Author: Михайлов А.В.  

Tags: художественная литература   поэзия   немецкая литература   романтизм   переводная литература   издательство художественная литература  

Year: 1985

Similar

Немецкая поэзия в переводах В.А. Жуковского: Сборник

Избранная проза немецких романтиков. Т.2

Мистицизм поэзии и поэзия мистики: Якоб Бёме и рождение немецкой поэзии концепция человека и мира

Поэзия в пространстве немецкого языка. Лица, аспекты, явления

Text 
                    
поэзия

НЕМЕЦКИХ
РОМАНТИКОВ

Перевод с немецкого

МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»

1985


И (Нем):
П67

Состав, предисловие и комментарии
А. В. МИХАЙЛОВА

*
Художник
Г. КЛОДТ

_ 4703000000-183
П

028(01)-85

_

1,‘6’85

© Состав, предисловие, коммен­
тарии, переводы, кроме поме­
ченных в содержании *, офор­
мление. Издательство «Худо­
жественная
литература»,
1985 г.


О НЕМЕЦКОЙ РОМАНТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ

В поэтическом наследии народов особо отмечены времена
творческих подъемов, взлетов,—тогда художественная мысль на­
пряжена, интенсивна, тогда она создает шедевры и, не теряясь
в закоулках эпохи, обращается к самым насущным проблемам,
волнующим людей; тогда возникают произведения, отличающие­
ся общечеловечностью своего содержания. Интерес последующих
поколении к таким временам правомерен,— но это и не просто
интерес: это живая потребность приобщиться к человечески-зпачительному искусству — конечно, не в ожидании получить тут
ответы на свои вопросы, скорее, в желании свериться с исто­
рией человеческой души. Л немецкая романтическая поэзия —
это и есть удивительно достоверная глава из истории человече­
ской души.
Немецкий романтизм — в зависимости от того, как на него
посмотреть,— совсем короткий или весьма долгий этап истории
немецкой культуры. Короткий по той причине, что к 1820 году
романтизм в целом выдохся и почва под ногами у него начала
исчезать. Долгий же потому, что, возникнув в конце XVIII века,
романтизм никак не желал сходить со сцены, без конца вос­
производил свои идеи и мотивы — в поэзии, искусстве, науке,—
умирая, он не умирал.
Романтический период в немецкой литературе продолжался
приблизительно двадцать лет —с конца XVIII века —до конца
второго десятилетия XIX века, до установления в Европе реак­
ции, до наступления так называемой эпохи Реставрации. То
была эпоха наполеоновских завоеваний и освободительных войн!
Эпоха, отмеченная громадным влиянием идей французской рево­
люции и борьбы вокруг них,— эпоха не спокзйно-умиротворенного становления идей и мировоззрений, а полная неясных и
смутных брожений, характерное время совмещения и смешения
разнообразных, путаных «идеологических процессов», о которых
Ф. Энгельс писал, что их «совершает так называемый мыслитель,
хотя и с сознанием, но с сознанием ложным» 1 То было время
1 Маркс IL иЭнгельсФ. Соч.г т. 39, с. 82—83.
3


ожесточенной борьбы прогресса и реакции — и притом в услови­
ях незрелости общественных сил. Романтические поэты и фило­
софы, стремясь найти в этих условиях твердую опору для мыс­
ли, ищут ее в «вечном» — в идеалах народности, в незапятнан­
ной чистоте человеческого облика,— во всем том, что могло
представляться им неизменным и незыблемым. В хаосе этих
двух десятилетий, между тем, кристаллизовались системы миро­
воззрения, политические платформы,— постепенно осознавали й
формулировали свои позиции и силы прогрессивные и силы ре­
акции, одержавшие верх после 1819 года.

Романтизм был значителен прежде всего тем новым, что
принес он в поэзию,— тем, что было вложено в него историей.
Новое, свежее и первозданное в романтической поэзии — вот че­
му посвящена эта книга. Тут представлены имена известные и
малоизвестные, поэты вбликие и средние. Среди известных
имен — два ярких критика, братья Август Вильгельм • и Фридрих
Шлегели: как поэты они значительно уступят Шлегелям-публи­
цистам и теоретикам литературы, замышляющим небывало сме­
лые программы романтической культуры. В их окружении— та­
лантливые поэты Новалис, Тик, а также и знаменитый философ
Шеллинг, по недоразумению почти никому не известный как
автор всего нескольких, но весьма замечательных поэтических
опытов. Следующее поколение романтиков — это поколение Кле­
менса Брентано и Йозефа фон Эйхендорфа — один с запада,
другой с востока Германии. Каждый из них творит в окруже­
нии более или менее близких по духу собратьев, и все они
уже смелее, увереннее чувствуют себя в стихии романтического,
стирая теоретическую отвлеченность первых проб. Широкий об­
разный мир романтизма завораживает и читателей н поэтов.
С годами романтизм распространяется вширь — он рождает свои
более умеренные формы, романтическим поэтам все труднее
удается противостоять обыденной пресности жизни, пресловутому
«немецкому убожеству» (Энгельс), а сама эта жизнь все громче
заявляет о своих правах на поэзию — насущны, суровы и неот­
вратимы ее проблемы.
Эпоха патриотического подъема 1813—1815 годов, Освободи­
тельная война с Наполеоном, послужила своеобразной проверкой
романтической поэзии и ее возможностей. Патриотические стихи
тогда писали Эйхендорф, Брентано, рано погибший Теодор Кёрsep, Рюккерт, Уланд — почти все большие и малые поэты.
Даже молчаливый замкнутый художник Каспар Давид Фрйдрих
4


взялся в эти годы за перо. Тематика патриотических произведе­
нии неизбежно возвращала романтизм к заботам действительно­
сти, но она же немало и ограничивала его, что понятно, если
учесть сложный и противоречивый характер немецкого антинаполеоновского движения. Прибавим-к этому обострявшуюся борь­
бу ревнителей прогресса и реакции, которая поначалу среди
патриотических восторгов большинством не замечалась, а также
тяжелейшее положение и все более явное недовольство широ­
ких народных масс,— все это неизбежно вело к серьезному
внутреннему кризису романтизма.
Получилось так, что романтическая поэзия, впитавшая в
себя на рубеже двух веков, в эпоху европейского перелома, глу­
бокую и сложную «правду истории, начала приходить в конф­
ликт с запутавшейся в противоречиях немецкой действитель­
ностью. Тут, к концу второго десятилетия, и началась пере­
стройка романтизма. Не было недостатка в поэтах, которые пы­
тались сохранить прежнюю романтическую интонацию — как
иллюзию, идущую вразрез с жизнью и ее потребностями, одна­
ко в основном в это время наметились три существенных пути
дальнейшей эволюции романтизма. Во-первых, можно было
упорно • держаться традиций романтизма, с широтой, универсаль­
ностью его картины мира, с его правдивостью и человечностью,
но для этого нужен был высокий поэтический дар Эйхендорфа;
далее, можно было отходить от романтизма и все более плодо­
творно усваивать принципы реализма середины века (Шамиссо,
а затем Гейне), а можно было весьма гармонично соединить об­
разность и интонацию романтизма с вполне реалистическим
психологизмом — таково было уникальное творчество Эдуарда
Мёрике. Романтизм как движение к середине века исчез — от
него остались отдельные яркие индивидуальности и широко рас­
пространенное романтическое эпигонство. Замечательные поздне­
романтические поэты, которым в нашей книге уделено должное
внимание, в сущности, были романтиками после завершения ро­
мантизма.
В чем же, однако, состояли новизна и ценность романтиче­
ской поэзии, ее правдивость и достоверность? Достоверность
здесь — не просто в искренности, в откровенности, с которой
поэт погружается в глубины души и высказывает все, что он о
ней знает, языком гибким и точным. Этого еще мало. В немец­
кой романтической поэзии был схвачен и запечатлен особый,
неповторимый момент человеческого развития,— тут человеческая
«душа» зримо выходила на свободу из-под вековых наслоений
учености, морали, риторики, из-под гнета рациональных истол­
кований,— всё это, традиционное, воспринималось теперь как
5


бремя и обуза,— и стремилась предстать такой, какова опа есть:
в своей доподлинной простоте и сложности, со всеми своими
взлетами и безднами, со всеми радостями и огорчениями. С та­
кой поразительной очевидностью открылся в ту эпоху внутрен­
ний мир, что поэтам могло казаться, будто они обрели в поэзии
самую сущность человеческого и что эта романтически переда­
ваемая «душа» — образ «человека вообще», каким только он и
может, н должен быть. Уже одним этим объяснялось торжество
вновь обретенной непосредственности художественного языка.
Лирика стала тогда прирожденным языком нового человека, ли­
рика — как целая стихия непосредственности и простоты.
Конечно, сейчас нам понятнее, чем в начале XIX века, что
для появления такой поэзии потребовалось «сложнейшее взаимо­
действие исторических условий, что и само длительное развитие
поэзии риторической и ученой не прошло даром; как и всегда
в истории, что-либо простое, новое, изначальное возникает иена
пустом месте и не как «откровение»,— оно выступает как итог
сложного социально-исторического становления, как результат
взаимодействия и опосредования самых разнообразных действую­
щих в истории причин. Издавна, уже самими романтиками, была
замечена связь романтического движения с Великой французской
революцией,— однако чаще всего эту связь понимали узко, од­
носторонне, как реакцию на идеи французской революции в
сфере прежде всего социально-политической, как сугубо консер­
вативный ответ на новое слово истории, определившей и сам
характер немецкой романтической литературы. На деле же со­
бытия революции решительно ускорили процессы перестройки
всей культуры, процессы, добиравшиеся до самых глубинных ее
устоев, менявшие взгляд на историю, на традицию, на челове­
ка,— сама революция совершалась в сфере таких процессов.
О том, что немецкий романтизм следует понимать именно в та­
кой предельно широкой совокупности связей, как освоение зано­
во всей истории с самых ее истоков, писал в 1868 году К. Маркс:
«В человеческой истории происходит то же, что в палеонтоло­
гий. Даже самые выдающиеся умы принципиально, вследствие
какой-то слепоты суждения, не замечают вещей, находящихся у
них под самым носом. А потом наступает гремя, когда начина­
ют удивляться тому, что всюду обнаруживаются следы тех са­
мых явлений, которых раньше не замечали. Первая реакция на
французскую революцию и связанное с вей Просвещение, есте­
ственно, состояла в том, чтобы видеть все в средневековом, ро­
мантическом свете, и даже такие люди, как Гримм, не свободны
от этого. Вторая же реакция... заключается в том, чтобы затля6


путь за пределы средневековья в первобытную эпоху каждого
народа»
Конечно же, в романтической реакции на французскую ре­
волюцию самое первое и главное — не восторги и не разочаро­
вания, даже не сами по себе попытки рационально и поэтиче­
ски-образно осмыслить ее уроки, а нарождающийся новый взгляд
на историю, да и на всю окружающую действительность,—
взгляд более свободный, более критичный и более внимательный
к внутренней логике движения, к вещам как таковым. Романти­
ческая фантазия очень часто отлетает от земного, по видимости
бывает оторвана от жизни,— но, между тем, даже и фантазия,
даже и устремленный в иные миры взор романтика все же все­
цело обусловлены новооткрывавшейся для него вольностью и не­
посредственностью взгляда на вещи. Правда, все это совершалось
в условиях пугающей неясности исторических перспектив.
И к тому же в ситуации, когда сами результаты революции
«оказались злой, вызывающей горькое разочарование карикату­
рой на блестящие обещания просветителей» (Ф. Энгельс) 2. От­
сюда нередко фантастический утопизм романтиков, их беспре­
дельный универсализм, которому не хватает твердой земной опо­
ры, или их нарочитый патриархальный консерватизм, в страхе
перед неясностью развития ищущий спасения в мнимо гармо­
ничном прошлом. Но сколь бы легковесны ни были опыты со­
единения существенно нового с отжившим, некогда устойчивым
и прочным, сколь бы поспешны они ни были, и в них сверша­
лась исторически необходимая медленная работа по освоению
действительности в ее новом виде.
Таков тогдашний исторический момент — вместе итоговый и
переходный! II именно тогда закономерно и внезапно открылось
повое качество лирики — и вокруг нее и в ней зазвучало все,
что было ей родственно в мировой поэзии. Впервые по-настоя­
щему была услышана народная песня — слухом, готовым внимать
простоте со скрытой в ней глубиной. Пришли в движение и да­
лекие начала поэзии — от древнейшей Греции, где узнавалось
новое в старом, непосредственное слово, чуждое позднейшим ри­
торическим формам. И все во всей мировой поэзии, приведенное
в волнение, стало восприниматься теперь как непосредственное
выражение человеческой истории и человеческого существования,
как выражение неповторимого облика вещей.
Но коль скоро всякая простота и всякая непосредствен­
ность — лишь относительны, таково было и достигнутое в то
время новое качество лирического тона; оно. в свою очередь,
1 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 43—44.
2 М а р к с К. и Э н г е л ь с Ф. Соч., т. 19, с. 193.
7


требовало величайшего поэтического умения, — следовательно, за­
воевывалось не прямым путем,— оно же могло оборачиваться и
надуманной, искусственной манерой. Что было достигнутым иде­
алом для одних поэтов — идеалом художественности и народно­
сти творчества, для других оказывалось искушением и наклады­
валось на порерхностное ловкое умение тяжестью поэтической
лжи. Открытие нового лирического тона превращалось тогда
лишь в элемент внешней поэтической техники.
Однако хотя само открытие лирической непосредственности
но было чем-то абсолютным,— мы прекрасно знаем теперь, что
это не было открытие человеческой сущности «вообще», челове­
ческого образа «вообще»,—все же складывавшийся в романтизме
образ человека несомненно отличался органической цельностью
и стремился объединить, слить все душевные силы человека во­
едино. Правда,— и это тоже понятно,— в единстве человеческого
образа верх брало чувство; ведь именно чувство выступало как
носитель непосредственности, оно и обращало в своего рода
простоту все многообразные устремления, движения и пережива;
ния человеческой личности.
И вот перед нами новая человеческая личность, открытая
эпохой,— личность целостная, однако во всем подчиненная чув­
ству, которое само нередко разрушает эту цельность; личность,
впервые обнаружившая эту свою «душевность» («Innerlich­
keit» — любимое слово романтиков) и пристально всматривающая­
ся в самое себя, обращенная на себя, прислушивающаяся к лю­
бым движениям, веяниям чувства в себе, по-своему непостоян­
ная, часто капризная и себе неверная. Таков — романтический
«человек», и можно смело сказать, что в нем были заложены
небывалые и самые разные возможности развития, в их числе
и самые существенные исторпчески,— возможность овладения
своей личностью, овладения ее цельностью, с известным равно­
весием всех сил и способностей, что могло реализоваться лишь
в далеком будущем. Разумеется, в таком своем развитии, в этом
процессе своего «очеловечивания», человек непременно преодолел
бы романтический эгоцентризм и оставил бы далеко за собой
капризность, неустойчивость чувств и эмоций,— однако всего
этого, уже неромантического, нельзя было бы достигнуть без
предварительного живого, органического опыта личности, даже и
без всех иллюзий ее целостности. Такой опыт в был приобре­
тен в эпоху романтизма.
Правда, обратившись к немецкому романтическому движе­
нию, всякий исследователь непременно встретится с множеством
парадоксов. Встретится с ними и наш читатель.
8


•Начнем с конца. Бели видеть в немецкой романтической по­
эзии выдающуюся художественную ценность и общезначимое
наследие, то, очевидно, эта поэзия соответствует глубокой по­
требности нашей современной культуры, осваивающей все зна­
чительное в культуре мировой, а потому занятия этой поэзией
не должны, казалось бы, напоминать археологические разыска­
ния полузабытого материала. Между тем, взяв в руки вот эту
книгу, всякий может убедиться в том, что она по преимуще­
ству составлена из произведений, которые никогда не переводи­
лись на русский язык. Так что же,— выходит, русская культура
не испытывала к ним интереса?
Нет, это не .так. Известно, каким вниманием пользовались в
России культурные достижения немецкой романтической эпо­
хи — и в философии, и в литературе, и в эстетической и лите­
ратурной теории. Немецкая романтическая традиция в России
осваивалась поначалу с некоторым запозданием, а с 20-х годов
XIX столетия с нарастающей интенсивностью, и это освоение не
было поверхностным и поспешным. Наоборот, то был настоящий
диалог двух национальных культур, основанный не только на
понятном интересе к. чужому, но и на известной родственности
проблем. Впрочем, диалог не громкий — и не легкий. Именно по­
тому, что в нем на всю глубину осваивалось свое собственное,
родное, народное, национальное бытие. Как русская культура,
приобщаясь к достижениям иных культур, не поступалась сво­
им достоянием,— так, в эту пору пробуждения национального
самосознания, не жертвовала своим и немецкая культура. В по­
эзии Пушкина представлено, пожалуй, предельно мыслимое
слияние народного, национального и общечеловеческого. Но ведь
оно не абстрактно — это слияние, оно проникает всю ткань его
поэзии, и таким образом получается, что сама интонация его
стихов несет на себе образ национального бытия. О поэтической
интонации в подобных случаях справедливо говорят, что она —
неуловима. Но отчего же неуловима? Она ведь «уловлена», стала
фактом поэзии,— в самих же стихах поэта. Она уникальна — а
свою неуловимость она доказывает при попытках воссоздать ее
в ином языке. Она уникальна в свЬей слитности с националь­
ным и народным бытием: перевести поэзию Пушкина на иной
язык значит прежде всего передать в чужш языковой стихии
этот воплощенный в ней образ народного бытия, и над этой
задачей бьются уже несколько поколений переводчиков в разных
странах и никак не достигнут пока вполне адекватного резуль­
тата. Все в этой поэзии, от интонации и до идеи, органически
слито, нерасторжимо. Переводчик же должен — расторгнуть, а по­
том снова слить, притом в чужом'для этой поэзии материале.
9


Нечто подобное, с отличиями и на своем художественном
уровне, представляла Собой немецкая романтическая поэзия —
поэзия Новалиса, Брентано, Эйхендорфа. И в их произведениях
интонация, и мысль, и образ бытия обрели нерасторжимость
связи. Все такие произведения суть памятники народному бы­
тию с его неповторимой историей; памятники —не в том стер­
шемся словоупотреблении, в каком всякий текст есть памятник
словесности, но памятники в смысле высящихся на своей почве,
среди своей зедои монументов — обобщенных, цельных, высоко­
художественных образов всего того лучшего, что способна рож­
дать эта историческая почва. Хранители на века изваянного в
слове смысла, эти поэтические вершины — главные участники
диалога культуры, и они способны произнести в нем самое вес­
кое слово. Однако им же всего труднее вступить в такой диа­
лог— именно потому, что в их полновесности заключена самая
сущность проблемы. На русский язык довольно много переводи­
ли Новалиса и почти не переводили Брентано. и Эйхендорфа.
Причина, разумеется,— в той самой погруженности их поэзии
внутрь своего, народного, национального, неповторимо-своеобраз­
ного, в той углубленности, из-за которой переводить значит не
только перелагать слова и передавать образы — это значит воз­
водить словами особый мир. Прибавим к этому еще и свойство
несколько нарочитой самозамкнутостп, иной раз с оттенком са­
молюбования, совершенно чуждое нашему Пушкину,— прибавим
это свойство, и можно будет догадаться, как трудно переводить
такую поэзию — доходящую до предела как в естественности,
так и в своеобычности выражения — одновременно! Брентано и
Эйхендорф даются нелегко, но не из-за отдельных сложностей
технического порядка, а из-за необходимости воссоздавать их
внутренний строй,— он же запечатлел в своих глубинах не
только человечески-общезначимое, но и безусловно родственное
русской культуре. Так, в наше время, сопоставляя этих немец­
ких поэтов с поэтами кушкинской поры, с поэтами тютчевской
плеяды, нельзя не расслышать их родственности по духу, по
образу мысли, иные их голоса, но не чуждые, а близкие, не­
смотря на все границы и различия. И голоса эти звучат все от­
четливее в том самом диалоге, который, начавшись в эпоху
Пушкина и Белинского, с тех пор не прерывался, не нуждаясь
и в спешке.

Первый связанный с поэзией немецкого романтизма пара­
докс — в том, следовательно, что самые важные его голоса — не­
доступнее всего. Другой касается уже самой его истории, ста10


новлеиия романтизма. «Романтизм» в Германии начала XIX ве­
ка—не то или не совсем то что «романтическая эпоха» или
«эпоха романтизма». Романтизм вовсе не покрывает и все худо­
жественно-культурное содержание времени, наряду с ним суще­
ствуют явления отчасти сходные, отчасти контрастные. Таков
Фридрих Гёльдерлин, великий поэт, писавший до 1805 года и
своим необыкновенным лирическим творчеством воплотивший
стремление к античным идеалам — однако с самым острым ощу­
щением доклассических, восточных, «варварских» истоков грече­
ской скульптурной красоты. Таков был прозаик Жан-Поль, с
конца 80-х годов XVIII века завороживший читателей своей ро­
манной прозой, в которой он выражал все свойственные вре­
мени идеи и представления, и иронизировал над ними, и все
погружал в свой фантастически широкий, полный реальности и
вымысла мир. Жан-Поль или Гёльдерлин в его позднем творче­
стве — это не спутники и не попутчики романтизма, а совер­
шенно самостоятельные величины немецкого литературного раз­
вития,—их можно относить к романтической (окрашенной ро­
мантизмом) эпохе, но не к романтизму как таковому. А роман­
тическая эпоха — это, в свою очередь, лишь один из' этапов
«эпохи Гете» (термин, уже укоренившийся в немецком и нашем
литературоведении), продолжавшейся десятилетий шесть (Гете
умер в 1832 году).
Романтическая эпоха, эпоха Гете — это не просто традицион­
ные, условные наименования. Они обозначают суть дела. И вер­
но, одно творчество Гете — шире и многообразнее, чем весь не­
мецкий романтизм. Гете — на него в Германии всем своим весом
пришелся художественно-эстетический эпохальный поворот; ро­
мантикам и не выдержать бы такой тяжести, и, участвуя в
общем процессе, они заняты в нем отдельными, частными зада­
чами. В старости Гете однажды сказал: «Классическое — это
здоровое, романтическое — больное»,— но отношения Гете и ро­
мантиков не свести к элементарной формуле. Отношения эти
диалектичны: Гете подобен целому, отрицающему обособленность
каждой отдельной части живого организма, а романтики подобны
частям, что живут целым, но все время гнут только одну свою
линию. Гете вполне доброжелательно относился к некоторым
романтикам — художникам и поэтам, но романтизм как движение
был для него* неприемлем. И в то же время в романтизме не было,
пожалуй, ничего, чего бы не заключал в самом себе Гете.
В 1802 году Гете написал два стихотворения, которые начи­
наются одной и той же строкой. Первое — «Жалобная песнь
пастуха», второе — «Замок на горе». Оба начинаются одинаково:
Там, на горе высокой...—
11


и оба выдержаны в тоне народной песни. Эта интонация вызы­
вала восторг романтиков, влюбленных в народную песню<— у
Клеменса Брентано был своего рода культ гетевских песен, и он
особенно любил исполнять, аккомпанируя себе на гитаре, «Фульского королй», вошедшего в состав «Фауста». Первое стихотворе­
ние— песнь пастуха: «она» уехала — может статься, даже за
море, а «он» — безутешен, пасет свое овечье стадо на горе и,
сам того не замечая, спускается вниз в деревню: ветер, ливень,
гроза, радуга над «ее» домом; очнувшись, он гонит овец дальше.«.
В другом стихотворении — замок стоит на горе, старинный, полу­
разрушенный, и когда певец-рассказчик баллады приходит сюда
в яркий, солнечный день, то, как сказано у Гете:
...в день жизнерадостно-яркий»
Когда на вершине крутой
Стоял я с бутылкой и лютней,
С подругой моей молодой,
В развалинах все заблистало.
Наполнились жизнью они,
И шумно и празднично стало,
Как в добрые старые дни.

И мнилось, нарядные гости
Въезжают во двор чередой,
И мнилось, из прошлого мира
Мы входим счастливой четой...
(Перевод В. Левина)
Оба стихотворения уже предвещают лирический стиль Эйхендорфа и как бы служат эпиграфом ко всему его творчеству,—
Эйхендорф в 1802 году только готовился стать поэтом. Первое
стихотворение больше напоминает Эйхендорфа тоном и стилем;
конечно, общее идет от народной песни, но к ее тону прибав­
ляется и новое: цельность переживающей личности, полнота
чувств, обширный, богатый внутренний мир, ощутимый за про­
стотой строк. Впрочем, новый лирический герой вовсе не выпя­
чивает свое «я», а остается в тех рамках, какие были созданы
народной песней с ее мироощущением. Между героем и окружаю­
щим миром, в радости ли, в печали ли, складывается теснейшее,
интимнейшее отношение — человек слился с природой и связан*
с ней связью первозданной, но и «сентименталь^Ьй», когда он
вполне в состоянии выражать свое чувство, так что «песнопения
проникают на самое дно, в сокровенную основу его сердца» и
выносят в слове все скрытое там в глубине. Второе стихотворег
ние — баллада — тоже близко к Эйхендорфу, но уже иным — не
столько тоном, сколько представлением о гом, что древние ру­
12


ины оживают порой, что, оказывается, жизнь их не покинула, а
таится в них..У Эйхендорфа, поэта-романтика, это представление
становится настоящим культурно-историческим мифом: под по­
кровом вещей, внутри форм обыденных и общепринятых дрем­
лет былое — язычество, царство необузданной вольности, несдер­
жанных стремлений, оттуда исходят страшные, чарующие, заво­
раживающие силы. И весь мир — чудо и тайпа, благое и опасное
в его недрах, и в мире строится еще и другой мир—«мир чу­
да», искусство. Вот идеи, которые неустанно разрабатывал
Эйхендорф, которыми он был одержим как открывшейся ему в
символе правдой бытия,—у другого поэта непрестанные повторы
мыслей, идей, образов могли бы стать однообразными, у Эйхен­
дорфа же они убедительны, потому что в них нет ничего при­
думанного. Вот .«Тоска по родине» Эйхендорфа в етаром пере­
воде М. Михайлова:
На наших дубах и березах
Старинные чары лежат,
И часто, в полуночных грезах
Вдруг петь начинает весь сад.

Порою родное то пенье
Я слышу всю ночь до утра —
И сердце в тоске й томленье
Зовет тебя, друг и сестра!
Другие мне чужды душою —
И страшно мне в чуждом краю.
Идти бы нам вместе с тобою:
Дай верную руку свою!

Идти — и не ведать разлуки,
И вместе, окончивши путь,
Под эти волшебные звуки
На
а отчей могиле заснуть!
Романтик подлинно очарован тайной природы, ибо в приро­
де для него жива сила многоликого чувства. Не то — Гете, для
него природа — это все в совокупности, от самого непосредствен­
ного чувства и до самого ясного и точного, научного знания о
существе происходящих в ней процессов, все это — вместе, не­
разрывно. Тем более, что и научное освоение природы немысли­
мо для него без сопереживания ей, без проникновения в нее
душой. В названных стихотворениях Гете лишь ненадолго от­
влекается от своего целостного поэтически-научного постижения
природы — словно уподобляется народному певцу, и делает это
мастерски. Но для него это лишь временное состояние. А роман­
тик никогда не выходит из такого состояния, разорвать для него
эту свою поэтически-жизненную слитность с природой — значит
13


перестать быть поэтом. «Романтические» стихотворения Гете—»
лишь эпизод в его творчестве, эпизод, уместный в великом мно­
гообразии; у романтика подобные отношения с природой — в
центре всего его миросозерцания, они приобретают бытийный
смысл и заключают в себе весь его мир.
Вот такую символическую исключительность романтических
образов-идей Гете и не принимал. В «Западно-восточном диване»
(1819), в главке «Сомнения», Гете сравнивал древнюю восточную
мистику с современной мистикой, которую осуждал. Он писал
так: «И мистика их тоже не должна быть чужда нам, по своей
глубокой и серьезной основательности она заслуживала бы по
крайней мере того, чтобы сопоставить ее с мистикой нашей, ко­
торая в самые новейшие времена выражает по сути дела лишь
некое бесхарактерное, бесталанное томление; о том же, что она
уж перепевает сама себя, пусть свидетельствует следующий стих:

Мне пристала неизбывность,
Жажда жажды».

Две поэтические строки Гете позаимствовал из романа Йозефа
Эйхеидорфа «Предчувствие и реальность» (1815). Гете видит
здесь ложную мистику в бесцельности стремления, которое
замкнуто на себе самом, но не замечает, что такая идея
перерабатывает, трансформирует его же «фаустовскую» тему без­
граничного стремления — когда нельзя ни на миг остановиться,
успокоиться на достигнутом, а надо только все время стремиться
и стремиться вперед. Гете же все время требует — дела, дела,
дела, на взгляд его совершать бесконечные ошибки куда лучше
и ценнее, чем не делать ничего, тогда как романтик удовлетво­
ряется внутренними устремлениями души, не находящими вы­
хода наружу иначе, чем в лирических настроениях. Гетевский
герой делает дело, романтик ждет; гетевскийг герой творит, ро­
мантик мечтает; гетевский герой совершает ошибки, романтик
печалится о не претворенном в жизнь; гетевский герой падает в
грехе и поднимается благодаря тому лишь, что не бездеятелен,
романтик либо упускает заданное ему в жизни, теряет себя в
чужом ему деле, либо находит спасение и утешение в вере.
В итоге, гетевский герой обретает себя в деле, романтик— теря­
ет. но тем не менее «жажда жажды» — мысль гетевская, только
представленная односторонне. Гете — проповедник творческой
активности, которая поглощала бы человека целиком, романтик,
скорее пассивен; превыше всего романтик ставит творческое
слово. Некоторые из романтиков проявляли в жизни значитель­
ную общественную активность,— пассивность их в ином, она в
их глубинном отношении 1« истории, которая, согласно Гете, тво*
14


рится при содействии людей, творится главным образом ими Щ
благодаря им, тогда как для романтиков поток истории несопо­
ставим с делами рук человеческих, а потому суета и хлопотли­
вость для них нередко — похуже бездействия.
Такова внутренняя сплетенность романтизма с творчеством
Гете, которая лишь по видимости странна. В ней — проявление
исторической диалектики, которая то сводят, то разводит проти­
воположности. Примечательно, что романтики совместными уси­
лиями расплетают сложнейшую ткань гетевского мировоззрения,
разносят ее по ниточкам. Целые романтические миры, полные
своеобразия, взошли на дрожжах, внесенных в немецкую куль­
туру гигантской по своим масштабам деятельностью Гете.

Романтизм — как стало видно впоследствии — при всей своей
исторической обусловленности возник в Германии вдруг, внезап­
но. «Сердечные излияния монаха — любителя искусств»— сбор­
ник статей В.-Г. Вакеяродера, изданный, с собственными добав­
лениями, Людвигом Тиком в 1796 году, заключил в себе целую
романтическую программу. Программу, но не осуществление! Лирически-проникновенные по тону статьи об искусстве, эскизы
рассказов и повестей о художниках,-- они были набросаны та­
лантливым молодым писателем-любителем, который вскоре и
умер, а подготовлены к печати литератором-профессионалом. Тик
сумел настроиться на тон своего друга — как настраивался в те­
чение жизни на множество стилей и тонов, ему принадлежат
стихи из этой книги. Романтическая программа с самого начала
была двойственной: прочь от просветительской трезвости, прес­
ности, от бесплодного здравомыслия, вперед — к живому чувству,
подхватывающему все то ценное, что только дала история куль­
туры, к живой мысли, не строящей систем и не чертящей схем,
к живому человеку; но в то же время и к предрассудку, напе­
рекор рассудку, к вере и суеверию— наперекор скучному зна­
нию. Вакенродер с неповторимо безыскусной искусностью соеди­
нил идем — все, что уже витало в воздухе, и весь этот круг
идей был с готовностью подхвачен и том же Тиком, а двумя
братьями Шлегелями. С 1793-го по 1800 год выходил знаменитый
романтическпй журнал «Атенеум» — и в те же годы Гете изда­
вал другой журнал прямо противоположного направления, «Про­
пилеи», посвященный пропаганде лластическтго идеала античной
красоты, идеала неогу атавистического. глубоко и творчески про­
думанного вслед за Винкельманом и Лессингом.
Романтизма в известном нам смысле тогда еще не сущехтвовало — не только потому, что его назвали так — «романтизмом» —
15


лишь спустя несколько лет, но и потому, что романтического
бунта, восстания против умственных стандартов эпохи, возмущен
ния и брожения идей было мало для того, чтобы романтизм
сложился как творческое явление. Пока основатели «Атенеума»
только еще размышляли, какой должна стать новая философия
и поэзия, замыслы их были дерзки по своей универсальности,
но поэзии, воплощающей в жизнь эти новые идеи, почти не
существовало. Был в кружке «Атенеума» Ф.-Д. Шлейермахер*
страстный оратор и проповедник, способный на высокий лиричен
ский подъем, но не поэт; был там Людвиг Тик, писатель-вирту­
оз, распространитель романтических тем и идей; он развивал их
бегло и легко — получалось нечто вроде блестящих, увлекатель­
ных упражнений на заданную тему, но поэзия никогда не под­
нималась из глубин его. существа как неизбежность, как необхо­
димость... Тик писал даровито — звонко инструментуя стихи,
размывая их рациональное содержание. По случайности ни одна
его строка не попала в «Атенеум». И жил среди всего этого
безумного романтического брожения, перетасовывания и комби­
нирования словно с цепи сорвавшихся идей лишь один призван­
ный поэт — Фридрих фон Гарденберг, избравший себе псевдони­
мом название тюрингенского поместья — Новалис.
Он был поэтом от природы, поэзия творилась им органиче­
ски и своим качеством превосходила интеллектуальную игру лю­
бого уровня. И если есть еще след от умственного эксперимен­
тирования в его «Гимнах к Ночи» (1800), налет нарочитости —
на этих рапсодиях, то в полную силу его дар раскрылся в сти­
хотворениях последних лет, часть которых была написана для
романа «Генрих фон Офтердинген». Здесь — высшие достижения
Новалиса. Задуманный им цикл «Духовных песен» опирается на
особую традицию, редко проникавшую в большую поэзию; у Но­
валиса эта традиция выходит на поверхность литературы, при­
том всецело преобразуется,— исчезает религиозно-сектантская
экзальтация, и душа, наделенная внутренним богатством, неиз­
меримо возросшим, осваивает свой мир, где, по словам совре­
менника, «чувство одно парит в безграничных просторах — небо
и над головой, и под ногами небо, небо без конца и без края;
докуда простирается взор, рассеяны- звезды, и если бросить
взгляд в головокружительную глубь, там, словно семена посеяны,
горят яркие звезды, и множество голосов зовут: «Приди и иссле­
дуй нас!» (Йозеф Гёррес, 1808).
В этой связи следует сказать несколько слов об отношении
поэтов-романтиков к религии. Романтическая поэзия продолжает
и подытоживает длительное, многовековое развитие культуры.
Естественно, опа наследует ее устойчивую символику, ее образ­
16


ный строй, который вобрал в себя религиозные идеи и пред­
ставления. В религиозной форме поэзия прошлых эпох выражала
мечты и устремления, людей. В то же время в конце XVIII —
начале XIX веков шел процесс «обмирщения» сознания. Между
старинными традиционными образами и новым мировосприятием
возникало противоречие, которое чаще всего преодолевалось
стремлением поэтов эмоционально переосмыслить традиционные
образы. Некоторые поэты-романтики выбирали иной путь: таково
вольнодумство стихотворений молодого Шеллинга.
В поздних стихах Новалиса романтизм перестает быть про­
граммой и впервые обретает поэтическую реальность; искушения
субъективизма и индивидуализма не были чужды ему, и все же
его лирический тон становится выражением общечеловеческого.
Зато и личность рисуется здесь совсем по-новому —с какой-то
первозданной свежестью чувств; незатрудненно, естественно
льются слова — внятно и проникновенно, без чрезмерного напора,
западая в душу. Это доверительные слова — они идут от сердца
к сердцу, они существенны, говорят о самом главном, за «я»
стоит «мы», за «мы» — весь мир людей. Есть особая поэтическая
мудрость в этих произведениях Новалиса —тут он выше, тут он
впереди своих союзников-романтиков.
Новалис мог быть впереди: как только немецкий романтизм
соорганизовался в движение, он начал развиваться невероятно
стремительно,—едва появившись на свет, распадаться и, ширясь,
рассеиваться в тривиальностях. А «поколения» романтиков сме­
няли друг друга чуть ли не каждый год — и каждое действи­
тельно несло с собой нечто новое. Клеменс Брентано — романтик
другого поколения, чем Новалис, а между тем он вступил в ли­
тературу тогда же, когда появлялись зрелые создания Новалиса.
Впрочем, Новалис по освоенности специфически романтических
идей примыкает, скорее, к этому позднейшему поколению. Брен­
тано начинает с меньшего, чем самые ранние романтики,— ему
еще надо было вырваться на верха литературы и для этого во
многом преодолевать себя, свою резко индивидуалистическую уста­
новку и человеческую нестойкость. Брентано жил вдохновенно и
мучительно, кидаясь из стороны в сторону, порой не предвидя
своих ближайших поступков и каким-то чудом проводя сквозь
всю жизненную сумятицу линию твердого плана. Разбросанность
пе помешала ему быстро собрать громадную уникальную библи­
отеку, па основе которой он, вместе со своим другом Людвигом
Ахимом фон Арнимом, составил знаменитое собрание народных
песен «Волшебный рог мальчика» (1806—1808), на основе кото­
рого Йозеф Гёррес, пламенный публицист и ученый с бере­
гов Рейна, написал замечательное исследование о «Немецких
17


народных книгах» (1807). Личность поэта и творчество сближены
у Брентано как ни у кого: жить для него значит писать стихи,
что не требует ни особых условий, ни восторженных наитий,—
поэт восхищен от земли, его жизнь — больше поэзия, чем его
стихотворения. «Кажется, что я стал поэтом, а я— только объ­
ект поэзии, ибо, находясь во времени, пребываю в вечности и,
вместо того чтобы наслаждаться всем конечным, претворяю его
в бесконечное алкание во мне»,— пишет Брентано в конце
1802 года. Без меры, без края льются стихи Брентано, прекрас­
ные и многословные, любая самая трудная технически задача
решается свободно, мастерски, и Брентано не легко кончить раз
начатое, потому что цепочка образов, поэтических идеи вьется
беспрестанно... Брентано довольно скоро изживает таковские по­
этические не резвоны, или, вернее сказать, самую инструментовку
стиха он делает тончайшим орудием смысла. Ритм и интонацию
Брентано слышит прежде всего, он чутко ощущает сжимающиеся
и разжимающиеся внутренние пружины стиха, строки его на­
сыщаются смыслом, впитывая его в ячейки стоп и являя в пре­
ображенном, просветленном, заряженном энергией, вдохновенном
облике. Расставшись с самыми следами стихотворного пустозвон­
ства, Брентано наполняет свои произведения заботой обо всей
человеческой истории с ее началами и концами. Только поэта
такая забота и способна захватать как непосредственное, жиз­
ненно важное дело, с явным ощущением того, что «моя» слу­
чайная личность и пределы истории — сопоставимы и соизмери­
мы. Отсюда и преодоление индивидуализма внутри самого инди­
видуализма. Всю странность своей личности поэт ставят на
службу общечеловеческому — и остается этому верея несмотря
на любые жизненные и творческие кризисы. Поэзия Брентано —
нечто принципиально незавершенное, стихия, разлившаяся ши­
роко и с трудом обуздываемая своим творцом,— поэзия излива­
ется, сверкая драгоценностями, что тут ценнее всякой формаль­
ной завершенности. Однако у Брентано есть немало вполне за­
вершенных поэтических шедевров — свидетельств счастливых
мгновений, благодатных минут восторженной мысли. Такие про­
изведения поэт создавал во все периоды своего творчества.

Брентано умер в 1842 году, он надолго пережил собственно
романтический период в истории немецкой литературы. Еще
дольше жил Эйхендорф, скончавшийся в 1857 году. Оба они
умерли, когда никакого романтизма в немецкой поэзии уже но
было, когда не было я творческих имоуяьсов для его продолже­
ния, коеда читатели отворачивались от этого подлинного и перво?
18


родного романтизма, который, несмотря на все, жил в поздних
созданиях этих великих поэтов, дока эпигоны, романтизма — по­
старевшего, беззубого, со всем смирившегося,— медленно дожевы­
вали свои позавчерашние проблемы. Живого романтизма в
немецкой поэзии к середине века уже не существовало — только
в живописи сохранялись проблески романтической окрыленности,
да в музыке (тоже парадокс немецкого романтического разви­
тия!) он вдруг загорелся вновь, отчасти даже подхватил прежние
романтические образы и темы, придав им небывалую мощь и
силу впечатления (Вебер — Шуман — Вагнэр!). А Брентано и
Эйхендорф еще писали, по-старому я по-старому же свежо, не
беспокоясь об оригинальности и обновлении. Мы вправе сказать:
если был в этом какой-то расчет, то он безусловно оправдался.
Поэзия жива не своем оригинальностью, но правдой — той прав­
дой, которая, преодолевая всякие романтические перекосы и од­
носторонности, все же обреталась в поэзии крупнейших роман­
тических поэтов — пока сопрягались в ней неразрывной связью
индивидуальность творца и общенародно сть замысла и тона.
Исключение — а Брентано и Эйхендорф были исключениями,
как поэты-романтики, оставшиеся вершами себе, искренне и
безыскусно,— подтверждает, однако, правило, .а правило состояло
в том, что историческая основа для существования романтизма
как движения, как направления уже пропала.
Ведь романтизм — это целое мировоззрение, но такое, какое
возникает в пору крайнего напряжения всех духовных и душев­
ных сил, огромной неопределенности, непроясненное™, неразмежеванности идейных позиций внутри приведенного в состояние
глубокого волнения общества. Смятенность умов отзывается в
душевных тревогах, а для них лирика — с ее внятным и энер­
гичным словом, с ее недосказанностью и боязнью лишних
слов — желанная сфера напряженного раздумья, и искания, и
надежды, спасительное убежище и лаборатория мысли, так что
не обходится тут и без сцен ужаса, и без идиллически-безмятежных картин. Романтическая лирика как бы всеохватна — в
ее просторы вмещаются людские души и, в стороне от злове­
щей серости буден, бремя всего, что выносят они в жизни. Все
здесь бередит сердце, неясность его гложет. Зато сам собою
пропадает из лирики дидактизм, поучительность — потому что но
стало чему учить других, научить бы себя... Так можно ли
удивляться тому, что романтизм нередко переусложнен и не
прост для понимания? В поэзии простота народной песни —
только один полюс, притягивающий к себе творческие энергии
романтиков, да и то простота ее обманчива, поскольку, претво­
ренная романтиками, она нагружена веками народного опыта, и
19


в ней отдаются радости, печали бюргеров и крестьян XVI века,
солдатские стоны XVII столетия... Еще сложнее иной полюс ро­
мантической лирики — это зашифрованный образ мира, иероглиф
бытия, сжатый, густой, непроглядный...
После разгрома Наполеона, в процессе размежевания обще­
ственных сил, горькие разочарования сменили душевный подъем
масс. С победой реакции приходит резкое* снижение общего то­
нуса немецкой культурной жизни. Как культурная, «величина»'
увереннее заявляет о себе полусытое немецкое мещанство, осме­
янное в сатирах Брентано, Гёрреса, Эйхендорфа. Одна из при­
чин романтического долголетия поэта Эйхендорфа — его устойчй^'
вое антифилистерское настроение. Творческий его исток — в Гей­
дельберге 1807-го и 1808 годов, в лекциях Гёрреса, который по­
разил воображение Эйхендорфа своими видениями и широтой'
всемирно-исторических горизонтов. И отпечатлелась в стихах
Эйхендорфа тогдашняя студенческая жизнь, отличавшаяся боль­
шой самобытностью. Образ человека в поэзии Эйхендорфа как
бы идеальный, хотя он и вбирает в себя реальные черты дей­
ствительности: это образ человека вольного в душе, свободного
от любого притеснения и принуждения, открытого бытию и при­
роде, и так естественно, что несравненные лирические порывы,
особое свойство поэзии Эйхендорфа, пронизывают всего этого ли­
рического человека как свежие ветры, и захватывают, и несут
на себе, и сами от него исходят. Эйхендорф сливается с этим
своим молодым героем, и даже печальный опыт жизни, находя­
щий отражение в его поэзии, не нарушает полноты этого цент­
рального образа его творчества. Печалью о мире заряжены у
Эйхендорфа ликования и озарения, те, с которыми трудно чтолибо сравнить у других поэтов, восторженные состояния, когда
поэт благословляет все бытие и природу и когда, кажется, сама
природа благословляет его. Герой Эйхендорфа — вольная поэтиче­
ская личность; у него обязанности поэта — перед природой, он —•
странник в жизни, потому что должен изведать все:
Весь мир, что жалок и роскошен,
Хочу я, радостный ходок,
Пройти как мост, что переброшен
К тебе чрез времени поток.
(Перевод А. Ларина)
Человек думает о небе и земле. Думает среди природы — кото­
рую Эйхендорф не описывает — просто, с первых же строк, она
возникает в его поэзии со всей реальностью своих шорохов, за­
пахов, журчаний, со своей красотой. В ней — гулкость и соч­
ность, рядом с ней — взволнованность человеческих чувств. Не
20


идеальная, не надуманная эта природа — она лик и голос всего
человеческого, всего мирового бытия; слово о ней поэта — сущ­
ностно и весомо. Во всяком случае, было немало причин» кото­
рые, сложившись, позволили Эйхендорфу сохранить в нетрону­
тости романтические импульсы ранних дней...
Настоятельно задумавшись о правде жизни, романтизм ста­
новился мудрее своих начал. Романтические • персонажи Эйхен­
дорфа не своевольны, их истинное желание состоит в том, что­
бы, со своей внутренней свободой, пристать к человечески-осмысленному бытию, не суетному и не искаженному во лжи. Во
всяком случае, когда Ф. М. Достоевский писал в феврале
1877 года: «В нынешнем образе мира полагают свободу в разнуз­
данности, тогда как настоящая свобода —лишь в одолении себя,
и воли своей, так чтобы под конец достигнуть такого нравствен­
ного состояния, чтоб всегда во всякий момент быть самому
себе настоящим хозяином»,— то должно быть совершенно ясно,
что русским писателем был усвоен, пережит и переосмыслен, в
положительном и отрицательном, весь опыт романтизма — эпохи,
с которой связывала его духовная преемственность. Эйхендорф —
романтик, но без романтического экзотизма: не сторонность,» не
исключительное, а смысл существенного — вот о чем его поэзия,
даже в самых своих мечтаниях.

Красота природы, леса, ручьи и скалы, фантастический ко­
лорит: волшебницы и феи, рыцари и дамы, короли и шпильма­
ны — весь этот «романтический» арсенал можно «вычитать» из
поэзии Эйхендорфа, однако она к нему не сводится. Она вообще
не сводима ни к отдельным «мотивам», ни к их совокупности;
ее красота освящена заботой о смысле, ей чужды красивости.
Эта поэзия — столь существенный разговор о бытии и мире, что
всякий отдельный мотив — для нее лишь преходящий момент ее
языка. Природа вырастает в стихах Эйхендорфа во всем своем
великолепии, но поэту не приходится описывать ее,—не ради
отдельных образов природы создается эта поэзия, образы приро­
ды цельной, целокупной, служат ей, служат ее глубокому чело­
веческому и бытийному смыслу.
Совсем иное — такая романтическая поэзия, которая весь
этот поэтический язык берет как уже готовый результат: тогда
и. появляются стихотворения о природе, о ручьях и скалах, о
замках и рыцарях, баллады о королях и музыкантах. Такая по­
эзия повествует, и цель ее — описание и рассказ. Она—вторич­
на, ода живет в мире сложившихся образов, видоизменяя их,
порой наделяя чистотой и свежестью —по мере таланта поэтов.
21


Вторичность подобной поэзии еще не перечеркивает ее и не
делает ненужной. Ведь, например, с самых романтических начал
Людвиг Тик был поэтом вторичным — всегда он кому-нибудь вто­
рил, развивал чужие идеи, порой с блеском. И в позднейшем
немецком романтизме было немало вторичных и по-своему при­
влекательных, даже ярких поэтов. Было бы жалко забывать о
них. Таким поэтом был, например, Вильгельм Мюллер, чьи стихи
увлекли Франца Шуберта и благодаря этому получили бессмер­
тие,— циклы песен «Прекрасная мельничиха» и «Зимний путь».
Такими были поэты швабской школы во главе с Людвигом
Улаидом, которому В. А. Жуковский проложил дорогу в русскую
поэзию, которого он в России увековечил,— как и «Ундину» ба­
рона де ла Мотт Фуке, в подлиннике написанную прозой. Эти
поэты почти не застали начал романтизма — разве что в детском
возрасте, сами не пережили творчески всех бурь наполеонов­
ской — и романтической — эпохи. Романтизм в достался им как
результат мысли и настроения, они пришли в поэзию тогда, ко­
гда первоначальный романтизм сдавал свои позиции и уступал
широко распространявшемуся тяготению ко всеобщей умиротво­
ренности («Покой — первая обязанность гражданина»), оседал как
лениво тающий снег. Тут, верно, и пришла пора ткать пестрые
ковры из романтических мотивов — талантливо и своеобразно,
тщательно трудясь в домашнем уединении. Нельзя не наслаж­
даться поэтом, чьи образы издавна стали органической частью
русской поэзии,— таков Уланд, однако нельзя не видеть и отно­
сительной узости его задач — он словно прописывает и расцве­
чивает контуры, проведенные руками других — тех, что положи­
ли на них целую жизнь. Куда смелее и последовательнее шваб­
ских поэтов был Генрих Гейне — он не позволял своей поэзии
превращаться в какую-то особенную отрасль красоты, отрываю­
щуюся от всей весомости жизненных тем и мировоззрения;
поздний наследник романтизма,— ему довелось учиться у
А.-В. Шлегеля,— он не случайно стал и критиком романтизма,
переняв романтическое наследие как источник стилистической
виртуозности, абсолютной раскованности и игры и приспособив
его к задачам века. Что связывает его с романтизмом, то он сам
и отторгает от себя, то он и отвергает,— почву, на которой вы­
растало многообразие романтических поисков. Сквозь романтиче­
скую образность и обилие всевозможных лирических тонов и
интонаций пролагает себе путь типическое, характерное для того
времени влечение к реализму, к реалистически точному воспро­
изведению жизни. Так возникает злободневная политическая и са­
тирическая поэзия Гейне 40-х годов. Еще менее тесными узами
связав е романтизмом Шамиссо — сын французских эмигрантов;
22


ставший немецким поэтом, аристократ, ставший выдающимся
немецким демократом. В культурной среде Берлина он быстро
и талантливо усваивает культурный уровень немецкого художе­
ственного творчества и его поэтическую образность,—не вдаваясь
в давнишние хитросплетенные тяжбы литературных партий,— он
реален и солиден, чужд кособокостям и воспарениям романти­
ков; кроме всего прочего, он интересен нам своей русской те­
мой,— впрочем, русское и славянское, как тема ли, как интерес,
как культурный слой, присутствует почти у всех немецких ро­
мантиков. В поэзии Шамиссо мы находим демократизм, освобож­
денный от мечтательств,— реальная история, реальное общество
с его расслоением, с его блеском и нищими углами, не тайны
бытия и не загадочность народного духа.
Вчитываясь в лирические тексты большой эпохи, важно со­
здавать в себе четкое представление о соотносительной ценности
поэтов: где целый самобытный мир, где осколки, где только тяга
к большему, чем есть. Большие поэты, дознанные изнутри, ве­
дут за собой и меньших. После Новалиса и Брентано любопы­
тен Тик, и меньший его мир открывает в себе особые, несом­
ненные ценности, путь к которым указан его более самобытны­
ми и одаренными современниками. После Брентано интересен
его друг и соратник поэт Арним. За Новалисом, Брентано,
Эйхендорфом выступает множество второстепенных и третьесте­
пенных поэтов, которые подпевают им с умением и чувством и,
как подголоски, отнюдь не портят общего звучания, но обогаща­
ют его. В последней своей фазе, перезрев, теряясь в шумной
разноголосице немецкого XIX века, романтизм дал еще одного
истинно большого поэта — это Эдуард Мёрике из Швабии. Он ро­
дился поздно для романтика — в 1804 году, романтизм ветвился
и кустился от основного ствола и до Мёрике дошел главным
образом в тривиальных преломлениях. Но природное дарование
этого поэта, зацсатого в тесноте житейских обстоятельств, было
велико,— благодаря этому он поднялся над немецкой обыватель­
щиной и стал великим поэтом, войдя таковым в поэзию Европы.
Мёрике не застревал на романтических мотивах, не довольство­
вался готовым романтическим колоритом, приобретшим лубочную
красоту и простоватость. Все романтическое у него вновь стано­
вится орудием душевного анализа, а не самоцелью. В прежнем
романтизме он заимствует не форму, но углубленность. В его
поэзии необыкновенно богатство тонов — от самой проникновен­
ной лирики до иронии с разнообразием ее оттенков. По сути
дела, и эта поэзия — переходное явление от романтизма к реа­
лизму,— так что ни романтическая приподнятость мировосприя­
тия, ни яркость образов не утрачивается, а вместе с тем завое­
23


вывается точность и скрупулезность наблюдений над душевным
миром людей. Обычно такой переход немецким поэтам не да­
вался — пресность обыденщины отдавалась пресностью поэзии.
Мёрике сумел соединить в своей лирике начала романтизма и
реализма середины века, и это выдвинуло его на особое место
в немецкой литературе. Его поэзии, чрезвычайно тонкой по сво­
ему внутреннему складу, пришлось долго ждать, пока ее не
услышали, не научились слышать во всей внутренней сложно­
сти. Она по-своему трудна,— даже если тон и прост,— а лучши­
ми слушателями поэзии были музыканты. Выдающиеся немец­
кие композиторы нередко первыми проникали в недра поэзии,
обнаруживая там скрытые еще от других сокровища. Франц
Шуберт писал прекрасные песни на слова В. Мюллера, Эйхендорфа, Гейне; Шуман создал целые циклы на слова Эйхендорфа,
Гейне и Шамиссо; поэзия же Брентано была настолько пропи­
тана музыкальным звучанием, что не нуждалась в том, чтобы
ее «клали на музыку». Но Эдуард Мёрике дожидался особенно
долго; пока не явился композитор, прочитавший его взволнован­
но-тонко и прочувствованно. То был Гуго Вольф, который в бес­
примерном творческом порыве написал на слова Мёрике 53 пес­
ни за один 1888 год. В этой позднеромантической по языку и
реалистически точной по выражению музыке раскрылись богат­
ство и подлинная психологическая глубина поэзии Мёрике. Но
в те же годы достиг у Вольфа . своей зрелости и Эйхендорф —
отразился в его музыке как первые лучи нового дня, со всеми
психологическими тонкостями и озарениями своей поэзии. С ли­
рикой немецких романтиков можно знакомиться не только по
текстам и переводам — песни Шуберта, Шумана, Вольфа,
Пфитцнера ведут в самое средоточие их поэзии.
О чем говорит этот пример? Простота романтической по­
эзии — поверхность глубоких вод. Медленно и непросто отдавала
она свои тайны. Но, видимо, нет ничего случайного в том, что
в последние годы немецкая романтическая поэзия все более при­
стально стала привлекать к себе наши взгляды. Гуманистическое
ее содержание — живое, цельное, творческое — несомненно най­
дет отклик в сердце современного читателя.
А. В. Михайлов


поэзия
НЕМЕЦКИХ
РОМАНТИКОВ


НОВАЛИС (ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)
1772—1881

ГИМНЫ к ночи

1

Кто, наделенный жизнью и чувством, в окружении
всех явных чудес пространного мира не предпочтет им
всесладостного Света в его многоцветных проявленьях,
струях и потоках, в нежном возбужденье вездесущего
дня! Его тончайшей жизненной стихией одушевлена ве­
ликая гармония небесных тел, неутомимых танцоров,
омытых этой стремительной голубизной,— одушевлен
самоцвет в своем вечном покое, сосредоточенно наливаю­
щийся колос и распаленный, неукротимый, причудливый
26


зверь,— но, прежде всего, странствующий чаровник с
вещими очами, плавной поступью и звучным сокровищем
замкнутых, трепетных уст. Владея всем земным, Свет
вызывает нескончаемые превращения различных начал,
беспрестанно связует и разрешает узы, наделяет своим
горним обаянием последнюю земную тварь.— Лишь его
пришествием явлены несравненные красоты стран, что
граничат в безграничном.
Долу обращаю взор, к святилищу загадочной неизъя­
снимой Ночи. Вселенная вдали — затеряна в могильной
бездне — пустынный, необитаемый предел. Струны серд­
ца дрогнули в глубоком томленье. Росою бы мне выпасть,
чтобы пепел впитал меня. Исчезнувшие тени минувшего,
юношеские порывы, младенческие сновиденья, мгновен­
ные обольщенья всей этой затянувшейся жизни, тщетные
упованья возвращаются в сумеречных облачениях, как
вечерние туманы после заката. В других странах Свет
раскинул свои праздничные скинии. Неужто навеки он
покинул своих детей, тоскующих о нем в своем невинном
упованье?
Что гам вдруг, полное предвестий, проистекает из-под
сердца, упиваясь тихим веяньем томленья? Ты тоже
благоволишь к нам, сумрачная Ночь? что ты скрываешь
под мантией своей, незримо, но властно трогая мне ду­
шу? Сладостным снадобьем нас кропят маки, приноси­
мые тобою. Ты напрягаешь онемевшие крылья души.
Смутное невыразимое волнение охватывает нас — в испу­
ге блаженном вижу, как склоняется ко мне благоговей­
но и нежно задумчивый лик, и в бесконечном сплетенье
прядей угадываются ненаглядные юные черты матери.
Каким жалким и незрелым представляется теперь мне
свет — как отрадны, как благодатны проводы дня! —
Итак, лишь потому, что переманивает Ночь привержен­
цев твоих, ты засеваешь мировое пространство вспыхи­
вающими шариками в знак твоего всевластия — недолгой
отлучки — скорого возврата. Истинное небо мы обретаем
не в твоих меркнущих звездах, а в тех беспредельных
зеницах, что в нас отверзает Ночь. Им доступны дали,
неведомые даже чуть видным разведчикам в твоих не­
исчислимых ратях — пренебрегая Светом, проницают они
сокровенные тайники любящего сердца, и воцаряется не­
изъяснимое блаженство на новых высотах. Слава всемир­
ной владычице, провозвестнице святынь вселенских, люб­
веобильной покровительнице! Ею ниспослана ты мне —
27


любящая, любимая — милое солнце ночное! Теперь я про­
будился— я принадлежу тебе, значит, себе — ночь ты
превратила в жизнь, меня ты превратила в человека
уничтожай пылким объятием тело мое, чтобы мне, тебя
вдыхая, вечно тобою проникаться и чтобы не кон­
чалась брачная ночь.
2

Неужели утро неотвратимо? Неужели вечен.гнет зем­
ного? В хлопотах злосчастных исчезает небесный след
ночи. Неужто никогда не загорится вечным пламенем
тайный жертвенник любви? Свету полощены пределы;
в бессрочном, в беспредельном Ночь царит.— Сон длит­
ся вечно. Сон святой, не обездоливай надолго причаст­
ных Ночи в тягостях земного дня. Лишь глупцы тобой
пренебрегают; не ведая тебя, они довольствуются тенью,
сострадательно бросаемой тобой в нас, пока не наступила
истинная ночь. Они тебя не обретают в золотом токе
гроздьев, в чарах миндального масла, в темном соке мака.
Не ведают они, что это ты волнуешь нежные девичьи
перси, лоно в небо превращая, не замечают они, как ты
веешь из древних сказаний, к небу приобщая, сохраняя
ключ к чертогам блаженных, безмолвный вестник не­
исчерпаемой тайны.
3

Однажды, когда я горькие слезы лил, когда, истощен­
ная болью, иссякла моя надежда и на сухом холме, скры­
вавшем в тесной своей темнице образ моей жизни, я
стоял — одинокий, как никто еще не был одинок, неизъя­
снимой боязнью гонимый, измученный, весь в своем
скорбном помысле,— когда искал я подмоги, осматриваясь
понапрасну, не в силах шагнуть ни вперед, ни назад, ко­
гда в беспредельном отчаянье тщетно держался за
жизнь, ускользавшую, гаснущую: тогда ниспослала мне
даль голубая с высот моего былого блаженства пролив­
шийся сумрак — и сразу расторглись узы рожденья, око­
вы света. Сгинуло земное великолепье вместе с моею
печалью, слилось мое горе с непостижимою новой все­
ленной — ты, вдохновенье ночное, небесною дремой меня*
осенило; тихо земля возносилась, над нею парил мой
28


новорожденный, не связанный более дух. Облаком праха
клубился холм — сквозь облако виделся мне просветлен­
ный лик любимой. В очах у нее опочила вечность,— ру­
ки мои дотянулись до рук ее, с нею меня сочетали, сияя,
нерасторжимые узы слез. Тысячелетия канули вдаль,
миновав, словно грозы. У ней в объятьях упился я новою
жизнью в слезах.—- Это пригрезилось мне однажды и на­
веки, и с тех пор я храню неизменную вечную веру в
небо Ночи, где светит возлюбленная.
4’

Я знаю теперь, когда наступит последнее утро, ко­
гда больше Свет не прогонит Ночи, любви не спугнет,
когда сон будет вечен в единой неисчерпаемой грезе.
В изнеможенье небесном влачусь я.— Утомительно долог
был путь мой ко гробу святому, тяжек мой крест. Не­
доступный обычному чувству, прозрачен родник, бьющий
в сумрачном лоне холма, чьим подножьем земной поток
пересечен; кто вкусил сокровенного, кто стоял на погра­
ничной вершине мира, глядя вниз, в неизведанный дол,
в гнездилище Ночи — поистине, тот не вернется в стол­
потворенье мирское, в страну, где в смятении вечном
господствует- Свет.
Пилигрим на вершине возводит кущи свои, мирные
кущи, томится, любит и смотрит ввысь, пока долгождан­
ный час не унесет его в глубь источника^ Все земное
всплывает, вихрем гонимое вспять; лишь то, что любовь
освятила прикосновением своим, течет, растворяясь, по
сокровенным жилам в потустороннее царство, где благо­
уханьем приобщается к милым усопшим. Еще будишь
усталых ты, Свет, ради урочной работы, еще вливаешь
в меня отрадную жизнь — однако замшелый памятник
воспоминанья уже не отпустит меня в тенета к тебе. Го­
тов я мои прилежные руки тебе предоставить, готов успе­
вать я повсюду, где ты меня ждешь,— прославить всю
роскошь твою в сиянье твоем, усердно прослеживать
всю несравненную слаженность, мысль в созиданье твоем
ухищренном, любоваться осмысленным ходом твоих свер­
кающих мощных часов, постигать соразмерность начал
твоих, правила твоей чудной игры в неисчислимых мирах
с временами своими. Однако владеет моим сокровеным
сердцем одна только Ночь со своей дочерью, животворя29


щей Любовью. Ты можешь явить мне сердце, верное
вечно? Где у твоего солнца приветливые очи, узнающие
меня? Замечают ли твои звезды мою простертую руку?
Отвечают ли они мне рукопожатьем, нежным и ласко­
вым словом? Ты ли Ночи даруешь оттенки, облик воздуш­
ный, или, напротив, она наделила твое убранство более
тонким и сладостным смыслом? Чем твоя жизнь соблаз­
нит, чем прельстит она тех, кто изведал восторги смер­
ти? Разве не все, что нас восхищает, окрашено цветом
Ночи? Ты выношен в чреве ее материнском, и все твое
великолепие от нее. Ты улетучился бы в себе самом, ис­
тощился бы ты в бесконечном пространстве, когда бы
она не пленила тебя, сжимая в объятьях, чтобы ты со­
грелся и, пламенея, зачал мир. Поистине был я прежде
тебя, мать послала меня с моими сородичами твой мир
заселять, любовью целить его, дабы созерцанию вечному
памятник-мир завещать, мир, возделанный нами цветник,
увяданию чуждый. Еще не созрели они, эти мысли бо­
жественные, еще редки приметы нашего прозрения. Од­
нажды твои часы покажут скончание века, и ты, приоб­
щенный к нашему лику, погаснешь, преставишься ты.
Я в себе самом ощутил завершение твоих начинаний,
небесную волю, отрадный возврат. В дикой скорби постиг
я разлуку твою с нашей отчизной, весь твой разлад с на­
шим древним дивным небом. Тщетен твой гнев, тщетно
буйство твое: Не истлеет водруженный навеки крест —
победная хоругвь нашего рода.
Путь пилигрима
К вершинам, вдаль,
Где сладким жалом
Станет печаль;
Являя небо,
Внушил мне склон,
Что для восторгов
Там нет препон.
В бессмертной жизни,
Вечно любя,
Смотрю оттуда
Я на тебя.
На этой вершине
Сиянью конец —
Дарован тенью
Прохладный венец.
30


С любовью выпей
Меня скорей,
И я почию
В любви моей.
Смерть обновляет
В своей быстрине,
И вместо крови
Эфир во мне.
Жизнь и надежда -При солнечном дне,
Смерть моя — ночью
В священном огне.
5

Над племенами людскими в пространном их рассе­
ленье до времени царило насилье немое железного рока.
Робкая душа людская в тяжких пеленах дремала. Земля
была бескрайна — обитель богов, их родина. От века
высился их таинственный чертог. За красными горами
утра, в священном лоне моря обитало солнце, всевозжигающий, живительный Свет.
Опорой мира блаженного был древний исполин. Под
гнетом гор лежали первенцы Матери-земли, бессильные
в своем сокрушительном гневе против нового, велдаолепного поколения богов и против их беспечных сородичей,
людей. Лоном богини был зеленый сумрак моря. В хру­
стальных гротах роскошествовал цветущий народ. Реки,
деревья, цветы и звери были не чужды человечности.
Слаще было вино, дарованное зримым изобилием юно­
сти; бог в гроздьях; любящая матерь, богиня, произрас­
тавшая в тяжелых золотых колосьях; любовь, священный
хмель в сладостном служенье прекраснейшей женствен­
ной богине. Вечно красочное застолье детей небесных с
поселенцами земными, жизнь кипела, как весна, веками,
все племена по-детски почитали нежный тысячеликий
пламень как наивысшее в мире. Но мысль одна, одно
ужасное виденье
К пирующим приблизилось, грозя,
И сразу растерялись даже боги,
Казалось, никому спастись нельзя
И неоткуда сердцу ждать подмоги.
31


Таинственная, жуткая стезя
Вела чудовище во все чертоги;
Напрасный плач, напрасные дары,
Смерть прервала блаженные пиры.
Чужд радостям глубоким и заветным,
Столь дорогим для любящих сердец,
Которые томленьем жили тщетным,
Не веря, что любимому конец,
Казалось, этим грезам беспросветным,
Бессильный в битве, обречен мертвец,
И сладкая волна живого моря
Навек разбилась об утесы горя.

И человек приукрашал, как мог,
Неимоверно страшную личину:
Прекрасный отрок тушит лампу в срок,
Трепещут струны, возвестив кончину;
Смыл память некий благостный поток.
На тризне, подавив свою кручину,
Загадочную прославляли власть
И пели, чтоб в отчаянье не впасть.
Древний мир клонился к своему концу. Отрадный сад
юного племени процвел — ввысь в поисках пустынной
свободы не по-детски стремились взрослеющие люди.
Скрылись боги с присными своими. Одиноко, безжизнен­
но коснела природа. Железные оковы налагало жесткое
число с неколебимой мерой. Как прах, как дуновенье, в
темных словах рассеялся безмерный цвет жизни. Про­
пала покоряющая Вера и превращающая всё во всё, всесочетающая фантазия, союзница небес. Враждебно веял
северный холодный, ветер над застывшим лугом, и ро­
дина чудес воспарила в эфир. В далях небесных засве­
тилось множество миров. В глубинной святыне, в горней
сфере чувства затаилась душа вселенной со стихиями
своими — в ожиданье зари всемирной. Свет более не
был знаменьем небесным, лишь в прошлом обитель бо­
гов, облекшихся. теперь покровом Ночи. В плодоносном
этом лоне рождались пророчества — туда боги вернулись
и почили, чтобы в новых, более чудных образах взойти
над возрожденным миром. В народе, прежде всех в пре­
зрении созревшем, чуждавшемся упорно юности блажен­
но-невинной, был явлен лик невиданный нового мира —
32


в жилище, сказочно убогом, сын первой девы-матери, та­
инственно зачатый Беспредельным. В своем цветении
преизобильном чающая мудрость Востока первой распо­
знала пришествие нового века,— к смиренной царской ко­
лыбели указала ей путь звезда. Во имя необозримого
грядущего волхвы почтили новорожденного блеском, бла­
гоуханьем, непревзойденными чудесами природы. Одиноко
раскрывалось небесное сердце, чашечка цветка для все­
могущей любви, обращено к высокому отчему лику, ле­
леемое тихой нежной матерью в чаянье блаженном на
груди. С боготворящим пылом взирало пророческое око
цветущего младенца па дни грядущие и на своих избран­
ников, отпрысков его божественного рода,— не удручен­
ное земными днями своей участи. Вскоре вокруг него
сплотилось вечное детство душ, объятых сокровенною
любовью. Цветами прорастала близ пего неведомая, новая
жизнь. Слова неистощимые, отраднейшие вести сыпались
искрами божественного духа с приветных уст его. С даль­
него берега, под небом ясным Греции рожденный, песно­
певец прибыл в Палестину, всем сердцем предавшись
дивному отроку:
Тебя мы знаем, отрок, это ты
На всех могилах наших в размышленье,
Отрадный знак явив из темноты,
Высокое сулил нам обновленье.
Сердцам печаль милее суеты.
Как сладостно нездешнее томленье!
Жизнь вечную ты в смерти людям дашь,
Ты — смерть, и ты — целитель первый наш.

Исполнен ликованья, песнопевец отправился в Индо­
стан — сладостной любовью сердце было упоено и в пла­
менных напевах изливалось там под ласковым небом; к
себе склоняя тысячи других сердец, тысячекратно ветви­
лась благая весть. Вскоре после црощанья с песнопевцем
стала жертвой глубокого людского растленья жизнь
бесценная: он умер в молодых годах, отторгнутый от
любимого мира, от плачущей матери и робких своих дру­
зей. Темную чашу невыразимого страданья осушили нежйые уста. В жестоком страхе близилось рождение ново­
го мира. В упорном поединке испытал он ужас древней
смерти, дряхлый мир тяготел над ним. Проникновенным
взглядом он простился с матерью, простерлась к нему
спасительная длань вечной любви, и он почил. Всего не­
33


сколько дней окутано было сплошною пеленою море и
содрогавшаяся суша, неисчислимые слезы пролили из­
бранники, разомкнулась тайна, духи небесные подняли
древний камень с мрачной могилы. Ангелы сидели над
усопшим, нежные изваянья грез его; пробужденный, в но­
вом божественном величии он взошел на высоты ново­
рожденного мира — собственной рукой похоронил останки
былого в покинутом склепе и всемогущей дланью водру­
зил на гробе камень, которого не сдвинет никакая сила.
Все еще плачут избранники твои слезами радости,
слезами умиленья и бесконечной благодарности у гроба
твоего — все еще видят в радостном испуге тебя воскрес­
шего воскресшие с тобою — видят, как ты плачешь в сла­
достном пылу, поникнув на грудь матери блаженной, как
торжественно ты шествуешь с друзьями, произнося слова,
подобные плодам с древа жизни; видят, как спешишь ты,
преисполненный томленья, в объятия к отцу, вознося
юный род людской и незапечатленный кубок золотого бу­
дущего. Мать вскоре поспешила за тобою в ликовании
небесном, она была первою на новой родине с тобою.
Века с тех пор протекли, все возвышенней блеск твоего
творения в новых свершеньях; тысячи мучеников и стра­
дальцев, исполнены верности, веры, надежды, ушли за
тобой, обитают с тобою и с Девой Небесной в Царстве
Любви, священнослужители в храме смерти Небесной,
навеки твои.
Отброшен камень прочь —
Настало воскресенье!
Твоя Святая ночь —
Всеобщее спасенье.
Земля побеждена;
Бегут печали наши
От этого вина
В твоей целебной чаше.
На свадьбе смерть — жених;
Невестам все светлее;
Достаточно елея
В светильниках у них.
Едва под небесами
Пробьет желанный час,
Людскими голосами
Окликнут звезды нас.
34


К тебе одной, Мария,
Из этой мрачной мглы,
Летят сердца людские,
Исполнены хвалы.
Небесная царица,
Детей освободи!
Недужный исцелится,
К твоей прильнув груди.
Взыскуя горней дали,
Превозмогая боль,
Иные покидали
Плачевную юдоль.
В печалях нам подмога,
Своих святые ждут.
Туда нам всем дорога,
Там вечный наш приют.

Уводит наших милых
Благая смерть во тьму,
И плакать на могилах
Не нужно никому.
Утешенный в томленье
Небесными детьми,
Ночное исцеленье
Безропотно прими!
В надежде бесконечной
Не ведаем забот;
Веками к жизни вечной
Земная жизнь ведет.
Небесными лучами
Упьемся, как вином;
Светить мы будем сами
В сиянье неземном.

Не знает ночь рассвета
В прибое волн своих.
Навек блаженство это —
Единый стройный стих.
Всего на свете краше,
Не меркнет ни на миг
Святое солнце наше,
Господень ясный лик.
35


6

ТОСКА ПО СМЕРТИ

Из царства света, вниз, во мрак!
Иная жизнь в могиле.
Печаль в разлуке — добрый знак:
Счастливые отплыли.
Мы — в нашем тесном челноке,
Небесный берег вдалеке.

Хотим забыться вечным сном
В ночи благословенной;
Увяли мы в тепле дневном
От грусти сокровенной.
Пора вернуться, наконец!
Скитальцев дома ждет отец.
Кому в миру любовь нужна?
Тоскуем втихомолку.
Когда забыта старина,
От новшеств мало толку.
Так мы скорбим по старине
С мечтой своей наедине.

Бывало, чувства наши вмиг
Могли воспламениться.
Знаком был смертным отчий лик,
И голос, и десница.
Возликовать могли сердца,
В творении узнав творца.
Бывало, грезил род людской
В цветении чудесном,
Томим с младенчества тоской
О царствии небесном;
И разве что любовный пыл
Сердцам людским опасен был.

Бывало, людям сам господь
Сопутствовал телесно;
Свою божественную плоть
Обрек он казни крестной;
Изведал боль, изведал страх,
Чтобы царить у нас в сердцах.
36


В ночи затерян человек.
Напрасное томленье!
Такая жажда в этот век
Не знает утоленья.
К былым блаженным временам
Поможет смерть вернуться нам.

Пресекся наш печальный путь:
Любимые в могилах.
Могилы эти обогнуть
Скорбящие не в силах.
Вокруг простерлась пустота,
Пустынен мир— душа сыта.
И вдруг сюда, на этот свет,—
Негаданное чудо —
Как бы таинственный привет
Доносится оттуда.
Зовут возлюбленные нас,
Торопят наш последний час.
К невесте милой, вниз, во мрак!
Свои разбив оковы,
К Спасителю на вечный брак
Мы поспешить готовы;
Так нам таинственная власть
На грудь отца велит упасть.
1799-1800

ИЗ РОМАНА «ГЕНРИХ ФОН ОФТЕРДИНГЕН»

ПОСВЯЩЕНИЕ

Меня ты побудила заглянуть
В такие заповедные глубины,
Что в бурю мне страшиться нет причины:
Твоей рукой указан верный путь.
37


Позволила ты отроку шагнуть
С тобой в твои волшебные долины;
В тебе одной все женщины едины:
Высокий твой порыв томит мне грудь.

Пускай земная жизнь моя сурова,
Твоим останусь в горести любой,
И песня музе ввериться готова.
Искусству, вдохновленному тобой,
Здесь, на земле, другого пет покрова.
Мой тихий ан1ел, будь моей судьбой!

*

Таинственно поэзия целит
Нас всех преображеньем бесконечным:
Там награждает землю миром вечным,
Здесь юностью блаженной веселит.
В зеницы свет поэзией пролит;
Нас просветив искусством безупречным,
Отрадная, усталым и беспечным
Для сердца хмель божественный сулит.

Обильным лоном сладостно вскормленный,
Всем существом обязан ей вполне,
Воспрянул я, пространством окрыленный.
Мой высший дух еще дремал во мне.
Меня вознес мой ангел благосклонный,
И пробужден я в горней вышине.

* * ш

Ознаменован камень драгоценный:
В его крови сияет некий знак.
Так в сердце врезан образ незабвенный,
Неведомая светит в сердце так.
Сверкает камень, светоч неизменный,
И в сердце ток лучистый не иссяк,
Но если пламень скрыт игрою граней,
И сердце в сердце, может быть, сохранней?
38


$ 3: *
Певец бредет по мрачным тропам.
Терновник рвет его наряд;
Когда грозит река потопом,
Подмоги не находит взгляд,
С тяжелой лютней неразлучен,
Певец отчаяться готов
И, одиночеством измучен,
Сдержать не может скорбных слов:

«Плачевное вознагражденье!
Я бесконечно одинок.
Всем доставлял я наслажденье
И, обделенный, изнемог.
Чужую жизнь и достоянье
Воспел я, радуя других,
И разве только подаянье
За песни получал от них.
Со мной прощаются пристойно,
И никому меня не жаль;
С весной прощаются спокойно,
Когда весна уходит вдаль.
Ждут в нетерпенье урожая,
Семян весенних не ценя.
Всем даровал я счастье рая,
А кто молился за меня?

Всех встречных голос мой чарует,
Едва для них я запою.
Когда, когда любовь дарует
Мне цепь волшебную свою?
Нет людям дела до страдальца,
Пришедшего издалека.
Чье сердце выберет скитальца?
Кто приголубит бедняка?»
В слезах заснул он, одинокий,
И, провозвестник дивных сил,
Дух песнопений, дух высокий,
В его груди заговорил:
«Забудь, как ты блуждал в тревоге
39


Томясь под гнетом нищеты;
У короля найдешь в чертоге
То, что в лачугах ищещь ты.
Венчан рукою благосклонной,
Не будешь больше одинок:
Окажется твоей короной
Желанный миртовый венок.
Ты шел по мрачным тропам, бедный,
Призваньем свыше одарен;
И ты, поэт, как принц наследный,
Взойдешь на королевский трон».

Певец утешен сновиденьем,
В лесах ведет его мечта;
Охвачен пылким нетерпеньем,
Он видит медные врата.
Наверно, тверже всякой стали
Вокруг дворца была степа,
Но песней, полною печали,
Была принцесса пленена.

Звон панцирей влюбленным страшен,
Прочь беззащитные бегут,
И нежным пламенем украшен
Их тайный сумрачный приют.
В своем безлюдном отдаленье
Они боятся короля;
Денница будит в них томленье,
Услады новые суля.
Вселить способен в сердце веру
Напев, целительный в тоске;
В лесу нашел король -пещеру,
Услышав песню вдалеке.
В испуге на него взглянула,
В раскаянье поникла дочь,
Младенца деду протянула,
И старцу гневаться не в мочь.

Любви подвластен и напеву,
Растроган был седой король,
И, вопреки былому гневу,
40


Отрадою сменилась Гюль.
Любовь с лихвою возвратила
То, что похитила сперва,
И всех лобзаньями сплотила,
Исполненная торжества.

Дух песен, снизойди ты снова!
Помочь любви тебя молю.
Любовь покаяться готова,
Дочь возвращая королю.
Порадуй внуком властелина,
Утешь сурового отца,
И, как возлюбленного сына,
Обнимет государь певца.
* * *
Поруган дикою гордыней
Благословепный гроб Христов.
Язычник завладел святыней,
И раздается скорбный зов:
«Кто, кто меня в такой напасти
Спасет от нечестивой власти?

Кто восстановит нашу веру?
Пришли дурные времена.
Благому следуя примеру,
Кто крест возьмет на рамена?
Господень гроб в цепях позорных.
Кто разобьет врагов упорных?»
Просторы взволновав морские,
Святая буря на земле
Стучится в стены городские,
Бушует в замке и в селе.
Призыв разносится в тумане:
«Эй, поднимайтесь, христиане!»

Бесплотные с немым укором
Являются то здесь, то там;
Паломники с печальным взором
Подходят к запертым вратам;
41


Свидетельствуют пилигримы:
Язычники непримиримы.

Пылает грозная денница
Над христианскою страной.
Приемлет каждая десница
Свой крест и.меч перед войной.
Святому гробу сострадают,
Очаг семейный покидают.

Сердца пылают, войско в сборе,
Отплыть готовы корабли.
Скорей бы только выйти в море,
Чтобы достичь Святой земли.
И даже дети светлым роем
Сопутствуют святым героям.
Победа воинам счастливым,
Знаменам знаменье креста!
Воителям благочестивым
Открыты райские врата.
Седые рыцари Христовы
В сраженье кровь пролить готовы.

В бой христиане, в бой великий!
Грядут воители на брань.
Изведает язычник дикий
Карающую божью длань.
Святой подвигнуты любовью,
Господень гроб омоем кровью.

Тот, кто падет, непобежденный,
Своей прославлен правотой,
Восторжествует, пробужденный,
В объятьях девы пресвятой.
Пречистая за облаками
Парит над нашими полками.

Господень гроб зовет на битву
В благословенную страну;*
Мы победим, творя молитву,
Искупим прежнюю вину!
Вдохновлены грядущим раем,
Язычников мы покараем.
42


Неужели, как и прежде,
Бьется здесь, в чужом краю,
Сердце скорбное в надежде
Обрести страну свою?
Жить ли мне мечтою ложной?
Гибну я в тоске тревожной,
Безутешно слезы лью.
Небеса родные щедры.
Оказаться бы мне вдруг
Там, где мирты, там, где кедры,
Где, войдя в девичий круг,
.Я, нарядная, блистала.
Я бы вновь собою стала
Там, среди моих подруг.
Знатных юношей немало
Поклонялось прежде мне.
Песни пылкие, бывало,
Доносились при луне.
Верность непоколебима,
Вечно женщина любима
Там, в моей родной стране.
В том краю раздолье зною.
Пламенея близ воды,
Ароматною волною
Заливает он сады.
Сущий рай в садах тенистых,
Для певуний голосистых
Там среди цветов плоды.
Но мечту мою сгубили.
Родина моя вдали.
Все деревья там срубили,
Древний замок наш сожгли.
Лютый враг нагрянул скопом,
Полонив своим потопом
Райский сад моей земли.

Пламень, вспыхнув языками,
В сияем воздухе не гас;
43


Скачут варвары с клинками,
И настал последний час.
Братья и отец убиты,
Нет спасенья, нет защиты,
И тогда схватили нас.

Взор мне слезы вновь застлали.
Сквозь такую пелену
Как увидеть мне в печали
Дальнюю мою страну?
Жить безропотной рабою?
Нет, покончить бы с собою,
Но дитя со мной в плену.
♦ * *

Освоивший глубины
Землей владеет всей,
Не ведая кручины,
Не ведая скорбей.
Скалистое сложенье
И прелести земли
Тебя в твоем служенье
Таинственно влекли.

И ты, воспламененный,
Других не чая благ,
Невестою плененный,
Вступаешь с нею в брак.
Все ближе, все милее
Она в теченье лет,
Хоть с нею тяжелее:
Покоя нет как нет.

Любимого готова
Вознаградить она,
Являя без покрова
Былые времена.

В расселинах пречистый,
Предвечный ветерок;
44


Струится свет лучистый,
Хоть мрак ночной глубок.

Везде земля родная,
И пет ни в чем помех;
Трудов не отвергая,
Сулит она успех.

Струятся воды в гору,
Не ведая преград;
И в подземелье взору
Открыт заветный клад.
Оттуда льется злато
Потоками в казну;
Украсил ты богато
Корону не одну.

Богатством небывалым
Монарха наделив,
Довольствуешься малым
И в бедности счастлив.
Пускай кипят раздоры
Всегда среди долин;
Тебе достались горы,
Веселый властелин!

* * *

Известен замок тихий мне.
Таится там король поныне.
Не появляясь на стене,
Незрима стража в той твердыне.
Никто не видывал палат,
Куда под сумрачные своды
Стекают с пестрой крыши воды,
Неутомимые, журчат.
О том, что видели они
При звездах светлыми очами,
Рассказывают искони,
Волнуя тихими речами.
45


Властитель хрупок, но могуч
В своей купели исполинской,
И в белой жиле материнской
Неугасимый блещет луч.
В морскую глубь давным-давно
Был замок погружен чудесный;
Задерживать ему дано
Тех, кто бежит в простор небесный.
Не чувствуют своих оков
Завороженные вассалы;
Твердыню осеняют скалы
В победных стягах облаков.

Народ бесчисленный вокруг,
Хоть крепко заперты ворота;
При этом сонму мнимых слуг
Монарха выманить охота.
Восторгом каждый обуян:
Догадываются едва ли,
В какую западню попали
И где мучительный изъян.
Однако тот, кто даровит,
Не затерявшись в толпах шумных,
Проникнуть в замок норовит
Путем подкопов хитроумных.
От заколдованных тенет
Избавит мудрая десница,
И долгожданная денница
Свободу пленникам вернет.
Стенам крепчайшим вопреки,
Наперекор любым глубинам
Рукой и сердцем смельчаки
Охотятся за властелином.
На свет выводят короля,
Как духи, духов изгоняют,
Себе потоки подчиняют,
Им вытекать наверх веля.

Все чаще выходя па свет,
Король бесчинствовал немало,
Но прежней власти нет как нет,
46


Зато свободных больше стало.
Своею вольною волной
Вновь заиграет в замке море,
И на зеленых крыльях вскоре
Мы вознесемся в край родной.

* * 4$
Не найти долины краше.
Улыбнусь в ночной тени.
Пью любовь я полной чашей,
И проходят в этом дни.

На целебной этой тризне
Я заранее воскрес;
Пробудился в этой жизни
Я в преддверии небес.
Беспечально дух пирует,
В созерцанье погружен;
Сердце мне свое дарует
Королева светлых жен.

Скорбь мою запечатлели
Живописцы-времена,
И теперь в моей скудели
Вечность явственно видна.
Все былое — мпг единый,
Вознесусь и я вот-вот,
С благодарностью в долины
Посмотрю тогда с высот.

* * ♦

Мы несчастные созданья,
Разве нам не тяжело?
День за днем таить страданья
В этом наше ремесло.
Притворяться мы устали,
Чтобы скрыть свои печали.
47


Нам любиться запрещает
Наблюдательная мать.
Плод запретный нас прельщает,
Вот бы нам его сорвать!
Видит юношу юница,
Ах, как сладко провиниться!

Мысли тоже под запретом?
Знает бедное дитя:
Можно лишь мечтать об этом,
В одиночестве грустя.
Избежать нельзя соблазна,
Так что греза неотвязна.
Мы не спим в тоске глубокой,
Помолившись перед сном.
На постели одинокой
Страшно в сумраке ночном.
Нестерпимое томленье!
И зачем сопротивленье?

Нам велят хранить приличье.
Ох уж эти старики!
Зреют прелести девичьи
Всем застежкам вопреки.
Юной жизни проявленье —
Это тоже преступленье?

Пренебречь надеждой нежной,
Избегать прекрасных глаз,
Быть холодной, быть прилежной,
Непреклонной напоказ,
Изнывать в уединенье,—
Что за жизнь в таком стесненье?
Нет с печалью нашей сладу;
Ноет сердце, жизнь пуста;
И целуют нас в награду
Полумертвые уста.
Не пора ль признать нам смело:
«Царство старых устарело!»
48


* * *
В горах зеленых бог родится,
Нам приносящий небо в дар,
И солнце родичем гордится,
Младенцу свой вверяя жар.
Зачат весною нежным лоном,
Он зреет медленно потом
И под осенним небосклоном
Играет в блеске золотом.
Он в колыбели спит, послушный,
Растет в подземной тишине;
Он строит замок свой воздушный,
И торжествует он во сне.

Не приближайся к подземелью,
Когда готов он сбросить гнет.
Взрывая собственную келью,
Он путы временные рвет.
•
Стоит у входа страж незримый,
Хранит его святые сны;
Назойливые пилигримы
Копьем воздушным пронзены.
Он словно крылья расправляет,
Зеницы светлые раскрыв;
Адептов он благословляет,
Услышав жалобный призыв.

В наряде шествуя хрустальном,
Несет он розу неспроста,
Друзьям в согласии похвальном
Замкнув нескромные уста.
Всех утешает лучезарный,
Приверженцы повсюду с ним;
Народ ликует благодарный,
В сердцах восторг неизъясним.

Непостижимым излученьем
Облагородив этот мир,
Любовь таинственным влеченьем
Бог залучил к себе на пир.
49


Избрал недаром он поэта,
Век возвещая золотой;
Не скроет вечного завета
Хмельной напев, напев святой.
Бог дал поэту разрешенье
Уста прекрасные лобзать,
И для красавиц прегрешенье —
Поэту в этом отказать!
* * *
Нас посетит прекрасный странник вскоре,
Мир будет вскоре вечностью согрет;
Земля растает, и оттает море,
Проснется королева, будет свет;
Ночь ледяная минет, минет горе,
Вновь Муза восстановит свой завет;
И в лоне Фрейи мир воспламенится,
Разрозненное вновь соединится.

♦ * *
Любовь идет ночным путем,
И светит месяц ей;
В убранстве праздничном своем
Открылся мир теней.
Облачены в голубизну
С каймою золотой,
Минуя за страной страну,
Идут Любовь с Мечтой.

Любовью движет смутный жар,
Волнуя, веселит;
Восторги в буйстве дивных чар
Грядущее сулит.
Нахмурив мрачное чело,
Не ведала Тоска,
Что время скорбное прошло:
Любовь недалека.
50


Малютке-змейке север мил,
Нет лучше проводниц;
Далекий путь не утомил
Беспечных чаровниц.
Прошли пустыню наконец,
И расступилась мгла.
С Любовью рядом во дворец
Дочь Месяца вошла*

На троне Месяц тосковал,
Нахмурив скорбный лик.
Узнал он дочь, возликовал,
Счастливый, к ней приник.
* * ♦
Вам в кельях спать негоже,
Рассвет развеял сны;
Пора покинуть ложе
Вам, дети старины.

Все ваши нитки нужно
Мне воедино свить,
Чтоб сочетались дружно,
Одну составив нить.
Один во всех таится,
Быть всем в одном дано;
И сердце не двоится,
На всех оно одно.
Подобные химере,
Лишь призрак, лишь душа,
Играйте вы в пещере,
Святых старух страша.

* * *

Владеет вечность миром с этих пор,
Любовью завершился давний спор;
Скорбь минула, как сон, в стихии вечной.
София — жрица в скинии сердечной.
51


АБТЯАЫЗ 1

Дарована мне летним утром юность.
Пульс жизненный тогда забился вдруг
Впервые для меня,— пока любовь
В свои восторги глубже погружалась,
Явь открывалась мне, мое желанье
Проникновенной цельности предаться
Усиливалось властно каждый миг.
Блаженством бытие мое зачато.
Я средоточие, святой родник,
Откуда в мир томленье излилось,
Куда, многообразно преломясь,
Потом томленье тихое течет.
Неведом вам, при вас возник я
Однажды, разве не при вас,
Я, странник-полуночник, посетил
Веселый вечер тот? Забыли вы
Страх сладостный, воспламенивший вас?
Благоухал я в чашечке медовой,
Покачивался тихо мой цветок
В сиянье золотом. Ключ сокровенный,
Я был бореньем нежным. Сквозь меня
В меня впадало все, меня качая;
И мой цветок впервые опылился.
Пир поцелуем кончился, не так ли?
В мой собственный поток я впал тогда.
Не просто молния — преображенье!
Весь мой цветок тогда пришел в движенье.
Обрел я самого себя в тот миг,
Земные чувства мыслями постиг.
Я был слепым еще, но звезд немало
Во мне, в чудесных далях трепетало.
Я был далеким эхом вездесущих
Времен минувших и времен грядущих.
В томлении, в любви неугасимой
Произрастанье мыслей — только взлет;
Тогда узнал я, как блаженство жжет,
И стала боль моя невыносимой.
Был светел холм, и расцветали дали;
Пророчества тогда крылами стали.
С Матильдой Генрих приобщен к святыне,
1 Звездный (лат,).
52


Они в едином образе отныне.
Преображенье — вот мое рожденье;
Я в небесах земное превозмог,
Пока подводит время свой итог,
Утратив навсегда свое владенье,
И требует обратно свой залог.

Новый мир близится, настает;
Солнечный свет затмит он вот-вот.
Будущее, приветствуя смелых,
Брезжит среди развалин замшелых.
Подвиг, обычный в старину,
Теперь подобен дивному сну.
Всякий во всем, и всё во всяком;
Бог знаменован камнем и злаком.
Божий дух в человеке и звере;
Чувство наше сопутствует вере.
Пространство и время больше не в счет,
В прошлом будущее настает.
Отныне властвует Любовь.
Прясть начинает Муза вновь.
Ведется древняя игра,
И заклинанья вспомнить пора.
Душа мировая пробуждена;
Волнуется всюду, цветет она.
Всё друг во друге прозревает,
Всё друг во друге созревает.
Каждый во всех остальных заблистал,
И, торжествуя, в этом смешенье,
У них в глубинах велик и мал
Так обретает свое завершенье,
Тысячу новых своих начал.
Весь мир стал сном, сон миром стал.
То, что, казалось, было давно,
В грядущем далью возвещено.
Явить фантазия готова
Нити свои в сочетании странном,
И под покровом и без покрова
Магическим рассеясь туманом.
Со смертью жизнь в торжестве первозданном
С любовью боль не разлучить;
И нет числа глубоким ранам,
Которых нам не залечить.
И сердце вдруг осиротеет,
53


Его прозреть заставит боль;
И безнадежно запустеет
Земная тусклая юдоль!
Пространство — бездна гробовая,
В которой слезы — добрый знак;
Сгорает сердце, изнывая,
И пепел падает во мрак.
* * *

Не ведала, бывало,
Счастливая скорбей;
Теперь ей горя мало:
Младенец милый с ней.
Младенцу беспрестанно
Целует шеки мать
С любовью несказанной,
В которой благодать.

* * *
1

Слезы, здесь вам время литься,
Помолиться
В тихом таинстве* напева;
В этой пустыни чудесной
Был мне явлен рай небесный,
Слезы — пчелы возле древа.
2

В грозы к ним густая крона
Благосклонна;
Вековые ветви крепки;
Благодатная в награду
Приобщеньем к вертограду
Оживит сухие щепки.
3

Упоен утес плененный,
К ней склоненный.
В ней почтил он совершенство.
54


Плачут камни на молитве,
За нее в смертельной битве
Кровь свою пролить — блаженство.
4

Обретает здесь томленье
Исцеленье.
На коленях стой в надежде:
Будет страждущий излечен;
Вспомнит, весел и беспечен,
Как он жаловался прежде.
5

Строгий дух — в таких оплотах
На высотах;
Если горестные пени
Вдруг послышатся в долинах,
Легче сердцу на вершинах,
Там, где ввысь ведут ступени
6

Средь мирского бездорожья,
Матерь божья,
Свет являя долгожданный,
Возвратила ты мне силы.
Ты — Матильда, светоч милый,
Чувств моих венец желанный.
7

Возвестишь по доброй воле
Ты, доколе
Мне скитаться в ожиданье;
В каждой песне верен чуду,
Эту землю славить буду.
Наше близится свиданье.
8

Чудеса времен текущих,
Дней грядущих!
Вами здесь душа согрета.
55


Это место незабвенно.
Сны дурные смыл мгновенно
Всеблагой источник света.
1799—1800

* * *

Когда в числе и в очертанье
Не раскрывается созданье,
Когда стихом и поцелуем
Над мудростью мы торжествуем,
Когда, предчувствуя свободу,
Обрящет мир свою природу,
Когда сольется тень со светом,
Сияньем чистым став при этом,
И в песне разве что да в сказке
Былое подлежит огласке,
От слова тайного одного
Сгинет превратное естество.
ПЕСНЬ МЕРТВЫХ

Наше тихое веселье,
Нивы, цветники, чертоги,
Утварь нашу, скарб домашний
Славьте вспомнив нас.
Вечно длится новоселье,
К нам приводят все дороги,
В очагах огонь всегдашний,
Новый пламень, что ни час.

Ослепительные чаши,
Увлажненные слезами,
Шпоры, кольца золотые
Бережно храним;
А в пещерах сокровенных
Мириады несравненных
Самоцветов драгоценных:
Этот клад неисчислим.

Дети времени седого,
Повелители былого,
56


Духи звезд великим кругом
Соединены.
Здесь любуются друг другом
Жены, девы, старцы, дети;
Замкнут круг тысячелетий
В мире вечной старины.
Каждый гость, как мы, беспечен.
Никогда не удалится
Тот, кто радостно пирует
С нами за столом.
Бег часов песочных вечен,
Здесь нельзя не исцелиться;
Исцеление чарует:
Здесь не плачут о былом.

И в святом своем покое
Благосклонно к нашим взорам
Задушевно-голубое
Небо навсегда.
В одеяньях окрыленных
Мы вверяемся просторам,
Где среди лугов зеленых
Неизвестны холода.
Упоенье вечной ночи,
Власть беззвучных средоточий,
Игры тайных сочетаний
Нам постичь дано.
Сладостный предел желаний:
Заиграть в потоке цельном,
Словно брызги в беспредельном,
И пригубить заодно.

Стала жизнь для нас любовью;
Задушевно, как стихии,
Слиться рады мы в потоки;
В этом наша жизнь.
Разлучаются потоки,
Сталкиваются стихии.
С беспредельною любовью:
Сердце в сердце — наша жизнь.

Нежный говор слышен смутно,
Мы прислушаемся чутко;
57


Зрелище блаженных нудно,
Пища паша — поцелуй.
Нам другой не нужно дани.
Стало все для нас плодами.
Перси нас предугадали
В жертвенном пылу.

Раствориться бы в желанном;
С ним в томленье беспрестанном,
В сочетанье долгожданном
Слиться бы вполне;
И прельщать всегда друг друга,
Поглощать всегда друг друга,
Насыщать всегда друг друга
Лишь друг другом в глубине.

Мы в блаженстве пребываем.
Искра тусклая мирская
Дико вспыхнула, сверкая,
Чтобы догореть;
Был могильный холм насыпан,
Догорел костер печальный,
Чтоб душе многострадальной
Черт земных не видеть впредь.
Волшебством воспоминаний
В нас тревоги зазвучали;
Жар былых очарований
В сердце не угас;
Раны вечные бывают;
Богоданные печали
Нас в один поток сливают,
Растворив сначала нас.

Сокровенными волнами
В океан течем первичный,
Богу в сердце мы впадаем
С ним наедине;
Это сердце движет нами,
Обретаем круг привычный,
Высшим духом обладаем
В нашей вечной быстрине.
Сбросьте цепи золотые,
Изумруды и рубины;
58


Сбейте пряжки, звон заклятый
С блеском заодно!
Покидайте гробовые
Бездны, логова, руины.
К Музе в горние палаты
Взмыть свободным суждено.
Знать бы людям нашу силу!
Мы причастны неизменно
Их счастливым упованьям
Помощью своей.
С беззаботным ликованьем
Уходили бы в могилу;
Время бы прошло мгновенно.
Приходите к нам скорей!

Обрести бы нам совместно
Жизнь и смерть в едином слове!
Будет слово нам известно,
Будет связан дух земли.
Нам в твоих пределах тесно,
Меркнешь ты при нашем зове;
Мы пленим тебя совместно.
Век твой минул, дух земли!
БРАКОСОЧЕТАНИЕ ВРЕМЕН ГОДА

В мысли свои погружен был новый король. Вспоминал он
Грезу ночную свою, повествованье и весть,
Как он впервые тогда о цветке небесном услышал
И в прорицанье постиг мощь самовластной любви.
Кажется, все еще слышит он голос проникновенный;
Кажется, только что гость был в дружелюбном кругу.
Месяц порою светил, от ветра ставни стучали,
В юной груди бушевал всепожирающий пыл.
«Эдда,— король произнес,— какое желанье таится
В сердце нежном твоем? Сердце болит отчего?
Молви! Помочь мы вольны, мы властвуем. Дивным
веленьем
Время преобразив, счастье даруй небесам!»
«Если бы распря времен завершилась, когда бы
с грядущим
И с настоящим навек прошлое переплелось,
69


Если бы осень с весной и с летом зима сочеталась,
Мудро могли бы вдвоем юность и старость играть,
Так что источник скорбей иссяк бы, супруг мой любимый,
Все вожделенья тогда были бы утолены».
Так рекла королева. Король красавицу обнял:
«Наших достойно небес вышнее слово твое.
То, что давно на уста глубоким навеяно чувством,
Внятно, торжественно ты первая произнесла.
Где колесница? Сплотим времена быстротечного года,
Соединим времена рода людского затем».

* * *
Порою в заблужденье
Терзается душа;
Грозит ей наважденье,
Погибелью страша.

Рой призраков ужасных
Поблизости снует;
Во тьме ночей безгласных
На сердце тяжкий гнет.

В коловращенье жутком
Опоры нет как нет;
Подавленным рассудком
Овладевает бред.

Душою бред играет,
Влечет, заворожив;
Дыханье замирает,
И ты ни мертв ни жив.
Кто крест вознес чудесный
В защиту всех сердец?
Кто пастырь наш небесный,
Заступник и отец?
Когда прильнешь, смиренный,
К целебному кресту,
Сожжет огонь священный
Гнетущую мечту.
60


И в небо вознесенный
Над скорбною страной,
Увидишь ты, спасенный,
Оттуда рай земной.
* * *
В моих виденьях ты прекрасна;
Мария, вечен образ твой,
Однако живопись напрасна,
Когда владеешь ты душой.
Мир, волновавший беспрестанно,
Рассеялся быстрее сна,
И небом, сладким несказанно,
С тех пор душа упоена.

* * *

Кто видел твой прекрасный лик,
Гот счастье в горестях постиг;
Твой лик страдальца утешает,
Когда разлука устрашает.
С тобою, пресвятая мать,
Нельзя душою не возликовать.
Всем сердцем предан я тебе,
Сопутствуй мне в моей судьбе!
Благая матерь! Я во мраке.
Не откажи мне в добром знаке!
Мое спасение в тебе,
На миг прислушайся к моей мольбе!

Мне виделась ты в облаках
С младенцем богом на руках,
Твой сын жалел меня, казалось,
Когда душа моя терзалась,
Но, посмотрев издалека,
Ты возносилась вновь за облака.

Чем я тебе не угодил?
Молюсь я из последних сил.
В чем я перед тобой виновен?
61


Нет жизни вне твоих часовен,
Владычица в святом раю,
Возьми мое ты сердце, жизнь мою.
Ты вечно царствуешь в раю,
Любви моей не утаю.
Да разве я хоть на мгновенье
Твое забыл благословенье?
Я смутно чувствовал с пелен,
Что я тобой, Владычица, вскормлен.
Ты вспомни о твоем рабе!
Как я по-детски льнул к тебе!
Младенец твой ко мне тянулся,
Чтобы я с ним не разминулся;
И просияв мне, как звезда,
Поцеловала ты меня тогда.

С тех пор я в горестях поблек.
О, как блаженный мир далек!
Весь век скитаюсь, безутешен,
Неужто я так тяжко грешен?
К стопам твоим по-детски льну.
Прерви мой сон, прости мою вину!
Когда пречистые черты
Лишь детям светят с высоты,
Дай мне забыть пережитое,
Верни мне детство золотое;
О небесах твоих грустя,
Люблю тебя и верен, как дитя.
1800

РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
ЖАЛОБЫ ЮНОШИ

Никогда еще не улетали
Радости бесследно от меня;
Сердце новой сладостью питали,
Дух воспоминанием пьяня;
62


Благодарен намята отрадной,
Процветал я скорби вопреки,
И своей лозою виноградной
Мир венчал мне в юности виски.

Трепетно-внимательный читатель
Нежных щек и голубых очей,
Грезил задушевнее мечтатель
В леденящем сумраке ночей;
А когда в разлуке с Клерхен милой
Пилигрима мучила тоска
И с такой целительною силой
Соловей мне пел издалека,
Утешала жизнь меня улыбкой,
Обнадежив множеством примет;
Не прельщал Амур мечтою зыбкой,
Не поил дурманом Ганимед.
Так что солнце для меня не гасло,
Ветерки ласкались в тишине;
Окунувшись в розовое масло,
Приближались образы ко мне.
Льнут ко мне Венерины голубки
С новыми венками, за игрой;
Наливные гроздья, словно кубки,
Мне сулит любвеобильный рой,
Приобщают к дивным совершенствам
Поцелуи граций, ласки муз;
Упоен божественным блаженством,
С божеством я заключил союз.
Как, однако, щеки пламенеют,
Если вновь передо мной возник
Там, где тучи к вечеру темнеют,
Страстотерпца величавый лик,
Потому что этого светила,
Вольного среди других светил,
Небо светом вечным не прельстило,
Ад кромешный тьмой не укротил.

Так изнежен я судьбой моею,
Что совсем я мужества лишен,
И перед опасностью слабею,
63


Выпадом враждебным устрашен.
Мне Любовь капризно потакала,
И моя лукавая судьба
Баловня беспечного ласкала,
Воспитав покорного раба.
Посохом пастушеским играя,
Юноша копьем не потрясал.
Как чужда мне пляска боевая!
Только в хороводах я плясал.
Обойденный роковым величьем,
Я не рисковал собой в бою,
Потому что в обществе девичьем
Проводил доселе жизнь мою.

Если хочешь ты внушить мне, Парка,
Что заклятью пылкому дано
В чаянье мгновенного подарка
На твое влиять веретено,
Осчастливить можешь миллионы,
У меня отняв мой мнимый рай;
Ниспошли мне скорбь, даруй препоны,
Лишь духовной силы мне придай.

Я бы разжигал огонь алтарный,
Слыть счастливцем я тогда бы мог,
Радостный, свободный, лучезарный,
Духом закален среди тревог;
Но когда ответишь ты отказом,
Пережить не в силах я стыда;
Жизнь мою тогда прерви ты разом,
Ибо жизнь моя — не жизнь тогда.
1791

* * ♦
Лишь одного человек искал веками повсюду,
На неприступных горах, в безднах и в недрах зёмй&&.
Тщетно давал имена сокровенному в тайне глубокой;
Чаял всегда и везде, не обретал никогда.
Некто детям давно в дружелюбных мифах поведал,
Где к сокровищу путь, где к заповедному ключ.
64


Впрок немногим пошло загадочное указанье,
Мало кому довелось целью самой завладеть.
Так эпохи прошли, в заблужденьях мысль заострилась,
Даже мифу теперь истины не утаить.
В мире внешнем нигде не найти философского камня,
Мудрый обрящет его только в самом же себе.
Благоразумный адепт эликсирами пренебрегает,
И превращает он все в чистое золото, в жизнь.
В нем таится король, в нем священная колба дымится,
Дельфы в нем. Он постиг мудрость: себя ты познай!
1798 (1811)

ГИМН

Немногим ведома
Тайна любви,
Голод и жажда
Неутолимые.
Божественный смысл
Причастия —
Загадка для чувств земных,
Но тот, кто однажды
Из жарких любимых уст
Пил дыхание жизни,
Тот, кому жар священный
Расплавил сердце в трепетных волнах,
Тот, чьи глаза открылись,
Измерив неисчерпаемую
Бездну небес,
Ест плоть его,
Пьет кровь его
Вечно.
Кто разгадал высокий смысл
Тела земного?
Кто может сказать,
Что такое кровь?
Плоть вездесущая,
Едина плоть,
В цветке небесном
Плавает блаженная чета.
О, когда бы мировое море
Уже вспыхнуло,
65


И плотью благоуханной
Стала скала.
Нет конца сладостной трапезе,
Ненасытна любовь.
Проникновеннее, глубже
Приобщиться бы!
Все нежнее уста,
Все целительнее
Яство неизреченное.
Все трепетнее, все пламеннее
Упоена душа.
Все невыносимее
Голод и жажда сердца.
Так длится пиршество любви
Из века в век.
Если бы трезвые
Этого сподобились,
Они бы бросили все
И сели бы с нами
За стол предвкушения,
Никогда не пустующий.
Они вкусили бы
Всю полноту любви,
Прославив брашпо истинное
Плоть и кровь.
17982(1802)

* * *
Чем без тебя я был бы в мире,
И чем я стал теперь с тобой?
Затерян в бесприютной шири,
Я трепетал перед судьбой,
Смотрел в грядущее, как в бездну,
И, в сердце затаив печаль,
Я знал, я помнил, что исчезну
И никому меня не жаль.
Меня снедало вожделенье,
Теснила суета сует,
В слезах напрасного томленья
Казался темнотою свет.
Как жить я мог тоской одною „
66


В горячке будничных потуг,
Не зная, что всегда со мною
И на земле и в небе друг?

Увидел я свое светило,
Предавшись всей душой Христу;
Сиянье жизни поглотило
Беспочвенную темноту.
Он даровал мне человечность,
Преобразил судьбу мою.
Вокруг возлюбленного вечность —
Весна в тропическом раю.
С ним жизнь как праздник пролетает
Любовь и па земле права.
Для каждой раны вырастает
Своя целебная трава.
За все дары, за все живое —
Сыновний мой смиренный стих.
Где только соберутся двое,
Он третьим будет среди них.
Пойдем к жилищам нашим вечным
И в ликовании своем,
Протягивая руки встречным,
Домой заблудших поведем.
Мы наше небо видим сердцем,
И на земле оно, при нас.
.Всем верным, всем единоверцам
Открыто небо в добрый час.

Пусть в ослеплении духовном,
В ночи затеряны давно,
Бывало, бредили греховным;
И стыд и похоть заодно.
С небес грозили нам удары,
Как будто божьи мы враги
И в ожиданье смертной кары
Сказать не смеем: «Помоги!»
Источник сладостный и чистый,
Душа была во власти зла,
И, предвещая день лучистый,
Заря мучительная жгла.
67


Заключены в темничном прахе,
Оковы ржавые влача,
Теряли мы надежду в страхе
Перед секирой палача.
Явился наш освободитель,
Приговоренных к смерти спас,
Сошел в печальную обитель,
Разжег 'Святое пламя в нас,
И мы прозрели в этой жизни,
И мы па свете не одни,
Когда в безоблачной отчизне
Бог человечеству сродни.

Грех сгинул, как мираж бесследный,
Преобразился каждый шаг;
При нас подарок заповедный,
Сокровище небесных благ.
С тех пор, не ведая печали,
Считая жизнь блажеппьш сном,
Влюбленные не замечали
Прощанья на пути земном.
В лучах сиянья неземного
Черты любимого лица.
И мы венец его терновый
Оплакиваем без конца.
Любой пришелец — гость желанный;
Он в наш вступает хоровод
И зреет с нами, долгожданный,—
В бессмертном сердце райский плод.

* * *

Старина помолодела,
Озаряется восток;
Нет сиянию предела,
Сладок пламенный глоток;
Свет, благим свершением зажженный —
Таинством любви преображенной.
К нам сошел благословенный
Сын сияющих небес.
68


В песне веет вдохновенный
Ветер творческих чудес.
Веет над землею весть благая,
Древний пламень снова разжигая.

Пробудилась жизнь в могилах,
Воцаряется любовь;
Заиграла в наших жилах
Обновившаяся кровь;
И стоит он с полными горстями:
Счастием он делится с гостями.
Дай проникнуть взорам вечным
В глубину души твоей
И в блаженстве бесконечном
Жизнь божественную пей!
Каждая душа давно готова
Встретиться с другими в пляске снова.

Только с ним соприкоснешься,
Восприняв его черты,
От него не отвернешься:
К солнцу тянутся цветы,
Минуло навеки царство мрака,
И прочнее не бывает брака.
Божество при нас отныне,
Нет ни страха, ни тоски,
И на льдине и в пустыне —
Благодатные ростки.
Все цветы целительного сада —
Наша жизнь, забота и отрада.
1799

♦ * *

Прошлым дням, часам беспечным,
Наслажденьям быстротечным
Предпочту единый час;
В скорбный час я, безутешный,
Убедился: он, безгрешный,
Умирает ради нас.
69


В сердце самое ужален,
В запустении печален,
Увядал я как цветок;
Все надежды поглотила
Безучастная могила,
Так мой жребий был жесток.

Я терзался, я томился,
Прочь в безумии стремился,
Бредил в сумрачной глуши;
Вдруг открылась мне гробница,
Свет явила мне десница,
Камень сняв с моей души.
На вопрос я не отвечу,
Кто шагнул ко мне навстречу,
Кто кого ко мне ведет;
Предпочту часам беспечным
Час, подобный ранам вечным,
Час, который не пройдет.
1799

* * *

Буду плакать, плакать вечно;
Хоть бы в жизни быстротечной
Оп вдали явился мне!
Слезы лью в тоске священной;
Пренебречь бы всей вселенной
И застыть в могильном сне!
Как свою терпел он муку,
Все еще терплю разлуку,
Вечный, тягостный укор;
Смерть его перед глазами,
Изойти в тоске слезами
Не дано мне до сих пор.

Или нет его в помине?
И пикто не плачет ныне?
Целый мир неужто мертв?
Что мне жизнь! Сплошное горе
70


Без любви в целебном взоре.
Неужели мертвый мертв?

Мертв! Что значит это слово?
Сердце внять волхвам готово,
Но премудрые молчат.
Он безмолвен, все безгласно;
Я ищу его напрасно
Сердцем средь мирских утрат.
В мире счастье невозможно,
Тесно мне, темно, тревожно;
Мрачной грезой прах гоним,
И томится все живое:
Лучше в сладостном покое
Над землею быть мне с ним.
С ним почить позволь мне, боже!
Он тобой рожден, я — тоже,—
Ты один у нас отец!
Ветер над могильным дерном
В мироздании просторном
Все развеет наконец.
Возлюбив страдальца кровно,
Возродившийся духовно,
Каждый принял бы Христа;
Удручен тщетой земною,
Каждый плакал бы со мною,
И была бы скорбь чиста.
1799

* * *
Я не стремлюсь к другому кладу,
Назвав сокровище своим,
Когда, найдя свою отраду,
Друг другу мы принадлежим.

Иной с лицом разгоряченным
Везде копает наугад;
Себя считает он ученым,
Не зная, что такое клад.
71


Иной желал богатств несметных,
Поскольку золото звенит;
Любитель странствий кругосветных —
Порою только знаменит.

Один прельщен венком победным,
Другого лавры привлекли;
Подобно призракам бесследным,
Все это сгинуло вдали.

Неужто вы забыть успели,
Кто муки претерпел за вас,
Прославленный в земной купели,
Поруганный в последний час?
Неужто вы не прочитали
О том, как он торжествовал
И, наши утолив печали,
Нам, грешным, благо даровал?

Как врач сошел непревзойденный
К нам Словом творческим с небес,
Женой прекраснейшей рожденный,
Являя царствие чудес?
Как, верен детям своевольным,
В могиле перед ними прав,
Он камнем стал краеугольным,
Град божий в мире основав?

Неужто вверен вашей вере
Неубедительный залог
И не откроете вы двери
Тому, кто бездну превозмог?
И вы отвергнуть не хотите
Своих бессмысленных утех?
И вы сердец не посвятите
Тому, кто милостивей всех?
Нет мне прибежища иного.
Ты, царь любви, меня храни!
Пусть я лишусь всего земного,
Я знаю, небо мне сродни».
72


Ты воскресишь моих любимых,
Мне верность вечную храня,
И, царь миров неисчислимых,
Не покидаешь ты меня.
1799

* * *

Когда горючими слезами
Ты плачешь в комнате пустой,
И у тебя перед глазами
Окрашен мир твоей тоской,
И прошлое дороже клада,
II веет боль со всех сторон
Такой томительной усладой,
Что лучше бездна, лучше сон,

В той глубине, где столько дивных
Сокровищ нам припасено,
Что в судорогах беспрерывных
К пим тянешься давным-давно,

Когда в грядущем — запустенье
И только мечешься, скорбя,
И к собственной взываешь тени,
Утратив самого себя,—
Открой ты мне свои объятья!
Мне твой недуг давно знаком,
Но пересилил я проклятье
И знаю, где наш вечный дом.

Скорее призови с мольбою
Целителя скорбей людских,
Того, кто жертвует собою
За всех мучителей своих.
Его распяли, но поныне
Он твой последний верный друг.
Не нужно никакой святыни
Под сепыо этих нежных рук.
73


Он мертвых жизнью наделяет,
Даруя кровь костям сухим,
И никого не оставляет
Йз тех, кто сердцем вечно с ним.
Все дастся нам по нашей вере.
Мы у пего обрящем вновь
И наши прежние потери,
И нашу прежнюю любовь.
1799

* * *
Когда везде и всюду
Неверные сердца,
Один с тобой пребуду
До самого конца.
Замучен был безвинно
Ты по моей випе;
С тобою воедино
Отрадно слиться мйе.
Я плачу, вспоминая,
Как прервана была
И жизнь твоя земная,
И вечная хвала.
Ты верен был святыне,
Начало всех начал,
Любовь забыта ныне,
Твой подвиг отзвучал.

Во мраке свет затерян,
Измучены сердца,
Тем, кто тебе не верен,.
Ты верен до конца.
Уличены в измене
Среди вселенских смут,
Они твои колени,
Как дети, обоймут.
Твоим хотел я зваться,
И я тебя постиг.
74


Нельзя мне расставаться
С тобою ни на миг.
Открыл ты мне объятья.
Ты внял моей мольбе;
Придут со мною братья
В объятия к тебе.
77РР

* * *
Я говорю: он жив, он жив,
Спаситель наш воскрес,
Навеки нас преобразив
Среди своих чудес.

Мне вторит мир, восторг суля
Рассветною порой;
Уже предчувствует земля
Небесный новый строй.

Отчизну распознал вокруг
Впервые человек,
Из благодатных божьих рук
Приемля новый век.
В морской беззвучной глубине
Страх смерти потонул,
И каждый, радуясь весне,
В грядущее взглянул.
Уводит в небо темный путь;
Чертог отцовский там,
Где можно будет отдохнуть
Измученным сердцам.

Оплакивать усопших — грех,
Живое пе умрет:
Согреет всех, утешит всех
Свиданье в свой черед.

Отраден труженику труд,
Когда -пришла весна;
75


На нивах райских прорастут
Былые семена.
Он жив, он жив, мы вечно с ним,
Никто не одинок;
Мы вместе мир преобразим,
Когда настанет срок.
1799
ТИКУ

Ребенок, радости не зная,
Заброшен в дальней стороне,
Отвергнув блеск чужого края,
Остался верен старине.

Он долго странствовал в смятенье,
Искал отчизну и семью;
В саду, в безлюдном запустенье
Нашел он ветхую скамью

И книгу, замкнутую златом,
Где тайнам не было числа,
И в сердце, чувствами богатом,
Весна незримо проросла.

Науку звезд, уроки злаков,
Мир неизвестный, мир-кристалл
Постиг читатель в царстве знаков
И на колени молча встал.
И в бедном платье, неприметный,
Возник среди высоких трав
Старик с улыбкою приветной,
Ребенку-страннику представ.

Очам таинственно знакомы
По-детски ясные черты, .
И ветерок среди истомы
Седины зыблет с высоты.
Скитанью долгому в разлуке
Дух книги положил конец;
.76


Ребенок сжал в молитве руки:
Он — дома, перед ним отец.

«Ты на моей стоишь могиле,—
Нарушил голос тишину,—
И ты, моей причастный силе,
Постигнешь божью глубину.
Утешен книгою небесной,
Прозрел я в бедности моей;
Подросток, на горе отвесной
Я видел душу всех вещей.

Явил мне таинства рассвета
Тот, кто вселенную творит;
Ковчег Новейшего завета
Передо мною был открыт.
Я вверил буквам дар чудесный,
Таинственный завет храня;
Я умер, бедный и безвестный,
Господь к себе призвал меня.
Века прервет одно мгновенье,
С великой тайны снят запрет;
Здесь в этой книге откровенье,
В ней прорывается рассвет.
Стань провозвестником денницы,
Мир проповедуй меж людьми,
И наподобие цевницы
В себя мой чистый дух прими.

Будь верен книге! Бог с тобою!
Росой глаза себе промой.
Омытый глубью голубою,
Прославишь прах забытый мой.
Тысячелетнюю державу,
Как Якоб Беме, возвести,
И сам, прославленный по праву,
С ним снова встретишься в пути».
1800

77


* * *

Зазеленел пустынный луг,
Кустарник зацветал вокруг;
Трава повсюду пробивалась,
И небо настежь открывалось;
Что движет мной, не знал я сам;
Не верил я своим глазам.

Гостеприимный лес темнел,
Благоухал, шумел, звенел;
Везде меня встречали трели:
На каждой ветке птицы пели.
Что движет мной, не знал я сам;
Не верил я своим глазам.
Вокруг рождались неспроста
Созвучья, запахи, цвета;
Затрепетало все в слиянье
В неодолимом обаянье.
Что движет мной, не знал я сам;
Не верил я своим глазам.
Быть может, пробудился дух,
Очаровав мой взор и слух
Лучами, трелями, цветами,
Своими нежными устами.
Что движет мной, не знал я сам;
Не верил я своим глазам.
Быть может, в новом царстве прах
Пророс в бесчисленных ростках;
Как звери, дрогнули дубровы,
А звери стать людьми готовы.
Что движет мной, не знал я сам;
Не верил я своим глазам.

В свои раздумья погружен,
Мгновенно был я поражен:
Девица проходила мимо,
Меня пленив неизъяснимо.
Что движет мной* не знал я сам;
Не верил я своим глазам.

Девица подошла ко мне
В благоуханной тишине
78


И, не разгневавшись нимало,
Своей руки не отнимала.
Что движет мной, не знал я сам
Не верил я своим глазам.

В тени приветливой лесной
Я понял, что весна со мной;
Увидел я сквозь все покровы:
Богами люди стать готовы.
Что движет мной, постиг я сам;
Поверил я своим глазам.
1800

* * *

Покрыли небо тучи
В ненастной душной мгле;
Неизъяснимо жгучий,
Дул ветер на земле.

Влачился я в печали
Среди моих потерь.
Мольбе моей не вняли.
Что делать мне теперь?
Когда бы разлюбила
Далекий образ мой,
Мне тихая могила
Вернула бы покой.
В разлуке нестерпимой
О чем еще мечтать!
Летал бы я с любимой,
Когда бы мог летать.

И мы бы полетели
В заморский край, на юг,
Когда бы опустели
Осенний лес и луг.
Пленясь весною вечной,
Не зная холодов,
79


Порхать бы нам беспечно
В цветах среди плодов.

Где сладостны досуги,
Там быстро мирт растет;
У нищенской лачуги
Репейник расцветет.
Встревоженный грозою,
Я сетовал, грустя,
Как вдруг своей лозою
Махнуло мне дитя:

«Зачем ты, друг, роняешь
Горячую слезу?
Зачем на жизнь пеняешь?
Возьми мою лозу!»

Я принял в умиленье
Подарок малыша,
Который в отдаленье
Исчез уже, спеша.
Подумал я при этом:
«Зачем же мне лоза?»
И мне зеленым светом
Повеяло в глаза.
Змеиная царица
Среди травы густой
Могла бы притвориться
Застежкой золотой.

Короною блистая,
В кустах она ползла;
Зелено-золотая,
Кругом светилась мгла.
Моя лоза качнулась
В глубокой тишине
И чешуи коснулась,
Добыв богатство мне.
1800
80


» * *

Где ты, целитель всех миров?
Храм для тебя давно готов.
Давно в томлении своем
Обетованного мы ждем.

Отец, десницею своей
Благословение пролей!
Вознаградив любовь и стыд,
Пусть нас любимый посетит.
Нам, детям влюбчивой земли,
Свой теплый дух ты ниспошли,
Насытив толщу туч сперва,
Чтобы проклюнулась трава.
Дар благодатный тучных туч —
Прохладный ливень, пламень, луч;
Сначала гром, потом роса:
Земля впитает небеса.

В святом бою преодолен,
Ад злобный будет посрамлен;
Вновь старина произрастет,
Рай первозданный расцветет.
Зазеленеет вдруг земля,
Ростками всюду шевеля;
Готова трепетная грудь
К благословенному прильнуть.

Зима бледнеет, как заря,
И стоят ясли алтаря;
Свой первый год встречает мир,
Призвал он первенца на пир.
Спаситель — радость наших глаз,
При этом сам Спаситель в нас;
Он в каждом трепетном цветке,
Который цел в его венке.

Вот наше солнце, вот звезда,
Ключ, где живая бьет вода;
81


В травинке и в морской волне
Младенческий лик сияет мне.
В каждом предмете подвиг его,
Неутомимо в любви божество;
Он обнимает всех и вся,
Вечную жертву принося.

Младенец бог, прощая грех,
Проникновенно любит всех,
И напоив, и напитав:
Любовь — божественный устав.
Все тяжелее нищета,
Все беспросветней темнота;
К нам сына ты пошли, отец,
Чтобы вернуть своих овец.
1800
ДОРЕ

В знак благодарности за портрет моей Жюли

Неужто меркнет взор целебный,
Затеплившись на краткий срок?
Но как соткать узор волшебный,
В котором был бы цел цветок?
Неужто скорбного потомства
Не осчастливит милый лик,
И нам даровано знакомство
С небесным образом на миг?
Пугает радость нас потерей,
Печалью будущей грозя;
Хоть время стоит всех мистерий,
Привыкнуть нам к нему нельзя.
Неужто дивному бутону
Дарован этот сладкий час,
Чтоб, расцветая по закону,
Навек, божественный, погас?
Под кипарисом скорбью смутной,
Слезами тайными томим,
Поэт вздыхает поминутно,
«2


Пока возлюбленная с ним.
Влюбленный ловит взором жадным
Приметы хрупкой красоты,
Покуда мраком безотрадным
Не облеклись ее черты.
Красавица сказала нежно:
«О чем ты думаешь, скорбя?
Быть может, ласкою небрежной
Я потревожила тебя?
Утешься, милый! Дева вскоре
Тебе листок преподнесет,
Который, прогоняя горе,
От мыслей тягостных спасет».

Поэт ответствует несмело:
«Я сердцем, кажется, воскрес.
Тоска впервые онемела
В предчувствии таких чудес».
Чтобы душе благоговейной
Не страшно было уповать,
Листок рукой своей лилейной
Готова Муза даровать.

Не бойся впредь, считая годы!
Теперь тебе роптать грешно.
Преображение природы
Искусством запечатлено.
Навеки в строгом очертанье
Возлюбленная молода:
Земля и небо в сочетанье,
Единство цвета и плода.

Рисунок видя безупречный,
Осенней мрачною порой
Ты различишь прообраз вечный,
И время проиграет бой.
Искусство в зеркале чудесном
Хранит пленительную тень,
Хотя в обличии телесном
Померк неуловимый день.
Влюбленный счастлив, несомненно:
Слов не находит он в ответ,
83


А перед ним одновременно
Лик ненаглядный и портрет.
Хоть, недостойная заслуги,
Восторгом песня рождена,
Лишь благодарностью подруги
Художница награждена.
1800

. « * *
Если тяжесть роковая
Сокрушает сердце нам
И томимся, изнывая,
В страхе мы по временам,
Если в нашем общем горе
Ближних нам порою жаль
И сгущается во взоре
Мрачным облаком печаль,

Видит бог невзгоду пашу
Со своих святых высот;
Нам целительную чашу
Ангел божий подает;
Утешение дороже
Нам, подавленным тоской,
И для ближних наших тоже
Можно вымолить покой.
1800

* * *
Вижу путь наш бесконечный.
Легкомыслен первый встречный,
Утомлен искатель вечный;
Лишь один из всех, беспечный,—
Путник вечный, безупречный.

Время для глупцов — забава
И смертельная расправа —
Однодневка пропадает.
84


Хоть стихия в споре старом
Вновь грозит своим ударом,
Снова мудрый побеждает:
Время покорилось чарам,
Обуздав его недаром,
Властью мудрый обладает.
Дан богам покой беспечный
В тихой роскоши своей.
Жизнь людская — подвиг вечный,
Власть — забава для людей.
1800


ПОЭТЫ 1800-Х ГОДОВ (КРУГ «АТЕНЕУМА»У
АВГУСТ ВИЛЬГЕЛЬМ ШЛЕГЕЛЬ
1767—1845

ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЖИВОПИСНОГО ИСКУССТВА

«БЛАГОВЕЩЕНЬЕ»

Спокойствует она, не уповая
На жребий, что ее в грядущем ждет;
Она сидит безмолвно у ворот;
Смиренье — красота ее живая.

Смотри! Приходит юноша, и вайя
В его руке чудесная, и вот
86


Мария удивленно привстает,
Блаженный трепет преодолевая.
Торжественны слова гонца и жест:
«Мария, стань превыше всех невест,
Ответствуя всеблагостному зову».

Она же, руку к сердцу приложив
И усмиряя внутренний порыв,
Речет: «По твоему да будет слову».
«ПОКЛОНЕНИЕ ПАСТУХОВ»

«Поспи хоть в яслях, о моя отрада!
Я так слаба,— однако не беда,
Что. ночь темна, что хижина чужда»,—
Рекла Мария, пеленая чадо.

Но услыхала: «Сетовать не надо!
Мы, пастыри, оставили стада,
По слову ангела пришли сюда
Для одного-единственного взгляда».
Под кров они вступают,— в тот же миг
Становится вертеп убогий залит
Лучами, что струит младенца лик,—

Ликуют пастухи и бога хвалят,
И девственная мать озарена
Спасителем, разверзшим ложесна.
«ТРИ ВОЛХВА»

Седые, мы пришли к сему порогу,
Из дальних стран проделав путь немалый
Знак путеводный, светоч небывалый —
Звезда указывала нам дорогу.
Свирепый Ирод нищему чертогу
Да не грозит кровавою опалой:
Сей Вифлеем, сей город захудалый,
Отныне стал многоугоден богу.
87


Всё то, чем наша родина богата,
Слагаем пред тобой и медлим рядом,
Поскольку здесь — дары земли всего лишь.
Тебе подносим ладан, смирну, злато,
О Мудрость во плоти, хотя бы взглядом
Быть может, нас утешить соизволишь?!
«СВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО»

Создатель, землю заново творящий,
Сложи персты! Сошедший к миру ныне,
Ты дал ему достоинство святыни,
Как то назначил твой отец всезрящий.

Легко узнать по преданности вящей
Обручника в седеющем мужчине,—
И с ними — та, которая на сыне
Остановила взор благоволящий.
Любвеобильней, чем земные дети,Младенец руки тянет к Иоанну,—
Кудрявый отрок истово взволнован
И как бы говорит: «Тебе на свете
Лишь одному служить вовеки стану,
И твой да будет путь приуготовап».
«ИОАНН ПРЕДТЕЧА В ПУСТЫНЕ»

Он мощью поли и юной красотой,
Пустынею дана ему свобода:
Лишь от а.крид вкушает он, от меда
И препоясан шкурою простой.

Избрав жильем сей край необжитой,
Он в чувстве чист и в чаянье исхода,
Когда грядущего спасенья рода
Своей взыскует верою святой.

Он безучастен к горестям й бедам,
Над ним — скала, у ног его — родник,
Меж тем провидцу день грядущий ведом:
88


Главу склоняя, молвит он в сей миг:
«В сравнении с тобой, идущий следом,
О, как суров я, как я груб и дик!»

«MATER DOLOROSA» i

Священной жертвы час настал и минул,
Алтарь в крови по воле злобной власти,—
И црободенные гвоздями пясти
Христос по сторонам креста раскинул.
Он видит тех, на коих страх нахлынул,
Но кто вблизи, не чая горшей части,
Еще следит в отчаянье и страсти,
Чтоб их кивком распятый не отринул.
Она бледна, заламывает руки,
Глаза угасли в тягостной печали,
Одна лишь скорбь Марией ныне движет;

Такой не ведать смертным горькой муки,
Той, о которой речено вначале:
«Оружье душу и твою пронижет».

«ВОЗНЕСЕНИЕ МАРИИ»

В чем этой дивной легкости причина?
Сколь свет отраден горнего простора!
Там', в чистых небесах, открыт для взора
Великолепный трон Отца и Сына.

Туда! Туда! Быть с ними воедино
Я уповаю и легко и скоро,—
А вы, ученики, моя опора,
Возрадуйтесь: пришла сия година!
Так, облаком и духом воз летая,
На крыльях ангелов уже высоко
Вознесена она в простор небесный,—
1 Мать скорбящая (лат,).89


И все светлее красота святая
Отъемлемой в предел первоистока
Божественной невесты неневестной.
«БОГОМАТЕРЬ ВО СЛАВЕ»

Все ангельство покорствует велико,
Угодники склоняются с мольбой
И шлют хвалу тебе наперебой;
В небесных сферах царствует музыка.
Сияя горней благостию лика,
Отмечена высокою судьбой,
Идешь — ис нежностью несом тобой
Ребенок, победивший смерть владыка.
И ты, чей отпрыск мирозданье спас, —
Ты дочь ему, кого сама взрастила!
Ты ослепительна для смертных глаз,

Божественности чистое мерило,—
О, вечная любовь, с которой нас,
Мария, ты навеки обручила!
«КАЮЩАЯСЯ МАГДАЛИНА»

В дни юности, томима властью тела,
Она свою любила красоту,
Был ввергнут дух ее во слепоту,
Огонь греха над ней царил всецело.
Но время шло, ее душа созрела,
Склонилась Магдалина ко Христу,
Отвергла всю мирскую суету
Во имя благодатного удела.
Нагая, в одиночестве, в тиши
Теперь она раскаяньем безмерным
Взыскует искупленья прежним сквернам:
В пустыне кайся, грешница, в глуши,—
Затем, что вид страданий покаянных
Смущенье властен поселить в мирянах.
90


«СВЯТОЙ ЛУКА, РИСУЮЩИЙ МАДОННУ»

Увидел сон святой Лука:
«Твоя да трудится рука
Над новою картиной:
Мадонны лик запечатли,
Дабы народы всей земли
Склонились к ней, к единой».

Ответствуя на оный глас,
Лука побрел в рассветный час,
Надев наряд нехитрый,
С покорством вящим на лице,
С кистями, с красками в ларце,
С мольбертом и палитрой.
Так, чистым помыслом ведом,
Лука пришел к Марип в дом
И был радушно принят;
Он слова испросил, дабы
Проведать, что его мольбы
Мария не отринет.
«Мне провидение дало
В дар живописца ремесло,—
О, снизойди к моленью:
Я б счастья высшего достиг,
Когда бы твой пречистый лик
Подверг запечатленью».
Она рекла: «Не утаю.
Ценю и знаю кисть твою,
Мой сын любезен оку
В картинах твоего письма,
Хотя уже давно весьма
Отъят к первоистоку.

Свою же бренную красу,
Что в дар всевышнему несу,
Всегда я отрицала:
Жила, мирское прочь гоня,
Никчемны были для меня
Уборы и.зерцала»,
91


Лука же отвечал: «О нет!
Господь, познавши твой расцвет,
Не зря назначил час твой:
Не видь в зерцале красоты,
По да яви свои черты
Пред благочестной паствой!

Для верных стать благоволи,
Когда отыдешь от земли,
Главою божьей свиты,—
Дабы, спасенья восхотя,
Могли и старец, и дитя
Твоей просить защиты!»
«Уместно ль быть мне в сей чести?
Я сына не смогла спасти —
О, сколь сие плачевно!
Как все, чья жизнь идет к концу,
Всемилосердому Отцу
Молюсь я ежедневно».
«О Дева, уступи! Зане
Виденье зрить случилось мне
В божественном порыве,—
Был данный мне наказ таков:
Тебя для будущих веков
Сберечь картиной вживе».
«Что ж, будь по слову твоему;
Однако, приступив к письму,
Мою напомни младость,
Былые годы возвратя:
Пусть на руках моих дитя
Играет мне во сладость».

И вот уже святой Лука
Доску прознаменил слегка,
Мадонны лик наметил,—
Спокойство- в доме, и уют,
Лишь ангелы легко снуют,
И долог день, и светел.
И ангелов учтивых рой
Луке то услужал порой,
92


То медлил восхищенно,—
И вот, во славу мастерству,
С доски воззрились наяву
Младенец и мадонна.
Настала ночь и прерван труд:
Почти законченный этюд
Отставлен поневоле.
Со вздохом произнес Лука:
«Пока не высохла доска,
Отыду я дотоле».

Прошло совсем немного дней —
Опять Лука стучится к ней,
К божественной невесте,—
Ее же боле пет в дому;
Он, к удивленью своему,
Внимает некой вести:

«Мария от земного сна,
Как вешний цвет, пробуждена,
Притом совсем особо:
В неописуемом свету
Она в господню вьтсоту
Вознесена из гроба».
И, потрясен, о той поре
Возвел художник взор горе,
Исполнен благостыни,—
Работе положил предел:
Он прикоснуться не посмел
К неконченой картине.
И стало, как Лука предрек:
Проведал каждый человек
Слова молвы изустной,—
И пилигримы потекли
Тогда со всех концов земли
Этюд узреть искусный.

Пленялся христианский взгляд
Красою сей тысячекрат,
Назначенной вовеки
Святить и доски, и холсты,
93


Являть любви и чистоты
Хотя бы отсвет некий.
Однако Рафаэль святой
Был послан горней высотой
В края земной юдоли,
Чтоб сей прилежно повторил
Нам светлый лик, который зрил
На божием престоле.
Он, беспорочен и велик,
Пречистой Девы ясный лик
Пленять земные взоры
Оставил навсегда,— а сам
Опять вознесся к небесам,
Во ангельские хоры.
1799

НА ЕЕ МОГИЛЕ

К тебе я так привык за столько дней
И знал: случиться не могло иначе,—
Несытая земля, кто стал богаче
С тех пор, как всех на свете я бедней!
Здесь рощи живы памятью о ней,
И этот луг, и солнца блеск горячий.
Ах, сколько скорби в неподдельном плачо
Ручья, бегущего среди камней!

Под этим молчаливым небосводом,
Подхвачена девичьим хороводом,
В лугах любила танцевать она,—

Закружится — попробуй уследи-ка!
И вот навек в земле погребена
Змеей ужаленная Евридика.
1801
94


В ДОРОГЕ

Недобрый вестник постучался в двери,
Я знаю, он пришел издалека,
Из края, где леса и облака
Скорбят со мною о моей потере.

Там влажный мох в разбуженной пещере
Печально внемлет шуму ручейка.
В смиренный путь зовет меня тоска —
Страданьем насладиться в полной мере.
Я в летний зной от холода дрожу,
Когда тропой заветной прохожу,
Где ты гулять любила полднем вешним,—
Тогда все расцветало, а сейчас
Давно в могиле ты, в краю нездешнем,—
Кто думал, что весна обманет нас!
1801

ЦЕЛЕБНЫЙ ИСТОЧНИК

Прозрачно небо, летний день прохладен,
У ветра на пути встают холмы,
И кажется, что снова вместе мы
Вдыхаем запах спелых виноградин;

По влажным склонам каменистых впадин
Ручьи струятся из пещерной тьмы,
И вдруг в душе — дыхание зимы:
Не здесь ли Смертью облик твой украден?
Холмов зеленых мир и тишина,—
Природа, неужели ты должна
Убийством запятнать и эти склоны,

Где дарят жизнь целебные ключи! —
Молчи, Неумолимый Рок, молчи:
Ты отнял все, чем счастлив быд влюбленный.
1801
95


ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Не раз я слушал в опустевшей мгле
Твой голос, вторивший заветным струнам,
И втайне тосковал о сердце юном,—
В тот вечер пела ты о короле.
Задумчиво стоял он па скале,
Следя за кубком, что в сиянье лунном,
Сверкнув, исчез в кипении бурунном,—
В последний раз ты пела на земле.

Пресытясь жизнью, сумрачный кутила,
Едва судьба о смерти возвестила,
С сокровищем легко расстаться мог —

Залог любви в ночные бросить волны,—
От наших губ был отнят кубок полный,
И море слез шумит у самых ног.
1801

96


ФРИДРИХ ШЛЕГЕЛЬ
1772—1829

К ВЫХОДУ СОЧИНЕНИЯ «РЕЧИ О РЕЛИГИИ»

Вот пред питомцем Муз открыты двери
Огромного, торжественного храма;
Под своды, средь курений фимиама,
Он входит, не смутясь ни в коей мере.

Волшебный звук мусических мистерий
Поит струей небесного бальзама,
И к вечности он устремился прямо,
Забыв вопросы и сомненья в вере.
Но тут-то выясняется, что духи
Иную высь являют посвященным —
Чужак остался на ступеньке шаткой:
Виденья гаснут, замирают звуки,
Храм меркнет, и пред взором изумленным —.
Гигантский сфинкс со старою загадкой.
1800

«МИРОВАЯ ДУША» ШЕЛЛИНГА

От смутных снов к сознанью пробужденный,
-К небесным высям человек поднялся,
Он мыслит там, где прежде покорялся,
Слепым, бессильным страхом.угнетенный.
В награду от богов, преображенный,
Он силой их идей преисполнялся
И в ласковый эфир их погружался,
Устав от бурь души своей смятенной.

Сильно единство высшего начала,
Эфир идей мощнее массы плотной,
Он движим нашим пламенным бореньем!
97


Нам духом вечность постигать пристало,
Не льститься форм застывших наважденьем,—г
Ведь сущность вспыхнет лишь в душе
свободной!
1800

«АТЕНЕУМ»

В союзе нашем верном мы стремились
К сплочению умов и сил здоровых,
И в убежденьях наших вольных, новых
Всецело на себя мы положились.
Тут мерки старые уж не годились,
Как ни уверен ты в своих основах.
В сомненьях рапящих, в трудах суровых
Мы с ограниченностью нашей бились.
От Гамбурга до Швабии за дело
Уже писаки преусердно сели
И нас срамят с бездарною отвагой.

Но я готов поклясться под присягой,
Что мы своей благой достигли пели.
Пусть нашу правоту докажет дело!
1800

«ПРИНЦ ЦЕРБИНО» ТИКА

Всех вас в игре мололо и трепало,
Поэты вы в превратном смысле слова!
Ты вникни в суть той мельницы сначала —
И объяснение всему готово.
Не книга — сад в угаре карнавала,
Что ни наряд — то пестрая обнова,
Фонарики цветные светят шало,
И веет теплый ветерок медово.
98


И всё — наоборот, и всё — забавно,
Вместо «и-а» рад ослик прикнуть «а-и»:
Дурацкие проделки здесь по нраву.
Театр и Просвещенье! Николаи!
Мели же, Тик! Мели, мой друг, исправно
Глупейшие тенденции по праву!
1800


ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ ЙОЗЕФ ШЕЛЛИНГ
1775-1854

ЭПИКУРЕЙСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ ГЕЙНЦА УПРЯМЦА

Их слушать дальше — свихнешься, братцы!
Снова придется разок подраться,
Возбудились чувства во мне опять,
Что совсем было начали погасать
От теорий всех этих надмирно-унылых.
Как ни старались творцы их,— не в силах
Обратить меня были — сия криница
Для тех, в ком не кровь течет, а водица.
В толк не возьму я, как могут они
Рассуждать о религии целые дни.
Позволить возможно ли этим великим умам
Рассудок и дальше туманить в отечестве нам?
Убеждать всех отныне берусь терпеливо,
Что то лишь сущностно, то правдиво,
Что можно и щупать, и обонять,
И, не постясь, не трудно сие понять,
Без всякого покаяния, тем более умерщвления
Плоти в стремлении очищения.

Но они говорили с таким убеждением,
Что я временно был одолен сомнением,
Читал их «Речи», читал «Фрагменты»,
Стыдился даже в иные моменты
Безбожности жизни своей и занятий,
Покориться готов был, смириться и, кстати,
Верил, что сам смогу понемногу
В посмеяние злу стать подобным богу.
Был весь без остатка, до основания
Погружен в созерцание мироздания.
Но мой юмор природный меня уберег
От неправедных этих дорог.
По старому снова направил путп,
Словом, не дал себя провести.
Над собой посмеиваясь слегка,
100


Вновь сел на любезного мне конька,
Что делом весьма оказалось нелегким,
Не было в теле былой сноровки,—
Надо заняться им будет, в чем
Мне помогут жаркое с вином
Или что-нибудь в этом роде,
Моей пользительное природе.
И вот я снова здоров и зряч,
В окруженье женщин, в предчувствье удач.
Живу, ублажаю драгое нутро,
Улыбаюсь хитро и берусь за перо.

Я мысленно так рассуждал: вся суть
В том, чтоб веры не дать в себе пошатнуть,
Научившей меня не бояться преград,
Телу жить помогавшей с душою в лад.
Ах, что может сказать мне вся эта братия,
Слова заменившая на понятия!
О душе говорят, о глубинном огне,
Сами того не постигнув вполне,
Внешне: бездна воображения,
На деле: поэзии уничтожение.
Слова сказать в простоте не умеют —
все больше о том,
Что, мол, мы ощущаем, мол, мы несем...
Рассказать всем пылаю от нетерпения,
Что и я ощущаю в себе горение,
Что и во мне кровь бурлит и скачет,
И мои слова кое-что да значат.
•
С той поры, как открылось мне как-то разом,
Что материя есть мира высший разум,
Советчица наша и наша защитница,
Жизни и смерти вечная житница,
Начало всему и всему конец,
Всех истин основа и всех венец,—
С той поры не терял я ни силы, ни бодрости
духа,
Какая б со мной не бывала проруха.
Про то, что невидимо, не рассуждал я,
Лишь очевидное уважал я.
Исповедую веру прежнюю,
Люблю красотки коленку нежную,
Груди спелые, гибкий стан,
И при этом цветов дурман,
101


И чтоб воздух майский и птичье пенье —
Желаний сладкое осуществленье.
А если и существует религия где другая
(Хотя, повторяю, мне не нужна никакая)',
То изо всех, что я знаю, мне лично
Лишь католическая симпатична,—
Такою, какою была она
В очень давние времена,
Когда жили в ладу, не цапались, не искали
Смысла жизни в безбрежной дали,
Когда не молились еще столь рьяно,
А бог был заместо живой обезьяны,
Когда землю считали центром вселенной,
А центром земли нашей Рим незабвенный,
Где сидит и рядит голова всемирный,
Когда все еще жили семьею единой й мирной
И священнику паства была дорога,—
Словом, молочные реки да кисельные берега.
Да и. на небе тогда без сомнения
Уважали увеселения.
Что ни день там хватали лишнего,
Выдавая владычицу за Всевышнего.
К тому же у них там, как и у нас потом,
Баба царствовала во всем.
А я б всех дурачил по мере сил
И все бы на пользу себе обратил.
Много воды утекло с тех пор,
Все днесь — иначе, сказать — позор!
-Глядеть и мерзостно, и обидно,
Как разумно все стало вокруг и солидно,
Напоказ всем мораль свою выставляют,
Изреченьями умными щеголяют,
Старца, юношу и ребенка,
Всех стригут под одну гребенку.
Словом, католик пошел не тот,
Так же, как все, он теперь живет.
Посему не хочу никаких религий,
К черту все путы и все вериги,
Не хожу ни ко всенощной, пи к заутрене,
Как внешне свободен стал, так и внутренне,
Верю в чувство, что нами владеет
И о поэзии в нас радеет,
Что в сердце у нас пробуждает волнение,
И в неустанном рвении,
102


В постоянном движении,
Преображаясь и обновляясь,
Тайной открытой миру являясь,
В бессмертный стих превращается
И к сердцам чужим обращается.
Только этому чувству верю,
Им одним все на свете мерю,
Лишь этой религии откровения
Не утратили смысла еще и значения,
В чертах ее, знаю, правда сокрыта,
Глубинная правда, что всеми почти забыта.
Навсегда для себя все ложное
Отвергая как невозможное,
За речью красочной, фигуральной,
Она помнит о сущности изначальной,
Так что к шифрам ее можно ключ всегда
Подыскать, приложив немного труда.
Повторяю, вовек не сумеем мы осознать
Того, что не можем мы осязать,
Лишь та религия истинна и права,
Коей камни дышат, цветы, трава,
Та, что в металле живет и в полете птицы,
Жажду свободы, света во всем пробудить
стремится.
И глубины морские о ней, и небесные своды
Повествуют тайнописью природы.
Согласен в распятии видеть грешной душе
опору,
Коль покажет мне кто-нибудь холмик какой
иль гору,
Где бы стоял в назидание нам
Природой самою воздвигнутый божий храм,
Где бы башни она до небес возвела,
На магнитах подвесив колокола,
Где распятия из кристаллов
На алтарях средь просторных залов,
Где бы в ризах с каймой-бахромой золотою,
С дароносицею святою,
Воплощеньем ученья, тверды и едины,
Застыли бы каменные капуцины.
Но так как я не сыскал до сих пор
Подобного храма ни на одной из гор,
Никому не позволю водить меня за нос,
Был безбожником, и останусь.
103


И покуда сам ангел не спустится с тучи
И веру ту самую мне самолично не вручит,
Чего не случится, по всей вероятности,
Буду служить госпоже Приятности.
Суда их Страшного ожидаю не первый тод,
Но до него, полагаю, вряд ли кто доживет.
Убежден, что мир сей существовал всегда,
А что он во прах превратится — по-моему,
ерунда.
Одно лишь в толк никак не возьму:
Коли сгореть суждено ему,
Как обойдутся в аду без дров, без огня,
На чем поджаривать будут там нечестивца,
меня.
Как видите, стал я куда как смелым,
Здоровею душой и телом,
И вместо набожного кривляния
И постижения мироздания
Глаз любимых синь-глубину
Постигаю, идя ко дну...
Не трепещу от страха во тьме предутренней,
Ведом сей мир мне: и внешний, и
внутренний.
Не угрожает ни мне, ни тебе, поверь,
Этот ленивый и кроткий зверь.
Законам природы покорен, податлив, тих,
Ластясь, лежит он у ног моих.
Гигантского духа живет в нем пламень,
Заключенный как бы в огромный камень.
Тот панцирь постылый он сбросить стремится,
Не в силах вырваться из темницы,
Сдаваться не хочет, поигрываер крылом,
Сопротивляется всем нутром,
В живой природе и неживой
Ищет сознанья заряд огневой;
Чрез это боренье, чрез этот труд,
Из недр источники к небу бьют,
Руда на поверхности громоздится,
К сроку листве суждено распуститься —
Прорваться повсюду на свет пытается,
Где только лазейку найти случается.
Ни труда не жалея при этом, ни сил,
Вон, смотрите, оц в небо взмыл,
Разрастается, пламенем выси лижет,
104


Вот, затихнув, становится меньше, ниже,
И ползет, и летает, использует все пути,
Образ истиный силится обрести.
Так борясь ежедневно, упорно
Со стихиею непокорной,
Побеждать он учится на пространстве малом,
И пусть суждено стать его началом
Существу не великому, тем не менее
Красивы у.карлика все движения.—
Человеком назвав его и полюбя,
В нем дух великий обрел себя.
Ото сна воспрянув, оставив пещерный мрак,
Сам себя не может узнать никак,
Сам себе, кажется, удивляется,
Сам с собою здоровается, сам к себе
примеряется.
И вот уж опять ему не сидится.
В природе бескрайней вновь тянет его
раствориться.
Но тепереча рад не рад,
Путь заказан ему назад,
Мечтал он, как видно, о платье пошире
В этом своем преогромном мире.
Опасается даже, что в нем вот-вот
Чрез край стихия перехлестнет
И он, как Сатурн, вдруг разинет рот
И детей во гневе своих сожрет.
Забывший, кто он, откуда родом,
Мучимый призраков диким сбродом,
Особую все же имеет он стать •
И мог бы так о себе сказать:
Я — бог, природу лелеющий в сердце своем,
Дух, живущий везде, во всем,
В раннем брожении сил изначальных темных,
В проявлениях жизни жадных и неуемных,
Дух, силой материю переполняющий,
По ветвям и стволам соки, как кровь,
гоняющий,
Словно заново мир творящий,
К лепоте его вещей, вящей,
Природу призванный возродить,
Все, что возможно, омолодить,
Жизнь во всем поселить, жар горения,
Вихрь стремления и сомнения.
105


Оттого-то и мерзок тебе, и гадок,
Всяк, что до званьев и титулов падок,
Ходит, повсюду надутый, как падишах,
С речами скверными па устах,
Считает, самою природой он
Избран как бы и вознесен,
Мол, особая раса, особое племя,
В ней одной, мол, зреет духовности семя,
Всем остальным же вовеки уже не спастись,
В вечной вражде к материи поклялись,
Ко всему, что в мире родит она,
Речь их образами красна,
Одевают религию нудной своей моралью,
Хранят, как женщину под вуалью,
Видят образ призрачный, бестелесный,
Напускают при этом туман словесный,
Воображают, что властвуют над собой,
Что, мол, в каждом их члене и в мысли любой
Мессия зреет, грядет, как плод,
Вображают, что призваны свой народ
И все остальные народы, как стадо овец
иль коров,
В хлев всеобщий загнать, под единый кров,
Дабы их помирить, дабы их лелеять,
Хором набожным дабы мычать и блеять,
То пророчество слышишь, то вдруг софизм,
И хотя от природы не свойственен им:
магнетизм,
Коли встретят однажды дух настоящий,
Дух бодрящий, а не мертвящий,
И силу его на себе познают,
Уже верят, что сами им обладают,
Наставлять пытаются всех вокруг,
Указуют на север, на юг.
Сами не в силах себе помочь,
Других зато поучить непрочь.
Вносят во все суетливый азарт,
Мысли мешают словно колоду карт,
Открыть законы мечтают Зла и Добра,
Их мысли для мира что писк комара.
Расстройством желудка, однако, все это грозит,
Воздействует пагубно на аппетит.
Читавшего их тем не менее мог бы я научить,
Как от порчи подобной быстро себя излечить:
106


На кушетке с красавицей юной абзац за
абзацем
Изученьем «Люцинды» заняться.

А всей этой шайке набожных дураков
Хочу заявить я без обиняков:
Что эту их святость и их «эфирность»,
Трансцендентность их и надмирность
Возмутить пожелал я тоном задорным,
Совратить захотел жизнелюбьем своим

упорным,
И покуда потребность во мне живет
Солнцу молиться, встречать восход,
Поклоняться материи вечной, пенью петуха,
Здоровью немецкой Музы, силе ее стиха,
Пока надо мной сияет единственный в мире’
взор,
Глаза эти сладкие, короче, до тех самых пор,
Покуда в объятьях лежу се нежных рук,
И слышу сердца согласный звук,
Покуда я ангельским полон ее существом,—
Мне мнится, я с истиною знаком,
Покуда желанья охвачен волною,—
Ненавижу все показное.
Настоящим мыслям не надобно
юлить да метаться,
Не скачут они, как призраки, не суетятся.
Свободными и здоровыми мысли те рождены,
Плотью, кровью и нервами наделены.
Остальным всем желаю преуспеянья и благ,
И заключу на прощанье так:
Чтоб их всех черт побрал, паразитов,
Иезуитов и московитов.
Писано мною, Гейнцем Упрямцем в порыве
драчливом
У Венеры в чертоге, в стиле слегка игривом.
Вее, что думал, высказал здесь, не тая,
Даруй же, о боже, миру побольше таких,
как я.

17&
107


ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ПАСТОРА ИЗ ДРОТТНИНГА,
ЧТО В ЗЕЛАНДИИ

Дряхлеющую плоть зовет земля,
Мое молчанье скоро вечным станет;
.Но прошлое живет во мне, моля
Открыть его,— и прежней болью ранит:
О, как, Земля, свершиться ты дала
Кощунству, что со мной в безвестье канет?
Светила Неба, коим несть числа,
Сверкающих созвездий вереница,
Вы ль станете утайщиками зла?
Постичь виденье —право очевпдца,
Тогда зачем, столь долго мой язык
Трусливо ложной клятвою томится?
Дай, господи, чтоб в мой последний мпг
Мне тайна эта дух не тяготила,
Чтоб этот лист читателя достиг,
Дабы в грядущем вечная могила
Деянье, что узреть случилось мне,
Со мною вместе не похоронила.
Свершилось то в полночной тишине,
Когда ярчает пламенник рассудка;
Я с божьей книгой был наедине,—
Но вдруг вошедших двух заслышал чутко:
В них виделась открытая вражда
(Мне до сих пор об этом вспомнить жутко)',
Ужасны были эти господа,
Черны как ночь: посланцы темной власти»
Заступники, где были вы тогда?
Иль отрешились вы блаженной части
В минуту эту — тем, кто шлет мольбу,
Давать защиту от ночной напасти?
Предвидя неизбежную судьбу,
Я к свету душу обратил живую,
Не в силах будучи вступать в борьбу.
Но, ждавший встретить муку роковую,
Что для меня измыслится врагу,—
Я встретил то, о чем и повествую.
С которых пор — припомнить не могу —
Дряхлел во запустении унылом
Старинный храм на ближпем берегу,
Затем, что оказалось не по силам
Отстроить после шторма в оны дни
108


Деревню, погребенную под илом.
Как раз туда проследовать они
Велели мне. «Дорогой к требе брачной
Стопы свои, священник, затрудни»,—
Изрек один с ухмылкой многозначной;
Сказал другой: «Вот золото, учти,
Что ждет строптивцев жребий самый
мрачный».
Я поначалу не спешил идти,
Но пред насилием смирился вскоре.
С полмили было, кажется, пути.
Лишь звезды неподвижные в просторе
Струили скудный свет на мир ночной
И глухо вдалеке шумело море.
И мнился, будто голос позывной,
Необъяснимо странный звук, доселе
Не слышанный, как полагаю, мной.
Мы наконец почти дошли до цели,
Указанной сперва,— и каждый шаг
Для сердца был чем дале, тем тяжеле.
Один из провожатых сделал знак
И наложил повязку мне на очи,
Души моей усугубляя мрак.
Но, быть стараясь сколь возможно кротче,
Молился я,— была совсем проста
Мольба: «Твоя да будет воля, отче».
Столь набожно во здешние места
Я прежде приходил неоднократно
Вот — отворились древние врата;
Ведом рукою чуждой аккуратно,
Иду вслепую,— все же к алтарю
Дорога мне знакома и понятна.
Вот кто-то рядом встал,— его не зрю,
Но слуха наважденье не обманет;
Бессильный, лишь молитву я творю,
И мыслию одной мой разум занят,
От чувств уже оторваный вполне,—
Я думаю: когда конец настанет?
И говорю в .ожившей тишине,
Гоня воображенные химеры:
«Вы, призраки, неведомые мне,
Коль скоро вы со мной единой веры,
Скажите, что же понуждает вас
Сойти в сей дольний мир от горней сферы?
109


Когда ж вы слуги зла, то вам приказ:
Покоя места этого святого
Не алчьте осквернить в полночный час!»
Но лишь промолвил все сие сурово,
Как, сердце раня, мой пронзило слух
Жестокое, чудовищное слово.
Поддерживать свой побежденный дух
Уже не мог я, волю понуждая:
Огонь протеста вспыхнул — и потух.
Повязка зашуршала, ниспадая,
И вижу я: пред алтарем — чета:
Стоит в венке невеста молодая,
В ней бледностью убита красота,
Могильною, заведомо тлетворной;
Жених — являет юные лета.
За ними уходил во .тьму просторный
Срединный неф, и свещные огни
Сияли в свежий зев могилы черной.
Людьми был полон храм, и все они
Несли черты какого-то отличья
И были нам, казалось, не сродни,—
Однако взором не умел постичь я,
Что за народ здесь, из какой страны
Идут одежды эти и обличья.
И дрогнул воздух, ибо с вышины
Запел орган; хотя мотив неведом,
Но чувства были им потрясены.
Не предвещая окончанья бедам,
Над нами смолк неслыханный канон,
И к алтарю толпа шагнула следом.
И вот, повиноваться принужден,
Увидел я, как юная невеста
Мне дружелюбно отдала поклон.
Тогда, поверя в добровольность жеста,
Я руку девы жениху вручил,
В ее дрожанье не поняв протеста.
Зачем для службы мне достало сил,
Зачем безблагодатный и печальный
Пред алтарем союз благословил?
Едва закончил я обряд венчальный
(По-гречески мне был такой приказ) ,
Как вновь повергся в страх первоначальный
Очередным завязываньем глаз,
Давным-давно не источавших влагу.
110


Перед распятием па этот раз
Я должен был, собравши всю отвагу,
Поклясться им, что буду нем, как ночь,Чудовищную принести присягу.
Терпеть сей ужас стало мпе невмочь,
Но, лишь уста я двигаться заставил,
Меня тихонько выдворили прочь.
Тогда спасенье я в душе восславил,
С очей сорвал повязку п с мольбой
Немедля к небосводу их направил.
Я вновь увидел звезды над собой,
Деревню, что рыбачий люд покинул,
Услышал, как вблизи шумит прибой.
Зловещей требы час во храме минул;
Там свет еще горел — но вот .во мгле
Огонь последний померцал и сгинул.
С усталостью безмерной на челе,
Не в силах долее держаться прямо,
Я распростерся па сырой земле;
Тем временем уже кончалась драма:
Мпе показалось через краткий срок,
Как будто выстрел долетел из храма.
Тогда лежать я долее не смог,
Воспрял, — в поту, дрожа от лихорадки,
И тотчас же пустился наутек.
По камышам, по кочкам, без оглядки
Спасался я, как будто смерть саму
Почувствовал вскочившей на запятки.
Очнулся я уже в своем дому,
Там рухнул на постель, объятый жаром
Как задремал — и нынче не пойму.
Наутро встал, разбит ночным кошмаром;
Но, солнце лишь взошло на небосклон,
Уже стоял я перед храмом старым.
Он был рассветным златом окаймлен,
И ужасы полночного раздора
Развеялись, казалось, словно сон.
Что усмирило ужас мой столь скоро —
Была ли то рассветная роса
Иль тишина священного затвора?
Покоем ли пленились очеса,
Иль восхотели по возможной мере
Смягчить мою тревогу небеса?
Но стало сердце вновь открыто вере,

Ш4


Ночной кошмар исчез, как жуткий лик,
И я во храм открыл спокойно двери.
Но, чуть в него поспешно я проник,
Могила в центре нефа мне предстала.
Я хладный камень сдвинул в тот же миг
И там, виденью страшному нимало
Не веря,— о предвечный судия!
О беспощадно ранящие жала! —
Ночной невесты лик увидел я,
Со смертью мной повенчанной дотоле.
Зачем не знает зренье забытья?
Зачем рассудок не угас от боли?
Зачем вы, губы, живы до сих пор?
Ты, сердце, для чего в земной юдоли
Живешь само себе наперекор?
К чему терзаюсь мукою бескрайной,
Которой не умею дать отпор?
Наедине с трагическою тайной
Зачем живу так много долгих лет,
Своей судьбой томясь необычайной?
Теперь, 1<огда мой век идет на нет,
За то напутствие невесте мрака
Я призван почему держать ответ?
Блажен любой, кто прожил жизнь инако,
Кто пил ее, как влагу родника,
Не чувствуя всевидящего зрака;
О, как, я это знаю, велика
Неистощимой милости криница,
Господных благ бескрайняя река!
На милость гнев твойг боже, да сменится,
Прощение твое да обрету,
Душа моя тоской да не томится;
Лишь ты восстановляешь правоту,—
Не осуди же грешные моленья:
Не дай погибнуть этому листу,
Прими меня в блаженные селенья.
1801
ПЕСНЯ

О камень драгоценный,
Твой свет везде, на всем.
Смысл слышу сокровенный
Я в имени твоем.
112


Игрой улыбки краткой
В небесной вышине
Умеешь ты так сладко
Утишить сердце мне.
Как юно над хребтами
Встают твои черты!
Но вслед за облаками
Уходишь вдаль и ты.
Уводишь в мир цветенья,
Зовешь во глубь долин,
Я жаждал наслажденья,
И вот я вновь один.
Не задержу тебя я,
Помедли в тишине!
Из мира исчезая,
Твой свет живет во мне.
Тобою жить, стремиться
Твою постигнуть, власть,
Должны же окупиться
Однажды боль и страсть.

Луч утра, отзвук зова
Надежды голубой.
Он в книгу жизни снова
Заносит нас с тобой.
Даруй свою безмерность,
Свой свет моей судьбе!
Как заслужить мне верность
Твою, служа тебе!
1801

ЦВЕТОК И ТВАРЬ

Кратки весенние дни, прекрасное время венчанья
Неба с землею, лишь миг длится улыбка луча.
Цвет, из земли восстающий, тебе одному в этом мире
Ведать дано, для чего к небу глаза ты возвел.
Связан своим естеством ты с солнцем самим, с царством
света,
Сущность иная совсем в тварях и людях живет.
113


Солнцем рожден человек, с землей естеством своим
связан,
Небо на землю завлечь чудом ему удалось.
Только в мужчине живет природы творящая сила,
Ты же, пленительный пол, даром иным наделен —
Даром лелеять ростки, побеги от солнечных зерен,
Вверенных доброй земле щедрой любовью мужской.
Женщины чувства нежнее, нужнее и все ж быстротечной,
Проще, грубей, но верней любят мужья искони.
В женщинах души растений, цветами зову посему их,
Мы же, мужчины, средь них тварям подобны земным.
1801

УДЕЛ ЗЕМЛИ

Столь неразлучны ужель война и любовь в этом мире?
В счастье неужто ему не обрести тишины?
Да, это так! Погляди: меж Марсом вершит и Венерой
Невозмутимо свой путь в небе тревожном Земля.
Так же и ты, сын Земли, упорно стремись к своей цели,
Неутомимо трудясь в царстве войны и любви.
1801

114


ИОГАНН ГОТЛИБ ФИХТЕ
1762—1814

ИДИЛЛИЯ

Скажи, что тебя так волнует,
Вино, заточенное в бочку?
«Мне весть принесли ароматы
О страсти творца моего.

И все во мне сразу взыграло,
И захотелось свободы,
Чтоб хлынуть ему навстречу
И вместе с ним воспарить».

Так голосом тайным духи
Душам людским приносят
Весть о любви беспредельной
Из беспредельных миров;
И вот в тоске несказанной,
В неописуемой грусти
Растет, разрастается сердце
И рвет с оболочкой земной.
(1802)

115


РОСТОРФ (КАРЛ ФОН ГАРДЕНБЕРГУ
1776-1813

ВЕСНА

Весна — ты воплощенье грез природы
О волшебстве любви, ты вся — приятье
Священной жизни, чьи благие воды
Из недр всего живого без изъятья
Стремятся ввысь, и все земные всходы,
Зазеленев, тоскуют по объятью.
В томлении стремится все на свете
Любви попасться в золотые сети;

Мечты земли сладчайшие сбылись:
Невесту — Землю — небо обнимает,
Напоена огнем желаний высь,
Все ликованьем их союз встречает,
И сладкой вестью трели разнеслись
О новом счастье, что земля вкушает.
Она невеста каждою весною,
Цветением одета и листвою.
Заснув у неба на груди любимой,
Блаженствует она в лучах его,
В ней зреет жизнь во сне неудержимо,
Все ощущает с жизнью той родство.
И спит она, во сне непобедимо
Храня в душе святое торжество.
И звук небесных отражен мелодий
В лесах, в полях, в цветочном хороводе.

И в сладком сне своем завороженно
Земля являет нам любимых чад,
Что вышли из ее живого лона
Как благодать, награда из наград.
И обрядились в белое бутоны,
И всюду сладкий реет аромат.
И к небу тянутся цветы устами,
Благоговея всеми лепестками.
116


По лесу бродит шепоток весенний,
Рука с рукой сплетается листва,
И в шорохе блаженных дуновений
Слышны признаний нежные слова,
И фей среди.цветов мелькают тени,
И в каждой завязи душа жива.
Любовь небесная здесь отзовется —
Здесь розе соловей в любви клянется.
И все растет, спешит; везде движенье,
Все хочет жизни должное воздать,
Всяк дух живой не терпит промедленья,
Не хочет в заточенье прозябать,
И цель его любовного боренья —
Венцом цветенья до небес достать.
Все радуется вешнему привету
И тянется к небес родному свету.
(1802)


СИЛЬВЕСТР (ГЕОРГ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)
1773-1825

СОНЕТ

Из темных бездн на горном перевале
Прекрасной тайной светятся огни,
Спасясь от смертных, как от западни,
Тьмы убежав, куда их зазывали.
И духи мрака, что в глубинах спали,
Проснулись тоже,— мечутся они,
Когда на свет златого счастья дни
Огни извлечь хотят из недр печали.

К ним, меченным той метою святою,
Принадлежать мне было не дано.
Огни вдали, как будто чьи-то очи...
Снедаемое жгучею тоскою,
Виденьем сладким сердце пленено,
И отцветать надежда в нем не хочет.

118


ЛЮДВИГ тик
1773-1853

НАПУТСТВИЕ

Чтобы юность не проспать
Под отцовской крышей,
Он раздольный мир узнать
В путь-дорогу вышел,

Долы безбрежны,
Лес тайной покрыт,
Девушек нежных
Блистают наряды,
Маня как награды;
За ними он взглядом и сердцем летит.
119


Дивные лица
В венце красоты —
Все это снится?
Или беспечная юность резвится в сиянье
мечты?

Смелого слава
Ищет в пути,
Шлет ему лавры,
Громы, литавры
И обещает награды иные еще впереди.
Страха не зная,
Врагов побеждая,
Рос и мужал.
И среди юных невест выбирая,
Деву увидел он — ту, о которой мечтал.

Сквозь долы и горы,
Земные просторы
Он едет назад.
Как все его ждали —
С любовью встречали,
Забыты печали, здесь каждый
и счастлив и рад,

Как мчишься ты, время!..
Уж слушает сын
О подвигах давних,
О годах тех славных —
О, юность седин!
И старость отступает прочь —
Как перед солнцем ночь.
1796
ИЗ КНИГИ
«СЕРДЕЧНЫЕ ИЗЛИЯНИЯ МОНАХАЛЮБИТЕЛЯ ИСКУССТВ»
ТОСКА ПО ИТАЛИИ

Тяжек жребий мой унылый!
Не сгорю ль в любви моей?
В мыслях, в думах мало силы —
Иль судьбе они постылы
До конца угрюмых дней?
120


Неужели я потерян
Й отвержен искони?
Счастлив тот, чей путь размерен,
Кто искусству с детства верен
И ему вверяет дни!'

Ты, блаженство, в отдаленье,
И тебя мне долго ждать!
Пусть мне ведомо сомненье,
Но светил круговращенье
Принесет мне благодать!
Я с тяжким игом
Расстанусь мигом —
Застой, прощай!
По рощам, долам,
Полям веселым —
В родимый край!

В благоговенье
Узрю явленье
Славных мужей
В блеске лучей!
Узнает усталый
Покой небывалый,
Восторг, тишину,
Искусства страну!

ПОРТРЕТЫ ЖИВОПИСЦЕВ

Муза
С тихой, строгой радостью броди здесь
И душою к гениям приникни —
Тем, что грудь любовью наполняют.
Отдохни, их обозрев творенья:
Рассмотри обличья мастеров.
Ю но ш а
Как это влечет меня!
Как бьется сердце
Под взорами их, что несут утешенье!
Как смущают ваши взгляды,
121


Как строго вы смотрите, будто я
Все вниманье ваше привлекаю!
Мне кажется — я вам родня,
И все же я вам чужд!
Хотел схватить бы кисть и смело,
Красочно, дерзко
Писать большие, гордые фигуры —
И все ж едва решаюсь
Великим предкам здесь в лицо взглянуть.
Я недвижим, как бы во власти духов,
И льются дивные лучи
Со всех картин
В мой сумрачный, полный предчувствий ум.—
Как звался этот старик,
Что, приветно взирая,
Затих, величья полн, под ношей дум великих?

Муза

Эти драгоценные седины,
Слившиеся плавно с бородою,
Мудреца когда-то украшали,
Моего тосканца, Леонардо,
Основателя великой школы.

Юноша
Да славится рука, что дорогой нам лик
Трудом усердным сохранила.
Да, это он! Я вижу: мыслей полн,
Он смотрит ласково на беспредельный мир
И вновь неутомимо
К познанию стремится.—
Но кто сей муж,
Почти тождественный тосканцу,
Но глубже замкнутый в самом себе?

Муза
Альбрехт Дюрер, до конца мне верный.
Он ко мне с молитвою стремился
В дни, когда на Севере не чтили
Ни меня, ни моего искусства.
Он был прос'Г и набожен, как мальчик,
Таковы, и все его картины122


Юноша
Да, узнаю прилежанье и скромность,
Святое смиренье венчанного славой
И труд непрестанный могучего духа.—
Но имя мне теперь поведай
Того, чьим взором я повергнут в трепет,
Едва на пего взглянул!
Муза

Это гордость родины, Тосканы
Лучшее сокровище, потомков
Изумленье: восхищайся мощью
Микеланджело Буонарроти.

Юноша
А! Словно лев, он могуч и всесилен!
Играл он возвышенным и ужасным.—
Но тоска влечет меня все дальше,
Взгляд мой блуждает, не зная покоя,
И все не находит того, что ищет...
Нет благородней и выше чела,
Нет зорче и строже очей:
Один, в стороне, с бородою длинной,
С нимбом святого вокруг седин —
Наверно, таков Рафаэль богоравный.

Муза
Рафаэль — вот этот юный лик,.
Юноша

Этот юноша? —О боже, боже,
Пути твои неисповедимы!
Непостижимы чудеса искусства!
Этот взгляд, живой, непринужденный,
Видел сотворенные им лики
Иисуса, мадонн, святых,
Свирепых бойцов^ мудрецов маститых!
Ах, по облику он мне ровесник,
Думает как будто, о .веселье,
Да и мыслить для него — веселье.
123


О, как он мне близок! Он мне словно друг!
Где тут строгость, старческая гордость?
Ее нет — со слезами к нему на грудь
Пасть бы хотел я. и умереть от восторга!
Ах! Он бы радостно обнял меня,
Утешил приветно
В счастье моем.—
Нет, пусть слезы текут:
В тебе, о прекраснейшее созданье,—
Искусство небесное детей человеческих.

♦ * *

О Цецилия святая!
Посмотри, как я, стеная,
И рыдая, и скорбя,
Свет презрел, презрел веселье,
В утаенной скрылся келье
И зову, зову тебя!
О, молю, утишь мне муки!
Ты играешь — эти звуки
Отнимают мой покой.
Не вели смятенью длиться,
Дай мне в пенье раствориться,
Дай мне слиться с ним душой.
И над арфой золотою
Ты, моей водя рукою,
Чувства мне излить позволь,
Чтоб игра в сердцах звучала,
Умиляла, уязвляла,
Родила экстаз и боль.
Пусть потом напевом чудным
Я в соборе многолюдном
Радость дам сердцам простым,
Славословье посвящая,
О Цецилия святая,
И тебе и всем святым!
124


Награди благою частью —
Над сердцами смертных властью,
Чтоб могуч я в песнях стал,
Чтобы дух мой по вселенной
Лил напев проникновенный
И ее очаровал.
1796

ИЗ «ФАНТАЗИЙ ОБ ИСКУССТВЕ»

АРИОН

Стремится в край родимый, милый
На утлом судне Арион;
Надулись белые ветрила,
Простор покоем осенен.
Матросов речь бедой чревата:
Пока он смотрит на рассвет,
Из-за казны своей богатой
На гибель обречен поэт.

Коварство Ариону ясно —
Бери казну, свирепый вор!
Поэту горько: безучастна
Судьба к нему с недавних пор.
Лишь смерть его — злодеи зпают —
Им даст от кары ускользнуть,
И жертву в бездну вод бросают,
А судно продолжает путь.

Он только лиру золотую,
Схватив, прекрасной дланью, спас —
И, погрузись во глубь морскую,
Удача канула тотчас.

Но Арион звенит струнами —
И отозвался небосвод;
Певец не борется с волнами,
А песню тихую поет:
125


Лейся, струпный звон,
На волнах;
Чужд мне страх,
Я внезапной смертью не смущен.

Смерть, не страшен
Зов твой мне,
Ведь вполне
Я вкусил на пире жизни брашен.

А волна
Бьет, кидает:
Поглощает
Песнопевца тьма и глубина.
Все глубже звуки доносились,
И голос волны оковал.
Морские твари пробудились
На дне, среди пещер и скал.

Повсюду, струн заслыша звоны,
Чудовища спешат со дна,
Плывут зеленые тритоны,
Где глубь незыблемо темна.

Как не плясать волне и рыбе!
Со дня Венериных родин
Не слышали морские зыби
Напев, пронзавший до глубин.

И не страшна певцу пучина!
Блуждает взор его хмельной,
Плывет он на спине дельфина,
С улыбкою звеня струной.

Да, стал певцу дельфин слугою!
Вот видно берег и скалу...
Поэт на бреге под скалою
Поет Спасителю хвалу.
Он шлет богам благодаренья
За то, что минула беда...
Того, в чьей власти — песнопенья.
Ничто не сгубит никогда.
126


ВРЕМЯ

Не помышляет Время о покое:
Идет, слепое и глухое,
Чертя круги из века в век.
А несмышленый человек
Ждет вечно от грядущего мгновенья
И счастья нового и откровенья.
А солнце встанет и зайдет,
Луна во тьму лучи прольет.
Днями став, часы пролетели,
Становятся месяцами недели,
И внешне мир не обновлен.
В себе несешь ты смену времен,
И ход судьбы в тебе заключен.
ЗВУКИ

Ты видишь в звуках искорки огня?
То льются песни ангелов, звеця.
С объемом, краской, с линией любою
Возникнет Вечное перед тобою,
Но остается тайною немою.
Оно и рядом и удалено,
Легко от взора ускользнет оно:
Взор плотью связан — потому Незримый
Скрыт от него, навек недостижимый.
Уйти желая от пытаний, он
Все глубже, глубже в звуки погружен;
Он там свободнее — подобьем чуда
Вернейшая любовь спешит оттуда...
Ах, чувствую, что это было «я»,
Но дух мой усыпила плоть моя.

ЛЮБОВЬ

Если звукам даль открыта,
Ясно друга речь слышна:
О, не плачь! Любовь — защита,
Льет нам солнца евет она!
.Минут злые времена,
127


Если сердце с сердцем слито.
Звуки — мысли для любви,
Мысль же —чуждое начало
Той, что в звуки облачала
Все пристрастия свои.
Вот порядок мирозданья:
Если строен звуков лад,
То язык любви богат.
Нет любви существованья,
Если пылкого дыханья
Ей другие не дарят.

УТЕШЕНИЕ

Если, некогда надежный,
Рвется якорный канат
В пору бури, в час тревожный
И свиреп валов раскат —
Предоставь корабль пучине,
Дай снастям в волнах тонуть,
О себе лишь не забудь,
Унесись на звуках ныне,
И ко брегу благостыни
Ты узнаешь верный путь:
Был правдив язык едва ли,
Неизменно мысли лгали —
Так привержен брегу будь.
1798

ИЗ РОМАНА
«СТРАНСТВИЯ ФРАНЦА ШТЕРНБАЛЬДА»

* * *
Путь любви в незримой дали
Застилает тьма ночная.
Ах, зачем мне жить в печали
Среди нив родного края!
128


Словно звуки флейты нежной,
Зов созвездий сердце чует:
Плыть волне в простор безбрежный,
Где любовь твоя кочует.

Перед образом склоненный,
: Ты стоял, как пилигрим;
Жарким чувством опаленный,
Духом следовал за ним.
То, что сердце предвкушало,
Что в искусстве дух постиг,
Что зарей сияло алой,
Отворачивало лик.
Ты виновен в самом деле,
Потому что ты робел,
Но своей достигнешь цели,
Если только будешь смел.

Вольный дух, забыв о плене,
Сбросит цепи навсегда.
В океане наслаждений
Сгинет рабство без следа.

И протянет Муза длани,
Так что страхи — наутек,
И взлетят рои желаний
К небожителям в чертог.

Мощь любви и власть искусства
Как осилить смертным людям?
Мастерство и трепет чувства
Никогда не позабудем.
♦ * ♦
Я ли счастлив? Неужели
Эти руки, взор, уста
Мне даны? На самом деле
Мне сияет высота?

С неба мутная завеса
Ниспадает на леса.
Где весенний праздник леса?
Где былые голоса?
129


Ветры где? Умолкли в пуще?
Неподвижен небосклон?
Мертвый сон, покой гнетущий
Всю природу взял в полон.
Душу смутный страх неволит,
Закричишь — ответа нет,
Только вздох беззвучный молит:
Солнце! выйди! дай нам свет!

Гуще тени, ниже тучи,
Сумрак пажити покрыл,
Потемнели склоны, кручи,
Долы сумрачней могил.

Взгляд, в просторы устремленный,
Возвращается назад,
Мрак воздвиг свои заслоны,
Тучи темные висят.
Простираю с плачем руки,
Умереть мне в самый раз:
Смолкли жаворонка звуки,
Пламень солнечный угас.

Ну к чему мне жить в пустыне,
Где во тьме зловещей даль,
Где веселья нет в помине
И везде со мною ныне
Только ужас и печаль?
Вдруг пронесся ветр летучий,
Над цветами, над травой,
Словно тронул струнный строй
И соткал узор созвучий.
Яркий блеск проник уже
Сквозь седой венец тумана,
Тьма разорвана нежданно
На далеком рубеже.

И дохнуть я не рискую.
Вижу: алая стрела,
Раскаляясь добела,
Пала в дол, где я тоскую.
130


Трепещу, узрев зарю:
Может быть, весна настала?
Новой радости начало?
Снова духом воспарю?

Хлынула волна восхода
По лугам, по морю трав,
Взмыла к высям небосвода,
Всю природу раскачав.
Лес разбужен трелью птичьей,
Встрепенулся звонкий хор,
Мчатся птахи за добычей
Из чащобы на простор.

Я уже забыл о смерти,
Возрожден и невесом,
В этой легкой круговерти,
В море счастья золотом.
Радость вновь со мною рядом!
К ней все чувства устремив,
Под ее лучистым взглядом
Ощущаю сил прилив.

Прочь рыдания и пени,
Исчезай печаль моя!
Вьется рой златых мгновений,
И в плену любви весенней
Убаюкан счастьем я.
ПОЭТ и голос

Поэт
Заря, ты мне с улыбкой шлешь привет,
В душе моей отвагу разжигая,
Я чувствую: забот в помине нет,
С тобой нас цепь связала золотая.

Голос
Когда-нибудь мерцанье багреца
Еще коснется твоего лица.


Поэт
Желанья вновь пылают, как вначале,
И вот опять я потерял покой,
И образы с улыбкою печали
Клубятся в серых тучах надо мной.
Скорей бы минул этот день ненастный,
Чтоб дали распахнул мне вечер ясный,
Чтоб я пришел, от горечи устав,
К тебе, уединенье, в тишь дубрав.

Голос
На свет вечерний уповать не надо.
Не дремлют в сердце горечь и досада.
Поэт
Но в звуках арф спасенье обрету,
Лесной рожок взбодрит, как ключ

целебный,
Навеет голос флейты мне мечту,
И усыпит меня напев волшебный.
Голос
Я в этих нежных звуках воспарю
И столько ликов взору подарю.

Поэт
Окутан дремой, словно в покрывале,
Усну, забыв недавние печали.
Голос
Неужто до сих пор ты не постиг,
Что слезы вновь рождает пробужденье,
Что прежние желанья вспыхнут вмиг,
Что от томленья нет успокоенья?
В моей ты власти, мне принадлежишь
И от меня вовек не убежишь.

Поэт
Волшебница безжалостная, кто ты,
Несущая страданья и заботы?
Голос
Я — память. О счастливых вспомни днях!
Где эти дпи? Рассеялись как прах.
132


Поэт
Пугать и мучить ты всегда готова,
Не молвишь в утешение ни слова.
Доколе муку мне терпеть?
Когда исчезнешь ты, ответь?
Голос
Когда взойдет денница
Любви твоей, и вот
Душа воспламенится,
Пройдет пора невзгод.
Ты встретишь вечер ясный
И милую свою,
К блаженной музыке причастный,
Окажешься в земном раю,
В себя поверишь, станешь всемогущим,
Тоску забудешь по небесным кущам.
УВЕРЕННОСТЬ

Ну, с богом! Солнце в путь зовет
Туда, где воля и простор:
Шагай живей, ступай вперед
Через поля и гребни гор!
Не знает отдыха поток,
И волны вдаль бегут,
Бодрящий веет ветерок,
Кочуя там и тут.

Плывет луна, в ночи горя,
И, выйдя из-за круч,
Уходит солнце за моря,
И вновь — рассветный луч.
Сидишь ты сиднем, человек,
И смотришь вдаль с тоской,
Вдоль пив и рощ стреми свой бег,
Отправься в край чужой!

Кто знает, где судьбу найдем,
Перед тобой — весь свет.
Наступит вечер вслед-за днем,
Тропою станет след; ? •433


Простерся синий небосвод
Над сотнями тревог,
Растает радость, боль пройдет,
Поверь в счастливый рок!

Высоко небо над тобой,
Расцвел цветок любви,
Сердца удел постигнут свой —
Ищи его, лови!

ПЕСНЯ О ВЕСНЕ

Стаи птиц защебетали
Средь нагих ветвей чуть свет:
«Мы летели в эти дали
Ветру вешнему вослед».
Плачут птахи: «Что за кара!
Мотыльков порхает рой,
Пчелы вьются над травой —
Нет цветов и нет нектара.
О весна, приди скорей
В эти северные земли!
Нашим звонким трелям внемли,
Дай нам кров среди ветвей!

Ни листка в ветвях, ни почки.
Пробуди листву в бору!
Пусть играет на ветру!
Пусть не губит хлад листочки!»
«Чьи посвисты слышны?»
И дали молвят внятно:
«Пришла к нам песнь весны
Из дальней стороны,
И не прогнать обратно».

Привет пернатым почки шлют
Стреляя ввысь листками,
Зелеными глазками
Сиянье солнца пьют.
134


И дух лесной идет зеленой чащей,
Шумит: «Весна пришла! Вставай же, детвора!
Я видел аиста, стрижей встречать пора,
И жаворонок в небо взмыл звенящий.

Широкие шатры раскрыли дерева,
Их руки тянутся к певцам летучим,
Чтоб с песней радости и торжества
Сновали птицы по ветвям и сучьям».
Трепещет, гомонит листва весенних рощ,
Опять бурлят ручьи по склонам и яругам,
И дерева, красуясь друг пред другом,
В любом побеге ощущают мощь.

Все зашумело, все затрепетало,
Над лесом — облачный закатный небосклон,
Его огонь коснулся крон,
И зелень леса мигом запылала.
Весь плодоносный дол сияет, как цветник,
Предшествуют любви цветы в весеннем мире;
Кивая и смеясь среди зеленой шири,
Глазок фиалки ласковый возник
И тихой незабудки лик.

Цветы — стыдливый знак, рожденный
страстью
Как девушки влюбленной взор немой,
Зовущий к будущему счастью,
К нам устремленный с верой и тоской.

Они склоняются радушно
И пальцев белых бахрому
Протягивают и тому,
Кто мимо них проходит равнодушно.
В права вступила вешняя пора,
Любовь к любви идет недаром,
Любовным пламенея жаром,
И луг становится подобием ковра.
135


Среди ветвей раскрылись роз бутоны,
Волшебной красотой пунцовые горят,
Их алый пламень, цвет их раскаленный
На куст накинул дорогой наряд.
Пришла весна, и, ветерком волнуем,
Куст лепестки роняет с поцелуем.

Цветок прекрасный, роза, цвет цветов,
Застыло на устах твоих лобзанье,
С прекрасных этих уст слететь готов
Призыв любовный, страстное признанье.
Весна, какой поре сравниться с ней!
А роза всех цветов ее милей.
Во тьме тоской исходит соловей,
Днем перекличка птиц подобна хору
И слышится в ночную пору.
По лишь приспустит роза алый шелк,
Зной полдня заглушает птичий щелк,
Прислушайтесь: и соловей умолк.
Лобзанья осыпаются в долине,
И спит поэзия среди зеленых скиний.

* * ♦

Полны стаканы по края,
Друзья, поднимем враз,
Пускай искристая струя
Поит на славу нас.
От уст к устам, мой друг,
Свершает чаша полный круг,
Хлебнешь — и прочь любой недуг.
Дарило солнце свет и зной,
И вот — веселья срок.
Напиток пенится хмельной,
Струится сладкий сок.
От уст. к устам, мой друг,
Свершает чаша полный круг,
Хлебнешь — и прочь любой недуг.

136


♦ ♦ ♦

Зовы, полные отрады,
Из низинных рощ слышны:
В путь — чрез горные громады
Вслед за кличем ореады
На призыв морской волны!
В сумраке зеленом чащи
Зыбких ликов вижу сонм,
Средь ветвей, в листве шумящей,
Словно мыслей рой летящий,
Миг — и все рассеет сон.

Возвратись, воспоминанье,
Верная моя любовь,
Вновь объятья и признанья
Мне даруй, вдохни дерзанье,
Силу духа дай мне вновь!
Малым детям — всё в забаву,
Я же странное дитя,
Верным я слыву по праву,
Хоть забавы мне по нраву,
Сердце любит, не шутя.

. Горы ждут меня как брата,
Знают тайну чувств моих:
Мне бы два крыла из злата,
С этих склонов в час заката
Я к тебе слетал бы вмиг.

В поцелуях жарких рдеет
И земля и небосвод,
Сердце к милой тяготеет,
Без нее мой дух мертвеет.
Как она меня зовет!
Сокрушают утром зори
Цепи ночи, мрак долин.
Небо в свадебном убо^ё,
Но сегодня мне на горе
Сладок май, ведь я один.
137


Где любовь, где радость мая?
Май лишь там, где милый взгляд!
Розы никнут, опадая,
Пусть бегут часы, мелькая,
И любовь мне возвратят!

* * *
Брел в мечтах я на прогулке,
Иногда глядел вокруг,
В тихом вешнем переулке
Повстречал красотку вдруг.
«Ты, мой ангел, ждешь кого?»
«Жду я друга своего».
«Пожелай — я другом буду,
Стану верным, дам обет».
«Белый свет пройди повсюду,
Но таких, как друг мой, нет».
«Ты возьми меня на срок.
Верность часто нам не в прок».
«Не целуй меня, уйди же!
Не хочу! Какой нахал!
Не уйдешь — возненавижу!
Так никто не поступал!
Поцелуй мне твой постыл,
Ведь силком не будешь мил».

«Но твои, как вишни, губы,
И лобзанья словно мед,
Как твои мне ласки любы,
Поцелуешь — нет невзгод!
Трону сердце, слышу стук.
Сколько счастья, сколько мук!»

«Перестань! Как сердце стало
Биться под твоей рукой!
Нет, мне вовсе не пристало
Голову терять с тобой.
Все искал ты к сердцу путь,
А теперь лобзаешь грудь».
138


«Если сбросить без изъятья
Юбки, ленты, весь наряд,
Ты, свободная от платья,
Станешь краше во сто крат.
Помни: все, что ни надень,
На тебя бросает тень.

О, когда бы знали люди,
Что скрывает твой покров!
Полноту прелестной груди
Обласкать мой взор готов,
Видеть блеск колен и плеч,
С бедер пояс твой совлечь».
НЕОПРЕДЕЛЕННАЯ НАДЕЖДА

Ждать ли? Сердцу ль, наконец,
Разорваться?
Иль в страдания сердец
Вовсе не вдаваться?

Что за робость, безучастье,
Колебанья?
Встань! Дерзать — какое счастье!
Окрыли желанья!

Стану я искать — найду ли?
Даль за далью — зыбки.
Сердце, в путь! В листве сверкнули
Светлых звезд улыбки.
РАДОСТЬ

Как золотая
Тень на жнивье —
Жизнь отлетает
В небытие.

Есть ли уловки
Годы сдержать?
Без остановки
Им пролетать.
139


Радость лишь может
Время спасти,
Радостный множит
К счастью пути.
Как же он славен
И умудрен!
Час его равен
Бездне времен.

Пьет он лобзанья,
Словно вино,—
В светлом сиянье
Сладко оно.
Бренности бремя
Брошено в прах.
Радость и время —
В сильных руках.

Вот бы стреножить
И запереть!
Радостный может
Не умереть!
МУЖЕСТВО

Порой из тучи хлынет радость,
Пей жизни сладость!
Оставь свой страх и не тоскуй,
Когда вкушаешь поцелуй.
В нем волшебство, с ним жизнь светлее,
Так будь смелее!
Не бойся бури: даль чиста,
И светят алые уста.
МОЛЬБА

Дай^мне волю, ради бога!
Р,а.б: одной свободе рад.
И ,гдаза прикрой немного —
Хаж смертелен, этот взгляд.
140


Вновь ли мне влачить оковы,
Что прочнее, чем алмаз!
Быть судьба велит мне снова
Пленником всесильных глаз?
1798

ОХОТНИЧЬЯ ПЕСНЯ

Беззаботно припевая,
Счастлив юноша стрелок;
С ним ружье и пуля злая,
Псов неистовая стая
И охотничий рожок.

Он властитель гор свободный,
Зверя легкого следит;
И коль скоро волк голодный
Рыщет осенью холодной,
Волка ищет и разит.
Пусть садовник садит лозы,
По волнам летит пловец;
На листке пустынной розы
Молодой Авроры слезы
Видит прежний их ловец.
Дев ли встретит вместо лани
Под навесами дерев,
Пламенея от желаний,
Он с их уст сбирает дани
И ласкает милых дев!
1802
ЦВЕТЫ

Посмотри на розы эти:
Как их души к свету рвутся!
Словно рано утром дети,
Нам они сквозь сон смеются.
141


Подымают к небу лица,
Солнце над собой ночуя,
Чтобы с ним навеки слиться
В кратком миге поцелуя.
В сладкой изойти печали —
Высшая для них утеха.
Глянь, уж многие завяли,
Не видать на лицах смеха.

Нет им радости милее,
Как в любимом раствориться
И навек преобразиться,
В сладостной истоме млея.
Тихо розы умирают
Смертью, благовонья полной,
И округа обоняет
Бальзамические волны.

Сердца струны золотые
Тронула любовь рукою;
Сердце молвит: «Предо мною
Радость высшая — того не скрою:
Вы, страдания любви святые».
1802
АЛЬМА. КНИГА ЛЮБВИ

* **
Когда молюсь бессонными ночами,
Охваченный тревогой неземною,
И ангелы, одетые лучами,
Вдруг появляются передо мною,

Твой лик, во тьме сияющий очами,
Средь них я вижу. Райской тишиною
Я окружен. Над бедными слезами
Ты улыбаешься, дыша весною.

Ты в сердце у меня, как плач, вскипаешь
Во сне стремлюсь я за твоею тенью,
Чтоб заключить тебя в свои объятья,
142


Но ты киваешь-мне и тихо таешь,
И вновь любовь — всего лишь наважденье.
И рядом никого. Один опять я.

♦ * *
Чреда чудес в моей душе родится.
Наполнясь песней, сердце расцветает,
Смысл потаенный в тишине витает,
А мысль и чувство жаждут воплотиться.

Цветы навстречу поднимают лица,
Журчит ручей и шепот листьев тает,
И шелест звезд из бездны долетает:
— Пускай в тебе огонь наш возгорится!
Вы немы — значит, я за вас в ответе,
Мне говорить, о воздух, свет, потоки!
Вы нарекли меня поэтом, дети.

Сломать молчанье наступили сроки.
Суть ваша есть любовь, цветы и пламя.
Любовь благословляю вслед за вами.

* * *

О рифмы юные, резвясь на воле,
Вы ждете, чтобы выпала удача
И заронил я в вас, смеясь и плача,
Зерно душевной радости и боли.

Пусть возрастут из вас деревья в поле,
В ветвях мечты младенческие пряча
И о моих любовных снах судача,
О кладах сердца, коих нету боле.
Вы так благочестивы и пригожи!
Пускай уйдут стихи, и юность минет,
Клянусь: листа не трону в роще божьей.

Любую бурю этот сад отринет,
Безлюбому здесь шип вонзится в кожу,
А нас с любимой запах роз обнимет.
143


♦ * ♦

Тщеславною душой не обладая,
Играть в любовь я не обрел уменья.
Под взорами красавиц во мгновенье
Сникали чувства, скорбно увядая.

Не изливал обиды никогда я
Ни в злобной мести, ни в стихотворенье,
Волной благочестивого сомненья
Любой пожар бестрепетно сметая.
Сперва себе поверить не мешало б,
Себе сказать: — Моя любовь со мною,
Для гибели живу я и для счастья.
Умолкни сердце! Рот замкнись для жалоб!
Пусть я не понят — счастлив все равно я,
Приму хоть смерть от настоящей страсти!

* * *
О Альма, этим именем певучим,
Всех совершенств в нем распознав приметы,
Свой звучный стих грядущие поэты
Украсят, словно сладостным созвучьем.
Пегасом станешь править ты летучим,
Деля со мной поэзии секреты,
Чтоб те стихи, что нами вместе спеты,
Нас уносили по волшебным кручам.

Минует все, но песня незабвенна —
Сама любовь здесь рифмами своими
Колдует и заклятья произносит.
— Кто так умел любить? — потомки спросят.
Когда ж в ответ твое услышат имя,
Мое поставят рядом непременно.

* * *
Ударил час. Уже пора решаться.
Мария мне в защите отказала.
Смятенный воздух буря пронизала,
И нет звезды, чтоб надо мной подняться.
144


О горе! Как умела улыбаться
Заря, что некогда меня встречала...
Сгинь, сердце, разом средь шального

шквала —
Не дай по каплям жизни расточаться!
Немая ночь охватывает жадно —
Страданье, ужас, слез кромешных реки...
Чего ты хочешь? Ниспошли мне света!

Но я один. Все смотрит так злорадно.
Ты хочешь боль мою продлить навеки?
Ответа нет, Мария? Нет ответа.
* * *

О светлый луч сияющего взгляда!
В нем сами небеса хотят излиться.
Улыбка, что меж алых губ таится,
Мне словно плод из неземного сада.

Звук! Счастье! Слово! Песнь! Мечта! Услада!
Страданье рядом с радостью струится,
Чтоб боль могла в молитве раствориться...
Поведай, звук, о том, как сердце радо!

Ведь лишь когда в моленье неустанном
Слеза святая наконец прольется,
И ангелы предстанут осиянны,
Восторг души пожаром отзовется.
Кровоточат любовью к Альме раны,
И то, чем я к земле прикован, рвется.

* * ♦
Меня земля хватает, как'могила,
Моя душа, как скалы, каменеет,
В сомненьях тягостных мой дух немеет,
Сама любовь и небо мне постылы.
Меня — увы! — покинул образ милый.
Теперь лишь смерть! Пускай в глазах темнеет,
145


Опустошаясь, сердце леденеет
И от бесчувствия теряю силы.

Но словно арфу тронут чьи-то руки,
Чтоб вновь мечта о счастье зазвучала,
Так ангел вдруг моей души коснется,
И сгинет смерть. И снова обернется
К тебе мой взор, чтоб вновь торжествовала
И плакала душа в сладчайшей муке.

** *
Издревле астрология учила,
Что если солнца светлый лик затмится,
Настигнет нас несчастий вереница,
Надолго свет исчезнет в бездне стылой,

Неблагосклонны станут неба силы
И ослабеют, перестав струиться
На радость миру. Вся наука, мнится,
Астрологов уроки подтвердила.
Когда ее глаза мой взор ласкают,
И я, любя и веря и сгорая,
От счастья умираю добровольно,
Меж нас вдруг некто чуждый возникает.
Мгновенно я из солнечного рая
Исторгнут в тень. Мне холодно и больно.

** *
— Люблю навеки! — сладостно ты пела.
Твои глаза любовью расцветали
И предо мною в сумраке витали,
Как будто в темноте заря алела.

— Люблю тебя навеки! — пел я смело,—
Пусть шлет судьба любовь мне и печали! —
...Тревожу звуками ночные дали,
Переплывая темных вод пределы.
146


Так лютней встарь будил Орфей потоки,
И отвечало эхом речки ложе,
И той же болью брег звенел зеленый.
Пускай натянет смерть свой лук жестокий,
Твой поцелуй со мною. Мрак тревожа,
Пою я тихо: — Ты в душе влюбленной.

** *
Ты требуешь, и грешными стихами
Моя печаль становится святая.
В словах успокоенье обретая,
Все скорби уплывают облаками.
Плету я песню — строки за строками,—
Сам это дерзновением считая,
Вонзается мне в сердце звуков стая,
Как будто был я хладен пред слезами.

Но сам себя беру я в руки властно.
Пусть первый шаг мне чувство проторило,
Теперь на землю горы слов обрушу,
Овладевая ремеслом бесстрастно.
А раньше молча сердце говорило;
Но плач безмолвный мне пронзает душу.

* * *
Когда весна на землю к нам слетает,
Она зеленое готовит ложе,
В котором, теплыми ночами лежа,
Мечтой благоуханной прорастает.

Здесь соловей пред соловьем свистает,
Их песнь на колыбельную похожа,
Цветы вздыхают, грудь земли тревожа —
Она вздымается и опадает.
Постель, где спит любовь, прекрасней вдвое
Она в тебе. Страсть ждет в речах туманных,
Колышет грудь и светится во взоре.
147


Пока я пил мечту из губ желанных,
Златая цепь сковала нас с тобою.
В ней каждое звено — восторг и горе.

♦ * ♦
Прекрасна ты, но далеко не сразу
Твоя краса меня очаровала;
Не видел я ни гибких йлеч овала,
Ни глаз, таящих каждый по алмазу.

Но хорошел й улыбался глазу
Весь мир, едва пред ним ты представала,
Смирение душой овладевало,
Стихали бури, словно по приказу.
Так долго боль и отчужденность длились!
Я изнывал. Шли тяжко час за часом.
Ты наконец в мой мир вошла унылый.
И вспыхнул взор, и чудеса свершились:
Любовь и красоту познал я разом —
Сладчайшие, таинственные силы.

* * *
В земле поэзии чудес немало,
Но злобный пламень им грозит нещадно,
Он все живое пожирает жадно,
Спеша с добычей к адскому провалу.
Лишь Саламандру не пугают шквалы
Того огня, где прочим неповадно,
Ей средь всполохов рдеющих прохладно,
Она в иной стихии не бывала.
Кто любит, тот поймет: и я сгораю,
Когда ты рядом, я покорен чарам^
Кровь закипает от любого взгляда;

И сердце тем бесстрашней страсти радо,
Чем жарче мы охвачены пожаром,
Он гаснет — я от боли умираю.
148


* # ♦
О губы, приоткрытые словами,
Как сладко вы ласкаете друг друга!
Уходят скорби. Радости порука —
Ваш хоровод любовный с божествами.

Звук золотой, едва рожденный вами,
Дорогой пламенной спешит упруго,
Прося прощенья, что пришла разлука,
Целующий, целуемый губами.
Когда путем пунцовым звуки льются,
Они прекрасней соловьиной трели,
В них звон весны и запахи цветений.

О, если б этих звуков мне коснуться!
Как пел бы я, ловя весны свирели
И аромат небесных песнопений.
1808

149


КЛЕМЕНС БРЕНТАНО
1778—1842

ИЗ РОМАНА «ГОДВИ»

* * *
Легкий вест, дыханьем тронув
Серебро моих волос,
Меж скалистых этих склонов
Звуки струн моих пронес.
Мне мигает с небосклона
Благосклонный звездный хор,
В полудреме утомленно
Долу клонится мой взор.

Скоро, скоро в царстве новом,
Где ни горя, ни забот,
150


Дух уснет под вечным кровом,
Сердце радость обретет.
Сквозь мерцанье слез, как тучи,
Реют призраки могил,
Но сквозь пепла слой горючий
Свет надежды проступил.

Плач ребенка, скорбный ропот
Уплывает в горний край,
Моего кумира шепот
Горестно звучит: «Прощай».
Пред желанною дорогой
В мир усопших, в тишину,
Сердце жалобой не трогай,
Утомленный я усну.

Ты двоих в объятья примешь,
Ты мою утешишь дочь,
Крепко отрока обнимешь
И печаль прогонишь прочь.
Дух утешится в скитанье,
Вдруг увидев сквозь эфир:
Две звезды слились в лобзанье,
Всем вокруг даруя мир.

Загорелся грустный лунный
Свет в моих сухих глазах,
И мои тревожит струны
Чей-то вздох, как ветра взмах,
Бродят призраки и тени,
Ускользают из-под рук,
Со стены, как утешенье,
Шлют часы предсмертный стук.
* * *

Ненастья вечернего стоны
На башне унылы впотьмах.
Мне слышен твой зов исступленный,
Ты борешься с бурей, ты гибнешь в волнах.

Я вижу над пеной прибрежной
Тревожного пламени дрожь.
151


Призыв мой печальный и нежный
Ты слышишь, ты любишь, ты в бездну
плывешь.

Люблю и рассудку перечу,
Бросаюсь в гремящий прибой,
К тебе устремляюсь навстречу,
Все тщетно, ты гибнешь, я гибну с тобой.
Вновь жизни кипящая бездна
Меня увлекает ко дну.
Барахтаюсь; все бесполезно.
Лишь смерти пучина сулит тишину.
Там дали бескрайние тают,
Там новая жизнь впереди.
Глаза твои в звездах мерцают.
Не надо так скорбно глядеть, пощади!

♦ * ♦

Арфа в пышном цветочном уборе,
Реет голос любви в вышине.
Часто пел я в безлюдном просторе,
В. одиночестве полном, и мне
Вторили струны по воле руки,
Звуки журчали, гирлянды дрожали,
Горько рыдала любовь от печали,
Наземь роняли цветы лепестки.
Поглядел я сквозь слезы с тоскою
На цветок полумертвый у ног;
Снова арфа в цветах предо мною,
Но безжизнен здесь каждый цветок,
Мнится,— что я над могилой склонен;
Щеки поток орошает горючий,
Холодом веет от струнных созвучий,
Робок и горестен тихий их стон.
Умирает мой голос и слово,
Если мне не кивают цветы,
Мой надев; не пробудится снова
Без прельсгательной их красоты.
152


Сколько прекрасных ушло без следа;
О, если эта гирлянда увянет,
Губы застынут и звуков не станет,
Лик мой, бледнея, замрет навсегда.

Но роскошество жизни продлится,
Прах мой станет цветком и травой.
Снова радость моя загорится,
Снова Тилья моя предо мной.
Горе исчезло, лишь легкая тень
Вышла, покинув свое заточенье,
Давним врагам моим дарит прощенье,
Светом сияет, прекрасней, чем день.

* * *
Молви из дали,
Мир неземной,
Милы мне стали
Встречи с тобой.

В час, когда зори вечерние тонут
И беззаботные гаснут цвета,
Лоб затененный мерцаньями тронут,
Словно сплетает венок темнота.

В бездне вселенной
Искры светил,
Трепет священный
Я ощутил.

В час, когда лунные слезы и пени
Скорбь пробуждают в ночной тишине,
Всюду покой, и загробные тенй
На золотом проплывают челне.

Светлое пенье
Словно, волна —
Взлет и паденье,
Высь, глубина.
В; час, когда пол дочи страх всемогущий
Тихо крадется сквозь темень-лесов,
163


В чащах кусты и древесные кущи
Шепчут задумчиво, тихо, без слов:

Поздней порою
В дебрях, в тени
Нежной игрою
Рейте, огни.
Всё — в единенье, в собратстве, все рады
Руку подать в утешение мне,
В черном пространстве мерцают лампады,
Всё вековечно в родной глубине.
Молви из дали,
Мир неземной,
Милы мне стали
Встречи с тобой.

* * *
В муках рвем оковы жизни бренной,
Остается неподвижный прах,
О любви рыдают незабвенной,
А она уже на небесах.
Плоть мертва, и только дух нетленный
Держит ангел бережно в руках
И взмывает вестник быстрокрылый
Высоко над меркнущей могилой.

Плоть уходит в прошлое, по смело
К вечности душа устремлена,
Смерть берет свое, ввергая тело
Навсегда в былые времена.
Для души блаженству нет предела,
В нем она, ему лишь отдана.
Вечно отдаем и получаем,
В этой смене путь паш нескончаем.

* * *
Так сердцу тяжело, что слезы — градом,
Мне снова в путь идти невмоготу,
Бреду с трудом, со мной надежда рядом
Наградою за тщетную мечту.
154


Любви несвязанной порывы
Я с долгом связывать готов,
Плести венок неприхотливый,
Хоть нет в руках цветов.
Мой взор плывет сквозь слезы, и нежданно
Безмолвный дом встает передо мной.
Я слышу в ветре тихий вздох органа,
Я вижу: свечи гаснут по одной.
Мне голос милой только снится,
Навек ее погашен свет,
Но в стройных тополях таится
Ее немой привет.

* **
Могилу старому готовь,
Строй новый мир без страха,
Тому, с кем радость и любовь,
Не до руин и праха.
Не скорбь, а мощь одним ударом
Покончит навсегда со старым.
ПАМЯТНИК ВИОЛЕТТЫ

Четыре барельефа на гранях постамента
и апофеоз

Первый барельеф
Отроковицы образ предстает:
Руками грудь прикрыла своенравно,
Страшась объятий молодого фавна,
Объятого желанием, но вот

Он бубен ей с плодами подает,
Он поцелуй ее сорвал недавно,
И так плоды ее прельщают явно,
Что поцелуй дала в обмен на плод,

Поскольку отвернулся добрый гений,
В чьем пенье молодой печали власть.
Он в правой держит лиру на колене,
155


Он левую на сердце держит пясть.
В лукавом взоре девы тень сомнении,
Ей песнь слышна, но побеждает страсть»
Второй барельеф
Здесь пояс целомудрия снимает
С девицы умудренная жена,
Стыдливая краса обнажена,
Ей добрый гений ноги обнимает.

И женщине девица уступает,
Лишь силой любопытства сражена,
Дает ей гений лебедя, она
Рукою правой бубен поднимает,

Безмолвный инструмент заговорил,
Несмело тронутый перстами левой
И легким взмахом голубиных крыл.

С крутой скалы склонясь над робкой девой,
Голубку фавн протягивает ей,
И вновь желанье разума сильней.

Третий барельеф
Простерла на земле нагое тело,
Изнемогая, в небо взор вперив,
И замерла — вся жажда и порыв,—
Дразня и возбуждаясь то и дело,
Затем чтоб страсть в обоих не скудела.
К ней фавн приник, за бедра обхватив,
Повязка на глазах, но он ретив
И пояс девы совлекает смело.

Она в экстазе бьется, в бубен бьет,
Ломает руки в радости и гневе,
И голуби на грудь садятся деве,
А лебедь песнь предсмертную поет,
Напев любви безгрешной, боли юной,
И гибнет гений лиры .златострунной.
156


Четвертый барельеф

Склонился добрый гений к изголовью,
Целит его дыханья теплота,
Во взоре ясном ласка разлита,
Пред ним — она, сраженная любовью,
Повязку сняв, она исходит кровью,
При свете дня грозит ей слепота,
Лобзанье жизни пьют ее уста,
Мечта ведет безумную к здоровью.

Распущенных волос течет река,
И снова к лире тянется рука,
И снова лебедь расправляет крылья.
Растоптан бубен с парой голубков,
Но злобный фавн не избежал оков,
Он рвется прочь, но тщетны все усилья.
АПОФЕОЗ
Канцона

Молитва

Картину вижу: кротость и отвага
На ней слились в одно,
Как с песнею любовь и гибель с поцелуем.
Страданье, воя«деленье, радость блага
Легли па полотно,
Безгрешный дух, как облачко волнуем,
Взмыл по воздушным струям.
Колени преклонив, пред образом стою,
Шепчу мольбу свою:
Любовь и песнь дай в жизни и кончине,
Возьми меня с собой к безбрежной сини!
Одеяние
Восходит девичье нагое тело
Из легких складок ткани.
Приспущенные лишь наполовину,
Они обозначают формы смело.
157


Трепещут от желаний,
Льнут к пышным бедрам, обтекают спину,
Обрисовав ложбину.
Такою тканью мгла окутывает зори,
Когда целует море
В прощальный миг стопы златые Фебу
И жар лобзанья стелется по небу.

Виолетта

Страданье плоть прекрасную пронзило,
В борьбе полет и вес,
Стопы и бедра устремились к тучам,
Поникла голова, иссякла сила,
Но чтоб достичь небес,
Доверясь дланям гения могучим,
На лебеде летучем
Парит и к лире тянется она,
Легко вознесена
Усильем гения и благородной птицы,
И водопад волос течет с его десницы.
Добрый гений

Он мягким блеском светит с высоты,
И ласка в кротком взоре,
Божественная мысль его светла,
Сияют торжеством его черты,
Как дымчатые зори,
Длань стройный стан юницы обняла,
И лебедя крыла
Возносят их в простор, а длань другая,
Косу приподнимая,
Влечет волну волос, и движет той рукой
Страданье чистое и долг святой.

Совокупность
Весь этот образ воедино дан,
Как песнопений звуки,
Слова молитв, достигшие высот.
Здесь в каждом сердце столько тяжких ран,
Стремлений, полных муки.
Любовь и песнь к борению влечет,
К покою вознесет.
158


Так воспаряет, так стремится к лире
Всевышний в горнем мире,
Так лебедь нежится, изображенный тут,
А муки к очищению ведут.

О, боже, вознеси меня! —
Дрожащего в молении несмелом,
К твоим пределам.—
Дай боль излить в слезах, прижми к своей
груди,
Страдание в полете остуди!

ОБРАЗ АННОНЦИАТЫ

Она сидит на склоне. Виноград
Сплел для нее укрытье навесное,
Она глядит на небо голубое,
Где стрелы предзакатные парят.

В подоле апельсины так горят,
Как бы хотят напомнить ей о зное,
И медлит в небе солнце огневое,
На тихое дитя бросая взгляд.
Чело венчают пряди смоляные,
Сияют апельсины золотые,
Взывает к солнцу, сидя в стороне,

Павлин, раскинувший свой хвост богатый.
В таких тонах душа Аннонциаты
Желает нам предстать на полотне.
ОБРАЗ МАРИИ

Душою озаренный облик строг,
Пред нами мирный уголок, в котором
Сидит она и шьет, потупясь взором,
Усердно за стежком ведет стежок.
159


О том, кто грудь ей кисеёй облек,
Кто дал работу этим дланям спорым,
Кто лил;ии расшил цветным узором,
Прильнувший к ней расскажет голубок,
В окне лучи сияют мягким светом,
На стенке образ: смотрит в умиленье
Святой Иосиф с яркого холста.
И если б воссиял еще при этом
Тот голубок, к ней севший на колени,
Она была б совсем как мать Христа.

* * *
На Рейне в Бахарахе
Волшебница жила,
Девиц держала в страхе,
Мужчин в полон брала.

Никто па белом свете
Красавицу не влек,
Но кто попал к ней в сети,
Спастись уже пе мог.
На суд явиться деве
Епископ дал приказ.
Явилась — был он в гневе,
Взглянул — и гнев погас.
Он улыбнулся мило:
«Бедняжка Лоре Лей,
Какая злая сила
Царит в душе твоей?»
«Святой отец, я рада
Взойти бы на костер,
Мне жизнь страшнее ада,
Ведь губит всех мой взор.

Я жгу сердца глазами,
Мигну, и все за мной.
Меня пошлите в пламя —
И жезл сломайте мой».
160


«Мне духу б не хватило,
Красотка Лоре Лей.
Ты сердце мне разбила
И жизнь мою разбей.

Тебя судить нет мочи.
Признайся, почему
Твои так жгучи очи? —
От них я смерть приму».
«Смеяться над убогой
Грешно, отец святой,
Прошу теперь у бога
Хоть жалости простой.
Я жизнь мою, поверьте,
Бестрепетно отдам,'
Желая скорой смерти,
Пришла я нынче к вам.

По милому тоскую,
Судьбу свою кляня;
Он в сторону чужую
Уехал от мейя.
Речей моих услада,
Ланит румяных цвет,
Живая нежность взгляда —
Вот чар моих секрет.
У смертного недуга
Душа моя в плену,
Бледнею от испуга,
Лишь в зеркало взгляну.

Я встречу смерть без дрожи,
Как завещал Христос,
Пусть мир исчезнет божий
И с ним виновник слез».

Прелат призвал трех стражей:
«С ней в монастырь — скорей!
Лишь бог от силы вражьей
Избавит, Лоре Лей!
161


Монахиней смиренной
Ты мир свой обретешь,
Молись Творцу вселенной,
Покуда не умрешь».
К монастырю сквозь дали
Тропа ведет коней,
К трем рыцарям в печали
Взывает Лоре Лей:

«Позвольте мне подняться
На тот утес крутой,
Увижу, может статься,
Мой замок над рекой.
На Рейн глубокий гляну,
На эту красоту,
Потом, коль надо, стану
Невестою Христу».
И дева по отвесной,
По каменной стене
Взобралась и над бездной
Застыла в вышине.

«Я вижу парус белый
Над синью рейнских вод,
Ко мне пловец умелый,
Мой суженый плывет.
Ко мне, навек счастливой,
Мой суженый, скорей!» —
И кинулась с обрыва
В пучину Лоре Лей.
Плыла по Рейну лодка
С хоругвью и крестом,
Епископа красотка
В пловце узрела том.

Чтоб силу чар отринуть,
Чтоб отвести напасть,
Успел он меч откинуть,
К распятию припасть.
162


Не он ли песню эту
Сюда на Рейн принес?
Разносится по свету,
Когда гудит утес:

Лорелей,
Лорелей,
Лорелей!
Трижды эхом в груди моей!

* » V
Мать
Мария, куда ты вечор уходила?
Мария, родное дитя!

Дочь
Проведать бабушку я уходила.
Ах, матушка, тяжко дышать!

Мать
А чем тебя бабушка угощала?
Мария, родное дитя!
Дочь
Копченой селедкой она угощала.
Ах, матушка, тяжко дышать!
Мать
А где же она селедку поймала?
Мария, родное дитя!

Дочь
На грядке капустной в своем огороде.
Ах, матушка, тяжко дышать!

Мать
А чем же она в огороде удила?
Мария, родное дитя!
Дочь

Дырявою сетью да ивовой плетью.
Ах, матушка, тяжко дышать!
163


Мать

Куда же объедки потом подевались?
Мария, родное дитя!
Дочь
Сожрала их черная собачонка.
Ах, матушка, тяжко дышать!
Мать

Куда ж собачонка черная делась?
Мария, родное дитя!
Дочь
На тысячи мелких кусков разлетелась.
Ах, матушка, тяжко дышать!

Мать

Мария, куда положить тебя на ночь?
Мария, родное дитя!
Дочь
На кладбище наше, в сырую землицу.
Ах, матушка, тяжко дышать!
♦ * *
Плывет рыбак на лодке,
Так горько одному,
Что милой больше нету,
Не верится ему.

Пока сияют звезды
И ясен свет луны,
Он ждет свою подругу
Из темной глубины.

Ступает дева в лодку,
Печальна и бледна,
В одной рубашке легкой
Пришла она со дна.
164


Несут их воды Рейна,
Спокойны и чисты.
Что так дрожишь, родйая,
Озябла, верно, ты?
Рубашку треплет ветер,
Челнок летит стрелой.
Накинь мой плащ, голубка
Застудит холод злой.

Простерла к скалам руки,
Нездешней белизны,
Улыбкой привечает
Полночный лик луны.

Кивает старым башням
И хочет луч звезды
Поймать рукою легкой
На зеркале воды.
Сиди спокойно в лодке,
Любимая моя!
Иначе нас затянет
Могучая струя!
Плывут навстречу лодке
Большие города,
И колокола звоны
Доносит иногда.
Вот дева на колени
Становится в челне.
И очи поднимает
К небесной вышине.

Любовь моя, потише,
Бездонна глубина!
Водоворот закрутит —
Потопит нас волна!
Монахинь хор далекий
Поет в монастыре,
И догорает свечка
В церковном алтарей.
165


Поет молитву дева,
Ее умилен вид.
Из глаз роняет слезы,
На милого глядит.
Поет рыбак молитву,
Его печален вид,
С подруги глаз не сводит.
На милую глядит.
Краснее, все краснее
Глубокая река,
Бледнее, все бледнее
Подруга рыбака.

С небес луйа скатилась,
За ней звезда вослед,
Глаза закрыла дева,
Не мил ей белый свет.

Родная, доброй ночи!
Родная, добрый день!
Зачем уснуть ты хочешь?
Ушла ночная тень.
Горят на солнце башни,
Шумит зеленый бор;
В нем звонко распевает
Веселый птичий хор.
Услышь скорей, родная,
Веселых птиц привет.
Рыбак глядит и видит,
Что милой в лодке нет.
Вот ласточка промчалась,
Его задела грудь.
Откуда прилетела?
Куда свой держит путь?

Рыбак лежит и дремлет,
Недвижимо весло,
Несет все дальше лодку
И в море унесло*
166


На корабле по морю
Я плыл издалека
И размышлял о жизни,
Сжимала грудь тоска.
Вот ласточка промчалась,
Шла лодка по волнам,
И пел рыбак ту песню,
Как будто пел я сам.
ВЕСЕЛЫЕ МУЗЫКАНТЫ

В своем искусстве мы не плохи.
Обходим город по ночам,
И, как веселые сполохи,
Погудки наши здесь и там.

Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!

Мы заиграем серенаду,
И сразу в окнах свет зажгут,
И сверху бросят нам награду
За наш ночной веселый труд.
Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
167


Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!
До нашей музыки охочи
В своих покоях стар и млад:
Всех завлекает среди ночи
Наш колдовской певучий лад.
Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —.
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!

Мы ровно в полночь, подоспели,
Как пробило двенадцать раз,
И вот уже, вскочив с постели,
Заслушалась девица нас.
Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!

Когда в своей укромной спальне
Вдвоем с невестою жених,
168


Мьг ближней'улице и дальней
Во мраке будем петь о них.

Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;1
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость й боль...
Слушать изволь!
На свадьбах мы своим напевом
Всем угождали до сих пор.
Хмельным гостям и* нежным девам
Отраден был наш звонкий хор.

Рокочет, хбхочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!
Однако взгляды нестерпимы,
И не для нас горят огни,
И мы поем, пока незримы,
Как соловьи в ночной тени.

Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы.
169


Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!
Дочь

Мне был бы мрак милее вечный.
Утрачен друг, отец убит;
Вам сладок мой напев беспечный,—
От слез моих мой хлеб горчит.

Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!
Мать
Что мрак, что свет — мне все едино:
От слез ослепла я давно.
В поводыри взяла я сына,
В цимбалы бить мне все равно.

Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
170


Радость и боль...
Слушать изволь!

Оба брата
Какие вывожу я трели,
Когда меня трясет озноб!
Так мне погудки надоели,
Что предпочел бы лечь я в гроб.
Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!

Мальчик
Как весело! Сломал я ногу,
Несет меня моя сестра.
Бью в тамбурин я, слава богу!
Развеселиться всем пора.
Рокочет, хохочет
В ночи тамбурин;
Птенцы-бубенцы —
Не молчит ни один;
Тут же цимбалы,
Как зазывалы;
Незваный звон —
Как странный сон.
Трели свирели
Сердце задели:
Радость и боль...
Слушать изволь!
(1801)

171


* ♦ ♦
Хотел бы для тебя я
Нарвать цветов в саду,
Но скрыла тьма ночная
Цветы, как на беду.

Я
И
И
В

в клевер опустился
слез сдержать не мог,
тихо распустился
саду один цветок.

Но лишь за ним нагнулся
В зеленый клевер я,
Как вдруг цветок качнулся:
«Ты не губи меня.
Не рви меня до срока,
Ведь песнь твоя добра.
Не вынуждай жестоко
Погибнуть до утра».
Так он сказал с тоскою,
Так был он одинок.
И потому его я
Сорвать никак не мог.
Тяну к тебе я руки,
До боли одинок.
Ах, нет любви без муки,
И так судил ей бог.
1802

* * *
Солнце было и пропало,
И земля оделась тьмоц,—
Как лицо зари сияло,
Как печален мрак ночной!

Ах, ушла любовь, пропала,
Все во мне угнетено,—
172


Как мое лицо сияло,
Как теперь оно темно.

Темнота в себе скрывает
Й тоску и радость дня,
Только звезды намекают,
Сколько скрыто в ней огня.
Пусть уста мои скрывают,
Что моя душа в огне,
Слезы тихо намекают,
Что любовь живет во мне.
1802

* * *
Легкокрыла жизнь младая,
Упадая и взлетая;
Как душа бы не алкала,
Все ей мало, все ей мало!
Переменчива, как пена,
Дерзновенна и смиренна,
В грезах вся и в мире сущем,
И цветущем и зовущем.
В срок грядет весна желаний,
Чарований, упований,
Лето миртами венчает,
Привечает, величает.
Осень учит прилежанью,
Прозябанью, воздержанью,—
Научи зима лишеньям
И весенним воскрешеньям.

Я молчу, но срок настанет,
Дух воспрянет, песня грянет,—
С горя, с радости? — как знать!
И рыдать и ликовать.
1802
173


* ♦ ♦

Едва ты, милая, за дверь,
Как я уже тоскую.
Я дал обет себе теперь —
Не целовать другую.
Мои желания сильны,
В них жизнь и страсть едины!
Увы!.. К тебе устремлены
И потому — невинны.

О, как тебя недостает!
Зачем я пел беспечно
Тебе и миру, жалкий мот,
О неге бесконечной.

И ласки наши, как слова,
Свое презрели право:
Речь пресыщения трезва,
А голод — хмель, отрава.
Едва ты, милая, за дверь,
Как мысль во мне взыграла:
Чтоб время вспять пошло теперь
Иль страсть к другой пылала.
Я полон сил, мой жарок пыл,
Смелы мои объятья,
Но я тебе не изменил,
Хоть женщин стал менять я.

Ты хочешь девственной тропой
От мира удалиться,
Но обладание тобой
Мне грезится и снится.
1803

* * *
Ах, звезды за счастьем
Плывут в вышине
И смотрят с участьем
На нас в тишине.
174


С небесных просторов
Шлет Дева привет,
Лия без укоров
Свой ласковый свет.

Марс в нежной печали
К Венере склонен,
Чей лик, как в зерцале,
В щите отражен.
Весы не качнутся,
И, как сорванцы,
Поодаль смеются
До слез Близнецы.
1803

♦ * *

Ф а би ол а
Слушай, флейта вновь рыдает,
И в ручьях звенит прохлада.
Пяст
Золотые звуки тают;
Тише, тише, слушать надо!

Фабио л а
Скромный шепот, нежный лепет,
Сердце, сладостно замри!
Пяст
Мне сквозь ночь доносит трепет
Звуки светлые зари.
1803

♦ ♦ ♦

Я жил среди людей. Их было много.
Окутанных недвижностью и сном.
Они средь жизни суетной, убогой
Твердили мне о счастье неземном.
175


Я приходил, но уходил с порога,
Мой взгляд не задержался ни на ком.
Нет, я б остался, но все мимо, мимо
Меня судьба влекла неотвратимо.
Я дружески приветствовал кого-то,
Кто радостно встречал меня в пути,
Но лишь моей души была забота
Не вовремя цветами расцвести,
И я украсил, не прервав полета,
Невинность, встреченную на пути.
А так хотелось мне сдержать движенье
И радоваться рук своих творенью.

Я видел безотрадные картины:
Златой закат денницу не сменял,
Не трогал ветер мрачные вершины,
Напев веселый рощу не пленял,
И не звучала флейта из долины.
Казалось, мир в оцепененье впал.
И слышен был в бушующем потоке
Моих лишь крыльев шорох одинокий.
Решив, что истину в себе открою,
Я в сердце взглядом трепетным проник,
Но даже там я не обрел покоя
И к миру обратил печальный лик,
Там жизнь сочилась сонною рекою,
Судьбу мне звезды начертали вмиг,
И произнес вдруг чей-то голос хладный:
«Для сердца этого всё безотрадно».

Я не изведал высших наслаждений,
Не смог я выбрать, недостало сил,
Из мира ускользнул, подобно тени,
Напрасно мучась, так и не открыл,
Где смысл во множестве хитросплетений.
Осталось мне считать лишь взмахи крыл,
Покуда вдаль меня влекли безмолвно
Могучие таинственные волны.
1803

176


♦ * *

Топ-топ-топ да тук-тук-тук!
Дверь не заперта на крюк.
Ночью дверка скрипнет вдруг.
И в моих объятьях друг.
Страшен каждый шаг и вздох.
А не то что громкий чох;
Вскочит мать, помилуй бог,
И пойдет переполох!

Не задев гуся и пса,
Загляни на полчаса,
Словно месяц в небеса,
Где беззвучны голоса.
Скрип-скрип-скрйп да скок-скок-скок...
Загремит в сенях горшок,
И тогда за свой прыжок
Ты поплатишься, дружок.

Осторожность не во вред!
Выдам я тебе секрет:
Там, на лестнице, мой свет,
С давних пор ступеньки нет.

Башмаки держи в зубах,
Проберет служанку страх.
Говорят же, что впотьмах
Черти рыскают в домах.
Не спеши шагнуть во мрак!
Помни: справа спит батрак;
Деревенщина, дурак,
Но большой любитель драк.

Если в дебрях чердака
Потревожишь голубка,
Братец мой наверняка
Прибежит ловить хорька.
Ты бы жалобно вздохнул,
Крепко дверь мою рванул,
Чтобы взвыть мне: «Караул!» —
Словно в доме Вельзевул.
177


И проснулся бы весь дом,
Был бы ты побит потом;
Лучше драка и содом,
Чем крестины со стыдом.

Но всему своя цена.
Мать была поражена:
«Дочка, ты никак больна?
Юбка-то тебе тесна!»
1807

* * *
Юноша
Пожалуй, ведьмочка, в мой сад,
Не в меру солнце жжется.

Русалка
Ах, милый, плачет виноград,
А горлинка смеется.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Что стоит за кубок сойти башмачку.
Юноша
Мал башмачок, душа моя,
Кувшин бы выпил весь я.
Русалка
Что ж, поцелуй добавлю я
Тогда для равновесья.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Со скуки немного тебя развлеку.
Юноша
Ах, научи меня скорей
Всем играм, ради бога!

Русалка
Ты мнишь, что виноград вкусней,
Коль ягод слишком много?
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Как нежно прижался височек к виску
178


Юнош а
Лоза сладка, когда она
От тяжести провиснет.

Русалка
Но кубок сладкого вина
Без поцелуя скиснет.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Как пальцы забегали по пояску!
Юноша
А почему в саду весной,
Скажи мне, плачут лозы?

Русалка
В привычку деве молодой
Печаль, тоска и слезы.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
А ты почему не впадаешь в тоску?
Юноша
А почему бурлит питье,
Когда лоза в цветенье?
Русалка
Так сердце прыгает мое
От твоего волненья.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Не грохнись, сердечко, на полном скаку.
Юноша
Опорожнен кувшин до дна,
А я все так же стражду.

Русалка
В реке пурпурная луна
Утихомирит жажду.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Налей-ка, луна, им еще по глотку.
Юноша
Кувшин наполнен до краев,
Пьянит волшебной силой.
179


Русалка
Любовной ссоре соловьев
Давай внимать, мой милый.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Кукушка выводит рулады: ку-ку.
Юноша
О чудо, ночь любви полна,
Волнам не нашептаться.
Русалка
И улыбается луна
И манит искупаться.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
А ведьмочка, как говорится, в соку.

Юноша
Я повернусь к тебе спиной,
Пока ты снимешь платье.
Русалка
Как хорошо играть с волной,
Не в силах описать я.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Ну как пересилить соблазн новичку?

Юноша
Как рыба, можешь ты нырять,
А я не плавал сроду.
Русалка
Дабы уменье перенять,
Иди, мой милый, в воду.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Чего только спьяну не влезет в башку!
Юноша
Брр-брр! — по правде говоря,
Купаться не хочу я.
Русалка
Тянула, видно, губы зря
К тебе для поцелуя.
180


Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Наживка, видать, в самый раз ио крючку.
Юноша

Ах, до колен вода дошла,
И я изнемогаю!
Русалка
Как робость мде твоя мила,
Когда тебя ласкаю.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
А с ведьмочкой надобно быть начеку!

Юноша
Уже по пояс мне вода,
И страх гнетет унылый.
Русалка

В обнимку поплывем когда,
Твой страх пройдет, мой милый.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Афыльце у ведьмочки, видно, в пушку.
Юноша
Похолодело все в груди.
О бездна роковая!

Русалка
В мои объятья ты приди,
И жизнь вдохну в тебя я.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Увы, не сорваться теперь дурачку!

Юноша
Уже по горло мне вода,
А мы все точим лясы.
Русалка
О знал бы, до чего, балда,
Скверны твои гримасы!
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
Смотри, только сдуру не выпей реку.
181:


Юноша
О мир, прощай! —над головой
Вода навек сомкнется!

Русалка
На берегу наследник твой
От радости смеется.
Руку-куку-ку, руку-куку-ку,
А завтра наследничка уволоку!
1810-1811

* ♦ *

В чаще тайной, заповедной,
Без овечек, без подруги,
Пастушок скитался бедный,
Все равно, в какой округе.
То был весел без оглядки,
То душа его в печали.
Счастьем горьким, скорбью сладкой
Тучи небо устилали.
Вслед за мрачной вереницей,
Звезды спрятавшей от взора,
Скрытым шагом он стремится
В край желанного простора.

Неустанными стопами,
Тропкой на гору и с горки,
На устах немое пламя,
В сердце горе и восторги!

Дерева,— чредою стройной
В роще буковой, дубовой,—
Подскажите, что достойно
Целью стать пути такого.
Нашепчи, источник пенный,
Научи, скала, скитальца,
Где, предчувствием блаженны,
Ждут такого постояльца.
182


Роза, глазки раскрывая,
Объясни ему дорогу,
Крошка-лилия, кивая,
Разгони его тревогу.
Рождества ль настало время?
Ночь Святая, присоветуй,—
Где, в котором Вифлееме,—
Небо высветив кометой.

Но безмолвны лес и горы,
Безуханно трав цветенье,
Не сновидя! ночью взоры, *
Правды нету в пробужденье.

И сидит он без отрады
Па лугу иль на поляне,
Сиротливых мыслей стадо,
Как на выпасе, в бурьяне.

На сырой земле лежит он,
На бесхитростной постели.
Воздух росами напитан.
Вдруг откуда-то свирели.
Слышно пение пастушье,
Трели, звонкие рулады.
Но на сердце —равнодушье,
И ничто не стоит взгляда.
Кто вы, дальние певуньи?
Он заслушался одною:
Голос плыл, как в полнолунье
Цвет речной, влеком волною.

Пели хором, но казалось,
Что поет одна на свете,
Словно солнце показалось
Ночью, внидя в песни эти.
И взглянул он, озирая
Строй дерев тенистых: где вы
Обитаете, играя,
Где ваш дом, лесные девы?
183


И взглянул, он вдаль; за вами
Устремляясь томным взором,—
Путь отмечен светляками
К заповеданным просторам.
Дол предстал ему зерцалом
В ночь глядящихся течений,
Голос — ласковым началом
Долгих лунных обольщений.

И от голоса до взгляда
Радуга запламенела.
И сказал: моста не надо,
Опущусь в пучину смело.

Лик увидеть этой девы!
Грлосу, конечно, равный,
Растопившему напевы
Для дущи моей бесславной!

И спешит во тьму долины,
Й дорогу вызнать хочет.
Отрок вдруг... Плетет корзины
И малютки-стрелы точит.
И пастух к нему, пытая,
Обращается с вопросом:
Где живет моя святая
С пением сладкоголосым?
Улыбается невинный:
Недалече те пределы.
Для нее плетет корзины,
Для нее он точит стрелы.

И пастух стремится дале,
Волю дав воображенью,
И она, в его печали,
Перед ним мелькает тенью —

Синий взор, златые кольца
Кос, уста со сладким, стоном,—
Словно в мае колокольцы
С потаенным перезвоном.
184


И с блаженным содроганьем
Пчелам внемлет он медовым,
В дальний путь своим жужжаньем
Пастуха вести готовым.

Вот минует он ворота,
Вот в саду стдит чудесном,
В ожидании чего-то
Полон счастием небесным.

И, внезапная обманка,—
Ах, как сон ему слукавил,—
Появляется смуглянка,
Хоть белянку он представил.
Отдает он ей корзину,
Стрелы, сладко заточенны...
Не от них ли я й сгину —
Он вздыхает обреченно.

И глядит в колодец, тёмный
И таинственно дрожащий,
Ее глаз — головоломный^:
Пагубный, сердцекружащий.
О пастушке возмечтавший
С чаровницей повстречался,
Лишь венки плести желавший
В женских косах заплутался.
Фея, стрелами играя,
В грудь ему одну вонзила.
Пела слаще звуков рая,
А взглянула —погубила.

Навсегда проститься с нею
Он решил — и удалился.
Глянул издали на фею,
Затворил врата и скрылся.
Там, где гуще стали чащи,
Отрок вслед ему смеется:
Не по нраву взор горящий?
Греза с явью не сойдется?
135


Лишь одно прикосновенье —
И охвачен ты дурманом.
Сторожу ее владенья
Я, Эрот, малыш с колчаном.

Распознав погибель поздно,
Скрылся юноша в дубраве,
А над ним все небо звездно,
А вокруг — из сна и яви —
Голоса ему повсюду,
Мир волшебно благозвучен,
И пастух — свершилась чудо —
С нею в мыслях неразлучен.
Он цветы собрал невольно,
Разложил их со значеньем
И отправил безглагольно
В край, объятый дивным пеньем.
И цветы рекли: была ты
В грезах золотоволосой,
Пламень страсти сжег то злато
И как уголь стали косы.

Покарай меня за это
Черной тьмой ночного взора,—
Две звезды в ночи воздеты,
И зайдут они нескоро.

И, не вымолвив ни слова»
Снова он предстал пред нею:
Ее взоры не суровы,
Не назвать гордячкой фею!
Но увы! мужчина в келью
Дерзко вторгся к чаровнице —
А в глазах ее веселье
Пуще прежнего искрится.
Весь оружием увешан,
Весь рубцами изукрашен —
Чистый немец! хоть и грешен,
Но волшебнице не страшен.
186


Час триумфа для героя!
По цветам идет державно.
По цветам ступает, кои
Пастушок собрал недавно.

И пастух спешит подале,—
•
Для троих в светлице душно,—
И смуглянка без печали
Говорит ему радушно:

Пропадать и впредь не надо
Без ответа и привета.
Приходи, я буду рада
Знать значение букета.
И пастух сказал: Святая,
Пусть не мне ходить в героях,
Но опять приду когда я,
Будь добра, прими обоих!
1811
♦ * *

Иду, во сне иль наяву,
По скошенному лугу.
Мою любимую зову,
Ищу мою подругу —
Тройлиб, любовь мою верную!

Скажи мне, сторож мирных стад,
Тройлиб тебе знакома?
Полюбоваться на ягнят
Она пошла из дома,
Тройлиб, любовь моя верная!

Тройлиб со мною в том стогу
Немного повалялась.
Я нахвалиться не могу,
Как сладко пеловалась
Тройлиб, любовь твоя верная!

Я дул в рожок, я плел венок,
Я собирал цветочки,
187


Я звал ее на тот лужок,
Где пляшут все в кружочке,
Тройдиб, любовь твою верную!
Но только лишь раздался глас
Охотничьего рога,
Она сбежала в тот же час
Во тьму лесного лога,
Тройлиб, любовь твоя верная!

Иду, во сне иль наяву,
Ору на всю округу.
Мою любимую зову,
Ищу мою подругу —
Тройляб, любовь мою верную!

Охотник, не было ли тут
Задумчивой девицы?
Ей интересно, как живут
Олени и лисицы,—
Троййиб, любви моей верной!

Л как же... Здесь, вдвоем со мной,
Во мху она лежала,
Так разморил бедняжку зной —
Что к речке побежала
Тройлиб, любовь твоя верная!

А в эту пору мельник плыл,
Горланил песни в лодке, 1
И показался мельник мил
Стремительной красотке —
Тройлиб, любви твоей верной!
Иду, во сне иль наяву,
По быстрому теченью.
Мою любимую зову —
Летучее виденье,
Тройлиб, любовь мою верную!
Прости мне, милый мукомол,
Тебя побеспокою.
Подругу — битый час прошел —
Послал я за мукою,
Тройлиб, любовь мою верную!
188


Она уселась на мешки,
Кивнула головою,
И было нам не до муки
Все два часа с лихвою! —
Тройлиб, любовь твоя верная!

Вдруг видим, скачет эскадрон —
И всё переменил он.
Там барабанщик был силен,
Ее переманил он —
Тройлиб, любовь твою верную!

Иду, во сне иль наяву,
По следу эскадрона.
Мою любимую зову
Смятенно и смущенно —
Тройлиб, любовь мою верную!

Ты барабанщик, ты герой,
Ты зорю бьешь во мраке.
Хотела барабанный бой
Послушать на биваке
Тройлиб, любовь моя верная!
Тройлиб явилась на бивак
И тут заночевала.
Всех помирила забияк,
Тихонь в огонь вогнала
Тройлиб, любовь твоя верная.

Но вдруг увидели у лип
Мы нищего студента,
И уж не видели Тройлиб
Мы с этого момента —
Тройлиб, любовь твою верную!

Иду, во сне иль наяву,
Вослед за нищебродом.
Мою любимую зову
Пред всем честным народом —
Тройлиб, любовь мою верную!
Скажи мне, юный книгочей,
Не встретил ли Тройлиб ты?
189


Иль не с тобой во тьме ночей
Листает манускрипты
Тройлиб, любовь моя верная?

Солдатской водки мне дала —
Припал к ее ковшу я —
И хлеб с бродяжьего стола
Умяла подчистую
Тройлиб, любовь твоя верная!
Но как-то раз у кузнеца
Мы с ней на пару пели.
Нашла, что молот молодца
Звучней, чем наши трели,
Тройлиб, любовь твоя верная!

«Кузнец,— промолвила,— твой труд
Ученых игр похвальней.
Я навсегда останусь тут
Твоею наковальней —
Тройлиб, любовь твоя верная!»
Иду, во сне иль наяву,
Иду на пламя горна.
Мою любимую зову,
Ищу ее упорно —
Тройлиб, любовь мою верную!

Сказал кузнец: ушла с купцом.
Купец: ушла с менялой.
Меняла: путалась с мальцом,
К могильщику сбежала
Тройлиб, любовь твоя верная!
Иду, во сне иль наяву,
На сельское кладбище.
Свою любимую зову,
Молю ее, как нищий,—
Тройлиб, любовь мою верную!

Могильщик, сторож мертвецов,
Ответь: во тьме кромешной
Ты не слыхал ли здесь шагов
Сиротки безутешной —
Тройлиб, любви моей верной?
190


Тройлиб, бывало, здесь со мной
О многом толковала,
У тех, кто кончил путь земной,
Одежку воровала
Тройлиб, любовь твоя верная!
Фатой страдалицы одной
Чуть наготу прикроет,
Бесстыдно спляшет под луной —
И новый труп отроет
Тройлиб, любовь твоя верная!

А тех, кто в золоте лежит,
Отыщет, как гиена.
В богатом гробе хитрый жид
Подмял ее мгновенно —
Тройлиб, любовь твою верную!
О боже! покажи, старик,
Могилу иудея!
До виселицы напрямик —
И в трех шагах левее
Тройлиб, любовь твоя верная!

Иду, во сне иль наяву,
К подножью эшафота.
Мою любимую зову,
Робея отчего-то,—
Тройлиб, любовь мою верную!
Ну, богомерзкий иудей,
Куда девал девицу?
Она крестить тебя, злодей,
Пошла святой водицей —
Тройлиб, любовь моя верная!

Твоя красотка в гроб ко мне
Легла без отговорок,
Собаки выли при луне,
И плыл полночный морок —
Тройлиб, любовь твоя верная!

Но чертов висельник в петле
Звал, скалясь, девку в гости,
191


Чуть разошелся я в земле —
Она уж на помосте,
Тройлиб, любовь твоя верная!

Иду, во сне иль наяву,
К скрипучему помосту.
Мото любимую зову,
Кричу всему погосту:
Тройлиб, любовь моя верная!
Ответь, удавленник, а ты
Не подсоблял девице
Взглянуть на землю с высоты,
Чтоб впредь с пути не сбиться,—
Тройлиб, любви моей верной?

Примчалась чуть ли не бегом,
Мы с нею повисели.
Уселась на меня верхом,
Устроила качели
Тройлиб, любовь твоя верная!

Но тут раздался адский гул
И дьявольские стуки —
И появился Вельзевул
Верхом на старой суке —'
К Тройлиб, любви твоей верной!
Она немедленно в бега —
Не знаю, чем привлек он.
Схватила черта за рога
И сгинула на Брокен
Тройлиб, любовь твоя верная!

Иду, во сне иль наяву,
На дьявольскую кручу.
Мою любимую зову,
Боюсь, что ей наскучу:
Тройлиб, любви моей верной!
Не здесь ли, добрый Сатана,
В местечке непролазном,
Моя любимая? Она
Пошла на бой с соблазном —
Тройлиб, любовь моя верная!
192


Тройлиб была ко мне мила,
Вовсю вертела задом,
Но так, негодная, лгала,
Что стыдно перед адом!
Тройлиб, любовь твоя верная!

Бери ее! И без нее
Чертям хватает грязи...
Тройлиб! сокровище мое! —
Сказал я мерзкой мрази.—
Тройлиб! любовь моя верная!

Тройлиб! Любимая! Ответь —
Тройлиб тебе знакома?
На мир широкий поглядеть
Она ушла из дома —
Тройлиб, любовь моя верная!
Опять любовь?.. — Ее ответ
Был резче оплеухи.—
Любовь ты выдумал, поэт,
Не лезь с любовью к шлюхе —
К Тройлиб, любви твоей верной!
1812
ИЗ «РЕЙНСКИХ СКАЗОК»

* * *
Девушка
Смолкли, милый соловей,
Чтобы эхо из ветвей
Лорелею не пугало.
Ах! Она мила, добра,—
Там, в колодце, до утра
Пусть поспит, она устала.
Притаись за розой алой.
Ветви дуба, не шумите!
Тише, тише, замолчите!
Тихо, ветер, погоди,
Лорелею не буди.
Видишь, я чуть слышно плачу.
В лунном свете, наудачу
Я брожу и тихо плачу...
193


Соловей
Лорелея, Лорелея!
Я пою, любовью млея.
Нежно шепчет вся аллея:
Лорелея, Лорелея!..
Вот луна взошла, светлея.
Выйди, девочку жалея!
Я пою, златая фея:
Лорелея, Лорелея!
Лорелея
Кто будит меня?
Не выйду я, нет!
Окутал меня
Таинственный свет.
Сон держит меня —
Вот мой ответ...

** *
Я скитаюсь вдоль по свету
Через горы и леса,
И везде, полны привета,
Надо мною небеса.

Здесь, пожалуй, заночую,
Здесь, где слышен рокот вод,
Где соловушка, чаруя,
В роще буковой живет.
Соловьиные рулады
Уготовят гостю пир,
И душа, полна досады,
Здесь во сне обрящет мир.

Мне знакомо это пенье,
Мне знакома эта страсть.
Этот ропот нетерпенья,
Эта сладкая напасть.
И у ног моих играет
Расшалившийся ручей,
Те же звезды в нем мерцают,
Что на родине моей.
194


Эха вкрадчивые речи
Шелестят среди ветвей.
Неужели вновь не встречу
Я Амелии моей?
Звезды! сказочные свечи
В честь Амелии моей!

Очи звездные! Блаженный
Лик не скрыт от вас судьбой —
Под луною сокровенный,
А на солнце — золотой.
Месяц! Солнце! Два светила,
Опояшьте мир земной,
Чтобы крылья уронила
Жизнь под чарою двойной.

Чтоб, простившись с тайп эй Йзздной,
Счастье сделалось смелей
И пришло бы к нем с любезной —
К нам с Амелией моей!
Эхо
Вот безумец, ей-же-ей!
Что за вздор среди ветвей!
Убирайся поскорей!
♦ * *

Хор
Небо в небе, небо в водах,
Волны, звезды и луна,
И в любовных хороводах
Ночь небес отражена.
Что за диво задышало!
Росы роз и лепет лоз!
Как серьезно смотрят скалы
В бездну Эха, под откос!

Рейн, ты свадебное ложе!
Здесь венчаться мы должны.
Ты воистину дороже
Звезд небесных и лупы.
195


Братья Белый Майн и
Красный Майн

С крутизны баварских горок
Братья прибыли тотчас,
Сказок помня целый ворох,—
Горных карликов рассказ.
С нами нимфы, с нами песни,—
И прекрасны, и умны,—
Несть истории прелестней,
Чем преданья старины.
В изумрудные палаты
Нас отец родной призвал,
В водяные анфилады
Сквозь врата прибрежных скал.

Мы тобой плененным детям
Собираемся помочь:
Горе сказками расцветим
И тоску прогоним прочь.
Нимфы (одна за другой)

Прозываюсь речкой Родах,
Розы робкие сорвав,
Их несу в прозрачных водах
Для ребяческих забав.
Меня кличут речкой Иче,
Птичьи песни я несу
И отличную добычу —
Рог охотничий в лесу.

Мы втроем бежим по свету —
Бунах, Эллерн, Лутенбах,—
И у нас одни секреты
Пузырьками на губах.
Королевой, речка Регниц,
Я не зря наречена:
Три реки — Айш, Визент, Пегниц —
Я водой пою сполна.
196


Айш красна вишневым цветом,
Визент — винно-золотым,
С песней, сказкой и приветом
К малым детям мы спешим.

Речка Пегниц, я игрушки
С дальней ярмарки несу —
Пупсы, пушки, погремушки,—
Нюренбергскую красу.
Вот
Вот
Вот
Вот

ковчег — точь-в-точь как Ноев,
тетрадь — но, чур, без клякс!
рассказы про героев!
веселый мейстер Сакс!

Ах, какое будет диво!
Позабудете тоску,
Чуть я выложу лениво
Все богатство по песку.
Налетай! Ура! Бесплатно!
Будет плакать — я пе съем.
Вам приятно —мне приятно!
Не деритесь — хватит всем!

Неужель в подводном зале
Разобрали все места?
Прибывает речка Зале,
Вечно солнцем залита.
Много знаю, речка Зинна,
Я бегу сквозь бурелом,
Я лесная, мой старинный
Друг слывет Лесным Царем.
Мне муку молоть милее,
Чем по мельнику вздыхать,
Пусть я и не Лорелея,
Ну, а все же — Лорой звать.

Речкой Таубер зовусь я,
И таинствен мой убор,
К малым детям бурно мчусь я,
Как табун, во весь опор.
197


Речка Нидда, речка Нидда
Любит прятки, а не снесь,
Не показывает вида,
Здесь она или не здесь.

Хор
Вам привет, о вертограды!
Вам привет, уступы скал!
Вы сейчас полны отрады —
Сон господь вам ниспослал.

Нива злака золотого!
Звук пастушеского зова!
Башни замка векового!
Церкви бога всеблагого!
Вам, великие герои,
Жертвы Вакха и жрецы,—
Над великою водою
Вам привет во все концы!

** *
Водяной

Чем здешний сумрак знаменит?
Здесь корень зла, убийств, обид.
Здесь Нибелунгов клад укрыт.
Здесь копья, кольца и каменья
Лежат во мраке погребенья
Под кровом рейнского теченья;
Здесь все, что каждый изберет,
Спеша на пир или в поход,
Льет дивный свет сквозь толщу вод.
Белый Майн
Старик, узнать я буду рад,
Что значит — Нибелунгов клад.
Зачем он злобою чреват?
Водяной
На дно сокровище упало,
А как оно туда попало,
Сам Рейн не вспомнит уж, пожалуй.
198


На здравствуют еще четыре
Премудрых старца в этом мире,
Их знанья —несравненно шире.
Один сидит на речке Шпрее,
Звать доктор Хаген книгочея,
Он думает, ему виднее.
Другой, на речке Изер сидя,
Всегда на первого в обиде:
То Доцен —дока в чистом виде.

А третий и четвертый, с ним
Не споря, заняты своим.
То с речки Фульда братья Гримм.
Все четверо — когда б спросили,
Откуда клад в речной могиле,—
Ответили б: не мы зарыли.

А как умрет из наших трое,—
Четвертый мыслит,— клад отрою
И все по-своему устрою.
Красный Майн
Старик, узнать мы были б рады,
Куда от здешней колоннады
Ведут чертогов анфилады?

Водяной
Здесь по изгибам семикратным
Идешь к приделам семийратным
В святилище семипалатном.
Семь лестниц миновав вначале,
Пребудешь в семисветном зале,
Где семь дверей ведут и дале.

Там, в зале, на семи престолах,
В семи священных ореолах,—
Вокруг семь дочерей веселых,—

Сидит царица Лорелея,
Красавица и ворожея,
Подводным царством володея.
199


Дворец великой чаровницы
Скалой снаружи громоздится,
Внутри же — выстлан перловицей,
Она заветный клад хранит.
Она на страже вечно бдит.
И если кто-нибудь смутит,—
Певец, рыбак,— речной покой,
Шлет семикратной чередой
Послушных дщерей верный строй
Повыведать, кто он такой.

* * *
Лорелея

Еле слышно, еле слышно,
Колыбельная, звучи,
Как велит нам месяц вышний,
В небе лья свои лучи.
Детки малые уснули
В колыбели рейнских вод,
И в печальном карауле
Им Амелия поет.

Пойте, сестры, слитным строем,
Как, журча у камня, воды,
Как, .кружась медвяным роем,
Пчелы после непогоды.

Мука сердечная
Кто с хлебом слез своих не ел,
Кто в жизни целыми ночами,
Стеня, па ложе не сидел,
Тот незнаком с небесными властями!

Кто не ходил к реке один,
Кто, наклонясь к ней, быстротечной,
Зеркальных не видал картин,
Тот муки и не ведает сердечной.
200


Хор
Глянь! луна вверху восходит.
Слышь! вода внизу исходит.
Раз, два и раз —
Ни капли для нас.

Мука любовная
Кто руки заломил у скал,
Кто песни пастуха страшится
И лунной влаги не взалкал,
К тому тоска тягчайшая стучится.
Кто на лугу не рвет цветов,
Кто их без сожаленья давит
Чредой скитальческих шагов,
Тот мучиться любовь свою заставит.

Хор
Глянь! цветов дрожат головки.
Слышь! стеня, поют соловки.
Раз, два и раз —
Болезнен отказ.

Клятва любовная
Кто верности обет презрит,
Кто слов святых нп в грош не ставит,
Кто их лукавым вздором мнит,
Тот честь свою на женский волос ставит.
Кто хочет посмешить богов
Кощунственной любовной ложью,
Безумец, он отверг любовь,
Но угодит ей под колеса позже.
Хор
Глянь! совы взор жгучий зорок.
Слышь! летучей мыши вспорх.
Раз, два и раз —
Смолк верности глас.

Зависть любовная
Кто бросит камнем в голубей,
Чтобы прервать их воркованье,
201


И светом ложных фонарей
Смутит пловца влюбленного скитанья;

Кто по прймятости травы
В грехе пастушку уличает
И грех несет на суд молвы,
Тот в сердце червя зависти питает.
Хор
Глянь! змеи в цветущих кущах жало.
Слышь! соловка жалко завздыхала.
Раз, два и раз —
Вот зависти глас.

Раскаяние и страдание

Кто кары ждет одной за грех,
А смерти сердца не страшится,
Свою вину с грехами всех
Слагая, к покаянью не стремится,
Кто времени готов пенять
И — за мгновенность — мирозданью,
Тому вовеки не понять,
Как льнет в душе раскаянье к страданью.
Хор

Слышь! червь гложет древесину!
Слышь! тоска трясет осину!
Раз, два и раз —
Раскаянье в нас.
Сострадание

Кто гнезд чужих не разорял,
Кто в небе ласточек полету
Душой смягчившейся внимал,
Тот рад о ближнем проявить заботу.
Кто колос гнутый разогнет,
Кто, муху вырвав из неволи,
И паутины не порвет,
Тот полон состраданья к каждой боли.
202


Хор
Глянь! пух ягненка остался на терньях
Чтобы птенец не погиб на растеньях.
Раз, два и раз —
Есть жалость и в нас.
Радостнаялюбовь
Кто встретил радостно рассвет
И в полдень весело смеялся,
И, в темноте затеплив свет,
Читал, пока рассвета не дождался,
Тот радостно в глаза любви заглянет,
А если под колеса угодит ей,
Печалиться и плакаться не станет,
Отрады полн — былой, но не забытой.

Хор
Глянь! смеется ночью воздух.
Слышь! вот птичья песнь при звездах.
Дол, лес и дол —
К нам мельник пришел.

** *
На Рейне ночь настала.
Отец, родной поток!
Вот уж замерцала
Пыль твоих дорог —
Вода, вся в звездном свете,
И тучи спят, как дети,—
Луна поет.

Как сладко спится в лодке,
Когда такая тишь.
А ты, владыка кроткий,
Ладью вперед стремишь.
Тебе и сна не надо —
Упляшешь до упаду
Ночь спелых лоз.

Твой вид — отрада взора,
Ты гонишь прочь тоску,
203


Ты слабому — опора,
Богатство — бедняку.
Ты замки отражаешь,
Ты бочки наливаешь
Младым вином.
Но ты порой виною
Разлуки двух сердец.
Бог сжалится над тою,
Что здесь нашла конец.
Как тени, эти двое
Объяты тишиною,
Когда б не плач.
Тебя порою молят,
Кричат порой: «Тону!»
Кто дерзок, тех неволит
Волна пойти ко дну.
Когда затянет бездна,
Молиться бесполезно,
А все ж зовут...

А я порой — послушай —
Тобою вдохновлен:
Течешь ты — льется в душу
Благословенный звон.
И песнь моя ночная,
Как мельница речная,
Живет волной.
Не надо, звезды, света!
Тьма —полог для отца.
И дрема до рассвета —
Таков удел пловца.
Родитель Рейн, терпенье —
И песнь благодаренья
Тебе спою.
Пущу я плыть по водам
Бесхитростный венок —
Под темным небосводом
Спокойный день поблек.
Петь больше нету мочи.
Мой Рейн, спокойной ночи!
Отец мой, Рейн!
204


* * *

О ветер прохладный,
О лепет волны,
О берег отрадный,
Где мы рождены!
О зелень земная
В лазури небес!
Тебя вспоминая,
Я сердцем воскрес.

Раздумья! Как лозы,
Обвейтесь вокруг!
Здесь ласковы грозы
И ветер мне друг.
Почти неприметный,
Над сердцем моим
Лепечет, приветный,
Что здесь я любим.
Небесные дали
Как в райском саду;
И в люльке мне дали
Оттуда звезду.
О Рейн благодатный!
Ты вечно в пути.
Покой невозвратный
Ты мне возврати.

И в смутной надежде,
Пусть мельницы нет,
Стучит, как и прежде,
Мне сердце в ответ.
О Рейн, как тревожно
Блуждал я вдали,
Сказать невозможно,
Но ты мне внемли.
205


В твоем обаянье
Я здесь наконец.
Ты в лунном сиянье
Прими мой венец.
1811 (1846)

♦ * *

Свет Спасенья в вышине,—
Путь к нему — тропой отвесной,
Путь, невидимый извне;
Мы над бездной оробели,
Все оказывалось ложью,
Вновь срывались мы к подножью
Но внутри себя,— как долго
Мы брели по бездорожью.
Путь Любви, Надежды, Веры
Мы узнали с тайной дрожью,
И с тех пор мы не робели.
Обопрись на руку божью,—
Жив младенец в колыбели.
♦ * ♦

Пустыня, бархан за барханом,
Сухого песка океаном
Ты ноги мне сожгла.
А солнце палит нещадно,
И каждый источник хладный
Им испепелен дотла.
Я жажду, но безотрадно. Кровь каплет — хотя б текла.

Все было в моем караване.
Огонь у меня в гортани.
Жену бы спасти, детей!
Но где же конец скитаний,
Где злато, каменья, ткани —
В могиле среди зыбей?
О небо! Молю о манне —
Дождя нам пошли скорей.
206


Мечом, размягченным жарою,
Малым чадам могилу рою —
И младшенькому — в песке.
Сын спал в материнском лоне,
И так и родился он — соней,—
И мать умерла в тоске.
Гиены ревут, но ничто не
Дрогнет у Рока в руке.

Слезами напиться бы вволю!
Да слез не имею боле.
Оазис, куда ты пропал?
Сердце углем под зноем стало.
Цель пути, не ты ли предстала?
Я к падучей звезде воззвал:
Имя господа воссияло!
Слава богу! Бог дал — бог взял.

* * *
Умолкни, сердце! мстительной сивилле,
Твою судьбу пророчащей скорбя,
И алчности, снедающей тебя,
Любовь не даст торжествовать и крылья
Возложит на зияющие раны,
Звездой разбудит спящие курганы.
Умолкни, сердце! слушай шорох каждый,
Приемли молча свой удел земной,
Туда, где все почиют под землей,
Тебя, отпев, перенесут однажды.
Но ты во тьме не будешь одиноким —
Любимая спит рядом сном глубоким.

Умолкни, сердце! ведь гордиться нечем,
Ничем ты не владело никогда!
Погаснет в небесах твоя звезда,
Но свет любви неизмерим и вечен.
Замрут сердца, но без следа не канут,
А в унисон с живыми биться станут.
Умолкни, сердце! благостно молчанье.
Греховною стезей ты не пойдешь,
207


Покой в руках Невинной обретешь,
В очах ее — блаженства предсказанье.
Ее не мучай, воспари мечтою:
Вся сладость гроздьев рождена лозою.

Умолкни, сердце! плач твой — крик вороний
Для милой, ей же голуби милей.
Будь счастливо, пока ты любо ей,
И зерна склевывай с ее ладони.
Так жить бы возле милой, словно птица,
И хищных черных клювов не страшиться.
Умолкни, сердце! и смотри бодрее,
Как в красоте любовь твоя царит.
Тебе всех более она дарит,
Так пусть в тебя поверит поскорее.
Надейся, верь, молчи, снося лишенья:
Развей бе последние сомненья.
1817

** *
Не плачь, душа, молчи!
Ведь канет все в ночи!
Но я воскрес и вот
Блуждающей звездой кружу над нею,
В изгнанье дух плывет
И не умрет.
»

Да, канет все в ночи!
Лишь нити той полет,
Что протяну я между мной и ею,
К любимой путь найдет
И не умрет.

Да, канет все в ночи!
Но сердце свет прольет,
Звук милых чистых уст,
расставшись с нею
В тиши меня найдет
И не умрет!
208


Да, канет все в ночи!
И лишь она поймет,
Как чужд всему я верою своею,
И не ушла, и ждет,
Мне руку подает!
Да, канет все в ночи!
Но в прах не перейдет
Души обет, что с преданностью всею
Мне ангел милый шлет,—
Нет, не умрет!

Да, канет все в ночи!
Но рук любимых взлет,
Что к сердцу своему прижал пьянея
Я в час блаженный тот,—
Нет, не умрет!
Да, канет все в ночи!
Но жар, что сердце жжет,
И рана* горькая, залеченная ею,
Рукой, как нежный мед,—
Нет, не умрет!
1817

ПЕСНЬ ЗЯБЛИКА О МОНЕТКЕ В ДЕВЯТЬ ГРОШЕЙ,
ВЕРБЛЮДЕ И ВЕРБЛЮЖЬЕМ ГОРБЕ

Вновь ликует, как бывало,
Зяблик в утренней тиши,
И спадает покрывало
С потревоженной души.
Небо хмурится сквозь ветки
Безнадежною тоской,
А в груди разлился редкий
Удивительный покой.

Ах, когда б он длился вечно! —
Но грустить сегодня грех,
Вслед за зябликом беспечно
Петь готов я I ромче всех!
209


Пробудился бор сосновый,
Щебет, писк в глуши лесной:
Все живое к жизни новой
Нынче тянется со мной.

Не упасть без божьей воли
С ветки малому птенцу,—
Счастлив я не оттого ли.
Что доверился Творцу?
Был не раз я грешен, каюсь,
Но, блуждая в темноте,
Оступаясь, спотыкаясь,
Исцелялся во Христе.
Сердце, сердце, к высям чистым
Легкой птицей воспари!
(Солнце, песни днем лучистым,
Сон безгрешный до зари!)
Там гнездо давно готово
Для души моей больной:
Подо мной земля Христова,
Свет небесный надо мной.

Вижу я: бредет лугами
Дева, голову склоня,
Никнут травы под ногами,
Сжалось сердце у меня.
Никнут травы, плачет дева,
Жаждет высшего суда:
«Проклято сухое древо,
Не дающее плода».
Плачет, смотрит отрешенно
И вздыхает тяжело,
И спросил я сокрушенно:
«Что с тобой произошло?»

«Господин ты мой хороший,
Дай лишь слезы я утру:
Я монетку в девять грошей
Обронила поутру».
210


«Серебром?» — «Господь помилуй!
Медью»,— «Стоит ли рыдать?
За тебя, мой ангел милый,
Душу я готов отдать!

И птенец без божьей воли
Не упал бы из гнезда.
Потерялся грошик в поле —
Это, право, не беда.
Кто сочтет мои потери?
Все утратил я давно,
Но Спасенье в полной мере
Мне тобой возвращено.

Будь всегда со мной и помцщ
Я одну тебя люблю.
Все, что в жизни суждено мне,
Я с тобою разделю.

Пораженья и победы,
Боль неправедных смертей,
Жалость к ближнему и беды
Обездоленных детей».
Улыбнулась, и впервые
Просветлело все вокруг,
И сквозь тучи грозовые
Солнце выглянуло вдруг.
«Милый Линум, хмурить брови
Нам сегодня не к лицу:
Разве мало отчей крови
Пеликанову птенцу?»
Снова грусть в глазах у девы,
Снова дождь — в который раз!
Пойте, зяблики! — но где вы?
Что же я не слышу вас?

«Нет, нельзя мне быть веселой,
Без конца себя корю:
Покаянья плод тяжелый
Принесла я к алтарю.
211


Взял господь цветы из сада,
Но не взял иных даров,
Ни к чему теперь ограда,
Что стеречь мне от воров?
Сколько раз до зимней стужи
Плод мне снился золотой.
Мой злосчастный горб верблюжий
Посмеялся над мечтой».

«Ах, бедняжка, о верблюде
Над шитьем вздыхала ты.
Как пусты, ничтожны люди,
Бойся, бойся суеты!»
А она: «Скажи мне, кто я? —
Муха, червь, пылинка, прах!
Мерзость, что, гроша не стоя,
Позабыла божий страх.

Для других нарост я лишний,
Кочка на пути любом,
Наградил меня Всевышний
Тяжким бременем — горбом!»
«Червь? Но чья на свете пища
Столь божественно чиста? —
Что Христовой крови чище?
Что святей, чем плоть Христа?

Муха? Кто же эту муху
Сгонит с божьего чела? —
Речь ее отрадна слуху,
Песня — ангелам мила.

Пусть пылинка, но какая! —
Светлым поймана лучом,
Мчишься, всех нас увлекая,
И не помнишь ни о чем.
Мерзость? Верно: с той минуты,
Как тебя я повстречал,
Все мне мерзко почему-то,—
На себя бы так ворчал!
212


Благость не бывает лишней,
Благ творец и потому
Благо все, что дал Всевышний
Благодарна будь ему!
Ты Спасителю готова
Тело в жертву принести,—
Знак причастия святого
Он поможет обрести:

Разве Ева в блеске славы
Лишним не была ребром?
EVA — я читаю: AVE!
Не твоей ли славы гром?

Разве это горб верблюжий?
Безобиднейший нарост!
Если на сердце все хуже,
То ответ на это прост:
Ты печалишься впустую,
И при виде слез твоих
Песню зяблика простую
Я пою для нас двоих».
(1817)

* * *
Солдаты, эх солдаты,
Как божьи пташки, святы.
Палатка — небосвод,
Ешь-пей, что бог пошлет.

Спишь на траве ты или
В сырой земле, в могиле,—
И никаких забот.
Труби, трубач, поход!
Трактирное оконце
Для волонтера — солнце,
Друг — фляжка, а жена —
Полночница-луна.
2?3


У звезд свои уставы,
Маневры и заставы,
И свой, как у солдат,
Небесный вахт парад.
Иди на битву смело,
Земля нриимет тело,
Бог душу, а мундир
Дружок снесет в трактир.
Кто пал — уже не воин,
Кто встал — креста достоин,
Кто цел — мотай на ус,
Сдается только трус.

Мир держится любовью
Иль вражескою кровью,
И гнется, кто не тверд,—
Нейтрален только черт.
Мужик нам даст сивухи,
И станет кисло в брюхе,
А дочка поднесет,—
И дрянь сойдет за мед.
1817

25 АВГУСТА 1817 ГОДА

Одинокой смерти жду,
Состраданья не желая,
Потеряв свою звезду,
Ни на что не уповая,
Одинокой смерти жду,
Смерти путника в пустыне.

Одинокой смерти жду,
Смерти путника в пустыне,
Потеряв свою звезду,
Потеряв свою святыню,
Одинокой смерти жду,
Смерти нишего в недоле.
214


Одинокой смерти жду,
Смерти нищего в недоле,
Потеряв свою звезду
И пути не видя боле,
Одинокой смерти жду,
Смерти дня в вечерних бликах.
Одинокой смерти жду,
Смерти дня в вечерних бликах,
Потеряв свою звезду
В сонмах звезд тысячеликих,
Одинокой смерти жду,
Смерти узника в темнице.

Одинокой смерти жду,
Смерти узника в темнице,
Потеряв свою звезду,
Не устав по ней томиться,
Одинокой смерти жду,
Смерти лебедя певучей.
Одинокой смерти жду,
Смерти лебедя певучей,
Потеряв свою звезду,
Горний свет над черной кручей,
Одинокой смерти жду,
Смерти в море-океане.

Одинокой смерти жду,
Смерти в море-океане,
Потеряв свою звезду,
Сохранив одно страданье,
Одинокой смерти жду,
Смерти чувства в час унылый.

Одинокой смерти жду,
Смерти чувства в час унылый.
Потеряв свою звезду,
Одинокий и постылый,
Одинокой смерти жду —
Смерти сердца в сердце милой!
1817
215


* * *

Соловушка, бывало,
Нам пел в тиши ночной,
Ты был тогда со мной,
И я не тосковала.

Мне слезы лить негоже.
За прялкою пою,
И месяц нить мою
С небес увидел тоже.
Соловушка, бывало,
Нам пел во тьме ночной.
Как больно мне одной!
А птице горя мало.
И светит месяц тоже
Тебе в чужом краю.
Храни любовь мою,
Соедини нас, боже!

А птица, как бывало,
Поет во тьме ночной.
Ты прежде был со мной,
И я не тосковала.

Соедини нас, боже,
Храни любовь мою!
За прялкою пою
И с песней плачу тоже.
(1818)

БОЖЬЯ СТЕНА

Есть под Шлезвигом немало
Ветхих нищенских лачуг;
Разорял их враг, бывало,
Осаждая город вдруг.
Вновь трепещут горожане,
Беднякам несдобровать;
Шведы, русские, датчане
Шлезвиг будут штурмовать.
216


Дом под Шлезвигом убогий
На отлете, на юру.
Дом под Шлезвигом убогий,
Там поет старушка мать:
«На мои воззри тревоги,
Ниспошли мне благодать!»
Новомодное безверье
Внука тешит в двадцать лет,
И в спасительном преддверье
У него елея нет.

Дом под Шлезвигом убогий,
Там поет старушка мать.
«Огради ты нас оплотом! —
Так поет старушка мать,—
Ты пропасть не дай сиротам,
Отврати ты вражью рать».
Вольнодум сказал с досадой:
«Лучше, бабушка, не петь...
Защитить наш дом оградой
Даже богу не успеть».
«Огради ты нас оплотом!» —
Так поет старушка мать.

«Нет предела божьей власти!
Внучек, веруй ты со мной.
Тех, кому грозят напасти,
Ограждает бог стеной».
Трубы, грохот барабанный,
Ржанье, топот, скрип телег;
Объявился гость незваный,
Начинается набег.

«Огради ты нас оплотом!» —
Так поет старушка мать.
Сразу грабить устремились
Мародеры напролом.
В каждый дом они вломились,
Но не в этот бедный дом.
Шепчет бабке внук с тревогой:
217


«Эта песня выдаст нас!»
Но войска своей дорогой
Мимо шли за часом час.
«Огради ты нас оплотом!» —
Так поет старушка мать.
Ночь холодная настала.
«Время ставни затворять»,—
Внуку бабка прошептала,
А сама поет опять.
Ледяная тьма сгустилась,
Хлопья снежные летят;
У соседей разместилось
Человек по шестьдесят.
«Огради ты нас оплотом!» —
Так поет старушка мать.

«Огради ты нас оплотом!» —
Пела в доме до зари,
Поутру промолвив: «Что там?
Как соседи, посмотри!»
Не открыть наружу двери,
Внутрь открылась дверь с трудом;
Нам дает господь по вере!
Весь под снегом скрылся дом.
«Огради ты нас оплотом!» —
Пела так старушка мать.
«Нет предела божьей власти!
Бог воздвиг оплот вокруг,
Чудом он отвел напасти»,—
Так поверил в бога внук.
Девятнадцатого века
Шел четырнадцатый год.
Бог всегда за человека,
Наш единственный оплот.
«Огради ты нас оплотом!» —
Пела так старушка мать.
1816

218


ИЗ «СК АЗКИ О ГОКЕ ЛЕ, ХИНКЕ ЛЕ И ГАКЕЛЯЙЕ»

* * *
На пажитях созревших строк,
Где воздух волен и широк,
Забудешь ты о горе.
Здесь грусти веял ветерок,
Покой задумчив был и строг,
И страстны были зори.
Но поздней жатвы минул срок,
Бродягой нищим за порог
И сам уйдешь ты вскоре —
Колосьев собирать оброк,
Искать любовь и видеть прок
В согласье, а не в споре.
Ты за ночь до костей продрог,
Ты не грешить давал зарок
С мольбой в угасшем взоре
И, благодарный за урок,
Припал в конце земных дорог
К кресту на косогоре
И прочитал: «Цветок, звезда,
Любовь и горе — навсегда».

* * *
Ткет во сне холстину ткач болезный,
Раненый орел парит над бездной,
Соловей безгласный, не смолкая,
Распевает, души услаждая;
Неуч пишет письмена проворно,
Курица слепая ищет зерна;
Медь во сне подобно воску тает,
Тот, в ком сердца нет, дитя ласкает,
И во сне за пенистою кружкой
Веселится трезвенник с подружкой.
Но затем приходит час прозренья
В ярких звуках, в безнадежном блеске,
И огней безжалостные всплески
Без пощады гонят сновиденья.
Вспыхивает факел! Бубны боли
В сердце ударяют поневоле;
Чудеса бегут в мгновенье ока,
И грустят бедняги одиноко.
219


* * *
Когда выходит Смерть косить,
Пощады нечего просить.
Страда вековая,
Коса роковая
Тела рассекает,
Все ближе сверкает;
Свивает смерть себе венок,
Скройся попробуй, бедный цветок!

Сегодня можешь ты цвести,
Тебя, однако, не спасти!
Нарцисс, как и мята,
Исток аромата,
Вьюнок и нимфея,
Печальная фея;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!
Нет погибающим числа,
Коса вплотную подошла;
И розы и лилии
Поникли в бессилии;
Грозит она тронам,
Венцам и коронам;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!

Мечтатель мак и белоус,
Болотных лютиков союз,
Лазурь вероники,
Пыланье гвоздики,
Что мальва, что примула,
Пора ваша минула;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!
Тюльпан, пьянящий цветом взор,
И ненаглядный флорамор,
И вы, амаранты,
Пышнейщие франты,
220


Тихоня-фиалка,
Вербена-весталка;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!

Ты, горделивый василек,
И ты, адонис-уголек,
Пиоп, анемона,
Печать Соломона
И вы, цианеи,
Что неба синее;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!

Смерть незабудкам не простит.
За их прозванье отомстит,
Ругаясь при этом
Над миртовым цветом;
Бессмертнику тоже
Гордиться негоже;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!

В палатах царственной весны
Вы, скипетры, сохранены,
Вы, шлемы, порфиры,
Вы, копья, рапиры,
Вы, шпаги, вы, флаги
Напрасной отваги;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!
Вы подвенечная краса,
Вы долы, где блестит роса,
Вы души в слиянье,
Вы свет, вы сиянье,
Вы радость природы,
Ее хороводы;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!

Вы
Вы
Вы
Вы

девственная чистота,
шелк, вы бархат, вы фата,
кубки, кувшинки,
кудри, пушинки,
221


Вы блестки, вы кольца,
Вы звон колокольца;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!
Великий возвещая срок,
Ты, боже, муку превозмог;
Вы змеи, вы страсти,
Вы зубы, вы пасти,
Вы гвозди, вы черти,
Вы символы смерти;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!

О ты, печаль среди утрат!
С тебя совлечь бы твой наряд,
Флаконы с духами,
Где слезы с грехами,
Потуги коварства,
Недуги, мытарства;
Свивает смерть себе венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!

Лети, пчела, с полей назад!
Разрушен твой медовый склад.
Услада для роя,
Сокровища зноя,
Земные светила,
Вам смерть пригрозила,
Свивая вечный свой венок.
Скройся попробуй, бедный цветок!
О время, вечность, лов и зов,
Покров для звезд и для цветов,
Венок мой держите,
Мой сноп довяжите!
Все то, что созрело,
Для господа цело,
Все попадет к нему на ток.
Скройся попробуй, бедный цветок!
(1838)

222


АЛЬГАМБРА

Безмодвно девочка сидела,
Скрестив ручонки на груди,
Й неотступно вдаль глядела,
Свет различая впереди.
И чередою просветленной
Подснежники нежнее сна
Клонились к юбочке зеленой;
Зиме пригрезилась весна.
Пернатые не щебетали
На ветках трепетных своих;
Молчать они предпочитали,
Неуловимый ветер стих.
И при дороге отдыхая,
Спросил малютку пилигрим:
«Поведай мне, мечта какая
В твоей душе, где мир мне зрим?»

Проговорила в грусти смутной,
Головку жалобно склоня:
«Когда бы в спаленке уютной
Укрыла матушка меня!

Она бы пела: «баю, баю»,
И, слушая небесный стих,
Я знала бы, что засыпаю,
Что я счастливее других.

Во мне былое шевельнулось:
Я как дитя в родной тиши.
Пережитое всколыхнулось
Листвою в глубине души.
Четверг. Я в комнате у деда
(Покойный дед любил меня);
Смотрю картинки, непоседа,
И грежу среди бела дня.
Альбомы разные листая
На пестром мраморе стола,
Я, словно рыбка золотая,
В прозрачной заводи плыла.
-223


С моей сестрою скит я строю,
Мы с нею под столом сидим;
Любимой заняты игрою,
Мы в книгу Задлеров глядим.
Мы видим в нашей детской келье,
Отгородись от суеты,
В лесах и в сумрачном ущелье
Пустыннические скиты.

Когда невольно в жарком споре
Дед о сомненьях говорит,
Однако деве мудрой вскоре
Сдается, Библией побит,
Мы видим в книге поношенье
Отшельнической седины:
Сомнением во искушенье
Анахореты введены.

Вокруг резные статуэтки...
В шкафу чудес не сосчитать:
Ракушки редкостной расцветки
Блестящим камешкам под стать.
Меня случайность огорчила,
В чем признаюсь начистоту;
Мне кошка на плечо вскочила,
Спугнув прекрасную мечту».

Ей пилигрим сказал: «Сиротка,
Я тоже был с тобою там;
Иду всегда и всюду кротко
Я за тобою по пятам».
В ответ малютка: «Что со мною!
Себе я кошкою кажусь;
Не дрогну перед крутизною,
Я коготками удержусь.

По веткам двигаюсь прыжками,
Пускай передо мной скала,
Я в небесах, под облаками,
Лечу! Прощайте! Я стрела!»
224


Ей пилигрим сказал: «Сиротка!
Я все равно с тобою там.
Твоя душа — моя находка,
Вовек не разлучиться нам».
Девица тихо продолжает:
«Хотя вокруг полдневный зной,
Меня прохлада ублажает;
Колонна прямо надо мной.

О залы, залитые блеском!
О неумолчный водомет!
Меня чаруя нежным плеском,
Он песнь цветистую поет.

Я в залах сказочной Альгамбры,
Расцвечен грезами чертог;
Я запах ладана и амбры,
Я фимиам, и я цветок.

Кто я? Быть может, я услада
В шатре причудливом цветном
Или внезапная прохлада
Луча в потоке водяном?
Не птица ли, душа чертога,
Я, выпавшая из гнезда,
И не нужна ли мне подмога,
Чтобы летать и петь всегда?

О душный запах померанца,
В моей крови ты приживись!
Я так легка, я жажду танца
На звонкой струйке, бьющей ввысь.
Я нежусь в мраморной постели,
Мой коврик мне милей земли;
Вокруг меня цветы запели,
Тогда как птицы зацвели.

Стихи, созвездья золотые,
Шатер лазури, высота,
Приблизьтесь, дали пресвятые,
Мир, поцелуй меня в уста!
225


Сердечко ранено глубоко.
Послушай, как стучит оно,
Так одиноко, одиноко,
Далеким счастьем прельщено.
Знать не хочу газетной прозы
И толстых философских книг;
Нет сладостней метаморфозы:
Я вся преобразилась вмиг.

Из куколки освобождаюсь,
Плыву под сеяью лепестка,
Звучу, порхаю, возрождаюсь;
Целует ветер мотылька.
Мечта моя-! Скажи правдиво:
Душой неужто покривлю,
Рассеиваясь верадиво?
Неужто трезвость во хмелю?
Кого пресытила услада,
Что я ® крови моей храню?
Приметы девственного клада
Кто выдал солнечному .дню?

Неутолимое томленье,
О ласточка моей души,
Над водометом в отдаленье
Попробуй сердце но туши!
Глоток, нет, поцелуй мой жгучий,
Цветок, пчела и уголек,
Восток, нет, лакомка летучий,
Меня не выдай, мотылек!
Светлотенистым этим валом
С каймою звучноэолотой
Облечена, как покрывалом,
Душа моя с моей мечтой.

Как вожделенье опьяняет
Среди душистых лепестков,
Так шлем воинственный пленяет
Красою розовых венков.
226


Отрадно мне в прохладных залах
На всех колоннах лепетать,
Купаться в пляшущих кристаллах
И золотую сеть сплетать.

Поймаю солнышко в тенета,
Приглажу золото лучей
И ввергну в холод водомета,
Чтобы сияло горячей.
Кристаллы расцветив седые,
Играет на заре мороз;
Играют вина молодые,
В которых ток бессмертных лоз.
Покров над водометом львиным,
Ты, тень моих тенет и взлет,
Младенцем ты прильнул невинным
К моей груди, сладчайший гнет.

Как опишу обитель нашу,
Где розы гордых львов пьянят,
Поднявших мраморную чашу,
В которой капельки звенят?
Абенсеррахов зал пространный,
Где кровь кричит, как в страшном сне,
Где нанесла другим я раны,
Где наносили раны мне.
Плач, вопли, стоны, причитанье,
Скорбь духов, неумолчный хор,
Прервите вечное роптанье!
Нет вам покоя до сих пор?

Прочь, прочь! Скорее, ради бога!
Стремглав бежать я предпочту
Туда,, где посреди чертога
Мой сад в таинственном цвету.
Сокровищница Линдахары,
Альгамбры вечная весна*
Как и в прозванье Дулькамары,
Вся скорбь любви в тебе слышна.
227


Сад, где всю ночь луне в усладу
С пей водомет ведет игру,
Где розы берегут прохладу
Для солнечных лучей в жару.
Лимоны, мирты, апельсины
Мою купальню сторожат;
Благоуханные глубины,
Овеяв душу, освежат.

Ты вертоград — подобье рая,
Где возвещают письмена:
Земной цветок — свеча живая,
Что небесами зажжена.

О алебастровое ложе
Вскипающей голубизны!
С тобою только небо схоже
В томленье трепетной луны.
Под сенью мраморной ограды,
Как сердце у меня в груди,
Ты, вертоград моей отрады,
Утрат моих не береди!

Сдается мне, в цветах пахучих
Таится мой бессмертный дух,
И на кустарниках колючих
Остался мой летучий пух.

Я выводок, и я наседка;
Я птица, гнездышко, яйцо;
Меня раскачивает ветка.
Так замыкается кольцо.

Мне кажется, что я резная,
Рисунок, зданье, лепесток;
Я водяная пыль сквозная,
Над водометом завиток.
Кто пояс развязал девичий,
Кто.мой веночек расплетал
И, не желая знать приличий,
Цветы на солнце разметал?
228


Шаги послышались мужские,
Отважен юноша на вид;
Опасны воины такие,
В руках он держит верный щит.
Он молвит: «Ради Линдахары,
Гасул, я терпеливо жду,
Когда пленительные чары
Развеет лик ее в саду.

Свое волшебное явленье
В щите моем она узрит
И наконец мое томленье
Сердечком детским усмирит.
В себе ты девственно замкнулась,
Тоске безмолвной предалась.
Альгамброю ты обернулась
Не прежде ли, чем родилась?
И до рожденья ослепляла
Ты совершенством этих стен;
Ты духов духом вдохновляла.
Чего же ты ждала взамен?

Являя зеркало томленью,
Твои разрознили черты,
Но, не противясь просветленью,
Единство увенчала ты.
Все, что боролось и болело
В самосожжении сердец,
В груди твоей навеки цело,
В тебе воскресло наконец.
Ты вся в творенье несравненном,
Вся в этих явных чудесах,
Луч света в камне драгоценном,
Звезда в пустынных небесах.
В тебе Альгамброй восхищаюсь,
Себя в Альгамбре видишь ты.
Я к Линдахаре возвращаюсь,
Мои сбываются мечты,
229


Звезда мне душу окропила,
Как лилию в ночной тени;
Невеста собственного пыла,
В мой щит, как в зеркало, взгляни!

Твой поясок завязан снова,
И твой венок девичий цел;
Спасти Гдсула ты готова,
Свет Линдахары я узрел».

Я в щит Гасула заглянула
И, тронута его мольбой,
Сама себе чуть-чуть кивнула,
Завороженная собой.

Все сгинуло вокруг нежданно;
Лишь все цветы моей весны
Остались целы; как ни странно,
И в мой веночек вплетены.
Нет больше сказочной Альгамбры;
Она во мне, а я одна;
Я запах ладана и амбры,
С Гасулом я разлучена».
Слова малютки отзвучали,
А пилигрим едва дышал;
Цветник причудливый в печали
Слезами странник орошал.

Промолвил он: «В твоем сиянье
Я тихо плакал до сих пор,
Чтобы в сердечном обаянье
Утешить радугою взор.

О, принеси мне лист масличный,
Голубка мирная, спеши!
Вокруг простерся мир безличный,
Нигде не встретишь пи души».

Малютка так бы и бежала,
Но задал странник ей вопрос:
«Неужто ты боишься жала,
Которым ранит кровосос?»
230


В ответ промолвила девчушка:
«Мне страшен разве что паук!»
А пилигрим сказал ей: «Мушка!
Плясунью выдает испуг»-.
Малютка возразила строго:
«Господь не причиняет зла!
Вся эта нечисть не от бога,
Угодна богу лишь пчела.
Пожалуй, змей терпеть согласна
Я в тихой комнатке моей,
Но пауков боюсь ужасно:
Паук страшнее всяких змей.

Пускай, летая до упаду,
Жук майский в сумерках жужжит.
Он зеленеющему саду,
Самой весне принадлежит.
Пусть блохи скачут, можно даже,
К ним присмотревшись, их ловить;
Клопы назойливые гаже,
Клопов приходится травить.

И я, проведав деток бедных,
Постыдный выдаю секрет:
От насекомых этих вредных
Богатым тоже спасу нет».
А пилигрим спросил: «Как можно,
В Альгамбре дивной затворясь,
Увидеть мир, где все ничтожно,
Болото, где разврат и грязь?»
Она сказала: «Я в смятенье
Мечтала рай нарисовать;
Без человека в запустенье
И солнцу там несдобровать.
Картины я не написала,
Недостает мне мастерства;
Сердца бы песней потрясала,
Но где же, где найти слова?
231


Оцепенело все живое,
На птиц напал великий мор:
Вздыхает эхо гробовое,
В крови язвительный раздор.
Свой звездный лик, смертельно бледны#.
Сокрыло небо в тусклой мгле;
Передо мною ангел бедный
Лежит в оковах на земле».

Ответил странник: «Не взовьешься,
Сиянием окрылена;
Ты, бедный ангел, к свету рвешься,
Ио солнцем ты ослеплена.
Твое призвание — светиться;
Пускай ты ввергнута во тьму,
Святого образа частица,
Дай к.сердцу я тебя прижму!»
К нему прильнув, она страдала,
Ему позволив сострадать,
Грядущего не разгадала,
Хоть не могла его не ждать.

Так,* возносясь над быстротечным,
Друг с другом чувствуя тепло,
Они уже дышали вечным,
И время к вечности пришло.
Спросил паломник в изумленье:
«Сердечко ли твое стучит?
Откуда это просветленье?
Что там сияет? Что звучит?»
Малютка кротко в даль всмотрелась,
Вперяя взор в ночной простор,
И вся, как небо, разгорелась,
Где пламенеет звездный хор.
Она сказала: «Что творится?
Сердечку не забиться так,
И волосам не заискриться;
То раздается мерный шаг».
232


Сиянью не было предела,
Вел путник под уздцы осла;
Та, что на ослике сидела,
Чиста, как лилия, была.
Увидев ангела в оковах,
Она покинула седло;
Явив отрадный мир в покровах,
Надежду слово принесло:

«Твои лишения суровы,
Но ты стремишься только в рай;
Разрушит бог твои оковы,
Ты в рай вернешься, так и знай!

Не избегай моих объятий,
Послушай, бедное дитя:
Любовь становится дитятей,
Во мпе тебя же обретя.
Свою дорогу твердо зная,
Отправься в дальние края;
За мой подол держись, родная,
Я тоже матушка твоя,
Баюкать в яслях будешь братца!
Развяжет он тебе крыла,
Чтобы до райских кущ добраться
Освобожденная могла.

Там нет зловредной паутины,
Чарующей Альгамбры нет,
Но там увидишь ты картины
Получше тех, что выбрал дед».

В ответ малютка: «Я повсюду,
У всех ворот, у всех дверей,
За твой подол держаться буду,
Садись на ослика скорей!»

Спросила дева: «А скиталец,
Который там в грязи лежит?»
Малютка вспыхнула: «Страдалец!
Он сам за мною побежит!»
233


Услышал странник это слово,
Приободрился, встал затем;
В преддверье Рождества святого
Он держит путь на Вифлеем.

Марией прозывалась дева,
Иосиф ночью вел осла;
И до пастушеского хлева
Дорога гладко^ пролегла.
Теперь скажу без промедленья,
Чей путь мы вскоре повторим:
Малютка — знаменье томленья,
Воображенье— пилигрим.
1839


ПОЭТЫ 1800—1810-Х ГОДОВ
ЛЮДВИГ АХИМ ФОН АРНИМ
1581—1831

* * *
Разве не был ты когда-то
‘Свежим утром окрылен?
А теперь в часы заката
Ты печалью изведен.
Разве луч сияньем .жарким
Даль не освещал твою?
Стал измученным и жалким
Ты у ночи на краю.

Разве, что бы ни случалось,
Ты не заправлял судьбой?
235


Ну а нынче закачалась
Твердь земная под тобой.

Разве радостные звуки
Твой не возвышали дух?
Опустились твои руки.
Взгляд пылающий потух.
Разве ты не жил любовью?
Разве страсть тебя не жгла?
Но всё ближе к изголовью
Та, что столько лет ждала.

РАЗЛИЧИЕ

На злых людей смотрю я, как на цепи,
Чьи звенья сплавлены огнем геенны,
Личина зла день ото дня свирепей,
Добро повержено, как ратник пленный,
Мы в людях пониманья не находим:
Как жили врозь, так врозь в могилу сходим.

Кто сделал зло всевластным и могучим? —
Бессильные, себя мы только мучим,
Ни капли счастья в мире нет убогом!
Пока между сомнением и богом
Мы мелемся,— другая рать едина,
Лишь сатана у них за господина.

* * *
Не минул господень гнев
Вавилонской башни,—
Старый мастер, побледнев,
Вспомнил спор вчерашний:
Страшно стало бедолаге,
Отхлебнул вина из фляги,
Со стола схватил эскиз
И стремглав скатился вниз.
Прибежал скорей домой,
Начал с умным видом:
236


«Весь расчет — обман прямой,
Я вам тайпу выдам.
На равнинах Междуречья
Перепутались наречья,
Кто теперь нас примирит?
Знал я, башня прогорит».
Небеса во всем вини,
Если дело худо,
И свои окончишь дни
Так, что просто чудо.
Если споришь слишком споро,
Прогораешь после спора:
Тот герой, кто не в долгах,
Кто остался при деньгах.

* * *
К чему теперь рыданья? —
В душе моей темно:
Все слезы состраданья
Я выплакал давно.
Смотрю бесстрастным взором
На милые края:
Увенчана позором
Здесь родина моя.
Почти закрылась рана,
И скоро боль умрет,
А сердце, как ни странно,
Все знало наперед.
Вы головы сложили
За нас — чем мы отплатим
Бессмертным нашим братьям?
Вы настоящим жили,
А мы о вас лишь сожалеем.
Вы радость находили в бранном деле,
Когда холмы гудели,—
Те,- что вам стали вечным мавзолеем.

Небесные ступени
Вам отвечают дрожью,
Легко шагают тени
237


К престольному подножью,—
По знакам вы неясным угадали
Грядущие сраженья,—
До головокруженья
Слепит нас отблеск золотых сандалий.

ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ АРНИМА

Господь! Откройся нам, яви
Себя в благодеянье,
Чтоб млело сердце от любви,
Не корчилось в страданье.
Ведь жизнь блеснет, что краткий луч.
Ты осчастливь нас, а не мучь!
Исторгни, изведи алчбу.
Пусть зависть нас не гложет.
Тогда притворно на судьбу
Никто пенять не сможет.
И не прельстит вовеки ложь,
Кого ты к истине ведешь.

Со злом готов схлестнуться тот,
В кого вдохнешь ты силу.
Того, кто праведно живет,
Лень не сведет в могилу.
Да и хворобой не пронять
Того, кто смог тебя понять.

Не убоится он скорбей,
Не дрогнет пред злосчастьем,
Отмечен близостью твоей,
Вскормлен твоим участьем.
Ты наш исток и наш причал.
Ты есть начало всех начал.
Осенены крылом твоим —
Святилища воспрянут.
И звезды светом колдовским
Мерцать над ними станут.
Пусть тот, чей срок земной угас,
Звездой с небес глядит на нас.
238


Ты наша радость и весна.
Раскрепости сердца нам.
Тогда зима не так страшна
Свирепством непрестанным.
Будь нам хранитель и судья.
Да процветет земля твоя.
Пусть свет нам брезжит в темноте
Когда мы унываем.
Лишь в состраданье, в доброте
Твой облик узнаваем.
Благослови своим перстом
И сохрани наш мирный дом.

В благоговенье пред тобой
Мы преклонимся снова,
Чтоб слышать голос чистый твой,
Твое святое слово.
И миром всем повторено,
Навеки прозвучит оно.


СОФИ МЕРО
1770—1896

ТОСКА

Сумраки в моём саду ложатся.
Смутен взгляд, и в сердце маета.
К подоконнику хочу прижаться,
Будто он могильная плита.

Дни, когда и я была счастлива,
Призраками вступят в темноту,
Проплывут, потупившись стыдливо,
За собой оставив пустоту.

Льется на мое чело сиянье
Милосердной, ласковой луны.
Лишь одной тщетой воспоминанья
Радости мои освещены.
Благодать — предвестница напасти.
Свыкнись с этим, знай наверняка .
То, что счастье рвет судьба на части
Яростней, чем буря облака.

День грядущий радостью поманит,
Но надежду в сердце удержи.
Предвкушенье — обведет, обманет.
И не станут явью миражи.

Соберу букет цветов опавших.
Таинство в себе хранят они...
Память, врачеватель всех страдавших,
Помоги! Хоть ты не обмани!
1795

240


МИНУВШЕЕ

Сырой туман висит среди лугов.
Приник под ним белесый куст, намок.
И рвутся птицы из его силков,
И слился с ним над хижиной дымок.
День, что за ночью бродит по пятам,
Устал, смеясь, округу золотить,
Подходит молча к сумрачным вратам,
Чтобы пред ночью голову склонить.

То вспыхнет в темноте, то пропадет
В селенье огонек. Он как магнит
Заблудшего в пути к себе зовет,
Уставшего — прибежищем манит.
Куда же вы несетесь, времена,
Не задержавшись, не повременив?
Как будто бы смывает вас волна,
Блаженства краткий миг бесследно смыв.

Неужто солнца луч навек потух,
Что на траве златые нити прял,
Волшебной силой окрылял мой дух,
О каре божьей думать заставлял?
Где вы, цветы, где пестрый мой венок,
Что я сплетала, радуясь весне?
Он облетел, он высох, он поблек —
Его таким швырнула память мне.
Где сладкозвучье, что с небес лилось?
Заглох, развеян чистый сочный звук.
Где благодать, пронзавшая насквозь
Все существа, весь мир, что был вокруг?
А нынче слышу я в ночной тиши
Протяжный и зловещий ветра стон.
Пригнув к земле тугие камыши,
Как будто бы ко мне взывает он:
241


«К чему ты здесь? Что хочешь здесь найти?
Былое время не воротишь вспять.
Цветам опавшим вновь не расцвести.
И день, что прожит, не прожить опять»,
1795

ВЕСНА

Сотни запахов... И птичий хор неслажен.
Трели, щебет, звон со всех сторон.
Мир вокруг весною взбудоражен.
Благодатью воздух напоен.
Чист, прозрачен свет, и солнце ясно!
Свод небесный дали распростер.
Землю, как невесту, сладострастно
Обвивает голубой простор.
Жизнь — в журчанье, в рокоте веселом,
Там, где плеск, где шелест, сладкий сок...
Колобродит на утесе голом,
Бьется, зеленеет сквозь песок.
Сколько колдовства и сколько неги
Легкокрылый луч в себе таит.
Он ласкает гибкие побеги,
Камень, щебень щедро золотит.
Стройный ствол березы серебрится.
С каждым часом листья зеленей.
Как вода прозрачная, струится
Шелковистый ветер средь ветвей.

И душа заходится, ликует,
Благость предвкушая, забытье.
Ничего ей разум не втолкует,
Не угомонит никак ее.

Всех любовь пленит и окрыляет.
Все мы будто вновь сотворены.
Сердце мне пьянит и распаляет
Безрассудство шалое весны.
242


Ах, позволь на грудь твою склониться,
Мать моя, прекрасная земля!
Жизнью, мне дарованной, упиться,
Ликовать, что существую я!

Торжествуют, пляшут в хороводе
Листья, лес, луга и ленты рек...
Все мы дети матери-природе,
Той, что пребывать из века в век.
С нею мы сплелись, срослись недаром —
С нею нас господь собой сплотил.
Это он меня возвысил даром —
Лирой сладкозвучной наградил.
Мир вокруг я вижу, как впервые,
Все, что в нем сокрыто, возлюбя,—
Силы чудотворные, живые
От природы я вберу в себя.
Так ликуй душа и, счастьем полнясь,
Не останови и не прерви —
Образумясь или вдруг опомнясь —
Миг весной дарованной любви!
Г196


КАРОЛИНА ФОН ГЮНДЕРОДЕ
1780—1806

ПОЦЕЛУЙ ВО СНЕ

Твой поцелуй меня заставил жить.
Теперь тоска из сердца не сочится.
И в. сумерки хочу я облачиться,
Чтоб вновь блаженство я могла испить.
Поможет сон забыться, воскрылить.
Живу, чтобы увидеть — что приснится?
Могу я всем на свете поступиться,
Чтоб сладость ночи бесконечно длить.

Никчемен день, немилосерден, жаден.
Он светом мне глаза пронзает, колет,
Пустою красотой блистанья ранит.

Он мне в своем сиянье непригляден.
А ночь — добра. Все разрешит, позволит.
И стихнет боль, и горечь в Лету канет.

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСЕНКА ЮНОШИ

В поздний час, в поздний час
Не сомкнуть мне глаз!
В тишине ночной
Под светлой луной
Я от горя шальной.
И всему виной
То, что нет со мной
Под светлой луной —
Любимой, родной.
Стала жизнь иной —
Больше под лупой
Никого со мной.
244


* * *
Пустынна тишипа.
Нет радости, нет сна.
Смешное не смешно.
И при свечах темно.
Душа мрачна.

Всё суета и прах.
Меня колотит страх.
Хожу как наугад
Куда глаза глядят.
Я — как впотьмах.

Твой образ колдовской —
Он мастера рукой
Был создан и, маня,
Навек вошел в меня,
Прекрасный мой.

Но я услышу вдруг
В груди отваги звук,
Так зову флейты вслед —
Взойдут слова на свет,
Спасут от мук.
Верна цветам весна —
В них жизнь вдохнет она.
И лишь одна любовь
Не возродится вновь —
Коль неверна.
Горчит любви глоток.
Был близок — стал далек.
Ужель так может быть —
Любить, потом сгубить?
О тяжкий рок!
Любовь, как феникс ты,
Паришь средь высоты.
И что тебе до них,
До всех скорбей моих,
До маеты!

-я»«245


ЛЕОНГАРД ФОН РОТКИРХ
1773—1842

ЖИВОПИСЬ

Не для служения страстям презренным
Я образы волшебные сзываю,—
Прекрасный миг, что «жрыт в обличье
бренном/
Для вечности в себе преображаю.

Все лучшее, что вижу, выражаю
В осанке, в жесте, в лике вдохновенном,
И, от земных грехов освобождая,
Любовь царит здесь в облике нетленном.
Узрев зерцало, пусть душа воспрянет
И замыслом высоким вдохновится,
Пролив слезу священного волненья.

Пускай она от суеты отстанет
И со священной дрожью устремится
Увидеть чудеса преображенья.

246


ФИЛИПП OTTO РУНГЕ
1777—1810

* **
Были дни мои унылы,
В безнадежной думе дух коснел,
У души не оставалось силы,
И никто расслышать не хотел,
Как темно' и томно сердце трепетало,
Как оно в тоске последней застывало,
Как, удручено,
Чуяло оно
Для всего живого нестерпимый зрак:
Морок преисподней, тлен, распад и мрак.
Но выстояла воля; в самой бездне бед
На боль мою пролился благодатный свет.

В час, когда надежд крушенье
Стынущую леденило кровь,
Милый образ был мне в утешенье;
Нелюбим,, я все хранил любовь,—
Вплоть др той поры, когда в душе унылой
В мутный, мертвый хаос канул образ милый
Й недужный дух
Стал и нем и глух;
Бездонный зев разверзся; пустота окрест:
В крови моей?. — ни искры, нет для ока звезд.
И сколько- сердце свет и небо ни молило,
Участия себе оно не находило!
Точка роста, завязь всех цветений,
Огнь чистейший, радость бытия!
Приоткрыта для предвосхищений,
Будущность являлась мне моя.
Но живое пламя очага остыло,
Холодеет пепел, все окрест немило,
И., разверстый зев
Пустоты узрев,
Я спросил себя: на то ли я рожден,
На такой ли жребий в свете осужден?
'247


Боже, нет мне мира, нет мне утоленья;
Сократи же сроки моего томленья!

Или вправду я оставлен богом,
Я, роптать дерзавший и пенять,
Не возмогший в приговоре строгом
Благо непостижное принять?
Не сумел святить я каждый миг блаженства
Не затем ли отнят образ совершенства,
Милый образ мой
Больше не со мной?
Отними же с ним сужденное мне время,
Вечность отними; душе несносно бремя.
Словом ты меня из хаоса воззвал,
Все ты дал, и все, и все ты взял!
Нет! Любовь без меры и предела,
Боже, вправду ль мой услышан стон?
Вправду ль слепота моя прозрела:
Все отдав, я встану ль исцелен?
То, о чем молил я, мне ль дано изведать?
Милости твои, Благой, хочу поведать. .
Дал ты духу свет,
Дал ты оку цвет!
В злые дни, когда стесняла ум тоска,
Темен стал ему прозрачный смысл цветка,
Но теперь я вижу: преломляясь в краске,
Явлен луч и вещи в божьей тонут ласке.
Чернота ли сердце омрачала
И страшила, как виденье зла?
Предо мной возлюбленная стала,
И душа в очах ее жила.
В час, когда небесный луч мне открывался,
С полнотой земного дух мой сочетался.
Всё едино: дар
Горний, дольний жар.
Тот, кому неведом высшей жизни свет,
Для того и в этой жизни смысла нет.
Темны твои очи: почерпая влагу
Кладезей, впиваю силу и отвагу.
Мир, лучами тайными живимый,
Весь в цвету передо мной лежит.
248


Вижу взор огнистый, взор любимый,
И нежнейший жар твоих ланит,
Кровь быстрей струится, оживают жилы,
Весь состав телесный вмиг исполнен силы!
Ока твоего
Крепко волшебство;
Руку ли пожмешь — журчит живой родник,
В тайну вечности воспринят беглый миг.
Так за то, что вере верен был без веры,
Я любовью днесь любим без меры.
* * ♦

Мне ведом цветок чудесный
Меж тайных дебрей и скал,
Но ют лишь его отыщет,
Кто хорошо искал.
Сладко веет в долине
И светит в чаще он;
Больной его увидит —
И будет исцелен.

Откуда слава солнца
Явлена в небесах?
Что это вечером рдеет
На скалах и в облаках?
И дрожь волны озерной
Луной осребрепа —
На небе наша отчизна,
Меж тихих звезд она.
Пришли цари с Востока,
К святыне путь их вел,
И встала звезда над домом,
Где тот цветок процвел.
Я вижу, я вижу сиянье
Младенческих очей,—
Когда бы цветок блаженный
Ожил в груди моей!

249


КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ
1774—1840

ПЕСНЬ

В темноте утопает земля,
Невнятно все, что мы знали,
На закате блещет лишь небо,
Ясность нисходит свыше.
Вопрошайте, истощайте силы ума,
Тайней навек останется смерть,
Но любовь и вера провидят
Радость и свет за дверью гроба.
ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ ДРЕЗДЕНА ОТ ФРАНЦУЗОВ

Хвалите господа, освобожденные, и превозносите
благость его,
Ибо услышал он вопль наш и в бегство обратил врагов
наших.
Он поверг их во прах, злых, позабывших завет его.
К земле своей спешат они, беглецы, гонимы мечом Севера,
Сражены проклятием всесильным.

Растоптаны севы, погублен плод полей,
Грады и веси в пепел и прах сожжены рукою злодеев.
Но тяжко отяготел на них божий гнев:
Терзаемы гладом, без приюта и крова,
Ни жалости не встречая, ни милости,
Выдыхают они последнее дыхание жизни.

250


ФЕРДИНАНД ОЛИВЬЕ
1783—1841

КРАСОТА

Все то, что в мире красотой зовется,
Все то, что в жизни ценим, как завет:
Блаженства, трепет, гиацинта цвет,
Мерцание звезды со дна колодца —

Есть свет из града горнего, он льется
На мир как благость, как любви обет,
И хор небесный, что звучит вослед,
В нас нежностью и грустью отдается.

Лишь в сердце, одержимом высотой,
Преломится, как в призме, луч святой
И в многоцветье красок претворится,
Чтобы во всей красе к сынам земным,
Преображен, неуловим, незрим,
С напутствием отцовским обратиться.

251


ОТТО ГЕНРИХ ФОН ЛЁБЕН
1786—1825

ЛОРЕЛЕЯ

Опять скала крутая
В лучах луцы блестит
И фея молодая
На той скале сидит.

Там с высоты ей зрима
Любая даль и близь.
Кораблик мчится мимо,
Мой сын, не засмотрись!
Нет безучастней взора,
Нет голоса милей.
Прекрасна фея Лора,
И Рейн подвластен ей.
А4 звуки все чудесней,
Все сладостнее зов...
Не для тебя те песни,
Не верь, не слушай слов!

Глядят глаза пустые,
На все вокруг глядят,
А кудри золотые —
Как дикий водопад.

В глазах тех поволока
И синева волны:
Коварней нет потока,
Нет глубже глубины.
1814

252


ТЕОДОР КЁРНЕР
1791—1813

МОСКВА

Как высоки церквей златые главы,
Как царственно дворцы твои сияют!
Со всех сторон глаза мои встречают
И гордый блеск и памятники славы.
Но час твой бил, о город величавый!
Твои граждане руку подымают:
Трещит огонь и факелы пылают —
И ты стоишь в горячей ризе лавы.

О, пусть тебя поносит исступленье!
Ломитесь башни, рушьтеся палаты!
То русский феникс, пламенем объятый
Горит векам! Но близко искупленье!

Уже под клик и общие восторги
Копье побед поднял святой Георгий.
ПЕРЕД «МАДОННОЙ» РАФАЭЛЯ

Вечность мог бы простоять легко я
Пред холстом, что за душу хватает.
Нет оков — и око обретает
Дивный мир свободы и покоя.
Горе тем, в ком здесь молчит благое,
Кто высокого не почитает!
Чаянье в очах Марии тает.
Горе тем, кто любит лишь мирское.
Господа невеста пресвятая,
Ты паришь, над миром возлетая,
Ангельскою песней в далях мглистых,

Ибо дух возносится из пепла,
Чтобы в смертном та любовь окрепла,
Что глядит в очах душою чистых.
253


КАРТИНЫ КЮГЕЛЬГЕНА
1
«ВЕЛИЗАРИЙ И ОТРОК»

Священные, трещат, ломаясь, ели.
Лугами мчится грома колесница.
Лишь старец ослепленный не страшится
Грозы* что властвует в леоном пределе.

Перед его глазницами без цели
Сверкает жарких молний вереница,
По ярости стихий не убоится,
Кто человечью испытал на деле.
Когда же отрок-поводырь теряет
Спокойствие и, рухнув ниц* в тревоге
Возносит к небесам мольбу в слезах,

То старец отрока приободряет
И говорит, что милосердны боги,
И в юном сердце исчезает страх.
2
«САУЛ И ДАВИД»

На царское чело легли морщины.
Не в силах сладить с тяготой сердечной,
Он грезит: вереницей бесконечной
Скользят видений мрачные картины.
Но отрок арфу взял: с певцом едины,
Узор сплетают струны скоротечный,
И дарят свет, паря в лазури вечной,
Созвучий набегающих лавины.

И царь, отринув мрачные виденья,
В надежде отлученной, прахом ставшей,
Обрел источник животворных сил.
Свершилось нежного ростка рожденье:
О благе царства с юности мечтавший
Скорбь старческого сердца победил.
254


СЛУШАЯ МУЗЫКУ ЛУИ-ФЕРДИНАНДА

Дерзкий рой трагических созвучий,
Зародившись в чуткой тишине,
Скорбью об отчизне, скорбью жгучей
Властно сердце наполняет мне.
Спорит с небом, вольный и могучий,
Расправляет крылья в вышине.
Но на них лишь иней серебрится —
Дух внизу, ® юдоли слез ютится.
6 нем еще таится мощь природы,
Но крылом коснулся Стикса он:
Нет опоры для его свободы,
Благодатью ой не просветлен.
В битве с прахом он проводит годы,
И земля берет его в полон.
Истекая кровью, рвется гений
Ввысь, в туман пьянящих размышлений.

Как дрожат, как пламенеют звуки!
Бешенством вакхическим объят,
Топчет он цветы предсмертной муки,
Им же созданные миг назад.
Гаснут искры бледные разлуки —
Гордый и отважный снова рад
В хаос древний сердцем погрузиться,
Чтобы там с кентаврами сразиться.
Дух! Ты победил. Яснеют дали.
Ньщв все и вся ты превозмог.
Выпит кубок страсти и печали.
Как судил неумолимый рок.
Жизнь и музы для тебя сплетали
Смертью возлагаемый венок:
Время, что дробить надгробья может,
Дружбу лавра с пальмой лишь умножит.
Все же предавайся укоризне!
Сердце, музам верное, лишь раз
Побывало в истинной отчизне,
Часом муки стал блаженства час.
Мертвый не сразится в битве жизни,
Мертвый не услышит арфы глас.
Но его уносят в час чудесный
Сыновья гармонии небесной.
255


ВЕРНОСТЬ ДО ГРОБА

Младый Рогер свой острый меч берет:
За веру, честь и родину сразиться!
Готов он в бой... но к милой он идет:
В последний раз с прекрасною проститься.
«Не плачь: над нами щит Творца;
Еще нас небо не забыло;
Я буду верен до конца
Свободе, мужеству и милой».
'Сказал, свой шлем надвинул, поскакал;
Дружина с ним; кипят сердца их боем;
И скоро строй неустрашимых стал
Перед врагов необозримым строем.
«Сей вид не страшен для бойца;
И смерть ли небо мне судило —
Останусь верен до конца
Свободе, мужеству и милой».

И, на врага взор мести бросив, он
Влетел в ряды, как пламень-истребитель;
И вспыхнул бой, и враг уж истреблен;
Но... победив, сражен и победитель.
Он почесть бранного венца
Принял с безвременной могилой,
И был он верен до конца
Свободе, мужеству и милой.
Но где же ты, певец великих дел?
Иль песнь твоя твоей судьбою стала?.*.
Его уж нет; он в край тот улетел,
Куда давно мечта его летала.
Он пал в бою — и глас певца
Бессмертно дело освятило;
И он был верен до конца
Свободе, мужеству и милой.

256


ФРИДРИХ ДЕ ЛА МОТТ ФУКЕ
1777-1843

ЛЕСНЫЕ РЕЧИ

Зеленый шум и лепет,
Проснулась роща вновь.
Любовный сладкий трепет
Опять волнует кровь.

Оркестр весны играет
В созвучии одном,
И всяк певец вещает
О торжестве своем.

Счастливой жизнью этой
И я хотел бы жить,
Забыв тоску поэта,
Нектар любовный пить.

Но стихли дуновенья,
И щебет птиц умолк.
Темны людей стремленья,
И есть ли в речи толк?

УТЕШЕНИЕ

Когда бы сверг ты бремя
Земных забот навек
И пересилил время,
О слабый человек,—
Не мни, что примирится
С тобою смерть твоя,—
Погибель затаится
В блаженстве бытия!
Из сладкого плененья
Ты вырывайся сам,
257


Не жаждая забвенья,
Взывая к небесам.
Пусть смело уповает
Душа на благодать.
И все об атом знаютг
Никто не хочет знать.


ФРИДРИХ ГОТЛОБ ВЕТЦЕЛЬ
1779-1819

ПЕСНЯ

К востоку, все к востоку
Стремление земли —
К востоку, все к востоку
Летит моя душа;
Далеко на востоке,
За синевой лесов,
За синими горами
Прекрасная живет.
И мне в разлуке с нею
Все мнится, что она —
Прекрасное преданье
Чудесной старины,
Что мне она явилась
Когда-то в древни дни,
Что мне об ней остался
Один блаженный сон.

РАССТАВАНЬЕ

Ты спишь еще, а мне расстаться
Судьба велит, влечет меня,
Как долго буду я скитаться
И горевать — не знаю я.

Еще звезда стоит высоко
И спит прекрасная земля,
Светило дня еще далеко.
Прости, прости, звезда моя.
Ее одежда здесь,— целую
Ее одежды легкий край.
Прощай, тебя я именую
Мой свет очей, мой друг, прощай!
259


Я мчуся вдаль с моим стремленьем
Без остановок на пути.
Вы, птицы, оглушайте пеньем,
Ты, ветер, вой, и, лес, шуми!

Взглянуть назад — иль удержаться?
Здесь дом исчезнет меж ветвей,
Хоть взгляд — не в силах так
расстаться!
И руки простираю к ней.
Еще раз: темно пред глазами.
Прости, прекрасный ангел мой;
Не видно дома меж древами,
Я мчусь засохшею тропой.


ЭРНСТ ШУЛЬЦЕ
1789-1817

ПЕСНЬ ПЕВЦА ЗАКЛЮЧЕННЫМ ДЕВАМ

Из волшебной поэмы «Цецилия»

В пределе дальнем,
В горе глубоко,
Где вал потока
Бьет под землей,—
В плену печальном
Любви светило
Блестит уныло
Сквозь мрак густой.

Глухому своду
Алмаз вручился;
В затворе скрылся
Кумир сердец.
Блеснет народу
Сей клад прекрасный,
Украсит ясно
Царя венец.
Свой рев подъемлют
Пучины моря,
С грозою споря
В порывах злых;
Но в кельях дремлют
Там перлы нежны;
Моря мятежны
Не будят их.

Цветет в лазури
Жизнь молодая;
К нам, оживляя,
Луч не сойдет.
Бушуют бури
Над глубью скрытной;
Гроб наш гранитный
Гром не пробьет.
261


Покойтесь, девы!
Сон вам беспечный!
Пусть в ночи вечной
Вам снится свет! —
Летят напевы
В глушь подземелья,
Звучат ущелья
Певцу в ответ.
1815


ЙОЗЕФ ФОН ЭЙХЕНДОРФ
1788—1857
^УКУУУКУку

ИЗ РОМАНА «ПРЕДЧУВСТВИЕ И РЕАЛЬНОСТЬ»

СТУДЕНТЫ

Солдаты в поле ждут побед,
Охотников леса зовут,
И лишь студенты, вольный люд,
Готовы обойти весь свет.

Земля весенняя поет:
То птиц многоголосый хор
От долов и высоких гор
Тебе привет, подружка, шлет.
263


Лихие удальцы летят
По полноводью на челне.
Пусть дерзок вид и грозен взгляд,
Не бойся их, доверься мне.

Взгляни через речную гладь,
Не опуская глаз своих,
Чтобы сумел их разгадать
Тот, кто тебе милей других.
И в полночь у твоих дверей
Я прошепчу тайком от всех:
«Открой же мне, открой скорей!
Тому, кто юн, любить не грех».

А утром я скажу: «Пора!
Пойду, пока не встал народ.
Вперед! Студента, школяра
Уже опять дорога ждет».
1810—1812
НОЧНОЙ ПУТНИК

Он полночью скачет на быстром коне.
Деревни притихли, ни света в окне.
Усни же, дитя! Пусть рассеется мрак,
Ведь темная ночь — человеку враг.
А всадник несется уже вдоль болот,
Где бледная дева куда-то бредет,
И тихо поет, за собою маня.
Сгинь, призрак! И путник торопит коня.
А всадник несется уже стороной,
Где в омуте вдруг забурлит водяной,
Чтоб снова в холодный дом ускользнуть.
И вновь над рекою безмолвная жуть.
Меж тьмою и светом в предутренний миг
В селе петушиный послышался крик.
И путник бесследно уходит во тьму.
Конь роет копытом могилу ему.
1810—1812
264


♦ ♦ ♦

Огненных крыльев взмахи!
Всплеск молний в небесах!
Мой дух, отринув страхи,
Встает на стременах!
Шум леса, блеск зарницы
Всевластны над душой,
Стремящейся, как птица,
В мир истины живой.

Вдаль мысли уплывают,
Я не боюсь за них —
Ведь паруса вскипают
Белее волн морских.
Творец, твой голос слышен
И средь ночи во сне,
Пусть сердце бьется тише —
Оно не спит во мне.
(1815)
РАДОСТНОЙ ДОРОГОЙ

Блеск лазури льется в поле,
То весна пришла, весна!
Рог лесной поет на воле,
Взор блестит — во всем она!
Суматохой бодрой, бурной,
Как магический поток,
В мир прекрасный, мир лазурный
Этот праздник всех увлек.
— Ждать вас, други? — Нет, куда там!
Я, как все, в полет, в обгон,
То восходом, то закатом
Упоеи и ослеплен,
В мир стотысячеголосый,
Где Аврора гонит тьму.
— Но куда? — К чему вопросы?
В путь — и нет конца ему!
1&1&—1812
<265


♦ ♦ ♦
В высоком небе чудное виденье:
Поток златой в стране голубизны.
Сквозь гулы вод там слышны песнопенья...
К твоей душе они обращены.

Над водами мостов златых паренье«
По ним собратья наши, дум полны,
Проходят чередой... Их откровенья
Как майский дождь нисходят с вышины.
Все тяжкое спадает, и ты снова
Взираешь в небо, обратившись в слух.
И ловишь звуки, точно зов былого:

Кто раз вдыхал тех песен чистый дух,
Тот музыкою звезд пленен навечно.
О голос дали, дали бесконечной!
(1815)

ПРОЩАНИЕ

О долы, холмы, дали,
О лее любимый мой,
Даруй мне в час печали
Молитвенный покой.
От вечного смятенья,
От суетного дня
Родной зеленой сенью,
Как встарь, укрой меня!
Рассвет над миром сонным
Свой теплый стелет дым,
Я внемлю птичьим звонам,
И сердце вторит им:
Что наша скорбь в подлунной?
О чем жалеешь ты
Пред ликом этой юной.
Нетленной красоты?
266


И слово правды строгой
Мне шепчет каждый лист:
Иди прямой дорогой,
Будь духом тверд и чист«
Тем праведным заветам
Внимал я, не дыша,
И несказанным светом
Наполнилась душа.

Пусть завтра я, тоскуя.
Уйду к чужим богам,
На ярмарку людскую,
В ее докучный гам,—
Но сердце я закрою
Для суеты земной,
Чтоб вечно быть душою
С гобой, мой рай лесной.

то
ЛЕСНОЙ РАЗГОВОР

И холодно, и час ночной,
Куда спешишь в глуши лесной?
Ты заблудилась, ты одна,
Пойдем, ты будешь мне жена.
Постигла я мужскую ложь,
Тебе не верю ни на грош.
Далекий рог звучит, маня«
Беги, не узнавай меня!

Прекрасен конь, прекрасна ты,
Я узнаю твои черты.
О боже правый! Пожалей!
Не ты ли ведьма Лорелей?
Меня узнал ты? — Замок мой
Встает над рейнской крутизной.
И холодно, и час ночной.
Не выйдешь из глуши лесной!
1812 (?)
267


УТЕШЕНИЕ

Иль ты, сердце, не устало
Сожалеть о днях отрад?
Ах, пустынны эти скалы,
Безутешен скорбный взгляд.
Неужели все умчалось —
Юность, песни и весна?
Лишь печаль в груди осталась
Лишь тоской душа полна.

Птицы реют в поднебесье,
Корабли в морях плывут,
Белый парус, птичьи песни
Только горше грудь гнетут.
Где беспечные скитанья,
Дым ущелий, даль лесов,
Пёстрых образов мельканье
И рожка манящий зов?

Неужели в мире этом
Не раскинет больше вновь
Полных золотом д светом
Нам шатров своих любовь?
О, утешься, дух усталый,
Озарись надеждой, взгляд!
Ведь, оставив эти скалы,
Мы вкусим еще отрад!
(1815)

СУМЕРКИ

Мрак уж крылья расстилает,
Дерева дрожат, могучи,
Черным снам подобны тучи —
Что сей ужас означает?
Любишь серну-недотрогу,
Так спугни ее дремотуг
268-


Ловчий вышел на охоту,
Слышен лай и звуки рога*

Верной дружбе благодарствуй,
Но де верь ей в эту пору:
Дышат лаской речи, взоры,
А в душе у ней коварство.
Мир, что лег в могилу ночи,
Гроб наутро свой покинет.
Только что-то всё же сгинет...
Бди, сомкнуть не вздумай очи!
(1815)
НОЧНОЙ ТИРОЛЬСКИЙ ДОЗОР

Безмолвна ночь, туман ползет,
Стелясь по дну долины.
В дозор уходит небосвод,
На вахте гор вершины.
Храня наш сон,
Проходит он
По смолкнувшим селеньям,
Сверкая облаченьем.
«Грозите нам, пугайте нас
Раздором и разором!
Наш бог велик, и страшен час
Карающий позором.
И лесть, и ложь,
И в спину нож
Вам Истины дороже!
Как глупо все, о боже!

Мы словно исцолинский бор
Свои ряды сплотили.
. Крепка твердыня, дать отпор
Любой способна силе.
Вставай, восход,
Сбрось тьму с высот,
Низринь ее клеврета!
Господь одобрит это!»
1809 (?)
269


СЛОМАННОЕ КОЛЕЧКО

Глубокая запруда,
С колес бежит вода.
Любимая отсюда
Пропала навсегда.

Она дала мне слово
И перстень свой в залог,
Потом нашла другого —
Сломался перстенек.
Пускай бы я по свету
Скитался со смычком
И пел бы песню эту,
Бродя из дома в дом.

Пускай бы в бой упорный
Направил я коня
И в поле ночью черной
Лежал бы у огня.

Бегут колеса в шуме,
Душа моя смутна.
Пускай бы я здесь умер —
Настала б тишина.
1810 (?)

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

В ущелье неба упадут
Все звезды до одной.
Уже лучи сигнала ждут
В сырой тиши ночной.

Туманы стелятся, парят;
Мир кажется дворцом,
Где праздник был и гости спят
Еще мертвецким сном.

И солнце медленно из вод
Всплывает в сонной мгле,
270


И все, что жаждет света, льнет
К нему, а тьма к земле.

Высоких гор встает гряда
И вслед за той грядой —
Поющий лес и города
С их гордою тщетой.
Ковров волнистый изумруд,
На нем ручьев узор,
И дали звонкие зовут
В сияющий простор.
Вот человек из мира грез
Вернулся, пробужден.
Он рад, что выжить довелось
Всему, что любит он!
В горах, в долинах гуд и стук
Веселый труд земной,
Опять охвачен мир вокруг
Своей слепой возней.
Улыбку солнце шлет с высот
Глупцу и мудрецу,
Неспешен солнечный восход,
Как тихий гимн Творцу.
Ведь как ни силься человек
И как ни бей крылом,
Остаться обречен навек
Он в мире шутовском!
(1815)

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ОХОТНИК

«Я видел в глубине лесной,
Лань скрылась меж ветвей.
Смятенье овладело мной,
И я пошел за ней.
271


Труби, мой друг* уже встает
Аврора, тьму гоня!
Виденье светлое зовет
В лесную глушь меня!»
Так лань охотника с собой
Уводит по росе
Крутой петлистою тропой
К невиданной красе.
«Но вот уж ночь шумит листвой,
Тревожен каждый звук,
Друзья отстали, ветра вой
На сотни верст вокруг!»

Он обречен на зов идти,
Блуждая наугад.
Вовек дорогу не найти
Охотнику назад...
(1815)

♦ * *

Два юных графа были
Смертельно влюблены,
Бессонные бродили
Средь лунной тишины.
Не верь им, дорогая,
Их вечная любовь,
Как волны, убегая,
Не возвратится вновь.
Мы песнею в дороге
Приветствуем восход.
В восторге и тревоге
Мир встречи с нами ждет.

Нам выпало скитаться,
Наш дом всегда вдали,
Гонцами мысли мчатся
Во все концы земли.
272


И жизнь все дальше рвется
Рекою на простор.
Как мощно песня льется!
Как светел ее взор!
Трава на косогоре,
Безоблачный эфир =-*Как в зеркале в том взоре
Себя узнает мир.

Таинственною тенью,
Прохладою ракит
В пути к отдохновенью
Ручей тебя манит.

Но чудо мира длится
До тех лишь пор, пока
К нему вдруг, точно к птице,
Не ринется рука.
Волною золотою
В потоке бурных вод
Тебя оно с собою,
В морскую даль зовет.
1807 (?)

ПОЭТАМ

Где судят честно, мыслят здраво,
Где для добра творят закон,
Где разум чтут и ценят право,
Там дух мой счастьем окрылен.

Но гибнет царство чистой веры,
Великолепье пало в прах,
Век беспощаден, злу нет меры,
И Красота ушла в слезах.

Наивность душ благочестивых,
Невеста божья, где она?
Бесстыдством умников ретивых,
Преступной шуткой сражена.
273


Где дом, в котором, всем на диво,
Душе открыт весь мир чудес,
И честен Труд, Любовь красива
И праздник жизни не исчез?

Где сам ты, странный тот ребенок,
Игрушки, детство, старый сад,
И ночь, и холодок спросонок,
И шепот звезд, и аромат?
Как ярко солнце там светило!
Но вянет век, он слаб и стар.
Лишь у поэта та же сила
И тот же в сердце юный жар.

И он не знает оскуденья,—
Пускай растлилось все кругом,
Господь от общего паденья
Спасает Сердце Мира в нем.
Тупую волю всех творений,
В земном и косном — бога след,
Любовью искупает гений,
Природой избранный поэт.
И Слово дал господь поэту,
Чтоб мог назвать он свет и тьму,
И строгий путь к добру и свету,
И радость — Неба дар ему.
Вверяя богу все невзгоды,
Свободно литься песнь должна,
Чтобы сердца в полет Свободы
Стремила звуками она.

И — Чести щит — поэт сурово
Разврат осудит, ложь и грязь.
Волшебной силой дышит Слово,
Из сердца чистого родясь.
От суесловья всех он дальше,
Безгрешность сердца он блюдет,
Чтоб не упасть в трясину фальши
Иль шуток плоских и острот.
274


Остерегись же, говорю я;
Иль станет божий дар грехом.
Не засти горний свет, торгуя
Вертлявым, суетным стихом.
Неси высокое служенье,
Оставь ничтожное судьбе
И дай живое выраженье
Всему, что истинно в тебе.

Но брезжит день. В кругу небесном
Последних звезд померкнул свет.
Мне так легко! Я добрым, честным
Всем шлю от сердца мой привет,
1810-1812

ИНТЕРМЕЦЦО

В моей душе хранится
Портрет чудесный твой,
Он радостью лучится
И свет струит живой.
И сердце запевает,
И песня давних лет
Вдруг в небо улетает
И твой находит след.
1810

ВЛЮБЛЕННЫЙ ПУТНИК

1

В повозке тихо еду,
Ты далека, мой свет,
Куда б ни виться следу,
С тобой разлуки нет.
Проносятся ущелья,
Леса шумят листвой,
275


И в чистой птичьей трели
Я слышу голос твой.

Сияет высь на диво,
Светло во всем краю.
Заплаканный, счастливый,
Я про себя пою.

Трубит рожок почтовый,
Дорога в дол бежит.
Я сердцем рад и снова
С тобой душою слит.
2

По темным проулкам иду я,
От дома к дому бреду,
С самим собой не в ладу я —
Все сумрачно, словно в бреду.

Мужчины и женщины ходят,
В бурлящей толпе гомоня,
Смеются, снуют, колобродят —
Покой оставляет меня.
Когда на дымок безвозвратный,
Летящий над крышей, гляжу,
Прорывы и темные пятна
На тучах парящих слежу.

Тогда слеза осмелеет
И скатится наземь легко,
Ведь к тем, кто меня пожалеет,
Отсюда идти далеко.
3

Ты из слез наполовину,
Песня, за горы лети,
К милой в дальнюю долину
Боль ивволь перенести!
Ж


Коль смеется, молви ясно:
Стал я хвор, с людьми суров.
Коли плачет ежечасно,
Ей скажи, что я здоров.
Коль ее любовь слабеет,
Значит, жизнь моя прошла,
Всем, кто там меня жалеет,
Молви: смерть меня взяла.
4

Душой, как ребенок, простая,
Ты век свой должна проживать,
Где люди, как волчья стая,
Тебя норовят разорвать.

Они бы смели озверело
Веселье и радость с земли,
Ах, если б любовь оскудела,
Все прочее люди б сожгли.
Лесные зеленые тропы,
Где столько ходили мы,
Теперь не узнать ни за что бы —
Там холода царство и тьмы,
Рассыпаны звезд мириады
По небу, что льда холодней,
И светит их ясное стадо
На гладь заснеженных полей.

Души моей нет неприютней,
Проулки мертвы и пусты,
И в лад с незатейливой лютней
Пою посреди немоты.

Где к пристани тихой дороги?
Трещат за окном холода.
Любимая, спи без тревоги:
Любовь сохраню навсегда.
277


5

Высь голубела,
Луг зеленел.
Я, онемелый,
С милой сидел.

Зов соловьиный
Вновь без конца?
Вновь над долиной
Трели скворца?

Песням внимаю.
Где ты, мой свет?
В празднестве мая
Счастья мне нет.
6

Тучи, мчащиеся птицей,
К тем краям, где милой дом,
Кабы мне за вас схватиться,
Полететь за окоем!
Я брожу неугомонно,
Недвижим и тих сижу.
То случайно струны трону.
То застыло вдаль гляжу.

Сцен веселых вереница
Мне в лесу идет на ум.
Мне бы петь да веселиться —
Я убийственно угрюм.
Вот та песня, что беспечно
Я сложил в блаженный год,
Страстью верною и вечной
Отгорожен от невзгод.
Слышу песнь — душа заныла
Все во мне оборвалось:
Как давно все это было,
Что тогда в слова слилось«

Эти тучи мчатся да ле,
Пробудились птицы все,
278


Долы и леса предстали
В ослепительной красе.
То заладит дождь жестоко,
То лучи развеселят.
Дом твой, сад твой так далёко —
Тихо за лесом стоят.

Знаю, ты избыла муки,
Был огонь — и нет его.
А меня крушит в разлуке
Этой муки волшебство.
1810-1812 (1837}

СТРАНСТВИЕ ПЕВЦА

В сиянии безмолвном
Лазурный свод высок,
И мчит по светлым волнам
Нас юности поток.

Мы — аргонавтов племя
На гордом корабле,
Плывем сквозь даль и время
К полуденной земле.
Со звонким кубком полным
У мачты я стою,
У мачты, вторя волнам,
Один за всех пою.
Друзья, как небо ясно!
А снидет вечерняя мгла —
О жизнь, как была ты прекрасна,
Как быстро ты протекла!

Пою леса, долины,
И замок над скалой,
И мудрые седины
Земли моей родной!
Вам все готов отдать я —
А я, как царь, богат —
279


Берите сердце, братья,
И жизнь — бесценный клад!
Счастливый путь вовеки!
То Рейн или Дунай —
Все праведные реки
Текут в блаженный край.
1810—1812 (?)
ВОЗВРАЩЕНИЕ

Окрестную долину
Напев мой оживил.
Вот, исходив чужбину,
Я в город мой вступил.

Тащусь через проулки,
Угрюм кромешный мрак,
Шаги глухи и гулки.
Я помнил все не так.
Я встал перед фонтаном,
Держусь особняком,
Прохожим горожанам
По виду незнаком.
Вдруг слышу скрипки, дудки,
Раскрылись окна вмиг,
Пронесся в промежутке
Толпы веселой крик.

Поддавшись страсти дикой,
Я властно был влеком
В широкий мир музыкой —
И в поле пал ничком.
1810-1812 (?)
ЯРМАРКА

Я иду все мимо, мимо.
Что за дом и что за двор?
Я расстался тут с любимой,
Не, был в городе с тех пор.
280


Из окон хозяек лица
Так сочувственно глядят.
Только где же им сравниться
С той, чей чист и ясен взгляд?

В дверь стучусь я боязлйво —
Никого в окне глухом.
Дом пустеет сиротливо,
Вид мой людям незнаком.
Ну а рядом в гаме, в давке
Все хотят купить товар,
И снует от лавки к лавке
День-деньской и млад и стар.

Мечут взоры ухажеры,
Слышны сладкий шепоток,
Уговоры и укоры.
Вглубь несет меня поток.

Вдруг я вижу лик любимой —
Скорбь средь шутовских личин.
Рядом с ней неотразимый,
Безупречный господин.
Губы бледны, щеки белы,
И погас во взоре свет —
Долго милая глядела,
Каменея, мне вослед.

Гам дневной не слышен боле,
С воем ветры пронеслись.
Кто узнает, что от боли
Сердце два разорвались?
1810—1812 (?)

ПОЛУДЕННЫЙ ПОКОЙ

Над рекою и на взгорье
Радость тихая и горе
Сплетены лучом в узоре.
231


Мельтешение дневное
Стихло в темно-синем зное;
Чувство вечное покоя,

Непостижное тебе,
Рвется тихо и упорно
От колей дороги торной,
С жизнью косною в борьбе,
Разрастаясь в круг просторный.
1810-1812 (1837)

ЗИМА

Без пути, без цели,
Занавешен тьмой,
Жил я дни, недели,
Мертвенно немой.

Боль, и там, снаружи,
Снег да тишина.
Сердце,, что нам в стуже!
Будет и весна.

Ложь, вражда и слава,
Мира зыбкий след,
Это все отрава —
Вспенилось, и нет!
Вновь, мой конь, пред нами
Ввысь и вдаль простор.
Так взмахни крылами —
И во весь опор!

Если все остыло —
Страсть, любовь, печаль,
Все, что жизнью было,
Все, чего нам жаль,—
Конь, ту землю вспомни,
Где всему покой.
Как там хорошо мне!
Друг, летим домой!
(1837)
282


ЛЮБОВЬ НА ЧУЖБИНЕ

Над утесами сквозь дрему
Радость хлынула, ликуя.
Дерева одно к другому
Клонятся для поцелуя.

И чудесно пробужденье
Ночь пронзивших голосов!
Чтобы слушать это пенье,
Я совсем не спать готов.
Только бы не разболтали
Ручейки рассветной ранью,
Что и счастье и печали
Нес я лунному сиянью«
(1817)

ДВА ДРУГА

Ушли за долей иною
Два друга, два вольных орла,
За песней вслед, за весною,
И звонкой светлой волною
Она их в мир понесла.

Готовы к высоким свершеньям
И в счастии и в беде,
Одним своим появленьем
Они, как лучом весенним,
Сердца озаряли везде.
Женился первый приятель
И доле счастливой рад:
Приветлива теща к зятю,
Дом полон смехом дитяти,
Звенит за окошком сад.
Другой, околдован звоном
Русалочьих льстивых слов,
283


Отдавшись волнам опьяненным,
Пропал в полоне бездонном,
В хмельных объятьях валов.
И, на берег выброшен ныне,
Чего он, усталый, ждет?
Челн сгинул в бездонной пучине
И неоглядна пустыня
Над лоном остылых вод..

И я звенящей весною
Волю даю слезам:
Уходит племя иное
За песней вслед, за волною —
Будь, боже, милостив к нам!
(1818)

СТРАНСТВУЮЩИЙ МУЗЫКАНТ

Ноги кормят музыканта
И в жару и в холода:
Знать, полезны для таланта
Ветер, голод и нужда.

Заночую где придется —
Где хозяйка подобрей,
А назавтра песня льется
У других уже дверей.
Вы напрасно мне, девицы,
Глазки строите тайком.
Разве вам в мужья годится
Тот, кто ходит босиком?

Дай вам бог впридачу к мужу
Кол и двор, амбар и клеть.
Я же нищий! И к тому же —
Разучусь, пожалуй, петь...
(1826)
284


ИЗ НОВЕЛЛЫ
из ЖИЗНИ ОДНОГО БЕЗДЕЛЬНИКА»

ВЕСЕЛЫЙ СТРАННИК

Тому, кто полюбился богу,
Открыты мира чудеса:
Господь укажет нам дорогу
В долины, горы и леса.
Остались дома лежебоки,
Им на заре подняться лень,—
Для них заботы, люльки, склоки,
Одно и то же каждый день.

Ручьи в отрогах гор запели
И жаворонки в вышине,
Так отчего же, в самом деле,
Всех громче не запеть и мне!
Все на земле в господней воле,
Хранит он горы и ручьи,
Луга и жаворонка в поле,
Пути и помыслы мои!
1823

САДОВНИК

Иду тропинкой горной
Или в лугах брожу,
Вступаю в лес просторный,—
Одну душой покорной
Я славлю госпожу.

Цветы пылают ало,
И я не одинок,
Венок плету, бывало,
И грустных дум немало
Вплетаю в мой венок.
285


Но мило! никогда я
Цветов не подарю:
Пусть никнут, увядая,—
Я, плача и страдая,
Любовь боготворю.
Вожусь с землей сырою,
Копаю день-деньской,
И кажется порою:
Себе могилу рою
И в ней найду покой,
1823

ВЕЧЕР

Смолк беспечный шум людской:
Как во сне, все чаще, чаще
Шелестят деревья в чаще,
И старинною тоской
Веет в сердце бесприютном;
Отблеском блуждая смутным,
Прочь уносится покой.
(1826)

ТОСКА ПО ДОМУ

С любимыми в путь далекий
Должны мы идти всегда,
Тогда мы не так одиноки
И радость нам не чужда.

Деревья, что в мире этом
Осталось от старых времен?
Скажите, родина где там?
Горами мой путь окружен.
На звезды смотрю и снова
Как будто к любимой иду,
А песнь соловья лесного —
Точь-в-точь как в ее саду.
28в


к утру забираюсь в горы,
Ликуя, встречаю рассвет,
Всем сердцем славлю просторы,
Германии шлю привет!
(1826)

ПЕСНЯ ПРАЖСКИХ СТУДЕНТОВ

Летит за птицей птица
В далекие края,
С пернатыми проститься
Выходим мы, друзья,
«Ура»,— кричат студенты,
И шляпы вверх летят,
Настроим инструменты
Мы на веселый лад.
«Прощай,— говорим мы Праге,—
Уходят в путь бродяги,
Et habeat bonam pacem,
Qui sedet post fornacem» L

Бредем, покинув кельи,
По шумным городам,
За окнами — веселье
И смех нарядных дам.
Мы перед дверью каждой
Трезвоним без конца:
«Измучены мы жаждой,
Хозяин, дай винца!»
И вот с бесценной влагой,
С бутылью или флягой
Venit ex sua domo —
Beatus ille homo! 2
Но вот задул сурово
Пронзительный борей,
Нам до людского крова
1 Чем плохо на крылечке
Или у теплой печки? (лаг.)
2 Выходит муж достойный,
Счастливый и спокойный (лаг.).


Добраться бы скорей,
И плащ разорван в клочья,
И дыры в башмаках,
Но флейты днем и ночью
Сжимаем мы в руках:
Beatus ille homo,
Qui sedet in sua domo,
Et sedet post foruàcem
Et habet bonam pacem l.
(1826)
ВЕРНОСТЬ

Пусть все птицы среди лета
Замолкают каждый год.
Все равно высоко где-то
Жаворонок запоет.

Пусть деревья погрустнели
И поблекнул их наряд.
Все равно не гнутся ели
И зеленые стоят.
Это верность крепче стала,
Мир дряхлеет в наши дни,
Так начни весну сначала
И как чудо зазвени.
(1830)
В ПУТЬ

В горах ли, на равнине —
Вольнее дышит грудь.
Все расцветает ныне,
И все торопит в путь.

Ручей с горы стремится,
Реке преграды нет,
1 Тот высшего достоин,
Кто счастлив и спокоен
На собственном крылечке
Или у теплой печки (лат.).

288


Летит куда-то птица,
Но во главе — поэт.
Кто не в ладах с судьбою,
Кто чахнет от забот,—
Он всех зовет с собою,
В дорогу он зовет.

В полях, на горных склонах
Поет он, чародей,
Сближая разделенных
Пространствами людей.
И все на сборы скоры,
Спешат, как в дом родной,
И тайно чьи-то взоры
Твердят: ты мой, ты мой!
В полях ли, на утесах —
Шумит весна, цветет.
Бери дорожный посох
И весело — в поход!
(1831)
СОВЕТЫ ПУТНИКУ

Ах, будет все совсем не так,
Всегда ты попадешь впросак.
Тебя пьянил свет солнца вешний,
А мир одет уж в мрак кромешный.
Но только огорчился ты,
Глядь, небеса опять чисты.
Ах, будет все совсем не так!
(1832)
ВОСПОМИНАНИЕ

Легкий шелест на вершинах,
Шум горы и звон ручья,
Пташки вольные в долинах...
Где ты, родина моя?
289


Я тебя сегодня снова
Увидал во светлом сне.
От видения такого
Захотелось плакать мне.

Ах, на горестной чужбине
Люди, скалы, ветра стон,
Шелест леса на вершине —
Всё как будто смутный сон.
(1832)
НА РОДИНУ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Заря морозная ярка.
Вот путник издалёка —
Озяб, устал, в глазах тоска,
Обманутый жестоко.
Теперь покой тоску смягчит —
Он в дверь отцовскую стучит.

Но нет давно в живых отца,
И не узнать подворье.
Чужие, как на мертвеца,
Глядят с тоской во взоре.
Озноб несчастного сотряс,
Он в поле бросился тотчас.
Там штичьи трели не ^звучат.
К стволу он прислонился—
Стоял в снегу прекрасный сад;
Бедняга сном забылся.
Заладили колокола,
И тишь его обволокла.
Вот оу молитвы он восстал,
Куда идти, неясно.
Вдруг за руку тихонько взял
Его юнец прекрасный:
«Пойдем, ты отдохнешь от зол».
И он за отроком пошел.

Шли чрез уединенье гор
Вперед, к небесной дали.
290


Тутдольнихзвуковсмолкнул хор.
Два путника молчали:
Внизу тускнела ширь долин,
Яснели звезды меж вершин.
Вожатый факел поднял ввысь,
В тиши ступает скоро.
И стены ночи поднялись
Подобием собора —
Строения незримых рук.
Тут путника пронзил испуг.
Он.молвит; «Что за. шум несет
Нам ветер исступленный?
Как будто слышу рокот вод
И колокола звоны».
«То ветр, летя в ночную мглу,
Возносит господу хвалу».
Он молвит: «Больше не могу.
Что там за свет сияет?
Что за края вдали, в снегу?»
Вожатый отвечает:
«Присядь. Еще один подъем.
Проснешься — до дому дойдем».
(1832)
УТРЕННЯЯ МОЛИТВА

О таинство, о глубь молчанья!
Как одиноки дух и плоть.
Леса склоняются в качанье,
Как будто близится господь.
Я — словно заново рожденный.
Где горестей тяжелых груз?
Что клял вчера я, изнуренный,
Того в лугах зари стыжусь.

Весь мир, что жалок и роскошен,
Хочу я, радостный ходокг
Пройти как мост, что переброшен .
К тебе чрез времени поток.
291


А станет песнь моя лукавой,
С тщеславием вступив в игру,—
Порви мне струны, боже правый,—
Перед тобой навек замру.
(1833)

МУДРЫЕ СОВЕТЧИКИ

«Теперь молчком направо,
Где рысью, где ползком,
И в травлю всей оравой —
Не будь же простаком!»
В людской лавине мне бы
Хотелось, господа,
Узнать дорогу к небу —
Туда хочу, туда!
(1832)

ОТЗВУКИ

И снилось мне, что снова
Я на лугу лежу,
Близ дома, мне родного,
И с радостью гляжу,
Как легкий ветер мая
Сквозь рощу ищет путь,
Мне цветом осыпая
И голову и грудь.

Когда ж я пробудился,
То бледный лик луны
Над местностью склонился
Мне чуждой стороны;
И на деревьях иней
Я видел, а не цвет,
И снег лежал в пустыне,
И волос мой был сед.
(1832)
292


ИЗ РОМАНА «ПОЭТЫ И ИХ СПУТНИКИ»

ночь

Нет ничего чудесней,
Чем сон в лесной глуши;
Слышнее сказка с песней
Среди ветвей в тиши.
В горах родятся грезы
От лунного луча;
Текут ручьи, как слезы,
В развалинах журча.
Любимая устала,
И ей гулять невмочь.
Нет лучше покрывала,
Чем сумрачная ночь.

Взгрустнулось луговинам,
Без милой ночь темна;
В напеве соловьином
Печаль затаена.
Когда же встрепенется
При звездах новый день
И милая проснется,
Ночную сбросив тень?
Вновь жаворонок песней
Разбудит лес в тиши.
Мечтать всего чудесней
О Ней в лесной глуши.
(1834)

НАВСТРЕЧУ ГОРОДУ

Не брал певцов бродячих сон,
Сердцам с пути не сбиться;
Один был до смерти влюблен!
Другой мечтал влюбиться,
293


В ночной холодной тишине
Два музыканта пели;
Авось появится в окне
Малютка, встав с постели«
(1834)
ВЗГЛЯД НАЗАД

В лесу воспеть героев
Я вздумал как-то раз,
Изысканно построив
Запутанный рассказ.
Кругом ручьи журчали,
Синели небеса;
Сводя с ума, звучали
Повсюду голоса.
И сердце возлюбило
Безлюдную красу;
Не до героев было
В ликующем лесу.

А в городе угрюмом
Мне с песней веселей;
Здесь предаюсь я думам
Без леса и полей.
Прервать мое безделье
Придут издалека
И прежнее веселье,
И прежняя тоска.
В печали беспричинной,
Когда поля во тьме,
Займусь поэмой длинной
Благодаря зиме.
(1834)
СТРАНСТВУЮЩИЙ СТУДЕНТ

Если небо ярко блещет,
Пташки песнь поют свою;
Если дождь по листьям хлещет,
Песни сам себе пою.
294


Тех, кто весело шагает,
Повседневный сбросив гнет,
Гром небесный не пугает,
Если молния сверкнет.

Ненавистно мне стяжанье,
Лишь наука мне нужна;
Первым делом прилежанье,
А потом глоток вина.
Временами, утомленный,
Вдохновляюсь я луной.
И всю ночь пою, влюбленный,
Для красавицы одной.
(1834)

ВОСПОМИНАНИЕ

Далекие вершины,
Мой тихий дом родной,
Откуда, бывало, в долины
Глядел я ранней весной,
Под этой тихой луною
Мать моя, братья, родня,
Все, что навек со мною,
Приветствует вновь меня.
(1834)

ДРИАНДЕР СРЕДИ КОМЕДИАНТОВ

Мне жжет подошвы. Рвусь я в путь!
Едва собой владею!
Чем перед публикой блеснуть
Сегодня лицедею?

Взлетела крыша в небеса,
Кругом одни кулисы;
Играют воды и леса,
Актеры и актрисы,
295


Невесть каким сочинено
Все это сумасбродом:
Народ с князьями заодно,
Комедиант с народом.

Затягивается игра
Во вред увеселенью.
А может быть, уже пора
Кончаться представленью?
Но тот, кто молчаливо такт
За сценой отбивает,
Предначертав последний акт,
Игры не прерывает.
(1834)

ХУДОЖНИК

Являет в сумраке рука,
Протянутая богом
Сквозь облака,
Горам, лугам, дорогам
В предначертанье строгом
Рассвет издалека.
Вновь слышен жаворонок мне;
Заря сияньем пышет
В душистом сне;
Пейзаж лучами вышит;
На нивах небо пишет
И на морской волне.

С небес бросает ангел взор
Сквозь кудри золотые
На склоны гор;
Шумят леса густые,
Колокола святые
Окликнули простор.

Сиянье чистое храня,
Даруй мне день погожий!
296


Хоть злобой дня
Прельщается прохожий,
Мой образ, образ божий,
Не покидай меня!
1830

МАНЯЩИЙ ЗОВ

Ты не слышишь, как отрадно
Зашумели дерева
Там внизу, где так прохладно,
Где ручьи журчат едва?
Ты не видишь ли с балкона,
Как, приветствуя луну,
С голубеющего склона
Смотрит замок в быстрину?

Узнаешь напев старинный,
Упоительно-хмельной?
Песне вторит лес пустынный
Всей своею тишиной.
Там русалки, там прохладно,
Там душистая сирень;
Деревам шуметь отрадно.
Окунись в ночную тень!
(1834)

ПРЕКРАСНАЯ ЧУЖБИНА

Разрушатся стены вскоре,
Глухо шумит листва,
Как будто в ночном дозоре
Древние божества.
В миртах чуть слышный трепет,
Неги не превозмочь...
О чем твой невнятный лепет,
Скажи, причудпжа-ночь!
297


Как будто твои светила
Ради меня взошли
И счастье ты возвестила
Мне в опьяненной дали!
(1834)
УТРАТА

Смолкли песни и рыданья,
Радость мне теперь нужна.
Позабыть бы мне страданья,
Дайте мне скорей вина!
Звездным светом услаждает,
Всеми чарами весны,
Хмель чертей освобождает,
Что в груди заключены.
Раб сперва, потом властитель,
Он стремится ночью в бой;
Ты, безумный совратитель,
Посмеюсь я над тобой!
Кубок я в поток бросаю,
Сладостных вкусив даров!
От соблазна я спасаю
Тех, кто весел и здоров.

Усидеть не в силах дома
Я при звуках серенад;
Мне мелодия знакома,
Выхожу я наугад.
Вижу, девушка кивнула
Сквозь густые ветки мне
И окошко распахнула;
Я влезаю, как во сне.
Я волос твоих коснулся,
Различил твои черты
И в испуге отшатнулся:
Предо мной она — не ты!
Верить я глазам не смею:
Те же щеки, та же бровь!
Мне тебя назвать моею?
На в гробу моя любовь!
Ты зачем взглянула дерзко,
Что шепнули мне уста?
Мне теперь с тобою мерзко,
298


Мне претит моя мечта!
Принимай вознагражденье,
Накупи себе обнов;
Сгинь, рассейся, наважденье!
Я тебя проклясть готов.
Так порвал я с тенью грешной
И бежал с тоскою прочь;
Флюгера во тьме кромешной
Без конца вращала ночь.
Дома все еще лежала
Лютня около окна;
Молча ночь мне угрожала,
Улица была темна.
Что-то вспыхнуло, сверкая,
И тряхнул я стариной,
Пел всю ночь я, не смолкая,
Словно прошлое со мной.
Спьяну, что ли, я нарушу
Гробовую тишину?
Это собственную душу
Надрывал я, как струну.
(1834)
* * ♦

Я странствовать рад:
В окошках девицы.
Не спят баловницы,
Потоки журчат;
Мой путь освещают
В тени при луне;
Струясь, возвещают
Любовь мою мне.

Дитя, берегись!
Амур на пороге.
С ним древние боги
К тебе собрались.
На тропке незримой
Не слышно шагов...
Так в гости к любимой
Привел я богов.
(1834)
299


♦ * ♦
Лесной покой,
I
Зеленые листы;
Как от мирской
Далек он суеты;
Как хороши
Лесные вечера,
Журчат ручьи в тиши,
Заснуть пора.
Над лесом звездный плат,
О матерь божья, твой;
Надежней всех палат
Лесной покой,
Где сладко, сладко спят.
(1834)
ВОЗВРАЩЕНИЕ

Кто там у дверей? — Скорей отопри!
Вновь поле в лучистой оправе,
То ветер, веселый вестник зари,
Насвистывает в дубраве.
Мы вместе, облако, птица и я,
Наперегонки летели;
Скорей бы вернуться в родные края,
Застать бы тебя в постели.
С тобою всласть я целуюсь теперь,
Не ветреник, не повеса;
Со мною вместе врываются в дверь.
Звон, запах и шелест леса.
Давай об Италии поговорим!
Послушать хочешь преданья?
Я видел Везувий, видел Рим,
Но лучше наши свиданья.

Там фея поет на морской волне;
Лазурь для нее — завеса;
Но лучше всего, поверьте мне,
Шелест родного леса.
(18341
300


ТОМЛЕНИЕ

Как золото, звезды блистали,
А я был так одинок;
Вслушивался я в дали,
Где пел почтовый рожок.
В сердце моем тревога,
Виски мои горячи...
Кого прельстила дорога
В роскошной летней ночи?

Два подмастерья мимо
Шагали в горной стране
И пели неутомимо
В сумрачной тишине
О том, как в расселинах тесных
Звонкие бьют ключи,
Чтобы с высей отвесных
Срываться в лесной ночи;
О том, как ветшают чертоги,
В которых тени гостят,
Как мраморные боги
В сиянии лунном грустят;
О том, как, вторя напевам,
Сверкают струны-лучи;
О том, как не спится девам
В роскошной летней ночи.
(1834)
СТРАЖ

Бог на страже без конца.
Ищет он своих ночами,
Но какими же ключами
Отпираются сердца?
Спит народ самодовольный.
Кто же бодрствует со мной?
Разве только богомольный
Лес шумит во тьме ночной.

Отозвался горный склон,
Зову дальнему внимая;
Всколыхнулась даль немая:
301


Колокольный слышен звон.
Буду в хижины стучаться,
Постучусь я во дворец:
«Выси горные лучатся.
Пробудитесь, наконец!»
(1834)

СОЗВУЧИЯ

Жизнь моя, любви дыханье,
Ты меня тревожишь снова,
Отвлекая от старанья
Постигать наук основы.
Двери, окна — все открыто*
И весенние посланцы
В небесах кружатся в танце,
Солнце в воздухе разлито.
И напрасны упованья
На покой. Но отчего же,
Жизнь моя, любви дыханье*
Ты спокойствия дороже?
(1837)
ЛУННАЯ НОЧЬ

Казалось, все чаруя,
В неведомой дали
Свод неба в поцелуе
Касается земли.

По нивам шла волнами
О том благая весть,
И лес шумел листами*
Ид было звезд не счесть,

И крылья над. землею
Раскинула душа,
С дочернею тоскою
На. родину спеша.
(183?)
302


ИЗ НОВЕЛЛЫ «ЗАМОК ДЮРАНД»

ОСЕНЬ

Листья с веток обрывая,
Осень нам несут ветра,
Никнет зелень луговая,
И от пестрого ковра
Ни следа по всей округе,
А листва летит в поля,
И, забыв о зимней вьюге,
Под плащом уснет земля.
В голубой простор взгляните! —
Бродит фея по лугам,
Пряжи золотые нити
Стелются к ее ногам.
И поет она так нежно,
Что заслушаешься ты:
«Спите, спите безмятежно,
Спите, травы и цветы!»

И летят до новых весен
Птицы в теплые края,
Где верхушки сонных сосен
Смотрят в зеркало ручья,
Где леса и горы сини,
И тропинкою крутой
На уснувшие святыни
Сходит ангел золотой.
1834

ВЕСТНИК

Льется свет с поднебесья,
Звездный ласковый свет:
Здесь я, милая, "здесь я,
Тебе посылаю привет.
303


Цитру вечером лунным
Положил на порог,
Пробегает по струнам
Озорной ветерок.
Поспешил через долы,
Через реки, к дальней земле.
Слышишь, цитрой веселой
Сердце звенит во мгле.
(1836)

* * *
Опустится вечер поздний,
Прилягу в глуши лесной,
Меня покрывалом звездным
Укроет сумрак ночной.
«Ты спишь?» — различу сквозь дремоту
Прерывистый шепот ручья.
«О нет,— я отвечу,— что ты!
Я слушаю соловья».
Деревья во тьме вздохнули,
И музыка чудится мне:
В тот час, когда все уснули,
Лишь мысли звенят в тишине.
(1836)

СЕСТРА-ЛГУНЬЯ

Под старою липой играла,
Так мирно играла сестра,
Детей вокруг собирала.
Когда это было? вчера?

Уснула, и девичьи косы
Рассыпались темцой волной,
А дети звонкоголосо
Все пели во тьме ночной.
Всю ночь просидел у постели,
Всю ночь она мне лгала,
304


И ангелы улетели,
И темень на дом легла.

И все не дает покоя
Мне липа в старом саду.
Уйти бы на дно морское,
Забыть и грех и беду.
Уйти бы на дно морское,
Где солнце спит до утра.
За что мне горе такое?
Не свидеться нам, сестра.
(1836)

ВЕРНОСТЬ

Словно странник, что ночами
Слезы льет в чужом краю,
И во сне за облаками
Видит родину свою,—

Я сквозь вешнее цветенье
За долиной, за горой
Слышу зов твой в отдаленье,
Вижу милый образ твой.

И тогда волной волшебной,
Как в неясном полусне,
Вечных песен ключ целебный
Заливает сердце мне.
(1837)

* *
Над землею созвездья
Будут кружить до утра,
А дружок мой в отъезде —
Часовым у костра.
305


Как завыли собаки,
Чуть померкла луна.
Лес трепещет во мраке,
И дорога страшна.

Вот они у привала,
И вкрадчив их шаг.
Сталь уже заблистала
Сквозь предательский мрак.
Их вожак в нетерпенье
Чует: близок успех.
Задрожали колени,
Он идет тише всех, тише всех.
1837

ГОРДАЯ

Пожаром закатного света
Всю землю она обняла,
Флейту сожгла, манжеты,
Влюбленный день сожгла.

Когда же земля истлела,
Она поднялась в эфир.
О, как был вокруг без предела
Велик и прекрасен мир!
Лесной король со смехом
Промчался, грянув в рог.
Откликнулся звонким яхом
Ему потаенный лог.

— Кто станет моею судьбою,
С седла без промаха бьет.
На жизнь он и смерть за собою
В свой замок меня уведет.
1837

306


СТАРЫЙ САД

Пионы среди высокой травы,
Околдовали, наверно, вас.
Мать и отец ведь давно мептвы,
Для чего же цвести сейчас?
Все одно говорит и поет родник —
О том, чего не вернуть назад.
Некогда стройный, твой стан поник,
Волосы по плечам висят.

В руке твоей лютня — и тишина.
Может, напев зазвучит в тиши?
Знал ли тебя я в те времена?
Не буди меня! прочь спеши!
Только когда стемнеет вокруг,
Строгим струнам настанет черед.
Прелестью полнится каждый звук
В этом саду всю ночь'напролет.
1837
В ПРЕДРАССВЕТНЫХ СУМЕРКАХ

Еще темно, и тихим ожиданьем
Полны деревья. В сумраке росистом
Излить не могут полусонным свистом
Все счастье соловьи и все страданье.

Вот-вот взовьется жаворонок ранний,
Под небосводом затрепещет чистым
И первый луч в сиянье золотистом
Ликующим прославит щебетаньем.
И долга я. стоял в саду весеннем,
И. в поле голубеющее вышел,
Внимая чутко птахам незаметным.

О милые! я ваши песци слышал
И тоже звал зарю приветным пеньем,
Не зная сна в томленье предрассветном.
1837
307:


ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ

В воздухе под облаками
Перелетных птиц полет.
Над весенними садами
Аромат цветов плывет.

Я не знаю что случилось:Мне легко, как никогда!
Вновь чудесно засветилась
В небе ясная звезда.
И от лунного сиянья,
От звезды и соловья
Слышу я одно признанье,
Слышу я: «Она твоя!»
(1837)

НОВАЯ ЛЮБОВЬ

Так тревожно, так отрадно...
Сердце, сердце, что со мной?
Или веет в роще хладной
Ветер вешний и благой?

В час, когда сердечко милой
Рядом ласково стучит,
Нас волнуют с новой силой
Высь небес и гор гранит.

Распахни же ставень серый,
Видишь, даль уже полна
Робкой страстью, прежней верой!
Здравствуй, новая весна!
Старый дом для счастья тесен,
Вновь я брагой звуков пьян.
Взять перо? Но день для песен
Светел слишком и румян!
308


Мне милей толпа людская,
Узких улиц толчея,
Где, меня и знать не зная,
Знают все, что счастлив я.
(1837)
ВЕСНА

И жаворонок запоет,
Едва пахнет весной,
И ввысь направит свой полет
Любой певун лесной.

Послать привет земле родной
О, как он будет рад!
Земля наденет луговой,
Цветочный свой наряд.

Потом, под облака взлетев,
Он небу пропоет:
Любой мотив, любой напев
Польется без забот.

Но как темны внизу леса,
И не видны цветы.
Певец, взлетев под небеса,
Очнется от мечты.
(1837)
РОЖДЕСТВО

Пусты, гулки переулки,
В каждом доме тихий свет.
Вижу в медленной прогулке
Сотни праздничных примет.
Дом украсили хозяйки,
Как ведется, пестротой,
И глядят ребячьи стайки
С изумленной немотой.
309


Ухожу я вдаль, за стены,
На простор полей пустых.
Трепет радости священной!
О, как мир широк и тих!

Звездный хоровод смеется,
В одиночестве снегов
Словно пенье раздается.
Надо всем любви покров.
(1837)

УТЕШЕНИЕ

Прекрасные песни спеты
Устами немецких певцов...
Где прежних времен поэты?
В могилах. В краю мертвецов.
Но коль над землей не увянут
Соцветия звездных огней,
Былые напевы воспрянут
В мелодиях новых дней.

Герои древних преданий,
Давно ваших замков нет.
Но каждой весною ранней
Струят развалины свет.

Бойцы покидают сцену,
Усталый, измотанный полк.
Но дети приходят на смену
И выполняют свой долг.
(1837)

ВЕЧЕР

Грустит пастушья дудка.
Ни звука на реке.
Лес отозвался чутко
На выстрел вдалеке«
310


И там, вдали, закатом
Горит холмов гряда.
О, если б стать крылатым
И улететь — туда!
(1837)

ПРОЩАНИЕ

Шум ночной уж полнит лес,
Мгла в его глубинах.
Бог украсил лик небес
Светом звезд невинных.
Тишина легла в низинах,
Шум ночной уж полнит лес.
Так нисходит в мир покой,
Лес и дол смолкают,
Путник с робкою тоской
Дом свой вспоминает.
Сердце, внемли, — тишь лесная
И тебе сулит покой!
(1837)

НА ВЕЧЕРНЕЙ ЗАРЕ

Дни счастья, дни страданий —
Нелегок был наш путь.
От долгих всех скитаний
Присядем отдохнуть.
Уж меркнет вечер алый,
На дол истому льет.
Лишь в небе — запоздалый
Двух ласточек полет.

Сядь ближе,— пусть резвятся!
Объемлет сумрак нас,
Легко и потеряться
В пустынный этот час*
311


О, как спокойны дали!
И пред зарей такой
Мы так с тобой устали...
Не смерти ль то покой?
(1837)

НОЧНОЙ ЦВЕТОК

Ночь тиха, как штиль морской.
Еле слышно в темном море
Набежал людской прибой —
Радость, боль, любовь и горе.

Словно бблаки смутны,
Проплывают в мирозданье
То ли думы, то ли сны,
То ли смутные желанья.
Если даже рот замкну —
Душу наглухо закрою —
Растревожит глубину
Эхо общего прибоя.
(1837)

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

Ни крик не раздастся, ни шорох
Предутренней ранней порой.
Как тихо в широких просторах
Под сводом громады лесной.

Над долом ввысй выжидаю,
В безмерной отраде молчу.
За первым лучом наблюдая,
До самых глубин трепещу.

По-новому в ранней истоме
Вся местность глазам предстает.
Не слышу ни звука я, кроме
Далекого рокота вод.
312


Пока не проснулись от света
Отрады и горести дня,
Поклон благодарный поэта,
О боже, прими от меня.

Леса зашумели спросонок,
В лучах запестрели поля.
Над полем запел жаворбнок.
И ты просыпайся, земля!
(1837)
ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА

Вещи спят и ждут лишь зова
В каждой — песня взаперти,
Мир поет, лишь надо слово
Заповедное найти.
1835 (?) (1837)
РЕКА ЗААЛЕ

Бывает, в жаркое лето
Я слышу, заворожен,
Бьет в полдень колокол где-то,
Как будто из прежних времен.

И видит пловец на Заале,
Что смотрит вниз с вышины
Красавица в печали
И кудри ее темны.

Она их с лица откинет:
— Чего ты боишься, рыбак?
Пусть бог тебя не отринет,
А мне ты не нужен никак.

И перстень с руки она стянет,
И бросит в простор речной:
«Кто мне его достанет,
Тот будет всегда со мной!»
1839 (1841)
313


ГОЛОСА НОЧИ

В долях уснувших покой глубокий,
В лесах царит забытье.
Как счастлив, счастлив я, одинокий!
Отшельничество мое!

От города только мерный
К высям доходит звон;
В испуге прянула серна,
Вновь погрузилась в сон.
Но, кроны свои склоняя,
Волнуется черный бор:
Бог, край мой благословляя.
Проходит по высям гор.
1841

ЗИМНЯЯ НОЧЬ

Все для меня печаль таит:
Снега, снега — без края,
А в поле дерево стоит,
Под ветром замирая.

Пурга в холодной тишине
По веткам хлещет голым,
А ветки бредят о весне,
Забывшись сном тяжелым.

Им снятся солнечные дни,
Когда порой погожей
Листвою зашумят они
И свет прославят божий.
1839 (1841}

* **
Не тот уже заветный вяз,
Где отроком, счастливый,
Я из ветвей глядел не раз
На солнечные нивы«
314


Не тот и лес, где при луне
Я, полон песней новой,
От милой ездил на коне,
Весь мир обнять готовый.
Не тот и дол, где мы тайком,
Пугая робких ланей,
Сходились вечером вдвоем
В условный час свиданий.
Нет! Тот же вяз, и лес, и дол,
Мир — вечно, вечно молод;
Но ты не тот сюда пришел:
И сед, и в сердце — холод.
1839 (1841)
СТРАНСТВУЮЩИЙ ПОЭТ

Вот чудеса так чудеса!
Чуть за порог я собралсй,
Стрелою жаворонок взмыл,
Восторгам утра грудь открыл.
Блестят круги цветов и трав,
В алмазы волосы убрав.
Пышны кусты и тополя,
Как при дворе у короля.

Посланцем вниз бежит ручей.
Где ветер вьется меж ветвей,
Долина машет мне, маня,
И женихом зовет меня.

Войду под кров заночевать —
У двери станут распевать
Все соловьи, а светляки
Зажгут повсюду огоньки.

И выдадут меня как раз —
Поэта разве скрыть от глаз?
Глаза Весны приметят вмиг,
Кто тут владыка из владык.
1840

315


ГОЛУБОЙ ЦВЕТОК

Ищу голубой цветок,
Ищу все дни напролет,
Мне снится этот цветок,
И в нем мое счастье цветет.
Я с арфой моей
По свету брожу
Но мой голубой
Увидеть мне не

вдвоем
давно,
цветок
дано.

На дальнем моем пути
Я духом не изнемог.
Но я не могу найти
Тебя, голубой цветок.
1830 (?)

ВОЗВРАЩЕНИЕ СВОБОДЫ
1

Словно море вкруг меня,—
Прежде так дубы да ели,
В тень прохладную маня,
Саги старые мне пели.

Рейн блеснул,— как тих простор
Берегов его нарядных!
Замки в глубь глядятся с гор
Средь нагорий виноградных.
Здравствуй, Рейн, прими поклон!
А тогда, тебя скрывая,—
Храм и крепость,— с двух сторон
Чаща высилась живая.

Но от римского орла
Еле честь я уносила,
Ибо землю облегла
Грозной тучей эта сила.
316


Но героев древних род —
Те, кто мир прошли до края,
Стали косны, что ни год
Мне постыдно изменяя.

Так за мной шагал позор,
Смерть и мор ползли по странам,
А вдали средь отчих гор
Брезжил день лучом багряным.
Шла я, радуясь, к тебе,
Всех земель несла короны,
Но в бессмысленной борьбе
Ты мне ставила препоны.

Все ж я здесь, я здесь опять,
Шла бездомной, шла гонимой,
Но, как божья благодать,
Мне раскрылся край родимый.
На вершинах гор огни*
Всюду радость, где иду я.
Рейн шумит, как в оны дни,
Мне, пришедшей, салютуя.

И кричу в леса, в поля —
Нивам, вырванным из плена:
Вся немецкая земля,
Будь вовек благословенна!
2

Воздух полон вешним звоном,
В глубине шумит река.
Водопад звенит по склонам,
Как привет издалека.
В блесках молнии летучей
Скачет дева на коне,
Словно ждет ее над кручей
Гордый замок в вышине.

Где прошла она, там серый
Морок тьмы уже исчез,
317


Божьи твари полной мерой
Пьют чистейший свет небес.

Но кому же и Природа
И все люди шлют привет?
То, красавицы, Свобода;—
Дай ей бог сто тысяч лет!
(18611

МОЛЧАЛИВАЯ ЛЮБОВЬ

Над полем и лесом
В чей призрачный сад
В просторе небесном
Они полетят?
Витают мечтанья
В полночном молчанье,
И нет им преград.

Порою бессонной
Лишь та, у пруда,
Их смысл потаенный
Поймет без труда:
Как полночь, безгласна
Любовь и прекрасна,
Как в небе звезда.
1855

31а


ПОЗДНИЕ РОМАНТИЧЕСКИЕ ПОЭТЫ

’ВИЛЬГЕЛЬМ МЮЛЛЕР
1794-1827

ПРЕКРАСНАЯ ДОЧЬ МЕЛЬНИКА
КУДА

Услышал я журчанье:
Ручей с отрогов круч
В долину мчал журчанье,
Так яростен, так певуч.

Не знаю, как случилось,
Кто дал такой совет,—
315


Я с посохом дорожным
Пошел ручью вослед.

Все ближе к долу, ближе,
Я мчусь за ручьем все смелей,
Все яростнее журчанье,
И все певучей ручей.
К чему мне к долу мчаться?
Ручей, куда твой путь?
Дурит твое журчанье
И нагоняет жуть.

И что это за журчанье?
Как зпать, журчанье ли вод?
То песни поет под водою
Русалочий хоровод.

— Мы станем журчать и резвиться,
За нами спеши смелей!
Даст мельничным колесам
Работу любой ручей.
БЛАГОДАРСТВЕННОЕ СЛОВО РУЧЬЮ

Значит, ты- это знал,
Когда в путь меня звал?
Друг журчащий, дразнящий,
Значит, ты это знал?

Ты хотел мне помочь.
Там мельника дочь!
Верно ль я тебя понял?
Там мельника дочь.
Не ее ль ты посол?
Или сам меня вел?
Разузнать мне б хотелось,
Не ее ль ты посол.
Что б ни было впредь,
Здесь хочу замереть.
Что искал, то сыскалось,
Что б ни было впредь.
320


Я просил себе труд.
Я нашел его тут.
И для рук и для сердца
Труда хватит тут.

ЛЮБОПЫТНЫЙ

Спросить у цветов некстати,
Некстати спросить у звезд:
Им не ответить толково,
Хотя вопрос мой прост.

Я никакой не садовник,
А звезды в глухой вышине.
Спрошу у ручья родного,
Не лжет ли сердце мне.
Ручей моих печалей!
Сегодня молчит твоя гладь.
Мне до смерти бы хотелось
Одно словечко узнать.

Мне хочется «да» услышать.
Мне страшно услышать «нет».
Два этих словечка вмещают
Поистине целый свет!

Ручей моих печалей!
Ты складно умеешь петь.
Не бойся уха чужого!
Она меня любит? Ответь.

НЕТЕРПЕНИЕ

На всех деревьях вырезать бы рад,
Высечь на всех булыжниках подряд,
Салатом высеять на всех грядах,
Чтоб лезли вверх ростки на всех парах,
Сплошь исписать листков бумажных груду:
«Твой до конца, твоим навечно буду».
321


Добился б от скворца я мастерства
В умении произносить слова,
Чтоб голосом моим он говорил
И выразил весь мой сердечный пыл,
Чтоб к милой мчались клики отовсюду:
«Твой до конца, твоим навечно буду»2

Пусть люди всё в глазах моих прочтут,
Пусть видят, как слова мне щеки жгут,
Пусть будет смысл сомкнутых губ открыт,
Пусть каждый вздох всем внятно говорит,
Ведь ей неясен мой порыв покуда:
«Твой до конца, твоим навечно буду»<

ДОЖДЬ СЛЕЗ

Мы рядом уютно сидеди
Под сеныо ольховой, молча,
Мы, радуясь, вместе глядели
На рябь озорного ручья.
И месяц из черной дали
И звезды, пестря небосвод,
Все, радуясь, вместе глядели
На зыбкое зеркало вод.

Небесный свод, казалось,
Под водами утонул,
В глубины под гладью зеркальной
Меня за собою тянул.
Над звездами и облачками
Катился ручей озорной
И сладко журчал мне украдкой:
«За мной, подмастерье, за мной!»
И слезы глаза мне застлали,
На зеркало рябь легла.
Мне милая шепчет: — Дождик!
Прощай! Я домой пошла.
322


ПЕРЕДЫШКА

Пусть лютня моя на стене повисит,
Стан ее лентой зеленой обвит.
Не способен я петь, от счастья нет сил,
Что за стих такое бы чувство вместил?

Томленья горчайшую муку из мук
Вобрал моих песен протяжный звукХоть жалоба вышла изящна, мила,
Была моя мука не так уж мала.

Но счастия груз непомерно тяжел —
Нет звука, который бы здесь подошел.
Ты, милая лютня, покой на гвозде обрети!
Коль начнет тебя ветер в ярости бить и трясти,
Коль пчела твои струны потеребит,
Дрожь проберет меня, страх меня оледенитЧто же ленте зеленой при лютне висеть?
Часто касаньем струны она принуждает петь.
Это былая скорбь зазвучала —
Или новые песни берут начало?

ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ

Зеленым себя укрою,
Зеленых ив листвою:
Зеленое любит мой свет!
Сыщу кипарисы среди лощин,
Зеленый лужок, где цветет розмарин:
Зеленое любит мой свет!

Вперед, на охоту шальную!
Вперед, через луг напрямую!
Охоту любит мой свет!
Охочусь за дичью, чье имя смерть,
Мой луг — сердечных страстей круговерть.
Охоту любит мой свет!

Вы в поле меня заройте
И дерном зеленым укройте:
323


Зеленое любит мой свет!
Не черным крестом, не пестрым цветком —
Лишь зеленью холм украсьте кругом:
Зеленое любит мой свет!
НЕНАВИСТНЫЙ ЦВЕТ

Ушел бы я прочь и объехал све«’,
Весь белый свет обошел,
Когда бы зеленым, зеленым не жгли
Глаза мне лес и дол.
Дай волю, я листья бы все оборвал
Со всех ветвей до одной,
Дай волю, я травы бы все обрыдал,
Чтоб мертвой легли белизной.

Зеленый цвет, враждебный мне,
Всегда на меня ты глядел
Кичливо, злорадно, словно дразня
Того, кто беден и бел.
Под дверью любимой лежать я хочу
В грозу, и в ливень, и в снег
И день и ночь потихоньку петь
Два слова: «Прощай навек!»
Чу! Если рог затрубит в лесу,
Звенит у любимой окно,
И хоть не меня она взором следит,
Мне видеть ее дано.

Сорви со лба своего поскорей
Зеленой ленты змею!
Прости, прости! И в последний раз
Дай мне руку твою.
ЮНОША И РУЧЕЙ

Где верное сердце болит от любви,
Клонят лилии долу стебли свои.
И в тучи лицо хочет месяц зарыть,
Чтоб горькие слезы от смертных скрыть.
324


И ангелы в скорби отводят взгляд,
Рыдают и пеньем душу целят.
Но если страданье любовь превзошла,
Звезда народилась и небо прожгла.
Трехсвечник роз, полубел-полуал,
Невянущих вечно, над тернием встал.
И ангелы, крылья отбросив прочь,
На земле провожают каждую ночь.
Ручей, мой дружочек, тебе вся жизнь видна.
Но знаешь ли, милый, как боль страшна?
Манит под водою прохладный покой.
Ручей, мой дружочек, отходную спой.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ РУЧЬЯ

Здесь покой неземной! Тихо очи закрой.
Путник усталый, ты бы прилег.
Я тебя не предам, я отдам тебя снам,
Пока в море не канет любой ручеек.
И перина мягка, и прохлада сладка
В келье хрустальной, лазурной на дне.
Волны, пора! Вы качать мастера.
Пора убаюкать юнца в глубине.

Коль в охотничий рог затрубит стрелок,
Зашумлю, зашиплю, чтобы шум не дошел.
О цветы, в этот час отвернитесь от нас:
У юноши сон пусть не будет тяжел.
Под откос, под откос, от несносных колес!
Под откос, под откос! О злой ангелок,
Не посмей своей тенью его разбудить.
Брось мне в поток свой тонкий платок,
Чтобы очи от света ему оградить.

Сон тебя одолей! Усни поскорей!
Боль и радость минуют, и станет легко.
Месяц зардел, и туман поредел.
Небо зыблется сверху — как оно далеко!
1821
325


ЗИМНИЙ ПУТЬ

ПРОЩАНЬЕ

Чужим пришел сюда я,
Чужим ушел назад.
Манил меня, лаская,
Цветущий майский сад.
Она в меня влюбилась,
Склонилась к свадьбе матц
Но в мир тоска вселилась!
Повсюду снег опять.

Бреду я без разбора
В любую пору дня.
Во мраке путь нескорый
Сам выведет меня.
Луна дарит мне друга!
Со мною тень моя.
Белым-бела округа,
Ищу следы зверья.

К чему мне мешкать доле,
Раз гнать взашей велят?
Пусть псы повоют вволю.
Ее супруга злят.
Любовь спешит из дому —•
Господь ведет в пути —
От одного к другому.
Любимая, прости!
Спешу, не нарушая
Твой сон в тиши ночей.
Вы, шаг мой заглушая,
Закройте дверь плотней.
На двери мимоходом
Я напишу: «Прости!»
Знай: никаким невзгодам
Любовь не .извести.
ЗАМЕРЗНУВШИЕ СЛЕЗЫ

Замерзнувшие капли
Катятся по щекам.
Ужель я не заметил,
Что горько плачу сам?
326


Ах, слезы, в вас ужели
Тепла недостает
И, как росинки утром,
Вы обратились в лед?

Нет, вы из глаз теките
Потоком огневым,
Грозясь до дна расплавить
Все льды бескрайних зим.
ОЦЕПЕНЕНИЕ

Ее следы напрасно
Я все ищу в снегу,
Где прежде мы бродили
На солнечном лугу.

Исцеловать бы землю,
Лавиной слез сплошной
Сквозь лед и снег проникнуть
До тропки травяной.
Где мне найти хоть цветик,
Хоть стебелек травы?
Цветы побило стужей,
Луга вокруг мертвы.

Что ж, нечего отсюда
Мне взять с собою в путь?
Кто скажет мне о милой,
Коль боль покинет грудь?
Оцепенело сердце,
В нем лик твой ледяной.
Оттает сердце снова —
И смоет лик волной.
У РУЧЬЯ

Так весело журчал ты,
Стремительный ручей.
А ныне смолк, простился
Со мною без речей.
327


Покрыт застылой коркой,
Ты лег, угрюм и тверд,
Студен и неподвижен,
На камнях распростерт.

Я вырежу на корке
И схороню от глаз
Моей любимой имя,
А с ним и день и час —

И сладкий день знакомства
И день, что в путь увлек;
А рядом положу я
Разбитый перстенек.

Любимая, в потоке
Себя ты узнаешь?
Да есть ли тут под коркой
Биение и дрожь?
НАВАЖДЕНИЕ

Заманил меня в ущелье,
Сбил с дороги шалый свет.
Выберусь ли я отселе,
Мне, ей-богу, дела пет.

Я привык блуждать, как шалый.
К цели всякий путь ведет.
Боль и радость — всё, пожалуй,
Наваждений шалых плод.
Руслом высохшим средь взгорий
В дол сойду, чтоб все стерпеть:
Всякой речке — влиться в море,
Всякой муке — в гробе тлеть.
ГРЕЗА О ВЕСНЕ

Мне грезился сад цветущий,
Каким нам дарит его май,
Мне грезился луг зеленый
И посвисты птичьих стай.
328


Но вот петухи пропели,
И спала с глаз пелена.
Лишь мрак да стужа повсюду
Да брань воронья слышна.

Но кто на оконных стеклах
Нарисовал листву?
Смешон вам мечтатель, узревший
Зимою цветы наяву.
Мне грезился лепет любовный,
Прекрасной девушки лик,
Мне грезились поцелуи,
Блаженства желанный миг.

Но вот петухи пропели,
И спала с души пелена:
Сижу я тут одинокий,
Все мысли во власти сна.
Я снова глаза закрываю,
Погружаюсь в тепло и во тьму.
Когда вы распуститесь, листья?
Когда ей стан обниму?

СЕДИНА

Посеребрил поутру вмиг
Главу мне иней хладный.
Примстилось мне, что я старик,
И стало так отрадно.

Но стаяла вся белизна,
И снова волос темен.
О, юность, как она страшна —
До гроба путь огромен!
Бывает, за ночь голова
Возьмет да поседеет.
Ап нет, моя не такова,
Путь долгий одолеет.
329


ВОРОН

В путь из города за мной
Увязался ворон.
Не таясь, над головой
Вьется до сих пор он.

Ворон, странный пилигрим,
Ты меня не кинешь?
Телом завладеть моим
Вскоре не преминешь?
Недалек уже мой путь,
Истощились силы.
Ворон, ты один мне будь
Верен до могилы!

ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА

Там и сям, гляди, с деревьев
Листья пестрые летят.
Я стою в тени деревьев,
Безнадежностью объят.

Выберу случайный листик
И надежду с ним свяжу.
Треплет ветер жалкий листик —
Вместе с ним дрожмя дрожу.

Листик — глядь! — упал на землю,
Все надежды взяв с собой.
И упал я сам на землю.
Гроб надежд кроплю слезой.

ГРОЗОВОЕ УТРО

Как вихри разодрали
Небес рябую ткань!
Мелькают клочья облак
Везде, куда ни глянь.
330


А в промежутках пламя,
Весь окоем в огне.
Такое чудо-утро
Как раз по вкусу мне!

Душа глядит на небо
И видит образ свой.
Что может быть иное
Студеною зимой?

ОБМАН

У ног танцует огонек,
За ним влекусь я в путь далек.
Влекусь, хоть ясного ясней:
Он лишь прельщенье для очей.

Но коль удел мне горький дан,
Легко польстишься на обман:
Сквозь мглу, и снег, и бурелом
Примстится светлый, теплый дом,
А в доме — та, кого люблю,,,
Я лишь обманом боль целю.

ПУТЕВОЙ СТОЛБ

Что ж я вечно избегаю
Многолюдный торный путь
И дорогу пролагаю
Сквозь заснеженную круть?

Разве тать я окаянный,
Чтоб ходить не прямиком?
Что ж я вечно блажью странной
В глушь безлюдную влеком?
Глянь! Столбы стоят повсюду,
Манят к жизни городской.
Я бродить по свету буду.
Где покой? Ищу покой.
331


Неотступно перед взором
Столб мерещится сквозь тьму.
В путь пора мне — в путь, которым
Не вернуться никому.
ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР

На кладбище дорогой зайти случилось мне.
Вот здесь бы и остаться,— мелькнула мысль в уме.
Веночки на могилах приманивают взор:
«Приди, усталый странник, на постоялый двор!»
Но вдруг в трактире этом все комнаты сданы?
Я изнемог до смерти, и силы сочтены.
Меня отсюда гонишь, трактирщик-супостат?
Вперед, мой верный посох, куда глаза глядят.

1824

332


ФРИДРИХ РЮККЕРТ
1788—1866

СОНЕТЫ В ЛАТАХ

* * *
О древний Гедикон! Пусть над тобой
Лишь небосвод со звездными путями,
Но в землю грешную с ее страстями
Ты твердой упираешься стопой.
Ушел и я заоблачной тропой,
Хотел забыться, жить одними снами,
Но вновь встает земных пожаров пламя
И гулко вздрагивает шар земной.

Нет, не хочу я призрачного рая!
Пусть сны промчатся, точно облака.
Мой путь лежит туда, где жизнь живая
Клокочет, словно горная река,
Где стонет мир, о помощи взывая,—
Так помоги ему, моя строка!
♦ * ♦
Есть Замок Смерти. От его ворот
Пришелец не найдет пути обратно.
Так после бурь, пронесшихся стократно,
Фиалка лепестков не соберет.

Но как листва заменит в свой черед
Ту, что под снегом скрылась безвозвратно,
Как вновь вздохнет природа благодатно,
Так снова возродится мой народ.
Народ, не на века твое бессилье!
Пусть кажешься ты старым и больным,
Но тело станет пеплом, пепел — пылью,
333


А прошлое рассеется как дым,
И, точно Феникс, расправляя крылья,
Из пламени ты выйдешь молодым!

♦ ♦ •

О рейнский дуб! Душа земли моей!
Ты преграждал дорогу легионам.
Могучий Рим своим мечом каленым
Не дотянулся до твоих ветвей.
Но враг, пришедший с запада — хитрей:
Занес он над венцом твоим зеленым
Топор. И сучья, павшие со стоном,
Забрал себе как боевой трофей.

А ныне рубит он тебя под корень
И приговаривает: «Будь покоен!
Я из ветвей шатер тебе сплету».
Сплетет. Но жизнь в тебе не будет биться,
И только пролетающая птица:
«Прощай!» — печально крикнет на лету.

* * ♦

Где вы, кого так ждет моя земля?
Для вас я отливаю боль в сонеты.
Проснитесь же, мыслители, поэты,
Исследователи, учителя!

Без кормчих нет пути для корабля.
Без ищущих мертвы слова завета.
Зажгите в царстве спящих луч рассвета!
Пророки! Ваше место — у руля!
Но, трепеща пред наступившей ночью,
Вы лишь мешаете проснуться нам.
А бог — он видит ваш позор воочью
334


И гневно говорит: «За все воздам!» —
И ваши струны разрывает в клочья
И хлещет вас наотмашь — по губам.
ж * *

Шумите, вековечные дубравы!
Ни тучки нет на ясном небосклоне,
Воркует голубь в густолистой кроне,
И ястреб навсегда замолк, кровавый.
Шумите, реки, пенно-величавы,
И становитесь чище и бездонней,
Расседланы, не распугают кони
Отныне рыбу возле переправы.

Луга, луга, вас не истопчут боле,
Усейтесь золотыми колосками,—
Не стрелами, не копьями разбоя.
Жнецом не смерть придет отныне в поле,
Не оросят вас кровью и слезами,—
Но мирной жизнедарною росою.

ж ж ж

Когда б стоять мне на высокой башне,
Откуда земли все как на ладони,
И голосом, всех голосов стозвонней,
Сильней, чем гром, воззвать над рукопашной:

Доколе будешь в этой муке страшной
Ты корчиться, как червь, в предсмертном
стоне
Когда попрали вражеские кони
Твои, Германия, луга и пашни?
Воскликнуть горы, кажется, готовы:
Мы чувствуем бесчувственным хребтом,
Как давят вражеские нас подковы!
335


И камень терпит до поры, потом
Терпенье искрошится. Мы же снова
Восстанем ли — под гнетом ли умрем?

* * *
Кузнец, что ладишь? «Цепь». Ах, это звенья
Цепи твоей же собственной неволи.
Что сеешь, пахарь? «Засеваю поле».
А наши дети мрут от истощенья.

Кого, охотник, выследил? «Оленя».
Ты сам олень, пока врагу раздолье.
Рыбак, что вяжешь? «Сеть». Скажи, доколе
Нам маяться в сетях порабощенья?

Кого качаешь, мать? «Качаю сына».
Пойдет служить врагу он, истязая
Свою отчизну, чьи мужи в разброде.
Что, бард, поешь? «Печальная година
Велит проклясть позор родного края,
Где позабыли думать о свободе».

* **
Пусть золото другая лира славит:
Оно дешевле хлама дарового.
Мой отчий край, насупленный сурово,
Превыше золота железо ставит.

Пусть ратоборец мужество проявит,
Иззубрит меч в бою с врагом и снова
Воротится под сень родного крова
И к старой славе новый блеск добавит.
О золотые идолы, падите
В пыль перед несгибаемым металлом,—
Днесь с золотом железо сводит счеты.
Железные когорты, о, верните,
Захватчиков сметя железным валом,
Отчизне сущность вместо позолоты.
336


♦ ♦ *

Там, далеко, за древнею Москвою,
В седых снегах, где Севера держава,
Предстал тебе чудесный призрак — Слава,
Что привлекал и блеском, и красою.
Не встретя в мире сил, что пред тобою
Могли бы устоять в борьбе кровавой,—
Ты стал крушить преграды и заставы
Врагов, что отступали под грозою.

Влеком все тем же призраком мерцавшим,
По грудам тел, в полях России павшим,
Ты шел еще, ты шествовал победно.

Но призрак тот растаял вдруг бесследно,
И в зареве над пламенной Москвою
Обман судьбы предстал перед тобою!

* * *
Взирай, Германия, мильоном глаз,
Внимай, Германия, в мильон ушей!
Средь этих кровью залитых полей
Твоя судьба решается сейчас.
Ворота распахнутся, и, лучась,
Взойдет Победа, и вздохнем вольней.
С ярмом мириться до скончанья дней? —
Затем ли искра жизни в нас зажглась?

Пока даешь Свободу попирать,
Достоин ты лежать в пыли ничком.
Ты сам, и дети, и отец, и мать,

Просите на коленях об одном:
Чтоб небо ниспослало благодать
И грянул наконец победный гром.
(1814)

337


КЁЛЬНСКИЙ СОБОР

Собор великий Кёльна!
О памятник седой
Германии былой,
Величия достоин,
Стоишь ты недостроен,
Собор великий Кёльна!

Собор великий Кёльна!
Кто твой замыслил свод,
Не довершил работ.
Другому поколенью
Не по плечу творенье,
Собор великий Кёльна!

Собор великий Кёльна!
Прошел величья час,
Германский дух угас.
В гнетущем безвременье
Кто мнил о завершенье,
Собор великий Кёльна!
Собор великий Кёльна!
Твой план, в ночи сокрыт,
Веками был забыт.
Узрела молодежь
Сокрытый тьмой чертеж —
Собор великий Кёльна!

Собор великий Кёльна!
И вот, увидев свет,
Твой план чрез сотни лет
Кричит, обеспокоен:
«Ты должен быть достроен,
Собор великий Кёльна!»
1817
СОНЕТЫ

ТКАЧУ

Счастливец! День за днем веретено
Усердно крутишь, никогда не праздный,
И нити белые однообразно,
Как в жизнь свою, вплетаешь в полотно.
338


Ткань пеструю я тку уже давно
И рву в отчаянье, и все напрасно:
Любовью не дано мне нити красной,
Надеждою — зеленой не дано.
Вот чудо-нить — Поэзия, смотрите:
От солнца вспыхнула и излучает
То голубой, то золотистый свет.

Но как бы ни переплетались нити,
Сквозь пеструю решетку проступает
Основа ткади — скорби черный цвет,
* * ♦

Естествоиспытателя спросили
В стране гуронов, где средь диких скал
Он камни и растения искал: *
«У вас их разве нету в изобилье?»

О странник, так же поступил не ты ли,
Когда в заморских землях пропадал,
Ища покой и вечный идеал
И не щадя для этого усилий?
Разложишь ты коренья и цветы
И, стоя над коллекцией своей,
Вдруг ощутишь приятную истому,

Но никогда из-за чужих морей
Не привезешь с собою счастья ты,
Коль нету счастья — корня жизни — дома,
♦ * *

Ломались сосны, расщеплялись ели,
Сгибался дух, от ужаса немея,
Кипела твердь, и молнии, как змеи,
Из тьмы пылающим зрачком смотрели.

Прокатывался гром по дну ущелий,
И всяк дрожал, поднять глаза не смея,
Уже возжаждал сам Гефест борея,
Так недра раскаленные горели.
339


На что сейчас решится великан?
Каким деянием себя прославит?
К вратам небесным воспарит иль нет?
Увы, вдруг истощился ураган...
И все? А что ж он по себе оставит?
Гора, как видишь, родила сонет.
♦ * *

В Аркадии рожден, не знал заботы,
Когда меня похитил злобный рок.
Вернуться, как? Пытаю у дорог.
Ну где же вход? Стучу во все ворота.
Тут мне красотка из-за поворота:
«Желанный укажу тебе порог».
И сгинула, смеясь, и в смехе мог
Я уловить предательскую ноту.
«Ее зовут Любовь,— услышал я,—
Она давно обманщицей слывет.
А я — Поэзия, мой облик ясен.

Иди со мной, но знай, не плоть твоя,
А только дух по радуге сойдет
Назад, в Аркадию. Ну что, согласен?»

ПЕСНЬ СТАРЦА

Пусть белый снег кружится
Перед окном,
Морозов не боится
Мой старый дом.
Пусть голова под старость
Белым-бела,
Не гаснет в сердце радость,
И жизнь мила.
340


Пусть вянут розы мая,
Но в эти дни
Во мне, не умирая,
Живут они.

Пускай метель кружится
Среди полей,—
Живой родник струится
В душе моей.
Пускай умолкли птицы
Давным-давно,
Всю ночь стучит синица
В мое окпо:

«Ты жив ли, мой наставник?
Зима кругом!
Закрой покрепче ставни,
Запри свой дом.

Запри уединенный
Свой старый дом,
Засни, завороженный
Волшебным сном!»


ЛЮДВИГ УЛАНД
1787-1862

ПАСТУХ

Пастух погожим летним днем
Гнал стадо под стеной дворца,
Принцесса думала о нем,
Вздыхая без конца.

«Ах, если б только я могла
Сойти к тебе, любезный друг!
Как шерсть овец твоих бела,
Как все цветет вокруг!»
В ответ ей молвит пастушок:
«Сойди ко мне, любезный друг!
Румяней не встречал я щек,
Белей не видел рук».
И утро каждое с тех пор
Сюда он стадо гнал свое,
И к замку устремляя взор,
Все ждал и ждал ее.

«Принцесса, свет моей души!» —
Вот все, что вымолвить он мог,—
И слышал в утренней тиши:
«Прости, мой пастушок».
Прошла зима, и вновь цветет
Под солнцем вешняя земля,
Но пастушка никто не ждет
У замка короля.
«Принцесса, свет моей души,—
Зовет он,— выйди на порог!»
И слышит в гробовой тиши;
«Прощай, мой пастушок!»
1805 (18062
342


ПЕСНЯ БЕДНЯКА

Куда мне голову склонить?
Покинут я и сир;
Хотел бы весело хоть раз
Взглянуть на божий м,ир.

И я в семье моих родных
Когда-то счастлив был;
Но горе спутник мой с тех пор,
Как я их схоронил.
Я вижу замки богачей
И их сады кругом...
Моя ж дорога мимо них
С заботой и трудом.

Но я счастливых не дичусь;
Моя печаль в тиши;
Я всем веселым; рад сказать:
Бог помочь! от души.

О щедрый бог, не вовсе ж я
Тобою позабыт;
Источник М.ИЛОСТИ твоей
Для всех равно открыт.
В селенье каждом есть твой храм
С сияющим крестом,
С молитвой сладкой и с твоим
Доступным алтарем.

Мне светит солнце и луна;
Любуюсь на зарю;
И, слыша благовест, с тобой,
Создатель, говорю.
И знаю: будет добрым пир
В небесной стороне;
Там буду праздновать и я;
Там место есть и мне.

1805 (1815)
343


ГРОБЫ ПРЕДКОВ

На одиноком взгорье,
Открытом всем ветрам,
Старец в ратном уборе
Входит в сумрачный храм.

Полуокутаны тенью,
Гробы стоят вдоль стены,
И звуки странного пенья
Доносятся из глубины.
«Ваши призывы родные
Слышу и к вам иду.
Достоин возлечь я ныне
Последним в вашем ряду».
А вот и место покоя —
Порожний гроб стоит.
Здесь лег он, слабой рукою
Под голову кинув щит.

И руки его устало
Легли на меча рукоять.
А пенье звучать перестало —
Ведь некого больше звать.
1805

ЗАМОК У МОРЯ

«Ты видел замок, в море
Глядящий с утесов крутых,
Весь в легком, прозрачном уборе
Из тучек золотых?

Хотел бы он склониться
Играющим волнам на грудь,
Хотел бы в тучах скрыться,
В вечерней заре потонуть...»

«Я видел замок, в море
Глядящий с крутизны.
344


Над ним я видел и зори,
И в небе — серп луны».
«А весел был грохот прибоя,
Был звучен гул ветров?
Был радостен в мирных покоях
Шум празднеств и пиров?»

«Нет, волны в море спали,
Спал ветер крепким сном,
Лишь кто-то в глубокой печали
Пел песню за окном».

«Бродил ли по сводчатым залам
Король с королевой своей?
Ты видел их в бархате алом,
В венцах из заморских камней?
Была ли дочь их с ними,
Сияла ли юной красой,
Очами голубыми
И золотою косой?»

«Нет, были родители в горе,
Наряд их ничем не блистал.
Я видел их в черном уборе,
Но дочери я не видал».
1806

ТРИ ПЕСНИ

«Споет ли мне песню веселую скальд?» —
Спросил, озираясь, могучий Освальд.
И скальд выступает на царскую речь,
Под мышкою арфа, на поясе меч.

«Три песни я знаю: в одной старина!
Тобою, могучий, забыта она;
Ты сам ее в лесе дремучем сложил;
Та песня: отца моего ты убил.
Есть песня другая: ужасна она;
И мною под бурей ночной сложена;
345


Пою ее ранней и поздней порой;
И песня та: бейся, убийца, со мной!»
Он в сторону арфу и меч наголо,
И бешенство грозные лица зажгло,
Запрыгали искры по звонким мечам,—
И рухнул Освальд — голова пополам,

«Раздайся ж, последняя песня моя:
Ту песню и утром и вечером я
Греметь не устану пред девой любви;
Та песня: убийца повержен в крови»л
1807
ХОРОШИЙ ТОВАРИЩ

Был у меня товарищ,
Вернейший друг в беде.
Труба трубила к бою,
Он в ногу шел со мною
И рядом был везде.
Вот пуля просвистела,
Как будто нас дразня.
Мне ль умереть, ему ли?
Он, он погиб от пули —
Часть самого меня.

Упал, раскинув руки,—
Объятья мне раскрыв,
И не обнимет боле...
Но пусть лежишь ты в поле,
Мой друг,— ты вечно жив!
1809 (1812)
ХОЗЯЙКИНА ДОЧЬ

Три парня по Рейну держали свой путь,
К знакомой хозяйке зашли отдохнуть.
«Дай пива, хозяйка, вина принеси,
Красавицу дочку к столу пригласи».
346


«Я пива подам и вина вам палью,
Но в саван одела я дочку мою».

И в горницу входят они, не дыша.
Лежит, там во гробе девица-душа.

Один покрывало откинул с лица,
И смотрит, и мог бы смотреть без конца.
«Ах, если б увидеть могла ты меня,
Тебя полюбил бы я с этого дня!»

Другой покрывалом закрыл ее вновь,
Заплакал, свою провожая любовь.
«Как рано ты божий покинула свет!
Тебя ведь любил я, любил столько лет!»

И третдй покровы откинул опять,
И мертвые губы он стал целовать.
«Тебя я любил и прощаюсь, любя,
И буду любить до могилы тебя!»
'1809 (1813)

ЗАМОК В ЛЕСУ

Замок есть в глуши лесной,
Полон чудесами,
Без дверей и окон он
И зарос кустами.
Там красавицы, таясь,
Издали кивают —
В диких розах ветерок
Легкий пробегает.

Миннезингеры поют,
Соревнуясь, в залах,—
Хор синиц и соловьев
И дроздов удалых.
347


Черных рыцарей толпа
С гиком просвистела —
Стая воронов лихих
В поле улетела.
1810
СОН

Заснув на холме луговом
Вблизи большой дороги,
Я унесен был легким сном
Туда, где жили боги.

Но я проснулся наконец
И смутно озирался:
Дорогой шел младой певец
И с пеньем удалялся.
Вдали пропал за рощей он —
Но струны все звенели.
Ах! не они ли дивный сон
Мне на душу напели?
1815
МЩЕНИЕ

Изменой слуга паладина убил:
Убийце завиден сан рыцаря был.

Свершилось убийство ночною порой —
И труп поглощен был глубокой рекой.

И шпоры и латы убийца надел
И в них на коня паладинова сел.
И мост на коне проскакать он спешит,
Но конь поднялся на дыбы и храпит.
Он шпоры вонзает в крутые бока —
Конь бешеный сбросил в реку седока.
Он выплыть из всех напрягается сил,
Но панцирь тяжелый его утопил.
1810
348


СТАРЫЙ РЫЦАРЬ

Оп был весной своей
В земле обетованной
И много славных дней
Провел в тревоге бранной.
Там ветку от святой
Оливы оторвал оп;
На шлем железный свой
Ту ветку навязал он.

С неверным он врагом,
Нося ту ветку, бился
И с нею в отчий дом
Прославлен возвратился.
Ту ветку посадил
Сам в землю он родную
И часто приносил
Ей воду ключевую.
Он стал старик седой,
И сила мышц пропала;
Из ветки молодой
Олива древом стала.

Под нею часто он
Сидит, уединенный,
В невыразимый сон
Душою погруженный.
Над ним как друг стоит,
Обняв его седины,
И ветвями шумит
Олива Палестины;
И, внемля ей во сне,
Вздыхает он глубоко
О славной старине
И о земле далекой.
1810 (1812)

349


ГАРАЛЬД

Перед дружиной на коне
Гаральд, боец седой,
При свете полный луны
Въезжает в лес густой.
Отбиты вражьи знамена
И веют и шумят,
И гулом песен боевых
Кругом холмы гудят.
Но что порхает по кустам?
Что зыблется в листах?
Что налетает с вышины
И плещется в волнах?
Что так ласкает, так манит?
Что нежною рукой
Снимает меч, с коня влечет
И тянет за. собой?

То феи... в легкий хоровод
Слетелись при луне.
Спасенья нет; уж все бойцы
В волшебной стороне.

Лишь он, бесстрашный вождь Гаральд.
Один не побежден:
В нетленный с ног до головы
Булат закован он.

Пропали спутники его;
Там брошен меч, там щит,
Там ржет осиротело конь
И дико в лес бежит.
И едет, сумрачно-уныл,
Гаральд, боец седой,
При свете полныя луны
Один сквозь лес густой.
350


Но вот шумит, журчит ручей —
Гаральд с коня спрыгнул,
И снял он шлем и влаги им
Студеной зачерпнул.
Но только жажду утолил,
Вдруг обессилел он;
На камень сел, поник главой
И погрузился в сон.
И веки на утесе том,
Главу склоня, он спит:
Седые кудри, борода;
У ног копье и щит.

Когда ж гроза и молний блеск
И лес ревет густой —
Сквозь сон хватается за меч
Гаральд, боец седой.
1811 (1813)

БЕЗОТРАДНАЯ ВЕСНА

Я помню вас, пусть сердце отстрадало,
Недавней юности мечты святые,—
Тогда души моей ростки живые
Весна, едва повеяв, пробуждала.
Она капелью голос подавала,
Звала умчаться в дали голубые;
Печали, словно почки налитые,
В игре листвы бесследно растворяла.

Зато теперь, низвергнутый с вершины,
Блаженства нежности навек лишенный,
Совсем иные вижу я картины.
К чему теперь мне эта зелень луга,
Фиалки смятой запах благовонный,
И в роще дрозд — один на всю округу?..
1811
351


локоны
В далеком детстве, в полдень осиянный
Так золото волос твоих блестело!
Тебя догнать и все их спутать смело —
Вот был моей мечты предел желанный.
Своей красы пугаясь первозданной,
Ты, повзрослев, их укротить хотела.
В моих глазах от счастья потемнело,
Когда они рассыпались нежданно.

Чтоб вечно помнил власть их колдовскую,
В подарок прядь дала мне золотую —
Ее как талисман несу по свету.

Лучами солнца локоны сверкают,
При лунном свете чары умножают
И сами завиваются в сонеты.
1811

ВЕСНОЙ

Когда под бурь неистовых стенанья
В ознобе зимнем вся земля застыла,
Душа мечту заветную хранила —
Услышать мая легкое дыханье.
И сквозь листвы призывное шептанье,
Как дивный сон, весна к себе манила,
Восторг и страсть она во мне будила —
Венеры спящей мнились очертанья.

Спустился май в цветущие долины
Роскошней, чем в мечтах моих заветных,
Но где любовью тканные картины?
Во йсех цветах, растущих у дороги,
В весенних далях, праздничных и светлых
Я небо вижу, но исчезли боги...
1813
352


ВЕСЕННЕЕ УСПОКОЕНИЕ

О, не кладите меня
В землю сырую —
Скройте, заройте меня
В траву густую!
Пускай дыханье ветерка
Шевелит травою,
Свирель поет издалека,
Светло и тихо облака
Плывут надо мною!..
1812

ВЕШНЯЯ ВЕРА

В цветеньях, в нежности весны
Ветвей развеянные сны:
Забыты прежние святыни,
Весенний ветер гонит грусть,
О сердце бедное, не трусь:
Все переменится отныне!

Мир все прекрасней с каждым днем,
Свершится все, чего мы ждем,
Плывет весна по горней сини,—
Цветы покрыли дол и даль,
О сердце, позабудь печаль:
Все переменится отныне!
1812

ПРОКЛЯТИЕ ПЕВЦА

Когда-то гордый замок стоял в одном краю.
От моря и до моря простер он власть свою.
Вкруг стен зеленой кущей сады манили взор,
Внутри фонтаны ткали свой радужный узор.
И в замке том воздвигнул один король свой трон.
Он был угрюм и бледен, хоть славен и силен.
353


Он мыслил только кровью, повелевал мечом,
Предписывал насильем и говорил бичом.
Но два певца однажды явились в замок тот —
Один кудрями темен, другой седобород.
И старый ехал с арфой, сутулясь на коне.
А юный шел, подобен сияющей весне.
И тихо молвил старый: «Готов ли ты, мой друг?
Раскрой всю глубь искусства, насыть богатством звук.
Излей все сердце в песнях — веселье, радость, боль,
Чтобы душою черствой растрогался король».

Уже певцы в чертоге стоят среди гостей.
Король сидит на троне с супругою своей.
Он страшен, как сиянье полярное в ночи,
Она луне подобна, чьи сладостны лучи.

Старик провел по струнам, и был чудесен звук,
Он рос, он разливался, наполнил все вокруг.
И начал юный голос — то был небесный зов,
И старый влился эхом надмирных голосов.

Они поют и славят высокую мечту,
Достоинство, свободу, любовь и красоту,
Все светлое, что может сердца людей зажечь,
Все лучшее, что может возвысить и увлечь.
Безмолвно внемлют гости преданьям старины,
Упрямые вояки и те покорены,
И королева, чувством захвачена живым,
С груди срывает розу и в дар бросает им.

Но, весь дрожа от злобы, король тогда встаетз
«Вы и жену прельстили, не только мой народ!»
Он в ярости пронзает грудь юноши мечом,
И вместо дивных песен кровь хлынула ключом.

Смутясь, исчезли гости, как в бурю листьев рой,
У старика в объятьях скончался молодой.
Старик плащом окутал и вынес тело прочь,
Верхом в седле приладил и с ним пустился в ночь«
354


Но у ворот высоких он, задержав коня,
Снял арфу, без которой не мог прожить и дня.
Ударом о колонну разбил ее певец,
И вопль его услышан был из конца в конец:
«Будь проклят, пышный замок! Ты в мертвой тишине
Внимать вовек не будешь ни песне, ни струне.
Пусть в этих залах бродит и стонет рабий страх,
Покуда ангел мести не обратит их в прах!

Будь проклят, сад цветущий! Ты видишь мертвеца?
Запомни чистый образ убитого певца.
Твои ключи иссякнут, сгниешь до корня ты,
Сухой бурьян задушит деревья и цветы.
Будь проклят, враг поэтов и песен супостат!
Венцом кровавой славы тебя не наградят,
Твоя сотрется память, пустым растает сном,
Как тает вздох последний в безмолвии ночном».

Так молвил старый мастер. Его услышал бог.
И стены стали щебнем, и прахом стал чертог«
И лишь одна колонна стоит, еще стройна,
Но цоколь покосился, и треснула она.

ГА где был сад зеленый, там сушь да зной песков,
Ни дерева, ни тени, ни свежих родников.
Король забыт, он — призрак без плоти, без лица.
Он вычеркнут из мира проклятием певца!
1814

К РОДИНЕ

К тебе, отчизне обновленной,
Устремлена мечта моя!
Надеждой новой окрыленный,
Твою свободу славлю я.
Ты кровью истекла в сраженье.
О, сколько пало жертв святых! —
Теперь найдешь ли утешенье
В моих мелодиях простых?
355


ЖНИЦА

«День добрый, Мария! Так рано уже за работой!
Хоть ты влюблена, а работаешь с прежней охотой.
Попробуй — в три дня за болотом скоси луговину.
Клянусь, я в супруги отдам тебя старшему сыну!»

Так молвил помещик, и, речи услышав такие,
Как птица, забилось влюбленное сердце Марии.
Явилась в руках ее новая чудная сила.
Как пела коса в них, как шумные травы косила!
Уж полдень пылает. Жнецы притомились, устали,
К ручыо потянулись, в тени собрались на привале.
Лишь трудятся пчелы, жужжат и не знают покоя.
И трудится с ними Мария, не чувствуя зноя.
Спускается вечер, разносится звон колокольный.
Соседи кричат ей: «Бросай! На сегодня довольно!»
Прошло уже стадо, и время косцам расходиться.
Но, косу отбив, продолжает Мария трудиться.

Вот звезды зажглись, засверкали вечерние росы,
Запел соловей, и сильнее запахли покосы.
Мария не слушает пенья, без отдыха косит,
Без отдыха косу над влажной травою заносит.
Так ночь миновала, и солнце взошло над вселенной.
Не пьет и не ест она, сытая верой блаженной.
Но третьим рассветом просторы зажглись луговые,
И косу бросает, и радостно плачет Мария.

«Здорово, Мария! Скосила? Ну, ты молодчина!
Тебя награжу я богато, но замуж за сына...
Глупышка! Да это ведь в шутку я дал тебе слово.
Как сердце влюбленное сразу поверить готово!»
Сказал и пошел. У Марии в глазах потемнело.
Прилежные руки бессильно повисли вдоль тела.
Все чувства затмились, дыханье пресеклось от боли«
Такой, возвращаясь, нашли ее женщины в поле.
356


Текут ее годы в безмолвном, глухом умиранье.
И ложечка меда — дпевнре ее пропитанье.
О, пусть на лугу на цветущем ей будет могила!
Где в мире есть жница, которая так бы любила?

1815
ПОЭТУ, УМЕРШЕМУ ОТ ГОЛОДА

Заботе, злой старухе
Отдал ты жизни цвет
. И умер с голодухи,
Как истинный поэт.

Хоть муза всех чудесней
Тебе явила цель
И одарила песней,
Качая колыбель,
Но боль утраты ранней
Пророчила — не жди
Целительных страданий
Без родственной груди.

А мир, что истекает
Обильем дорогим,
Тебе лишь взор ласкает.
Все радости — другим!
Весна — благая гостья,
Во снах цветущий рай,
Но кто-то давит гроздья,
Кому-то урожай.
Ты воду пьешь из кружки.
Водица холодна,
А песня на пирушке
Твоя — хмельней вина.

Ты столь преобразился,
Что мог бы духом стать,
И к духам воротился
Амброзию вкушать.
357


Пусть прах в могилу ляжет.
Прости же, друг, пока!
Ты был земле не тяжек,
Она тебе — легка...
1816
НОВАЯ СКАЗКА

В царстве сказки думал снова
Золотым отдаться снам,
Дух поэзии сурово
Лиру мне настроил сам.

Я назвал свободой фею,
Право ~ рыцарь будет мой.
Славный рыцарь, в бой смелее —
Сокрушим драконов рой.

1816 (1820)
ОСЕННЯЯ ПАУТИНКА

Вослед за летом уходящим
Мы шли желтеющей тропой.
Воздушной феи дар летящий
Связал чуть зримо нас с тобой.
Я эту нить ловлю смущенно:
Вот добрый знак в столь важный час.*«
О вы, надежды всех влюбленных,
Зефир — ваш друг. Кто против вас?.

1822 (1826)
ВИНО И ХЛЕБ

Столько запахов чудесных
Ты, земля, даруешь мне:
Виноград в горах окрестных
Зацветает по весне.
А в полях хлебов цветенье,
Скоро цепы зазвучат,
Жерновов раздастся пенье,
В прессах выжмут виноград.
358


И к столу под чистым небом
Выйдешь ты, ловка, стройна,
И поставишь рядом с хлебом
Кубок пенного вина.

1834
КУБОК СЧАСТЬЯ «ИДЕНХОЛЛ»

Лорд иденхолльский, юный лорд
От хмеля радостен и зол.
Под звуки труб встает он, горд:
«А ну, подать сюда на стол
Наш кубок счастья «Иденхолл»!»

Со вздохом горестным слуга
На зов хозяина вошел:
Как гору кутают снега,
Так покрывает белый шелк
Хрустальный кубок «Иденхолл».
А лорд кричит: «Мне пить вольно,—
Счастливый кубок я обрел!»
И льет, дрожа, старик вино,
И озаряет ореол
Багряный кубок «Иденхолл»,

Качаясь пьяно у стола,
Бормочет лорд: «В счастливый дол
Нам фея кубок принесла,
Но упредила: ждите зол,
Коль треснет кубок «Иденхолл»!
Сосуд таинственный, как рок,
Хранит наш замок Иденхолл.
Так пьем же — за глотком глоток!
Стекло в стекло,— чтоб звон пошел.
Звени же, кубок «Иденхолл»!»
И кубок тихо отвечал,
Как соловей, что трель завел,
Затем потоком прозвучал
И мрачный рокот произвел
Прекрасный кубок «Иденхолл».
359


И крикнул лорд, скрививши рот:
«Час испытания пришел!
Подумать; ищет храбрый род
В стекле непрочном — щит от зол.
Держись же, кубок «Иденхолл»!»

И только треснуло стекло,
Как грохот крышу расколол,
Из-за стола гостей смело
И пламя хлынуло сквозь пол!
Так лопнул кубок «Иденхолл»...

Врагов свирепых легион
Штурмует дом, как волны — мол.
И юный лорд, мечом сражен,
Упал и выронил под стол
Разбитый кубок «Иденхолл».
А утром в зал вошел старик.
Был зал обрушен, страшен, гол.
Там господин навек поник —
Последний рода жалкий ствол.
В осколках кубок «Иденхолл»!
Старик сказал: «Один удар
Гранит на щебень размолол.
Так и земной непрочен шар,
И лопнет он от наших зол,
Как кубок счастья «Иденхолл».
1834

ПОТОНУВШАЯ КОРОНА

На том холме высоком
Стоит крестьянский дом,
С порога — вид просторный,
Леса, поля кругом.

Сидит крестьянин вольный
У своего крыльца.
Спокойно точит косу,
Благодарит Творца.
360


А под холмом — низина,
И пруд в низине той.
На дне лежит корона,
Сверкает под водой.
В лучах луны сверкая,
Лежит уж много лет,
И никому на свете
До ней и дела нет.
1834 (1835)

НАПУТСТВИЕ

В глухую ночь, в морской кромешной мгле
Когда корабль давно идет сквозь темень
И в темном небе не найдешь звезды,
Тогда на палубе чуть светит огонек,
В безумстве бури бережно спасенный,—
И компас различает рулевой,
И, стрелку видя, верный держит путь.
О друг, свой огонек в душе храни,—
И мрак любой не властен над тобою.
1854

361


ЮСТИНУС КЕРНЕР
1786—1862

УТЕШЕНЬЕ

Пока луга еще цветут
И песни среди тор поют,
Взлетают птицы и зефир
Ласкает нивы золотые,
Пока еще слышны простые
Рожков напевы — жив наш мир.
И что бы люди ни творили,
Свершали зло или любили —
Весна опять свое возьмет.
Сам черт старайся сколько хочешь,
Во мне ты веры не подточишь
И не изменишь солнца ход.
ТОСКА ПО ЛЕСУ

Если б навсегда остаться
У тебя под сенью, лес,
Плену вечному отдаться
Стройных сумрачных древес.
Там, среди теней чудесных,
У звенящего ручья,
Среди пенья птиц небесных
Родилась бы песнь моя.

Крон прекрасных колыханье,
Шорохи живой земли,
Светлые твои звучанья
Отклик бы во мне нашли.

Средь равнинных запустении,
Одинокий, я зачах,
Облачных ищу видений
Там, в высоких небесах.
362


Здесь блаженства звуки редки,
Песнь в душе затруднена,
Как у птицы в тесной клетке,
Что простора лишена.
ПУТЬ СОЛНЦА

Солнце злое вновь стремится разлучить с собой меня.
Между нами — горы, долы, даль безоблачного дня.
Города возводит солнце, села, реки с круть-водой.
Суетою наполняет мир меж мною и собой.
И чем ближе и чем ярче мне сияет солнца взор,
Тем все дальше ускользает даль за далью дальних гор

Но едва уходит солнце, уводя с собой во тьму
Горы, долы, села, реки, дня земную кутерьму,
Даль является к нам снова, охраняема звездой,
На морских просторах ночи правя лунною ладьей.
1811

ОДИНОКИЙ

Счастливейший, с тобой вдвоем
Любимая твоя.
Совсем один я, но со мной
Все то, чем счастлив я.
Святых небес голубизна,
Цветной ковер лугов
И песнь ночного соловья
В дремучей тьме лесов.

И облаков безмолвный бег,
И говор быстрых вод,
И колыхание полей,
И легкий птиц полет.
Из нежных ароматных уст
Ты пьешь покой земной.
А я в пути, и свежий ветр
Нлащ развевает мой.
363


Уж на дороге нц души,
Спят птицы и цветы.,
А я несу с собой сквозь ночь
Все светлые мечты.
1813

' ЧЕТЫРЕ БЕЗУМНЫХ БРАТА

Неподвижны*, как скелеты,
Стен белее во сто крат,
Обратясь спиною к свету,
День-деньской сидят, молчат.
Сумасшедший дом, палата.
Тупо смотрит брат на брата.
Но едва ударом мерным
Час полуночный пробьет,
Братьев хор в испуге смертном
Хриплым голосом поет:
«Dies irae, dies ilia
Solvet secla in favilla» 4

Было время, братья чтили
Только блуд и мотовство.
Сквернословили, кутили
Даже в ночь под рождество,
Не стыдясь в поступках низких
Ни родных своих, ни близких.
Их родитель, умирая,
К ним взывал: «Неужто вас
Не пугает смерть земная?
Ведь и ваш наступит час!
Dies irae, dies Ша
Solvet secla in favilla».

Речью страшною такою
Остеречь хотел он их,
В царство вечного покоя
Уходя от дел мирских.
1 «День гнева, этот день обратит мир во прах» (лат.).
364


Тщетно! Как слепое стадо,
Мчались братья к бездне ада.
Так в гульбе, попойках вечных
Проходил за годом год,
И, казалось, их, беспечных,
Даже время не берет.
«Пейте с нами, в храм к обедне
Не ходите слушать бредни!»
Как-то раз, горланя пьяно,
Мимо храма шли они,
Слышат, там под звук органа
Хор поет, горят огни.
«Эй, не лайте, слушать тошно!» —
Братья крикнули истошно.

И к вратам святым, как свора
Разъяренная, бегут...
Но навстречу голос хора,
Гневный, точно Страшный суд:
«Dies irae, dies Ша
Solvet secla in favilla».
Кара божия не минет
Всех подручных сатаны.
Рты отверсты, но отныне
Немотой поражены.
Пепел щек, седые пряди,
Крик безумия во взгляде.

Неподвижны, как скелеты,
Стен белее во сто крат,
Обратясь спиною к свету
День-деньской сидят, молчат.
Сумасшедший дом, палата.
Тупо смотрит брат на брата.

Но едва ударом мерным
Час полуночный пробьет,
Братьев хор в испуге смертном
Хриплым голосом поет:
«Dies irae, dies ilia
Solvet secla in favilla».
1824

365


ПРИЗЫВ

В нас смерть живет; о том порой
Мы забываем в шуме дней.
Сегодня ты встаешь с зарей,
А завтра — мрак, страна теней.

Сей мир лишь сон. Но большинство
Тщетою дел его живет.
Сей мир лишь сон, оставь его,
Как ветку несозрелый плод.
Проснись и дух освободи,
Что, как в темнице, с давних пор
Томится у тебя в груди.
Проснись, даруй ему простор!

Огонь извлечь сумей! Весь век
В глубинах камня дремлет он.
Ты тверд, я знаю, человек,
Но божьей искрой наделен.
Как высекают из кремней
За искрой искру, так и ты
В боренье с косностью своей
Являешь божие черты.

И только дух своей борьбой
Сквозь муки плоти, как сквозь мрак,
Прорвется к свету, за собой
Навек оставив ночи шлак.
1837

ПОД НЕБОМ

Люблю лежать в траве, в цветах
И видеть небо голубое,
Где сокол реет в облаках
Среди свободы и покоя.
Как девствен этот мир, как чист!
Не ведал шума он земного...
Ни пароход, ни конь, ни свист
Автомобиля парового
366


Его пока что не тревожат...
Голубизна как благодать!
Не ровен час, стать явью может
Мечта злосчастная — летать!

И как лосось не выжил в Рейне,
Утратит птиц своих зенит,
И там, где вижу крыл паренье,
Британец мрачный воцарит.
И вот небесный океан
Как будто тучей омрачило:
Товаров вижу караван
На фоне вечного светила.

И слышу дождь, хотя так ясно
Взирает высь и даль светла,
Но жду я радуги напрасно:
То бочка с маслом течь дала.

С тоской возводят взор леса
Туда, где песня небо славит,
Наступит час, и небеса
Душа поэзии оставит.
Прости мне образы кошмара,
Читатель мой: мечту тесня,
Век, обезумевший от пара,
Из мира гонит и меня.
1845

ОСНОВНОЙ ТОН ПРИРОДЫ

Ветер дует, лес шумит,
Сам с собою говорит.
Я спрошу деревьев кроны:
В песне — радость? В песне — стоны?

Я лесных ручьев готов
Слушать пение без слов;
Знать бы, слушая их звуки:
В пенье — радость? В пенье — муки?
367


Струн Эола звук стальной
Скажет: мира основной
Жалок тон, струит он горе,
С болью воды катят в море.
В громком смехе и в молчанье
Слышится одно — страданье.

1839 (?) (1851)


ГУСТАВ ШВАБ
1792—1850

В ПАМЯТЬ О ЛЮБВИ

Из всех даров твоих небесных,
Любовь моя, оставь один,
Часов томительных, чудесных
Уж я не буду господин.
Но ты верни мне боль страданий,
Тот звонкий, трепетный восторг,
Что я, как песню упований,
Из раненой груди исторг.
Мне знаков дружеских не надо,
Не надо ласковых речей,
Я лишь одной хочу отрады —
Нарушь покой души моей.

Верни мне страсть, мой трепет нежный
И сердце увлеки с собой,
Наполни жаждою безбрежной,
Неутихающей тоской.

Оставь смятенье и печали —
Их отвергают так легко,—
Чтоб слезы робко выступали,
А закипали глубоко!
1813

869


КАРЛ МАЙЕР
1786-1850

ПОЛДЕНЬ

Полдень. Гладь озерных вод«
Рыба ль плавником плеснет.
Камыши ль зашелестят,
Без конца я слушать рад
Разговор ваш бессловесный,
Озеро и свод небесный.
ВЕСЕННЯЯ ПРОГУЛКА

Между пальцев на ходу
Травы пропуская,
Дум не думая, бреду
Луговиной мая.

Иль цветок в моей руке
Невзначай застрянет,
Или песня налегке
По пути пристанет.
ЛЕСНОЙ ПОКОЙ

Ничто не нарушает
Покоя, что вкушает
Лесное озерко,
Лишь песнь стрекоз прядется,
Да лань к воде крадется,
Скользя меж трав легко.
Иди же, не робея!
Пугливая, тебе я
Не причиню вреда!
Но поделись покоем
Божественным, за коим
И я пришел сюда!
370


КАРТИНКА

Синеет колокольчик нежно
На старой иве, из дупла,
Цветя бесстрашно и прилежно
Там, где судьба ему была.
Так стоит ли искать предмета
Для нежной песни по весне,
Когда уже и малость эта
Так надрывает сердце мне?!
ИЗДАНИЕ МОИХ ПЕСЕН

Здесь, в лесном уединенье,
Песнь моя брала начало!
У ручья она звучала,
Празднуя свое рожденье.
Улетела в мир отсюда
Песня, прославляя чудо
Одиночества лесного.
И теперь она, как птица,
В лес покинутый стремится,
Ятоб лишь я внимал ей снова.

371


КАРЛ ЗИМРОК
1802—1876

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ПЕРЕД ПОЕЗДКОЙ НА РЕЙВ

Не езжай, не езжай на Рейн голубой,
Милый сын, я совет даю.
Там жизнь течет как сон золотой,
И всякий там как в раю.
Мужи там отважны, девицы вольны —
Как один благородный род.
Одурманят тебя их вольные сны,
И душа твоя к ним примкнет.

Там со скал смотрят замки вдоль берегов,
С высоты твой пленяют взор.
Поплывешь мимо сказочных городов,
И в любом — величавый собор.

И русалка всплывет за кормою из вод,
Ее тела блеснет изгиб.
Лорелея тебе свою песнь споет,
И уже ты, мой сын, погиб.
И тогда ощутишь, опьянен красотой,
И восторг, и ужас в груди,
И уже ты поешь: «Рейн мой, Рейн голубой»,
И домой тебя больше не жди.

372


ЭДУАРД МЁРИКЕ
1804-1875

ЗИМНИМ УТРОМ ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА

Час тьмы легчайшей, как покров пуховый!
Чем вырвал ты меня из забытья,
Затеплив в сердце радость бытия
И мир заставив пробудиться новый?

Моя душа — хрусталь во тьме ночной,
Не блещущий лучей игрою лживой.
Мой дух стихает, и бурлит волной,
И весь открыт чудесных сил приливу,
Которые призвал своей волшбой
Рассвет, объявший небо кромкой голубой.
373


Чтоб не исчезли сны, глаза закроем,«*
И так я сплю, хоть подняты ресницы,
И сказочное царство фей мне снитсяКто образы и мысли пестрым роем
К порогу сердца залучил глухому —
И стала грудь подобна водоему,
Где стая рыбок золотых резвится?
Чу! Зазвучали пастухов свирели,
Как возле ясель ночью той святой;
Увенчанные юноши запели,—
Кто этих толп ликующих веселье
Привел ко мне под кров, унылый и пустой?

О, чувство силы без предела!
Мой разум вдаль так бодро устремлен
И, первым светом утра опьянен,
Я сердцем крепну для благого дела.
Ликующий мой дух крыла простер
И в поднебесье вольно реет.
Но что же мой вдруг увлажнило взор?

Тоска о счастье, чуждом с давних пор,
Иль то, что исподволь сегодня в сердце зреет?
Лети, мой дух! Коль мы повременим,
Исчезнет этот миг, и все исчезнет с ним.
Открылся горизонт, взвилась завеса ввысь,
Сквозь грезы брезжит день. Ночь, удались!
Смеженные уста, алевшие вдали,—
Сейчас их сладкий вздох приоткрывает,
И ярок блеск очей, и, прянув от земли,
В свой царственный полет день, словно бог,
взмывает«
1825
В ПОЛНОЧЬ

Ночь оперлась о склоны гор;
Её бесстрастный, вещий взор
На чаши золотых Весов Времен
Недвижно-уравненных устремяен.
Но Матери-Ночи бубнят в тишине
374?


Бегучие струи о нынешнем дне
Минувшем,
О дне, безвозвратно минувшем.
Постыл ей древний гомон вод;
Милей, чем синий небосвод,
Ей коромысла равномерный взмах,
Мгновенья взвешивающий впотьмах.
Но волны немолчно лепечут во сне
Все ту же погудку о нынешнем дне
Минувшем,
О дне, безвозвратно минувшем.
1827

СНОВА В УРАХЕ

Я как во сне плутаю шагом скорым,
Петляю в милом доле наобум.
Нет чуда в том, что явлено пред взором,
Но зыбко под ногами, всюду шум:
Из зеркалец зеленых с разговором
Выходит прошлое, мороча ум.
Действительность сама стихом тут станет,
И лик иной в лице моем проглянет.
Возведены вы мне на радость снова,
Отвесы скал, небесных облак троны,
Над плотной толщью сумрака лесного —
Громадой, пряным духом напоенной.
Вы помните ль того, кто бестолково
Во мху густом бродил, блаженный, сонный,
За песней комариною охотясь?
Ах, помните — и прочь не отвернетесь?

Здесь ловят пренье стебли и листки
В ловушку радостного созерцанья.
Нет ни забора ни гнилой доски,
К которым взгляд не льнул бы в замиранье,
О прошлом все твердят вперегонки.
Смешались в чувствах радость и страданье;
Слезу роняя, в сердце с толку сбитый,
Спешу я дале, алчущий и сытый.
375


Прочь! В путь веди, цепочка родйиков
На золоте зеленом луговины! :
Где вод кристальных незамшелый кров,
В биенье вечном ваших струй повинный?
Где глыба, скрытая во тьме лесов,
Под коей воет грозная пучина,
Бурля, пока полет над кромкой скал
Для вас дорогу в дол не отыскал?
О, в сих местах покров природа рвет —
Уста свои от немоты избавит,
Когда сама с собою речь ведет;
Себя спрося, себе свой лик и явит.
— Но бесприютней нас она живет
И смысл своей загадки не исправит.
Столб водяной, ты неприступен столь,
Вот грудь моя — ты с ней разделишь боль?
Напрасен зов! Холодная стихия
Кропит меня и падает на травы.
По чьей вине твой дух и я чужие?
Ввек на тебя мне не найти управы.
Отпор моей любви смогу ль снести я —
Уступы скал целуешь для забавы?
Страстей никчемных презирая бремя,
Ты многих лет шутя проводишь время.
Прочь! Брошу эти мрачные места,
Чья пышность полнит сердце страхом темным.
Мгновенье — и немевшие уста
Окликнут уголок, где так укромно
Скамья и домик ждали в те года.
С улыбкой память мне фиал огромный
Дает со сластью, что горчит как яд.
Я пью взахлеб страданья все подряд.
Здесь тыщекратно юная рука
Мне шею добросклонно обвивала.
Увидеть бы, как мы, юнцы пока,
Бежим, дразнясь, по лугу стайкой шалой!
Холмы, любимцы солнца-старика,
Ужель на ваших склонах, как бывало,
Мой образ не мелькнет румянолицый,
С лесной опушки выпорхнувши птицей?
376


О, не таись, приди! И загляни
Мне в темные глаза с участьем братца!
Я, добрый отрок, все тебе сродни,
Друг друга нам не надобно бояться.
Приди и к сердцу, чист душой, прильни,
Дай выговориться и нарыдаться!
Но руки я тяну к тебе впустую
И па земле твои следы целую.

Останусь тут, заплачу как страдалец,
Без чувств! Но ведь всему отмерен срок —
И вот уже в траве мой пишет палец:
«Отрады, прочь! Всему отмерен срок!»
Но вдруг сквозь воздух, как удары палиц,
Пугает гром, пока еще далек.
Взбодрясь упруго в миг предгрозовой,
Набравшись сил, мой дух опять живой!
Гляди, как темными, грядами тучи
Теснят гордыню крепостных развалин!
Услышав исполинов спор могучий,
Дол оробевший онемел, печален;
Одна кукушка множит крик тягучий
Из глубины лесных опочивален.
Но треснул свод и смолкнул величаво.
Очам предстало зрелище на славу!

Покуда молнии огонь, высок,
Уму и чувствам ход дает достойный,
Благословляет мой окрепший слог
Музыку грома, гул ее нестройный.
О дол! Ты для меня — второй порог!
Глубинных сил моих очаг покойный!
Любви гнездо волшебное! Прости!
Твой ангел пусть ведет меня в пути!
СЕНТЯБРЬСКОЕ УТРО

Еще в тумане луг и лес,
Еще природе спится,
Но глянь: как скоро дым исчез,
Открылась вдруг лазурь небес —
И теплым златом, полн чудес,
Осенний мир струится.
1827

377


ПОЭЗИЯ ДРЕВНИХ

Я видел: в тучах Геликон сокрыт,
Лишь первый луч златил его стремнины;
Но вот — взгляни! — рассвет зажег вершины
И утренний багрец на них горит.
О милости чистейших Пиерид
Священный ключ журчит на дне долины.
Кто ж чашу погрузил в его глубины?
Кого искусства древних ток поит?

Увижу ли поэта, наконец?
Иль древних лавров больше не срывают?
Но вот он, Ифигении творец,
Вот он, чей взор прогнал, разлив багрец,
Туман и мглу, что Геликон скрывают.
И ветер свеж там, где идет певец.

ЭБЕРГАРД ВЕХТЕР

В обители высокой заключенный,
Свой — в мире скорбной красоты теней,
Став от вина Гомерова сильней,
Лазурью светлой Аттики плененный,

Сидит он пред полотнами, бессонный,
Чуждаясь торжищ мод и новостей,
И славы, и побед ему милей
Венок, друзьями скромно поднесенный.
Вот это жизнь художника! Смотрите!
А вечером очаг к себе зовет, ,
И крылья гения он вмиг слагает,
И, светлый ликом, в гущу всех забот
Он возвращается,— и хоровод
Жена и дети вкруг него сплетают.
1828

378


ВЕНЧАНИЕ НА ЦАРСТВО

Граф Милезинт коварен был:
Он меч свой непреклонный
Занес, племянника убил
И1 завладел короной!
В просторном тронном зале
Злодея увенчали.
Ужели он ирландцев ослепил?

Король грустит в полночный час,
Иль пьян он после пира?
Безумец не смыкает глаз,
Нова его порфира.
Он сыну молвит слово:
«Венец подай мне снова
И разузнай, кто хочет видеть нас!»
Вступает черная беда
В угрюмые хоромы:
Теней зловещих череда,
Зловещий блеск, короны.
Скользят безмолвно тени,
А Милезинт в смятенье,—
Ему от них не скрыться никуда!

Выходит из толпы немой
Дитя е кровавой раной,
Тоска и скорбь судьбы самой
В его улыбке странной.
Дитя подходит к трону
И молвит, сняв корону:
«Убийца, вот тебе подарок мой!»
Виденье скрылось наконец,
Вновь призраки далече,—
Бледнеет ночь, блестит венец,
И догорают свечи.
Сын Милезинта снова
Взглянул в лицо отцово,—
Пред ним на троне восседал мертвец.
1828

879


МОЯ РЕКА

Река моя! Рассветных струй
Поток позолоченный!
Я твой! Целуй мне грудь, целуй
Мой лоб разгоряченный!
Восторга взлет и дрожь любви
Вновь испытаю я, в твои
Объятья заключенный.

Стекает каплями заря
С ликующего тела.
Прохладной лавой янтаря
Волна меня одела.
О солнечное лоно вод!
Раскинул руки я — и вот
Ты мною завладело.

О чем лепечешь ты, волна,
Какою сказкой странной
От века ты полонена?
В тревоге непрестанной
Ты ищешь слов для ней, ты в путь
Спешишь, надеясь где-нибудь
Найти ответ желанный.
В певучих водах синь небес
Младенчески невинна:
То в ней звучат, река чудес,
Души твоей глубины.
И рвется дух, томленья полн,
Туда, где светят в бликах волн
Лазурные вершины.

О опрокинутая синь!
Ты, как любовь, бездонна.
Так поглоти меня, нахлынь,
Я покорюсь без стона.
Я жизнь свою отдам взамен
За сей мираж, за сладкий плен
Мерцающего лона!
Но к берегу меня волна
Относит понемногу.
380


Ну что ж, прощай! Ликуй одна!
Бери с собой в дорогу
И солнца луч, и лунный свет
И мчи сквозь сотни верст и лет
К родимому истоку!
1828

ВСТРЕЧА

Как бушевала непогода!
Весь город за ночь обошла,—
От мостовой до дымохода
Мела незваная метла.

Но вот с опаской брови хмуря,
Спешит девчонка за порог,—
В саду, где побывала буря,
Нет роз румяней этих щек.

К ней паренек подходит робко,
Он от смущения пунцов! —
Как непривычна эта тропка
Для слишком юных сорванцов.
Он ждет, чтобы начать расспросы,
Как в бурю ей спалось вчера?
Растрепанные ветром косы
Убрать успела ли с утра?

О поцелуях милой крошки
Припомнил он, ей глядя вслед,
И новых ждет, а на дорожке
Ее давным-давно уж нет.
1829

ТОСКА ПО ДОМУ

Чем я дальше ухожу от милой,
Тем печальней небо надо мной,
Сердце к дому рвется с новой силой! —.
Здесь даже солнце светит холодней,
.381


И ручей, что журчит у камней,
Совсем иной,
И цветок лесной,—
Вее чужое, все смотрит враждебно и лживо.
«Что грустишь ты? — ручей прошептал
у обрыва,
Оглянись, незабудок немало и здесь».
— Да, цветут они всюду красиво,
Но не радуют вовсе души,
Только дома они хороши.
Возвратиться спеши,
На чужбине извелся ты весь.
1830

ИЗ РОМАНА «ХУДОЖНИК НОЛЬТЕН»

ОГНЕННЫЙ ВСАДНИК
Эй, не видите? В окне
Шайка красная мелькает.
Что-то страшно стало мне:
Свет то вспыхнет, то сникает.
Через мост народ валит
И за луг спешит толпою.
Чу! Набат взывает, воя:
За горой,
За горой —
Мельница горит.

Гляньте, что за пыл и мощь!
Всадник-пламя вихрем мчится«
Конь под ним угрюм и тощ,
Ввысь несет его как птица.
Полем вскачь! Под дробь копыт
Сквозь угар и чад он скачет.
А вокруг кричат и плачут;
За горой,
За горой
Мельница горит!
382


Конь носил его, пока
Все огонь не выжег ярый,
Но лихого седока
След простыл с того пожара«
И народ толпой валит
От напасти злой обратно,
Смолк и колокол набатный!
За горой,
За горой
Мельница...

В погребе чрез много лет
Чье-то зрение открыло
В шапке огненной скелет,
Из костей под ним кобыла.
Скачешь, смелый человек,
Над тобой не властны страхи
Ах! Лежит скелет во прахе.
Здесь покой,
Здесь покой,
Дан тебе навек.
1824

ТОМЛЕНИЕ
Зимою, утром ранним,
Что на сердце таю?
Заря! Объят пыланьем,
Я жар твой юный пью.

Утес пылает старый,
Искрится глубь лесов.
Туман, стрясая чары,
Ночной покинул кров,

С высот ли осиянных
К нам небо льется в дом
Сквозь ангелов румяных
В восторге огневом?
383


И сила неземная
Отрадно полнит грудь.
Себя не понимая,
Я в грезах рад тонуть.
В поспешной жажде дела
Сознание и дух,
Взлетев, златые стрелы
Стремят с высот вокруг.
Что ж длю мои блужданья?
Я чарам дань плачу?
И этой юной дланью
Весь мир объять хочу?

На стены цитадели
Меня бы вознесло!
Уста бы песни пели —
И вдруг вскочить в седло!
За колесницей бранной
В порыве поспешу.
Прочь, бред любви туманный —
Я арфу сокрушу!

— Тебя с дороги сбило!
Где, сердце, ум твой был?
Ты, глупое, забыло,
Откуда весь твой пыл?

Все, что я пел невнятно,
Внушила мне любовь.
Шальная песнь обратно
К ней возвратилась вновь.

Где толк от мук нещадных?
Когда б ты здесь была,
В потоках слез отрадных
Сгорел бы я дотла.

384


ПЕСНЬ ДВОИХ В ночи
Она
В лугах погожий веет ветерок,
Звенит, склоняясь на лесной порог,
Молчат нескромные дневные голоса,
Земные духи что-то шепчут глухо,
•И песней, сладостной для слуха,
Взмывают дуновенья в небеса.

Он
Я слышал, как созвучия блуждали,
Подхваченные теплою волной,
Насквозь просвечен небосвод ночной
И, озаряясь, наплывают дали.
Она
Как паутина, воздух весь дрожит,
Прозрачнее, чем утренние росы,
И музыкой серебряноголосой
В небесных сферах чудный звон разлит,
Как будто сквозь дворцовое окно
Послушное поет веретено
В проворных пальцах феи длиннокосой.

Он
Святая ночь, в плаще из темноты
Ступаешь ты по этим черным склонам,
Чей шелк к утру окажется зеленым,
И льнут к ногам твоим цветы,
И нет конца волшебным переливам,
И, этот мир найдя таким счастливым,
Сама в себе спешишь забыться ты!
1825

* **
Положен дней предел для нас.
Увидеть лишь Ульмону
Приход весны зеленой
Тысячу раз.
385


Как ива черная расцветет,
Ее ребенок срубит,
Тут сердце Ульмона сгубит
Смерти водоворот.
И в Вейле месяца рог
Ульмона лучом коснется —
Тут плоть его вознесется
В синий чертог.
ПОКИНУТАЯ ДЕВУШКА

В
И
У
И

час, когда кочет поет
звезды не меркнут над нами,
печки стоять мне черед
раздувать пламя.

Пламени чуден вид,
Искры мигают.
Мука меня мертвит,
Взор застилает.

Я не забылась сном,
Ветреник шалый,
Лишь о тебе одном
Ночью мечтала.

Слезы начну ронять,
Выплачу очи.
День, ты взошел опять?
Длись покороче.
1829

* * *
Ленту синюю весна
В теплом воздухе колышет,
Запахом знакомым дышит
Почва, чаяний полна.
Срока ждут цветы
Изукрасить землю.
386


Рокот арфы льется с высоты —
Это ты, весна!
Это ты, весна!
Весь тебе я внемлю.
1829

ВЕСНОЙ
На холм я лег меж трав пахучих,
Лечу на крыльях-тучах
С пернатыми вперегонки.
Любимая, где же ты скрылась?
Душа по тебе изнылась.
Ах, ты ведь бездомная, как ветерки.
Душа моя к лучам стремится, как подсолнух,
Маясь,
Вздымаясь
В надеждах безмолвных.
Чем ты, весна, удивишь?.
Мои муки утишь.
Гляжу на странствия реки и туч,
И солнца поцелуй тягуч —
До самого нутра проник.
От чар, как бы во сне тяжелом
Очи закрылись вмиг,
Лишь слух открыт жужжащим пчелам.

Я думаю о том о сем,
Тоскую всласть, не ведаю о чем.
Не то печаль, не то услада.
Что сердцу надо?
Зелень ветвей в луче закатном
К воспоминаньям зовет приятным?
Черпай былое из клада.
1828

ОХОТНИК
Три дня все льет как из ведра,
Свет застлан пеленою.
Три дня груба и недобра
Любимая со мною.
387


Она бранится, я бранюсь,
Й льются слов потоки.
Всю душу мне сожгут, боюсь,
Наскоки да попреки.

Благословенна будь, гроза,
Охотников отрада!
Пойду куда глядят глаза
Под вой дождя и града!
Она сидит себе в дому
И с родичами шутит.
Я слышу явственно сквозь тьму,
Как ветер листья Крутит.
Она сидит одна теперь,
Грустит и горько плачет.
Я вою, словно дикий зверь,
Что боль во мраке прячет.

Нет ни оленей, ни косуль.
Стрельну для развлеченья!
Я рад: раскат и посвист пуль —
От злых кручин леченье.
Вот постепенно гром замолк
В чащобах и долинах,
И взвыла боль, как лютый волк,
В души моей глубинах.

Она бранится, я бранюсь,
И льются слов потоки,
Но сердце выжгут мне, боюсь,
Наскоки да попреки.
К ней поспешай и злость смири,
Прижмись покрепче к стану.
— Мне кудри мокрые протри,
И вновь твоим я стану.
1828

388


АГНЕС

Отцветают розы вдруг,
Розы вдруг,
Срок отмерен малый.
Если б верен был мне друг,
Верен друг,
Я б грустить не стала.

За работой песнь поют,
Песнь поют
Радостные жницы.
Жребий мне достался лют,
Жребий лют,
Некуда стремиться.
Прокрадусь чрез вертоград,
Вертоград,
Неживая словно,
На гору, где он стократ,
Он стократ
Клялся суесловно.
Там, под липою, пока
Вся тоска
Не умрет, пеняю.
Вянет розан, дар дружка,
От ветерка
Лепестки роняя.
1831
ПЕРЕГРИНА
I

Зерцало верных карих глаз лучится,
Как отсвет златоносного нутра;
В груди, откуда робкий свет сочится,
Взрастила злато скорбная пора.
Во тьму зрачков ты манишь погрузиться,
Сама не зная, как страшна игра,—
Огня всепожирающего просишь.
С улыбкой смерть в питье грехов подносишь.
389


II

Зала украшена для торжества.
Ярок и пестр, в неподвижности летней ночи
Сада шатер нараспашку открыт.
Словно столпы двоёные, встали
Плющом обвитые змеи из бронзы —
Двенадцать шеесплетенных
Тел подпирают кров,
Крова несут чешую.

До поры в ожидании скрылась невеста
В дальнем покое отчего дома.
Но вот — в свадебном шествии движутся
люди,
Факелы яры,
Немы уста.
И посредине,
Здесь, одесную меня,
В черных одеждах ступает невеста;
В ладных складках пурпурный платок
Вкруг изящной головки обвился.
Она улыбаясь идет; трапеза благоухает.

Позже, в праздничном шуме,
Мы убежали украдкой
Прочь, под укрытие сумрака сада,
Где на кустах светились соцветья,
Где месяца луч за лилеи цеплялся,
Где черноволосая крона сосны
Наполовину завесила пруд.

На травяном шелку сердца стучали.
Поцелуи мои поглотили робкий ее поцелуй.
Меж тем струя ключа, глухая
К шептаниям любви безмерной,
Как искони, тешилась собственным плеском;
Издали кликали нас, дразнили
Добрые песни,
Струны и флейты — вотще!

Истомлена, не утолив мой трепет,
Она мне голову на грудь склонила.
Веками к векам ее в игре прижавшись,
Длинных ресниц ощущал я ласку,
390


До прихода дремы,
Как крылышки поденок, хлопали они.

Не зажегся восток,
Не погасла свеча в покоях невесты —
Разбудил я спящую
И дитя это странное в дом свой ввел.
III

Вступила кривда в росные кущи
Чувства доселе святого.
В ознобе вскрыл я застарелый обман.
И, плача от горя, понурый,
Девушку стройную —
Чудо живое —
Прочь из дома прогнал.
Взор просветленный ее
Погас, потому что любила меня,
Но побрела молчаливо
Прочь от порога
В пасмурный мир.

С той поры
Боль в моем сердце и хворь
Не прекратятся вовеки.

Как будто нитью волшебной, висящей в
пространстве
Меж нею и мной, путами страха
Влеком я, влеком, измученный, к ней.
О, если бы вдруг на моем пороге
Сидящей увидеть ее, как некогда, в утреннем
мареве,
С узлом беглянки в руках,
И очи ее, простодушно взирая,
Сказали бы: «Да, это я,
Я возвратилась из дальних стран».
IV

Ты в мыслях вновь — но почему
Я плачу, словно в муке крестной?
Так горько сердцу и уму,
Душе в груди так сумрачно и тесно...
391


Вчера, когда, беспечен и весел,
Огонь свечей плясал в нарядной зале
И в шутках я отвлекся от печали,
Твой дух, несущий муки ореол,
Вошел и тихо сел со мной за стол,—
Мы цепенели рядом и молчали.
Но я не смог рыданья превозмочь —
Рука в руке, мы выбежали прочь.

V

Позорный столб терпеть любовь повинна.
Потом, босая, в рубище до пят,
Она бредет, куда глаза глядят,
И к ранам ног стекает слез лавина.
-Такою мне предстала Перегрина,!
Все было в ней прекрасно — дикий взгляд,
Пыланье щек, венок, который смят,
И смех в ответ на вой ветров звериный.

Тоска по красоте все неотвязней,
Все яростнее жажда прежних нег.
«Вернись в мои объятья без боязни!»
Но скорбен взор из-под усталых век,
Тих поцелуй любви и неприязни.
Отвергнутую не вернуть вовек.
1824—1832

СОНЕТЫ

СЛИШКОМ

Сирет день весенним озареньем.
Навстречу небу страстно холм стремится«
Готов любовной негою излиться
Весь прочный мир и стать стихотвореньем.
ЗЙ2


У реющей сосны, перед селеньем
Моей любимой милый дом таится.
О сердце! Перестань так сильно биться
И слей блаженство с умиротвореньем»

Любовь! Спаси меня от наважденья,
С каким теснится в грудь мою природа,
А ты, весна, умерь любви желанья.

Угасни день! Ночь, дай мне исцеленье!
Пока прохладны звезды небосвода,
Хочу подняться к бездне созерцанья.
К ЛЮБИМОЙ

Когда твоих достоинств чудный вид
Мне тихое откроет созерцанье,
Я ангела небесного дыханье
Улавливаю, что в тебе сокрыт.

Улыбка удивления скользит
Мне на уста, и я мое сознанье
Все спрашиваю, явь или мечтанье
Меня такою радостью дарит.
Все глубже погружаюсь я умом,
Прислушиваясь в темной божьей дали
Источников судьбы к переговорам.
Ошеломленный этим волшебством,
Гляжу я вверх, где звезды просияли,
И на коленях внемлю светлым хорам.
ДЕРЗАНЬЕ

Сверкает серебром росы царица,
Полуразвернутая утром роза.
Она цветет, как будто ни мороза,
Ни срока увяданья не боится.
Орлу не заповедана граница.
Его глазам свет солнца не угроза.
393


Он никому не задает вопроса,
Как бы ему о небо не разбиться.

Пусть молодость себе вы не вернете,
Ее цветы для нас так долго живы,
И кто отвергнет их очарованье?
Любовь! Она ли не орел в полете?
Ей ведом страх, но это страх счастливый.
А что есть счастье? — вечное дерзанье!

У ЛЕСА

Люблю в тени опушки в день погожий
Лежать, кукушки возгласам внимая.
Они, долину мерно усыпляя,
На песни колыбельные похожи.

Лишь здесь есть то, что мне всего дороже:
Привычкам общества не потакая,
Могу самим собою быть, пока я
Покоюсь на моем зеленом ложе.

Когда бы люди светские дознались,
Как могут время расточать поэты,
То мне они завидовать бы стали:
Затем что под рукой моей сплетались
Тугим венком прекрасные сонеты,
Пока мой взгляд притягивали дали.

1830-1832

АИСТИНАЯ ПОЧТА
У дома пастушьего два колеса,
Вокруг только горы, луга и леса,
Но этот ночлег среди коз и овец
Пастух не отдаст и за царский дворец.
394


Но случай с ним вышел, да странный такой:
Стемнело, и, значит, пора на покой,
Молитву прочел он и спал бы давно,
Да вздумали бесы стучаться в окно.
Какой уж тут сон! — заливается пес,
Пастух наконец рассердился всерьез:
Откинул засов — ну-ка прочь, Сатана!
О бог мой, тут аисты, муж и жена.

С поклоном они подступают к нему,—
Что нужно здесь птицам, никак не пойму?
Ах, если б сказать они только могли,
Но, кажется, весточку мне принесли.
Вы были на Рейне у милой моей
И, верно, младенца подбросили ей?
Теперь они вместе ревут без конца,
Вернуться домой они просят отца?

Мол, скоро крестины, ты взять не забудь
Ягненка, колбаски и денег чуть-чуть.
Так знайте же, буду я дня через три,
Ты вытри им слезы, да кашу свари!
Постойте, вас двое — вот это дела!
Не двойню ли милая мне принесла?
Но аисты лишь поклонились ему,
Защелкали и упорхнули во тьму.
1832

ПЕСНЯ ОХОТНИКА
Тонкой строчкой вьется птичий след
На снегу, окутавшем хребет;
Тоньше строчки милая рука
Вывела в письме издалека.

Журавля высоко над землей
Не достать ни пулей, ни стрелой,
Но быстрей и выше во сто крат
К милой думы верные летят.
1837
395


УТЕШЕНИЕ

Был я счастьем избалован,
А теперь оно исчезло.
Был среди друзей — а нынче
Все ушли, пожав плечами.
Боги, щедрые на милость,
Что всегда помочь умели,
Отвернулись, насмехаясь.
Что же делать? Проклиная
День и час, когда родился,
Яд иль нож схватить скорее?
Прочь от этих мыслей! Нужно
Тихо сердцем укрепиться.

Потому сказал я сердцу:
Надо нам держаться твердо!
Знаем мы давно друг друга,
Как свое гнездо — касатка,
Как певец — свою кифару,
Как, влюбленные друг в друга,
Щит и меч друг друга знают.
Не разбить такой четы!
И едва я так промолвил,
Как в груди, затрепетало
Сердце, плакавшее долго.
1837

ФЕОКРИТ

Слава тебе, Феокрит, исполненный прелести, слава!
Нежен твой стих, но порой истинно ты величав,—
Ты посылаешь Харит к богачам во дворцы золотые,
Но без подарков они вспять прибредут босиком,
Сядут праздно опять в убогом доме поэта,
Ноги от стужи поджав, лбом наклонясь до колен.
Или же девушку мне покажи: от любви обезумев,
Тщится вернуть беглеца властью Гекаты опа.
396


Или младенца Геракла воспой: ему колыбелью
Служит бронзовый щит, в нем он и змей задушил.
Звучная песня! Но пускай ты самой Каллиопой увенчан,—
Тихую, скромный пастух, снова берешь ты свирель.
1837
ТИБУЛЛ

Как переменчив ветр, пробегая по злакам высоким,
Их туда и сюда мягкой колышет волной,
Так, от любви, недужный Тибулл, твои дивные песни
Зыблются нежно, когда бурей влечет тебя бог.

1837
ТОВАР ВРАЗНОС

«Есть чернила! Кому чернил! Густые чернила!!»
Звонко мальчишка кричал, по улице нашей бредя.
Огненным взглядом меня сперва настигнув в окошке,
В двери мои он скользнул, не дав опомниться мне.
«Мальчик, тебя я не звал!» — «Мой товар попробуйте,
сударь!»
Молвил — тотчас сосуд ловко стряхнул со спины.
Тут и раскрылась немного дыра на изодранной куртке
И за плечом проблеснул свет серебристый крыла.
«Ну-ка, сынок, покажи! Ты торгуешь и перьями тоже?
Вот я тебя ощиплю, ты, переряженный плут!»
Палец к губам приложив, Амур улыбнулся мне: «Тихо!
Пошлины я не платил! Ты мне торговли не порть!
Даром тебе налью я чернил — и будем друзьями».
Сказано — сделано. Миг — и уж за дверью мой гость.
Все же меня он провел: я о дельном пишу — а выходит
Или признанье в любви, или нескромный стишок.

1837
К СТАРИННОЙ КАРТИНЕ

Взгляни, как весел летний луг,
Как густ камыш речных излук,
Как безмятежно — погляди! —
397


Дитя у Девы на груди,
А в дальней роще так густа
Листва грядущего креста.

1837

СОН
Somne levis! quanquam certissima mortis imago,
Gonsortem cupio te tarnen esse tort
Alma quies, optata, veni! nam sic sine vita
Vivere, quam suave est, sic sine morte morif

Meibom
О сон! Пускай подобен смерти твой покой,
Приди, скорей приди, чтоб веки мне смежить.
Когда не чувствуешь, что жив, так сладко жить!
Когда далёко смерть, так умирать легко!
1838

МАШЕНЬКА
Эти уста, сохранив обаянье отчизны, забыли
Звук языка, что лепил пухлость прелестную губ.
В руки учебник берет ленивица, хмурясь в досаде,
Русские фразы твердит,—все, как велит ей отец.
Губы строптивые! Вы лепечете сладко — но краше
Стали с тех пор, как тайком делом другим занялись.

1838

КРАСАВИЦА РОТРАУТ
Как дочь короля Каэтана зовут?
— Ротраут, красавица Ротраут.
Негоже ей прясть и мести со двора.
Что делает юная Ротраут с утра?
— Охотится, удит.
О, если б служил я в охоте у ней,
Охотился с нею и бил лебедей!
— Молчи, мое сердце!
398


Вот месяц прошел,
О Ротраут, красавица Ротраут! —
И юноша служит тебе, Каэтан,
Надел он охотничий темный кафтан
И в чащу умчался.
О, если бы я королевичем был!
Всем сердцем я Ротраут-красу полюбил.
— Молчи, мое сердце!
Под дубом они прилегли отдохнуть,
А Ротраут смеется:
«Зачем на меня ты, любуясь, глядел?
Дружок, поцелуй меня, если ты смел!»
Как боязно стало!
Но думает: «Этим не шутят спроста!»
И Ротраут-красу он целует в уста.
— Молчи, мое сердце!

И молча они поскакали домой.
Ротраут, красавица Ротраут!
А сердце ликует, как юный птенец:
«Надень хоть сегодня свой царский венец,
Но я не в обиде!
Узнайте, все листья в могучем, лесу,
Что я целовал нашу Ротраут-красу!»
— Молчи, мое сердце!
1838

К ФИЛОМЕЛЕ

По гамме вверх напев поднимается
Печальный твой,— так точно в бутылочке,
Все выше, выше набухая,
Пеной из горлышка льется влага.
Тебе хотел бы вторить я песнею
В тоске любовной — но осекаюсь вмиг:
Мое злосчастное сравненье
Жажду зажгло в распаленной глотке.
399


Прости! Сегодня в замке охотничьем
Играют в кегли, свежее пиво пьют;
Я слово дал, меня лесничий
Ждет и герихтскомиссар со стряпчим.
1841
К ЛАМПЕ

По-прежнему, о лампа, красота твоя
Живит собою зал полузаброшенный,
Где ты на легких столько лёт висишь цепях.
Венком по краю чаши беломраморной
Из бронзы вьется плющ зеленый с золотом,
И хоровод теней на чаше вырезан.
Как все чарует! Подлинным искусством здесь
Слит дух веселья с истовой серьезностью.
И пусть тебя не видят — но прекрасному
Довольно для блаженства красоты его.
1846
НАДПИСЬ НА ЧАСАХ С ТРЕМЯ ОРАМИ
Врадштаь цахарсоу ’Т2рси дчХаь

Феокрит

Среди богов бессмертных мы всех медленней
Бредем в венках из листьев, молчаливые.
Но кто нас чтит и нашей взыскан милостью,
За то, что меру возлюбил священную
И прелесть,— в легком танце мы пред тем
скользим,
Разнообразьем скрасив легкий день ему.
1846
В ПАРКЕ

Видишь, младенцы-листы каштанов висят, как сырые
Бабочки крылья, когда сбросила кокон она;
Но, чуть коротенький дождь теплой ночью пройдет —
распахнутся
Все опахала, навес вмиг над аллеей сомкнув.
Ты поспешишь ли, весна блаженная, или помедлишь,—
Для опьяненной души коротко чудо твое.
1846
400


У ВОДОПАДА НА РЕЙНЕ

Путник, крепче сожми рукою могучею сердце:
Было готово мое выскочить вон из груди,
Радуясь грохоту вод, в грохотавшие падавши воды;
Взору и слуху куда в этом смятенье спастись?
Яростных воплей своих и гигант бы здесь не услышал,
Если бы, сброшен с небес, корчился здесь под скалой.
Друг через друга скача, низвергаются в бездну с разбега
Кони богов, разметав искры серебряных грив.
Стройные мчатся тела — вечно новые, вечно все те же,
Неисчислимые — кто сможет дождаться конца?
Страх тебе сердце объемлет тотчас, и, о чем ты ни думай,
Над головой у тебя рушатся своды небес.

1841

ДУША МОЯ, ПОМНИ!

Елка растет в лесу,—
А где, не знаю,
Розовый куст в саду,—
А в чьем, кто скажет,
Им суждено уже,—
Душа моя, помни! —
Корни пустить в земле,
Где тебя зароют.
Два вороных конька
На лугу пасутся
И ввечеру домой
Бодро прискачут.
Тело твое везти
Они будут шагом
Прежде, быть может, чем
Сотрется железо
Этих подковок,
Сейчас мне сверкнувших.

1852

401


В ПУТИ
«Тяжелый крест ношу я,
Об этом и пишу я,—
А кто не ведает забот,
Пускай стихи мои сотрет!»

Кто на скамье в глуши печальный этот стих
Нетвердой выводил рукою,— нет, не в шутку,
Скиталец иль пастух, присевший на минутку?
Веселья не видать в словах его простых!

Не нынче, не вчера написаны они,
Здесь многие пройти успели в эти дни,
И строчки по складам прочтя, любой глядел
На жизнь свою, постичь стараясь свой удел.
Стоял в задумчивости миг — и шел потом
С привычной ношею забот своим путем,
Оставив строки тем, кто будет здесь бродить
И думы горестные в сердце бередить.

1858

СВАТОВСТВО РЫЦАРЯ
С английского

— Куда спешишь ты, мой вешний цвет?
— Доить корову, — она в ответ.
— А кто отец твой, он жив иль нет?
— Отец мой — мельник,— она в ответ.
— А хочешь в жены ко мне, мой свет?
— Ах, честь большая,— она в ответ.

— А как с приданым, коль не секрет?
— Всё перед вами,— она в ответ.

— Ну, мне жениться тогда не след.
— А кто ж велел вам? — она в ответ.
1860
402


ДОЧЬ ПОЛЕЙ
— Умойся поскорей, сестричка!
На свадьбу к Робину пойдем..
Гордячку Рут он взял в свой дом.
Меня туда не звали...
— Но все-таки пойдем мы к ним,
Там посидим да помолчим,
Попляшем там едва ли.

— Пышнее кудри взбей, сестричка!
Ему я песню пропою,
Недобрую — я пропою,
Оглохнет он сегодня.
А ей венок в подарок дам:
Полынь с крапивой пополам —
Пусть носит в преисподней!

— Покраше нарядись, сестричка!
Там пир горой, там весел дом,
И вдруг — огонь и дым кругом..,
Вот будет суматоха!
— Молчат невеста и жених:
Заклятьем я сковала их —
Поджарятся неплохо!
— Гляди же веселей, сестричка!
Ведь так певали в старину,
А Робина я не кляну,
Нет больше в сердце злости.
— Есть парень у меня другой,
Я танец с ним спляшу лихой —
Вот рты разинут гости!
1861

СПЯЩИЙ МЛАДЕНЕЦ ИИСУС
Картина Франческо Альбани

Сын Пречистой! Ты лежишь и дремлешь
На земле, на древе крестной муки,
Что в игре благочестиво-мудрой
Ложем снов твоих художник сделал.
Ты цветок небесный, ты в бутоне
403


Заключаешь отчее величье!
Кто бы мог увидеть те картины,
Что сейчас за черными бровями,
За челом проходят в нежной смене!
1862

БЕБЕНГАУЗЕНСКИЕ ЗАРИСОВКИ»
1. ИСКУССТВО и ПРИРОДА

Милый душе монастырь! По долине блуждая безлюдной,
Я среди леса нашел дикое место, где ты
Взял и могучие плиты, и все, чем твою колокольню
Мастер, украсил, когда ярусы ввысь возносил.
Весь — создание духа и чувства, все ж не отрекся
От материнского ты лона утесистых круч
И подражаешь, играя, ползучим растеньям, кристаллам
Или бессчетным зверям этих ущелий лесных.
2. НАКЛАДЕЗЬНАЯ ЧАСОВНЯ В КРЕСТОВОЙ ГАЛЕРЕЕ

Были здесь пестрые стекла когда-то, и частые окна
Полнили сумрачный свод мягким сияньем лучей,
Так что в колодце вода колебала блики цветные,
Если, как нынче, твой блеск, солнце осеннее, был.
Но равнодушно теперь ты лишь тени резных украшений
На пол бросаешь, и нет в чаще давно уж воды.
Лишь в утешенье ты кажешь мне сад, зацветающий
жизнью,
.Что благодатный твой луч в прахе развалин взрастил«
3. ТАМ ЖЕ

Здесь Эйленшпигель? Но как мог он стать, отпетый
бездельник.
Арки опорой? Пред кем зеркало держит шельмец?
Перед монахом, который исходит злобой напрасной:
Плут, на сову указав, только хохочет над ним.
1 Цистерцианское аббатство и деревня в часе езды от
Тюбингена; теперь здесь находится лесничество. В бывшей гости­
нице монастыря, где сочинитель прожил несколько недель, ро­
дился естествоиспытатель К.-Ф. фон Кильмейер, и этот дом на­
ходится в собственности его семьи, проводящей в нем летние
месяцы. (Примеч. автора.)
404


4. ЗАЛ КАПИТУЛА

Снова и снова дивлюсь я роскошеству нефов
романских —
Аркам и долгим рядам короткоствольных колонн.
Камень, хоть груб и зернист, но с охотой принял узоры
И величавость обрел — душу объемов и масс.
Свет 'непогожего дня, через узкие окна пробившись,
На гробовую плиту, всеми забытую, пал:
Мехтхильд и Рудольфу дал, основателям,
клир благодарный
Право покоиться здесь, меж посвященных своих.

5. ЛЕТНЯЯ

ТРАПЕЗНАЯ

Светлый по-летнему зал ты, вошедши, счел бы собором,—
Но и в возвышенном здесь чувствуешь радости дух.
О, как восторженно взгляд вдоль столпов этих стройных
взлетает!
С пальмами только сравнишь легкость воздушную их.
От капителей кругом разбегаются ребра лучами,
И в бесконечную сеть выпуклый сплелся узор,
А живописец ячейки заполнил ползучих растений
Зеленью, в ней поселив все, что водилось в лесу:
В воздухе вольно парят и кабан, и олени, и белки,
Ястреб, и сыч, и фазан рядом на ветках сидят.
Если в гостях здесь обедал пфальцграф, возвращаясь с
охоты,
Он, за вином веселясь, видел свой рай над собой.

6. ПРОХОД МЕЖДУ СПАЛЬНЫМИ КЕЛЬЯМИ

Сотни отрадных картин являет пол коридора,
Так обожженных узор выложен плиток хитро:
Лоз плетеницы — их листья глазурь и синие гроздья,
Парами тут же сидят голуби в каждом углу,
Твой готический лист, чистотел, ты, который и нынче
Как живой образец пышно растешь у столбов;
405


Вот геральдической лилии венчик, белый на красном:
Множество раз повторен девы пречистой цветок.
Смысла и вкуса полно, восхищает здесь все, но почти что*
Все в обломках, и я вздох не могу удержать.

7. голос с колокольни
Я, между братьев один, остался католиком добрым.
В этом, я верю, мой звон вас убедит золотой.
Пусть, когда в нас ударяют, звоню я со всеми, как
должен,
Но про себя между тем думаю то, что хочу.
8. КИРНБЕРГ

Сразу за корпусом келий на юг пролегла луговина
Вдоль опушки крутой этих лесистых высот
Вплоть до могучей плотины, как будто накрытой зеленым
Бархатом: озером встарь впадина эта была.
Той калитки порог омывала вода, и, причален
Рядом к стальному кольцу, ждал, колыхаясь, челнок.
В церкви недавно я образ видал: в глубине нарисован
Был монастырь, отражен в зеркале синем пруда.
Цистерцианцы вдвоем, в черно-белых своих облаченьях,
Плыли по глади в челне, верша в руках и уда.
Словно в театре теней, эта темная группа на ярком
Мне улыбалась, и с ней весь немудреный ландшафт.

9. из жизни
Русая девушка, там, над корытом у окон аббата!
Полно показывать всем голые плечи и грудь!
К счастью, аббат уж не видит тебя, но усердный
лесничий
Что-то не может никак взгляда к бумагам склонить.

ю. пополудни
Пробило три. Как легко с колокольни летит монастырской
Ясный, дрожащий удар к лесу сквозь душную тишь
И расплывается, слившись так сладко с пчелиным
жужжаньем
Здесь, на опушке, где я тихо под елкой лежу.
406


11. ОТРЕЧЕНИЕ

Рзял я с собой карандаш, рисовальную доску, бумагу,—
Цо, если день так хорош, стоит ли портить его?
Что потеряете вы, а тем паче искусство,— я думал—
Если, забросивши нас, будем мы просто смотреть?
Много ли толку исчеркать весь лист, от гостиницы,
церкви
Вплоть до мельницы всё тщательно зарисовав?
Кто мне сиянье лазури в проемах сквозных колокольни
: Изобразит — или круг теплых окрестных холмов?
Нет, на картине любой не будет того, что увижу
Я, где бы ни был теперь, чуть лишь зажмурю глаза.
1863

ЭРИННА — К САПФО

Эринна, прославленная в древности
греческая поэтесса, жившая ок. 600 г.
до Р. X., подруга и ученица Сапфо в
Митилене на острове Лесбос. Она умер­
ла в девичестве 19 лет отроду. Самым
знаменитым из ее произведений была
эпическая поэма «Веретено», о которой
мы не располагаем сведениями. Вообще
от ее поэзии сохранилось до наших дней
лишь фрагменты до нескольку строк и
три эпиграммы. В честь ее были воз­
двигнуты две статуи, а «Греческая
антология» содержит эпиграммы, по­
священные ей разными авторами.

«Много тропок ведет в Аид,— поется
В старой песне,— одной из них пойдешь ты,—
Знай и помни».— Кто, Сапфо, о том не знает,
О чем нам каждый скажет день?
Но живым такое слово неглубоко
Входит в сердце: рыбак, взраставший у моря с детства,
Шороха волн притупившимся ухом не слышит.
Только сегодня — послушай! — так странно
встревожилось сердце!
Солнечный блеск нынче утром,
Озарявший вершины деревьев,
Рано сонливицу (так ты недавно бранила Эринну)’
С душного ложа в сад поманил...
407


На душе у меня было тихо, но в жилах
Билась неровно кровь, от бледных щек отливая.
А когда перед зеркалом я закрыла лицо волосами,
И потом завесу душистым раздвинула гребнем,
Странный я встретила взглядом в зеркале взгляд.
«О глаза,— я сказала,— чего вы хотите?
Ты, мой дух; до сих пор бестревожно обитавший
В этом сердце и с чувствами живыми обрученный,
С какой пугающей полуулыбкой, строгий демон,
Ты мне киваешь, смерть предвещая!»
И что-то вдруг пронзило меня,
Словно блеск зарницы, словно свет черноперой стрелы,
Проносящей , смерть у виска.
И, к лицу ладони прижав, еще долго со страхом
Я глядела во тьму кружащей голову бездны.

Но о собственной участи смертной
Я без слез помышляла,
И, лишь вспомнив, что смертна и ты,
И все подруги,
И искусство милое Муз,
Залилась я слезами.
В этот миг головная сетка, твой дивный подарок,—
Висонные нити и на них золотые пчелы,—
Со стола мне сверкнула.
Когда праздник, обильный цветами, мы будем
Справлять в честь супруги Плутона,
Я хочу посвятить могучей богине сетку,
Чтоб она благосклонной и кроткой была и к тебе и

ко мне
И каштановой пряди с любимой твоей головы
Для Эринны тебе не пришлось бы срезать слишком
скоро.
1863


ОТ РОМАНТИЗМА К РЕАЛИЗМУ
АДАЛЬБЕРТ ФОН ШАМИССО
1781—1838

ВОЗВРАЩЕНИЕ

На родину с чужбины возвратившись,
До глубины души взволнован странник;
Колени преклонив, роняет посох
И тихими слезами орошает
Тебя, Германия! За грусть такую
Не откажи ему в одной надежде:
Когда под вечер странник утомится,
Пусть на твоей земле найдет он камень,
Чтоб на него поникнуть головою.

1803
409


НОЧЬ И ЗИМА
Ветер северный нахлынул,
Навевает снег и стужу,
Землю темную заносит.
Тучи темные нависли,
Ни звезды в холодном небе,
Только снег во тьме сияет.

Лютый ветер стужу гонит,
В тишине тревогу будит,
Ночь нависла над землею.
Как в пустом остывшем поле,
В глубине души застыли
Ночи тень и лютость стужи.
Лютый ветер стужу гонит,
Тучи темные нависли,
Ночь нависла над землею.

Нет, цветы не увенчают
Мне главу порой весенней
И печали не развеют,

Потому что утром жизни,
Любящий, любовь таящий,
Я скитаюсь на чужбине;

Потому что я стараюсь
Скрыть отверженные чувства
Навсегда в глубинах сердца.
Лютый ветер стужу гонит,
Тучи темные нависли,
Ни звезды в холодном небе.

Как в пустом остывшем поле,
В глубине души застыли
Ночи тень и лютость стужи.

Вдалеке уже раздался
Тихий звон, предвестник утра,—
Неужели день наступит?
410


Он придет, наполнит поле
Светом, сумерки развеет,
Зиму лютую прогонит.

Год на круг весны вернется,
И любовь придет на землю,
На простор, простертый к свету.
Но во мне — зима без края,
Ночь без утра, боль и слезы,
Ни звезды в глубинах сердца...
1803

МОЛОДАЯ МЕЛЬНИЧИХА

Мельничьи крылья вращая,
Буря свистит и ревет,
А мельничиха молодая
Горючие слезы льет«
«Я верила буйному ветру,
Что свищет, колеса крутя;
Я верила клятвам беспечным —
Несмысленное дитя!

Лишь ветер верен остался,
А клятвы — мякина одна«
Где тот, кто мне в верности клялся?
Я брошена, разорена..«

Кто клялся, того уже нету,
Безвестны его пути.
Искал его ветер по свету,
Да так и не смог найти»«
1822

ЗАМОК БОНКУР

Закрою глаза и грежу,
Качая седой головой:
Откуда вы, призраки детства,
Давно позабытые мной?
411


Высоко над темной равниной
Замок, мерцая, встает —
Знакомые башни, бойницы
И арка высоких ворот.

Каменный лев печально
На меня устремляет взор,—
Я приветствую старого друга
И спешу на замковый двор.
Там сфинкс лежит у колодца,
Растет смоковница там,
За этими окнами в детстве
Я предавался мечтам.

Вот я в часовне замка,
Где предков покоится прах,—
В сумрачном склепе доспехи
Висят на темных стенах.
Глаза туман застилает,
И не прочесть письмена,
Хоть ярко горят надо мною
Цветные стекла окна...

Мой замок, ты высечен в сердце —
Пускай ты разрушен давно;
Над тобою крестьянскому плугу
Вести борозду суждено.

Благословляю пашню
И каждый зеленый всход,—
Но трижды благословляю
Того, кто за плугом идет.
А ты, моя верная лира,
Вовеки не умолкай,—
Я буду петь мои песни,
Шагая из края в край.
1826

412


ИНВАЛИД В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

Лейпциг, Лейпциг! Скверный город!
Изувечен я в бою
За свободу, за свободу!
Кровь зачем ты пил мою?

За свободу! За свободу!
Был храбрейшим я в полку.
Череп сабельным ударом
Раскроили дураку.

И валялся я, а рядом
Битва бедственная шла.
Ночь могильною плитою
Опустилась на тела.’
Боль меня приводит в чувство.
Хуже нет на свете мук.
Я в смирительной рубашке,
И смотрители вокруг.
Где ты, где, моя свобода,
Кровью купленный удел?
Бьет меня кнутом смотритель,
Чтобы смирно я сидел.
1827
ИГРУШКА ВЕЛИКАНШИ

В Эльзасе замок Нидек был славен с давних
пор Обитель великанов, детей могучих гор.
Давно разрушен замок — не сыщешь и следа,
И сами великаны исчезли навсегда.

Однажды,— это было в забытый, давний год,—
Дочь великана вышла из крепостных ворот,
Спустилась по тропинке, увлечена игрой,
И вскоре очутилась в долине, под горой.
Сады, луга и нивы — все незнакомо ей.
Близ Гаслаха достигла она страны людей.
413


И города, и села, и пастбища, и лес
Предстали перед нею, как чудо из чудес.

Нагнулась великанша, и, радости полна,
Крестьянина и лошадь заметила она.
Потешное созданье возделывало луг,
Стальными лемехами сверкал на солнце плуг.
«Ах, что за человечек! И лошадь — с ноготок!»
И девочка достала свой шелковый платок.
Находку завернула и с этим узелком
Вприпрыжку побежала в свой замок прямиком.

Домой она приходит, открыла дверь, и вот
С веселою улыбкой родителя зовет:
«Отец, взгляни, какую игрушку я нашла!
О, как она забавна и до чего мила!..»
Охваченный раздумьем старик отец сидел.
Вина из кубка отпил, на дочку поглядел:
«Да что там копошится? А ну-ка, покажи,
Свой шелковый платочек скорее развяжи».

И бережно достала она из узелка
Забавную игрушку — седого мужика.
Поставила на столик коня его и плуг
И, хлопая в ладоши, забегала вокруг.
Но тут старик родитель нахмурился как ночь:
«Нет, это — не игрушка! Что сделала ты, дочь?
Не медля ни мгновенья, назад его снеси.
Крестьянин — не игрушка! Господь тебя спаси.

Когда бы не крестьянин — не труд его, заметь,—
Без хлеба нам с тобою пришлось бы умереть.
И навсегда запомни, что великанов род
В веках свое начало от мужиков берет!»
...В Эльзасе замок Нидек был славен с давних
пор —
Обитель великанов, детей могучих гор.
Давно разрушен замок, не сыщешь и следа,
И сами великаны исчезли навсегда.
1831
414


СТАРАЯ ПРАЧКА

Ты, сил последних не жалея,
Хлопочешь у белья чуть свет,
Подруг по ремеслу бодрее
В твои-то семьдесят шесть лет.
Был к хлебу черствому всегда
Приправой острой пот соленый.
Несла ты честно крест труда,
Тебе всевышним присужденный.

Промчались молодые годы —
Любила, замужем была,
Не обошли тебя невзгоды,
Ты трудный женский путь прошла.
Был хворый муж недолго в силе.
И, матерью три раза став,
Его ты предала могиле,
Надежд и веры не предав.
Кормить детей, поднять их надо,
А все богатство — честный труд.
Ты всю себя отдать им рада,
Чтоб видеть, как они растут.
Навек ушли свой хлеб искать,
Приняв благословенье, дети,
Но мужества не потерять
Сумела ты — одна на свете.

Чтоб лен купить, гроши копила;
Купив, ночами жгла свечу
И лен ты в пряжу обратила
И пряжу отдала ткачу.
И вот, вооружась иглой,
Над полотном склонясь прилежно,
Ты саван шьешь своей рукой —
Убор посмертный, белоснежный.
Лежит, реликвий заповедней,
В почетном месте тот наряд —
Твой первый в жизни и последний,
Накопленный трудами клад.
Его наденешь в день воскресный,
Заутреню в нем простоишь
415


И вновь хранишь убор чудесный,
Покуда в нем не опочишь.

И я хотел бы в час заката
Пример твой, женщина, почтить,
Свершив прилежно, честно, свято
Все то, что должен был свершить.
Хотел бы знать, как надо жить,
Чтоб кубок жизни был усладой,
Чтоб, как и ты, способным быть
На саван свой смотреть с отрадой.
1833

БЕСТУЖЕВ

«Небесный гром преступника раздавит,
Возмездьем бог карает грех земной,
И втуне он злодейства не оставит».
Так пел в Якутске ночью ледяной
При свете звезд охотник неизвестный,
И были скорбны звуки песни той,
Хотя лились мелодией чудесной.
Но был там некто, внемлющий ему,—
Совсем недавно, жрец науки новый,
Приехавший сюда, в мороз и тьму.
«Кто ты, чья песнь гремит в почи суровой?»
«А кто же ты? Ответствовать кому?
Я тот, чей дар — пророческое слово,
И песню ты не разлучишь со мной».
«Лишь потому, что песнь его пленила,
Тебя спросить осмелился чужой,
Но близкого душа в тебе открыла».
«Тогда прости ответ поспешный мой
И верь, его лишь гордость породила.
Войди, будь гостем в хижине моей.
О чем ни спросишь, все тебе открою.
Я каторжник, но и в плену цепей
До гроба волен буду я душою.
Полночных стран свободный соловей,
Пою о том, что мир зовет мечтою.
Со мной везде живая песнь моя,
Мой дух, непокоримый от природы.
416


Каким рожден, таков повсюду я.
Мне говорят земли и неба своды
И вечное вращенье бытия,
Что все уносят, все меняют годы.
Смотри, Весы сияют над тобой,
Восходят ввысь, чтоб снова опуститься.
Меня на дно привел мой путь крутой,
Мне — вверх идти, другим черед —
склониться
И что я пел — не сон, не звук пустой.
В день Гнева каждый в этом убедится.
Хоть чаши на весах уравнены,
Потянет вниз одна или другая.
Играл я в кости на судьбу страны.
Я проиграл, и сила роковая
Меня низвергла в бездну с вышины.
Бестужев я, кого молва людская
Соратником Рылеева зовет,
Пред кем он славил в песне лебединой
О Войнаровском Вольности восход —
Своей святыни первой и единой,
Где предсказал себе он эшафот.
И песня та гремит в ночи пустынной.
Ее потомству днесь передаю.
В Якутске темном — как судьба нелепа! —
Я о тебе глухие слезы лью
И твой завет предсмертный, мой Мазепа,
Твой Войнаровский, в сердце я таю.
Жильцов забытых ледяного склепа,
О новый Мюллер, посетил ты нас.
Запомни все, что здесь, в стране метели,
Увидишь ты. И если в добрый час
Ты возвратишься в край, где жил доселе,
Поэту скорбный передай рассказ,
Чтоб в песне жил, кого убить хотели.
Но не последней будет песня та,
Нам третью песню спеть еще не поздно —
Святую песнь возмездья и суда».
Так речь свою Бестужев кончил грозно,
И небо точно вспыхнуло тогда,
И веером взметнулся над пустыней,
Переливаясь в звездной вышине,
Поток лучей, багряный, желтый, синий,
417


И протянулся к южной стороне
Сплетеньем тысяч многоцветных линий.
Казалось, был весь небосвод в огне,
Лучи то гасли, то опять мерцали,
И вдруг волшебный фейерверк погас.
Вновь царствовала ночь. Они молчали
И с темной выси не сводили глаз.
1831

САЛА-И-ГОМЕС
Сала-и-Гомес, тихим океаном
Облитый, высится, утес пустой,
Средь вод безбрежных сумрачным курганом.
Ни мохом не покрытый, ни травой,
Риф, раскаленный жгучими лучами,
Где птиц морских гнездится шумный рой*
Так он, поднявшись, темный, над волнами,
Стал нам вдали виднеться с корабля,
Когда послышался нежданный нами
Вдруг с мачты крик на «Рюрике»: «Земля!»
Мы поравнялись с мрачною скалою;
Тогда, две шлюпки снарядить веля,
Отправил несколько людей со мною
В них капитан к тем диким берегам
В надежде свежей запастись водою.
Какое горестное там
Открытие мне душу взволновало,
Простыми я словами передам.
Мы поплыли, противясь буйству вала,
И мимо рифов в бухту повернуть
Старания нам стоило немало.
На берег вышли мы, и в розный путь
Рассыпалась ватага удалая;
Я стал всходить на каменную круть.
Толпилась птиц бесчисленная стая,
Которой неизвестен был испуг,
У ног моих, едва проход давая.
И с высоты взор бросил я вокруг
На голые ущелия, и снова
Его склонил,— и содрогнулся вдруг.
Видна, среди безлюдия немого,
418


Тут мысли человеческой печать:
На этом камне буквы — два-три слова
Полуистертые — нельзя читать;
И врезаны кресты здесь — десять сряду;
Вот ряд такой же — вырыто их пять.
Вот след шагов... там показались взгляду
Наваленные скорлупы яиц:
Туда, взбирался на скал громаду,
За пищей приходил он к гнездам нтиц.
Кто гость глуши? Свершилася какая
Здесь быль, невероятней небылиц?
Я шел вперед, окрестность озирая:
Все пусто, видно все издалека;
И так дошел я до утеса края,
Где снова путь спускается слегка;
И вдруг на аспидном сланце теснины
Простертого увидел старика
Лет до ста: весь нагой, во сне кончины,
Казалося, лежал он, бородой
И волосом до тела половины
Облитый, как серебряной струей,
На камни, раскаленные от зноя,
Тяжелой опираясь головой.
Недвижимостью смертного покоя
Сиял как будто этот бледный лик.
Стоял остолбенев пред ним давно я,
Когда раздался наконец мой клик
И с высоты стремнины до залива
К блуждающим товарищам проник.
На громкий зов они ко мне шумливо
Сбежались,— и замолкли, как и я,
Смотря на это горестное диво.
И вздрогнул он. Дыханье притая,
Мы ждали. Тихо приподнял он руки,
Он тяжкого очнулся забытья,
Взглянул,— и трепетом внезапной муки
Исполнилось лицо; вперяет в нас
Глаза он,— хочет вымолвить,— но звуки
Затихли — грудь вздохнула — взор погас.
Наш врач промолвил: «Умер». Мы стояли,
Молитвою безгласною молясь.
Тут аспидные три плиты лежали,
Все раковин прибрежных острием
Исписанные, грустные скрижали.
419


Всмотрелся я: испанским языком
Рассказывал жилец пустыни дикой
О бедствии неслыханном своем.
Пред этой скорбною судьбе уликой
В глубокой думе долго я стоял,
И грудь наполнилась тоской великой.
И выстрела вдруг прогремел сигнал,
Вернуться принося нам повеленье.
Остался он на месте, где лежал.
Скала, где кончилось его мученье,—
И тихий одр, и памятник ему.
Покой тебе, кому здесь провиденье
Ужасную назначило тюрьму.
Твой час пришел,— теперь ты на свободе,
Измученный! Мир духу твоему!
Свой легкий прах ты отдаешь природе.
Над плотью безмогильною стоя,
Небесный крест блестит в эфирном своде;
А что терпел ты, скажет песнь моя.

Первая плита
Душой владела радость и отвага.
Казал мне впереди мечты разгар
Земные все сокровища и блага.
Индейских тканей блеск, алмазов жар,
Что любо женскому бывает взгляду,
Из дальних стран ей приносил я в дар,
Отцу изнеможенному в награду
За жизнь труда и жертв собрать умел
Я золото, лет старческих отраду.
И сам я утолил алканье дел,
Потешил взрывы буйства молодого;
Окрепнул духом и умом созрел;
Прошел через широкий мир и снова,
Отрекщись от причудливых страстей,
Вступил под сень отеческого крова.
И в вечном и святом союзе дней,
Тревог не зная, не страшась напасти,
Встречал я ряд благословенных дней.
Так предавался дум блажной я власти,
На палубе простершись в час ночной
И глядя на мерцанье звезд сквозь снасти.
420


Попутный ветр прохладною струей
В лицо мне веял, и волна седая
Бежала мимо. Вдруг удар... другой...
Корабль потрясся с края и до края,
Крик ужаса раздался, теса треск —
И хлынул вал, погибель довершая.
Я помню вкруг себя пучины плеск.
Упорно бился битвой бесполезной
Я с буйством волн, и звезд я видел блеск,
И, наконец, был поглощен я бездной;
И раз еще, слабеющий, я всплыл,
И раз еще взглянул я к выси звездной —
И более моих не стало сил:
Предался я неистовству стремленья,
И мне затмился луч ночных светил,—
И вот сдалось, что скован без движенья
Я пагубным, тяжелым забытьем
И что я жду напрасно пробужденья;
Что надо взять мне верх над мертвым сном.
И все лежал в бессилье я глубоком;
И помнилось, как бы в бреду тупом,
Мне про борьбу свою с свирепым током;
И наконец, вновь овладев собой,
На камне я нагом и одиноком
Очнулся, одинокий и нагой.
Взлез на скалу, взглянул я — с морем
слитый,
Сиял кругом свод неба голубой.
Лишь там, где хлещет волн разлив сердитый
На рифы в нескончаемой войне,—
Как черное пятно, полуразбитый,
Стоял корабль, недостижимый мне.
И годы он еще в пустынном море
Чернел, пока не рушился вполне.
И я подумал: здесь в своем мне горе
Недолго смерти спутников моих
Завидовать и для меня же вскоре
Все кончится, как кончилось для них.
Нет, смерть нейдет с спасительным приветом!
Довольно птичьих мне яиц одних,
Чтоб жизнь продлить; и, позабытый светом,
Пишу я ныне, после долгих лет,
Безвестный мученик, на камне этом;
Мне умереть еще надежды нет.
421


Вторая плита

Сидел, восхода солнца ожидая,
. Я на скале; лежала темнота
Еще кругом; спускаясь, неба края
Касалося созвездие Креста.
У берега лишь пенистого вала
Светлел прилив, как яркая черта;
Дня близкого приветствуя начало,
Птиц, как во сне, взносились голоса;
Широкой тьмы редело покрывало;
От моря отделились небеса.
Казался день мне превращеньем плена.
И поднялась рассвета полоса
На горизонт; волны бледнела пена,
Блеск звезд погас, и синева светло
Раскинулась. Упал я на колена,
И на скалу я преклонил чело.
Зардел восток огнистою струею,
И солнце вдруг сверкнуло и взошло.
Я поднял взор с усердною мольбою,—
Корабль! Корабль!.. Нет, это не во сне:
На всем ходу, мелькая над волною,
Несется он,— несется он ко мне!
Есть Судия! Есть мукам исцеленье:
Я оживу, я не погиб вполне!
О бог любви! Услышал ты моленье!
Ты не забыл меня в моей глуши;
Послал ты казнь,— послал ты и спасенье!
Корабль несется; донесись!., спеши!..
Чтоб крепко мог людей обнять я снова,
Их мог любить всей силою души!
И, глядя с высоты хребта крутого,
Я побледнел; стеснилась грудь моя:
Зачем дойти до камня им пустого?
Чего им здесь искать, где нет жилья?
И рос корабль, и с ним невыносимо
Моя боязнь росла — спасен ли я?
Увидят ли? Не пронесутся ль мимо?..
Нет ничего, чем знак дать: ни платка,
Ни ветки зеленеющей, ни дыма;
Лишь голая простертая рука.
И уменьшалась даль меж им и мною,
И вот — звук капитанского свистка!
422


Грудь вздрогнула всей жизнию былою,—
Так как же слов людских я встречу звук
И им упьюсь,: трепещущей душою?
Вот — видятк. повернуть хотят. На юг?
Как! — здесь корабль ударился б об мели,—
Он обогнет утесов полукруг.
Теперь... Всемилосердный бог!.. Ужели?
Не может быть... <нет,> нет! —
он повернет,—
Нельзя, чтобы они не разглядели...
И продолжал корабль свой плавный ход;
И возрастала даль меж им и мною.
Смотрел я; и когда, несясь вперед,
С небесною слился он синевою
И в ней исчез, оставивши меня
Обманутым, осмеянным судьбою,—
Тогда, бросаясь на плиты кремня,
Я проклял и себя и провиденье;
И пролежал три ночи и три дня,
Терзая грудь и с ревом исступленья
Главою ударяясь об утес,
Как бешеная тварь; лишь в третий день я,
Измучась, мог залиться током слез;
Свирепое безумство присмирело,
И, все снеся, я голода не снес
И поднялся, чтобы насытить тело.

Последняя плита

Терпение! — с востока солнце встало,
На западе склонилось к бездне вод,
Кончая день, чтоб день вести сначала.
Терпение! — на юг свершая ход,
Оно горит вновь прямо надо мною:
Год кончился; другой начнется год.
Терпение! — года идут чредою,
Но каждому рыть крест я перестал,
Их пятьдесят отметив над скалою.
Терпение! Жди молча, как ты ждал;
И взор держи у горизонта края
И слушай, как об берег бьется вал.
Терпение! друг друга пусть сменяя,
Идет хор звезд, и солнце, и луна,—
423


Терпению учись, глава седая!
Борьба стихий для мысли не страшна:
Любуется душа их грозной схваткой;
Но страшен сон; страшнее ночь без сна
Когда средь тьмы из головы украдкой
Ватага грез и своенравных дум
Выходит вон и злобною повадкой
Тревожит взор и потрясает ум.
Что ты стоишь передо мной так смело,
И смотришь вдаль, и шепчешь наобум?
Я знал тебя, дитя! Во мне кипела
Заносчивость твоей блажной груди;
Что ты твердишь про горестное дело,
Про долг, про счастье, про любовь? Гляди:
Вот ты к чему спешил в своей гордыне;
Гляди на то, что видно впереди.
И ты идешь,— прекрасная и ныне,
Как в те давно прошедшие лета;
Не говори в немой моей пустыне
Мне о былом: ты — лживая мечта;
Ведь над тобой, в отечестве далеком,
Лежит теперь надгробная плита.
Все рушилось; все времени потоком
Унесено, что знал я и любил;
Лишь я в глуши, на камне одиноком,
Снес бремя лет и век свой пережил.
Чего ж искать! Куда нестись душою?
Мне на земле знаком лишь прах могил.
Молчите, сны! Восток блеснул зарею,
Сияет день, и солнце гонит вас;
Я вновь один и властен над собою;
Крамола дум безумных унялась.
Пусть донесут слабеющие ноги
Туда, до гнезд, меня и этот раз;
Уж скоро им вседневной их дороги
Не совершать: быть может, срок настал,
Моей души последние тревоги
Утихнут здесь, в затворе этих скал:
Здесь, где меня смиряло провиденье,
Здесь я умру, где жил я и страдал.
Ты, господи, дал силу и терпенье,
Довел к концу тяжелого пути,—
Оставь же мне мое уединенье,
424


Ко мне теперь людей не допусти!
Услышь меня! Душе ты утомленной
Не дай еще скорбь новую нести;
Пусть здесь один, в глуши моей забвенной,
С мольбой к тебе свой положу я прах.
Над сиротой, покинутым вселенной,
Твой звездный крест зажжется в небесах.
1829


ГЕНРИХ ГЕЙНЕ
1797—1856

И& «КНИГИ ПЕСЕН»

* * *
Забыл я боль мою во сне,
И в темноте ночной
Красавица явилась мне,
Склонилась надо мной,

Как мрамор, в сумраке бледна
Нездешняя краса:
Слеза в глазах затаена,
Струятся волоса.

Все ближе, ближе в тишине,
Как мрамор холодна:
Ложится на сердце ко мне,
Как мрамор холодна.
И
И
А
И

сердце трепетно стучит,
пламя грудь мне жжет,
в ней как будто кровь молчит,
сердце в ней как лед.

«Да, правда, сердце не стучит
В гробнице ледяной;
Любовь, однако, не молчит
И помыкает мной.
Пусть кровь по жилам не течет,
И нет во мне огня,
Любовь меня к тебе влечет,
Ты не страшись меня!»
Блаженство краткое мое
Как боль во тьме ночной;
Пропел петух, и нет ее,
И только боль со мной.
(1822)
426


* * *

Смотрят замки, горы, долы
В глубь зеркальных рейнских вод.
Все сверкает, и веселый
Мчится парус мой вперед.
Я гляжу, пленен игрою
Полной золота волны.
Буря чувств, игравших мною,
Вновь растет из глубины.
Обещая, обольщая,
Так вода чиста, светла!
Но могу ль не знать, какая
Там, на дне, и смерть и мгла.

Сверху свет, и тьма в глубинах,—
Ты, река,— ее портрет:
Кротких, чистых, голубиных
Глаз подобных в мире нет!
(1822)

ГРЕНАДЕРЫ

Во Францию два гренадера
Из русского плена брели,
И оба душой приуныли,
Дойдя до немецкой земли.
Придется им — слышат — увидеть
В позоре родную страну...
И храброе войско разбито,
И сам император в плену!

Печальные слушая вести,
Один из них вымолвил: «Брат!
Болит мое скорбное сердце,
И старые раны горят!»

Другой отвечает: «Товарищ!
И мне умереть бы пора;
427


Но дома жена, малолетки:
У них ни кола ни двора.
Да что мне? просить Христа ради
Пущу и детей и жену...
Иная на сердце забота:
В плену император! в плену!
Исполни завет мой: коль здесь я
Окончу солдатские дни,
Возьми мое тело, товарищ,
Во Францию! там схорони!
Ты орден на ленточке красной
Положишь на сердце мое,
И шпагой меня опояшешь,
И в руки мне вложишь ружье.

И смирно и чутко я буду
Лежать, как на страже, в гробу..,
Заслышу я конское ржанье,
И пушечный гром, и трубу.

То Он над могилою едет!
Знамена победно шумят...
Тут выйдет к тебе, император,
Из гроба твой верный солдат!»
1820 (?)

РАЗГОВОР В ПАДЕРБОРНСКОЙ СТЕПИ

Слышишь, пенье скрипок льется,
Контрабас гудит ворчливый?
Видишь, в легкой пляске вьется
Рой красавиц шаловливый?

«Друг любезный, что с тобою?
Ты глухой или незрячий?
Стадо вижу я свиное*
Визг я слышу поросячий».
Слышишь, рог раздался в чаще.
Это мчатся звероловы!
428


Вот один копьем блестящим
Гонит вепря из дубровы.

«Друг ты мой, рехнуться надо,
Чтобы спутать рог с волынкой!
Там, гоня свиное стадо,
Свинопас идет с дубинкой».
Слышишь, хор гремит над нами,—
Мудрость божью прославляя,
Плещут радостно крылами
Херувимы в кущах рая.

«Херувимы? В кущах рая?
Это гуси пред тобою.
Их мальчишка, распевая,
Гонит палкой к водопою».

Слышишь, колокол в селенье?
Звон воскресный, звон чудесный!
Вот к молебну, в умиленье,
Весь народ спешит окрестный.

«Разве то звонят во храме,
Разве, друг мой, это люди?
То коровы с бубенцами
Не спеша бредут к запруде».
Видишь, к нам летит по лугу
Кто-то в праздничном уборе.
Узнаешь мою подругу?
Сколько счастья в нежном взоре!
«Ты вгляделся бы сначала,
То лесничиха седая
С костылем проковыляла,
Спотыкаясь и хромая».

Ну, тогда еще спрошу я,
Можешь высмеять поэта,—
То, что здесь в груди ношу я,—
Как, мой друг, обман ли это?
(1822)
429


А.-В ФОН ШЛЕГЕЛЮ

В роброне пышном, вышитом богато,
И в туфельках с острейшими носками,
Вся в мушках, с набеленными щеками
И талией, корсетом туго сжатой,—
Такой тебе явилася когда-то
Лжемуза, обольщая похвалами;
Но ты пошел не торными путями,
В туманное наитье веря свято.
И замок ты обрел в своем скитанье,
И там, недвижна, словно изваянье,
В волшебном сне красавица лежала,

И в чаянье желанного союза
В твои объятья подлинная Муза,
Восстав от сна, с улыбкою упала.
1821

* * *
Когда чудесным майским днем
Готов был лист раскрыться,
Пришла пора и в сердце
Ростку любви пробиться.
Когда чудесным майским днем
Запели звонко птицы,
Тогда я ей поведал,
По ком душа томится.
(1823)

* **
На крыльях песни, подруга,
Со мной умчишься ты
На Ганг, под небо юга,
В чудесный край мечты.
430


Там, весь в багряном цвете,
Растет волшебный сад.
Там лотосы в лунном свете
О милой сестрице грустят.
Фиалки смеются лукаво,
И тянутся розы к звездам,
И шепчут душистые травы
Душистую сказку цветам.

Пугливо подходят газели
И слушают шум ветерка,
И волнами еле-еле
Священная плещет река.
Под пальмами вместе с тобою
Я там опущусь на траву,
Предамся любви и покою,
Блаженному сну наяву.
1822

♦ ♦ ♦

Поднявшись над зеркалом Рейна,
Глядится в зыбкий простор
Святыня великого Кельна,
Великий старый собор.
И есть в том соборе Мадонна,
По золоту писанный лик,
Чей кроткий свет благосклонно
В мой мир одичалый проник.

Вкруг Девы цветы, херувимы
Парят в золотых небесах,
Но явное сходство с любимой
В улыбке, в губах и глазах.
1822

431


♦ ♦ ♦

На севере мрачном, на дикой скале
Кедр одинокий под снегом белеет, .
И сладко заснул он в инистой мгле,
И сон его вьюга лелеет.
Про юную пальму все снится ему,
Что в дальних пределах Востока,
Под пламенным небом, на знойном холму
Стоит и цветет, одинока...

(1823)

* * *
Брожу по саду, встречая
Сияющий летний рассвет.
Цветы участливо шепчут,
А я ни слова в ответ.
Цветы участливо шепчут,
Мне глядя вслед поутру:
«Ты так печален и бледен.
Не злись на нашу сестру!»

(1823)

* * *
Отравой полны мои песни —
И может ли иначе быть?
Ты, милая, гибельным ядом
Умела мне жизнь отравить.
Отравой полны мои песни —
И может ди иначе быть?
Немало змей в сердце ношу я
И должен тебя в нем носить!

(1823)
432


* * *
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилося — ты умерла.
Проснулся; а всё по ланитам
Слеза за слезою текла.
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилось — забыт я тобой.
Проснулся; но долго катились
Горючие слезы рекой.
Во сне неутешно я плакал:
Мне снилось — мы вместе опять.
Проснулся; а слезы всё льются —
И я не могу их унять.
(1823)
♦ * ♦

Не знаю, что стало со мною,
Душа моя грустью полна.
Мне все не дает покою
Старинная сказка одна.

День меркнет. Свежеет в долине.
И Рейн дремотой объят.
Лишь на одной вершине
Еще пылает закат.
Там девушка, песнь распевая,
Сидит высоко над водой,
Одежда на ней золотая,
И гребень в руке — золотой.

И кос ее золото вьется,
И чешет их гребнем она,
И песня волшебная льется,
Так странно сильна и нежна.
И силой плененный могучей,
Гребец не глядит на волну,
Он рифов не видит под кручей,—
Он смотрит туда, в вышину.
433


Я знаю: волна, свирепея,
Навеки сомкнется над ним,—
И это все Лорелея
Сделала пеньем своим.
(1823)

* * *
Красавица рыбачка,
Причаливай сюда!
Сядь возле меня, поболтаем,
Ну что ты робеешь всегда?

Не бойся, дай мне руку,
Склонись на сердце ко мне.
Ты в море привыкла вверяться
Изменчивой, бурной волне.
А в сердце моем, как в море,
И ветер поет и волна,
И много прекрасных жемчужин
Таит его глубина.
1823

♦ * *

Сверкало зыбью золотой
В лучах заката море.
Одни мы безмолвно сидели с тобой,
Одни на пустынном просторе.

Кружились чайки, рос прилив,
И мгла сырад встала.
Ты, слез любви не утаив,
Беззвучно зарыдала.

Я слезы увидел на пальцах твоих,
Я пал на колени с мольбами,
И слезы выпил я с пальцев твоих
Горячими губами.
434


И в сердце глубокую боль я унес,
Ничто ему больше не мило.
Мне горечь этих женских слез
Навеки все отравила.
1823

* **
Туманною картиной
Мерцая у края вод,
Венчанный башнями город
В дыму вечернем встает.
Зыблет свинцовые волны
Ветер влажным крылом;
Траурный марш отбивает
Гребец кормовым веслом.
Последний отсвет заката,
Мелькнув, погас в вышине
Над местом, где я утратил
Все то, что дорого мне.
1823

* * *
Город уснул, я брожу одиноко,
И вот ее дом, и над входом окно.
Любимой нет, она далёко,
А дом стоит, как стоял он давно.

Пред ним человек. Он ломает руки.
Он ждет, он ищет хоть призрак в окне!
Мне жутко: в лице, побледневшем от муки.
Себя самого я узнал при луне.
Двойник мой неведомый, брат мой кровный,
Чего ты ждешь, не зная сна,
Измученный тоской любовной,
Как я в былые времена?
1823
435


* * *

В ее портрет углубившись,
Я смутным предался мечтам,
И вдруг дыханье жизни
Прошло по любимым чертам.
Улыбкой дрогнули губы,
И странно блеснули глаза,
Как будто на них навернулась
Невидимая слеза.
И слезы мои покатились,
Твои застилая черты.
О боже! Могу ли поверить,
Что мною потеряна ты!
1823
♦ ♦ ♦

Я Атлас злополучный. Целый мир,
Весь мир страданий на плечи подъемлю,
Подъемлю непосильное, и сердце
В груди готово разорваться.

Ты сердцем гордым сам того желал:
Желал блаженств, блаженств безмерных
сердцу,
Иль непомерных — гордому — скорбей.
Так вот, теперь ты скорбен.
1823
♦ ♦ ♦

Они любили друг друга,
Но встреч избегали всегда.
Они истомились любовью,
Но их разделяла вражда.

Они разошлись, и во сне лишь
Им видеться было дано.
И сами они не знали,
Что умерли оба давно.
1825
436


♦ * ♦

Хотел бы в единое слово
Я слить мою грусть и печаль
И бросить то слово на ветер,
Чтоб ветер унес его вдаль.
И пусть бы то слово печали
По ветру к тебе донеслось,
И пусть бы всегда и повсюду
Оно тебе в сердце лилось!

И если б усталые очи
Сомкнулись под грезой ночной,
О, пусть бы то слово печали
Звучало во сне над тобой!
1823

ПРОЛОГ

Фраки черные, чулочки,
Белоснежные манжеты,—
Только речи и объятья
Жарким сердцем не согреты,
Сердцем, бьющимся блаженно
В ожиданье высшей цели.
Ваши лживые печали
Мне до смерти надоели.
Ухожу от вас я в горы,
Где живут простые люди,
Где привольно веет ветер,
Где дышать свободней будет.

Ухожу от вас я в горы,
Где шумят густые ели,
Где журчат ключи и птицы
Вьются в облачной купели.
437


Вы, прилизанные дамы,
Вы, лощеные мужчины,
Как смешны мне будут сверху
Ваши гладкие долины!..
1824-1826

* * *

Влюблен я в цветок, но, сколько ни плачу,
В какой — не пойму,
Я в чашечках сердце ищу наудачу,
Пед стать моему.
Цветы дурманят, и небо ночное
Сквозит меж ветвей.
Прекрасное сердце ищу я родное,
Но чу,— соловей!
Поет — и старая эта погудка
Понятна вдвойне,
Так жутко и больно, больно и жутко
Ему и мне.
1828
♦ * *

Куда тебя гонит весенняя ночь?
Свихнулись цветы, фиалкам невмочь,
И в страхе трясутся гвоздики,
Надутые розы красны от стыда,
Смертельно бледны нимфеи пруда
И ропщут, бубня, как заики.

О Месяц! Правы святоши-цветы.
Хоть видел мое прегрешенье лишь ты,
Но им оно стало известным;
Подслушал синклит этих чопорных дев
Тот бред, что, от жгучей любви обалдев,
Я выболтал звездам небесным!
1828
438


ВОТ ПОГОДИТЕ!
Сверкать я молнией умек^
Так вы решили: я не гром.
Как вы ошиблись! Я владею
И громовержца языком.
И только нужный день настанет,—
Я должен вас предостеречь,—
Раскатом грома голос грянет,
Ударом грозным станет речь.

В часы великой непогоды
Дубы, как щепки, полетят
II рухнут башенные своды
Старинных храмов и палат.
1844

СИЛЕЗСКИЕ ТКАЧИ
Угрюмые взоры слезой не заблещут!
Сидят у станков и зубами скрежещут.
«Германия, саван тебе мы ткем,
Вовеки проклятье тройное на нем.
Мы ткем тебе саванГ

Будь проклят бог! Нас мучает холод,
Нас губят нищета и голод,
Мы ждали, чтоб нам этот идол помог,
Но лгал, издевался, дурачил нас бог.
Мы ткем тебе саван!
Будь проклят король и его законы!
Король богачей, он презрел наши стоны.
Он последний кусок у нас вырвать готов
И нас перестрелять, как псов.
Мы ткем тебе саван!

Будь проклята родина, лживое царство
Насилья, злобы и коварства,
Где гибнут цветы, где надалъ и смрад
Червей прожорливых плодят.
Мы ткем тебе саван!


Мы вечно ткем, скрипит станок,
Летает нить, снует челнок,
Германия старая, саван мы ткем,
Вовеки проклятье тройное на нем.
Мы ткем тебе саван!»
1844
ГДЕ?

Где скиталец беспокойный
Мир последний обретет?
В сени пальм долины знойной
Иль средь лип у рейнских вод?
Буду ль я один в пустыне
Погребен чужой рукой?
Иль в морском песке отныне
Я найду себе покой?

Все равно! Везде, я знаю,
Будет небо в вышине,
И лампады звезд, сверкая,
Обратят свой взор ко мне.
1839 (?)
ENFANT PERDU

Забытый часовой в Войне Свободы,
Я тридцать лет свой пост не покидал.
Победы я не ждал, сражаясь годы;
Что не вернусь, не уцелею, знал.
Я день и ночь стоял не засыпая,
Пока в палатках храбрые друзья
Все спали, громким храпом не давая
Забыться мне, хоть и вздремнул бы я.

А ночью — скука, да и страх порою...
(Дурак лишь не боится ничего.)
Я бойким свистом дли песней злою
Их отгонял от сердца моего.
440


Ружье в руках, всегда на страже ухо...
Чуть тварь какую близко разгляжу —
Уж не уйдет! Как раз дрянное брюхо
Насквозь горячей пулей просажу.

Случалось, и такая тварь, бывало,
Прицелится — и метко попадет.
Не утаю — теперь в том проку мало —
Я весь изранен; кровь моя течет.
Где ж смена? Кровь течет; слабеет тело...
Один упал — другие подходи!
Но я не побежден: оружье цело,
Лишь сердце порвалось в моей груди.
1851

* * ♦

В мозгу моем пляшут, бегут и шумят
Леса, холмы и долины.
Сквозь дикий сумбур я вдруг узнаю
Обрывок знакомой картины.
В воображенье встает городок,
Как видно, наш Годесберг древний.
Я вновь на скамье под липой густой
Сижу перед старой харчевней.

Так сухо во рту, будто солнце я съел,
Я жаждой смертельной измаян!
Вина мне! Из лучшей бочки вина!
Скорей наливай, хозяин!

Течет, течет в мою душу вино,
Кипит, растекаясь по жилам,
И тушит попутно в гортани моей
Пожар, зажженный светилом.
Еще мне кружку! Я первую пил
Без должного восхищенья,
В какой-то рассеянности тупой.
Вино, я прошу прощенья!
441


Смотрел я на Драхенфельс, в блеске зари
Высокой романтики полный,
На отраженье руин крепостных,
Глядящихся в рейнские волны.

Я слушал, как пел виноградарь в саду,
И зяблик — в кустах молочая.
Я пил без чувства и о вине
Не думал, вино поглощая.
Теперь же я, сунув нос в стакан,
Вино озираю сначала
И после уж пью. А могу и теперь,
Не глядя, хлебнуть как попало.

Но что за черт! Пока я пью,
Мне кажется, стал я двоиться.
Мне кажется, точно такой же, как я,
Пьянчуга напротив садится.

Он бледен и худ, ни кровинки в лице,
Он выглядит слабым и хворым
И так раздражающе смотрит в глаза,
С насмешкой и горьким укором.
Чудак утверждает, что он — это я,
Что мы с ним одно и то же —
Один несчастный, больной человек
В бреду, на горячечном ложе,
Что здесь не харчевня, не Годесберг,
А дальний Париж и больница...
Ты лжешь мне, бледная немочь, ты лжешь!
Не смей надо мною глумиться!

Смотри, я здоров и как роза румян,
Я так силен — просто чудо!
И если рассердишь меня, берегись!
Тебе придется худо!
«Дурак!» — вздохнул он, плечами пожав,
И это меня взорвало.
Откуда ты взялся, проклятый двойник?
Я начал дубасить нахала.
442


Но странно, свое второе «я»
Наотмашь я бью кулаками,
А шишки наставляю себе,
Я весь покрыт синяками.
От этой драки внутри у меня
Все пересохло спова.
Хочу вина попросить — не могу,
В губах застревает слово.

Я грохаюсь об пол и, словно сквозь сон
Вдруг слышу: «Примочки к затылку
И снова микстуру — но ложке в час,
Пока не кончит бутылку».
1853-1854 (?)


КОММЕНТАРИИ

I
НОВАЛИС (ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)

Новалис (1772—1801) был сыном дворянина, директора соле-»
варни. Его воспитывали в строгом духе пиетизма — разновидно­
сти протестантизма пуританского толка, которая предполагала
самоуглубленность, обращенность к миру своей души, культиви­
рование чувства, а также способность критически оценивать свои
поступки, мысли, самого себя в целом. Эта возникшая в
XVII веке требовательная и суровая вера стала приобретением
для романтизма, потому что Новалис, самый одаренный из поэ­
тов раннего романтизма, именно эту пиетистскую углубленность
перековал в свою романтическую мифологию, где просторы души
должны были принять в себя целый космос. Но эта же вера
словно отрывала поэта от земного, от прочности живых начал.
Новалис умер, не достигнув тридцати лет, едва закончив учение,
едва выйдя на самостоятельный путь. Учился он много и раз-«
ному: изучал философию в Йене, потом право в Лейпциге; едва
попробовав себя на юридическом поприще, занялся во Фрейберге
горным делом под руководством знаменитого ученого Абрагама
Готлоба Вернера и здесь нашел себя. С лета 1799 года он стал
асессором при солеварнях в Вейсенфельсе (Саксония), через год
его повысили в должности. Горный промысел стал тем реальным
делом, к которому стремился Новалис, и эта реальность заня­
тий несколько примиряла с ним Гете, который сам был знатоком
геологии и минералогии. Но только для Гете мир горы, земные
недра указывали на единство материального бытия, которое было
наполнено духом и смыслом, а для Новалиса с камня и скалы
начинался сказочно-магический и волшебно-мифологический мир.
Поэт был наделен не столь уж часто встречающейся способностью
видеть и чувствовать камень как отражение бытия, как момент
космического превращения элементов. Но эта же чуткость Но­
валиса к смыслу вещей, превращаемых в черточки иероглифиче444


скфго текста, как бы застилает в его восприятии и передаче все ве*
щи туманной пеленой. Странна была его привязанность к тринадца­
тилетней девочке Софи Кюн, ничем не выделявшейся среди
сверстниц,— Новалис был помолвлен с ней, он испытывал потреб­
ность в живом лицезрении Софии, Мудрости, и реальное челове­
ческое существо, несколько по-донкихотски, подменено у него
образом фантазии. Созданная в XIX веке легенда о Новалисе —
серафически-неземном юноше, не способном пережить смерть
невесты (Софи умерла в возрасте пятнадцати лет), основывалась
на том, что вся жизнь Новалиса в его последние годы протекала
в каком-то порыве, интеллектуальном и поэти^ески-творческом;
комбинируются все возможности, все знания, данные всех
наук —на ходу, в спешке, без большой надежды привести все
это в целое, в систему. Новалис одновременно стремится и к
науке й к сказке, он и критичен и некритичен к себе; его «хри­
стианский мир» средневековой Европы — плод утопической
мысли, которая с готовностью принимает желаемое за дейст­
вительное. Когда Новалис умирает, все брошено им в незавер­
шенном, взвешенном состоянии: мысли и произведения. Не­
удивительно, что современники, оглядывая рано прервавшийся
путь поэта, то видели в нем гения, то совсем неоперившийся и
ребячливый талант. Через год после смерти Новалиса Тик из­
дает его сочинения, пока еще не полно (номинально издателем
значились он и Ф. Шлегель) и не без намерения полемически
противопоставить Новалиса Гете. Однако в изданном Тиком двух­
томнике было собрано все поэтически ценное, что успел создать
Новалис и что свидетельствовало о значительности исканий
поэта.

гимны к ночи
Посмертная слава Новалиса была основана на этом цикле
стихотворений — единственном большом произведении в стихах,
опубликованном при жизни (во втором номере журнала «Ате­
неум» за 1800 год) Ч Журнальному тексту предшествовал руко­
писный вариант (1799—1800), в котором текст был всюду разбит
на стихи. Предпочтение Новалис отдавал «прозаическому» об­
лику своего произведения; это, видимо, объясняется теми же
причинами, что и его (неисполненная) просьба снять слово
«гимны» в заглавии,— желанием придать произведению более

1 В тексте под стихами указываются годы написания. В скоб­
ка:! даны дод'ы публикации.
445


свободный интонационно и более скромный вид. «Гимны к ночп» — отнюдь не выражение романтической тяги к небытию й
смерти «вообще», но выражение сложного, непроясненного до
конца натурфилософского образа мира, с элементами диалектики
и мистики.
Характерны первые отзывы неподготовленных к восприятию
поэзии Новалиса немецких критиков: «Гимны» — «прозрачны,
ясны и бессодержательны, как решето. Удивительно, как можно
предаваться мечтательствам, не прибегая к помощи рассудка«
С каждой новой фразой кажется, что ты начинаешь что-то схва­
тывать и удерживать, но наконец убеждаешься, что гонялся за
туманным облачком» (1804). «Эти стихотворения кажутся ре­
цензенту восхитительными, потому что они почти совершенно
лишены содержания, а притом нравятся. Простая мысль —когда
внешние чувства закрываются, тем живее пробуждение внутрен­
него чувства, открывающего перед человеком целый мир, болео
великолепный, нежели мир зримый...» (1803).
ИЗ РОМАНА «ГЕНРИХ ФОН ОФТЕРДИНГЕН»

Новалис не успел закончить роман. В собрании сочинений,
изданном на следующий год после кончины поэта, Людвиг Тик
опубликовал как законченное автором — первую часть и самое
начало второй, — так и свой (не всегда точный) рассказ о даль­
нейшем развитии сюжета. В этот рассказ Тик включил и три
стихотворения, предназначавшиеся для второй части. В нашем
издании представлены стихи: из первой части (четырнадцать
стихотворений), из второй («Астралис» и два следующих) и из
продолжения, куда, помимо включенных Тиком стихотворений,
добавлены те, которые предположительно предназначались для
романа.
На Новалиса, как на всех современников, огромное впечатле­
ние произвел роман Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера»
(1795—1796). Однако представления романтика о поэзии и жизни
решительно расходились с представлениями Гете, отсюда замысел
романа о легендарном миннезингере XIII века — романа, кото­
рый стал бы развитием и отрицанием гетевского жанра. Отсюда
и мысль напечатать роман тем же форматом и шрифтом, как
был издан роман Гете. Новалис писал Тику 23 февраля 1800 го­
да: «Целое должно быть апофеозом поэзии. В первой части Ген­
рих фон Афтердинген (написание Новалиса.—А. М.) созревает,
чтобы стать поэтом, во второй достигает как поэт идеала. Будет
немало сходств со «Штернбальдом» (роман Тика.— А. М.)—кро­
446


не легкости?. Но этот недостаток, может быть, и не неблагопри­
ятен для содержания. Во всех отношениях это первая попытка —
цервый плод вновь пробудившейся во мне поэзии...» Хотя стихи,
без сомнения, имеют самостоятельное поэтическое значение,
смысл их становится вполне понятен в контексте романа.
Стр. 37. Посвящение. — Первый совеет посвящен не
определенному лицу, а «возлюбленной», воплощающей Любовь.
Стр. 38. «Ознаменован камень драгоценный...»—
Юноша — в рассказе купцов (гл. 3) — находит темно-красный
камень: на другой его стороне вырезаны непонятные письмена.
Он вспоминает, что видел этот карбункул на шее незнакомки —
принцессы. Приводим также перевод Вяч. Иванова (1910):
Почиет луч загадочного знака
В крови твоей, искрящийся рубин!
Каких святынь ты пламенная рака?
Что нежит взор из тлеющих глубин?
О, кто Она? Средь алых зорь и мрака
Чей тихий свет — твой тайный властелин?
Не сердцем ли застыл ты, рдея в силе?
Не сердца ль сердце в огненной могиле?
Стр. 39. «Певец бредет по мрачным
тро•
нам...» — Из того же рассказа: эту песню юноша поет перед
королем.
Стр. 41.* «Поруган дикою гор дын ей...» —Рыцари
(гл. 4) поют песню, «какую пели в то время по всей Европе»,—
готовятся к новому крестовому походу.
Стр. 43. «Неужели, как и прежде...» — Песня маго­
метанской пленницы Зулеймы (гл. 4): «Вдруг поблизости от него
раздалось из ложбины нежное, проникающее в душу пение,—
пел женский голос в сопровождении волшебных звуков. Генрих
не сомневался, что это звучит лютня; остановившись в изумле­
нии, он услышал следующую песню, слова которой выговарива­
лись не на немецкий лад».
Стра. 44. «Освоивший глубины...» — Эту песню поет
старик-рудокоп (гл. 5): «Песня и пляска —вот радости рудо­
копа... Эту же песню мы распевали в дни моей молодости».
Стр. 45. «Известен замок тихий мне...» — Вторая
песня рудокопа. Старик говорит: «Я знаю еще одну удивитель­
ную песню, происхождение которой неведомо нам самим. Ее при­
вез странствующий рудокоп, приехавший издалека и на диво
владевший рудознатской лозой. Песня звучала необычно и всем
^понравилась, она была темна и непонятна, как сама музыка,
но именно этим непостижимо влекла к себе, завораживая, слов­
но сон наяву...» «Когда старик кончил, Генриху показалось*
447


точно он уже где-то слышал эту песню». Он задумывается:
«Возможно ли, чтобы под нашими ногами жил своей особой, не­
объятной жизнью целый мир? Чтобы неслыханные существа
рождались и умирали в этих оплотах земных, разжигаемые скрытым огнем темного лона до колоссальных размеров и духовного
всемогущества? И не явятся ли когда-нибудь среди нас, гони­
мые проникающим вовнутрь холодом, эти страшные незнаком­
цы — и, может быть, в тот самый момент, когда зримы нам
станут над головами гости с неба —живые, говорящие силы со*
звездий?» Согласно большинству немецких комментаторов,
король, живущий в подземном замке,— это золото, таящееся в
недрах земли,— такова разгадка этой «непонятной» песни. Го*
воря о белой жиле материнской, Новалис имеет в виду кварце­
вую породу.
Стр. 47. «Не найти долины краше...» — Эту песню
в романе поет граф Гогенцоллерн, спасающийся под землей
(гл. 5). Ср. перевод Вяч. Иванова:

Медлю я покинуть долы
И смеюсь, встречая тень:
Мне любви фиал тяжелый
Каждый новый полный день.
Влага светится, играя,
Окрыляя и хмеля;
И пришлец у двери рая —
Твой жилец, моя Земля.
Дух окрест Единой бродит,
В созерцанье погружен;
И к любимому нисходит
В мой вертеп Царица жен.

Скорбных лет страной суровой
Эта плоть просветлена,
И прияла образ новый,
Неизменная, она.
Лишь мгновенье все томленье,
Мнится, длилось... и назад
Я, в последнем окрыленье,
Благодарный кину взгляд.

«Мы несчастные созданья...» — Эту песню поет
старый Шванинг, дед героя, а следующую — поэт Клинг-,
сор (гл. 6).
Д
Стр. 50. «Нас посетит прекрасный странник
вскоре...» — Эта и две последущие песни — из сказки Клинг^
448


®эра (гл. 9). Первую песню поет 'прекрасная птица, вторая —
от имени самого рассказчика; третью поет Сказка за прялкой.
Ср; в переводе Вяч. Иванова:

Зову из темных келий
Вас, дети древних лет!
Вставайте же с постелей:
Светает первый свет.
Совью из ваших нитей
Единственную нить.
Века кровопролитий
Пора похоронить.
В одно, что всеми бьется,
Сердца соединить —
Божественно совьется
Таинственная нить.

Еще вы только чары,
Бесплотный мрак и дух:
Оденьтесь в ужас хмары,
Пугните Трех старух!
Старухи — три парки, вьющие нить судьбы.
Стр. 51. «Владеет вечность миром с этих
пор...» — Этим стихотворением Сказка завершает первую
часть романа.
Стр. 52. Аз 1;г а! 18. — В набросках ко второй части романа
говорится: «С первыми объятьями Генриха и Матильды рож^
дается сидерический (звездный) человек... Это существо всякий
раз говорит между главами... Между главами говорит Поэзия»!
Таким образом, астральное существо воплощает у Новалиса
Поэзию.
Стр. 54. «Не ведала, бывало...» — Эти слова в романе
раздаются из дерева: «Точно откуда-то из-под земли зазвучали
тоненькие звонкие голоса...» — в знак того, что мольба стран­
ника — Генриха, потерявшего свою возлюбленную Матильду,—
услышана.
«Слезы, здесь вам время л и т ь с я...» — Песню
поет сам Генрих фон Офтердинген.
Стр. 56. «Когда в числе и в о ч е р т а и ь е...» — Тик
предваряет это стихотворение (июль-август 1800) словами:
«В следующем стихотворении, которое должно было найти свое
место в «Офтердингене», автор самым удачным образом выраЗНл
внутренний дух своих книг».
’‘
Песнь мертвых. — Заголовок у этого стихотворения в
рукописи (лето 1800) — «Блаженны лишь мёртвые». Тик пред­
449


варяет его следующим: «Генрих беседует со стариком монахом
о смерти и магии, он предчувствует близость смерти и философ­
ского камня; он посещает монастырский сад и кладбище; о по­
следнем есть такое стихотворение...» В черновиках Новалиса ска­
зано: этот монастырь — «чудесен словно вход в Рай... Монахи в
нем образуют нечто вроде колонии призраков... Все обитатели
монастыря — мертвы».
Стр. 60. «Порою в заблужденье...» — Эту и после**
дующие две песни обычно публикуют в числе так называемых
«духовных песен» Новалиса. Этот цикл был задуман, но не
опубликован поэтом при жизни. После смерти Новалиса шесть
«духовных песен», действительно взаимосвязанных, были на­
печатаны в «Альманахе Муз на 1802 год»; затем в собрании сочи­
нений Новалиса Тик поместил 14 «духовных песен» (включая
первые шесть), весьма различных по содержанию, тону и жанру.
Предполагают, что три песни предназначались для продолжения
романа: отождествления возлюбленной и девы Марии, любящего
и любимой, Софии и Христа,—все это из мифологического мира
поэта. Песни написаны в 1800 году.

РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Стр. 62. Жалобы юноши. — Первое напечатанное стихо­
творение Новалиса; оно вышло в апреле 1791 г. в журнале «Но­
вый Немецкий Меркурий», издававшемся К.-М. Виландом.
Стр. 64. «Лишь одного человек искал веками
повсюду...» — Стихотворение датировано 11 мая 1798 г.;
опубликовано в 1811 г. как «Отрывок из Новалиса».
Стр. 65. Гимн. — Вероятно, написан в 1798 г. Впервые опуб­
ликован в «Альманахе Муз на 1802 год».
Стр. 76. Тику. — Написано весной 1800 г. в связи с захва­
тившим Новалиса чтением книг немецкого философа-диалектика
XVII века Якоба Бёме. Новалис писал Тику 23 февраля 1800 г.:
«Видишь в нем могучую весну с ее точащимися из-под земли,
идущими в рост, созидающими, смешивающими силами, которые
изнутри рождают мир — подлинный хаос неясного влечения и
чудесной жизни, истинный, расходящийся вширь микрокосм.
Мне приятно, что я узнал его благодаря тебе».
Стр. 78. «Зазеленел пустынный луг...» — Это сти­
хотворение тематически связано с последующим: образ весны!
«Покрыли небо тучи...» — написано на одном листе с пре­
дыдущим.
Стр. 81. «Где ты, целитель всех мир о в ...» — Воль­
450


ная переработка стихотворения Д;-Г. Корнера (1631). Ощущается
влияние Бёме, что позволяет датировать стихотворение вес­
ной 1800 г.
Стр. 82. Доре. — Написано летом 1800 г. и посвящено дрез­
денской художнице Доротее Шток, писавшей портрет невесты
Новалиса Юлии фон Шарпантье. Было издано в 1827 г. с примеча­
нием: «...удивительно, что Новалис, цветок жизни которого был
уже сломлен, совершенно не чувствовал этого и, напротив,
опасался ранней кончины своей Юлии; это оставило свой след
в стихотворении».

II
АВГУСТ ВИЛЬГЕЛЬМ ШЛЕГЕЛЬ

Старший из братьев Шлегелей (1767—1845) учился в Гёт­
тингене у выдающегося филолога К.-Г. Гейне, написал у него
латинскую диссертацию о гомеровской географии и получил
основательные знания, которые позволили ему сказать свое слово
в науке. Впоследствии Шлегель обратился к языкознанию, к
изучению санскрита и издал в подлиннике древнеиндийские
поэмы «Бхагавадгиту» и «Рамаяну», внеся существенный вклад
в новую тогда науку — немецкую индологию. В переломный мо­
мент культурной истории, на рубеже XVIII—XIX веков, Шле­
гелю суждено было сыграть особую роль в немецкой культуре,
несомненный талант его проявился уже в том, что он раньше
многих почувствовал наличие новых возможностей для твор­
чества — как бы еще не заполненное пространство, на котором
должно было возникнуть новое искусство, отличающееся по
духу и по стилю от искусства и поэзии прошлого. Журнал
«Атенеум», издававшийся братьями. Шлегелями в 1798—1800 го­
дах, и был попыткой осознания и реализации новых художест­
венных возможностей. Шесть тоненьких тетрадок, которые были
изданы за три года, обладают большой внутренней весомостью.
Разумеется, не вина братьев Шлегелей в том, что они не могли
сразу же создать романтическую поэзию в убедительном и
«чистом» виде, они были только увлечены новыми возможностя­
ми, старались ощутить их и сражались с эпигонами просвети­
тельства, с рационализмом прежней культуры, то и дело впадая
в крайности и односторонности. Безусловно, положительные
начинания братьев Шлегелей были связаны с решительно рас­
ширившимися в те годы горизонтами, со способностью гораздо
более чутко, адекватно, воспринимать художественные создания
451


прошлых эпох. С 1797 года Шлегель'выпускает свой перевод
Шекспира:; доведенный до конца другими, при участии Л. Тика,
он стал классическим немецким переводом Шекспира. Шлегель
переводил и с итальянского (Данте, Петрарку, Гварини), и
с испанского (Кальдерона), и с португальского,— всё это значительные переводы, сохранившиеся в культурной памяти. Уже
одно это свидетельствует о весьма незаурядном поэтическом да­
ровании Шлегеля. Однако талант его был скорее филологиче­
ского свойства, он разгорался, прикасаясь к чужому поэтиче­
скому совершенству, в стремлении воспроизвести совершенный
замысел в иной языковой материи. Оставленный наедине о ; со­
бой, он заметно поникал, хотя фантазию ученого и обступали
со всех сторон образы, мотивы, приемы и формы всей мировой
литературы. Шлегель в конце XVIII века вынужден был при­
няться сразу за слишком многое —он был и блестящим пере­
водчиком, и ярким критиком, и поэтом, а кроме того —таким
профессором истории всемирной литературы, который препо­
давал ее совсем по-новому — для всей Германии и для всей
Европы. В 1801—1803 годах он читал в Берлине лекции «об
изящной литературе и искусстве» — и курс был предназначен
«для всех желающих» (в основном для очень высокого и свет­
ского общества),— и этот курс был замечателен живым проник­
новением в дух каждой эпохи и ее произведений. С началом
века внешнее положение Шлегеля становится каким-то мало­
определенным; читая биографические сведения о нем, видишь
хаос бесконечных разъездов и случайные должности,— то он вы­
ступает в роли компаньона знаменитой мадам де Сталь, то
служит секретарем шведского кронпринца. Однако в 1819 году
он сделался профессором индологии и руководителем музея древ­
ностей в Бонне,— с этого времени он занимается преимущест­
венно деятельностью ученого. В воспоминаниях современников
поздний Шлегель рисуется фигурой странной: напыщенный, чо­
порный, он кичится орденскими звездами и дворянским званием,
благоприобретенным в 1815 году,—комическое воплощение чудо­
вищного самомнения, себялюбия и тщеславия. Напыщенность,
которая переходила всякие разумные границы, не умаляет до­
стоинств Шлегеля-ученого, но заставляет вернуться к Шлегелю
раннему, когда в эпоху, полную огромных надежд и преувели­
ченных ожиданий, он создавал поэтические произведения.
На поэзию Шлегеля следует смотреть как на выражение внутрен­
него восторга перед миром новой культуры. В ней больше реф­
лексии, чем творчества, больше отражений чужого, чем своего,
больше интеллектуализма, чем поэзии, больше версификатор­
ского искусства, чем первозданных образов, и еще больше на­
452


мерений, чем исполнения. И тем не менее ранние опыты Шле­
геля, главным образом в форме сонета, проложили своеобразный
водораздел между романтиками и их противниками и вдвойне
ценны как документ исканий тех неповторимых лет.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЖИВОПИСНОГО ИСКУССТВА

Стихи этого цикла представляют собой воссоздание средст­
вами поэзии произведений классической живописи. Они были по­
мещены в диалоге «Произведения живописного искусства», на­
писанном Шлегелем совместно с женой Каролиной (1763—1809) —
она тоже вошла в историю немецкого романтизма — под именем
Каролины Бёмер-Шлегель-Шеллинг — как личность романтичная
и одаренная (в прошлом жена врача Бёмера, она была идейно
близка писателю и ученому — демократу Г. Форстеру, после
падения Майнцкой республики в 1793 году даже подверглась
аресту, впоследствии, овдовев, вышла замуж за Августа Виль­
гельма, а в бурно-романтический, «атенеевский», период влю­
билась в философа Шеллинга и стала его женой). Статья «Про­
изведения живописного искусства», помещенная в первом поморе
«Атенеума» за 1799 год,— это своеобразный продукт диалогиче­
ского софилософствования Августа Вильгельма и Каролины, про­
дукт их совместного творчества. Один из персонажей диалога,
Валлер, рассуждая о евангельской теме, которая разрабатыва­
лась в замечательной живописи Возрождения, видит в ней
«прекрасную, вольную поэзию, которая заслуживает вечности».
«Я попытался посмотреть на нее как на такую поэзию,— утвер­
ждает он далее,— а для этого выбрал не какие-либо отдельные
картины, но их традиционные сюжеты. Таким путем поэзия
может доказать свою благодарность живописи...» Тем не менее,
за сонетами А.-В. Шлегеля, с большей пли меньшей уверен­
ностью, просматриваются также и определенные «произведения
живописного искусства».
Стр. 86. «Благовещен ь е».— Почти несомненно это
«Благовещенье» Леонардо да Винчи (Флоренция, Уффици).
Вайя — пальмовая ветвь.
Стр. 87. «Поклонение п а с т ух о в». — «Святая ночь»
работы А. Корреджо (Дрезден).
«Три в о л х в а». — Здесь затруднительно сказать^ какая* из
знаменитых картин на эту тему имеется в виду. Однако для
немца Шлегеля цикл без этого сюжета был бы немыслим (останки
«волхвов» покоились в Кёльне)....
453


Стр. 88. «Святое семейство». —По композиции, а так­
же исходя из художественных привязанностей Шлегеля в со­
нете опознается картина Рафаэля «Мадонна с розой».
«Иоанн Предтеча в пустыне».— Имеется в виду
один из вариантов картины Андреа дель Сарто под тем же на­
званием.
Стр. 89. «Mater Dolorosa» («Мать скорбящая», лат.).—
Почти несомненно это «Ла Долороза» Тициана (Мадрид, Прадо),
хотя сама сцена распятия у Тициана отсутствует, зритель видит
только Марию.
«Вознесение Мари и».— Имеется в виду одноименная
картина Гвидо Рени.
Стр. 90. «Богоматерь во славе».— По необычности
композиции почти безошибочно угадывается «Сикстинская ма­
донна» Рафаэля (или, скорее, ее центральная часть — без папы
Сикста и т.п.).
«Кающаяся
Магдалин а».— Несомненный образец —
знаменитая картина Тициана, неоднократно повторявшаяся
(один из вариантов находится в Эрмитаже).
Стр. 91. «Святой Лука, рисующий мадонн у».—
Для Шлегеля святой Лука — родоначальник христианской живо­
писи, а поскольку данный цикл есть в известном смысле не поэ­
зия, но живопись, то это и «патрон» самого Валл ера-Шлегеля.
Стр. 94. На ее могиле. — Этот и следующие сонеты из
цикла «Жертва мертвым» посвящены памяти Августы Бёмер,
дочери Каролины Шлегель; печатались в «Альманахе Муз».

ФРИДРИХ ШЛЕГЕЛЬ

Младший брат Августа Вильгельма Фридрих (1772—1829)
должен был, по семейному решению, заняться торговым делом,
однако и в нем ученые интересы возобладали и он пошел по
стопам брата. Филологическое и философское образование, по­
лученное им в Лейпциге, позволило ему стать приват-доцентом
в Йене и читать философские лекции; впоследствии его деятель­
ность завершилась курсом «философии истории», прочитанным
в Вене, и «философии жизни», прочитанным в Дрездене. Фило­
софская струя в мировоззрении Шлегеля сближает его с Нова­
лисом и отводит ему роль главного теоретика раннего роман­
тизма (множество философских и эстетических записей Шле­
геля — «фрагментов» — опубликовано лишь в последние десяти­
летия). Его сближают с братом яркие критические статьи, курсы
454


Истории литературы; изданная в 1798 году «История поэзия
греков и римлян» стоит на самом пороге романтизма, в который
оба брата, как это ни покажется странным, перенесли всю свою
классицистическую закваску; позже, в 1812 году, Шлегель читал
в Вене историю древней и новой литературы,— изданный в
1815 году, этот обзорный курс сыграл значительную роль в ос­
воении мировой литературы. Роман «Людинда» (1799) — тоже
рефлексивное, полухудожественное-полуфилософское создание —
должен был проложить пути к новому восприятию жизни, к
новой морали и новой эстетике. Выраженная тут идея освобож­
дения («эмансипации») от пут установившихся, традиционных
форм была подхвачена и развита протестантским богословом
Ф.-Д. Шлейермахером из кружка ранних романтиков («Письма
о Люцинде», 1800), а позднее, в. 1830-е годы,— «Молодой Герма­
нией». Шлегель преследовал универсалистские и синтезирующие
цели, им служил и журнал «Атенеум». И в позднейшие годы
именно Фридрих Шлегель издавал наиболее значительные жур­
налы романтизма («Европа», 1803—1805; «Немецкий Музей»,
1812—1813). Мысль Шлегеля всегда программно-универсальна.
И Шлегель-поэт выступает в «Атенеуме» как теоретик романтиз­
ма — в стихах он пишет о главных, по его мнению, тенденциях
эпохи, поэтических и философских,— в их единстве,— таковы
философская работа Шеллинга, трактат Шлейермахера «Речи
о религии», сам «Атенеум», новые работы Тика, Помимо этого,
Шлегель, разумеется, пробовал себя во всех поэтических жан­
рах, включая даже эпическую поэму. После «Атенеума» жизнь
его складывалась во многом сходно с жизнью старшего брата —
он тоже занялся изучением санскрита и стал одним из первых
немецких индологов («О языке и мудрости индийцев», 1808),
с другой стороны, удовлетворяя своему немалому тщеславию,
подвизался при венском дчрре.
Стр. 97. К выходу сочинения «Речи о рели­
гии».— Имеется в виду сочинение «О религии. Речи, обращен­
ные к образованным среди презирающих се» (1799) Ф.-Д. Шлейер­
махера, в котором на развалинах казенного протестантизма и
традиционной веры утверждается новая романтическая «религия
чувства».
«Мировая душа» Шеллинг а.— Это сочинение Шел­
линга (1798) — одно из важнейших в его творчестве. Его полное
заглавие: «О мировой душе, гипотеза высшей физики к объясне­
нию всеобщего организма», в нем утверждается единство бытия
как пронизывающий мир принцип жизни.
Стр. 98. «Принц Ц е р б и н о» Тик а — «Принц Цербино,

455


или Путешествие в страну доброго вкуса» (1799) —одно из со­
всем новых тогда сочинений Тика, капризно комбинирующих
темы и формы поэзии в фантастических сочетаниях, в некотором
роде продолжение «Кота в сапогах. Пьесы в шести действиях».
Николаи, Фридрих (1783—1811) — известный берлинский писа­
тель и критик, узкий рационалист, враждовавший в те годы не
только с романтиками, но с любыми представителями творческой
поэзии. Для романтиков он — символ ненавистного им Просвеще­
ния. Из направленной против него литературы выделяется издан­
ный А.-В. Шлегелем памфлет И.-Г. Фихте «Жизнь и странные
мнения Фридриха Николаи» (1801).

ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ ЙОЗЕФ ШЕЛЛИНГ

Знаменитый немецкий философ-идеалист (1775—1854) был
ярким и ранним дарованием. Принятый в 1790 году в Тюбинген­
ский институт, он стал там соучеником Гегеля и поэта Гёльдер­
лина. Сохранился небольшой текст, впервые изданный лишь в
1917 году,— «Первая программа системы немецкого идеализма».
Этот фрагмент был, очевидно, плодом коллективного творчества
трех немецких мыслителей. В июне 1795 года Шеллинг закончил
институт. В это время одна за другой выходят его важнейшие
работы, выдвинувшие его в ряд первых философов Германии,
в том числе и «О мировой душе» (1798). Это произведение про­
извело огромное впечатление на Гете, почувствовавшего свою
близость шеллинговской универсальной мысли о природе и на­
писавшего тогда же стихотворение «Мировая душа». В 1798 году
Шеллинг становится профессором в Йенском университете и пре­
подает здесь пять лет, пользуясь огромным успехом у студен­
тов. Развитие Шеллинга в ранние годы обратно гегелевскому —
Гегель в те годы почти не публиковался, а его тогдашние лек­
ции пугали слушателей невнятностью смысла. Гегель медленно
созревал, а Шеллинг щедро делился идеями, которыми горел.
.Из всех представителей классического немецкого идеализма этот
философ был наиболее близок искусству. В Йене он впервые
прочитал свой курс по философии искусства, на протяжении
всей жизни он писал стихи, латинские и немецкие, переводил —
по внутренней потребности, для себя. В йенский период Шел­
линг был близок к тому, чтобы из философа превратиться в
прэта. Этому способствовало его сближение с немецким роман­
тическим движением, правда, отношения в раннеромантическом
кружке отнюдь не были идиллическими: тут вовсе не было пол­
ного единства взглядов. В 1799 году Шеллинг написал очень
456


вольные по тону «Эпикурейские воззрения Гейнца Видерпорста»
(в публикуемом переводе говорящая фамилия героя-рассказчика,
исповедующегося в своем «эпикурействе» — вольнодумстве, пере­
дана как «Упрямец»). В романтическом «Альманахе Муз на
1802 год» появилось четыре весьма различных стихотворения
Шеллинга, из которых объемом и поэтической серьезностью вы­
деляются «Последние слова пастора из Дроттн«нга, что в Зе­
ландии», произведение, далекое от философии, излагающее
страшный новеллистический сюжет и написанное терцинами,
словно «Божественная комедия» Данте. Последнее не случайно —
Шеллинг был в числе немногих немцев, которые в то время
любили п ценили Данте. Все стихотворения в альманахе были
помечены не именем Шеллинга, а псевдонимом — «Бонавентура».
Под тем же псевдонимом в 1805 году вышло замечательное про­
изведение немецкой романтической литературы — «Ночные бде­
ния». Об авторстве его много спорили. И только в последние
годы советский исследователь А. В. Гулыга показал, что нет ни
малейших оснований отнимать у Шеллинга это прекрасное
творение, которое не «компрометирует» философа, а лишь укра­
шает литературу. Таким образом, поэтические создания Шел­
линга складываются в целое — количество небольшое, но крайне
выразительное. Как это нередко бывает, поэтическое творчество
человека, не претендовавшего на лавры профессионала, затме­
вает по качеству или содержательному интересу создания того,
кто всю жизнь, без достаточного основания, ощущал себя при­
званным поэтом; среди немецких романтиков таким был, пожа­
луй, Фридрих Шлегель, который как основоположник и ведущий
критик романтизма никак не согласился бы с тем, что у него
получаются стихи не самого высокого поэтического достоинства.
Стр. 100. Эпикурейские воззрения
Гейнца
У и р я м ц а.—Осенью 1799 г. Ф. Шлегель писал Шлейермахеру:
«Поскольку люди столь угрюмо-серьезны в своих делах, Шел­
лингом овладел новый приступ энтузиазма к иррелигиозности, в
чем я его и укреплял по мере сил. В итоге он набросал «Эпи­
курейские воззрения» в духе гетевского «Ганса Сакса...». Что
«Упрямец» — создание Шеллинга, должно остаться в тайне.
Мы даже Тику этого не сказали, который, чеша в затылке, весь­
ма утрудил себя самыми невероятными предположениями».
В «Атенеуме» стихотворение Шеллинга не было напечатано,
впервые полностью оно было опубликовано лишь в 1869 году.
«Речи».—Имеются в виду' «Речи о религии» Шлейермахера
(см. коммент, к с. 97). «Фраеле/бгы».— В «Атенеуме» было *напечттао-^ множество* «фрагментов» братьев Шлегелей, Новалиса,

“457


Шлейермахера; фрагмент — излюблеияый раннеромантический
жанр.
Стр. 107. »»Изученьем «Люцинды»... заняться»— «Люцинда»
(1799), роман Ф. Шлегеля, содержащий романтическую филосо­
фию любви (см. с. 455).
»»Чтобы их всех черт побрал.» московитов.— Вероятно,
имеется в виду писатель Август Коцебу, долгие годы живший
в России, пользовавшийся весьма сомнительной репутацией и
враждовавший с романтиками, которые его осмеивали.
Стр. 108. Последние слова пастора из Дроттвин г а, что в Зеландии. — Сюжет подсказан Шеллингу не­
мецко-норвежским натурфилософом и писателем Хенриком Стеф­
фенсом, который позже сам обработал его в форме новеллы.
Зеландия — провинция Дании.
Стр. 112. П е с н я.— В 1819 г. шеллинговскую «Песню» пере­
вел В. А. Жуковский, который дал ей свое название — «К мимонролетевшему знакомому гению»:

Скажи, кто ты, пленитель безымянной?
С каких небес примчался ты ко мне?
Зачем опять влечешь к обетованной,
Давно, давно покинутой стране?

Не ты ли тот, который жизнь младую
Так сладостно мечтами усыплял
И в старину про гостью неземную —
Про милую надежду ей шептал?
Не ты ли тот, кем всё во дни прекрасны
Так жило там, в счастливых тех краях,
Где луг душист, где воды светло-ясны,
Где весел день на чистых небесах?
Не ты ль во грудь с живым весны дыханьем
Таинственной увялостью влетал,
Ее теснил томительным желаньем
И трепетным весельем волновал?

Поэзии священным вдохновеньем
Не ты ль с душой носился в высоту,
Пред ней горел божественным виденьем,
Разоблачал ей жизни красоту?
В часы утрат, в часы печали тайной
Не ты ль всегда беседой сердца был,
Его смирял утехою случайной
И тихою надеждою целил?

И не тебе ль всегда она внимала
В чистейшие минуты бытия,
Когда судьбы святыню постигала,
Когда лишь бог свидетель был ея?
458


Какую ж весть принес ты, мой пленитель?
Или опять мечтой лишь поманишь
И, прежних дум напрасный пробудитель,
О счастии шепнешь и замолчишь?

О Гений мой, побудь еще со мною;
Бывалый друг, отлетом не спеши:
Останься, будь мне жизнию земною;
Будь ангелом-хранителем души.
ИОГАНН ГОТЛИБ ФИХТЕ

Известный философ (1762—1814), представитель классиче­
ского немецкого идеализма, конечно, не был поэтом. Опубликован­
ное в «Альманахе Муз на 1802 год» его стихотворение — единст­
венный известный нам поэтический текст Фихте. Важно отме­
тить, однако, что философия Фихте, его первые и наиболее зна­
чительные произведения, имела большое значение для формиро­
вания раннего романтизма. Фихтевское противопоставление фило­
софского «я»—миру («не-я») было важно для романтиков,
открывших субъективность и творческую самостоятельность
человеческой личности. Правда, о степени влияния Фихте на
романтиков ведутся споры. Когда стал складываться ранний
романтизм (так называемый «йенский»), Фихте был профессо­
ром философии в Йене, но в 1799 году был уволен оттуда за
«безбожие».
РОСТОРФ (КАРЛ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)

Братья Новалиса обладали малой толикой его дарования;
каждый из них взял себе поэтический псевдоним. Карл (1776—
1813) издал в 1804 году книгу «Паломничество в Элевсу», куда
вошел и героический эпос («Раймунд»); в 1807 выпустил
альманах «Поэтический сад Росторфа».
Стр. 116. В е с н а.—Опубликовано в «Альманахе Муз на
1802 год».

СИЛЬВЕСТР (ГЕОРГ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)

Сильвестр (1773—1825) известен менее Росторфа. Он тоже
писал стихи, публиковался в альманахах, отдельной книги не
издал. Стихотворения двух братьев Новалиса — образцы сред*
него «фона» романтической поэзии.
459


III
ЛЮДВИГ тик

Нелегко решить вопрос, был ли Тик (1773—1853) попутчи­
ком или вдохновителем романтизма. Как писатель он явился на
свет значительно раньше романтизма, еще со школьной скамьи
привык писать помногу, увлеченно, до полного физического и
душевного истощения. Тика подогревало то, что он писал не
в стол, как начинающий энтузиаст, но его талант был быстро
распознан предприимчивыми берлинскими издателями. Если бы
Тик был всего лишь ремесленным борзописцем, он и пропал бы
на этой «фабрике романов», однако он писал не только по при­
нуждению, но и по внутренней потребности. Одно за другим
начинают выходить серьезные произведения Тика, в которых он
понемногу выпутывается из сетей моды и коммерции, например*
роман «История Уильяма Ловелла» (1795—1796),—к концу века
Тик-писатель быстро созревает как самостоятельная личность;
к тому же у него есть большое преимущество перед другими —
«набитая рука». В его творчестве стремительно складываются и
оформляются романтические настроения. Три тома «Народных
сказок, изданных Петером Леберехтом» (1797) снимают богатый
урожай творческих достижений,— тут и пересказы-переделки
народных книг и сказка «Белокурый Экберт», в которой вся
хорошо знакомая Тику «литературщина» как бы претерпевает
процесс полного превращения. Пьесы, в которых Тик играет в
«театр на театре» и смеется над театральной иллюзией, при­
шлись по духу романтикам, но в них еще не было ничего специфически-романтического, они служили звеньями, соединяв­
шими просветительскую иронию и новый взгляд на мир. Смею­
щийся и иронизирующий Тик незаметно превратился в роман­
тика; правда, в заглавии его «Романтических сочинений» (1799—»•
1800) нельзя усматривать «романтизма» в позднейшем смысле
(романтики еще не называли себя тогда так). Введение в про­
изведения литературной Полемики стало одним из излюбленных
приемов Тика,— испытывая вечный недостаток живого, почерп­
нутого из жизни материала, оп заполняет свои произведения
длинными, нередко тягучими рассуждениями о литературе и
искусстве.; Тик был издавна знаком с Вильгельмом Генрихом
Вакенродером (1773—1798), молодым талантливым человеком,
склонным к поэзии’— и, в отличие от Тика, не к нервному и
торопливому самовыражению* а к несколько пассивному эстети­
ческому покою. Вакенродер, взявшись за . перо, очень помог Тику
■стать? романтиком, потому что в его текстах новый романтиэй
МО


широко разлился покойной стихией настроения, созерцания и
углубленности. Тик занялся варьированием его тем, душевных
состояний, настроений. Роман «Странствия Франца Штернбальда» (1798) — именно такое развитие тем Вакенродера, причем
Тик невольно отклоняется в сторону все большей литератур­
ности,
литературщины.
Вообще
«литературщина» — опасная
грань, к которой постоянно скатывается Тик. Его творчество
всегда слишком легко, ему требуется тема, чтобы создавать
уворы слов, он никогда не уходит в глубину; от этого его сти­
хе— звонки, нередко красиво инструментованы, но этот звон —
кай звон колокольчика — всё об одном, нет внутреннего синтеза
мысли и звука, нет развития мысли. Вот граница Тика-поэта,
поэта безусловно одаренного. После 1800 года развитие Тика
чуть замедляется — нет уже смеси всего разнородного, Тик ус­
покаивается в своем движении, повторяется. В 1815—1816 годах
выходит его трехтомный сборник «Фантазус», соединивший —
опять же в беспорядке! — романтические сочинения Тика (в нем
есть рамка — длиннейшие беседы нескольких друзей на самые
разнообразные темы жизни и искусства); в 1812—1823 годах вы­
ходит три томика стихов. Эти книги как бы подводят итог ро­
мантическому творчеству писателя. Сам он в эти годы сильно
меняется, — например, почти перестает писать стихи. Начиная
с 1820-х годов, Тик почти исключительно пишет «новеллы» не
в романтическом духе, а в духе того «бидермайера» (как иногда
называют немецкую культуру 1820—1840-х годов), который от
романтизма отстает, а к реализму середины века никак не при­
станет. Тик долго живет в Дрездене, потом в Берлине, поль­
зуется громадным авторитетом как критик и театральный дея­
тель, поражает слушателей своим умением читать драматиче­
ские произведения. Всю жизнь Тик работает над Шекспиром,
готовя о нем книгу; всю жизнь издает других — Ленца, Клейн
ста, Новалиса.

Стр. 119. Напутстви е.— Из вольной обработки «народ­
ной книги» — «Истории любви прекрасной Магелоны и графа
Петера Прованского» (1796); певец дает здесь рыцарям совет
на мир поглядеть и себя показать (гл. 2).
ИЗ КНИГИ «СЕРДЕЧНЫЕ ИЗЛИЯНИЯ МОНАХА — ЛЮБИТЕЛЯ
ИСКУССТВ»

Сборник под таким названием Тик выпустил в свет в конце
1796 года. В основном он состоял из небольших статей1 и заме­
ток об искусстве В.-Г. Вакенродера. Тик включил в книгу и не­
большое число своих статей (см. русское издание: Вакенро*
461


дер В.-Г. Фантазии об искусстве; М., 1977). Почти все стихов
творения в сборнике принадлежали, однако, Тику.
Стр. 120. Тоска по Италии.— Из небольшой заметки
Тика. Мечта об Италии, о старинном итальянском искусстве как
о художественном и жизненном идеале — главное настроение
всей книги. «Днем и ночью грезит моя душа о прекрасных
светлых краях, они являются мне во всех моих снах и зовут
меня... Неужели не будет мне дано даже и того, чтобы всецело
жить тобою и для тебя, святое искусство», — пишет Тик, вторя
Вакенродеру.
Стр. 121. Портреты живописцев. — Это целая стихо­
творная статья сборника. Сам Тик впоследствии колебался в
определении ее авторства. В статье названы четыре величайших
художника эпохи Возрождения: Леонардо да Винчи, Микелан­
джело, Дюрер, Рафаэль. Из этих четырех дороже всего Вакен­
родеру и Тику были двое — Дюрер и Рафаэль, олицетворявшие
культуру немецкую и итальянскую и их союз. Из этих двух —
Рафаэль, как живое воплощение идеала, был в глазах обоих
друзей выше, был абсолютным совершенством.
Стр. 124. «О Цецилия святая!..» — Не вполне ясно,
кому принадлежит этот гимн покровительнице музыки: Тику
или Вакенродеру. Он следует образцу старинного гимна «Stabat
mater...», восхитившего Вакенродера в музыке Дж.-Б. Перголези.
Музыка влекла к себе романтиков почти так же сильно, как и
живопись, а образ Цецилии стал, как символ, особенно близок
немецкой культуре: недаром с 1825 г. издавался музыкальный
журнал «Цецилия» и основывались «цецилианские общества»,
посвященные изучению и исполнению музыки прошлого (см. рас­
сказ Генриха фон Клейста «Святая Цецилия, или Власть му­
зыки», 1810, балладу Юстинуса Кернера с тем же сюжетом,
стихотворение Теодора Кёрнера и другие).

ИЗ «ФАНТАЗИЙ ОБ ИСКУССТВЕ»

Как и первый, этот сборник состоял из статей Вакенродера
с добавлениями и стихами Тика и был выпущен в 1799 году,
после безвременной кончины Вакенродера.
Стр. 125. А р и о н.— Тик рассказывает известную легенду
о древнегреческом певце. Этот мотив фигурирует и у других
романтиков (Новалис — «Генрих фон Офтердинген», А.-В. Шле­
гель— романс «Арион»).
Стр. 127. Врем я.— Это и три последующих стихотворец
•яия — из статьи «Звуки», в которой Тик, следуя Вакенродеру,
462


восхищается новооткрывшеися, одновременно духовной и чувст­
венной глубиной музыки. Тик вторит Екклезиасту: «Что дела­
лось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».
Меняется для него только мир души.
Звуки.—Тику удалось здесь передать новое отношение к
музыке, возникавшее в ту романтическую эпоху: музыка — целост­
ный образ мира, в ней и формы, и краски мира, она требует
непосредственного восприятия и сопереживания: «Музыку всегда
надо бы слушать так, словно слышишь ее впервые!.. Без му­
зыки земля — пустой, недостроенный дом... Всякий отдельный
звук... подобен оттенку цвета...»
ИЗ РОМАНА «СТРАНСТВИЯ ФРАНЦА ШТЕРНБАЛЬДА»

Это роман о молодом немецком художнике, ученике Аль­
брехта Дюрера, который отправляется в странствие, чтобы ос­
воить вершины искусства, и подвергается в пути испытаниям и
искушениям. Тик издал роман в 1798 году в двух частях. Роман
был задуман Тиком совместно с Вакенродером, и хотя доля
участия последнего неясна, в романе несомненно отразился ду­
ховный мир молодого энтузиаста, каким был Вакенродер. Две
части — только начало повествования, которое Тик не продолжил,
оставив произведение незавершенным.
Стр. 128. «Путь любви в незримой дали...»—Из
письма героя романа своему другу Себастьяну (кн. I, гл. 8):
«Эти неловкие строки я сочинил вчера в приятном лесу; вся моя
душа была прикована к ним, и я не краснею от того, что за­
писываю их на бумаге...»
Стр. 129. «Я ли счастлив? Неужели...» — Эта и по­
следующая песня — из вставной новеллы в духе Сервантеса
(кн. II, гл. 3).
Стр. 131. Поэт и голос.— В романе это — стихотворение
героя (кн. II, гл. 3).
Стр. 133. Уверенность.— Песня Рудольфа Флорестана,
спутника Франца (кн. II, гл. 5). Заглавие дано Тиком позже.
Стр. 134. Песня о весн е.— Ее поет Флорестан (кн. I,
гл. 1).
Стр. 136—137. «Полны стаканы по к р а я...» — «3 о в ы,
полные отрады...» — В романе (кн. I, гл. 3) эти песни
противопоставляются: первая — рутинное произведение версифи­
катора, а вторая — вдохновенная песнь, которую Флорестан ис­
полняет, вспрыгнув на стол и нацепив на себя шляпу, украшен­
ную зелеными листьями.

463


Стр. 138. «Брел в мечтах я на прогулке...»-*
Вновь песня Флорестана (кн. I, гл. 6); на этот раз в старинном
стиле. Эта песня, как и предыдущая, привели в восторг
А.-В. Шлегеля.
Стр. 139. Радость.—Это и последующие стихотворения
(кн. II, гл. 2) получили свои заглавия в собрании стихотворении
Тика.
Стр. 141. Охотничья песня; Цвет ы.— Стихотворения
из сказки «Руненберг» (1802). В то время как молодой охотник^
герой сказки, заворожен бесовскими чарами земных недр, его
отец противопоставляет гибельному их призыву дружелюбный и
бесхитростный мир растений — цветов. Заглавия даны в издании
стихотворений (1818).
Стр. 142. Альма. Книга л ю б в и.— Все пятнадцать
стихотворений взяты из цикла сонетов, написанных в 1808 г.
Должны были войти в ненаписанную книгу «Альма».

IV
КЛЕМЕНС БРЕНТАНО

В сравнении с романтиками, которые собрались вокруг
братьев Шлегелей, Брентано (1778—1842) — словно человек из
другого мира. Правда, романтические программы и теории, поэ­
тические начинания не прошли мимо пего, но Брентано — пер­
вый среди романтиков, в творчестве которого не чувствуется пут
и оков, наложенных то ли воспитанием, то ли ограниченностью
дарования, то ли теорией. Брентано песет в себе огромную сти­
хию поэзии, его лирика—не натужна и не легковесна, стихи
послушно следуют за мыслью и чувством. Это единство личности
поэта с его стихом, с его творческим инструментом всегда по­
разительно; поражало оно и самого Брентано, который чувство­
вал себя не столько поэтом, сколько воплощением поэзии. Брен­
тано родился на Рейне в семье богатого купца-итальянца, кото-’
рый в молодые годы приехал в Германию, прижился тут и
разбогател. В гимназии, в Кобленце, судьба свела Брентано с
Йозефом Гёрресом, который спустя полтора десятилетия стал
учителем Эйхендорфа и вдохновителем его поэзии. В 1807 году,
в Гейдельберге, оба — Брентано и Гёррес — выпустили в свет
остроумную сатиру на филистеров — «Удивительную историю
часовых дел мастера БОГСа», где имя часовщика сложено из
начальных и конечных букв фамилий обоих авторов. Жизнь
464


Брент ано представляется внешне бестолковой, бесцельной, с
путаницей отношений, с житейской сумятицей. Однако, несмотря,
на -все треволнения, в его жизни не замечаешь тяжеловесности
и чрезмерной зависимооти от житейских обстоятельств. В 1801—
1802 .годах Брентано публикует роман «Годви», пишет зингшпиль
«Веселые музыканты» (1803), комедию «Понсе де Леон» (1804);
в 1803 году он женится на поэтессе Софи Меро; он дружит с
Ахимом фон Арнимом, готовит с ним сборник «Волшебный рог
мальчика» (1806—1808) — обработку поэтических произведений
в народном духе, с включением туда и некоторых своих работ; он
трудится над эпическими «Романсами о четках», которые не за­
вершает и не публикует, собирает громадную библиотеку, кото­
рую к концу жиэни распродает, приступает к работе над сказ­
ками, которые завершает, но не публикует, пишет несколько не­
больших хороших рассказов, начинает, не доводит до середины,
затем перерабатывает и издает повесть «Из хроники странствую­
щего школяра» (1818), пишет несценичные драмы. Он создает
огромное количество стихотворений. Брентано в поэзии искал не
истины вообще, а поэтической истины, не чувства, а поэтической
правды чувства,—человеческая неискренность, надломленность и
душевная запутанность могли выражаться в его поэзии искренне
и правдиво; ему никогда не удавалось отделить поэзию и жизнь,
позу и самую «суть». Можно представлять себе Брентано челове­
ком, вся жизнь которого — поза, но не нарочитая, не придуман­
ная ради обмана, а глубоко проникшая внутрь личности, которая
никак не может стать «сама собою». Поэт вынужден играть роль
или роли, какие выпадут на его долю. Брентано все время как
бы «убегает» от самого себя и, изменяясь, не изменяет себе.
Он словно постоянно ищет какую-то потерянную нить, которая
связала бы в единое целое и его человеческую судьбу, и весь
мир. Читая сказки Брентано, ловишь себя на том, что веришь
в их правдивость, что хочется верить в нее, несмотря на всю
фантастичность происходящего. Ведь уже в молодости Брентано
так «сочинил» свою балладу о колдунье Лорелее, что все, вклю­
чая знатоков рейнских сказаний, сочли рассказ народной леген­
дой, существовавшей испокон века. По традиции литературоведы
проводят грань между творчеством Брентано до 1817—1818 го­
дов и позднейшим. Нередко дело представляется так, что Брен­
тано с этой поры посвятил себя исключительно религии, забросил
мирские дела и светскую поэзию и, просиживая часы и дни ря­
дом с больной монахиней Катариной Эммерих, благоговейно и до­
тошно записывал ее откровения. Потребовалась кропотливая фи­
лологическая работа, чтобы развеять этот давний миф: резких
изменений поэзия Брентано не претерпела, от мирской поэзии
465


и мирских дел ои не отрекался, а записи рассказов Эммерих
были, в сущности, прямым продолжением его собственного лите­
ратурного творчества — в беседах с монахиней поэт играл
первую роль, внушая ей и подсказывая, творя на свой лад поэти­
ческую историю, по-прежнему соединяя в единое целое правду и
позу. И в середине, и в конце своей жизни Брентано по-преж­
нему создает немало глубоких и проникновенных поэтических
произведений, не уступающих его более ранним стихам в не­
повторимой музыкальности.
ИЗ РОМАНА «ГОДВИ»

Первый и единственный роман Брентапо — юношеское про­
изведение, в котором отразились душевные кризисы, неотчетли­
вые надежды и ожидания, поэтические восторги автора. Как
определял сам Брентано, это «запутавшийся», или «одичавший»
роман; так и значится на его титульном листе. Брентано вывел
здесь самого себя под псевдонимом — Мария; этот Мария сам
пишет роман, в конце умирает, и завершающее книгу сатириче­
ское его жизнеописание приписано реальному другу писателя —
Августу Винкельману. В 1798—1800 годах Брентано написал пер­
вую часть романа, которая была издана в Бремене в 1801 году по
рекомендации К.-М. Виланда, старого и заслуженного писателя,—
последний в юности был дружен с писательницей Софи Лярош,
которой Брентано приходился внуком. В конце 1801 г. вышла в
свет и вторая часть романа. Стихотворения, весьма разнообраз­
ные по жанру, занимают в романе значительное место —
в них ярко раскрылось поэтическое дарование Брентано.

Стр. 150. «Легкий вест, дыханьем тронув...» —
Стихотворение из письма Вердо Зенне, старого арфиста, в кото­
ром продолжает жить арфист из гетевского романа «Годы уче­
ния Вильгельма Мейстера»: «От западного ветра коченеет мое
тело, и песнь моей арфы звучит не так громко из-под сводов
моего дома... Я слишком страдаю... Телесная оболочка не способ­
на сдерживать жар сердца, скоро я паду на землю горстью
пепла».
Стр. 151. «Ненастья
вечернего
стон ы...» — Из
письма Годви его другу Рёмеру. Молодой Годен, сын богатого
купца, находится в жилище Вердо Зенне: «На вершине высокой
горы, в амфитеатре, образованном густым дубовым лесом, рас­
положен замок Рейнхардштейн; под громадными высокими сво­
дами в центре замка, лежащего в развалинах, он устроил себе
несколько комнат... Я запомнил одну из его песен...»
466


Стр. 152. «Арфа в пышном цветочном уборе...» — Вновь песня Вердо Зенне. Тилъя (Оттилия) — дочь
Вердо Зенне.
Стр. 153. «Молви из дали...» — Песнь Оттилии.
Стр. 155. <М о м и л у старому готовь...» — Стихотворе­
ние самого Годви; встречается также в одном из писем Брентайо, где проза часто переходит в стихи.
Памятник Виолетты.— Этот памятник Годви ставит
в старости девушке, которую знал в юные годы и которая пошла
путем греха. Во второй части романа этот стихотворный цикл
составляет целую главу XVII; в ней перелагаются мысли и впе­
чатления предыдущей главы. В главе XVI дано следующее опи­
сание памятника: «Барельефы по четырем сторонам пьедестала
заключали в себе аллегорию жизни Виолетты. Первый барель­
еф — дитя избирает наслаждение. Второй — девственность при­
ходится ей не по мерке. Третий — наслаждение побеждает, раз­
вязывает ей пояс и обвязывает его вокруг ее глаз. Четвертый —
любовь ее побеждает, и она, в объятьях духа-хранителя, дости­
гает поэзии, но лишь в безумии. Скульптурная группа в целом —
ее апофеоз и ее смерть. Над ней парит дух, к груди прижимается
лебедь, простерший крылья словно в полете, в одной руке у нее
лира, которую она поднимает вверх и сама смотрит в небеса.
Паря в воздухе и борясь с силой тяжести, обнаженная девушка
поднимается ввысь, а ее одеяние красивыми складками спадает
на пьедестал. Ее голова опустилась на грудь — она мертва; рука
духа опутана ее локонами, он помогает ей подниматься...» В опи­
сании памятника и в стихах есть прямые противоречия. Цикл
написан, видимо, между осенью 1800 — весной 1801 г. Похожий
памятник Брентано видел в имении, принадлежащем Савиньи
(известному юристу-романтику).
Стр. 159. Образ А н н о н ц и а т ы.— Сонет из главы XXI
второй части. Этот и следующий сонет — описания картин, кото­
рые Мария видит в доме Годви. «Вечерние сумерки, справа за­
ход солнца, слева на переднем плане, в тени, холм, поросший
сочной зеленью, и на нем хижина, заросшая виноградом. Аннонциата, ей лет четырнадцать, сидит под крышей из вьющегося
винограда, в белом платье, черные локоны ее спускаются на
плечи, одежда ее более чем живописна... взор ее прикован к той
минуте, где проникают друг друга небо и вечерняя заря...» Брен­
тано посвятил сонет своей сестре Беттине (впоследствии извест­
ной писательнице, жене поэта Арнима); написан он, видимо,
весной 1801 г.
Образ Марн и.— «Мария, сестра Аннонциаты. Какой по­
467


кой, какая тишина, кажется, слышно ее дыхание...» Этот сонет
поэт посвятил своей сестре Мелине.
Стр. 160. «На Рейне в Бахарахе...» — В романе это
песня Виолетты (гл. XXXVI). Всего существует три авторские
редакции этого текста, ставшего известным под названием «Ло­
релея». Настоящий перевод воспроизводит редакцию; впервые
опубликованную в 1965 году. Первая редакция предположительно
датируется 1800 г. В романе к последнему четверостишию —: снос*
ка: «Близ Бахараха стоит эта скала, называемая Лоре Лей^ ко
рабелыцики, проплывая мимо, взывают к ней и радуются много­
кратному эху». Эта скала, Лурлаберх, скала эльфов, была из*
ьестна с древности: троекратное эхо, обычай обращаться м ней
с вопросами, на которые ожидался ответ от живущих в скале
эльфов, — все это засвидетельствовано с XIII века; поэт того вре­
мени, Марнер, сообщает, что в этой же скале хранится сокро­
вище Нибелунгов. Образ волшебницы Лорелеи принадлежит ис­
ключительно Брентано; его вслед за ним развивали другие поэты,
и не только немецкие. В первой редакции конец — короче;
в переводе В. Топорова он звучит так:

Три рыцаря в смятенье
С утеса не ушли.
Лежат без погребенья
Во прахе и в пыли.
Кто людям спел об этом?
Не рейнский ли рыбак?
Но над тройным скелетом
Звучит отныне так:

Лорелей!
Лорелей!
Лорелей!
Три двойника души моей.
Стр. 163. «Мария, куда ты вечор уходила?..» —
В романе (гл. XIV) эту песню поют Мария (то есть сам автор)
и его сестра София: «Мы всегда пели эту песшо, когда у нас
было печально на душе; сестра пела за мать, которая расспраши­
вает дитя, а я, со слезами в голосе, пел за ребенка; для нас в
этой песне заключалось утешение — мы утешались любовью ма­
тери и смертью дитяти».
Стр. 164. «Плывет рыбак на лодке...» — Песню поет
в романе (гл. XXIV) склонный к грусти слуга Георг. Настоящий
перевод сделан по рукописной редакции.
Стр. 167. Веселые музыканты.— Из главы XXXII ро­
мана; эта песня вошла в зингшпиль того же наименования.468


Стр, 172. «Хотел бы для тебя я...» —Это и последую­
щее стихотворение — из комедии «Понсе де Леон», написанной в
1802 г. для устроенного Гете конкурса драматических произве­
дений.
Стр. 173. «Легкокрыла жизнь младая...» — Один
из вариантов стихотворения находится в письме Брснтапо к
Ф.-К. фон Савиньи от 22 нюня 1802 г.; здесь ему предшествует
обращение к сестре Беттине: «Ах, Беттина, ты на земле единст­
венная!..»
Стр. 174. «Едва ты, милая, за дв е рь...» —Стихотворе­
ние из письма Брентано Софи Меро (10 янв. 1803 г.).
«Ах, звезды за счастьем...» — Из зингшпиля «Весе­
лые музыканты».
Стр. 175. «Слушай, флейта вновь рыдает...» —
Дуэт из того же зингшпиля.
«Я жил среди людей. Их было м н о г о...» —Сти­
хотворение из письма Беттине (июнь 1803 г.?).
• Стр. 178. «Пожалуй, ведьмочка, в мой сад...» —
Стихотворение написано в конце 1810—1811 гг.
Стр. 182. «В чаще тайной, в а п о в е д н о й...» — Одно
из стихотворений, посвященных актрисе Августе Бреде, игру ко­
торой Брентано видел в Праге: «Я три недели был серьезно
влюблен в нее, написал ей много песен. и писем и целую ночь
простоял под ее окном, наблюдая комету. Она все принимала
скромно, с грацией, доверительно...» (Написано до 10 декаб­
ря 1811 г.).
Стр. 187. «Иду, во сне иль наяву...» — Это стихотво­
рение, возможно, написано в 1812 г. Опубликовано в *1852 г.
с редакционными изменениями.

ИЗ «РЕЙНСКИХ СКАЗОК»

Семь стихотворений из цикла «Рейнские сказки»,. который
Брентано закончил уже в 1811 году, но, за исключением отрыв­
ков, не публиковал. Впервые они были изданы в 1846 году.
Стр. 193. «Смолкни, милый соловей...» — Из «Скал­
ки о* сурке». В «Рейнских сказках» у Брентано появляется на­
сколько иная Лорелея — «добрая и прекрасная русалка»,
•Стр. 194. «Я скитаюсь вдоль по свету...» — Из
«Сказки о доме Штаренбергов и предках мельника Радла-уфа»:
песнь мельника.
Стр. 195. «Н е б о в небе, небо в во да х...»— Из «Сказ­
ки о мельнике Радлауфе» — эпизод празднества в подводном
469


дворце отца Рейна. Продолжение — следующее стихотворение.
Как установлено, первые строки стихотворения вдохновлены
космическими образами Гёрреса (из его рецензии графического
цикла Рунге «Времена дня»): «...небо и над головой, и под но­
гами небо, небо без конца и края, докуда простирается взор,
рассыпаны звезды, и если бросить взгляд в головокружительную
глубь, там, словно семена посеяны, горят яркие звезды...»
Стр. 200. «Еле слышно, еле слышно...» — Из «Сказ­
ки о доме Штаренбергов...». Лорелея (она же и мать мельника)
сидит на опрокинутом мельничном колесе в окружении семи дев.
Кто с хлебом слез своих не ел,.. — Брентано переиначивает зна­
менитую песню арфиста из романа Гете «Годы учения Виль­
гельма Мейстера» и пишет на нее блестящие вариации; все звуча­
ние, усиливая печаль, приобретает в то же время характер как
бы бесплотного, неживого мерцания — настоящее подводное цар­
ство. Цитируя Гете, переводчик пользовался переводом Ф. И. Тют­
чева в ранней редакции.
Стр. 203. «На Рейне ночь настала...» — Из «Сказки
о мельнике Радлауфе»; мельник поет благодарственную песнь
отцу Рейну. Была в 1826 г. опубликована в журнале «Ирис»
(«Ирида») без разрешения и без подписи автора.
Стр. 205. «О ветер прохладный...» —Вторая песнь
Рейну из той же сказки.

Стр. 206. «Свет Спасенья в вышине...» — Точная
дата создания не известна.
«Пустыня, бархан за б а р х а но м...» — Одно из
центральных лирических созданий Брентано существует в не­
скольких вариантах, над которыми поэт работал, начиная с
1816 г. Здесь оно приводится в краткой редакции: время написа­
ния точно не установлено, опубликовано в 1877 г.
Стр. 207. «Умолкни, сердце! мстительной си­
вилле...» — И это стихотворение известно в нескольких ва­
риантах. Вместе с последующим оно содержалось в письме Луизе
Гензель (январь 1817 г.). В авторизованной копии оба они объ­
единены заглавием «Колыбельная тоскующего сердца».
Стр. 209. Песнь зяблика о монетке в девять
грошей, верблюде и верблюжьем горбе. — Это стихе*
творение также обращено к Луизе Гензель (май 1817 г.).
До 1968 г. публиковались лишь первые шесть его строф (впер*
вые —1852 г.). Милый Линум — обращение по названию того
местечка, где родилась Луиза Гензель (поэтесса, сестра художни­
ка). Разве мало отчей крови...— По поверью, пеликан поит птев*
470


цок своей кровью и этим возвращает им жизнь, AVE — EVA.—*
Aye —слово ангельского привета Марии («Аве, Мария»), кото­
рая как бы отменяет прегрешение прародительницы человеческого рода.
Стр. 213. «Солдаты, эх с о л д а т ы...» — Из торжествен­
ной драмы «Виктория и ее собратья с развевающимися знаме­
нами» (1817), посвященной победе над Наполеоном. Образцом
взята песня, открывающая «Лагерь Валленштейна» Шиллера.
Стр. 214.25августа 1817года. — Стихотворение написано
для Луизы Генз ель. Есть пространная редакция 1834 года.
Стр. 216. «Соловушка, бывало...» — Из «Хроники стран­
ствующего школяра» (1818). В 1852 г. было издано под загла­
вием «Ночная песнь пряхи».
Божья стена. — Существует три редакции этого сти­
хотворения, из которых одна была напечатана отдельно, дру­
гие опубликованы в 1832 и 1839 гг. Перевод сделан по варианту
из письма Кристиану Брентано от 29 мая 1816 г. В основе стихо­
творения — события начала 1814 г., когда шведские, русские и
немецкие войска преследовали близ Шлезвига датчан, выступав­
ших на стороне Наполеона. Брентано позаимствовал сюжет из
гамбургской газеты (1816); его же разрабатывали Рюккерт и Фу­
ке. Брентано написал эту песню в Берлине в феврале 1816 г.;
он любил исполнять ее дуэтом, аккомпанируя на гитаре. Один
из современников (Отто фон Герлах) записал тогда же в днев­
нике: «Я исполнил у Шмальцов песню Брентано; они сказали,
что. им понравилось бы, если бы только Брентано сам не был в
этой песне неверующим внуком. Это они заключили из того,
что Брентано будто бы сам сказал, сочинив песню о сражении
при Бель-Альянс: я подпустил немножечко религии, чтобы при­
манить этих людей».

ИЗ «СКАЗКИ О ГОКЕЛЕ, ХИНКЕЛЕ И ГАКЕЛЯЙЕ»

Три стихотворения из поздней редакции «Сказки о Гокеле...» помещены во включенном в нее «Дневнике прародитель­
ницы (со Страстной пятницы до солнцеворота 1317 года)». Эта
редакция была начата в 1835 г. и завершена к декабрю 1836 г.;
опубликована в 1838 г.
Стр. 219. «На пажитях созревших строк...» — По­
следние строки, написанные в «Дневник» мальчиком, за которым
скрывается сам Брентано.
«Ткет во сне холстину ткач болезный...»гВ «Дневнике» это «странные стихи» «скудоумной» Клареты,
471


Стр. 220. «Когда выходит Смерть к осит ь...» — Для
своей поздней сказки Брентапо переработал и расширил песню
Виолетты из романа «Годви»,— текст ее восходит к старинной
песне.

Стр. 223. Альгамбра.— Эту поэму, впервые опубликован­
ную в 1852 г«, Бреитапо подарил художнице Эмилии Линдер на
рождество 1839 г. Долгое время не было ясно время ее создания;
теперь можно считать установленным, что поэма целиком на­
писана в 1839 г. Быстрый и прихотливый ток пестрых образов
поэмы может вызвать затруднения при чтении,— они легко
устраняются, если помнить, что основная сцена действия в сти­
хотворении остается неизменной, зато девушка, которая беседует
с пилигримом, с неимоверной легкостью переносится своим во­
ображением в иную действительность, забывая о настоящем.
То это родной дом деда, в котором она живет ребенком, то на миг
она представляет себя кошкой, то переносится в мавританскую
Альгамбру. Всякая такая новая сцена — не просто реальна, но
воплощает внутренние душевные силы творческого «я». Сама
же девушка и есть изменчивая Альгамбра, одно из преломлений
творческого воображения как такового. В беседе девушки с пи­
лигримом складываются воедино неизбывная человеческая тоска
по идеалу и творческая сила фантазии; они и рождают образы,
наделенные художественной иллюзорностью и в то же время
сверхотчетливостью реального, образы одновременно и правди­
вые и вымышленные. Альгамбра— крепость и дворец мавритан­
ских королей в Гранаде (Испания), выдающийся памятник ис­
кусства. Арабы владели Гранадой до 1492 г. Источником Брентано послужила книга рассказов Вашингтона Ирвинга «Аль­
гамбра» (1832), тогда же вышедшая и по-немецки.
Я в комнате у деда...— Вся эта сцена восходит к реальным
обстоятельствам жизни Эмилии Линдер —ее дедом был Иоганн
Конрад Династ, базельский коллекционер, собрание которого до
сих пор хранится в Базеле.
Стр. 224. ...Мы в книгу Задлеров глядим...— Книга Задлеров —
собрание гравюр нидерландских граверов Иоганна Заделёра
(1550—1610) и его брата Рафаэля (1555—1628) «Уединение, или
Жития ' отцов-пустынников... Изображение отшельников в при­
роде...». Для этих гравюр характерно далеко не типичное в
XVII веко глубокое погружение в природу с ее дикими, необжи­
тыми- уголками, пещерами и развалинами, с мраком и тенью.
Такое переживание природы перешло к некоторым романтиче­
ским поэтам. «'
Сэр. 227. Абеиееррихов зал пространный —Один из залов во
472


дворце Альгамбры. Абенсеррахи — аристократический мавритан­
ский род, погиОший в этом зале в ходе гражданских войн. Брен*
тано знал книгу Химеса Переса де Ита «Повесть о Сегри и Абенсеррахах» в издании 1618 г.
Линдахара.— У Брентано это название нарочно употреблено
.вместо Линдарахи — близ крепостной стены Альгамбры. Брен­
тано намекает на имя Линдер (Линдахару можно прочитать как
«Дорогую Линду») и на испанское выражение (pretender рог su
lindacara), означающее: «притязать на что-либо без должных
; прав». Дулькамара — Это имя означает «Сладко-горькая».
j Стр. 229. Гас у л.— Это имя Брентано, видимо, заимствовал в
.книге Химеса Переса де Иты.

V
АХИМ ФОН АРНИМ

Арним (1781—-1831) — выходец из прусского дворянского ро­
да, в 1798 году поступил в университет Галле, где начал изучать
.физику. В следующем, 1799 году здесь же, в Галле, выходит в
свет его книжка — «Опыт теории электрических явлений». Спустя
еще год Арним забросил физику, поглощенный поэзией. Такая
стремительность была присуща Арниму во всем. Весной 1801 го­
да он знакомится с Клеменсом Брентано. затем совершает по­
ездки по Южной Германии, Швейцарии, Франции, Англии, Гол­
ландии, в июне 1802 года путешествует вместе с Брентано вниз
по. Рейну, до Дюссельдорфа. В те же годы он начинает печа­
таться как автор художественных произведений (романы «Лю­
бовь Холлина», 1802; «Откровения Ариэля», 1804), пишет лирич­
ную и беспокойную по тону и композиции статью «О народных
песнях», которая была позднее приложена к сборнику «Волшеб­
ный рог мальчика» (1806—1808). Этот сборник, составленный из
старинных, чаще всего подновленных или переписанных песен
и совсем новых произведений, принадлежащих разным авторам,
которые можно было рассматривать как «народные песни», был
. встречен с воодушевлением. О нем восторженно отозвались в
печати и Гете, и Гёррес, позднее его высоко оценил в своей «Ро­
мантической школе» Гейне. Зато началась настоящая литератур­
ная война со стареющим Фоссом, поэтом демократического
направления, прекрасным переводчиком Гомера и древних,
.переставшим понимать народную поэзию и усмотревшим в этих
песнях личную обиду для себя. В 1808 году Арним живет в, Гей­
дельберге, где. издает «Газету для отшельников», примечатель­
473


ную не одним своим названием, но поэтическим и художествен-«
ным содержанием. В ней сотрудничали братья Яков и Вильгельм
Гримм, Брентано, Гёррес, Уланд, Ю. Кернер и другие. Полемика
между романтиками и их противниками достигла в тот год вели­
чайшего накала: разразилась так называемая «сонетная вой-«
на» — вокруг излюбленного романтиками жанра. Арним принял
в ней активное участие, поместив в приложении к газете не
более не менее, как 94 своих сонета подряд, что, надо думать,
было не самым убедительным способом вести войну. Этот факт
проливает свет на характер поэзии Арнима: она резко разнится
с поэзией Брентано, хотя обоим удалось совместить свои творчсн
ские индивидуальности в «Волшебном роге мальчика». Брентано
ярко индивидуален, Арним же, при известной романтической
капризности, скрывается в объективных формах, быстро осваи­
вает их и уверенно ими пользуется, но совершенно не может
прорвать их заданность и подчинить их внутреннему замыслу,—
наоборот, они подчиняют себе поэта. Значительнее оказался Ар­
ним как прозаик, который, правда, никогда не мог обойтись без
того, чтобы до крайности, как бы механически не затруднять
композицию своих произведений (романы «Графиня Долорес»,
1810; «Хранители короны», 1817), обращаясь с ней весьма про­
извольно. Арним отличался от подавляющего большинства роман­
тиков, которым было свойственно чувствовать своеобразие вся­
кого исторического момента и культурной эпохи; для него все
эпохи одинаковы, и, создавая исторический роман, он свободно
смешивает времена, события, эпизоды, как какой-нибудь автор
XVII века. Так ясе действует он и как создатель «Волшебного
рога мальчика» — ему представлялось, что во все времена дейст­
вует одна и та же творческая сила, а потому возможно припи­
сать строфу к старому стихотворению или поместить среди ста­
рых новое. Современному литературоведению удалось доказать,
однако, что представление об Арниме исключительно как об
идеологе юнкерства чрезвычайно поверхностно; новые материалы
свидетельствуют о его демократических настроениях, о том, что
он много размышлял о роли народа в истории. Арним был женат
на сестре Брентано — Беттине (1785—1859), особе романтической
и экзальтированной, самой выступавшей в литературе и нарочно
смешивавшей поэзию и правду, реальность и вымысел. Поль­
зуясь подлинными материалами переписки, она создавала на­
стоящие романы о Гете, с которым была хорошо знакома, о Ка­
ролине фон Гюндероде, о самом Клеменсе Брентано и других
современниках. Не зная творческих методов Беттины Брентано,
придуманные ею эпизоды в течение долгих десятилетий при­
нимали за подлинные.
474


СОФИ МЕРО

Софи Меро (1770—1806) жила в Йене, была женой библиотек
каря и профессора Меро, с которым в 1801 году развелась.
В 1798 году она познакомилась с Клеменсом Брентано, за кото­
рого вышла замуж в 1803 году и последние годы жизни жила
в Гейдельберге, где умерла в родах. В ее йенские годы поэтессе
покровительствовал Шиллер, печатавший ее во всех своих изда­
ниях—в журналах «Талия» и «Оры», в «Альманахах Муз». Сти­
хотворения Меро вышли в двух томах в 1800—1802 годах; в
1801—1802 годах она опубликовала роман «Калатиск», в котором
некоторые разделы были написаны Брентано, в 1803 году — ро­
ман «Аманда и Эдуард», который частично публиковался в шиллеровских «Орах». Брентано соединяло с Софи Меро настоящее
творческое содружество; изданные в 1804 году «Испанские и
итальянские новеллы» (перевод новелл испанской писательницы
XVII века — Марии де Зайяс-и-Сотомайор) были, вероятно, пере­
ведены ими совместно.
Публикуемые ниже три стихотворения Софи Меро напеча­
таны Шиллером: два первых в «Альманахе Муз на 1796 год»,
последнее — в «Альманахе Муз на 1797 год».
КАРОЛИНА ФОН ГЮНДЕРОДЕ

Гюндероде (1780—1806), поэтесса, страстная натура, послед­
ние годы жизни провела во Франкфурте-на-Майне, была хоро­
шо знакома с семьей Брентано, с матерью Гете. Каролина публи­
ковалась под псевдонимом Тиан, выпустив «Стихотворения и
фантазии» (1804), «Поэтические фрагменты» (1805), драмы.
В течение нескольких лет опа поддержала тесные дружеские
отношения с Фридрихом Крейцером, гейдельбергским мифоло­
гом-романтиком; убедившись в том, что она не может связать
с ним свою судьбу, Каролина Гюндероде покончила с собой,
бросившись в Рейн.
Образ Гюндероде привлек в последние годы внимание писа­
тельницы ГДР Кристы Вольф, которая написала о ней эссе,
повесть «Нет места. Нигде» (см. сборник «Встреча», изд. «Ра­
дуга», 1983), а также издала се избранные произведения.

ЛЕОНГАРД ФОН РОТКИРХ

Роткирх (1773—1842) — его полное имя звучит: граф Леонгард фон Роткирх и Пантен — был австрийским генералом и пре­
имущественно военным писателем. Он опубликовал, однако,
475


немало романтических по своему характеру стихотворении, кото­
рые составили внушительный том. Фридрих Шлегель издал его
сонеты в четвертом томе журнала «Немецкий Музей» (1813). Стин
хотворение «Ж и в о п и с ь» ясно представляет общий для эпохи,
«средний» и устраивающий романтика Шлегеля взгляд на ис­
кусство.

ФИЛИПП ОТТО РУНГЕ

Замечательный северонемецкий художник Филипп Отто Рун*
ге (1777—1810) родился в городе Вольгасте в Померании, в те
времена шведской территории. Его учителем был Г.-Л.-Т. Козегартен, поэт-сентименталист и «оссианист», имевший сильное
влияние и на Каспара Давида Фридриха. Знакомство с Тиком
оказало впоследствии некоторое воздействие на умонастроение
Рунге, однако еще раньше художник, учившийся живописи в
Гамбурге и в Копенгагене, настолько проникся романтическими,
как бы носившимися в воздухе настроениями и так своеобразно
преломил их, что Тик при встрече был поражен его рисунками,
стремившимися к графической лаконичности и иероглифичности
в передаче самых отвлеченных романтических фантазий. Графи­
ческий цикл «Времена дня» был разобран Гёрресом во вдохно­
венной рецензии (1808), ничуть не папомппающей обычные об­
разцы этого жанра; исследования Рунге в области теории цвета
были одобрены и высоко оценены Гете, искренне симпатизиро­
вавшим Рунге и тепло отзывавшимся о нем. Перед самой смертью
скончавшегося от туберкулеза художника ему написал длинное,
проникновенное письмо Брентано, которого также занимала проб­
лема графически-скупого и глубокого по смыслу образа,—почти
в те же дни художник сам написал письмо Брентано, их письма
встретились в пути, однако письмо поэта уже не застало Рунге
в живых. Рунге постоянно влекла потребность высказаться и в
слове, разъяснить в нем суть своих образов, и он не без успеха
проявил себя в литературном творчестве. Одна из его (написан­
ных на нижненемецком диалекте) сказок — «О миндалевом де­
реве»— появилась в «Газете для отшельников» Арнима, вместе с
другой — «О рыбаке и его жене» — она вошла в состав «Сказок»
братьев Гримм. Обе остались в памяти немецких читателей.
Вторая из сказок — источник пушкинской «Сказки о рыбаке и
рыбке». Рунге «написал много стихов, но не стремился их печа­
тать. Они вошли в капитальное издание его писем и литератур­
ных .сочинений, изданных его братом Даниэлем в 1840—
1841« годах;
476


КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ

Как и Рунге, Фридрих (1774—1840) происходил с севера, из
шведской Померании; он родился в Грейсфсвальде и учился в
Копенгагенской академии. Два наиболее замечательных и свое­
образных художника немецкого романтизма — Фридрих и Рун­
ге—сложились на севере Германии, и это не случайно, так как
на них меньше воздействовал общепринятый язык живописи и
академическая рутина. Всю творческую жизнь Фридрих провел
в Дрездене, здесь к концу 1800-х годов он стал писать маслом
и.*’вызвал восхищение и возмущение своими первыми работами —
«Крест в горах» (1808), о котором долго и Страстно спорили в
печати, «Монах на берегу моря» (1811), о котором писали Брентано, Арним и Генрих фон Клейст. Одним из первых его пей­
зажную живопись почувствовал Теодор Кёрнер. Фридрих, чело­
век молчаливый, замкнутый, погруженный в себя и склонный
к меланхолии, брался за перо нечасто. Его живопись, в которой
реальные предметы и сама природа приобретают символический
смысл, отражает патриотические мотивы и настроения. Такими
мотивами и настроениями проникнуты и стихи художника.
Это были прежде всего записи для себя, увидевшие свет спустя
много десятилетий после смерти автора. Мысль и чувство вы­
ражаются в них интенсивно, мрачно и грозно.

ФЕРДИНАНД ОЛИВЬЕ

Художник Фердинанд Оливье (1785—1841), вместе со своими
братьями Фридрихом и Генрихом,— представляет иную, чем Рун­
ге и Фридрих, ветвь романтической живописи. Тут подчерки­
ваются связи с традицией старинного искусства, хотя Ферди­
нанд, наиболее значительный среди трех братьев, занят пробле­
мой точного, достоверного изображения пейзажа и соприкасается,
с дрезденской романтической школой (Фридрих). В Вене, в
1810-е годы,' он испытал идейное влияние Фридриха Шлегеля.
Стихотворения Оливье были собраны лишь в 1922 году;

ОТТО ГЕНРИХ ФОН ЛЁБЕН

Граф Лёбен (1786—1825) писал под псевдонимом Исидорус
(или Исидорус Ориенталис). Он учился в Гейдельберге вместе
с Эйхендорфом. Лёбен быстро усвоил романтизм как своеобраз­
ную поэтическую позу, но оказалось, что его поэзия не способна
477


к развитию. Сатирические образы беспредметно-вдохновенных
поэтов в произведениях Эйхендорфа нередко передают характер­
ные черты Лёбена: «Молодой, полный человек, пышущий здоро­
вьем, лицо его блистало, сияло самодовольством. Всякую вещь
он умел назвать выспренним словом, хвалил и бранил без
меры... Казалось, он был по профессии неистово вдохновенным...
Его не пришлось долго упрашивать поведать что-либо из своих
созданий. Он прочитал длинный дифирамб о боге, небе, аде,
земле и карбункуле, декламируя с натужной энергией, так что
закончил на крике, посинев в лице. Дамы были вне себя от
восторга и поражались героической силе поэмы и декламаций*
(«Предчувствие и реальность*, гл. XII). Но, разумеется, Лёбен
не был бесталанным поэтом; его роман «Гвидо» (1808) несомнен­
но продолжает по духу творчество Новалиса. Лёбен был плодови­
тым автором; в «Урании на 1821 год» он опубликовал рассказ
«Лорелея», подхватив, как и другие поэты-романтики, мотив
Брентапо. В свою очередь, этот рассказ и песня оттуда послу­
жили источником стихотворения Г. Гейне.

ТЕОДОР КЁРНЕР

Теодор Кёриер (1791—1813), сын ближайшего друга Шилле­
ра, юриста п выдающегося эстетика Кристиана Готфрида Кёр­
нера, изучал горное дело во Фрейбергской академии, затем
учился в Лейпциге и Берлине, слушал лекции Фихте и Шлейермахера и был исключен за столкновения со студентами-дворя­
нами. В 1811 году он поехал в Вену, где в «Бургтеатре» были
поставлены две его комедии. К этому времени Кёрнер успел на­
писать множество произведений в различных жанрах, как лирик
он проявил себя во время начавшейся Освободительной войны
против Наполеона. В марте 1813 года Кёрнер вступил в добро­
вольческий отряд Лютцова, воевавший партизанскими методами,
и 26 августа пал в одном из боев. Поэта Кёрнера прославил сбор­
ник «Лира и меч», изданный его отцом в 1814 году. В том же
году композитор Карл Мария фон Вебер выпустил две тетради
с музыкой на слова Кёрнера. Кёрпер не был романтическим
поэтом в строгом значении слова,— однако ему свойственна чут­
кость к новым романтическим веяниям в искусстве.

Стр. 254. Картины Кюгельгена.— Кюгельген, Герхард
фон (1772—1820) —известный дрезденский художник, писал порт­
реты многих поэтов. Обе упомянутые картины написаны на рас­
пространенные в живописи сюжеты. Стихи о картинах чрезвы­
478


чайно характерны для романтических поэтов, исповедовавших
идею о родстве и взаимовлиянии разных искусств — музыки, поэ­
зии, живописи. Поэты в это время часто пишут, используя мо­
тивы живописи и музыки, композиторы озвучивают творения
поэтов, художники сами пишут стихи. Велизарий и о т р о к.— Велизарий — полководец византийского императора Юсти­
ниана I (VI в.) — впал в конце жизни в немилость; согласно
легенде, был ослеплен и бродил с повыдырем, прося милостыню.
Саул и Давид. — Согласно библейской легенде, юноша Давид,
будущий царь, успокаивал царя Саула своей игрой и пением,
когда того Тревожил злой дух. Давид здесь — олицетворение
силы искусства.
Стр. 255. Слушая музыку Луи-Фердинанд а.—
Принц Лурь-Фердинанд (1772—1806), сын опального брата короля
Фридриха II, был разносторонне одаренным человеком и, при
этом, несколько эксцентричной личностью. Музыка его издана,
в ней видят талантливое предвосхищение более поздних
романтических тенденций. Он пал в 1806 году при Заальфельде
во главе авангарда прусских войск. ...Дружбу Лавра с пальмой
лишь умножит.— Лавр — символ искусства, а пальма — победы.
Стр. 256. Верность до гроб а.— Последнюю строфу
этого стихотворения дописал после смерти Кёрнера поэт Карл
Шалль (1780—1833). В. А. Жуковский опубликовал свой перевод
в 1818 г.
ФРИДРИХ ДЕ ЛА МОТТ ФУКЕ

Барон Фридрих де ла Мотт Фуке (1777—1843), родом из
Пруссии, представлял особую ветвь романтизма — его произведе­
ния воспевают рыцарские доблести и фантастический мир сред­
невековья. Здесь романтизм превращается в «романтику». Фуке
был присущ определенный талант и, несомненно, настоящая ры­
царственность, сказавшаяся в его отношениях с другими поэ­
тами: он издал «Удивительную историю Петера Шлемиля» Шампссо (1814), роман Эйхендорфа «Предчувствие и реальность»
(1815). Фуке писал «рыцарские романы» («Волшебное кольцо»,
1813) и «героические драмы» («Сигурд-змееборец», 1808; «Герой
Севера», 1810). Плодовитость и популярность не спасли Фуке
от бедности. Его «Ундина» (1811), известная по переводу
В. А. Жуковского, в подлиннике была написана прозой. Неутоми­
мой писательницей была также и жена Фуке Каролина (1773—
1831). Первое собрание лирики Фуке вышло в пяти томах в
1816—1827 годах. Оно было весьма положительно оценено та­
кими его совпеменниками, как Гейне и Эйхендорф.
479


ФРИДРИХ ГОТЛОБ ВЕТЦЕЛЬ

Ветцель (1779—1819) изучал медицину в Лейпциге я Пене,
получил степень доктора медицины в Эрфурте, был дружен с
известным романтическим натурфилософом и писателем Готхиль*
фом Генрихом Шубертом, автором «Символики сновидений» и
других не забытых поныне книг, писал стихи, романы, сатиры,
драмы. Поселившись в Бамберге, он стал редактировать тамош­
нюю газету, оказавшись в этой должности предшественником
Гегеля. В начале XX века проснулся интерес к Ветцелю—это
было связано с тем, что ему было приписано авторство знамени*
тых «Ночных бдений» Бонавентуры (1804), созданных, по всей
вероятности, Шеллингом. При изучении творчества Ветцеля в
его произведениях было обнаружено немало любопытных моти­
вов, деталей и частностей. Выяснилось, кроме того, что не
удается разыскать ни одного экземпляра его первого, небезынте­
ресного романа «Клеон». В романтическую эпоху Ветцель был
широко читаемым автором. Перевод В. А. Жуковского из Ветцеля
издан в 1849 г. (с датой —1815), перевод К. С. Аксакова —в
1839 г.

ЭРНСТ ШУЛЬЦЕ

Шульце (1789—1817) учился в Геттингене, стал там приватдоцентом в 1812 году, участвовал в Освободительной войне и
вскоре умер от туберкулеза. Шульце пользовался огромной по­
пулярностью в свою эпоху; особенно читались его «романтиче­
ские поэмы»— «Очарованная роза» (1818) и «Цецилия» (1818—
1819 гг., закончена в 1815 г.). Каролина Павлова опубликовала
свой перевод лирического отрывка из десятой песни «Цецилии»
в 1839 году.

VI
ЙОЗЕФ ФОН ЭЙХЕНДОРФ

. Эйхендорф (1788—1857) родился в Верхней Силезии, в по­
местье Любовиц, среди природы, которая навсегда врезалась в
память поэта как образ цельного и гармоничного бытия. Под­
ростком он видел, как разорялся его отец — офицер и непрактич­
ный, слабовольный хозяип; из детства он вынес ощущение скры­
той в мире беды и бездны в человеческой душе. В произведениях

480


Эйхендорфа человеческие характеры не досказаны, не выгово­
рены до конца, остается неопределенность. Главная ситуация
его поэзии — выбор лирическим героем своей судьбы. Человек
следует живущей в нем тяге — идет туда, куда несет его, словно
ветром. Потом герой нередко обнаруживает, что выбрал неверно,
следуя за ложным, манящим призраком и не рассмотрев глав­
ного. Романтический Эйхендорф — прямой предшественник тех
писателей-реалистов середины XIX века, которые умели бес­
страшно заглядывать в человеческую душу. Эйхендорф во мно­
гом был далек от того, что волновало людей в середине века.
Тут он оставался консерватором. Природа была для него симво­
лически красноречивее, общезначимее конкретных социальных
конфликтов. С поэтической символикой такого типа, уходящей в
глубь веков, реализм XIX века расставался — не без временных
потерь для себя. Консерватизм Эйхендорфа не менее, чем в со­
словной идеологии, коренился в поэтической традиции. Его служ­
ба чиновником в Восточной Пруссии и Берлине (на довольно
высоких должностях) не проходила для поэта бесследно, хотя и
не затрагивала и не меняла самых основ его мировоззрения,—
лучше сказать, мироощущения. Эйхендорфа порой принимали за
поэта-простачка, который то ли умел писать только в «простом»
народном духе, то ли не умел писать иначе, тогда как он сумел
извлечь из народной простоты психологическую сложность,
душевно близкую конфликтам XIX века.
Эйхендорф как поэт сложился быстро и с тех пор менялся
мало. Повторения ему не вредили, как не мешают они читате­
лям, воспринимающим в его произведениях не поверхность,
а суть, глубину. Эйхендорф повторялся, потому что перед ним
и в нем постоянно возникал символический образ самого жиз­
ненно важного и нужного для людей: такова, с его точки зрения,
природа, мир, в котором живут люди. В 1807—1808 годах Эйхендорфу посчастливилось оказаться в Гейдельбергском университете
в те годы, когда тут образовался и потом быстро растаял живой
очаг романтической мысли, когда Арним выпускал здесь «Газету
для отшельников» и был издан до конца «Волшебный рог маль­
чика», когда вспыхнули и разгорелись споры романтиков с их
недругами, когда здесь преподавал Йозеф Гёррес. Гёррес открыл
Эйхендорфу свой взгляд на поэзию: поэзии есть дело решительно
до всего, поэт мыслит вместе с наукой и с философией. Эйхендорф
познакомился в Гейдельберге с Брентано и Арнимом, а также
со своим сверстником графом Лёбеном. Последний застрял на
этом патетическом превознесении поэзией самой себя (сколь она
замечательна и возвышенна!), а Эйхендорфу это дало подлин­
ное вдохновение — он писал и работал плодотворно и
481


непретенциозно. Роман «Предчувствие й реальность», напечатанный
в 1815 году с помощью Фуке, определил облик эйхендорфской поэ­
тической мысли: его проза пронизана лирикой, но при этом
четка; она точно и строго именует вещи и стихии (природу и
настроения), а стихи в ней, по замыслу поэта, словно окна, об­
ращенные в глубь мира. Поэзия Эйхендорфа отличается тем, что
в ней нет мечтательности «вообще», нет необязательности, — он
отличается этим даже от Новалиса, у которого возможна из­
вестная произвольность и игра образами. Поэзия Эйхендорфа
всегда добивается искомого смысла. Для перевода она особенно
трудна, потому что" в простоту интонации и мотивов вливается
смысловая определенность, и в то же время здесь нет ничего
шаткого, случайного.
Из произведений Эйхендорфа следует, в первую очередь, на­
звать не сборники стихов (он долго не собирал свои стихотво­
рения — до 1837 года,— хотя в его поколении это было уже рас­
пространено), но прозу — новеллы, в которых проза и стихи
приведены в закономерную, ненарушаемую взаимосвязь. Основ­
ные его произведения: «Мраморная статуя» (1819), «Из жизни
одного бездельника» (1826; издано с «Мраморной статуей» и под­
боркой стихотворений), «Много шуму из ничего» (1832), «Поэты
и их спутники» (1834), «Замок Дюранд» (1837), «Похищение»
(1839), «Искатели счастья» (1841). Эйхендорф написал также не­
сколько драм, полных лирического настроения, в конце жизни
он создал три поэмы («Юлиан, 1853; «Роберт и Гискард», 1855;
«Люций», 1857); стихотворные драмы и поэмы Эйхендорфа не­
заслуженно малоизвестны. В последние годы жизни поэт издал
несколько литературоведческих работ — в них он смотрел на
романтизм уже с полувековой дистанции, критически и сокру­
шенно оценивая его развитие.

ИЗ РОМАНА «ПРЕДЧУВСТВИЕ И РЕАЛЬНОСТЬ»

Первый роман Эйхендорфа был начат осенью 1810 и завер­
шен спустя два года. Поэт продолжал работать над ним, поды­
скивая издателя. Роман вышел в свет в Нюрнберге. Заглавия
стихотворений даны по переизданию их в сборнике лирики.

Стр. 265.
«Огненных крыльев взмахи!..» — В
1837 г. включено в цикл «Паломник» (из шести стихотворений).
Радостной дорогой.— Этим стихотворением (1810—
1812) открывается прижизненное собрание лирики Эйхендорфа.
482


Стр. 266. «В высок ом небе чудное виденье...» —
В 1837 г. включено в небольшой цикл сонетов. В романе этому
сонету отведена роль пародии: его читает молодой человек, в
стихотворениях которого «не было недостатка в отдельных, со­
всем маленьких чувствах, высокопарных выражениях и прият­
ных образах. Мысль во всех была одна, ее пространно разви­
вали, топчась на месте, везде речь шла о призвании поэта и
божественности поэзии, однако сама поэзия и жизнь... не вы­
ступали наглядно, а заслонялись комплиментами и подходами».
Герою романа такая поэзия своей «отполированной до блеска
и благовоспитанной сентиментальностью» напомнила перепрев­
ший чай. Сам Эйхендорф преодолел ложноромантическую вы­
спренность, тень которой есть в этом сонете.
П р о щ а н и е.—Стихотворение написано в октябре 1810 г.,
перед отъездом из родного Любовица в Вену. Поэт прощается
с родными местами. Эйхендорф давал стихотворению разные
названия: «К заячьему саду», «В лесу близ Любовица», «В лесу
родины».
Стр. 267. Лесной разговор. — Написано, вороятно, в
1812 г. Вслед за Брентано Эйхендорф (как и в некоторых дру­
гих своих стихотворениях) развивает сюжет о Лорелее (См. так­
же стихотворение «Река Заале» (с. 313).
Стр. 269. Ночной тирольский дозор.— Написано в
связи с восстанием 1809 г. в Тироле против Наполеона под пред­
водительством Андреаса Гофера (1767—1810).
Стр. 270. Сломанное колечко.— Впервые напечатано
в сборнике «Лес немецких поэтов» (Тюбинген, 1813).
Стр. 272. «Два юных графа были...» — Возможно, на­
писано еще до мая 1807 г. Позднее— в цикле «Тоска» (из трех
стихотворений, № 3).

Стр. 275. Влюбленный путник. — Цикл опубликован
в 1837 г.; датирован 1810—1812 гг.
Стр. 279. Странствие певца.— В первом собрании со­
чинений датировано 1818 г.; вероятнее, написано в 1810—1812 гг.
Стр. 283. Любовь на чужбине.— Это стихотворение,
составившее впоследствии третью часть маленького цикла, вхо­
дит в новеллу «Мраморная статуя».
Два друг а.— Напечатано в издававшемся Фуке «Женском
альманахе» (1818) под названием «Весенний путь».
Стр. 284. Странствующий музыкан т.— Опублико­
вано в 1826 г. как первая часть небольшого цикла, именовавше­
гося сначала «Довольный музыкант».
483


ИЗ НОВЕЛЛЫ
«ИЗ ЖИЗНИ ОДНОГО БЕЗДЕЛЬНИКА»

Эйхендорф работал над новеллой в 1820-е годы.

Стр. 285. Веселый странник. — Эта и следующая пес­
ня — из первой главы новеллы.
Стр. 288. В е р н о с т ь.— Напечатано в «Берлинском альма­
нахе Муз на 1831 год».
В пут ь.— В том же альманахе под заглавием «Походная
песнь»; перешло в новеллу «Много шуму из ничего» (1832).
Стр. 289. Советы путнику. — Из новеллы «Мпого шуму
из ничего»; впоследствии (1837) первая часть поэтического цикла.
Воспоминани е.— Несколько сокращенная автором песня
из той же новеллы.
Стр. 290. На родину в последний раз.— Из «Немец­
кого альманаха Муз на 1833 год»; в нем под заголовком «Воз­
вращение».
Стр. 291. Утренняя молитва.—Из «Немецкого альма­
наха Муз на 1834 год».
Стр. 292. Мудрые советчик и.— Из «Силезского альма­
наха Муз на 1833 год».
Отзвуки.—В «Немецком альманахе Муз на 1833 год» под
названием «Зимняя песнь». Источником послужила «Песнь
пастуха в Силезских горах» из «Волшебного рога мальчика».
Позднее четвертая часть лирического цикла из шести стихотво­
рений с тем же названием.
4
ИЗ РОМАНА «ПОЭТЫ И ИХ СПУТНИКИ»

Это второй роман Эйхендорфа, он вышел в свет в 1834 г.
с обозначением — «новелла». По замыслу писателя, тут должны
были быть представлены «все направления жизни поэтов», то
есть разнообразные типы поэтов, по-разному решающих свою
жизненную судьбу,— возвышенные и нелепые, трагические и
комические, правдивые и лживые. Заголовки стихам даны Эйхендорфом позднее. В нашу книгу вошла большая часть лирических
текстов романа.
Стр. 294. Взгляд н а з а д.— В издании стихотворений
1841 г. объединено в цикл со стихотворением «Воспоминание»,
помещенным выше.
484


Стр. 295. Дриандер среди комедианте в.— Дриан*
дер — комическая фигура в романе; у него говорящее имя:
Дриандер — мужской вариант «дриады», населяющей дерево
нимфы.
Стр. 296. X у д о ж н и к.— Написано в 1830 г. и впервые на­
печатано в «Берлинском альманахе Муз на 1831 год». В романе —
это песня главного героя Фортуната, она отмечена особой серь­
езностью — отсюда старинный символ (эмблема) — рука, про­
тянутая сквозь тучи и указующая на Землю.
Стр. 297. Прекрасная чужбин а.— Тоже песня Фор­
туната. «Чужбина» здесь—Рим с его древними языческими
памятниками среди природы.
Стр. 299. «Я странствовать рад...» — Позже Эйхендорф присоединил это стихотворение к трем другим из новеллы
«Мраморная статуя», объединив их в цикл «Любовь на чужби­
не» (см. с. 283).
Стр. 300. «Лесной п о к о й...» — В 1837 г.— пятая, за­
ключительная часть лирического цикла «Поворачивающий
вспять». Тут выражен гибельный итог растраченной жизни, в
то же время эта песня — последнее утешение умирающему в
тоске человеку. Поет песню ребенок — «словно лесная птичка»,—
не понимающий, но глубоко чувствующий происходящее; под
звуки этой песенки умирает один из поэтов — героев романа.
Возвращени е.— Песнь Фортуната, вернувшегося на ро­
дину в Германию.
Стр. 302. Созвучия. — Опубликовано в 1837 г. как первая
часть лирического цикла под таким названием.
Лунная ночь.— Написано в 1830-е годы, напечатано в
1837 г. Шуман написал на эти слова один из лучших своих
романсов («Круг песен», 1840, № 5).

ИЗ НОВЕЛЛЫ «ЗАМОК ДЮРАНД»

Новелла была опубликована в альманахе «Урания на
1837 год». Исторический ее фон — события Французской рево­
люции.

Стр. 304. «Опустится вечер поздний...» — Впослед­
ствии третья часть лирического цикла «Одинокая».
Стр. 305. «Над землею созвездья...» — Это и два
следующих стихотворения — из иовеллы «Похищение», завершенной
485


начале 1837 г. Второе стихотворение — «Гордая» — это
песня Дианы, типичного для Эйхендорфа образа сильной, краси­
вой, гордой и строптивой девушки-охотницы, недаром названной
именем римской богини. ...Всю землю она обняла.,.— Она — это
ночь, уничтожившая изящный и поверхностный, искусственный
мир рококо, символами которого служат здесь флейта и ман­
жеты.
Стр. 307. Старый сад.— Эту песню поет, как бы вспоми­
ная ее слова, героиня упомянутой новеллы, сама словно за­
чарованная,— в саду, некогда ухоженном и прибранном, а теперь
заросшем и заброшенном.
Стр. 308. Весенняя ночь.— Это и последующие стихо­
творения напечатаны в 1837 г.; из них «Ночной цветок» на­
писан в самом начале 1830-х годов.
Стр. 313.
Волшебная
п а л о ч к а.—Опубликовано в
«Немецком альманахе Муз на 1838 год»; написано, вероятно,
в 1835 г.
Река За а ле.—Из новеллы «Искатели счастья» (1841).
Написапо в 1839 г.
Стр. 314. Голоса ночи.— Первое из двух стихотворений,
объединенных этим названием (1841); сохранились относящиеся
к 1839 г. наброски.
Зимняя ночь.— Написано в октябре — ноябре 1839 г.
Опубликовано в 1841 г.
«Не тот уже заветный вяз...» — Датировано октяб­
рем 1839 г. Опубликовано в «Немецком альманахе Муз на
1840 год».
Стр. 315. Странствующий поэ т.— Опубликовано в
«Немецком альманахе Муз на 1841 год».
Стр. 316. Голубой цветок.— Предположительно датиро­
вано 1830-ми годами. Впервые напечатано лишь в 1918 г. Голу­
бой цветок — символ романтического томления, введенный в оби­
ход Новалисом («Генрих фон Офтердинген»).
Возвращение свобод ы.— Этот цикл из двух стихо­
творений опубликован в 1864 г. Время его создания — не эпоха
Освободительной войны 1813 года (как обычно думают), а рево­
люция 1848—1849 гг., когда Эйхендорф работал над сатирической
новеллой-сказкой «Либертас и ее женихи».
Стр. 318. Молчаливая любовь.— Песня из эпической
поэмы «Роберт и Гискард» (1855). Отдельная публикация — лишь
в посмертном собрании сочинений; название, видимо, не автор­
ское.
в

486


VII
ВИЛЬГЕЛЬМ МЮЛЛЕР

Сын сапожника, Мюллер (1794—1827) изучал филологию в
Берлине, участвовал в Освободительной войне, в 1817—1818 го­
дах побывал в Италии, написал книгу о «Риме, римлянах и рим­
лянках» (1820). Позже он служил библиотекарем в Дессау, со­
ставлял пособия по изучению Гомера, издавал немецких поэтов
XVII века, редактировал энциклопедию... Он стал знаменит как
автор «Песен греков» (1821—1826), патетических «гимнов сво­
боды», по определению самого поэта,— в них Мюллер приветст­
вовал восстание греков против турецкого владычества. Однако
имя Мюллера едва ли осталось бы в живой памяти потомства,
если бы не Франц Шуберт, написавший на его слова два цикла
песен: «Прекрасная мельничиха» (1823) и «Зимний путь» (1827).
Выбранные Шубертом тексты написаны в народном стиле и со­
всем непохожи на греческие гимны Мюллера. Песни первого
цекла были помещены Мюллером в книгу под названием «77
стихотворений из бумаг странствующего валторниста» (Дессау,
1821). Продолжением этой книги послужили «Стихотворения
из посмертных бумаг странствующего валторниста» (Дессау,
1824), где был напечатан цикл «Зимний путь». Первая часть
этого цикла вошла в альманах «Урания на 1823 год», откуда
их поначалу заимствовал Шуберт. Благодаря ему мы знаем
Мюллера и можем наслаждаться его поэзией.
ФРИДРИХ РЮККЕРТ

Сверстник романтических поэтов, Рюккерт (1788—1866) уже
не вполне принадлежал к ним по самому мировоззрению, по
самому отношению к слову. Это один из тех поэтов, в творчестве
которых достижения романтической эпохи становятся достоя­
нием поэзии вообще. Рюккерт родился в Швейнфурте и прожил
жизнь, полную разнообразных эпизодов, событий и впечатлений.
Во всем этом, однако, нет ничего специфически романтиче­
ского — Рюккерт человек иной, позднейшей эпохи, он не ски­
тается, неприютный, как Брентано, не странствует, как Ференц
Лист, а переезжает из города в город, меняет местожительство.
Таково же и его поэтическое слово — оно всегда красноречиво и
беспредельно виртуозно, но оно всецело в распоряжении своего
автора, никогда не оказывает на него давления, оно лишено
самостоятельности и своей внутренней жизни. Поэт ткет из него
все, что только пожелает. Рюккерт был незаурядным талантом,
487


но в его слове красота как бы делается более редкой, превра­
щаясь в случайную удачу. Рюккерт не живет в слове, а работает
с ним, мастерски, с рассуждением изготовляя любой образец,
любой узор. В 1814 году он опубликовал «Немецкие стихотворе­
ния», куда вошли и весьма злободневные «Сонеты в латах»,— то
была эпоха Освободительной войны; сам Рюккерт воздержался
от участия в боевых действиях. В 1817 году он поехал в Рим,
а в 1818 в Вену, где под руководством замечательного ученого
Иозефа Гаммера принялся за изучение восточных языков и в
этом деле быстро преуспел. Впоследствии Рюккерт перевел де­
сятки тысяч строк с арабского, персидского и санскрита, ста­
раясь точно передавать поэтическую форму произведеций. Гете
издал в 1819 году «Западно-восточный диван», а Рюккерт в
1822 году — «Восточные розы»; однако, если Гете необычайно
глубоко проникает в дух Востока как поэт западный, то у Рюк­
керта нет этого напряженного вникания в чужой мир —у него
большая освоенность материала и куда меньшая проблемность.
Как востоковед Рюккерт стал выдающимся специалистом.
В 1825 году он получил место профессора восточных языков в
Эрлангене, в 1841 году —в Берлине. Преподавать он, однако, не
любил, всегда стремился под каким-либо предлогом отменить
занятия. Скорбя о смерти своих детей, Рюккерт пишет «Песни
об умерших детях» (1872), книгу объемом в четыреста с лиш­
ним страниц. Потребовалась гениальная чуткость Густава Ма­
лера, который, выбрав из сотен песен всего пять, вложил в них
проникновенность чувства, искренность печали. Несколько поблекнув с десятилетиями, поэзия Рюккерта не позволяет нам
забыть о своих достоинствах, и мы должны поверить русскому
литератору и издателю Николаю Гербелю, который в 1879 году
писал: «К числу особенностей таланта Рюккерта принадлежит
между прочим замечательное его умение передавать одинаково
увлекательно в поэтической форме как возвышеннейшие чувст­
ва, так равно и самые обыденные события будничной жизни...
Эта черта... служит лучшим доказательством силы таланта,
умеющего обращать в чистое золото все, до чего он ни коснется».
Эти отмеченные Гербелем качества поэзии Рюккерта объясняют
интерес к нему русских поэтов, хотя сейчас, спустя век, нам
труднее обнаруживать рюккертовское поэтическое «золото».

Стр. 333. Сонеты в латах.— В издание 1814 года Рюк­
керт включил два цикла «Сонетов в латах», общим числом — 44.
Кроме того, некоторые сонеты остались неопубликованными.
В нашем издании публикуются избранные сонеты — последний
из них («Взирай, Германия...») не был опубликован при жизни.

488


Стр. 338. Кёльнский собо р.—• Написано в 1817 г.
Строительство готического Кёльнского собора было начато в
1248 г., и он строился с уменьшающейся интенсивностью до сере­
дины XV в.; собор не был завершен, когда его строительство
было совсем остановлено в 1560 г.; так он простоял до 1840 г.
В годы патриотического подъема была осознана эстетическая и
национальная ценность этого выдающегося памятника. Гёррес
напечатал в издававшейся им газете «Рейнский Меркурий»
(20 ноября 1814 г.) статью, призывавшую завершить собор и
раскрывавшую его значение для немецкой нации. Г. Моллер,
единомышленник братьев Сульпица и Мельхиора Буассере, много
сделавших для сохранения ценностей культуры в бурное время
начала XIX века, обнаружил в 1814 и 1816 гг. по частям старин­
ный план Кёльнского собора, что впоследствии облегчило оконча­
ние строительства. Стихотворение Рюккерта отражает настроения
тех лет; упоминается в нем и счастливая находка плана.
Стр. 338. Ткачу.-— Впервые напечатано в альманахе «Немец­
кие весенние венки на 1816 год».
Стр. 340. Песнь старца.— Шуберт написал песню на эти
слова в 1823 г. Переводчик в своем вольном переложении из­
менил метрическое членение стихотворения.

ЛЮДВИГ УЛАНД

Уланд (1777—1862) был сыном секретаря Тюбингенского
университета; проявив ранние способности, он уже на пятнадца­
том году жизни был записан в университет на юридический
факультет, который закончил в 1810 г. Однако больше, чем проб­
лемами права, он был увлечен историей немецкого языка и
литературы. Ради того чтобы читать старинные немецкие руко­
писи, он в 1810 году ездил в Париж. С ранних лет занимался
Уланд и поэзией, восприняв идеи романтизма и переосмыслив
его так, как подсказывали опыт и традиция родных мест.
В 1807 году в рукописном журнале, который он выпускал с
друзьями, появилась его статья «О романтическом», которая ясно
показывает, как далек мир Уланда от романтизма братьев Шле­
гелей или от неистового искания научной истины у Новалиса,
от его интеллектуальной перенапряженности, а равным образом
и от поэтической стихии, жившей в Брентано, от ее универсаль­
но-исторических горизонтов. «Есть романтические характеры,—
писал молодой Уланд, — это такие, которые всецело охвачены
романтической верой, становящейся мотивом их настроений и
поступков; таковы монахи, монахини, отправляющиеся в крестовый

489


поход рыцари, рыцари Грааля и т. д., как и вообще все
поэтические рыцари и дамы средневековья... Романтическая мест­
ность — это такая, где бродят духи, все равно, напоминают ли
они нам о прошлом или заняты своим делом... Романтизм — это
не фантастический бред средневековья, а это высокая, вечная
поэзия, изображающая то, что слабо выговаривается или совсем
не скажется в слове, это книга загадочных волшебных образов, со­
стоящих в общении с темным миром духов, сияющая радуга...»
Что бы ни говорил Уланд о высокой поэзии, очевидно, что для
него она, скорее, живет в кругу устойчивах исторических форм
и не столько производится творческой деятельностью, сколько
созерцается в готовых романтических образах самой природы и
жизни. Позже, в 1829 году, Уланд стал профессором филологии
в родном Тюбингене; как специалист по истории немецкой ли­
тературы, культуры, фольклора, он написал за свою жизнь
восемь основательных томов исследований, — по древне-немец­
кой литературе, поэзии, по истории мифов и легенд, о Вальтере
фон дер Фогельвейде и миннезингерах, — которые стали одним
из основных источников трудно изживаемых романтических
стереотипов во взгляде на средневековую культуру. Параллельно
шло плодотворное литературное творчество Уланда, сразу же при­
влекшее внимание русских поэтов. Это было поэтическое твор­
чество высокого уровня, с немалыми удачами. «Стихотворения»
Уланда были изданы отдельной книгой в 1815 году и со време­
нем переиздавались все чаще и чаще; до конца века они вышли
в сотнях изданий. Стихотворные драмы «Эрнст, герцог Швабский»
(1818) и «Людвиг Баварский» (1819) заслуживают внимания —
точно так же как и переведенная В. А. Жуковским одноактная
драма-баллада «Нормандский обычай». Уланд при жизпи вос­
принимался как безусловно демократический и, в лучшем смысле
слова, популярный поэт. Это так и было: однако и как поэт, и
как политический деятель (всю жизнь он активно занимался
политикой) Уланд оказывался запутанным в столь сложные и
противоречивые отношения сословий, интересов, деспотического
своеволия и ретроградной замшелости, общенемецких и особо
вюртембергских целей, что ясно разобраться в них было не в
его возможностях и он мог только прочерчивать через них свою
индивидуальную линию «правды», сообразуясь со своим опытом
и совестью. В 1817 году, когда в Вюртемберге обсуждалась новая
конституция, сложилось такое положение, что король и прави­
тельство оказались либеральнее большинства сословных пред­
ставителей — последние всеми силами тянули назад, к старине,
к восстановлению давних, извечных порядков. К «стародавнему
праву» тянуло и Уланда, который встал в оппозицию прави­
490


тельству как консерватор; Ю. Кернер в те годы мыслил современ­
нее, разобравшись в том, что в тех условиях было более про­
грессивным. Однако Уланд был тогда консерватором именно из
демократических побуждений: он склонен был идеализировать
прежнюю жизнь народа до наступления наполеоновской эпохи
с ее потрясениями и нововведениями, искренне полагая, что она
была весьма близка к идеалу. До конца дней Уланд состоял в
оппозиции к правительству, и в его требованиях всегда было
немало здравого; во Франкфуртском парламенте 1848 года он
принадлежал к либеральному меньшинству, выступавшему про­
тив прусского засилья в Германии. В его стихотворениях, даже
хрестоматийных, заключен жизненный пафос борьбы за право
и справедливость. Сюжетные ситуации его баллад отражают
его непрестанные искания, — в них не утверждение истины во­
обще, а конкретные критические ситуации и напряженные по­
иски поэтом конкретных решений.
Стр. 342. П а с т у х.—Написано в 1805 г.; напечатано в
«Альманахе Муз на 1807 год» Лео фон Зеккендорфа.
Стр. 343. Песня бедняка.— Написана в 1805 г. Была на­
печатана в первом отдельном издании стихотворений Уланда
(1815). Перевод В. А. Жуковского был издан в 1820 г.—датиро­
ван 1816 г.
Стр. 344. Гробы п р е д к о в. — Опубликовано в «Альмана­
хе Муз на 1807 год».
Замок у моря. — В том же альманахе. В 1831 г. В. А. Жу­
ковский сделал и издал свое вольное переложение этого стихо­
творения — «Замок на берегу моря»:

«Ты видел ли замок на бреге морском!
Играют, сияют над ним облака;
Лазурное море прекрасно кругом».
«Я замок тот видел на бреге морском:
Сияла над ним одиноко луна;
Над морем клубился холодный туман».
«Шумели ль, плескали ль морские валы?
С их шумом, с их плеском сливался ли глас
Веселого пенья, торжественных струн?»
«Был ветер спокоен; молчала волна;
Мне слышалась в замке печальная песнь;
Я плакал от жалобных звуков ее».

«Царя и царицу ты видел ли там?
Ты видел ли с ними их милую дочь,
Младую, как утро весеннего дня?»
491


«Царя и царицу я видел... Вдвоем
Безгласны, печальны сидели они;
Но милой их дочери не было там».

Стр. 345. Три п е с н и.— Написано в 1807 г.— «во время
прогулки, когда месяц, закрываемый иногда темными тучами,
стоял над нашим замком». Опубликовано в «Газете для отшель­
ников», которую Арним издавал в 1808 г. в Гейдельберге.
В. А. Жуковский перевел эту романтическую фантазию в 1816 г.
и издал в 1820 г. В подлиннике вместо «Освальду» — Зигфрид.
Стр. 346. Хороший товарищ.— Опубликовано в «Поэти­
ческом альманахе на 1812 год», изданном Ю. Кернером. Стало
широко популярной народной песней, недаром ее пытались
эксплуатировать в своих целях немецкие милитаристы.
Хозяйкина дочь,— Баллада написана в 1809 г., поме­
щена в «Лесу немецких поэтов» (1813). Уланд варьирует мотивы
из «Волшебного рога мальчика». В 1820 г. В. А. Жуковский
опубликовал свой перевод этой баллады — «Три путника».
Стр. 347. Замок в лес у.— При жизни не публиковалось.
Стр. 348. С о н.— Под таким заглавием В. А. Жуковский
опубликовал в 1823 г. свой первый перевод из Уланда (1815).
В подлиннике стихотворение называется «Промелькнувший пе­
вец» (или, буквальнее,—«Мимопрохождение певца»). Стихотво­
рение Уланда, написанное в 1810 г., было издано сначала в
«Поэтическом альманахе на 1812 год» Ю. Кернера, затем вошло
в «Стихотворения» (1815).
М щ е н и'е.—• Баллада написана и издана в 1810 г. в журнале
«Пантеон». Перевод появился в 1820 г.
Стр. 349. Старый рыцарь.— В подлиннике — «Боярыш­
ник графа Эбергарда» (1810; помещено в «Поэтическом альма­
нахе на 1812 год»); В. А. Жуковский заменил боярышник вет­
кой оливы. Баллада написана о первом герцоге Вюртембергском
Эбергарде I (1445—1496), побывавшем в Палестине в 1468 г.
Стр. 350. Гара л ьд.—Еще одна баллада (опубликована в
«Лесу немецких поэтов», 1813), переведенная В. А. Жуковским
(1816; напечатано в 1820 г.).
Стр. 351. Безотрадная весна.— Следуют три сонета
Уланда; два первых были написаны в 1811 г.; первый из них
напечатан в «Поэтическом альманахе на 1812 год», второй при
жизни не публиковался. Сонет «Весной» написан в 1813 г. и
также не публиковался.
Стр. 353.
Весеннее
успокоени е.— Стихотворение
(1812, опубликовано в «Лесу немецких поэтов») вошло в цикл
«Весенних песен» Уланда. Перевод Ф. И. Тютчева был напечатан
в 1832 г. без заглавия, с пометкой перед текстом — «Из Уланда».
492


Вешняя вер а — Стихотворение из того же цикла (1812).
Проклятие певца.— Баллада была написана в 1814 г.
и впервые напечатана в «Стихотворениях» (1815). В ее основе —
шотландская баллада «Ревнивый король» (из сборника Перси),
переведенная на немецкий в «Голосах народов» И.-Г. Гердера.
Стр. 356. Жница...- Написано в 1815 г. и тогда же на­
печатано в «Стихотворениях». В основе — газетное сообщение
о якобы реальном происшествии в одном из французских месте­
чек.
Стр. 357. Поэту, умершему от голод а.— Написано
16 октября 1816 г. в память о венском поэте И.-Л. Штолле. Из­
дано в «Карманной книжке Вюртембергского театра на 1818 год».
Стр. 358. Новая сказка. — Вошла во второе издание «Сти­
хотворений» (1820). Один из откликов на политическую борьбу
в Вюртемберге, в которую Уланд вмешивался, отстаивая «старое,
доброе право», как он писал в другом стихотворении того же года.
Осенняя паутинка.— Стихотворение 1822 г., вошедшее
в третье издание лирики Уланда (1826).
Вино и х л е б.—Стихотворение 1834 г., тогда же вошедшее
в восьмое издание лирики.
Стр. 359. Кубок счастья «Иденхолл».— Баллада, на­
писанная и напечатанная в 1834 г. Уланд почерпнул легенду
из книги английского писателя Ритсона «Волшебные сказ­
ки» (1831).
Стр. 360. Потонувшая к о р о н а. — Написано в 1834 г.,
вошло в девятое издание лирики (1835 г.)
Стр. 361. Напутствие.— Стихотворение 1854 г.; одно из
немногих поздних поэтических созданий Уланда.

ЮСТИНУС КЕРНЕР

Кристиан Кернер (1786—1862), принявший поэтическое имя
Юстинус, родился в Людвигсбурге (Вюртемберг), в семье прави­
тельственного чиновника. Юные годы, прожитые среди нетрону­
той природы Швабии, поэт описал позднее в «Книге картинок
из моего детства» (1849). Уголок Германии, в котором поэт про­
вел всю свою жизнь, может казаться провинциальным, однако
в нем веками росла своеобразная, неброская духовная культура,
опиравшаяся не столько на блеск имен, сколько на преемствен­
ность, широту и глубокую проникновенность. Этот уголок дал
немецкой культуре на рубеже XVIII—XIX веков Гёльдерлина,
Гегеля и Шеллинга. Сам Кернер, деятель несравненно меньшего
значения, впитал в себя традиции своей местности. С детства
403


наделенный богатой фантазией и куда меньшим интересом к
ученым занятиям, Кернер после некоторых колебаний избрал
профессию врача и стал учиться медицине в Тюбингене (1804—
1808). Поездив два года в практических целях по городам Гер­
мании, Кернер вернулся на родину и, проведя несколько лет в
маленьких городках Швабии, обосновался с 1818 года в таком же
маленьком Вейпсберге, построив себе дом и прикупив к нему
старинную башпю городской стены. Еще раньше Кернер заявил
о себе как писатель, написав в духе времени романтически-запутанное эпико-драматическо-лирическое сочинение «Тени стран­
ствия» (1811), соединившее все роды и виды, стили и жанры
литературы. Оно обратило на себя внимание. Таких больших
поэтических произведений он в дальнейшем уже не писал, а де­
лил свое время между лирическим творчеством и деятельностью
врача. Завороженный всяческими «потусторонними» феноменами,
Кернер стал «изучать» их последовательно, соединив педантизм
с лирикой; открыв в своем Вейнсберге «ясновидящую» особу,
он написал о ней толстую книгу («Ясновидящая из Префорста»,
1829), где смешано всё — история болезни с дотошными врачеб­
ными наблюдениями, романтическая натурфилософия и неудер­
жимая фантазия. И впоследствии Кернер издал очень много
публикаций на «оккультные» темы. Подобные занятия отнюдь не
превращали Кернера в нелюдима и запершегося в башне меч­
тателя. Почти чудесным образом его затерявшийся в провинции
дом стал культурным центром, в котором гости непрерывной
чередою сменяли друг друга — среди них и виднейшие деятели
немецкой культуры: Тик, Ленау, Мёрике, Вильгельм Мюллер,
Фрейлиграт... К Кернеру приезжали и приходили запросто, всег­
да встречая радушный прием; весь жизненный уклад предпо­
лагал душевность и гостеприимство. Кернер написал не слишком
много лирических произведений; каков бы ни был их поэтиче­
ский уровень, все они отмечены проникновенностью смысла.
В стихах Кернера, как и у многих его романтических собратьев,
речь идет не просто о лесе, лугах, цветах или рыцарях, но о че­
ловеке и его судьбах. Мысль поэта не была замкнута в кругу
рае и навсегда данных романтических представлений-клише,
о чем свидетельствуют его поздние стихотворения, где он за­
думывается о судьбах цивилизации и в эпоху первых паровозов
и пароходов уверенно предсказывает эру самолетов и космиче­
ских путешествий. Г. Гейне, с юмором отозвавшись о Кернере и
о его «ясновидении», посмеявшись над домашними туфлями, ко­
торые, по рассказу Кернера, однажды сами собой пустились к
постели спящего хозяина, закончил свой отзыв словами: «Нет, не
плохи его стихи!»
494


Стр. 303. Путь Солнц а.— Из «Поэтического альманаха на
1812 год», который Кернер издал в Гейдельберге. В него вошли
стихотворения Фуке, Гебеля, Шваба, Уланда, Варнхагена и дру­
гих поэтов.
Стр. 363. Одинокий. — Напечатано в сборнике «Лес немец­
ких поэтов» (1813).
Стр. 364. Четыре безумных брат а.— Напечатано в
1824 г. в штутгартском «Утреннем листке для образованных со­
словий» (одном из влиятельнейших немецких изданий того вре­
мени). Сюжет близок к новелле Г. фон Клейста «Святая Цеци­
лия, или Власть музыки» (1810) и еще более раннему рассказу
северогерманского писателя Маттиаса Клаудиуса о посещении им
лечебницы Св. Иова. «Dies irae» — средневековый гимн о Страш­
ном суде (XIII в.)
Стр. 366. Призы в.— Опубликовано в первом выпуске
«Листков из Префорста», издававшихся Кернером с 1837 г.
Под небо м.— Опубликовано в 1845 г. в «Утреннем
листке».
Стр. 367. Основной тон природы. — Опубликовано в
«Утреннем листке» в 1851 г. В новом издании Г. Гримма датиро­
вано 1839 г. Стихотворение отражает романтические пред­
ставления в духе натурфилософа Г.-Х. Шуберта. Основной тон —
опорный тон аккорда. У многих романтиков весь мир уподоблен
гигантскому звучащему аккорду. Струны Эола,— Речь идет
об Эоловой арфе — натянутых на корпус струнах, — ее вешали в
окне или на дереве, и на ней «играл» ветер; излюбленный при­
родный инструмент романтической эпохи.

ГУСТАВ ШВАБ

Густав Шваб (1792—1850) — был сыном профессора Карловой
школы в Штутгарте — той школы (на деле — академии, универси­
тета), где учился Шиллер и которая именно поэтому памятна
всем. Жизнь Шваба протекала разнообразно — настолько пестро,
что это переполнило бы другого человека впечатлениями, лишив
его покоя. Однако в бессчетных занятиях Шваба, в его разъез­
дах и путешествиях не чувствуется беспокойства, и можно по­
нять — почему: Шваб и работает, и странствует не как романти­
ческий поэт, который вбирал бы в себя окружающую жизнь,
переживал ее и нес бы в своей душе глубокие следы увиденного,
услышанного и прочитанного, но он трудится и путешествует как
историк культуры, который везде встречает и изучает только
«объективные» формы, предметы, виды, впечатления: всё на
495


своем месте, все может удивлять и поражать лишь как своего
рода музейно-исторический экспонат. Шваб и в поэзии прежде
всего такой историк культуры. В Тюбингенском университете он
изучал сначала филологию и философию, потом — богословие.
Затем Шваб то преподает древние языки в штутгартской гимна­
зии, то — целых десять лет — редактирует известный «Утренний
листок» (его поэтическую часть), то становится пастором. Он
непрестанно путешествует, и цели путешествия — ознакомитель­
но-образовательные: Шваб знакомится с Гете, Шлейермахером,
Шамиссо, Варнхагеном, Гофманом, Фуке, братьями Гриммами...
Обучая детей в гимназии, редактируя поэтический отдел газеты,
выполняя для издателя Метцлера переводы греческих и латин­
ских авторов, перелагая старонемецких поэтов, Шваб создает и
собственную поэзию, которой в 1828 году набралось два тома;
попутно он пересказывает мифы классической древности (1838—
1840) — книгу, которая переиздается в Германии до наших дней,
выпускает хрестоматии немецких поэтов и прозаиков, писателей
прошлого и настоящего (Вильгельма Мюллера, Гауфа), издает
немецкие народные книги, пишет «Жизнь Шиллера». Не преми­
нув перевести на латинский язык некоторые стихотворения свое­
го друга Уланда, Шваб принял участие и в куда более практич­
ном начинании: в издании томов «Живописной и романтической
Германии», в которой подготовил двухтомные «Путешествия по
Швабии» (1837—1838). В XIX веке Густав Шваб нередко пред­
ставлялся главой школы швабских поэтов. Г. Гейне своеобразно
подчеркнул его значение, назвав его — «селедкой среди сардин».
С течением времени, однако, поэзия Шваба несколько потускнела,
а культурно-исторические его работы стали памятником времени
и ценность их возросла.

Стр. 369. В память о л ю б в и.— Образец ранней лирики
Шваба, было напечатано в сборнике «Лес немецких поэ­
тов» (1813).

КАРЛ МАЙЕР

Последний из числа швабских романтических поэтов, Майер
(1786—1870) в поэзии воплотил характерные черты своей школы
как бы в виде загустевшей квинтэссенции. Формы, жанры,
стиль, типичные для швабских поэтов, предстают лирическими
«сгустками»,— это поэзия о природе и о человеке в природе, до­
веденная до краткости эпиграммы. Гетевское стихотворение
496


«Тихие вершины» являются прообразом такой поэзии, но только
на недосягаемой для нее высоте, как гениальный разряд поэти­
ческой молнии-мысли. Слабости поэзии- Майера заметны сразу —
это и идиллическая самоудовлетворенность, и известный рацио­
нализм, и брюзжание, и порой версификаторская наивность,
которой достаточно совсем малых целей. Труднее оценить сейчас
его сильные стороны: вещность, предметность его лирики, кото­
рая обнимает реалии природы, стремясь понять связывающее
с ними чувство, тонкое равновесие в рамках миниатюрного це­
лого. Майер был юристом, учился в Тюбингене и почти пол­
века состоял на вюртембергской службе. Его другом был Уланд;
их политические взгляды были близки. В 1867 году Майер издал
монографию об Улапде. «Песни» Майера вышли отдельным
изданием в 1833 году и при жизни поэта переиздавались дважды
в расширенном составе.

КАРЛ ЗИМРОК

Поэт, родившийся и умерший на Рейне, в Бонне, Зимрок
(1802—1876) примыкает к швабским поэтам, продолжая выявив­
шуюся в их творчестве тенденцию перехода от романтической
поэзии к объективному историко-культурному подходу к поэзии
и к жизни — собственная поэзия, собственное творчество вытес­
няется здесь исследованием, воспроизведением и отражением чу­
жого, уже созданного. Зимрок изучал право и германистику в
Бонне, слушал здесь А.-В. Шлегеля, был учеником филолога
К. Лахмана в Берлине. Уволенный со службы в 1830 году за
стихотворение «Три цвета», написанное в поддержку Июльской
революции во Франции, он лишь через много лет после этого,
в 1850 году, стал профессором немецкого языка и литературы
в Бонне. Как и Шваб, Зимрок участвовал в издании серии «Жи­
вописная и романтическая Германия» (том о Рейне); как и
Шваб, он издавал немецкие народные книги. Зимрок переводил
на новый немецкий язык, иногда вольно перелагал «Песнь о
Нибелунгах», «Эдду», Вольфрама фон Эшенбаха, Готфрида Страс­
бургского, средневековые эпические поэмы; заслуга его в этой
области велика. Не удивительно, что лирическое творчество Зимрока отходило на второй план. Лучшие его поэтические достиже­
ния относятся к жапру баллады и к подражанию народной
песне.
497


VIII
ЭДУАРД МЁРИКЕ

Мёрике (1804—1875) был родом из Швабии, всю жизнь про­
жил на родной стороне, слился с ее природой, но как поэт на-«
столько выходил за пределы местного, ограниченного, что при­
обрел общенемецкое и общеевропейское значение и не может
быть отнесен к «швабской школе» — точно так же, как и Шил­
лер, уроженец этих мест. Мёрике родился в Людвигсбурге, в
семье врача, умершего в 1817 году. Он был седьмым из тринадца­
ти детей, но шестеро умерло в раннем детстве. Из оставшихся
трое братьев были особенно дружны. Из этих троих — один,
Август, умирает в 1824 году, а в 1831 году старшего брата, Кар­
ла, юриста, сажают в крепость как «демагога», по той причине,
что он выступал за либеральные реформы. Для невесты Эдуарда
Мёрике это несчастное событие послужило одним из поводов
расторгнуть помолвку. Мёрике к этому времени получил солид­
ное образование — мальчиком он учился в латинской школе в
Людвигсбурге, потом в гимназии в Штутгарте, 1818—1822 годы
провел в теологическом семинаре в Урахе, а в 1822 году стал
студентом богословия в Тюбингене, где за четверть века до него
учились Гегель, Шеллинг, Гёльдерлин. Окончив в 1826 году
университет, Мёрике встал в очередь за местом пастора; ждать
ому пришлось долго — он все переезжал из одного маленького
местечка в другое, где помогал то одному пастору, то другому.
Брату арестанта, видимо, не торопились предоставить кафедру.
Между тем он не был радикалом, а скорее склонялся к консерва­
тизму или, вернее сказать, к поэтическому, общегуманному
взгляду на мир и его проблемы. Наконец в 1834 году Мёрике
стал пастором в Клеверзульцбахе. Странным образом, он, молодой
человек, к этому времени уже заметно сдал физически, вскоре
ому самому потребовались помощники. Вообще в жизни Мёрике,
хотя она не была лишена своих радостей, много грустного и
несчастливого. Несчастен был брат Карл, еще три года отсидев­
ший в работном доме и умерший совершенно сломленным чело­
веком; несчастлив был брак Мёрике; рано умер его друг, шваб­
ский поэт Вильгельм Вайблингер. На друзей Мёрике везло — они
были людьми выдающимися и блестящими. Другом Мёрике был
известный эстетик гегелевской школы Ф.-Т. Фишер, Д.-Ф. Штра­
ус — прогремевший на всю Европу богослов, сделавший все для
того, чтобы подорвать самые основы христианства; Герман Курц,
писатель-демократ и издатель, все поэты-«швабы», соотечествен­
ники Мёрике. Внешняя жизнь поэта вяловато тянулась в про­
498


винции, но в нем жило удивительное поэтическое начало, оно-то
и притягивало к себе лучшие умы его времени. В 1832 году Мёрике издал роман «Художник Нольтен», в 1838-м он выпустил сбор­
ник стихотворений. Поэт Мёрике умел возвращать жизни ее со­
вершенство, ее внутреннее богатство и красоту,— это был ред­
кий и необычайный дар; в поэзии к нему возвращалась энергия
и полнота жизни — все то, чем как человек он был обделен.
По объему он написал не много (меньше, например, чем Теодор
Кёрнер, не доживший до 22-х лет): «Что я не способен почерпнуть
в себе самом и в жизни, то для меня лишено всякой привлека­
тельности» (1838). Мёрике работал без спешки и очень многое
доводил до совершенства. Кроме стихов, поэт написал несколько
рассказов и среди них: «Моцарт па пути в Прагу» (1856); в
этом произведении, при всей его тонкости, ощутим налет того
изящного «рококо», который был свойствен эпохе. Он работал
и над второй редакцией «Художника Нольтена», по за сорок лет
так и не успел завершить ее. Главным же оставались стихи, ко­
торые в своей совокупности образуют значительный и полпый
разнообразия мпр, отразивший человеческие состояния и настрое­
ния во всех их нюансах. Поэту, глубоко познавшему дух антич­
ности, переводчику Феокрита и Анакреона, не были чужды и
шутка, доходящая до гротеска, и очень серьезное фантазирова­
ние. Эта полнота поэтического мира, созданного Мёрике, пред­
ставляет духовную ценность, далеко еще не освоенную и не во
всем раскрытую.
Стр. 375. Снова в Урах е.— В Урахе Мёрике провел че­
тыре года и привязался душой к этому уголку Швабии.
Стр. 378. П о э з и я д р е в них,— 1827 г. Геликон — гора Муз
в Греции (в Беотии), здесь же — источник Иппокрены, в кото­
ром купались Музы. Пиериды—Музы, по названию Пиерии близ
Олимпа в Македонии, где они, согласно мифам, родились. Ифи­
гении творец — Гете, автор «Ифигении в Тавриде» (1787).
Эбергард Вехте р.— Стихотворение 1828 г. Эбергард
Вехтер (1762—1852) — выдающийся немецкий художник-класси­
цист, сложившийся в Риме, на античных образцах; с 1808 г. жил
в Штутгарте, автор картины «Иов и его друзья» (1824), над ко­
торой трудился полжизни.
ИЗ РОМАНА «ХУДОЖНИК НОЛЬТЕН»

Фабула романа запутана и отдает искусственностью, однако
отодвигается на второй план внутренней правдивостью в изо­
бражении
человеческих
характеров.
Персонажи
Мёрике
499


неустойчивы, несут в себе зерна погибели для себя и других и яв­
но заключают в себе такую психологическую сложность, ка­
кую молодому писателю не под силу было оформить пластиче­
ски — сама немецкая литература еще не накопила опыта тако­
го анализа. Мёрике, постепенно сбрасывая с себя бремя литера­
турщины, одним из первых обращается к проблеме живого
человека во всей его противоречивости. Отсюда жанровое раз­
нообразие лирических форм в романе. В них нет единства на­
строения и находится место всему, — в том числе и всякому чув­
ству. Заглавия стихотворений взяты из сборника стихов Мёрике.
Стр. 382. Огненный всадник.— Баллада 1824 г. На эти
слова написана прекрасная песня Гуго Вольфа, где отражены
теплота и ироничность, почти комичность этой баллады. В со­
брании стихотворений прибавлена одна строфа.
Стр. 385. Песнь двоих в ночи. — Из «фантасмагоричес­
кой интермедии» «Последний король Орплида». Немецкий писа­
тель Теодор Шторм рассказывает в своих воспоминаниях о Мё­
рике: «..^многие его стихотворения предполагают существование
такого мифологического мира, который был известен лишь ему
самому и ближайшему его кругу. Мёрике и его друг Людвиг Бау­
эр, будучи студентами в Тюбингене, придумывали этот мир во
время прогулок или ясе в чужом саду, на Эстерберге, куда тай­
ком забирались по ночам. Где-то в Тихом океане располагался
остров Орплид со столицей того же названия и с покровительст­
вующей ему богиней Вейлой. Вся история этого. острова, ра­
зыгрывавшаяся на земле и на небе, была разработана ими в де­
талях. На основе этого вымысла Бауэр написал позднее свои
драмы... а Мёрике сцену «Последний король Орплида», вошедшую
в роман «Художник Нольтен». Содержащиеся в последнем и ос­
нованные на этом мифе стихотворения, как-то: «Песнь Вейлы»,
«Песнь двоих в ночи», «Песня эльфов», «Духи на Муммельзее»,—
были впоследствии с полным основанием включены в собрание
стихотворений, одпако они основаны на началах неизвестных
или непривычных».
«Положен дней предел для на с...» — Оракул богов,
данный королю Орплида.
Стр. 386. Покинутая девушка. — Стихотворение 1829 г.;
из собрания стихотворений. Больной Нольтен, лежа в постели,
слышит голос оставленной им Агнес. Ср. перевод А. А. Фета
(1888):
Чуть петухи кричать
Станут зарею,
У очага стоять
Мне над золою.
500


Брызжут с огпей моих
Искры, — невольно
Я загляжусь на них...
Станет так больно...

Вот средь мечты моей
Помысл явился,
Что эту ночь, злодей,
Ты мне приснился,—

Слезы текут ручьем...
Вот показался
День за минувшим днем...
Хоть бы кончался!
Стр. 387. Весной. — Песня Нольтена, в душе которого об­
разы весны пробуждают тоску по «безымянному благу»; сочине­
на в 1828 г.
Стр. 389. Агнес. — Песня, которую поет в романе Агнес.
Сочинена в 1831 г. «Быть может, читатель сумеет составить себе
отдаленное представление о музыке, особенно по второму реф­
рену, где в мелодии всякий раз встречался совершенно неописуе­
мый оборот, казалось, выражавший всю боль и тоску, какие
скрывались в душе несчастного существа».
Перегрина. — Объединенные таким названием пять сти­
хотворений Мёрике писал, начиная с 1824 г. В романе четыре из
них приписаны другу Нольтена актеру Ларкеису: после само­
убийства друга Нольтен находит среди его бумаг цикл стихотво­
рений «Брак Перегрины с *» — в нем Ларкенс фантазирует на
тему отношений Нольтена с цыганкой Елизаветой. «С давних пор
привычкой и потребностью актера стало выставлять в более яр­
ком свете все, что долго или коротко занимало его, все особен­
ное в его окружении, жизнь друзей, прибавляя все, что подска­
жет ему воображение... О характере Нольтена он, в частности,
судил весьма трезво...» Стихотворения помещены в том порядке,
какой придал им поэт в сборнике стихов; в романе порядок
иной — II, I, III, V, причем им даны заголовки: «Свадьба» (с
примечанием: «от имени жениха»); «Предостережение»; «Расста­
вание с нею»; «И вновь». Теодор Шторм писал о «Перегрине»:
«Завлекательный образ чудесной девушки — словно блуждающий
огонек, мы не знаем, действительно ли видим его или он соз­
дан нашим воображением».
Стр. 392. С о н е т ы. — Написаны в 1830—1832 гг.

Стр. 394. Аистиная почта. — 1832 г. На этот текст напи­
сана одпа из лучших песен Г. Вольфа.
501


Стр. 395. Песня охотника. — 1837 г. По жанру эта песн^
резко отклоняется от стандарта романтической «охотничьей пес­
ни», становится интимным, проникновенным выражением чувст­
ва. А. А. Фет перевел ее в 1888 г.:

Как красив на утренней заре
Птичий след по снегу на горе!
Но красивей милая рука
Мне чертит письмо издалека.
В небеса высок у цапли взлет:
Ни стрела, ни пуля не доймет;
Во сто раз и выше, и быстрей
Мысль летит к избраннице своей.
Стр. 396. Феокрит. — 1837 г. Феокрит — древнегреческий
поэт (III в. до н. э.), автор «Идиллий». Мёрике перевел И его
идиллий для своей «Классической антологии» (1840).
Стр. 397. Тибулл. — 1837 г. Тибулл — римский поэт ок. 54ок. 20/19 гг. до н. э.), автор элегий.
Стр. 398. Сон. — 1838 г. Перевод рифмованными стихами ла­
тинской эпиграммы Генриха Мейбома (1638—1700).
Стр. 399. К Филомеле. — Стихотворение 1841 г., написано
алкеевой строфой. Филомела (гре ч.)—соловей. Античный план
стихотворения иронически сталкивается с самым обыденным. Герихтскомиссар — судейский чиновник.
Стр. 400. К лампе. — Стихотворение 1846 г. в жанре «сти­
хотворения о вещах», продолжающем не формально, но по внут­
реннему смыслу традицию старинной эпиграммы. Мёрике дости­
гает максимального духовного преображения вещи — воплощен­
ной красоты.
Надпись на часах с тремя Орами. — Тоже стихотво­
рение 1846 г. Оры (г р е ч.) — богини времен года, обыкновен­
но три. Стих Феокрита (XV, 104) передан первой строкой стихо­
творения.
Стр. 401. У водопада на Рейне.— В этом стихотворе­
нии (1846) Мёрике пишет о водопаде близ Шафхаузена, который
бессчетное число раз описан поэтами (ср. в «Письмах русского
путешественника» Н. М. Карамзина, 14 августа 1789 г.).
Стр. 403. Спящий младенец Иисус. — Франческо Аль*
бани (1578—1660) — художник болонской школы.
Стр. 404. Бебенгаузепские зарисовки. — Цикл 1863 г.
Кильмейер (1765—1844) — естествоиспытатель.
Стр. 405. Мехтхильд и Рудольф. — В Бебенгаузене распола-»
гался монастырь цистерцианцев, основанный в 1183 г. пфальц*
502


графом тюбингенским Рудольфом. Мехтхильд (а)—монахиня этогр монастыря, написавшая книгу «Льющийся свет божества».
Пфальцграф —
наместник императора.

IX
АДЕЛЬБЕРТ ФОН ШАМИССО

Шамиссо (1781—1838) родился в Шампани в семье француз­
ских аристократов, которым в 1790 г., после начала революции,
пришлось бежать в Германию. Замок Бонкур, в котором жила
его семья, спустя несколько лет продавался с аукциона — поку­
пателей не нашлось, и замок был снесен; впоследствии Шамис­
со, став поэтом, написал стихотворение, в котором благословлял
землепашца, чей плуг бороздил землю, где когда-то стоял родо­
вой замок. В 1796 году семья поселилась в Берлине, Шамиссо
стал пажем прусской королевы, затем офицером прусской армии,
но этим занятием тяготился и одновременно усиленно занимался
поэзией. Постепенно он овладевал немецким языком, на котором
по прошествии нескольких лет стал свободно писать. Так Ша­
миссо сделался немецким поэтом, не забыв своей родины; даже
фамилию его начали произносить с ударением на втором (не на
последнем) слоге. Вместе с друзьями — Фуке, Варнхагеном — он
издавал «Зеленый альманах Муз» (1804—1806), а в 1813 году ему
посчастливилось сочинить рассказ, который поначалу читали пе
слишком усердно, но постепенно начали переводить на иностран­
ные языки, украшать рисунками и прославлять все больше я
больше. Этот рассказ принес ему со временем мировую извест­
ность; то была «Удивительная история Петера Шлемиля» — чело­
века, потерявшего свою тень. В 1815—1818 годах Шамиссо уча­
ствовал в русской кругосветной экспедиции под командованием
Отто фон Коцебу на «Рюрике»; в 1821 году он выпустил в свет
книгу «Путешествие вокруг света», которая переиздается и чи­
тается до сих пор. Шамиссо был поэтом, смело затрагивавшим в
своих стихотворениях социальные темы; аристократическое про­
исхождение ему нимало не мешало. Когда во Франции появился
Беранже, Шамиссо стал его переводить — факт, свидетельствую­
щий об идейной и художественной направленности его поэзии.
Будучи поэтом немецким, он все же, в силу обстоятельств рожде­
ния и воспитания, был свободен от многих предрассудков и огра­
ничений. Это наложило отпечаток и на его поэзию, подлинно де­
мократическую и свободолюбивую. Шамиссо сложился как поэт
в среде немецких романтиков, полностью усвоив их образность,
503


их мотивы и все основные завоевания романтической поэтики.
Но. его поэтическое творчество уже не воспринимается как чисто
романтическое или позднеромантическое, скорее оно — па грани
между романтизмом и реализмом — реализмом первоначального
этапа, который уже открыл для себя достоверность отдельного,
частного, по подлинной широты реальной действительности еще
не освоил. Сила стихов Шамиссо прежде всего в его смелости,
прямоте, мужественности, гражданственности; его интимная ли­
рика скорее традиционна, наивна и ограниченна. Так, его цикл
«Любовь и жизнь женщины» (1830), положенный на музыку Шу­
маном в 1840 году, приобрел глубину только благодаря этой му­
зыке и стал чрезвычайно популярен.
Стр. 410. Ночь и зима. — Напечатано в «Альманахе Муз на
1804 год», издаваемом Шамиссо и Варнхагеном.
Стр. 411. М о л о д а я мельничиха. — Напечатано в «Альма­
нахе на 1826 год» В. Мен целя.
Замок Бонку р. — Стихотворение о родовом замке Шамис­
со. Опубликовано в подборке стихов, приложенной ко второму
изданию «Удивительной истории Петера Шлемиля» (1826). Сам
же поэт перевел это стихотворение на французский язык.
Стр. 413. Ипвалид в су м а сшедшем дом е.— Написано
и напечатало в 1827 году. Стихотворение было до крайности смело:
в нем не просто показана несчастная судьба солдата — участника
Освободительной войны, но эта судьба становится символом — та­
кова же судьба самой свободы. В- начале стихотворения поэт
вспоминает боевой клич генерал-фельдмаршала Г.-Л. Блюхера
(1742—1819), героя сражений с Наполеоном, — «Свобода! Впе­
ред!» За это Блюхер был прозван солдатами — «Маршалом Форвертс» («Маршалом Вперед»).
Игрушка великанши. — Стихотворение из цикла «Не­
мецкие народные сказания»; издано в «Немецком альманахе Муз
па 1833 год» Шамиссо и Шваба. Источником послужили «Немец­
кие сказания» братьев Гримм (1816—1818).
Стр. 415. Старая прачка. — Издано в «Немецком альма­
нахе Муз на 1835 год». Одно из первых стихотворений в немец­
кой поэзии, запечатлевших образ женщины-труженицы.
Стр. 416. Бестужев. — Второе стихотворение из цикла
«Изгнанники». Написано в июне-июле 1831 г. Опубликовано от­
дельным изданием в 1831 г. и тогда же в «Альманахе Муз на
1832 год» В. Вендта. Бестужев — русский писатель-декабрист
А. А. Бестужев-Марлинский (1797—1837), с которым в апреле
1829 г. встретился в Сибири немецкий химик Адольф Эрман
(1806—1877). Поэма К. Ф. Рылеева «Войнаровский» (1825) в пе504


'реводе Шамиссо и составляла первую часть цикла «Изгнанни­
ки». Мюллер (Миллер) — историк и географ Герхард Фридрих
Миллер (1705—1783), исследователь Сибири.
Стр. 418. Сал а-и-Г о м е с. — Написано в начале 1829 г. Изда­
но в «Альманахе Муз на 1830 год» В. Вендта. Шамиссо видел
этот островок в Тихом океане (па северо-запад от острова Пасхи)
во время кругосветного плавания. Он описал его в своем «Путе­
шествии вокруг света»: «Остров Сала-и-Гомес — это просто утес,
голый и невысоко поднимающийся из воды... Он не относится к
числу коралловых рифов... Не заметно на нем и признаков буду­
щей растительности. Он служит прибежищем бесчисленных мор­
ских птиц, которые, как кажется, предпочитают такие голые ска­
лы зеленым необитаемым островам, потому что вместе с травой
на остров попадают насекомые и муравьи, особенно опасные для
их потомства. Рассказывают, что видели близ Сала-и-Гомеса остат­
ки разбившегося корабля; мы тщетно искали их. Приходишь в
ужас, воображая себе возможную ситуацию, что на острове ока­
жется человеческое существо, — потому что, наверное, яйца мор­
ских птиц только зря продлят его одинокое существование меж­
ду небом и землей на этих голых, выжженных солнцем камнях».
Русская поэтесса Каролина Павлова (1807—1893) опубликовала
свой перевод в 1863 г.; в переводе* имеется эпиграф из Данте —
«Скажу, как человек, который говорит и плачет» («Ад», V, 126),
отсутствующий у Шамиссо.
Стр. 419. Тут аспидные три плиты лежали... — Мотив заим­
ствован из знаменитой
немецкой
«робинзонады» — романа
И.-Г. Шнабеля «Остров Фельзенбург» (1731).

ГЕНРИХ ГЕЙНЕ

Из всех представленных в нашей книге поэтов Генрих Гейне
(1797—1856) наиболее полно и хорошо известен русскому чита­
телю. М. Ю. Лермонтов и Ф. И. Тютчев начали переводить его
на русский язык. С тех давних пор Гейне полностью переведен,
лучшие его лирические стихотворения — по многу раз. Загадка
вечной привлекательности поэзии Гейне для переводчиков ко­
ренится в самом ее характере — это интенсивное, острое, резкое
выражение временной грани: романтическая поэзия прощается
ёдесь сама с собой, но не уныло и вяло, а весело-отчаянно — с
радостной готовностью принять в себя все новое содержание эпо­
хи, новую психологию людей с их противоречивостью и изломан­
ностью, все социальные и политические проблемы и самую
злобу дня. Благодаря этому лирические стихотворения вбирают в
505


себя жизненную действительность — предполагают и как бы не­
сут в себе ее объемность и широту, ее противоречия и жгучие
диссонансы. Такие стихи связаны с жизнью многочисленными
нитями: порой они притязают на богатство, какое под силу вы­
разить разве что просторному реалистическому роману, но это
богатство в них — в мимолетном блеске отражений, как бы в
осколках зеркал. Язык романтической поэзии первых десятилетий
XIX века подвергается тут серьезному, жестокому испытанию:
проникновенность лирического тона сама по себе уже ничего не
значит — в ней только одна линия, а стихотворение (почти каж­
дое стихотворение) Гейне ведет сразу несколько линий; теплота
чувства сопровождается и оттеняется здесь холодом иронии, по­
рыв — студеным веянием житейской прозы, романтическая отвле­
ченность— конкретным намеком или нарочно вульгарным слов­
цом. Поэзия сразу же становится непостижимо интересной (она
следует иному эстетическому закону, чем прежде) — она словно
бы превращается в лабиринт смыслов, где так много знакомого,
приятного и издавна милого сердцу, но где еще больше нового,
завлекательного, к тому же критически-злободневного, заражаю­
щего своим радикализмом и духом протеста. Вот почему н чита­
тели и композиторы (Шуберт, Шуман!) с такой готовностью от­
кликнулись на гейневскую поэзию — в ней лирический мир ро­
мантической поэзии как бы внезапно раздвигается вширь и
вверх. Как однолинеен в сравнении с Гейне, например, Уланд, в
приверженности своей однообразной поэтической истине, как
однолинеен пестрый и очень разный Рюккерт! Как однолинеен
даже Брентано, высокий, волшебный мастер поэзии с его музы­
кой стиха, для которой уже не нужна никакая другая музыка!
Обилие линий-тонов, их сочетания, соединения, их резко диссо­
нирующие аккорды, конечно же, сближают поэзию Гейне с реа­
лизмом середины века — там развернуто и доведено до полноты,
что у Гейпе намечено как цель, как замысел, как план освоения
реальной действительности. Правда для него выше красоты, но
она не отрицает и красоту, не искажает ее. Поэзия Гейне отри­
цает, в сущности, романтизм — отрицает его мечту и его веру
(во все «неземное», но что «не от мира сего»), — сама же она
питается этим отрицанием: сколько ни иронизируй над роман­
тизмом, Гейне от пего не уйти — как растению от своего корня.
Гейне родился 13 декабря 1797 года в Дюссельдорфе в нен
богатой еврейской семье. Истоки вольнолюбия будущего поэта
несомненно были заложены в него в детстве, в частности его ма­
терью, женщиной образованной, воспитанной в духе просвети­
тельских идей XVIII века. В 1819 году Гейне поступил в Бон­
нский университет, чтобы изучать право, но вместо этого слу­
5Q6


шал историков, филологов и поэтов — среди университетских
учителей Гейне был А.-В. Шлегель, который мог многому его
научить. Шлегель благословил поэта Гейне, тот отвечал ему бла­
годарным сонетом; позже, отойдя от романтизма, он оценивал
позднего Шлегеля весьма отрицательно. В 1827 году Гейне издал
свою «Книгу песен» и сделался знаменитым. В XIX веке эта кни­
га, как, впрочем, и его прозаические «Путевые картины» (1826—
1831) — в руках и в памяти всех. При жизни Гейне «Книга пе­
сен» была издана 13 раз — для тех времен это много, но еще со­
поставимо с числом изданий других поэтов; куда показательнее,
что во вторую половину века «Книгу песен» переиздавали в де­
сятки раз чаще. В те же десятилетия память о поэтах-романтиках,
включая Новалиса, Брентано и Эйхепдорфа, стремительно исче­
зала. Гейне и его читатели любуются романтической мечтой, но
веруют в реальность, романтическое чувство делается поэтической
приправой, приложением к скуке жизни, ее украшением.
И более поздняя лирика Гейне хранит тесную связь с ро­
мантизмом — тут так же заметно и его продолжение, и его отри­
цание. В 1830-х годах Гейне работал над книгой «Романтическая
школа» (1836), в которой дал обзор романтического движения.
В пей поэт резко нападает на эстетические принципы и творче­
ство писателей-романтиков, в частности за их консервативные
взгляды. Однако даже в этом сочинении, при всей его полеми­
ческой запальчивости, он высоко оценивает дарования й лите­
ратурные заслуги выдающихся представителей романтизма (Ти­
ка, Шамиссо, Уланда, сборник «Волшебный рог мальчика», дея­
тельность гейдельбергских романтиков в области изучения и про­
паганды немецкого народного искусства).
С осени 1830 года — после получения известия об Июльской
революции — Гейне в Париже, где он живет до конца жизни; воз­
вращение на родину было ему запрещено реакционными немец­
кими правительствами. В Париже поэт знакомится с Карлом
Марксом, с которым его связали дружеские отношения, сотруд­
ничает в «Немецко-французском ежегоднике», издаваемом Марк­
сом и А. Руге. Энгельс сказал о нем: «Кроме того, Ген­
рих Гейне, наиболее выдающийся из всех современных не­
мецких поэтов, примкнул к нашим рядам и издал том полити­
ческих стихов, куда вошли и некоторые стихотворения, пропове­
дующие социализм»г. В своих публицистических работах 30—
50-х годов, при всей их противоречивости, Гейне не изменяет
своим передовым взглядам, храбро сражается против реакции,
ставит в них значительные философские и социально-политичен
1 Маркс К. Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 521.
507


ские проблемы. С 1848 года Гейне болел неизлечимой болезнью
и долгие годы прикован к постели, но и в его поздних стихах
жива энергия, сатирическая сила, непримиримость к реакции.
Из «КНИГИ ПЕСЕН»

В «Книгу песен», изданную в Гамбурге в 1827 году, была
включена* большая часть лирики, созданной поэтом за первые
десять лет творчества.
Стр. 426. «Забыл я боль мою во сне...» — Из раздела
«Сновидения», входившего в издание «Стихотворений» 1822 г.
Стр. 427. «Смотрят замки, горы, дол ы...» — В «Сти­
хотворениях» 1822 г. — в разделе «Песни любви», под заглавием
«На Рейнс»; в «Книге песен» — в разделе «Песни».
Гренадеры. — Из раздела «Романсы», входившего в «Сти­
хотворения» 1822 г. Написано, вероятно, в 1820 г. Отражает
культ Наполеона, характерный для раннего Гейне. «Романс» озна­
чает здесь стихотворение балладного характера, с опорой на тра­
дицию старинного испанского романса. Хорошо известна песня
Р. Шумана на эти слова (1840); в том же году их положил на
музыку и Р. Вагнер.
Стр. 428. Разговор в Падерборнской степи. — Из
того же разделу.
Стр. 430. А.-В. фон Шлегелю. — Их трех сонетов, обра­
щенных к А.-В. Шлегелю, которые Гейне опубликовал в 1821 г.,
он в «Книге песен» поместил только один. Поводом к созданию
сонетов послужили нападки на Шлегеля в немецкой печати.
«Когда чудесным майским д н е м...» — Это и после­
дующие пять стихотворений входят в «Лирическое интермеццо»,
впервые изданное вместе с трагедиями в 1823 г. Песней на эти
слова открывается цикл «Любовь поэта» Р. Шумана (1840).
«На крыльях песни, подруг а...» — На этот текст на­
писана одна пз самых лучших песен Ф. Мендельсона (1833—
1834).
Стр. 431. «Поднявшись пад зеркалом Рейна...» —
Кёльнский собор — см. коммент, к с. 338. Мадонна — Гейне имеет
в виду «Алтарный образ с тремя волхвами» («Алтарь покрови­
телей города») великого живописца рейнской школы Стефана
Лохиера (1410—1451), созданный около 1440 г., с изображениями
«Благовещения Марии» и «Поклонения трех волхвов» (с 1810 г.
алтарь вновь находился в соборе). Среди многих других Гейне
впоследствии принял активное участие в сборе средств для за­
вершения строительства Кёльнского собора.
Стр. 432. «На севере мрачном, на дикой скал е...» —
508


Перевод Ф. И. Тютчева,. впервые напечатанный в 1827 г. под за­
главием «С чужой стороны (Из Гейне)», — самый ранний из пе­
реводов стихов Гейне на русский язык. Он отличается особенной
точностью. Впоследствии это стихотворение много раз переводи­
ли на русский язык, обнаруживая в нем поэтическую неисчер­
паемость. Знаменитым стал вольный перевод М. 10. Лермонтова
(1841; опубликован в 1842 г.):
На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна,
И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
Одета, как ризой, опа.
И снится ей все, что в пустыне далекой —
В том крае, где солица восход,
Одна и грустна на утесе горючем
Прекрасная пальма растет.

Небезынтересен черновой вариант перевода Лермонтова:
На хладной и голой вершине
Стоит одиноко сосна
И дремлет... под снегом сыпучим
Качался, дремлет она.

Ей снится прекрасная пальма
В далекой восточной земле,
Растущая тихо и грустно
На жаркой песчаной скале.
В том же 1841 г. это стихотворение перевел и напечатал
А. А. Фет:

На севере дуб одинокий
Стоит на пригорке крутом;
Он дремлет, сурово покрытый
И снежным, и льдяным ковром.
Во сне ему видится пальма
В далекой восточной стране,
В безмолвной, глубокой печали,
Одна, на горячей скале.
«Отравой полны мои песпи...» — Хорошо известен ро­
манс А. П. Бородина, на слова М. Михайлова, сделавшего первый
русский перевод этого стихотворения:

Полны мои песни
И желчи и зла...
Не ты ли отравы
Мне в жизнь налила?
509


Полны мои песни
И желчи и зла...
Не ты ли мне сердце
Змеей обвила?

Стр. 433. «Не знаю, что стало со мною...» — Это и по­
следующие стихотворения «Книги песен» в нашей подборке взя­
ты из раздела «Снова на родине», — за исключением двух послед­
них, они написаны в июне 1823 г.; «Хотел бы в единое слово...» —
в июле 1823 г., «Они любили друг друга...» — в декабре 1825 г.
Многие стихотворения были напечатаны в журнале «Собеседник»
(1825), а в полном виде цикл составил первую часть первого
тома «Путевых картин» (1826), откуда и перешел в «Книгу пе­
сен». Прямым источником знаменитого стихотворения Гейне о
Лорелее стало стихотворение О. Лёбена (см. с. 252). Ср. также
разработку этого образа у Брентано и Эйхендорфа (с. 160, 178, 193,
267, 313).
На русский язык стихотворение Гейне переводил А. Блок:

Не знаю, что значит такое,
Что скорбью я смущен;
Давно не дает покоя
Мне сказка старых времен.
Прохладой сумерки веют,
И Рейна тих простор,
В вечерних лучах алеют
Вершины дальних гор.
Над страшной высотою
.Девушка дивной красы
Одеждой горит золотою,
Играет златом косы.

Златым убирает гребнем,
И песню поет она:
В ее чудесном пенье
Тревога затаена.

Пловца на лодочке малой
Дикой тоской полонит;
Забывая подводные скалы,
Он только наверх глядит.
Пловец и лодочка, знаю,
Погибнут среди зыбей;
И всякий так погибает
От песен Лорелей.
Стр. 434. «Сверкало зыбью золотой...» — Это и после-дующие пять стихотворений включены в последний цикл песеп
Франца Шуберта, известный под названием «Лебединая песнь»
(1828).
510


Стр. 436. «Они любили друг друг а...» — Первые две
строки этого стихотворения Лермонтов взял эпиграфом к своей
вольной вариации его темы (1841; опубликовано в 1843):

Они любили друг друга так долго и нежно.
С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!
Но, как враги, избегали признанья и встречи,
И были пусты и хладны их краткие речи.
Они расстались в безмолвном и гордом страданье,
И милый образ во сне лишь порою видали.
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье...
Но в мире новом друг друга они не узнали.
Стр. 437. «Хотел бы в единое слово...» — На эти слова
написан один из известных романсов П. И. Чайковского.
Пролог.— Из «Путешествия по Гарцу» (1824—1826).

Стр. 438. «Влюблен я в цвето к...» — Входит в цикл сти­
хотворений «Новая весна», сначала включенных в «Путевые кар­
тины» (ч. II, 2-е изд., 1831), а затем в «Новые стихотворения»
(1844). Первоначально напечатано в «Альманахе для дам на
1829 год».
Стр. 439. Вот погодите! — Включено в состав «Современ­
ных стихотворений» («Новые стихотворения», 1844). Гейне про­
возглашает могущество поэта как певца революции.
Силезские ткачи. — Опубликовано 10 июля 1844 г. в па­
рижской газете «Форвертс» — как отклик на восстание ткачей
в Петерсвальдау и Лангенбилау в июне того же года. Гейне был
одним из немногих, кто постиг все грозное значение этого со­
бытия. Стихотворение высоко оценил Ф. Энгельс и сам перевел
его на английский язык.
Стр. 440. Где? — Точное время создания неизвестно; возмож­
но, написано уже в 1839 г.
Enfant perdu. — Опубликовано во второй книге сборника
«Романсеро» (1851). Первоначальное название—«Погибший ча­
совой».
Стр. 441. «В мозгу моем пляшут, бегут и ш у м я т...» — Из стихотворений последних лет. Годесберг — близ Бон­
на, поблизости от Годесберга — Драхенфельс (Скала дракона).
С этой скалой связаны многочисленные легенды (о девушке, си­
лой креста спасенной от кровожадного дракона, о Роланде
и другие).
А. В. Михайлов


СОДЕРЖАНИЕ
Л; В. Михайлов, О немецкой романтической поэзии . .

3

I

НОВАЛИС (ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)

Перевод В, Микушевича
ГИМНЫ К НОЧИ (1—6).................................

26

ИЗ РОМАНА «ГЕНРИХ ФОН ОФТЕРДИНГЕН»

Посвящение.................................................................................... 37
«Ознаменован камень драгоценный...».................................... 38
«Певец бредет по мрачным тропам...».................................... 39
«Поруган дикою гордыней...»................................................... 41
«Неужели, как и прежде...» . .......................................... 43
«Освоивший глубины...»............................................................. 44
«Известен замок тихий мне...» . ..................................... 45
«Не найти долины краше...» .......................................... .47
«Мы несчастные созданья...».................................................. 47
«В горах зеленый бог родится...»......................................... 49
«Нас посетит прекрасный странник вскоре...» .... 50
«Любовь идет ночным путем...».............................................. 50
«Вам в кельях спать негоже...» .............................................. 51
«Владеет вечность миром с этих пор...»................................ 51
АэЬгаКз............................................................................................ 52
«Не ведала, бывало...»................................................................. 54
«Слезы, здесь вам время литься...»...........................
54
«Когда в числе и в очертанье...»...........................
56
Песпь мертвых
.................................................................
56
Бракосочетание времен года................................................... 59
«Порою в заблужденье...».........................................
60
«В моих виденьях ты прекрасна...»........................... • . 61
«Кто видел твой прекрасный лик...» ........ 61
512


РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Жалобы юноши...............................................
62
«Лишь одного человек искал веками повсюду...» .... 64
Гимн..............................................
65
«Чем без тебя я был бы в мире...».......................................... 66
«Старина помолодела...»............................
68
«Прошлым дням, часам беспечным...»..................................... 69
«Буду плакать, плакать вечно...».............................................. 70
«Я не стремлюсь к другому кладу...» ........ 71
* «Когда горючими слезами...»...........................
73
«Когда везде и всюду...»......................
74
«Я говорю: он жив, он жив...».............................................. 75
Тику................................................................................................ 76
«Зазеленел пустынный луг...» . . ...................................... 78
«Покрыли небо тучи...»................................................................. 79
«Где ты, целитель всех миров...»..........................................81
Доре..................................................................................................82
«Если тяжесть роковая...» . . ...............................................84
«Вижу путь наш бесконечный...» .......................................... 84

II
ПОЭТЫ 1800-Х ГОДОВ (КРУГ «АТЕНЕУМА»)
АВГУСТ ВИЛЬГЕЛЬМ ШЛЕГЕЛЬ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЖИВОПИСНОГО ИСКУССТВА

Перевод Е. Витковского
«Благовещенье».......................................................................... 86
«Поклонение пастухов».........................................
87
«Три волхва».......................................................
87
«Святое семейство»..................................................................... 88
«Иоанн Предтеча в пустыне»................................................... 88
Mater Dolorosa.............................................................................. 89
«Вознесение Марии»................................................................. 89
«Богоматерь во славе».................................................. . 90
«Кающаяся Магдалина»............................................................ 90
«Святой Лука, рисующий мадонну»..................................... 91
•

На ее могиле. Перевод Р. Дубровкина................................ 94
В дороге. Перевод Р. Дубровкина..........................................95
Целебный источник. Перевод Р. Дубровкина....................... 95
Лебединая песня. Перевод Р. Дубровкина ...... 96
513


ФРИДРИХ ШЛЕГЕЛЬ

Перевод О. Татариновой
К выходу сочинения «Речи о религии».....................................97
«Мировая душа» Шеллинга........................................................ 97
«Атенеум»......................................................................................... 98
«Принц Цербино» Тика................................................................. 98
ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ ЙОЗЕФ ШЕЛЛИНГ

Эпикурейские воззрения Гейнца Упрямца. Перевод
В. Вебера.......................................................................... 100
Последние слова пастора из Дроттнинга, что в Зеландии.
Перевод Е. Витковского......................................................Ю8
Песня. Перевод В. Вебера..................................................... ^2
Цветок и тварь. Перевод В. Вебера........................... . ИЗ
Удел земли. Перевод В. Вебера............................................ 114
ИОГАНН ГОТЛИБ ФИХТЕ

Идиллия. Перевод В. Вебера................................................. 115
РОСТОРФ (КАРЛ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)

Весна. Перевод О. Татариновой.....................................

116

СИЛЬВЕСТР (ГЕОРГ ФОН ГАРДЕНБЕРГ)

Сонет. Перевод В. Вебера.....................................

118

III
ЛЮДВИГ ТИК

Напутствие. Перевод А. Гугнина .

..•••••. 119

* ИЗ КНИГИ «СЕРДЕЧНЫЕ ИЗЛИЯНИЯ МОНАХА —
ЛЮБИТЕЛЯ ИСКУССТВ»

Перевод В, Рогова

Тоска по Италии...........................................
120
Портреты живописцев. ............................
121
«О Цецилия святая!..»........................................................... 124.
514


* ИЗ «ФАНТАЗИЙ ОБ ИСКУССТВЕ»

Перевод В, Рогова
Арион. ..........................................
125
Время.................................................................................... .... . 127
Звуки. .......................................................
127
Любовь..............................................................
127
Утешение......................................................................................... 128
ИЗ РОМАНА «СТРАНСТВИЯ ФРАНЦА ШТЕРНБАЛЬДА»

«Путь любви в незримой дали...» Перевод А. Ревича . . 128
«Я ли счастлив? Неужели...» Перевод А. Ревича .... 129
Поэт и голос. Перевод А. Ревича........................................ 131
Уверенность. Перевод А. Ревича............................................ 133
Песня о весне. Перевод А. Ревича . .................................... 134
«Полны стаканы по края...» Перевод А. Ревича . . . 136
«Зовы, полные отрады...» Перевод А. Ревича .... 137
«Брел в мечтах я на прогулке...» Перевод А. Ревича . . 138
Неопределенная надежда. Перевод Б. Чулкова .... 139
Радость. Перевод Б. Чулкова................................................. 139
Мужество. Перевод Б. Чулкова............................................. 140
Мольба. Перевод Б. Чулкова ........... 140

•
♦ Охотничья песня. Перевод А. Шишкова ...... 141
♦ Цветы. Перевод О. Румера................................................. 141
АЛЬМА. КНИГА ЛЮБВИ

Перевод Н. Григорьевой
«Когда молюсь бессонными ночами...»...............................142
«Чреда чудес в моей душе родится...»...............................143
«О рифмы юные, резвясь на воле...»................................... 143
«Тщеславною душой не обладая...»........................................ 144
«О Альма, этим именем певучим...»................................... 144
«Ударил час. Уже пора решаться...»................................... 144
«О светлый луч сияющего взгляда...» ................................... 145
«Меня земля хватает, как могила...»................................... 145
«Издревле астрология учила...»............................................. 146
«— Люблю навеки! — сладостно ты пела...»..................... 146
«Ты требуешь, и грешными стихами...».............................. 147
«Когда весна на землю к нам слетает...» ...................... 147
«Прекрасна ты, но далеко не сразу...»...............................148
«В земле поэзии чудес не мало...»
................................... 148
«О губы, приоткрытые словами...»
..................... 149
515


IV
КЛЕМЕНС БРЕНТ AHO
ИЗ РОМАНА «ГОДВИ»

«Легкий вест, дыханьем тронув...» Перевод А. Ревича . 150
«Ненастья вечернего стоны...» Перевод А. Ревича . . . 151
«Арфа в пышном цветочном уборе...» Перевод А. Ревича 152
«Молви из дали...» Перевод А. Ревича.............................. 153
«В муках рвем оковы жизни бренной...» Перевод А, Ре­
вича ........................................................................................... 154
«Так сердцу тяжело, что слезы—градом...» Перевод
А. Ревича . ................................ . ............................... 154
«Могилу старому готовь...» Перевод В. Летучего . . . 155
Памятник Виолетты. Перевод А. Ревича........................... 155
Образ Аннонциаты. Перевод А. Ревича.............................. 159
Образ Марии. Перевод А. Ревича ............................................ 159
«На Рейне в Бахарахе...» Перевод А. Ревича..................... 160
♦ «Мария, куда ты вечор уходила?..» Перевод В. Топорова 163
«Плывет рыбак на лодке...» Перевод И. Цветковой . . . 164
♦ Веселые музыканты. Перевод В. Микушевича .... 167
•

«Хотел бы для тебя я...» Перевод В. Летучего .... 172
«Солнце было и пропало...» Перевод В. Летучего ... 172
«Легкокрыла жизнь младая...» Перевод В. Летучего . . 173
«Едва ты, милая, за дверь...» Перевод В. Топорова . . 174
«Ах, звезды, за счастьем...» Перевод В- Летучего . . . 174
«Слушай, флейта вновь рыдает...» Перевод А. Гугнина 175
«Я жил среди людей. Их было много...» Перевод О, Ду toлер ................................................
175
«Топ-топ-топ да тук-тук-тук!..» Перевод В. Микушевича 177
«Пожалуй, ведьмочка, в мой сад...» Перевод В. Лету­
чего ........................................................................................... 178
«В чаще тайной, заповедной...» Перевод В, Топорова . . 182
«Иду, во сне иль наяву...» Перевод В. Топорова .... 187
ИЗ «РЕЙНСКИХ СКАЗОК»

«Смолкни, милый соловей...» Перевод М. Замаховской
«Я скитаюсь вдоль по свету...» Перевод В. Топорова . .
«Небо в небе, небо в водах...» Перевод В, Топорова . .
«Чем здешний сумрак знаменит?..» Перевод В. Топорова
«Еле слышно, еле слышно...» Перевод В. Топорова . .
516

193
194
195
198
200


«На Рейне ночь настала...» Перевод В. Топорова . . . 203
* «О ветер прохладный...» Перевод В. Микушевича . . 205
9

«Свет Спасенья в вышине...» Перевод Р. Дубровкина . 206
«Пустыня, бархан за барханом...» Перевод В. Топорова 206
«Умолкни, сердце! мстительной сивилле...» Перевод
О. Думлер ............................................................................... 207
«Не плачь, душа, молчи!..» Перевод Н. Боголюбовой . . 208
Песнь зяблика о монетке в девять грошей, верблюде и
верблюжьем горбе. Перевод Р. Дубровкина .... 209
«Солдаты, эх солдаты...» Перевод В, Летучего .... 213
* 25 августа 1817 года. Перевод В. Топорова..................... 214
♦ «Соловушка, бывало...» Перевод В. Микушевича . . 216
Божья стена. Перевод В. Микушевича...............................216
ИЗ «СКАЗКИ О ГОКЕЛЕ, ХПНКЕЛЕ И ГАКЕЛЯЙЕ»

«На пажитях созревших строк...» Перевод Р. Дубровкина 219
«Ткет во сне холстину ткач болезный...» Перевод В. Ле­
тучего ............................................ ... ........................... 219
«Когда выходит Смерть косить...» Перевод В. Микуше­
вича ..................................................................................... 220

Альгамбра. Перевод В. Микушевича ........ 223
V

ПОЭТЫ 1800—1810-Х ГОДОВ
ЛЮДВИГ АХИМ ФОН АРНИМ

«Разве не был ты когда-то...» Перевод И. ЖурбинойГрицковой . . . ....................................................... . 235
Различие« Перевод Р. Дубровкина........................................ 236
«Не минул господень гнев...» Перевод Р. Дубровкина . 236
«К чему теперь рыданья?..» Перевод Р. Дубровкина . . 237
Последнее стихотворение Арнима. Перевод И. Журбиной-Грицковой....................................................................... 238
СОФИ МЕРО

Тоска. Перевод И. Журбиной-Грицко вой ...... 240
Минувшее. Перевод И. Журбиной-Грицко вой..................... 241
Весна. Перевод И. Журбиной-Грицковой
242
517


КАРОЛИНА ФОН ГЮНДЕРОДЕ

Поцелуй во сне. Перевод И. Журбиной-Грицко вой . . . 244
Вечерняя песенка. Перевод И. Журбиной-Грицко вой . 244
«Пустынна тишина...» Перевод И, Журбиной-Грицковой 2АЪ
ЛЕОНГАРД ФОН РОТКИРХ

Живопись. Перевод А. Гугнина................................

246

ФИЛИПП ОТТО РУНГЕ

«Были дни мои унылы...» Перевод С. Аверинцева . . . 247
«Мне ведом цветок чудесный...» Перевод С. Аверинцева 249
КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ

Песнь. Перевод С. Аверинцева...........................
250
После освобождения Дрездена от французов. Перевод
С. Аверинцева................................................................... 250
ФЕРДИНАНД ОЛИВЬЕ

Красота. Перевод В, Вебера..................................................251

ОТТО ГЕНРИХ ФОН ЛЁБЕН

Лорелея, Перевод В. Вебера................................................. 252
ТЕОДОР КЁРНЕР

* Москва. Перевод А. Фета..................................... .... • • 253
Пред «Мадонной» Рафаэля. Перевод В. Швыряева • » . 253
Картины Кюгельгена. Перевод В. Швыряева..................... 254
Слушая музыку Луи-Фердинанда. Перевод В. Швыряева 255
* Верность до гроба. Перевод В, Жуковского ................... 256
ФРИДРИХ ДЕЛА МОТТ ФУКЕ

Лесные речи. Перевод Н. Боголюбовой ....... 257
Утешение. Перевод В. Летучего .......... 257

518


ФРИДРИХ ГОТЛОБ ВЕТЦЕЛЬ

* Песня. Перевод В. Жуковского ........................................ 255
* Расставанье. Перевод К. Аксакова.......................
255
ЭРНСТ ШУЛЬЦЕ

* Песнь певца заключенным девам. Перевод Каролины
Павловой ....................... ..................................................... 261

VI
ЙОЗЕФ ФОН ЭЙХЕНДОРФ
ИЗ Р0ММ1А «ПРЕДЧУВСТВИЕ И РЕАЛЬНОСТЬ»

Студенты. Перевод Б. Хлебникова........................................ 26»
Ночной путник. Перевод Б. Хлебникова.............................. 264
«Огненных крыльев взмахи!..» Перевод В. Вебера . . . 265
♦ Радостной дорогой. Перевод В. Ле вика.......................... 265
«В высоком небе чудное виденье...» Перевод В. Вебера 266
* Прощание. Перевод А. Карельского ....... 266
Лесной разговор. Перевод Е. Витковского.......................... 267
♦ Утешение. Перевод А. Карельского................................... 268
Сумерки. Перевод Б. Чулкова................................................. 268
Ночной тирольский дозор. Перевод В, Вебера . . . . 269
Сломанное колечко. Перевод 3. Морозкиной..................... 270
Утренняя песня. Перевод В. Вебера................................... 270
Заблудившийся охотник. Перевод В. Вебера..................... 271
«Два юных графа были...» Перевод В. Вебера .... 272
* Поэтам. Перевод В. Левика................................................. 273
•

* Интермеццо. Перевод П, Карпа ......... 275
Влюбленный путник. Перевод А. Ларина . ... . . 275
* Странствие певца. Перевод А. Карельского..................... 279
Возвращение. Перевод А. Ларина........................................280
Ярмарка. Перевод А. Ларина
...............................280
Полуденный покой. Перевод X Пар ина.............................. 281
♦ Зима. Перевод В. Левика......................................................282
♦ Любовь на чужбине. Перевод П. Карпа.......................... 283
Два друга. Перевод А. Карельского................................... 283
Странствующий музыкант. Перевод А. Герасимовой . . 284
519


ИЗ НОВЕЛЛЫ «ИЗ ЖИЗНИ ОДНОГО БЕЗДЕЛЬНИКА»

Перевод Р. Дубровкина
Веселый странник.................................................................. 285
Садовник ........................................................................................ 285
* Вечер...........................................................................................286
Тоска по дому................................................................
286
Песня пражских студентов...................................................... 287
•
* Верность («Пусть все птицы среди лета...») Перевод
П. Карпа.................................... ........ .288
В путь. Перевод В. Левика......................................................288
Советы путнику. Перевод Е. Гулыги................................... 289
Воспоминание. Перевод Е. Гулыги........................................ 289
На родину в последний раз. Перевод А, Ларина . . . 290
Утренняя молитва. Перевод А. Ларина ....... 291
Мудрые советчики. Перевод А. Ларина.............................. 292
Отзвуки. Перевод В. Чулкова................................................. 292
ИЗ РОМАНА «ПОЭТЫ И ИХ СПУТНИКИ»

Перевод В. Микушевича

Ночь................................................................................................293
Навстречу городу........................................................................ 293
Взгляд назад.............................................................................. 294
Странствующий студент........................................................... 294
Воспоминание.............................................................................. 295
Дриандер среди комедиантов.............................................. 295
Художник...................................................................................... 296
Манящий зов.............................
297
Прекрасная чужбина................................................................ 297
Утрата........................................................................................... 298
«Я странствовать рад...» . ...................................................... 299
«Лесной покой...»..................................................................... 300
Возвращение......................................................
300
Томление....................................................................................... 301
Страж............................................................................................ 301
•
Созвучия. Перевод Л. Якушевой . '....................................... 302
Лунная ночь. Перевод 3.Морозкиной..................................... 302
ИЗ НОВЕЛЛЫ «ЗАМОК ДЮРАНД»

Перевод Р. Дубровкина
Осень...........................................................
Вестпик
.......................
520

303
303


♦ «Опустится вечер поздний...»......................... . . . . . 304
Сестра-лгунья . . . ............................................................... 304
•
♦ Верность («Словно странник, что ночами...») Перевод
М. Замаховской .... ............................................
■. 305
«Над землею созвездья...» Перевод В. Топорова .... 305
Гордая. Перевод 3. Морозкиной............................................ 306
Старый сад. Перевод В, Топорова........................................ 307
В предрассветных сумерках. Перевод А. Герасимовой . 307
Весенняя ночь. Перевод Л. Якушевой................................... 308
* Новая любовь. Перевод И. Белавина
308
Весна. Перевод Л. Якушевой .................................................. 309
Рождество. Перевод А. Ларина .......... 309
'♦ Утешение. Перевод Л. Гинзбурга . . . , . . . . 310
Вечер. Перевод В. Левика , . ............................................. 310
* Прощание. Перевод А. Карельского . ............................... 311
♦ На вечерней заре. Перевод А. Карельского ..... 311
Ночной цветок. Перевод А. Герасимовой ...... 312
Утренняя песня. Перевод А. Парина ........ 312
* Волшебная палочка. Перевод П. Карпа.......................... 313
Река Заале. Перевод 3. Морозкиной................................... 313
Голоса ночи. Перевод Б. Чулкова...........................
314
Зимняя ночь. Перевод Р. Дубровкина ........ 314
«Не тот уже заветный вяз...» Перевод Б. Чулкова . . . 314
Странствующий поэт. Перевод А. Парина ...... 315
Голубой цветок. Перевод 3. Морозкиной.............................. 316
♦ Возвращение свободы. Перевод В. Левика . ... . 316
Молчаливая любовь. Перевод Л. Якушевой ...... 318

VII
ПОЗДНИЕ РОМАНТИЧЕСКИЕ ПОЭТЫ
ВИЛЬГЕЛЬМ МЮЛЛЕР
ПРЕКРАСНАЯ ДОЧЬ МЕЛЬНИКА

Перевод А. Парина
Куда................................................................................................ 319
Благодарственное слово ручью............................................ 320
Любопытный............................................
321
Нетерпение
................................
321
Дождь слез . ...................................................
322
521


Передышка .................................................... 323}
Любимый цвет.......................
323
Ненавистный цвет..................................................................... 324
Юноша и ручей.................................
324
Колыбельная ручья.................................................................... 325

ЗИМНИЙ ПУТЬ

Перевод А. Ларина
Прощанье............................
326
Замерзнувшие слезы . . ..................................................... 326
Оцепенение...........................................
327
У ручья................................................................................. . 327
Наваждение...................................... ................................. . . 328
Греза о весне..............................................................................328
Седина..........................................
329
Ворон................................................................................
330
Последняянадежда.................................................................. 330
Грозовое утро............................................................. . . • 330
Обман................................................
33£
Путевой столб..................................................................; . 331
Постоялый двор......................................
332
ФРИДРИХ РЮККЕРТ
СОНЕТЫ В ЛАТАХ

«О древний Геликон! Пусть над тобой...» Перевод А. Ка­
зарновского ........................................................................ ззз
«Есть Замок Смерти. От его ворот...» Перевод А. Ка­
зарновского ..................
333
«О рейнский дуб! Душа земли моей!..» Перевод А. Ка­
зарновского ........................................................................334
«Где вы, кого так ждет моя земля?..» Перевод А. Казар­
новского . . . ...................... .......................................334
«Шумите, вековечные дубравы!..» Перевод В. Летучего 335
«Когда б стоять мне на высокой башне...» Перевод
С. Таска ............................................................................. 335
«Кузнец, что ладишь? «Цепь». Ах, это звенья...» Пере­
вод В. Летучего . . . .... ........................................... 336
«Пусть золото другая лира славит...» Перевод В.'Ле’ тучего « , <
336
522


«Там, далеко, за древнею Москвою...» Перевод Б. Чул­
кова ............................
337
«Взирай, Германия, мильоном глаз...» Перевод С. Таска 337
•
Кёльнский собор. Перевод С. Таска............................

. 338

СОНЕТЫ

Перевод С. Таска

Ткачу............................................................................................. 338
«Естествоиспытателя спросили...»......................................... 339
«Ломались сосны, расщеплялись ели...».............................. 339
«В Аркадии рожден, не знал заботы...».............................. 340
•
* Песнь старца. Перевод Н. Заболоцкого......................... 340

ЛЮДВИГ УЛАНД
Пастух. Перевод Р. Дубровкина....................................... 342
* Песня бедняка. Перевод В, Жуковского ...... 343
Гробы предков. Перевод Н. Грищенко.............................. 344
* Замок у моря. Перевод В. Ле вика................................... 344
♦ Три песни. Перевод В. Жуковского................................... 345
♦ Хороший товарищ. Перевод В. Левика.............................. 346
* Хозяйкина дочь. Перевод В. Левика ....... 346
Замок в лесу. Перевод А. Гугнина........................................347
♦ Сон. Перевод В. Жуковского.................................................348
* Мщение. Перевод В. Жуковского........................................348
♦ Старый рыцарь. Перевод В. Жуковского.......................... 349
♦ Гаральд. Перевод В. Жуковского........................................350
* Безотрадная весна. Перевод А. Гугнина.......................... 351
♦ Локоны. Перевод А. Гугнина ............................................ 352
Весной. Перевод А. Гугнина.................................................352
* Весеннее успокоение. Перевод Ф, Тютчева . . . . . 353
♦ Вешняя вера. Перевод А. Голембы................................... 353
* Проклятие певца. Перевод В. Левика.............................. 353
* К Родине. Перевод А. Гугнина..........................
355
♦ Жница. Перевод В. Левика.................................................358
Поэту, умершему от голода. Перевод Н. Грищенко , . . 357
♦ Новая сказка. Перевод А. Гугнина................................... 358
* Осенняя паутинка. Перевод А. Гугнина.......................... 358
Вино и хлеб. Перевод А. Гугнина ......... 353
523


Кубок счастья «Иденхолл». Перевод Н. Грищенко . . . 359
* Потонувшая корона. Перевод В. Левика.......................... 360
* Напутствие. Перевод 4. Гугнина........................................361
ЮСТИНУС КЕРНЕР

Утешенье. Переврд В. Вебера................................................. 362
Тоска по лесу. Перевод О. Татариновой.............................. 362
Путь Солнца. Перевод В. Вебера........................................363
Одинокий. Перевод О. Татариновой
:
. 363
Четыре безумных брата. Перевод В. Вебера..................... 364
Призыв. Перевод В. Вебера...........................
366
Под небом. Перевод В. Вебера............................................ 366
Основной топ природы. Перевод А. Михайлова .... 367
ГУСТАВ ШВАБ

В память о любви. Перевод Н. Боголюбовой..................... 369
КАРЛ МАЙЕР

Перевод В, Швыряева

Полдень........................................................................................... 370
Весенняя прогулка. ................................................................... 370
Лесной покой................................
370
Картинка.............................................................................
371
Издание моих песен................................................................ .371
КАРЛ ЗИМРОК

Предостережение перед поездкой на Рейн. Перевод
О. Татариновой............................................................... 372

VIII
ЭДУАРД МЁРИКЕ

Зимним утром перед восходом солнца. Перевод С. Ошерова............................................................
373
* В полночь. Перевод А. Штейнберга................................... 374
Снова в Урахе. Перевод А. Ларина................................... 375
Сентябрьское утро. Перевод Б. Чулкова.......................... 377

524


Поэзия древних. Перевод С. Ошерова................... . . . 378
Эбергард Вехтер. Перевод Б. Чулкова ............................... 378
* Венчание на царство. Перевод А. Голембы..................... 379
Моя река. Перевод А. Карельского........................................ 380
Встреча. Перевод Р. Дубровкина .............................................381
Тоска по дому. Перевод Р. Дубровкина............................... 381
ИЗ РОМАНА «ХУДОЖНИК НОЛЬТЕН»

Огненный всадник. Перевод А. Парина.............................. 382
Томление. Перевод А. Парина.............................................. 383
Песнь двоих в ночи. Перевод Р. Дубровкина..................... 385
«Положен дней предел для нас...» Перевод А. Парина 385
Покинутая девушка. Перевод А. Парина.............................. 386
«Ленту синюю весна...» Перевод А. Парина . . . . . 386
Весной. Перевод А. Парина ...................................................... 387
Охотник. Перевод А, Парина....................................
387
Агнес. Перевод А. Парина......................................................389
♦ Перегрина. Перевод А. Парина........................................ 389
СОНЕТЫ

Перевод 3. Морозкиной

♦ Слишком.................................................................................... 392
К любимой.................................
393
Дерзанье.................................................................................. • . 393
♦ У леса........................................................................................394

•
Аистиная почта. Перевод Р. Дубровкина ...... 394
Песня охотника. Перевод С, Ошерова................................... 395
Утешение. Перевод С. Ошерова............................................ 396
Феокрит. Перевод С. Ошерова . .............................................396
Тибулл. Перевод С. Ошерова................................................. 397
Товар вразнос. Перевод С. Ошерова................................... 397
♦ К старинной картине. Перевод С. Ошерова..................... 397
Сон.' Перевод С. Ошерова...................................................... 398
♦ Машенька. Перевод С. Ошерова........................................ 398
♦ Красавица Ротраут. Перевод Г. Ратгауза.......................... 398
К Филомеле. Перевод С. Ошерова........................................ 399
* К,лампе. Перевод С, Ошерова............................................ 400
Надпись на часах с тремя Орами. Перевод С, Ошерова 400
В парке. Перевод С. Ошерова......................
400
У водопада на Рейне. Перевод С. Ошерова..................... 401
Душа моя, помни! Перевод С. Ошерова.............................. 401
525


* В пути. Перевод С. Ошерова . . • . .......................... 402
Сватовство рыцаря. Перевод Б. Чулкова.................... 402
Дочь полей. Перевод С. Свяцкого....................................... 403
Спящий младенец Иисус. Перевод С. Ошерова .... 403
Бебенгаузенские зарисовки. Перевод С. Ошерова . . . 404
* Эринна — к Сапфо. Перевод С. Ошерова.......................... 407

IX
ОТ РОМАНТИЗМА К РЕАЛИЗМУ
АЛЬБЕРТ ФОН ШАМИССО

♦
*
*
*
*
*
*
*
*

Возвращение. Перевод В. Куприянова.............................. 409
Ночь и зима. Перевод В. Куприянова.............................. 410
Молодая мельничиха. Перевод Ю. Левина..................... 411
Замок Бонкур. Перевод Е. Витковского......................... 411
Инвалид в сумасшедшем доме. Перевод В. Микушевича 413
Игрушка великанши. Перевод Л. Гинзбурга .... 413
Старая прачка. Перевод Б. Лейтина.............................. 415
Бестужев. Перевод В. Левина............................................ 416
Сала-и-Гомес. Перевод Каролины Павловой..................... 418

ГЕНРИХ ГЕЙНЕ
ИЗ «КНИГИ ПЕСЕН»

*
♦
*
♦
*
♦

♦
*
♦

♦
♦
*

«Забыл я боль мою во сне...» Перевод В. Микушевича 426
«Смотрят замки, горы, долы...» Перевод В. Левика . . 427
Гренадеры. Перевод В. Михайлова................................... 427
Разговор в Падерборнской степи. Перевод В. Левика 428
А.-В. фон Шлегелю. Перевод В. Зоргенфрея . . . . 430
«Когда чудесным майским днем...» Перевод 3. Мороз­
киной ..................................................................................430
«На крыльях песни, подруга...» Перевод В. Левика , . 430
«Поднявшись над зеркалом Рейна...» Перевод В, Ле­
вика ..................................................................................... 431
«На севере мрачном, на дикой скале...» Перевод
Ф. Тютчева................................ ■................................... 432
«Брожу по саду, встречая...» Перевод А. Штейнберга 432
«Отравой полны мои песни...» Перевод Л, Мея . . . 432
«Во сне неутешно я плакал...» Перевод М. Михайлова 433
526


♦ «Не знаю, что стало со мною...» Перевод В. Ле вика . 433
♦ «Красавица рыбачка...» Перевод В. Левика..................... 434
♦ «Сверкало зыбью золотой...» Перевод В. Левика . . . 434
«Туманною картиной...» Перевод А. Штейнберга . . . 435
* «Город уснул, я брожу одиноко...» Перевод В. Левика 435
♦ «В ее портрет углубившись...» Перевод В. Левика . . 436
♦ «Я Атлас злополучный. Целый мир...» Перевод А. Бло­
ка . . . ...............................................................
436
* «Они любили друг друга...» Перевод В. Левика . . . 436
* «Хотел бы в единое слово...» Перевод Л. Мея .... 437
* Пролог. Перевод Ал. Дейча......................
437

•
♦ «Влюблен я в цветок...» Перевод А. Штейнберга . . . 438
* «Куда тебя гонит весенняя ночь...» Перевод А. Штейн­
берга .................................................................................. 438
* Вот погодите! Перевод Ал. Дейча................................... 439
* Силезские ткачи. Перевод В. Левика.............................. 439
* Где? Перевод И. Елина.......................................................... 440
* Enfant perdu. Перевод М. Михайлова.............................. 440
* «В мозгу моем пляшут, бегут и шумят...» Перевод
В. Левика . . ............................
. 441
Комментарии А. В. Михайлова................................... 444


П67

Поэзия немецких романтиков: Пер. с нем./
Сост., предисл. и коммент. А. В. Михайлова; Худож. Г. Клодт.— М.: Худож. лит., 1985,— 527 с., ил/
В сборнике широко представлены произведения немецких
поэтов романтического направления, творивших в конпе XVIII—пер­
вой половине XIX века. Среди авторов издания такие известные поэ­
тические имена, как Новалис, Брентано, Тик, Эйхендорф. Мёпике.
Гейне, Шамиссо и др.
*
Большая часть произведений переведена на русский язык
впервые.

п 21703000000-183
146-85
028(01)-85

ББК 84.4Г
И (Нем)

ПОЭЗИЯ НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ

Составитель Александр Викторович Михайлов
Редактор Е. Маркович
Художественный редактор Л. Калитовская
Технический редактор Л. Витушкина
Корректоры С. Свиридов, Л. Овчинникова
ИБ № 3821
Сдано в набор 31.08.84. Подписано в печать 05.05.85. Формат 84X1087«. Бумага
типографская № 1. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Усл.
печ. л. 27,72. Усл. кр.-отт. 28,56. Уч.-изд. л. 26,41. Тираж 25 000 экз.
Изд. № У1-609. Заказ № 207'Цена 2 р. 30 к.

Ордена

Трудового Красного Знамени издательство «Художественная
литература». 107882. ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19
Отпечатано в Ленинградской типографии X« 6 ордена Трудового Красного
Знамени Ленинградского объединения «Техническая книга» им. Евгении
Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли. 193144, г. Ленинград, ул. Мои­
сеенко 10. с матриц Ленинградской типографии № 2 головного предприятия
ордена Трудового Красного Знамени Ленинградского объединения «Техничес­
кая книга» им; Евгении Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном
комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
198052, г. Ленинград, Л-52, Измайловский проспект, 29.