—которыя горятъ въ
утренней зарѣ чувства, и игрою лучей еще невозшедшаго свѣтили живительно
потрясаютъ сердце и объемлють его трепетнымъ блаженствомъ или священ-
нымъ стремленіемъ,—которыя восходятъ наконецъ на пламенѣющемъ востокѣ
лучезарною мыслію, озаряющею обратно самую же себя въ нѣмой н вмѣстѣ
говорящей, въ неподвижной п вмѣстѣ дѣятельной, ян пи минуту пеотдыхаю-
шей вселенной. Не пугайтесь; ати требованія удобоисполнимы; они осущест-
вляются на каждомъ шагу, въ каждой минутѣ существованія, они проявляются
и въ насѵ-самихъ, и во всемъ, чтб пасъ окружаетъ; безъ нихъ нѣтъ ни въ
чемъ жизни, безъ нихъ все сожмется и превратится въ иетвющій ледъ полю-
совъ Когда ати силы покидаютъ человѣка, человѣкъ умираетъ; коіда этм
силы покидаютъ государство—опо гніетъ в распадается. Безъ нихъ недѣя-
тельно слово, мертвы дѣла, ие говорить краски, не звучатъ звуки.
Ихъ-то давайте и взрослымъ, п невзрослымъ, и въ дѣлѣ, и въ словѣ, н въ
звукѣ, и въ образѣ. Всю полноту этихъ силъ можетъ начерпать или вдохни
веиное чувство, или получуветвеппая. полумыслительжая дѣятельность худож-
ника, или развивающая сида философскаго мышленія Отвлекаетъ отъ нихъ и
умерщвляетъ все живое пустая дѣятельность разсудка. Вотъ гдѣ полярные
снѣга и вѣчный холодъ, въ отвлеченіяхъ разсудка н въ меуітвыхъ сентенціяхъ,
величающихъ себя названіемъ „нравоученій11. Не всѣ рождены художниками,
не всѣ могутъ быть философами; но в'п всякомъ есть живая души, и бьющееся
сердце. Изъ этихъ святыхъ источниковъ пусть струится жизнь наша и все,
что вы дѣлаете, пли чтб вы говорите, и особенно все, что ны дѣлаете и го-
ворите для младенческихъ поколѣній, для будущей нивы Божіей. II горе тѣмъ,
которые., вмѣсто живой души, предъизбранной быть сосудомъ божественнаго
содержанія, разовьютъ вт малыхъ сихъ одву формильную способность раз-
судка, и вмѣсто святаго начала, вмѣсто любви христіанской, кроткой, бла-
женной и дѣятельной, насадятъ въ нихъ эгоистическія, отвлеченныя, тавъ-
называемыя моральныя сентенціи!..
Какъ же примѣнить все это къ дѣтской литературѣ? какъ согласить это-
съ нашимъ требованіемъ, пенростирающемся далѣе увлекательности разсказа
о богатой частностями и обособленіями жизни?
Для дѣтей, естественно, недоступна еще область мысли, живущей въ
самой-себѣ и проявляющейся для самой-себя. Въ нее открыть входъ только
для взрослаго человѣка, и то не для всякаго, только для того, кто утратилъ
полноту чувства, кто пзтерзанъ рефлексіей, ъ е. дѣятельностію разсудка, не-
пмѣющаго силы проникать во внутренность предметовъ и отражаемаго отъ
поверхности каждаго предмета назадъ на человѣки Дѣти живутъ въ элементѣ
чувства Они еще не соврѣли даже и для созерцательной мысли; ихъ инте-
ресы еше тѣсны и малы, и не могутъ обнять всей полноты духовной жизни,
воплощаемой въ созданіяхъ художественныхъ. И область художественныхъ
образовъ доступна только для человѣка, вышедшаго уже изъ первоначальной
дѣтской гармоніи съ самимъ-собою. Существо, какъ мышленія, такъ и худо-
жествевпаіч созерцанія, есть примиреніе, примиреніе тѣхъ противорѣчій, па
которыя дробится жизнію цѣлость духа человѣческаго. Откуда же и какъ
должно дѣйствовать па душу ребенка? Изъ непосредственнаго чувства, изъ
блажеппаіо, гармоническаго состоянія души, изъ святой христіанской любви,
которая есть и зерно и самая сила развитія, непосрегетвеппымъ же чув-
ствамъ, блаженной гармоніей, христіанской любовью. Но здѣсь возникаетъ
затрудненіе. Непосредсгвепное чувство пе можегь быть выражено и въ обі>-
сктивкохъ выраженіи передано другой душѣ. Олово есть мысль. Въ такомъ
случаѣ дѣтскія книжки должны исполниться одними восклицательными зна-
ками съ междометіями „ахь“, похь“ ц проч. Но въ этихъ „ахахъ" и „охахъ1,
ничего не выражается, въ нихъ по опредѣляется никакое содержаніе Послу-
шайте, господа составители дѣтскихъ книгъ, не „аховъ" и по „оховъ" тре-
буемъ мы отъ васъ; мы требуемъ, чтобы въ васъ было живое, лвібящее сердце,
душа, доетупиая для святыхъ ощущеній, съ чувствомъ безкопечияго, съ пред-
чувствіемъ духа... Если въ васъ это все есть, н если вы чувствуете, что мо-
658
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
жете быть счастливыми только въ дѣятельности для блага дѣтей,—пишите...
Позвольте, однако, мы забыли еще одно важное и необходимое условіе Одно
сознаніе, что вы призваны житъ и дѣйствовать для дѣтей, недостаточно еще
для-того, чтобъ вы могли стать писателемъ „дѣтскимъ"; для ітого тоже необ-
ходимо пужво и сознаніе, что вы рождены „писателемъ". Дѣятельность для
дѣтей обширна: надобно п въ пей избрать себѣ сферу. Тотъ, кто можетъ
быть хорошимъ педагогомъ, хорошимъ воспитателемъ, можетъ быть плохимъ
писателемъ. Какъ важное п существенное условіе мы должны также отнестп
сюда поэтическій тактъ, особенное умѣнье, если пе воплощать въ обраіахъ
мысли, то по-крайпей-мѣрѣ разсказомъ производить живое впечатлѣніе. Какъ
между писателями, такъ и между книжками дѣтскими, естественно должны
быть различія п постепенности: овому талантъ, овому два...
Такой писатель съ живою душою, сь талантомъ, съ поэтическимъ так-
томъ, возьметъ какое-нпбудь простое событіе изъ сферы дѣтскаго .разумѣнія;
зоркій взглядъ откроетъ въ событіи организацію- безконечное разнообразіе.
Разсказъ польется тих» и ровно въ безпрерывно-измѣпнющііхся берегахъ,
отражая въ себѣ п лазурь неба, и зелень деревьевъ, и мирныя села, и шумные
города, и величественный храмъ, и одинокія, поросшія развалины, и веселыя
игры, и.кресты брошеннаго кладбища... И пусть этотъ разсказъ могущественно
увлечетъ въ своемъ теченіи такую тушу и вмѣстѣ съ нею исчезнетъ въ без-
конечности океипа... И тогда все, чтб было благо]іоднаго, святаго и великаго
въ душѣ разсказчика, сообщится и душѣ юнаго читателя: потому то обѣ души
сойдутся и обоймутъ другъ друга вь общемъ элементѣ безконечнаго чувства.
Мы обѣщаемъ, когда-нибудь, при случаѣ болѣе-прпличпомъ, по-подробпѣе
поговорить объ этомъ важномъ п такь часто упускаемомъ изъ вида предметѣ-
Мы и такъ ужъ слишкомъ-много распространились цо случаю книжки, ко-
торая стбпть пе болѣе пяти пли шести строкъ.- Мы похвалили „Чижика",
сказавъ, что въ этой повѣсти есть разсказъ,—разсказъ, правда, плохой, по
вее-такп разсказъ, все же есть хоть какой-нибудь интересъ, между тѣмъ, какъ
въ другихъ издаваемыхъ у насъ книжкахъ этого рода нѣть ничего, кромѣ
самыхъ безжизненныхъ нравоученій, извлекаемыхъ изъ проступка Ѳедюшн.
непослушавшаго маменьки и съѣвшаго сырое яблоко, пли изъ послушанія
Аппушкіі, помнившей данныя ей наставленія, п прочіе вздары.—Но мы, какъ
уже и прежде было сказано, похватили эту повѣсть относительно; кромѣ
того, чю п здѣсь разсказъ далеко пе го, чего бы мы желати отъ разсказа,
онъ также., къ-еожалѣнію, пересыпанъ тѣмп пошлыми сентенціями, отъ кото-
рыхъ мы просимъ беречься какъ отъ язвы. Иногда, въ этой маленькой по-
вѣсти, резоні'регва становятся такъ песпосны п такъ ѵтоміітельио- имины,
что выкидываешь въ чтепіп цѣлыя страницы. Переводъ очень-илохь. Кар-
тинка, приложенная къ книжкѣ и нисколько неимѣющая связи съ содержа-
ніемъ повѣсти, еще и того хуже; опа напоминаетъ собою искусство папа
Халявскаго (въ повѣсти Основьяпенко), такъ пзяшно раскрасившаго куншты
въ кнпгѣ евоего отца.
100) Стр. 199. Не знаемъ, откуда взяга цитата, по во всякомъ случаѣ
едва ли кто согласится съ Бѣлинскимъ, что это приподнятое описаніе можетъ
поправиться дѣтямъ.
101) Стр. 202. Бѣлинскій былъ уже очень высокаго мнѣнія о «гофра-
тахъ». Это пе паши «надверные совѣтники», по и не министры.
102) Стр. 204. Фриза такъ странно построена, что, очевидно, тутъ какая-
пибудь описка или опечатка.
103) Стр. 212. Статья о сказкахъ Одоевскаго принадлежитъ къ лучшимъ
частямъ духовнаго наслѣдія Бѣлинскаго. Если мы обратимся къ воспоминаніямъ
лучшихъ пашпхъ педагоговъ, то мы убѣдимся, что въ эпоху появленія собранія
сочиненій Бѣлинскаго (1859—62), и-мопво эта статья, съ ея пламенною про-
повѣдью любви къ ребенку, производила особенное впечатлѣніе па педагоговъ
новаго поколѣнія. Но мідѣть, все-таки, въ пой главный источникъ для суж-
денія о педагогпчоекпхь взглядахъ Бѣлянскаго, было бы неосторожно. По
многимъ существеннѣйшимъ вопросамъ, напримѣръ, по вопросу о томъ разви-
вать ли въ дѣтяхъ стремленіе къ фантастическому путемъ чтенія сказокъ,
примѣчанія къ ѵ тому.
559
Вѣлипскій держался позднѣе совсѣмъ иныхъ воззрѣній Вотъ почему будетъ
правильнѣе сдѣлать сводъ мнѣній Бѣлянскаго о дѣтскомъ чтеніи въ связи съ
нѣкоторыми позднѣйшими статьями его.
104, Стр. 212. «Отеч. Зап.» 1840, -V 3. Ценз. разр. 14 марта 1840.
105) Стр. 213. Конечно, Библіотека для Чтенія» и гаерскія рецензіи
Брамбеуса.
106) Стр. 213. Очевидно, этому прилагательному въ го время придавали
не такое значеніе, какъ теперь. Какая же Жукова когда-либо была «знаме-
нитость»?
107) Стр. 214. Си. т. IV. прнм. 300.
108) Стр. 217. Положеніе настолько странное, что мы склонны тутъ
предположить описку, опечатку или пропускъ, исказившіе смыслъ, или, по
крайней мѣрѣ, придавшіе словамъ Бѣлинскаго чрезмѣрную категоричность.
Въ дѣйствительности большею частью бываетъ совсѣмъ наоборотъ: писатель
начинаетъ очень хорошо, затѣмъ пишетъ все хуже и хуже и, наконецъ,
исписывается окончательно. Цаже тотъ частный случай, по поводу котораго
Бѣлинскій высказалъ свой странный афоризмъ, вполнѣ опровергаетъ его: эта
«лучшая» повѣсть Жуковой не «послѣдняя» и Бѣлинскій помнитъ ее изъ
первой книжки повѣстей Жуковой.
109) Сгр. 219. Подраздѣленіе на художество и «бельлетристику», безъ
указанія, однако, на Бѣлинскаго, было позднѣе съ особенною любовью усвоено
Валеріаномъ Майковымъ и такъ настойчиво имъ примѣняется, что произво-
дитъ впечатлѣніе критерія, самостоятельно придуманнаго этимъ талантливымъ
юношею. Самому Бѣлинскому это подраздѣленіе па иеріыхъ порахъ тоже
чрезвычайно пришлось по душѣ и >нъ его, по своему обыкновенію, пускаетъ
въ ходъ по всякому малѣйшему поводу.
ПО) Стр. 220. Ср. первый отзывъ о Жуковой (т. IV, ст. 298). Един-
ственнымъ источникомъ свѣдѣній о Марьѣ Села-наанѣ Жуковой является
некрологъ ея въ ьОтеч. Зап.» 1853 г. (т. С.):
„Въ ночь съ Іо на 14 апр. скончалась въ Саратовѣ даровитая писатель-
ница наша Марья Семеновна Жукова, па 51 году своей жизни, послѣ про-
должительной болѣзни, перешедшей мѣсяца за полтора до смерти въ водяную.
У пасъ, какъ вездѣ, даровитая писательница рѣдкость, а можетъ быть, еще
больше такая женщипа, какъ покойная Марья Семеновна, соединявшая вь
-своемт характерѣ такъ много достоинствъ, что ихъ трудно опредѣлить въ
общихъ чертахъ. Всѣ знавшіе ее не могутъ не подтвердить итого. Лино ея,
нео сличавшееся красотой п смолоду, внушало невольное почтеніе къ этой
женщинѣ; голосъ ея увлекалъ искренностью, звучавшей въ немъ; бесѣда, всегда
оживленная умомъ п интересомъ, обличала вь ней знаніе жизни и обширныя
свѣдѣнія въ^наукахь, которыми она занималась съ удивительною скромностью.
Этимъ характеромъ проникнуты и ея сочиненія. Вей ея повѣсти и разсказы,
выходившіе, въ разное время въ журналахъ и отдѣльной книгѣ „Вечера па
ВАрповкѣ", дышатъ такой сердечной искренностью, чго пи одинъ строгій чи-
татель, навѣрное, не могъ пе сдѣлаться нѣсколько снисходительнѣе вь своемъ
па нихъ взглядѣ. Онп умокали скорѣе топомъ, чѣмъ содержаніемъ. Зато ея
путешествіе по Южной Франціи отличается любопытнымъ, въ высшей сте-
пени живымъ изложеніемъ, такъ что оно занимательно и но топу, и по соде]»-
жапію. Впрочемъ, кто же пе знаетъ, что цокойиал М С. Жукова принадле-
жала къ числу даровитѣйпіихъ нашихъ писательницъ? Въ Саратовѣ опа жила
не разъ по нѣскольку лѣтъ сряду вмѣстѣ ст. отцомъ своимъ, матерью, се-
страми, братьлмп, и наконецъ сыномъ, который служилъ гамъ. Три года на-
задъ она нріЬхала въ Петербургъ вмѣстѣ съ сыномъ, и прожила здѣсь два
года. Въ это время явилась ві. „Современникѣ* (№ 9, 1853 года) послѣдняя
повѣсть ея „Наденьки", написанная, впрочемъ, горазло прежде. Въ прошед-
шемъ году плохое состояніе здоровья заставило ее оіправиться пъ Саратовъ.
Обо
ПОЛНОЕ СОВРАНІЕ Си ЧИПЫ! ІИ БѢЛИНСКАГО.
Вь послѣднее время своей жизни М. С. Жукова занималась естественными
науками и живописью, для которой имѣла прекрасный талантъ, достаточное
знаніе и изящный вкусъ. Въ бытность въ Саратовѣ она собирала по оврест-
и»стямъ травы и составила значительный гербаріб, любопытный для каждаго
ботаника".
Отдѣльнымъ изданіемъ Жукова напечатала:
1) Вечера на Карпоикѣ. 2 части. Спб. Іо37—1838. 12".—Т»же, 2-е пзд.
1-я часть. Спб. 1838. 1Я“. 2) Повѣсти. Спб. 2 части. 1840. 8".— Тоже подъ
наьв. „Русск. повѣсти". 2 изд. Спб, 1а41. 8°. 3) Очерки южной Франціи и
Ниццы. Изъ дорожныхъ замѣтокъ 1840 и 1842 гг. 2 т. Спб. 1844. 8и‘
Въ журналахъ;
1) Самоотверженіе. „Сынъ Отеч." т. ѴТП, отд. I, стр. 27. 2) Привин-
піалка. „Библіот. для Чт." 1837, 24. 3) Мои курскіе знакомцы Повѣсть.
Тамъ же, 183в, т. 27, отд. 1. 4) Сердце женщины Повѣсть. „Лптерат Газ."
1841, 27 и 28. 5) Ошибка. Повѣсть. Тамъ же, 1841, т. 48. отд. I. 6) Падающая
звѣзда. Повѣсть. „Отеч. Зап." 1839, г. V. отд. III. стр. 171 7) Кг Н /1... ву.
Стих. Тамъ же. 1839, т, VI, отд. Ш. 108. й) Двѣ сестры. Романъ. Тамъ же,
1843; г. 30, отд. I. 9) Разсказы о южной Франціи. Тамъ же, 1844, т. 36, отд. I.
10) Дача на Ист<ріофской дороіѣ. Тамъ же, 18-15, т. 39, отд. I. 11) Эпизодъ
изъ жизни деревенской дамы. Тамъ же, Іа-17, т. 52, очд. I. 12) Двѣ свадьбы.
Романъ, Тамъ же, 1857, 112, 113. 13) Наденька. Повѣсть. „Современникъ"
1853, т. 40, отд. 1, 97.
Въ альманахахъ;
1) Черный демонъ, преданіе. „Утренняя Заря", 1840. 2) Картезіанскій
монастырь. Тамъ же, 1842. 3) Ландыши, разск. старушки. „Руссо. Бесѣда".
1841, т. I стр. 39. 4) Миссіонеръ. Повѣсть. „Молодпкь" 4844.
Ср. о Жуковой:
1) „Отеч. Зап." 1855, т. С, отд. V, стр, 57 (Некрологъ). 2) „Спб. Вѣд."
1855. № 94- 3) „Сѣв. Пчела" 1855. 95 и 99. 4) 11. А. Плетневъ, Переписка,
Ісм. по указ). 5) Голицынъ, Словарь писательницъ. 6) То.ілъ, Справ Словарь,
2, 174 іі Доп къ нему, 1, 396. 7) Ею же, Наша дѣтск. лнтерат. Спб. 1462.
8) Бервзшп, Йнц. Словарь 9) Геннади, Словарь. Іо) Брокгаузъ-Ефронъ, Эвц.
Словарь.
Отзывы.
О -Вечерахъ на Карповкѣ"; 1) Библ. для Чт." 1837, т. 21, отд. 6 и 1838,
т 29. отд. 6. 1—2. 2) „Сынъ Отеч." 1838, т. I, 49; II, IV- отд. 4. 3) „Лнтерат.
Приб. къ Русск. Пнп " 1837, 19 и 1838, 21. 4) „Сѣв Пчела- 1н37,121, ст. Р. М.
и 1838, 94 ст. Д. п 181. 5) „Моск. Наблюд." 183», ч. 18, 220--235. (Бѣлинскій).
О „Повѣстяхъ": 1) „Лнтерат. Газ." 1840, 26, 613—616. 2) „Отеч. Зап."
1840, т. IX, от. VI, стр 1. 3) „Сынъ Отеч." 1840, П, 194. 4) „Русск. Вѣстп."
184< >, т. I, 234.
О „Русск. Повѣстяхъ"; 1) „Лнтерат. Газ.“ 1841, 112, 448. 2) „Отеч. Зап."
1841. т. 18, отд. VI, 41.
О „Черномъ демонѣ": 1) „Отеч. Зап." 1839, т. ЛТП, отд. VII, 5. 2) „Маякъ"
1840, Ч. 11. 33, 3) Библ. для Чт." 1840, т. 38. 6.
О „Карпіезіанск. монастырѣ"; Л. Брантъ, Опытъ библіографпч, обозр,
русск. лнтерат. Спб- 1842, 39.
О разск. „Ландыши"; „Сынъ Отеч." 1841. 42 - 43, стр. 63 -66.
Объ „Очеркахъ южной Франціи и Ниццы"; 1) „Лптерат Газ." 1844. 46,
786 788. 2) „Маякъ" 1844, т. 18. кн 36. 60. 3) „Русск, Ипв." 1844, 253.
4) „Отеч. Зап." 18-14, т. 37, № 12, отд. 6, 53. 5) „Библ. для Чт." 1845, г. 68,
отд. 6, 13. 6) „Москвпт." 1815, 1, ч 1, 14. 7) „Современ." 1845. т. 37, 85.
8) „Фмнск. Вѣсти." 1845. т I, отд. 5, 56—60.
111) Стр 220. <Отеч. Зии.» 1810, № 3. Цеиз. разр. около 14 марта
1840 года.
112) Стр. 221. Подъ ишіціалаяп И. Н. скрылся начинавшій свое лите-
ратурное поприще Некрасовъ. Отзывъ Бѣлинскаго произвелъ ва него такое
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ГОМУ.
561
впечатлѣніе, что онъ не только не включалъ «Мечты и Звуки» въ собраніе
своихъ стихотвореній, и о самъ скупалъ попадавшіеся ему экземпляры и уничто-
жалъ нхъ. По существу, Бѣлинскій былъ правъ: въ «Мечтахъ н Звукахъ*
нѣтъ ничего, напоминающаго ш-зднѣйшаго Некрасова. Это рядъ подражаній
романтическимъ образцамъ, столь чуждыхъ обшему склада его творчества. По-
дробный разборъ книжки см. въ статьѣ Венгерова въ «Недѣлѣ» 1878 г.
113) Стр. 221. «Отеч. Зап.“ 1840, .V 3. Ценв. разр. 14 марта 1840.
Въ изд. Солдатенкова вошло съ опущевіемь предисловія Карамзина и копца
рецензіи, со словъ «Выписываемъ лучшее изъ пвхъ».
114) Стр. 222. Собственно четыре года (1796, 97, 98, 99), ио кни-
жекъ вышло только три.
115) Стр. 224. Можно было бы въ этомъ мало-симпатичномъ подчер-
киваніи усмотрѣть «хозяйскую» всіавку Краевскаго, если бы мы пе знали
(ср. прим. 69), съ какимъ одушевленіемъ Бѣлинскій при всякомъ удобномъ
случаѣ восторгался журналомъ, которому посвятилъ всѣ силы своей души.
116) Стр. 224. Выраженіе Полевого.
117) Стр. 225. Еще черточки для исторіи отношенія Бѣлинскаго къ На-
деждину, грани, прим. 10.
118) Стр. 226. Съ восторгомъ слѣдимъ «ы за многочисленными про-
явленіями удивительнаго эстетическаго чутья Бѣлинскаго. Сколько крупныхъ
литературныхъ дѣятелей распозналъ онъ По первымъ шагамъ ихъ, сколько
репутацій безошибочно предсказалъ по первымъ, еле-выступаюшпмъ очерта-
ніямъ! Будемъ же имѣть мужество отмѣчать и промахи великаго цѣнителя.
Кое-что мы уже приьопили (т. ІИ, пр. 6). Но промахъ, о которомъ сейчасъ
будетъ рѣчь, производитъ ошеломляющее впечатлѣніе и мѣсто ему развѣ въ
критическомъ формулярѣ какого-ввбудь Шевыр^ва
Такъ какъ Бѣлинскій не указываетъ точнаго наглавія стихотвореній, ко-
торыя онъ совѣтуетъ пе перепечатывать, то мы полюбопытствовали за-
глянуть въ самый альманахъ и глазамъ своимъ не повѣрили. Одно
изъ опальныхъ стихотвореній оказалось «Узникомъ» (Отворите мнѣ темницу),
второе—«Ангеломъ» (По вебу полуночи ангелъ летѣлъ)' Поразмысливши хо-
рошенько. съ изгнаніемъ «Узника* кое-какъ еще можно помириться. Въ
концѣ концовъ, если быть очень строгимъ, то этотъ романсъ болѣе знаме-
нитъ, чѣмъ истинно-хорошъ Во «Ангелъ», одно изъ самыхъ глубокихъ
стихотвореній Лермонтова, одинъ ивъ перловъ всемірной поэзіи, одна изъ
кульмппаціоипыхъ точекъ поэтической силы Лермонтова, въ которомъ выра-
жена вся безпредѣльность его тоски п вся безвыходность его порываній—
поднять руку на этотъ вопль души поэта можно было только въ моментъ
какого-то эстетическаго затменія. Судьбѣ такимъ образомъ угодно было,
чтобы на томъ же самомъ поэтѣ, восторженное истолкованіе котораго при-
надлежитъ къ числу главныхъ заслугъ Бѣлинскаго, онъ такъ жестоко про-
махнулся. И любопытно отмѣтить, что совѣтъ Бѣлинскаго какъ будто произвелъ
впечатлѣніе па Лермонтова. Пп крайней мѣрѣ въ первомъ илдаиіи стихотво-
реній Лермонтова «Ангела» нѣтъ. Отмѣтимъ также, что промахнулся Бѣлин-
скій пе сгоряча, в>- подъ первымъ впечатлѣніемъ. Тотъ же отзывъ мы на-
ходимъ въ его письмѣ къ Боткину: «И вообще стихотворная часть въ
«Одес. Альманахѣ» плоховата. Стихи Лермонтова недостойны его имени*.
(Пыпинъ, II, 29).
119) Стр. 227. Этимъ отзывомъ Бѣлинскія пажиіъ себѣ величайшаго
В. БѢЛИНСКІЙ. Т. V. Ііб
562
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СоЧИНЕШЙ БѢЛИНСКАГО.
врага въ бездарномъ Михаилѣ Дмитріевѣ (Ср. выше, стр. 548). Ми еще. встрѣ-
тимся съ проявленіями его злобы.
120) Стр. 228. Непонятный промахъ съ «Ангеломъ» (примѣч. 118} до
извѣстной степени заглаженъ этимъ восторженнымъ отзывомъ. Бѣлинскій не
усомнился поставить какого-т<> дебютанта, пе осмѣлившагося даже подписаться
полнымъ именемъ, рядомъ съ Пушкинымъ! Но йодъ иниціаломъ 31. дѣйствительно
выступалъ одинъ изъ первыхъ мастеровъ русской «художественной формы» —
Аполлонъ .Майковъ! Какъ в относительно Лермонтова, Бѣлинскому «пять
тутъ принадлежитъ честь перваго открытія крупнѣйшаго поэта
121) Стр. 228. «Отеч. Зап.» 1840, .V 4. Ценз. разр. около 14 апр.
1840. Въ изд. Солдатенкова пе вошло.
122) Стр. 229. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова не вошло. Обѣщанную статью
о «Римскихъ Элегіяхъ» см. дальше.
123—124) Стр. 229 Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова но вошло.
125) Стр. 229. Ср. прнм. 11.
126) Стр. 230. Конечно, Полевой, Гречъ, Булгаринъ, Сенковскій.
127) Стр. 230. «Отеч. Зап.» 1840, > 4. Ценз. разр. около 14 анр.
1840. Въ изд. Солдатенкова пе вошло.
128) Стр. 231. Извѣстная полемическая статейка Пушкина (см. по изд.
Литер. фонда, т. V. стр. 91—93) о «Запискахъ Вндока», въ которой подъ
видомъ характеристики знаменитаго французскаго сыщика дается очеркъ
«дѣятельности* литературнаго доносчика Булгарина.
129) Стр. 231. * Отеч. Зап.» 1840, А» 4. Ценз. разр. около 14 апр. 1840.
130) Стр. 233. Си. прим. 56.
131) Стр. 234. Юмористическая статейка Булгарина.
132) Стр. 230. Конечно, «Сѣвер. Пчела» н Булгаринъ-
133) Стр. 238. Рѣчь о «Сынѣ Отечества», гдѣ, при переходѣ журнала
къ Полевому, цѣлый рядъ рецензій о новыхъ книгахъ былъ ппмѣщенъ подъ
общимъ заглавіемъ «Очеркъ русской литературы за 1838 и 39 годы»
(1839, т. VII, ѴПІ и IX).
134) Стр. 239. Полевой въ «Сынѣ Отеч.» очень придирчиво воевалъ
съ Плетневскнмъ «Современникомъ» іСр., напр., «Сынъ Отеч.» 1839, т. ѴШ).
135) Стр. 239. Эпвмепчдъ—полуисторичегкій. полумиѳическій критскій
мудрецъ 6 вѣка, по преданію, проспалъ 50 лѣтъ въ Диктейской пещерѣ.
Гёте написалъ извѣстную патріотическую драму «Пробужденіе Энниенида»
136) Стр. 239. Очень точную и вѣрную дѣйствительности характери-
стику даетъ тутъ Бѣлинскій свиему дѣтпщу. Трудпо только согласиться съ
тѣмъ, чтобы «Месков. Наблюд.» давалъ «изящную прозу», въ чемъ чита-
тель можетъ убѣдиться ивъ перечня содержанія журнала, даннаго пачи
вь IV т. (стр. 531—536). Именно отсутствіе беллетристики п замѣна ее «но-
выми идеями» п отпугали среднюю публику отъ мудренаго журнала.
137) Стр. 241. Ср- прим. 69.
138) Стр. 242. Трудно сказать съ опредѣленностью, о какой эпиграммѣ
тутъ рѣчь- На Булгарина мы нашли у Вяземскаго слѣдующую не особевно-
ядовитую эпиграмму:
Булгаринъ хочетъ слыть хорошимъ журналистомъ,
Булгаринъ хочетъ быть лихимъ кавалеристомъ—
Не облачу его въ лганьѣ.
Но па копѣ сидитъ онъ журналистомъ.
Въ журналѣ рубить смыслъ лихимъ кавалеристомъ
II выѣзжаетъ на враньѣ..
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОШ.
563
Но. можетъ быть. Бѣлинскій думалъ о другой, болѣе злой эпиграммѣ Вя-
земскаго, направленіи )! противъ Полевого и полной обычныхъ намековъ на не-
исправности Полевого предъ юдписчиками па «Исторію русскаго народа».
Въ Книжной Лавкѣ.
„Чѣмъ занимается теперь Гизо Россійскій?
—Да вѣрно тѣмъ же все; какой-нибудь подпиской
Тіа книгу новую, которую—Богъ дастъ —
Еогда-нпбудь и онъ напишетъ да издастъ!11
-Пусть говорятъ, что онъ сплетатель скучныхъ вракъ;
Но публики никто, какъ инъ. не занимаетъ'.1*
—Какъ публики? Богъ вѣсть, кто вкусъ ея узнаетъ?
У публика— вотъ это такъ
139) Стр. 243. Полный текстъ эпиграммы, направленной противъ Булга-
рина, всегда хваставшаго своею дружбою съ Грибоѣдовымъ:
Ты цѣлый свѣтъ увѣрить хочешь,
Чго былъ ты съ Чацкимъ всѣхъ дружнѣй:
Іхъ ты безстыдникъ, ахъ злодѣй!
Ты и живыхъ бранишь тюлей,
Да и покойниковъ порочишь.
140) Стр. 24з. Разбирая въ «Сѣв. Пчелѣ» 1830 г. (йгё 35 и 39),
7-ую главу «Евгенія Онѣгина», Булгаринъ, между прочимъ, писалъ:
Вслѣдъ за этимъ описаніе вечера:
Бытъ вечеръ. Небо меркло. Волы
Струились тихо. Жукъ жужжалъ.
Вотъ является новое дѣйствующее лицо: жукъ! Мы разскажемъ читателю
его подвигахъ, когда дочитаемся до этого. Можетъ быть, хнть опъ обнару-
житъ какой-нибудь характеръ.
141) Стр. 245.^«Лптер.2Газпта» 1340, 43, отъ 29 мая.
142) Стр. 248. Псевдонимъ И. П. Клюшникова.
143) Стр. 249. За подписью —ва въ «Отеч. Зап > 1839 г. в начала.
1840 г. (т. Ш —X) появился цѣлый рядъ хорошихъ переводовъ и і-рвгпііаль-
ныхъ стихотвореній. Какая поэтесса скрылась подъ этой подписью, мы до-
искаться не могли.
144) Стр. 252. Эго намѣреніе во было приведено въ исполненіе. Въ
«портретахъ* Панаева весьма прозрачно были выведены вь крайне несимпа-
тичномъ видѣ Гречъ, (.'ооновскій. Бу тгарннъ, Полевой. Бѣлинскій писалъ Бот-
кину по этому поводу: «Портретъ» Панаева н всѣ выходки іъ «Лягер. Га-
зетѣ» противъ Гречи производятъ сильный эффектъ—опъ рветъ волосы и
неистовствуетъ» (Пыпинъ II, стр. 34).
145) Стр. 252. Тамъ говорилось’
Опять является намъ г. Лермонтовъ съ прекрасною, полною мысли и огня
пьесой П<ютъ. Уподобленіе поэта кинжалу, игрушкѣ, повѣшенной па стѣнкѣ
среди роскошпой мебели богача—превосходно! (Слѣдуетъ стихотвореніе). Но
От. Зап. и за стихи і на Лермонтова заставляютъ читателей прочитать стихи
г-на Баратыпскіго и г на Бенедиктова Боже великій! Что эго такое? Неужели
Баратынскаго стихи! А мысль ихъ?.. Толпѣ страшна безмолвная ночь, свое-
вольное вшдѣніе раскованной мечты, съ легкокрылыми грезами, дѣтьми вол-
шебной тьмы, по сынъ фантазіи, счастливый баловень благодатныхъ фей,
веселый семьянинъ духовнаго міра, привычный гость на пирѣ неосязаемыхъ
властей, боится земныхъ суетъ, эаботъ юдольныхъ, Коснись этого призрака
рукою (?), онъ исчезнетъ, и передъ тобой откроются врата заочной области, п
36*
564
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
твой ужасъ улыбнется заблужденью чувствъ —Г-пъ Бенедиктовъ совѣтуетъ,
читателю
Окончивъ день тревожный свой
Оь его заботой и страданьемъ,
Уставъ измученной душой
предаться безднѣ небесъ, скрѣпитъ крымв мысли своей узломъ святою упо-
вати, и ее, безъ одѣянья, нагую, утопитъ въ небѣ. Тогда вѣнецъ благого-
вѣнья оледенитъ чело, трепетъ подыметъ власы, слеза сверкнетъ въ глазахъ —
И ты постигнешь какъ отрадно
Душой купаться въ небесахъ!
Но кто же купается связанный? И развѣ топитъ значитъ купаться, и
что за наслажденье, когда чело леденѣетъ, отъ трепета подымаются волосы на
головѣ и на глазахъ являются слезы7 О, поэтъ, поэтъ съ истиннымъ^ пре-
краснымъ дарованіемъ! Что вы дѣлаете изъ своего таланта, прекраснаго
Божьяго дара! До чего доведетъ васъ ложная дорога, какую взяли вы въ поэзіи!..
146) Стр. 253. Бѣлинскій забилъ, что самъ недавно давалъ отзывъ о
немъ (см. выше ст. $ 453).
147) Стр. 254. Бѣлинскій пишетъ то Фроловъ, то Флоровъ. Но какъ
Флоровъ, такъ и Фроловъ—одинаково неизвѣстныя литературныя величины.
148) Стр. 255. Когда-то Бѣлинскій не находилъ пхъ эфемерными. Ср.
т. II, ст. № 63 н т. V, пр. 8.
149) Стр. 256. Въ повѣсти Панаева фигурируетъ нѣкій «длинный»
поэтъ Рябининъ. Песомвѣвно, что авторъ тутъ пытался датъ портретъ
живого лица, по кого именно—опредѣлить не легко, потому что вмѣстѣ съ
<>чепь «продѣленнымъ стремленіемъ изобразить одного изъ видныхъ современ-
ныхъ писателей, Панаевъ столь же усердно заметаетъ слѣды и создаетъ рядъ
выдуманнымъ деталей. Отдѣльныя черты Рябинина напоминаютъ то Севковскаго,
то Греча, то Кукольника. Авторъ мѣтилъ, впрочемъ, только въ послѣдняго:
«прочти повѣсть Панаева», пишетъ Вѣлинскй Боткину (Пыпинъ, II, 46) «слав-
ная вещь; обрати нее свое вниманія на лицо Рябинина—это живой во весь
ростъ портретъ Кукольника». Всѣ эти отзывы въ значительной степени дру-
жеское преувеличеніе.
150) Стр. 256. См. эту, всю направленную противъ Полевого, рецензію
выше подъ № 458.
151) Стр. 257. «Литер. Газета* 1840 г. № 45, отъ 5 іюня.
152) Стр. 258. Это извѣстная Надежда Васильевна Самойлова (1822— 99).
153) Стр. 260. Въ подлинникѣ «волокиты».
154) Стр. 260. Знаменитып фрапц. комикъ Ѵетеі (1790—1848).
155) Стр. 260. «Отеч. Зап.» 184Ѵ г. Л’ 5. Ценз. разр. 14 мая 1840.
Въ изд. Солдатенкова не вошло. Это только предувѣдомленіе будущей
огромной статьи, по основной тонъ уже взятъ.
156) Стр. 261. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова вошло съ овушекіемъ
цитатъ.
157) Стр. 262. Статья, съ которою воюетъ Бѣлинскій, принадлежитъ
Полевому и вошла въ его «Очерки русской литературы* (т. I). Не совсѣмъ
точенъ Бѣлинскій, говоря по поводу двухъ «порядочныхъ» изданій Хемнипера
1838—40 гг.: «не помнимъ, къ которпму изъ ннхъ, впрочемъ, кажется, къ
обоимъ, старые почтенные литераторы приписали по предисловію, гдѣ изло-
жили кстати біографію Хемнипера* и т. д. Въ дѣйствительности имѣющимъ
примѣчанія къ г тому.
565
цѣну историко-литературнымъ предисловіемъ снабжено только изданіе Саха-
рова 1838 г.
158) Стр. 262. Булгаривъ. См. выше ст. № 459 («Журналистка»),
стр. 243.
159) Стр. 265. Сноска сдѣлана по педоразумѣиію.
160) Стр. 266. Хвастливое заявленіе Булгарина.
161) Стр. 268. «Отеч. Зап.» 1.840, Л: 5. Цонз. разр. 14 чая 1840. Въ изд.
Солдатенкова не вошло.
162) Стр. 268. Тамъ же. Въ язд. Солдатенкова вошло съ значитель-
нымъ сокращеніемъ цитатъ.
163) Стр. 269. Выходки по адресу Полевого.
164) Стр. 274. Бѣлинскій былъ вполнѣ правъ, когда отнесся къ чало-
даровитому Слѣпупікпну безъ всякой ложной сентиментальности и оцѣнивалъ
его не какъ «русскаго поселянина», а какъ всякаго другого поэта, стуча-
щагося въ храмъ славы. Имѣя предъ собою Кольцова, могучая поэзія кото-
раго запинаетъ почетное мѣсто въ ряду самыхъ яркихъ проявленій рус-
скаго поэтическаго генія, незачѣмъ было умиляться младенческимъ лепетомъ
Олѣпушкива. Но современный читатель, еле 'знающій Слѣпушкин» даже
по имени, все-таки, вынесетъ изъ суровой рецензіи Бѣлинскаго впеча-
тлѣніе, не вполнѣ соотвѣтствующ е тому, хотя и очень скромному, но
все же продѣленному положенію, которое Слбнушкинъ занимаетъ въ исторіи
русской поэзіи. Какъ-никакъ, СлЬпушкииъ псе же таки иесомпѣпный пред-
шественникъ Кольцова. Не въ томъ смыслѣ предшественникъ, чтобы Коль-
цовъ что-нибудь позаимствовалъ у него, а въ томъ, во-первыхъ, что боль-
шой успѣхъ, нѣкогда выпавшій па долю Слѣнушкива, поощрялъ многихъ
поэтовъ-сямоучекъ и въ томъ числѣ Кольцова, и ови стали смотрѣть па свои
«пѣсенки» какъ на запятіе не совсѣмъ уже пустое Л за,ѣмъ еще гораздо
важнѣе то, что при всей блѣдности картинъ сельской жизни, которыя рисо-
валъ Слѣпушкинъ, это, все-таки, было нѣчто новое и совсѣмъ уже не такъ
«похожее на пастушковъ и пастушекъ гг. Флоріава и Панаева (Влади-
міра)». Приведемъ на удачу одно изъ стихотвореній перваго, лучшаго сбор-
ника Слѣпушкипа и читатель увидитъ, что безконечно уступая Кольцову въ
талантѣ, Слѣпушквпъ былъ, однако, на вѣрномъ пути.
Сѣнокосъ.
Вотъ прикатило и красное лѣто,
Слава Великому Богу отъ пасъ!
Нивы плодами, цвѣтами покрыло;
Добрый къ работѣ приблизился часъ.
Съ вечеря наши сбирались крестьяне;
Слышенъ далече ихъ стукъ молотовъ,
Свѣтлыя косы справляя клепали,
Рано, до солнца, пошли на покосъ:
Тамо крестьяне проворной рукою
Рядомъ валили зелену траву,
Срѣзаны цвѣтики острой косою,
Видны лишь коииы однѣ на лугу.
Солнце поднялось высоко надъ ними,
Дѣдушка съ завтракомъ къ внучкамъ идетъ.
Все раздѣляя съ родными своими,
Посохъ съ корзинкой па землю кладетъ.
Мирныя дѣти косить перестали,
Какъ начппат роса пропадать,
Пищей въ то время себя подкрѣпляли,
Подъ тѣнью березокъ легли отдыхать.
566
ПОЛНОЕ СОЫ'лНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
Съ граблями дѣвки въ поле спѣшили
Всѣ торопились ряды разбивать.
Дружно и скоро сѣно сушили
Ві. етогп высоко готовясь смѣшать.
Поле покрылосл всюду стогами,
Сѣпо готово,—забота долой!..
Съ поля поднялись дѣвки съ парнями,
Весмо съ пѣспяяи шли всѣ домой.
Вь домѣ съ работы семья поджидая
Радостно слышитъ идущихъ съ полей;
Бабка торопится, столъ накрывая,
Все припасала для милыхъ дѣтей.
Древпій порядокъ родины милой!
Всѣмъ вамъ любезенъ, сынамъ на Руси,
Скажемъ спасибо отцамъ надъ мопілоіі,
II пожелаемъ вѣнцовъ въ небеси!!
Съ литературной точки зрѣнія въ этовъ стихотвореніи можно отмѣтить рядъ
чрезвыч'айгіо-неумѣ.тыхъ строкъ, ш> въ цѣломъ тутъ дана вполнѣ реальная
картинка крестьянской жизни, съ настоящими техническими подробностями, ко-
торыя весьма мало наіі«мппаютъ расплывающіяся въ общихъ фразахъ идилліи Фло*
ріанв или Владиміра Панаева. Правда, общій тонъ стихотворенія очень мажорный
и тяжелый крестьянскій трудъ рисуется очень уже радостнымъ Но вѣдь этотъ
упрекъ всецѣло можетъ быть обращенъ и къ Кольцову, котораго иные критики за
то именно и хвалятъ, что въ нечъ нѣтъ Некрасовскаго «нытья» о «горѣ на-
родномъ». Въ другихъ стихотвореніяхъ—опять-таки перваго сборника, а не
второго, гдѣ онъ вышелъ изъ сферы крестьянской жизни, Слѣпушкинъ
даетъ цѣлый законченный циклъ крестьянскаго житья-бытья. Тутъ и свадь-
ба. и похороны, и повѣрья и пирушки, и все изображено съ этнографпчески-
точнымъ реализмомъ. Для начала 20-хъ годовъ это, при всев неуиѣлости чисто-
литературной. было рѣшительно нпвымъ словомъ, лучшимъ доказательствомъ
чего «ожегъ служить очень благосклонное отношеніе къ Слѣпушкину Пушкина,
который былъ очень строгимъ судьею. А отзывался Пушкинъ вотъ какъ о
Слѣпупікппѣ, и притомъ въ письмахъ, гдѣ пичго его не обязывало къ сдер-
жанности. Великопольскому опъ писалъ въ 1826 г.: «Стихотворенія Слѣпуш-
кина получилъ и перечитываю все съ большимъ и большимъ удивленіемъ.
Ваша прекрасная мысль объ улучшеніи состоянія *) иоэта-крестьяпяпа, на-
дѣюсь, пе пропадетъ». Дельвигу онъ тогда же писалъ: «Видѣлъ я и Слѣпуш-
кнна; неужто никто ему не поправилъ Святки, Маслянику, Избу? У
него истинный свой талантъ; пожалуйста, пошлите ему отъ меня экземпляръ
«Руслана* и моихъ стих.—съ тѣмъ, чтобы онъ мпѣ не подражалъ, а про-
должалъ идти своею дорогою». (Соч., изд. Лнтер. Фонда, т. VII, стр. 178и 1 н4)
Ѳедоръ Никифоровичъ Слѣпушкинъ род. въ 1783 г. въ деревнѣ Мо-
чилѣ, Романовскаго уѣзда, Ярослав. губ., въ семьѣ крѣпостного кресгьяпнни-
торговца. Деревня принадлежала Е. В. Новосильцевой, урожд. графинѣ Ор-
ловой. Рано лишившись матери, мальчикъ 9 лѣтъ потерялъ и отца, кото-
рый научилъ его грамотѣ. Опекуны отвезли его въ Москву и отдали въ ла-
вочку, а сами тѣмъ временемъ растаскали оставшееся послѣ отца добро. Въ
1799 г. Слѣпушкинъ вернулся въ деревню, поступилъ къ раскольнику мель-
нику и вскорѣ женился на его дочери. Тесть уговорилъ его перейти въ
толкъ «порекрещеваицсвъ». Въ деревнѣ Слѣпушкинъ оставался пе долго.
Вмѣстѣ съ тестемъ отправился онъ въ Петербургъ, торговая ь сначала варе-
*) Очевидно, дѣло о выкупѣ Олѣоушіівиа изъ крѣпостной зависимости (см. дальше).
примѣчанія къ ѵ тому.
567
ной грушей, затѣмъ завелъ небольшую лавочку близъ Александро-Невской
Лавры, а въ 1803 г. поселился въ лежащей вверхъ по Невѣ нѣмецкой
Ново-Саратовской колоніи. Съ нѣмцами онъ отлично поладилъ, научился у
нихъ и языку и аккуратности; дѣла его пошли блестяще (онъ кромѣ ла-
вочки держалъ еще перевозъ черезъ Неву), п онъ выписалъ къ собѣ всю
семью изъ деревня. Въ 1809 г. Слѣпушкинъ, вмѣстѣ съ тестемъ н нѣкото-
рыми другими раскольниками, вернулся въ православіе. Въ 1812 г. опъ
переселился въ лежашео противъ Ново-Саратовской колоніи Село Рыбац-
кое, гдѣ тоже его дѣла шли оіличпо. Въ 1820 году умерла у пего жена.
Оставшись съ семью дѣтьми, онъ вскорѣ женился вторично на дочери
рыбацкаго крестьянина. Къ началу 20-хъ годовъ относится знакомство
Слѣпушкина съ издателімъ «Отеч. Зап.» П. П. Сввеьинымъ. У Свииьина
была страсть разыскивать даровитыхъ самоучекъ и поощрять всяческіе та-
ланты—самородки. Слѣпушкинъ представлялъ для него двойной интересъ, такъ
какъ опъ не только въ немногіе часы досуга писалъ стихи, во кромѣ того
недурно рисовалъ портреты. Сввныіяь написалъ въ своемъ журналѣ ста-
тейку о Слѣпушкнпѣ и сталъ помѣщать его басни- Онъ познакомилъ его съ
иоэзіею англійскаго поэта-крестьяпина Блувф'ильда (1763—1823) и далъ
ему благое совѣтъ «подражать сему питомцу природы, то-ссгь писать только
съ натуры, изображать одни только предметы, представляющіеся его гла-
замъ». Совѣтъ пришелся по душѣ и вскорѣ Слѣпушкинъ заявилъ Свиііыіну,
что «намѣренъ запяться описаніемъ жизни русскаго поселянина, изобразить
его отъ рожденія до кончины». При посредствѣ Свппьнна Слѣпушкинъ по-
знакомился съ писателями кружка Ѳ. И. Глинки и «Общества Соревнователей
Просвѣщенія и благотворенія». Въ 1826 г. дѣтскій пвсатнль и поэтъ Во-
рисъ Оедоровъ издалъ книжку «Досуги Сельскаго Жителя. Стихотворенія
русскаго крестьянина Ѳедора Слѣпушкина», въ предисловіи къ которой далъ
и біографію «сельскаго» поета. Книжка имѣла необыкновенный успѣхъ.
Кромѣ Полевого, который въ своемъ «Москов. Телеграфѣ» довольно сдер
жанпо отнесся къ книжкѣ, остальная журналистика не скупилась на
похвалы, а президенту Россійской Академіи Шишкову такъ поправилась
«благонравная* ноэзія Слѣпушкина, что по его пичпну Академія присудила
ему медаль въ 50 червонцевъ, Необыкновенно характерно то оффиціальное
письмо, при которомъ была препровождена С.іѣпушкнпу медаль. Положимъ,
что Императорская Академія обращалась къ крѣпостному крестьянину, но все-
таки только въ тѣ времена иатріархально-барскаг<> раздѣленія человѣчества
на людей бѣлой и черной кости можно было обращаться къ поэту па ты
и такъ ужо сверху внизъ говорить съ нимь. Вотъ этотъ наивно-курьезный
документъ:
„Почтеннѣйшій крестьянинъ Федоръ Никифоровичъ! Россійская Импера-
торская Академія, въ засѣданіе свое сего геиваря 23 дня, 1826 года, слушала
стихотворное сочиненіе твое, йодъ названіемъ Досуім Семекаю Жителя. Ака-
демія съ удовольствіемъ и не безъ удивленія къ природнымъ дарованіямъ
твоимъ нашла оное весьма хорошимъ, какъ по изящному вкусу и благонравію,
такъ равно по простому, но благородному слогу и чистому языку сельскимъ
описаніямъ приличному: а притомъ вѣдая, что іы, при должномъ попеченіи о
семействѣ своемъ, не отставая никогда отъ занятій, состоянію твоему срод-
ныхъ, научился также самоучкою живописному искусству, и добрымъ поведе-
ніемъ своимъ отъ многихъ заслужилъ похвалу,* опредѣлила въ одобреніе за
похвальную жизнь и труды твои награду, состоящую въ средней золотой ме-
дали съ надписью: приносящему пользу русскому слову*.
Вскорѣ Слѣпушкинъ былъ представленъ Императору Николаю Павловичу,
568
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
и Императрицамъ Александрѣ Ѳеодоровнѣ и Маріѣ Ѳеодоровнѣ и еиу пожало-
вали почетный кафтанъ и Золотые часы. Ие мало удивлялись жители Ры-
бацкаго тому, что за такое пустое занятіе, какъ писаніе какихъ-то стишковъ
дарятъ такіе великолѣпные кафтаны, но, конечно, почтеніе къ счастливцу
отъ этого не уменьшалось. Интересъ, пробудившійся въ высшемъ петербург-
скомъ обществѣ къ поэту-крестьяинну, выразился для Слѣпушкина не только
въ платонически-добромъ отношеніи къ нему. Доброжелатели рѣшили пепре-
мѣпно выкупить его изъ крѣпостной зависимости. Сначала представилось
этому весьма характерное препятствіе. «Собственница» Слѣпушкина, богатѣй-
шая аристократка Новосильцева, но преминула воспользоваться интересомъ,
который возбудилъ ея крѣпостной, п запросила за его вольную-ни много, ни
мало 30.000 р. Такую сумму, однако, не было возможности собрать, и въ
концѣ концовъ сладили дѣло па З.оОО р. У вольнаго Слѣпушкина дѣла по-
шли еще лучше; онъ записался въ купцы третьей гильдіи, устроилъ кирпичный
заводъ, построилъ сеоѣ хорошій двухъэтажный домъ и даже па собственныя
средствѣ обновилъ въ Рыбацкомъ церковь, при которой состоялъ старостой.
Человѣкъ, строго говоря, безъ умственныхъ интересовъ, овь быль чрезвы-
чайно доволенъ своею судьбою и его весьма мало заботило то, что литера-
турная йзвЬсгнлсть его столь же быстро прошла, какъ и народилась. Когда
овь въ 1840 г. издалъ второй сборникъ своихъ стиховъ, его встрѣтили хо-
лодно, и пе только не церемонившійся въ такихъ случаяхъ Бѣлинскій, по
даже добродушный Плетневъ отозвался о книжкѣ нѣсколькими пренебрежи-
тельными строками.
Слѣпушкинъ былъ человѣкъ очень симпатичный, простой, незаиосчнвый,
много помогавшій своимъ односельчанамъ. Смерть его отъ холеры (12 іюня
1848 г.) бы :а результатомъ его саиоотверженпаго отношенія къ ближнимъ.
Несмотря на свой преклонный возрастъ, опъ, совершенно пе заботясь о себѣ,
всецѣло посвятилъ себя уходу за больными и заразился.
Въ журналахъ Слѣпушкинь напечаталъ:
I) Левъ и Волкъ. Баепя. „Отеч. Зап." 1823. 2) Быкъ и Комарь. Басня.
(Тамъ же). 3) Левъ и Барсъ. Баепя. (Тамъ же). 4) Собака, Оселъ и Козлы.
Баепя (Тамъ же). 5і Русскій Стих. „Сынъ Отеч." 1В2в. № 1. 6) Кирпичъ въ
16 Фунговъ. Стих. „Лнтерат. Приб. къ Русск Ппв." 1831, № 40. 7; Рыбакъ.
Стих. (Тамъ же, 1881, Л 36). 8) Пословица. Тцкова времл долго ждала. Сгих.
(Тамъ же, 1831, Л- 90). 9) Разсказъ сбитемыцика. Стих. (Тамъ жо, 1832, № 1).
10) Баринъ въ помѣстій. Стих. (Тамъ же. 1832. № 55). 11) Хмель Стих.
(Тамъ же. 1833, № 40). 12) Шампанское. Стих. (Тамі же, 1833, №41). Ѵі) Та-
бакъ. Стих. (Тамъ же, І833, № 59). 11) Холера. Стих. (Тамъ же, 1833, № 80).
15) Пріютъ старца. Стих. (Тамъ же, 1833, № 97). 16) Черный годъ. Стих. (Тамъ
же, 1831, V- 4). 17) Сгарипная нрияѣтп. Стих. (Тамъ же, 1834, № 16). 18) Семей-
ная любовь Стих. (Тань же. 1834, № 18). 19> Языкъ. Стих. (Тамъ же, 1834,
№ 22). 20). Пастухъ. Стих. (Тамъ же. 1834, № 30). 21) Священникъ и больной.
Стих (Тамъ же, 1831, № 75). 22) Софронъ Гурьяиычъ. Стих. (Тамъ же, 1836,
№ 74. 23) Снохи. Стих. „Русск. Вѣсти.“ 1842, т. 1. Отд. I, стр. 158. 24) О ко-
лонистахъ и стихотв. Колонистская свадьба.. „Маякъ- 1845, т. XX (смѣсь),
стр. 86.
Въ альманахахъ'.
Въ „Календарѣ Музъ" 1827: 1) Сельская масляника. Стих- 2) Па пріѣздъ
въ Рыбацкую Б. М. Стих. 3) Рыбацкіе Типи. Стих. Въ „Памяти. Отеч- Музъ"
1827.: 1) Дѣдушкина прогулка. 2) Прощаніе поселянина съ родиной. 3) Сель-
ская пѣсня. 1, Брать и сестра (.селикій раоговоръ). Тамъ же. 1826.: I) Над-
пись па портретѣ Б—ва, писанномъ мною послѣ его смерти. 2) Сестрѣ 3) Гласъ
благодарности 4) Вѣсти. 5) Конь и домовой. 6) Воспоминаніе. Въ „Новвсвльи"
1845-1846.: Прощаніе съ рыбацкимъ домомъ.
примѣчанія къ і- тому.
569
Омоіь.іъниімъ изданіемъ напечатаны
1) Досуги сельскаго жителя. Спб. 1826- 8“.—2-е пзд Спб. 1428 2) Четыре
времени года русскаго поселянина. Сельская поэма. Спб 183". 8“. 3) На день.
30 августа 1.832 года. Спб 1832. а1*. 4) Новые досуги сельскаго жителя. Спб.
1834. 8" Тоже, новое пзд. Спб 1840. 8°- 5) Разсказъ нѣтямъ огца, бывшаго
въ расколѣ перекргщевамцевъ. Спб. 1847.
Б'тціафач. данныя:
1; „(ітеч. Зап 4 1823, 33. 2) (Б. Федоровъ). Тамъ же. 1825, 62. 31 Тамъ же,
1825, т. 22, стр. 452; 1826. ч- 25. стр. 332. 4) Михаилъ Сухановъ, „Благо-
намѣр." 1826, И. 5) И. Базилевскій- Тамъ же, 1826.12 6) „Отеч. Зап."
1846, 1 46, отд. VI, 11 & „Сѣв. Пчела4 1Я18 № 132. 8) „Моск. Вѣд. 1848,
Л‘ 74. 9) Н. Михаиловъ, „Пар- Чтеніе" 1859. кн. 1. стр. 193—20. 109) Ив.
Михайловъ, „Сынъ Отеч? 1860, 8—9. 11) Федоръ Николаевіічь Слѣпушкинъ.
Біогр. Очеркъ. (Изъ Народи. Чт.). 12) Р., „Русо. Худ. Лист? 1861, № 10. (Порт.
Тамъ же л 8). 1.3) И. Н -въ, „Мірск. Слово4 1863, Л« 16, с.гр 132—135. 14)
И. Михайловъ. Тамъ же. 1863, кн. 10, отд. III, стр. 30—41.—Гоже. „Чтеніе
для солдатъ" 1863, кн. 6, -V 22, отд. II, сгр. 1 —12. 15) П. С. Ремезовъ,
Креетьянпвъ-стігхотвороцъ Ѳ. Н. Слѣпушкинъ. Спб. 1866. 8°. 38 стр.—Тоже,
см. „Русек. Ремесленникъ" 1866, Лі 2 и 3.—Лзі, 2-е. Спб. 1872 16“. 38 стр.—
Изд. 3-е. Спб 1881. 12°. 46 стр. — Спб 1899. 8". За і*тр 16) „Иллю^тр. Газ."
1867, № 30. 17) II. Ремезовъ, „Грамотей" 1&69’, № 6, стр. 13-76. 18) Б.
Лѣствицынъ, „Яросл. губ. вѣд." 1а69, № 31.19)0. Матвѣевъ, Гамъже, 1872,
3&36.201К. С. Сербпповичъ, „Русск. Стар." 1874, т. XI, стр. 248, 260. 21) пСеы.
Веч." 1879, № 3, стр. 347—373. 22)Яковъ Березинъ-Ширяевъ, Опис. русс.
и нвостр. кшнъ. Спб. 1873, IX, сгр 277. 23)Екат. Ник. Альмедппгенъ, Люди
труда и сильной воли. О. Н Слѣпушкинъ. Разсказъ. Съ пэртр. и 1 карт. Спб.
1885, 8“, 39-|-1 п. стр 24) „Ирав. Вістн.- 1898, .V 126. 25) Д. Я , „Русск. Вѣетн."
1898, Л"' 6, стр. 237—245. 26) Б. Щ., „Моск. Вѣд." 1898, № 157. 27) Стар-
чевскій, Справ. Энц.. Словарь. 28) Березинъ Энц. Словарь.29)Ровиненій,
Словарь. 30) Брокгаузъ-Ефрипь, Эиц. Словарь.
Опмывы:
О „Досугахъ сельск. жителя": 1) -Отеч. Зап. 1823, ч. 13, стр. 3—
35 2) „Моск. Те геір “ 1826, ч. VII, стр. 173; 1828, № 7, стр. 365. 3) М.,
„Сѣв. Пчела" 1828. Л- 49; 1834, № 123. 4) И. Михайловъ, „Сынъ Отеч."
1860, 8 и 9. Объ „Новыхъ досугахъ: 1) Бѣлинскій, Соч 2) М., „Сѣв
Пчела" 1834. 111, отд. VI. стр. 20. 3) „Сынъ Отеч." 1840, т. 2, кн. 3, отд 6,
стр 611. 4) 11. і.. Плетневъ, Мелкіе кріітич. разборы, т 2, стр. 297. О
„Четырехъ врем. года". 1) „Моск. Телегр “ 1830, № 4. 2) „Моск. Вѣсти."
1830. ч. II, № 7. стр. 261. 3) „Дитерат. Прпб. къ Русск Пнн “ 1830, № 17.
4) „Русск. Ипв." 1-<30, № 55. 5) „Сѣв. Меркур." 1830. Лй 54.
165) Стр. 274. «Отеч. Зап.»
изд. Солдатенкова не вошло.
166) Стр 275. Тамъ же.
167) Стр 276. Тамъ же. Въ
168) Стр. 277. Тамъ же. Въ
щенномъ видѣ. Выброшены не только всѣ цитаты, ко и кое-что изъ текста.
169) Стр. 281. Теперь уже эти куплеты совершенно выдохлись н яы піъ
ие цитируемъ.
170) Стр. 282. «Отеч.
Въ изд. Солдатенкова не вэшло. Всего три мѣсяца тому назадъ (см. ст
Л» 446) Бѣлинскій прямо восторгался «Парашею-Сибирячкою», а теперь ее
вышучиваетъ. Вотъ до чего его доводило полемическое увлеченіе. См. прим. 8.
171) Сто 28° 1
172) Стр 283 1 Тамъ жс" Ііъ и8Л‘ Солдатенкова не вошло.
173) Стр. 283. Очевидно, намекъ на романъ другого Зотова (Рафаила)
«Леонидъ или нѣкоторыя черты изъ жизни Наполеона (разборъ его см.
дальше ст. .V 488).
1840, № 5. Ценз. разр. 14 мая 1840. Въ
пзд. Солдатенкова не вошло.
изд. Солдатенкова вошло въ очень сокра-
Зап.» 1840, Л° 5. Ценз. разр. 14 мая 1840.
570
полное собраніе сочиненій вхіинскаго.
174) Стр. 285. «Отеч. Зап.» 1840, 7ё 6. Ценз. разр. 14 іюня 1840,
Въ изд. Солдатенкова вошло съ опушеніемъ послѣднихъ 4 строкъ.
175) Стр. 286. Въ оригиналѣ но опискѣ или опечаткѣ: «илламсенім*.
176) Стр. 288. Второй разъ (см. прим. 30) Бѣлинскій почему-то потѣшается
надъ атимъ вполнѣ вѣрнымъ историко-литературнымъ свѣдѣніемъ и выста-
вляетъ его въ каррнкаі урномъ видѣ.
177) Стр. 288. «Отеч. Зап.» 1840, № 6. Ценз. разр. около 14 іюня
1840. Въ изд. Солдатенкова не вошло.
178) Стр. 200. «Отеч. Зап.» 1840. .№ 6. Ценз. разр. около 14 іюня
1840. Въ изд. Солдатенкова и др. вошло съ значительными сокращеніями
цитатъ.
179) Стр. 294. Однимъ изъ этихъ немногихъ былъ Бѣлинскій. Ср. т. III,
прим. 247
180) Отр. 295. Положеніе едва ли безспорное. Кольцовъ, во-первыхъ,
вовсе пв такъ непереводимъ. Ф. Ф, Фидлеръ далъ переводъ Кольцова на
вѣмец. яз.. по которому иностранцы вполнѣ оцѣнили поэтическую силу
Кольцова. А кромѣ того непереводимость еше не исключаетъ національнаго
значенія. Богъ «Ревизоръ» дѣйствительно непереводимъ и недоступенъ пони-
манію иностранцевъ, но имѣетъ, однако, по «народное», а «національное»
значеніе.
181) Стр. 296. Новѣйшее литературное сознаніе пе соглашается съ
этимъ отношеніемъ къ і Капитанской Дочкѣ» и ставитъ ее не ниже «Бориса
Годунова*. Къ атому намъ еще придется вернуться.
1821 Стр. 296. Фактически невѣрно. Первые литературные опыты юноши
Лермонтова—драмы («Испанцы», «МепзсЬвп. иші ЬеіОепьсІіаГіеп», «Стран-
ный человѣкъ», іДва брата»). И въ эпоху полнаго развитія его таланта,
драма «Маскарадъ», ставшая извѣстной публикѣ гольк.і вь 1842, въ дѣйстви-
тельности предшествуетъ повѣстямъ (написана въ 1835).
183) Стр. 309. Тутъ уже ваятъ (и со свойственною Бѣлинскому вы-
сотою) тонъ, мало общаго имѣющій съ прославленіемъ «разумной дѣйстви-
тельности:. «Крики страданія» уже пе предаются проклятію, какъ предава-
лась недавно проклятію «лазаретная поэзія».
184) Стр. 371. Опредѣленіе, нельзя сказать, чтобы изъ удачныхъ. Если
бы Бѣлинскій встрѣтилъ его у Марлпнскаго, онъ бы жестоко напустился на
него за напыщенность.
185) Стр. 372. Къ первостепенной и рѣшающей роли Бѣлинскаго въ
исторіи истолкованія Лермонтова мы еще вернемся по поводу дальнѣйшихъ
большихъ статей его о Лермонтовѣ.
186) Стр. 372. «Отеч. Зап.» 1840,№7.Ценз. разр. отъ 14 іюля 1840.
187) Стр 372. У Тредьяковскаго не во, а въ.
188) Стр. 373. «Отеч. Зап.» 1840, № 7. Ценз. разр. отъ 14 іюля 1840.
189) Стр. 373. Ср. примѣч. 285.
190) Стр. 374. Гегельянство, конечно.
191) Стр. 377. «Отеч. Зап.» 1840, № 7. Ценз. разр. 14 іюля 1840.
Въ пзд. Солдатенкова не вошли.
192) Стр. 377. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова не вошло.
193) Стр. 378. Ср. прим. 69 и 56.
194) Стр. 378. Подъ псевдонимомъ Пирепельскаго скрывался юный Не-
красовъ въ тѣхъ своихъ литературныхъ дебютахъ (повѣстушки и водевили),
отъ которыхъ позднѣе открещивался.
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
571
195) Стр. 379. Теперь совсѣмъ забытый драматургъ П. И. Меншиковъ
въ 40-хъ и 5і'-хъ гг. пользовался симпатіей лучшей части критики. О немъ
всегда благосклонно говорили Бѣлинскій, Валеріанъ Майковъ, Дружининъ.
Біографическихъ свѣдѣній о Меншиковѣ никакихъ не Сохранилось, даже имя
и отчество неизвѣстны. Изъ литературы онъ исчезаетъ въ 60-хъ годахъ.
Дебютировалъ въ 1840 г. въ «Пантеонѣ» «драматической фантазіей» «Тор-
жество добродѣтели» н комедіей «Благородные люди*, о которой такъ тепло
отзывается здѣсь Бѣлинскій. Въ 1845 напечаталъ въ «Отеч. Зап.» (т. Х1<)
драматическій разсказъ «Богатая Невѣста»; цоздвѣе почти всѣ свои про-
изведенія печаталъ въ Некрасовскомъ «Современникѣ», гдѣ появились: «Шутка»,
комедія (1847, т. Ш). «Выгодное предпріятіе», драм. фантазія (1849, т XV),
«Причуды», комедія (1850, т. XXII), «Старый литераторъ», Сцены (1852,
т. XXXII), «Хорошій человѣкъ», комедія (1855, т. ЫІІ), «Діэта души*
(1861, т. 86). Въ 1864 г. были поставлены на Александрин, сценѣ его
«Благородные люди», по, суля но тому, что Вѵльфъ въ своей «Хроникѣ
петербургск. театровъ* ничего о нихъ не говоритъ, успѣха не имѣли. Можетъ
быть ему принадлежатъ сцены изъ армейской жизни «Похищеніе». Ср. о
немъ: 1) Валеріанъ Майковъ, Крит. опыты, стр. 312—322, 2) Дружи-
нинъ, Соч., т. VI, стр. 650— 55- 3) Волъфь, Хроника иетербургск. театровъ,
4) Брокиіуііъ-Ефронъ, Энцнкл. Словарь. 5) «АІосквит.» 1850, г. V, стр. 21;
6) «Огоч. Зап.» 1850, т. 73, отд. VI, стр. 135.
196) Стр. 380. «Лптерат. Газета» 1840, М 55 отъ 10 іюля 1840.
197) Стр. 384. Тамъ же. № 61, отъ 31 іюля 1840. Нападки па пере-
водъ Гамлета (см. прим. 56) вдутъ сгезсеийо. Теперь «иъ уже превратился
въ водевиль, или «водвиль» по тогдашнему.
198) Стр. 385. Трудно разобраться въ тонѣ этихъ строкъ: для на-
смѣшки слишкомъ жестоко, для извѣстной доли сочувствія слишкомъ много
колкаго.
199) Стр. 385. Тутъ и дальше Бѣлинскій забываетъ о созданномъ имъ
терминѣ «нсевдо-классическій* (см. прим. 13) и говоритъ просто «класси-
ческій»
200—202) Стр. 388, 389, 391. «Огеч. Зап-» 1840, № 9. Ценя. разр.
14 сент. 1840 г. Въ іізд. Солдатенкова пе вошло.
203) Стр. 391. Объ этой статьѣ, которая не внесена пи въ Собр. соч.
Бѣлинскаго, ни въ ГалаювскІе списки (т. IV, ирим. 197) и которая, тѣмъ не
менѣе, по нашему глубокому убѣжденію, могла быть написана только Бѣлин-
скимъ, см. въ т. VI.
2і)4) Стр. 392. *(1теч. Зап.» 1840 г. Л» 9. Цѳаз. разр. 14 сент. 1840.
Въ изд. Солдатенкова не вошло.
205) Стр. 393. «Мцыри*.
206) Стр. 393. Намѣреніе, не приведенное въ псполнепіе.
207) Стр. 394. П. X. Кетчеръ—большой пріятель Бѣлинскаго и буду-
щій издатель ого сочиненіи. Памъ еще придется говорить о немъ.
208) Стр. 394. «Отеч. Зап.» 1840, > 10. Цейя. разр. около 14 октя-
бря 1840 года.
209) Стр. 394. «Тотъ», конечно «Библіотека для Чт.», «сей»—<Сынъ
Отеч » Полспего.
210) Стр. 395. Пародія на возникшій въ 1840 г. забавпо-обскурант-
скій журналъ «Маякъ», съ которымъ Бѣлинскій скоро поведетъ ожесточен-
нѣйшую войну. Полное заглавіе журнала было «Маякъ современнаго про-
572
ПОЛНОЕ СОБРХНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
свѣшенія и образованности. Труды ученыхъ и литераторовъ русскихъ и ино-
странныхъ».
211) Стр. 395. Къ курьезамъ, пока только слегка затронутымъ Бѣлин-
скимъ, вамъ еще придется вернуться.
212) Стр. 397. Подъ псевдонимомъ «Авторъ Семейства Холмскихъ*
скрылся Дмитрій Никитичъ Бѣгичевъ (17 септ. 1786—12 ноября ]а55).
Онъ былъ воронежскимъ губернаторомъ, затѣмъ важнымъ чиновникомъ въ
Москвѣ в сенаторомъ и ему неловко было подъ собственнымъ именемъ под-
вергаться опасности быть разруганнымъ въ журналахъ. «Семейство Холм-
скихъ* (1832, 1833 и 1840) имѣло большой успѣхъ въ публикѣ, глав-
нымъ образомъ благодаря тому, что въ пихъ выводились плутни и про-
дѣлки нѣкоторыхъ лицъ, занимавшихъ видное общественное н служебное по-
ложеніе. Если вѣрить Ксенофонту Полевому, то «Семейство Холмскихъ» перво-
начально представляло собою груду безсвязно и малограмотно написанныхъ
отдѣльныхъ эпизодовъ и только обработка Николая Полевого придала имъ
извѣствую цѣльность и интересъ. Вполнѣ довѣрять разсказамъ Ксенофонта
Полевого рискованно, потому что онъ же весьма подробно разсказываетъ
исторію денежныхъ непріятностей между его братомъ и Бѣгичевымъ: пере-
давая рукопись Ннк. Полевому, Бѣгичевъ пе имѣлъ па нее никакихъ коры-
столюбивыхъ видовъ и жаждалъ только быть напечатаннымъ; по появленіе
отрывковъ изъ «Семейства Холмскихъ» въ «Моск. Телеграфѣ» возбудило
большіе толки, явились книгопродавческія предложенія п когда книга была
издана, она дала 20000 р.; Вѣіичввъ не только вхъ взялъ, но даже по догадался
предложи гь извѣстную долю неожиданнаго барыша Полевому за его утоми-
тельную редакторскую и отчасти творческую работу падь безсвязными отрыв-
ками; Полевой посовѣстился прямо потребовать вознаграждепі'- за свой трудъ
и только не додалъ Вѣгпчеву изъ вырученныхъ за книгу денегъ 5000 р,,
выдавъ ему, однако, въ обезпеченіе возврата заемное письмо. Когда насту-
пивъ срокъ, Бѣгичевъ согласился на отсрочку, но ирибавнлъ къ основной
суммѣ чисто ростовщическіе проценты и долгъ возросъ до 10'>00 р.; этотъ
долгъ Бѣгичевъ требовалъ потомъ съ совершенно разорившагося Полевого
судебнымъ порядкомъ. Такъ ли все это было, въ дѣйствительности, сказать
трудно: К< лнофонтъ Полевой слишкомъ пристрастно во всемъ обѣляетъ брата,
Николай Полевой быль недостаточно корректенъ въ денежныхъ дѣлахъ а
Бѣгичевъ, по словамъ самого яш Кс. Полевого, считался добрякомъ. Но то,
что Кс. Половой разсказываетъ объ участіи Ппк. Полевого въ обработкѣ
«Семейства Холмскихъ», весьма вѣроятно, потому что все остальное, напи-
саппое Бѣгичевымъ («Провинціальный сцены* 1840; «Ольга» 1840; «Бытъ
русск. дворянина» (М. 1851) и др. никакого успѣха не имѣло. Ср. Веніе,-
ровъ, Источники Словаря русск. писателей, гдѣ указапа литература о Бѣ-
гичевѣ.
213) Стр. 397 «Огеч. Зап.» 1840. № 10. Цепзур. разр. около 14пкт.
1840 года
214) Стр. 401 Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова по вошло.
215' Стр. 101. Тамъ же Въ изд. Солдатенкова не вошло.
216) Стр. 402. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова пе вошли
217) Стр. 403. О «старинномъ» переводѣ Юлія Цезаря» Бѣлинскій
уже говорилъ разъ (см. т. III, статья № 213), но о «римскихъ драмахъ*
ему поговорить не пришлось.
218) Стр. 404. Ср. т. IV, ст, Х» 126, 429 п др
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
57а
219) Стр. 404. Фраза это такъ странно звучитъ въ устахъ Бѣлинскаго,
что, думается, едва ди она яму принадлежитъ Прежде Бѣлинскій не стѣснялся
печатно заявлять о своемъ нл"Х«мъ знаніи нѣмецкаго языка, а теперь ему
вдругъ только «некогда»! Мы уже много разъ отмѣчали, что однимъ изъ
замѣчательнѣйшихъ проявленій необыкновенной правдивости Бѣлинскаго было
то, что опъ постоянно говорилъ въ своихъ статьяхъ: втого я пе знаю, объ
этомъ не берусь судить и т. и. Въ однихъ только «Литер. Мечтаніяхъ» онъ
5 разъ говоритъ о своеіі некомпетентности (ср. I, прнм 21; т П, пр. 439,
452; т. ІП, пр. 81). Бѣлинскій болѣзненно избѣгалъ всего, чтб было бы
щеголяніемъ въ павлиньихъ перьяхъ. Вотъ почему мы считаемъ прямо психо-
логически невозможнымъ, чтобы слово «некогда» принадлежало Бѣлинскому.
Не сомнѣваемся, что это вставка Краевекаго, который изъ кожи лѣзъ, чтобы
корчить изъ себя необыкновенно ученаго человѣка в даже на обложкѣ «Отеч.
Зап.» поставилъ мудреный латинскій эпиграфъ нзъ средневѣковаго схола-
стика Герсопа. Къ тому же всѣ безыменныя статьи въ «Отеч. Зап.» писа-
лись какъ бы отъ имени всей редакціи См., напр.. дальше стр. № 467. гдѣ
Бѣлинскій пишетъ: «недавно мы говорили», ссылцясь при этомъ не па себя,
а на статьи Каткова. Редакція въ совокупности, конечно, прекрасно знала
по-нѣмецки и ей дѣйствительно было только «некогда».
220) Стр. 406. «Отеч Зап.» 1840, т XII, № 10. Ценз. разр. около
14 окт. 1840.
221) Стр. 107. Теперь говорятъ «ансамбль».
222) Стр. 407. Для исторіи языка любопытно отмѣтить, что въ началѣ
1840 г. Бѣлинскій всегда писалъ «водвиль», а вотъ вь концѣ того же года
ни съ того, ни съ сего начинаетъ писать «водевиль» и такъ уже это на-
чертаніе навсегда остается и у него и въ русской рѣчи.
223) Стр. 423. «Отеч. Зап » 1840, т. XIII, 11. Ценз. рпвр. отъ
14 ноября 1840. Въ изд. Солдатенкова вошло съ опущеніемъ питать.
224) Стр. 424. Конечно, Гоголь, только въ 1842 г. прервавшій св е
молчаніе «Мертвыми душами».
225) Стр. 425. Ср. объ этомъ подробнѣе прич. 285.
226) Стр. 425. Мы не могли доискаться, о чемъ тутъ рѣчь.
227) Стр. 425. Изъ «Дома Сумасшедшихъ» Воейкоиа. Бутусовъ—Павелъ
Ивановичъ Голеишцевъ-Кутузовъ (1767—1829), бездарный поэтъ, шишко-
впетъ, донимавшій Карамзина не только критическими разборами, но и пря-
мыми доносами въ проповѣди «безбожія и безначалія». Смыслъ темныхъ на-
мековъ Бѣлинскаго трудна разобрать, потому что изъ біографіи Лермонтова
пе извѣстно, чтобы кто-нибудь нзъ литературнаго міра писалъ па пего доносы.
228) Стр. 426. Въ № 246 -Сѣв. Пчелы» яа 1840 г. Булгаринъ по-
мѣстилъ восторженнѣйшій разборъ «Героя Нашего Времени». Уже нзъ самой
статьи мы узнаемъ, что Булгарина «просили* написать эту рецензію, а пзъ
конги «Краткій обзоръ книжной торговли и издательской дѣятельности Гла-
зуновыхъ за сто лѣтъ 1782—1882 г.» чы узнаемъ, что просилъ изда-
тель романа Глазуновъ. Такія просьбы никогда не были платоническими.
Но тѣмъ не менѣе въ статьѣ есть чти-то искреннее. Только за деньга Бул-
гаринъ пе сталъ бы говорить: «лучшаго романа я пе читалъ па русскомъ
языкѣ» н пе поставилъ бы Лермонтова рядомъ съ Викторомъ Гюго, Баль-
закомъ и Вальтеръ-Скоттомъ. Впцпо талантъ Лермонтова дѣйствительно
унлекъ его и онъ исполнилъ «просьбу» издателя безъ всякаго притворства.
Кстати ужъ Булгаринъ поговорилъ, по своему обыкновенію, и о самомъ
574
ПОЛНО! СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
себѣ, о томъ, что опъ :пеумолнчь», по справедливъ в что девизъ его
«правда». Какъ доказательство своего «безпристрастія» Булгаринъ приво-
дилъ то что первоначально похвалы «абсолютво-объектнвно-субъектввніій лите-
ратуры», т.-о. «Отеч. Записокъ», настроили его враждебно противъ книги,
такъ что оиъ «сталъ читать ее на сопъ грядущій, надѣясь, что она усы-
пить» его «какъ міыгія взъ великихъ твореній, прославляемыхъ абсолютао-
субъекгнвно-объективпыни журналами». Но «книга прикована къ себѣ вилю,
уиъ, сердце, всѣ ощущенія души» и т. д.
Крайне любопытно отмѣтить для характеристики публики того времени,
что восторженные двфирамбы Бѣлинскаго пе оказали никакого вліянія на
продажу романа. А какое дѣйствіе произвела статья Булгарина, мы узнаемъ
изъ помѣщенной въ № 284 «Сѣв Пчелы» того же 1840 г. рецензіи Л. Л.
(В. С. М'-жевича) о стихотвореніяхъ Лермонтова;
„Странное дѣло, любезнѣйшій Ѳаддей Венедиктовичъ! Когда только что
вышелъ „Герой нашего времепп“, сочиненіе Лермонтова, когда одни жур-
нала, превознося его похвалами въ огромныхъ статьяхъ перепечатали едва-ли
не поікпппі въ листахъ своихъ; другіе по странному взгляду и страннымъ
понятіямъ объ искусствѣ, браня его немилосердно, тоже перепечатывали
огромные изъ него отрывки,—книга, несмотря на всѣ эти великолѣпныя,
хотя и искреннія похвалы и ожесточенный, не смѣемъ сказать, неискреннія,
нападки, остается почти нетронутою въ книжныхъ лавкахъ... Надо же было
случаю подсунуть вамъ въ руки статью недоброжелательную, надо было, чтобъ
вы прочли ее. и потому только, что книгу бранятъ, превознося въ то же
время, правда, умный, по скучный, лишенный всякой поэзіи романъ 1), надо
было, говорю, чтобъ вы черезъ это самое заохотились прочесть произведеніе
мо лодого, почти неизвѣстнаго вамь автора . Вы прочли его: черезъ нѣсколько
дней вышла въ „Сѣверной Пчелѣ“ статьи ваша, а черезъ нѣсколько недѣль
„Героя нашего времепн“ въ книжныхъ лавкахъ почти не бывало!.?
Фактъ этотъ не выдуманъ в подтверждается уже цитированною кипгею
«Краткій обзоръ кпнжпой торговли и издательской дѣятельности Глазуно-
выхъ» (стр. 71).
229) Стр. 428 Булгаринъ. См. т. I, прим. 186, 446.
230) Стр. 430. См. въ т. VI.
231) Стр. 431. «Отеч. Зап.» 1840, т. ХПІ, № 11. Ценз. разр.
34 ноября 1840. Въ чзд. Солдатенкова вошло гь опущеніемъ цитатъ.
232) Стр. 433. Тамъ же. Въ изд. Солдатепкова не вошло.
233) Стр. 433. Статья Каткова (по была подписана).
234) Стр 434. См. дальше въ статьяхъ 1841 г.
235) Стр. 434. «Отеч. Зап.» 1840, т. ХПІ, № 11. Ценз. разр. отъ
14 ноября 1840. Въ изд. Солдатенкова не вошло.
236) Стр. 434. Си. выше статьи ]6№ 483 и 487.
237) Стр. 435. «Отеч Зап.» 1840, т. ХПІ. №11. Цеиз. разр. отъ
14 ноября 1840. Въ изд. Солдатснк- ва не вошло.
238) Стр. 439. Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова пе вошло.
239) Стр, 440. Ср. т. ІП, прим. 50. О «фрнзурной» литературѣ Ср. т. IV,
стр. 289.
240) Стр. 441. «Отеч. Зап.» 1а40, т. ХПІ, № 11. Ценз. разр. отъ
14 ноября 1840. Въ изд. Солдатенкова не вошло.
241) Стр. 442. Тамъ же.
242) Стр. 442. Очень любопытно сравнить эти воспоминанія съ знамевн-
’) Въ „Малкѣ*1 романъ третьестепеннаго] писателя Башуцкаго „Мѣщанаиь“
поставили выше „Героя нашего времени1*.
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
575
тынъ мѣстомъ «Лнтератур. Мечтаній» (т. I, стр. 37('). Это одни и тѣ же
чувства, мѣстами почти одни и гѣ же слова, и мы тутъ еще разъ убѣждаемся
до какой степени все, что писалъ Бѣлинскій было своего рода листками изъ
дневника
243) Стр. 443. Это было не «прежде», а главнымъ образомъ теперь,
какъ мы увидимъ пзъ относящихся къ этому времени писемъ Бѣлинскаго къ
Боткину.
244) Стр. 444. Воспоминанія объ игрѣ Мочалова.
245) Стр. 445. Опять облитые кровью листки изъ дневника. Бѣлинскій
физически страдалъ теперь при мысли о своемъ столь недавнемъ «гнусномъ
примиреніи съ гнусною дѣйствительностью» (Ср. т. IV, стр. 547 и сл.)
«Боже мой, восклицалъ онъ въ письмѣ къ Боткину, писанномъ тогда же. сколько
отвратительныхъ мерзостей сказалъ я печатно, со всею искренностью, со всѣмъ
фанатизмомъ дикаго убѣжденія1*. «Тяжело и больно вспомнить.» *Проснулся
я—и страшно вспомнить мнѣ о моемъ снѣ» (Пыпвпъ, II, 77—78).
246) Стр. 446. Пересказъ явно показываетъ, что Бѣлинскій читалъ
Мольера въ подлинникѣ. Опять, значитъ, мы имѣемъ тутъ доказательство, что
Бѣлинскій очень порядочно зналь по-французски и иного читалъ француз-
скихъ книгъ. Ср. т. I, стр. 155: III, пр 183; IV, пр 274.
247) Стр. 447. Прозрачныя намекъ на взяточничество Булгарина, кото-
рый всегда расхваливалъ разные товары, получая за это «благодарность*
товарами-же.
248) Стр. 451. Ср. вишо ст. Л» 491.
249) 0 Навроцкомъ и его пьесѣ си. въ слѣдующихъ томахъ, вь статьяхъ
1841 г.
250) Стр. 451. «Отеч. Зап.» 1840, т. ХШ, № 12. Ценз. разр. около
14 дек. 1840. Въ изд. Солдатенкова не вошао.
251) Стр. 453 Тамъ же. Въ изд. Солдатенкова не впшло.
252) Стр 453. Странное рекламированіе «Отеч. Зап.» продолжается.
Ср. примѣч. 69.
253) Стр. 453. Псевдонимъ Н. С. Межевнча, къ которому Бѣлинскій теперь
(ср. т. III, пр. 299), относился враждебно, какъ къ сотруднику «Сѣв Пчелы».
254) Сгр. 455. Въ этой формѣ (Выбойкииъ-Внжмгмнъ) намеки на Бул-
гарина здѣсь и дальше яснѣе.
255) Стр. 458. Очевидно, Несторъ Кукольникъ.
256) Стр. 458. Бѣлинскій раньше довольно холодно относился къ Кони.
Теперь оаъ съ нимъ за «Петербургскія квартиры» примиряется: и это въ
саломъ дѣлѣ была большая заслуга съ такою смѣлостью отхлестать всесиль-
наго журналиста.
257) Стр. 459. «Отеч. Зап.» 1840 г.,т. XIII, № 12. Цѳпзурп. разр. около
14 декабря 1840. Въ изд. Солдатенкова не вошло.
258) Стр. 460. Тамъ же. Въ нзд. Солдатенкова не вошло.
259) Стр. 461. «Отеч. Зап.» 1841 г. т. XIV № 1. Цензурп. разр.
1 января 1841. Въ. пзд. Солдатенкова вошло съ опущеніемъ въ копцѣ нѣ-
которыхъ перечней статей.
260) Стр. 461. Объ обозрѣніяхъ ср. начало «Литературн. мечт.» (т. I,
стр. 314 и слѣд.).
261) Стр. 461. Бѣлинскій на первыхъ порахъ и самъ забываетъ при-
думанный инъ терминъ «псевдоклассицизмъ» (см. прим. 13).
576
полное собранія сочиненій Бѣлинскаго.
262) Стр. 462. Продолжается безжалостная травля Пол'-ього. Ср. ирнм. 8.
263) Стр. 462. Ушакова. Ср. т. II, прим. 373.
264) Стр. 463. Лѣтъ шесть точу назадъ—значитъ 1834 годъ и «Литерат.
мечтанія».
265) Стр. 467. Рѣчь о статьѣ Полевого о Державинѣ («Очерки русск.
литературы» т. I).
266) Стр. 467. Статья Каткова.
267) Сгр. 467. Теперь у Кантемира оказался «великій талантъ». Въ
«Литературныхъ мечтаніяхъ» Бѣлинскій относился къ нему крайне холодно
(I, стр. 330).
268) Стр. 468. И правильно осудили Недостойныхъ чертъ въ лнчн>'иъ
характерѣ Тредьяковскаго было не больше, чѣмъ у ею счастливаго соперника
Ломоносова (ср. т. Ш, прим. 14,18,19), а что касается литературныхъ зааугъ,
то одного введенія тоническаго стихосложенія въ русскую просодію доста-
точно, чтобы дать самое выгодное представленіе о живомъ эстетически нъ
чутьѣ этого представителя «школьной бездарности».
269) Стр. 469. Странный для современнаго уха синтаксисъ, если, впро-
чемъ. не предположить тутъ простую описку или опечатку.
270) Стр. 470. Романъ Хераскова.
271) Стр 474. Въ общемъ отношеніе къ французамъ теперь куда
мягче. Поворотъ отъ прежней фанатической ненависти къ будущему страст-
ному поклоненію уже обозначается совершенно ясно. Нещадно казня себя
за недавній образъ мыслей свой, Бѣлинскій, между прочимъ, пишетъ въ цити-
рованномъ уже письмѣ къ Боткину (см. прим. 245): «А дичь, которую изры-
галъ я въ неистовствѣ противъ французовъ—этого энергическаго, благород-
наго народа льющаго кровь свою за священнѣйшія права человѣчества»,
і Пышшъ, П, 78).
272) Стр. 475. Непонятный Іарвин саіаті: «попытки въ философіи»
страны, давшей основателя повой философіи Бэкона, Юка Баркли, Локка,
«всегда были ничтожны»!
273) Стр. 480. У «Библіотеки для Чтенія».
274) Стр. 481. «Моск. Телеграфъ» Полевого. О «пс-'вдо-класспцизмѣ»
см. прим. 13.
275) Стр. 482. Объ этомъ излюбленномъ Бѣлинскимъ эпизодѣ изъ лите-
ратурной жизни Брамбеуса см. т. ПІ, пр. 33.
276) Стр. 483. Очевидно, рѣчь о Тимофеевѣ. (Ср. т. 1, стр. 414, прим. 4).
277) Стр. 484. Рядъ укатаній на литературныя колѣнца Врамбпуса-
Сенковскаго.
278) Стр. 484. Разныя прозрачныя обозначенія Булгарина. О Булгарпвѣ-
Задаринѣ см. выше по поводу водевиля Кони (стр. 457—58).
279) Стр. 485. Отмѣтимъ второй въ этомъ томѣ (ср. ир. 118) крупный
эстетическій промахъ. «Какой-вибѵдь» Диккенсъ, да еще попаешій въ одну
компанію съ ничтожнѣйшимъ МаріѳтомъІ И повидимому, это было свѣжее
впечатлѣніе, потому что какъ разъ въ 1840 г. «Бвбд. д. Чтенія» стала
усердпо переводить Диккенса и дала такіе шедевры, какъ «Николай Никльби*
(т. 38 и 39) и «Записки. Пиквнкскаго Клуба» (т. 40 в 41).
280) Стр. 487. Булгаринъ какъ авторъ «Ивана Выжигнна», «Петра
Ивановича Выжигпна», «Димитрія Самозванца» и «Мазепы», Гречъ какъ
авторъ «Поѣздки въ Германію» в «Черной Женщины».
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
577
281) Статья Плануна-Горюнова пе пошла дальше начала, нанявшаго
8 страницъ, во обличаетъ въ авторѣ человѣка очень умнаго и тонко-пвтел-
лпгевтнаго. Кто скрылся подъ этимъ псевдонимомъ—мы разыскать не могли.
Подъ тѣнь же псввдоникомъ появились въ «Отеч. Зап.» еще двѣ небольшія,
но замѣчательныя статейки—по поводу комедіи г-жи Жирарденъ «Школа
Журналистовъ* (1в42, т. XX; и во поводу «Руслана и Людмилы* Главки
(1843, т. XXVI). Послѣдняя свидѣтельствуетъ о тонкомъ музыкальномъ по-
ниманіи: одинъ изъ очень немногихъ. Плакуиъ-Горюновъ онъ сразу оцѣнилъ
геніальную оперу Глинки. Перебирая имена сотрудниковъ «Отеч. Зап.» того
времени, мы останавливаемся на Мельгуновѣ, какъ возможномъ авторѣ ука-
занныхъ статеекъ. Опъ одинъ, если не считать Василія Вотки па, который
тогда не жалъ въ Петербургѣ п пе могъ видѣть на сценѣ «Руслана», со-
единялъ въ себѣ литературность и музыкальность. Соединялъ въ себѣ оба
эти качества и кп. Одоевскій. Но стиль статеекъ мало напоминаетъ добро-
душнаго князя.
282) Стр. 489. Какой топъ у педам'япі апологета «разуипой дѣйстви-
тельности», объявлявшаго такую безпощадную войну «лазаретной поэзіи»
уныніи п тоски.
283) Стр. 490. Весь этотъ портретъ критика съ «глубокимъ убѣжде-
ніемъ и горячимъ чувствомъ» написанъ, конечно, рго <1оао зпа.
284) Стр. 491. Полевой какъ личный другъ и апологетъ Бестужева-
Ларлпнскаго
285; Стр. 492. Нападки па обиліе философскихъ терминовъ и выспренній
гуманный слогъ въ статьяхъ «Отеч. Зап.» вообще и статьяхъ Бѣлинскаго
въ частности были излюбленною темою всѣхъ враждебныхъ «Отеч. Запис-
камъ» органовъ. Особенно насѣлъ па пихъ за это Гречъ. Омъ затѣялъ даже
рядъ публичныхъ лекцій пли «Чтеній о русскомъ языкѣ», въ которыхъ по-
тѣшалъ свонхъ слушателей выдержками изъ ненавистнаго журнала. По его
словамъ, «одпо изъ приведенныхъ мѣстъ новѣйшаго слога, особенно позаба-
вившее аудиторію, встрѣчено и провожено было громкимъ и дружнымъ хо-
хотомъ всего собранія» («Сѣв. Пчела» 1840, Л? 19). До лектора дошли
даже слухи, чти «нѣкоторыя особы сомнѣваются, дѣйствительно ли читанное
было напечатано на русскомъ языкѣ». Поэтому онъ теперь печатно воспроиз-
водилъ цитированное мѣсто, которое оказывается началомъ статьи Бѣлян-
скаго о Бородинской годовщинѣ (т. IV, стр. 338—339 до словъ «въ са-
мыхъ недоступныхъ глубинамъ его сердца»). Процитировавъ якобы смѣхотворное
мѣсто, лекторъ прибавилъ: «полагаемъ, что это просто шутка, пародія, ко-
торою авторъ статьи хотѣлъ позабавить своихъ читателей и потѣшиться надъ
легковѣрными. Впрочемъ, если онъ въ самомъ дѣлѣ вздумалъ такъ писать,
пс въ шутку, іи п это но бѣда: попытки его пе могутъ ирпчипить никакого
вреда общему нашему Русскому языку и Отечественной Словесности: оиѣ
уничтожаютъ себя сами*.
Нападки Греча при такой необычайной обстановкѣ производили извѣстное
впечатлѣніе, н «Отеч. Зап.» сочли нужнымъ приложить къ февральской
книжкѣ 1840 г. длинный отвѣтъ подъ заглавіемъ „Нѣчто о деклараціи
г. Греча противъ Отечественныхъ Заннсокъ». Тутъ отчасти переходъ отъ
защиты къ наступленію; подвергаются сомнѣнію права Греча выступать въ
качествѣ судьи по вопросу о чистотѣ русскаго языка. Но большая часть
статьи, однако, состоитъ изъ такихъ опроверженій: «г. Гречъ вырываетъ
отдѣльныя фразы, которыя безъ связи съ предыдущимъ и послѣдующимъ
П. БѢЛИНСКІЙ. Т. V. 37
578
ООЛНОЖ іОБРАНІІ. СОЧИНЕНІЙ ВЪТИНСКАГО.
очі-вндн». дѣлаются неясными, вырываетъ ихъ изъ одной статьи довольно-
ллотной книжки «Отеч. Зап.» и увѣряетъ, что весъ журналъ писанъ та-
кимъ варварскимъ глогомъ*. «Фразы и слова, которыя г. Гречъ называетъ
непонятными, находятся въ статьѣ, назначенной для ученыхъ и слова:
«вещь по себѣ и для себя», «абсолютный», «нормальный», «субъектив-
ный», «объективный*—для нихъ очень понятны. Пи этихъ словъ, ни этихъ
фразъ вы не найдете въ «Отеч. Зап.» ни въ отдѣленіи Современной Хро-
ники Россіи, ни вь повѣстяхъ, ни въ стихотвореніяхъ, ни въ Смѣси, сло-
вомъ, въ двухстахпятидесяти страницахъ книжки» (стр. IV).
Изъ переписки Бѣлинскаг" съ Боткинымъ видно, что нападки Греча
оказали извѣстное практическое воздѣйствіе па редакцію «Отеч. Записокъ»:
*...Мы ище по безъ надеждъ», пишетъ Бѣлинскій своему другу. «Несмотря
на промахи Каткова (статья о снахъ), на мои (глупая статейка о брошюрахъ
Жуковскаго и Глинки, надъ которою смѣяхся весь Пптеръ и публично тѣ-
шился Гречъ), па Краевскам (рецензія о повѣстяхъ Павлова, на которую
ропталъ весь Питеръ), и пр., п пр.; несмотря па н >в ю и пеііереварпмое для
вашей публики направленіе «Отеч. Зап.», пынѣшній годъ, вмѣсто того,
чтобы убавиться стами тремя подписчиковъ, ихъ прибавилось сотни три...
(Па слѣдующій гидъ Бѣлинскій еще ожидалъ прибавки).. Это тѣмъ вѣро-
ятнѣе, что «конкретности» и «рефлексія* исключаю гея рѣшительно, кромѣ
ученыхъ статей... и вообще нынѣшній годъ популярнѣе я живѣе, а между
тѣмъ публики уже и привыкаетъ къ новости...» (Пыпипъ, II, 35).
Приблизительно такія же нападки Бѣлинскому уже приходилось отпари-
ровать въ эпоху «Москпв. Наблюдателя» (см. т. 1П, статья > 271).
286) Сгр. 493. Все это доказывалось Гречу въ упомянутомъ въ предъ-
идущемъ примѣчаніи отвѣтѣ редакціи «Отеч. Записокъ».
287) Стр. 494. Какая-нибудь описка: вѣроятно—свѣжій.
288) Стр. 494. Все эго безусловно правда. По очень уже странно та-
кое самовосхваленіе. Ср. прим. 69.
289) Стр. 495. С. Е. Раичъ-Амфиіеатровъ (переводчикъ Аріоста и
Таоса).
2901 Стр. 495. Псевдонимъ П. Н. Кудрявцева
291) Стр. 499. Еще какая брань пойдетъ въ будущі-мъ съ обѣихъ сто-
ронъ!
292) Стр. 500. Слухъ пе оправдавшійся
293) Стр. 501. Этотъ сухой перечень спеціальныхъ сочиненій, но всей
вѣроятности, вставленъ рѳдаквіоннымъ способомъ. Въ другихъ (анонимныхъ)
годовыхъ обозрѣніяхъ Бѣлинскаго мы встрѣтимся съ гораздо большими и
очень отвѣтственными вставками, принадлежащими другимъ лицамъ.
294) Стр. 502. По поводу этой статьи Кольцовъ писалъ Бѣлинскому,
что ому довелось слышать въ Москвѣ:
«О вашей статьѣ ходятъ сужденія разныя, одни, и весьма немногіе, го-
воритъ, что первая половина хороша, а вторая ужъ очень нахальна, другіе
удивляются, какъ ее напечатали, в видятъ въ ней вещи небывалыя». (Пы-
пинъ II, 72).
295) Стр. 502. «Отеч. Зап.» 1841 г. т. XIV, .V 1. Ценз. разр. 1 явв.
1841. Въ изд. Солдатенкова пе вошло.
296-97) Стр. 503 в 510. Прежнее безпричинно-озлобленное отношеніе
къ Вяземскому (ср. 1П, пр. 62) вдругъ исчезло. Едва ли можно сомнѣваться
въ томъ, что Бѣлинскаго теперь расположили въ пользу Вяземскаго ядовч-
ПРИМѢЧАНІЯ КЪ V ТОМУ.
579
тыя и -чень уже провранныя выходки князя противъ Булгарина. Мы видѣли
въ этомъ томѣ (см. прим. 256), какъ такія же выходки примирили Вѣлин-
скаго съ Копи.
298) Стр. 512. <0теч. Зап.» 1841, т. XIV, № 1. Ценз. разр. 1 янв.
1841. Большой статьи о Куперѣ, о которой Бѣлинскій говоритъ въ копцѣ
рецензіи, онъ не собрался написать. Зато чуть ли ие въ каждомъ изъ
писемъ къ Б"Гкипу онъ дѣлится съ нимъ чувствомъ безграничнаго во-
сторга, которое ему внушалъ этотъ писатель, казавшійся ему равнымъ Шек-
спиру! Въ тотъ единственный разъ, когда Бѣлинскому удалось задушевно
поговорить съ Лермонтовымъ, онъ не преминулъ и съ нимъ подѣлиться
своимъ восторженнымъ отп шепіемъ и «быль безъ памяти радъ, когда онъ
сказалъ мнѣ, что Куперъ выше В. Скопа, что въ его романахъ больше
глубины и больше художественной цѣлости» (Пыпинъ II. 38).
299) Стр. 514. Тамъ же. Въ изданіе Солдатенкова вошло съ опуще-
ніемъ цитатъ.
300' Стр. 515. См. выше. стр. 457—58.
301) Стр. 516. Ср. объ этомъ выше стр. 4^3.
302) Стр. 518. Надежды Бѣлинскаго мало оправдались. Послѣ «Цим-
белина» Бородинъ перевелъ только «Монфреда» Байрона («Пантеонъ» 1841,
№ 2), шесть стихотвореній Томаса Мура («Сынъ Отеч.» 1848, № 5, 9;
1849, Л» 3) и одно стихотвореніе Шелли («Сынъ Отеч.» 1849, .V 3).
Андрей Николаевичъ Бородинъ р. 23 окт. 1813 г. въ Петербургѣ; восьми лѣтъ
переѣхалъ съ отцемъ, назначеннымъ директоромъ кіевской Императорской
фаянсовой фабрики, въ Кіевъ, а затѣмъ былъ отданъ въ Нѣжипскій Лицей,
гдѣ его товарищами были: Гоголь, Кукольникъ, Бази.ти, Еѣдкипъ п др. Окон-
чивъ курсъ въ 1831 г., онъ въ слѣдующемъ году поступилъ на службу въ
департаментъ Путей Сообщенія: въ 1843 перешелъ па службу въ комитетъ
Государственнаго Коннозаводства; умеръ въ 1865 г. въ чинѣ дѣйств. стат.
совѣтника. Бородинъ былъ дѣятельнымъ сотрудникомъ «Военпо-Знциклон.
Лексикона» и «Журнала Коннозаводства и Охоты», который редактировалъ
съ 1850—55 г. Въ этомъ журналѣ онъ помѣстилъ больше 300 компиля-
тивныхъ и отчасти самостоятельныхъ статей. Перевелъ съ пѣмец. «Военную
Географію Европы въ таблицахъ» Рудторфера и составилъ «Историческое и
статистическое описаніе коннозаводства въ Россіи» (анонимно), которое самъ
же перевелъ на фравц. яз. Ср. о немъ «Лицей кп. Безбородко*.
303) Стр. 519. «Отеч. Зап.» 1841, т. XIV, -V 1. Ценз, разр. 1 янв.
1841. Въ изд. Солдатенкова вошло съ опущеніемъ примѣчаній.
304) Стр. 520. Жуковскій.
305) Стр. 524. «Отеч. Зап.» 1811, т. XIV, Л» 2. Ценз разр. около
1 февр. 1841. Въ пзд. Солдатенкова пе вошло. О Лобановѣ см. т. II,
пр. 151.
306) Стр. 525. Тамъ же. Въ изд Солдатенкова не вошло.
307) . Стр. 527. Мы, къ сожалѣнію, пе имѣли возможности ознакомиться
съ «Портретною Галлереею» и потому пе можемъ дать нѣкоторыхъ поясненій,
которыя требуетъ рецензія. Постараемся дать ихъ въ послѣднемъ томѣ.
308) Стр 529. «Отеч. Зап » 184) г., т. XIV, Л» 2. Въ изд. Солдатен-
кова по вошло.
309) Стр. 531. Тань же.
310) Стр. 535. «Отеч. Зап.» 1840, № 2. Цвнз. разр. около 14 февр.
580
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ БѢЛИНСКАГО.
1840. Въ изд. Солдатенкова не вошло. По недоразучѣнію эта статья попала
не на свое мѣсто.
311) Стр. 536- «Отеч. Зап.» 1840, т. X, № 5. Ценз. разр. 14 мая
184(1. Въ изд. Солдатенкова пе пошло и даже въ Галаховсквхъ спискахъ
(IV, прим. 197) пе указана. Но принадлежность ея Бѣлинскому вытекаетъ
изъ непосредственной связи съ рецензіею, помѣщенною выше подъ № 463,
вслѣдъ за которою помѣщена и эта небольшая замѣтка.
312) Стр. 539. «Отеч. Зап.» 1840, № 9. Въ изданіе Солдатенкова не
вошло н даже въ Галаховсквхъ спискахъ пе указано. Но помимо слога, при-
надлежность Бѣлинскому вытекаетъ изъ отзыва объ «Углѣ» (сг. № 483),
съ которымъ эта рецензія состоитъ въ прямой связи п которой непосред-
ственно предшествуетъ. Пкоичательпо же принадлежность Бѣлинскому уста-
навливается тѣмъ, что рецензія въ значительной степени есть повтореніе ста-
рой рецензіи Бѣлинскаго о романѣ Вельтмана (П. ср. № 201).
Портретъ Бѣлинскаго, приложенный къ V тому.
Этогъ очень распространенный портретъ издавъ въ 1859 году лито-
графіею А. Мюнстера. Скомпановапвый но портрету Горбунова (т. Ш п IV),
онъ внесъ одну совершенно невѣрную деталь: у Бѣлинскаго усы и нѣтъ
бороды Какъ намъ довелось слышать отъ Ц. А. Ефремова, которому это
сказала вдова Виссаріона Григорьевича, Бѣлинскій въ началѣ 40-хъ годовъ
брилъ и бороду и усы (портретъ при г. III), а потомъ запустилъ одновре-
менно и усы и бороду (портретъ при т. IV), но никогда бороды отдѣльно
отъ уговъ не брилъ.
Ловимо этчй существенно-невѣрной подробности, рѣзко измѣняющей ха-
рактеръ лица, портретъ и въ общемъ невѣренъ: очень ужъ тутъ параденъ
Бѣлинскій. Намъ теперь начинаетъ казаться, что замѣчаніе Тургенева о «чуть
не генеральскимъ поворотѣ» гмѵвы Бѣлинскаго на портретахъ (т. III, стр. 552)
относится именно къ литографіи Мюнстера, такъ какъ въ портретѣ Горбу-
нова особеннаго «генеральства» нѣтъ.