Абрам Соломоник
Как на духу

«ЛитРес: Самиздат»
2016

Соломоник А. Б.
Как на духу / А. Б. Соломоник — «ЛитРес: Самиздат», 2016
Эти мемуары принадлежат человеку, который вспоминает давно прошедшие
события, непонятные для нынешней молодежи ни по содержанию, ни по
подогревавшей их философии. Сегодня много спорят о том, что происходило,
автор просто и доходчиво иллюстрирует эти споры фактами… было это так, а
не иначе. Стоит почитать.

© Соломоник А. Б., 2016
© ЛитРес: Самиздат, 2016

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Содержание
Вместо предисловия
1. Детство
2. Начало войны
3. Приуралье в годы войны
4. Возвращение в Ленинград, школа и ВУЗ
5. Адвокатура в Вологде
6. Об адвокатской этике
7. Продолжение адвокатской практики
8. Бабаевские буколики
9. Прощание с Вологдой
10. «Я вернулся в мой город, знакомый До слез…»
11. Стабильная работа и семья
12. Мои аспирантуры
13. Киношная эпопея
14. Работа в НИИ и наука
15. Реквием по Союзу: отъезд в Израиль
16. На новом месте
17. Спокойная жизнь в Рамоте
18. О моей семье и родственниках
19. О любимых книгах
20. Завершение работы в министерстве и выход на пенсию
21. Лексикографический период
22. Занятия семиотикой и прочими науками
23. Друзья моих преклонных лет
24. Немного о будущем

6
7
19
23
29
42
46
48
55
59
62
65
72
75
78
83
86
94
103
106
108
113
116
124
127

4

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Абрам Соломоник
Как на духу

Мой дар убог и голос мой не громок,
Но я живу, и на земле моё
Кому-нибудь любезно бытиё:
Его найдёт далёкий мой потомок
В моих трудах: Как знать? <…>
Евгений Баратынский

В последней строке этого отрывка курсивом выделено замененное мной слово – у Баратынского здесь, разумеется, «стихах». Но я не поэт, а ученый…

5

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Вместо предисловия
Сегодня мне исполняется 89 лет, и я начинаю писать мемуары, призванные произвести
«перестройку моей души». Я обязан их завершить до прихода забвения. Мысль о мемуарах
пришла мне в голову год назад, и я обратился к моему другу Е. Еремченко с просьбой оформить их с моих слов, но в его литературном изложении. Он согласился, но вскоре от этой идеи
пришлось отказаться по причинам, которые я объясняю ниже:
«Дорогой Женя,
Придется мне просить у тебя прощения за то, что завел тебя писать обо мне книгу. Мы
договорились, что я передам тебе все материалы, а ты их обработаешь и приведешь в читабельный вид. Я приступил было к работе, но ничего хорошего из этого не получилось. Воспоминания оказались настолько личными, что ни один здравомыслящий человек не поверит,
будто их представляет кто-то другой, а не я сам, но только под чужим именем.
Тогда мне в голову пришла весьма простая мысль: а почему бы мне не сделать то самое,
что я предлагал тебе, – сесть и самому записать то, что со мной происходило на протяжении
моей затянувшейся жизни. Записать события, радостные и печальные, успехи и неудачи, словом все, что хранится у меня в памяти, и никому, кроме меня, неизвестно. Записать честно и
без экивоков, насколько это возможно. Что я и попытаюсь осуществить.
Посему прости меня великодушно за то, что отвлек тебя от твоих повседневных дел и
ежедневной работы. Отныне та самая рутина, которую я предлагал тебе, станет на какое-то
время моей, и я отдаюсь ей всей душой и всеми помыслами.
Всего тебе доброго, друг!»
10 декабря 2016, Иерусалим

6

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

1. Детство
Детство было самым ясным и безоблачным периодом в моей жизни, хотя оно сопровождалось немалыми трудностями и неприятностями. Думаю, что детство мое продолжалось со
дня рождения и до начала Великой Отечественной Войны.

Родился я в декабре 1927 года в небольшом белорусском городке, который так и называется, – Городок. Он располагается в бывшей черте оседлости, где проживали мои предки
по материнской линии. Они занимались сельским хозяйством, а также добывали и продавали
древесину. Семья моего деда была большая; у него с бабушкой было восемь детей, из которых
я познакомился лишь с половиной. Моя мама была в семье последним ребенком; ей исполнилось всего восемнадцать лет, когда произошла большевистская революция, и это оказало на
нее решительное влияние. Всю свою жизнь она повторяла, что именно революция дала ей –
еврейской девушке из бедной семьи – возможность переехать в Петербург и получить затем
высшее медицинское образование. Она стала детским врачом и преуспела в своей профессии.
Не знаю, когда мама переехала в мой любимый город, но там она поначалу работала в
аптеке, где и познакомилась с моим будущим отцом. Возник бурный роман – отец уже был
обременен семейством. Детали этого романа остались мне неизвестны, по дошедшим до меня
слухам он был полон драматизма. В результате всех перипетий я и появился на свет, что противоречило всем еврейским законам и традициям. Я всю жизнь пребывал в статусе «незаконно
рожденного ребенка», но это нисколько не огорчало меня и не мешало наслаждаться своим
существованием в этом лучшем из миров. Рожать мама приехала к бабушке, где и состоялось
7

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

мое появление на свет. Пробыв у бабушки несколько недель, мама забрала новорожденного
и уехала работать в городах и весях, куда ее отправляли по назначениям и соответствующим
мандатам. До пятилетнего возраста я переезжал из одного маленького городка в другой, где
благополучно рос и развивался.
От этого времени в памяти сохранились лишь смутные и отрывочные воспоминания.
Помню, как я стою в детской кроватке с сетками по бокам и направляю струю мочи на пол,
стараясь не попасть ею в кровать. Помню, как я однажды проснулся, а мама передает мне
несколько детских журналов, которые она мне потом читала. Среди них был журнал «Ёж».
Еще помню, как я играю в песочнице, изготовляя кирпичики и кренделя из песка, в то время
как мама обсуждает мои достоинства с какой-то женщиной, и мне это нравится. Вообще я
был, видимо, славным и приятным ребенком, о чем свидетельствует несколько сохранившихся
фотографий. Вот одна из них:

Для мамы я всю жизнь оставался единственным светом в окошке, и так продолжалось
до ее кончины в 1970 году. Только после ее смерти я смог осуществить свою давнюю мечту
об эмиграции из страны Советов. Разговоры об этом продолжались долго, но мне не удавалось
убедить ее поехать с нами, а оставить маму в одиночестве я, конечно же, не мог.
Предки по отцовской линии оставались для меня terra incognita до моего переезда в Израиль. С отцом я познакомился только после того, как мы возвратились в Ленинград после длительного скитания по центральной России. Мне было пять лет или около того. Поселились мы
у маминого брата, который великодушно прописал нас в свою маленькую комнату на улице,
называвшейся, насколько я помню, Ивановской. Позднее она стала Социалистической улицей
и сохранила свое название до сих пор. Тогда я и увидел впервые отца, изредка нас навещавшего. Он оказался весьма симпатичным человеком, доброжелательным и рассудительным. До
своей кончины уже в Израиле он оставался верующим, систематически ходил в синагогу и
отправлял многие религиозные обряды. У нас с ним установились самые дружеские отноше8

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

ния. Время от времени он рассказывал мне о своем прошлом. Но о нем я еще напишу подробнее.

С момента переезда в Ленинград я, видимо, начал быстро взрослеть, потому что с того
времени у меня появляются систематические воспоминания. Отлично помню сильно перенаселенную квартиру на Ивановской улице. Помню многодетную соседскую семью. С младшими
детьми этой семьи я любил играть в дочки-матери, что пробудило во мне первые сексуальные
влечения. К сожалению, мы прожили в этой квартире очень мало времени. Наша комната была
слишком мала для троих, и мы сменили ее на бо́льшую комнату (примерно 20 м2) на соседнем
Загородном проспекте, с которого начинаются уже настоящие и хорошо мне запомнившиеся
впечатления.
Дом номер 17 по Загородному проспекту был и останется для меня домом, в котором я
вырос и сформировался как личность. Во дворе этого дома я проводил большую часть времени;
игры и общение с ребятами двора оказались решающими в моем воспитании. Из него я ходил в
школу до окончания 6-го класса; туда возвращался после школы; там приобрел лучшего друга;
там же приобщился к беспрестанному чтению и осмыслению окружающей действительности.
Воспоминания начинаются с переезда в этот дом с Ивановской улицы. С ужасом вспоминаю огромного битюга – ломовую лошадь, которая везла телегу с нашими вещами и никак
не могла перетащить ее через арочный проезд во двор, мощенный неровными булыжниками.
Помню, как обезумевший извозчик нещадно лупил лошадь хлыстом, а она тянула и тянула
телегу изо всех сил, пока, наконец, ей удалось сдвинуть ее с места. Я сопровождал их пешком
и, видя мучения лошади, обливался горючими слезами.
Новая комната оказалась значительно лучше прежней, и мы расположились в ней поцарски. Квартира была коммунальной, в ней проживало много семей. Помню семью напротив
9

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

нас – супружескую пару интеллигентных пожилых людей. Еще одна семья была очень тихой и
жила рядом с нами, через стенку. Помню большую и шумную семью вечно ссорившихся между
собой работяг. Особо надо отметить одинокую женщину по фамилии Карелина, оказавшуюся
писательницей. Она распознала во мне любителя чтения и давала мне книги из своей библиотеки. Они были предметами моего увлечения в течение многих лет. Я читал их еще до поступления в школу, а потом, уже в школе на уроках, раскрывая у себя на коленях книгу под партой.
Вообще чтение в моем детстве было одним из основных, если не основным моим увлечением,
о котором я скажу особо.
Средоточием жизни в нашей коммуналке была, разумеется, кухня. В ней готовили, в ней
хранились кухонные принадлежности и некоторые продукты в столиках, каждый из которых
принадлежал отдельному жильцу. На столиках стояли примусы и так называемые «керосинки»,
или «коптилки» владельцев стола, а над столиками висели на сиротливых проводах индивидуальные лампы, преимущественно без абажуров. На кухне обсуждались текущие дела, перемывались косточки соседей и происходили бурные перебранки. Мама часто принимала участие
в этих ссорах, а я очень переживал и болел за нее. Ко мне все жильцы квартиры относились
хорошо, похваливали меня и предвещали большое будущее. А я тем временем достиг школьного возраста и начал учёбу.
До поступления в школу мама редко отпускала меня гулять во двор. Она устроилась
работать детским врачом в районе нашего проживания и пропадала у себя на участке с утра и
до вечера. Мой дядя тоже был на работе целыми днями. Я оставался один. Мать запирала меня
в комнате, оставляла холодную еду для пропитания и горшок для исправления надобностей.
Я ложился на диван и читал, читал, читал…, мысленно переносясь в тот мир, о котором говорилось в книге. Вот уж, действительно, «всем хорошим во мне я обязан книгам». Так продолжалось и продолжается всю мою жизнь.
Когда пришла пора школьной учебы (1935 г.), мое времяпровождение круто изменилось.
Меня было невозможно запирать в комнате, и я переместился во двор. Это был уже иной мир.
Мои интересы поделились на три части: школьные дела, книги и двор с его особой атмосферой
и предпочтениями. Придется описать по отдельности каждое из этих слагаемых.
Школа располагалась в Чернышевом переулке, недалеко от дома. Вернее, во время учебы
в первом и втором классе расстояние это казалось мне большим, но постепенно оно стало скукоживаться и становилось все меньше и меньше. Помню первый день в первом классе, когда
мама отвела меня в школу, держа за руку. Я шел за ней с замиравшим от нетерпения и страха
сердцем, но все обошлось достаточно прозаично. Учился я хорошо, без особых срывов или
триумфов. Помню лишь крупную неприятность в первом или во втором классе, когда учительница вызвала маму и пожаловалась на мой прескверный почерк, который было невозможно
разобрать. Тогда на каллиграфию (чистописание) обращали большое внимание, а мой почерк
был похож на то, как «курица по листу ходила». Мама расстроилась и в первый же визит папы
попросила его воздействовать на меня. И он воздействовал, отстегав меня ремнем. Было не
больно, но очень обидно, и я проплакал весь вечер. Это был единственный раз, когда меня
наказали физически, и я сильно переживал по этому поводу. Но, по-видимому, урок подействовал: я приложил некоторые усилия и мой почерк изменился к лучшему.
Учился я легко, память была как губка. Я впитывал все, что слышал на уроках, и мне не
приходилось тратить много времени на приготовление домашних заданий. Дело облегчалось
тем, что, имея сильную близорукость (видимо, из-за постоянного чтения), я сидел на передней
парте. До выпускного десятого класса я не помню себя проводящим за домашними заданиями более четверти, максимум получаса. Но отметки я имел хорошие, а в конце года обычно
получал Похвальную грамоту. Одна из них у меня сохранилась. Привожу ее снимок не ради
хвастовства, но чтобы показать, что это такое. И содержание и оформление ее отражают дух
той эпохи. Вот она:
10

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Школа занимала меня не только уроками и домашними заданиями, были еще внеклассные мероприятия, прием в пионеры, влюбленности и товарищества. Но все это проходило для
меня неглубоко и безболезненно – эмоции сохранялись для двора и для нескончаемого чтения.
Отчетливо вспоминается лишь драматический кружок, куда я попал уже в шестом классе. Там
поставили пьесу по книге Дюма «Двадцать лет спустя». Кто-то из старшеклассников создал по
роману сценическую версию: набрали исполнителей, отрепетировали и сыграли на школьной
сцене. Не знаю, каким образом вышли на меня; скорей всего, меня втянул в это дело мой лучший и незабвенный друг Лёша (о нем чуть позже), и я получил роль Атоса. Стоит отметить,
что в период моего детства произведения Дюма-отца были очень популярны среди молодежи.
Я очень гордился своим участием в этой постановке, где главную роль играли, разумеется,
старшеклассники. Сыграл я эту роль без особого блеска, но воспоминания о событии долго
еще будоражили воображение.
Вспоминаю и о первой влюбленности. Предметом моего обожания была девочка из моего
класса. Она сидела на парте в первом ряду от доски, была мала ростом, и звали ее Мила. Мне
она казалась верхом совершенства, хотя я этого не выказывал. Помню, как я, спрятавшись за
угол, подглядывал за ней, а она беззаботно проходила мимо, не догадываясь о своем соглядатае. Этим, однако, все и завершилось. Все происходило в полном соответствии со стихами
одного из моих любимых поэтов Наума Сагаловского:
«… и сладкий хмель в душе моей, а мимо,
а мимо эта девочка идет,
предмет моей любви и воздыханий.
Я ей кричу: останься, подари
на память мне хоть пару нежных слов,
улыбку, взгляд, руки прикосновение,
11

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

и счастлив я – на много дней вперед.
Кричу, зову, а девочка уходит,
уходит, как проходит сквозь меня…»
Многое в школе проходило «сквозь меня», не задевая, зато во дворе и с книгами многое застревало и заставляло задуматься. Во-первых, во дворе меня посетила дружба; дружба,
выдержавшая испытание временем и беспощадным круговоротом происходивших событий.
Вскоре после переезда на новое место жительства я познакомился и подружился с обладателем
огромных глаз и огромного обаяния, с мальчиком по имени Ашот, сменившим потом имя на
Алексей, в просторечии – Лёша. Его история была подобная моей: мать развелась с отцом,
вышла замуж за довольно известного художника, но мальчика оставила при себе и воспитывала в том же доме 17 по Загородному проспекту. Отец его был армянином, отсюда и первое
имя мальчика, потом начались бесконечные судебные споры по поводу того, с кем и где ему
жить и как его называть. Присудили ему проживать с матерью и называться Алексеем. В этом
его качестве мы и познакомились, и я прибился к этой семье.
Мало сказать «прибился», – я проводил там зачастую больше времени, чем дома. Дома
мне все же было одиноко, а с другом мы придумывали разные забавы и приключения, и нам
было весело. Лёша был куда более заводным, чем я, и мастер на шалости, иногда весьма рискованные. Они жили на последнем, пятом этаже, и лестница к ним предоставляла нам площадку
для развлечений, равно как и их квартира, которая днем обычно пустовала. Чего только мы ни
придумывали: игру в прятки, в жмурки, в казаки-разбойники, ползание по разным сундукам,
расставленным в длинном коридоре и содержавшим разнообразные интересные предметы, а,
главное, книги и журналы. Лёша оказался столь же ревностным книгоедом, что и я, поэтому
наши игры зачастую приобретали интеллектуальный характер. Когда мы пошли в школу, Лёшу
приняли сразу во второй класс, а меня – в первый, и школьные пути наши разошлись, но дворовые интересы остались.
Мы страстно увлекались книгами Дюма-старшего, и Лёша придумал ОЮМ – Общество
Юных Мушкетеров. Он получил статус Арамиса, я – Портоса, на роль остальных двух мушкетеров мы искали кандидатов по всему двору. Мы пробовали вовлечь в нашу затею многих
ребят, но в конце концов остались вдвоем, и Общество, получившее написанную нами хартию
и рисованную символику, просуществовало до самой войны 1941 года.
Не всегда наши отношения были безоблачными: иногда я находил новых друзей, иногда
Лёша – и тогда я сильно ревновал и злился на весь мир. У меня время от времени возникали
самые неожиданные проекты, которые я немедленно осуществлял, не считаясь ни с чем. Так,
я два раза убегал из дома. Не было для этого особых причин, просто хотелось посмотреть
мир. Одну из таких затей я хорошо помню. У моего приятеля по двору, Вовки Трубаева, был
какой-то родственник в Лигово, тогдашнем пригороде Ленинграда, и он работал машинистом
на поезде. Я уговорил Вовку сбежать из дома, найти его родственника, переночевать у него и
оттуда уехать на паровозе в Африку. Мне безумно хотелось в Африку – посмотреть, что там
происходит. Я сказал Вовке, что у меня много денег, которые мама собирала для покупки пианино (о занятиях музыкой я еще напишу); этих денег должно было хватить до самой Африки.
Вовка соблазнился, я вытащил, не считая, пачку припрятанных мамой денег – пачка была
изрядная, – и мы пошли пешком до Финляндского вокзала, а оттуда на поезде «зайцами» (т. е.
бесплатно) добрались до Лигово. Там мы долго искали дом Вовкиного родственника, но так
и не нашли. Усталые и голодные, уже в сумерках, мы решили возвратиться домой. На поезде
доехали до города, потом сели на трамвай, который должен был довезти нас до дома. Билетов,
разумеется, не купили и стояли на передней площадке. Недалеко от Невского проспекта ко мне
подошла кондуктор и потребовала билет. Я испугался и прямо с подножки прыгнул наружу.
Я еще не умел прыгать с трамвая и на трамвай на ходу (позднее я научился это делать) и
прыгнул против хода трамвая – упал, сильно ударился, но вскочил и, размазывая сопли и слезы,
12

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

побежал на тротуар. Добравшись до дома, я обнаружил маму в истерике. Она уже обегала все
окрестности и даже заявила о пропаже сына в милицию. Мне крепко досталось от нее в этот
раз, но деньги в полном объеме я тайком возвратил на прежнее место.
Были и другие приключения подобного рода, когда я действовал под влиянием минутного порыва, не обращая внимания на опасность. Так, мы с ребятами из моего класса иногда
сбегали с уроков и бродили по близлежащим переулкам, а иногда заходили на далекую и неизвестную нам территорию. Помню, как мы расщепляли рублевую бумажку на две половинки
– лицевую часть и реверс по отдельности, – складывали одну из сторон и расплачивались за
какую-нибудь мелкую покупку сложенной бумажкой. И у нас получалось: мы приобретали и
покупку, и еще сдачу мелочью. Потом быстро убегали от ларька. Это было сопряжено с опасностью, и именно это меня привлекало.
Помню еще езду на трамваях по Загородному проспекту: либо на подножках, либо на
так называемой «колбасе» (в конце вагона торчала сцепка, на которой мы стояли, держась за
шланг, тоже выступавший из вагона). Мы часто запрыгивали и выпрыгивали из трамвая на
ходу. Это считалось признаком мужества, и я охотно принимал участие в этой игре, хотя был
толст и неуклюж. Меня иногда дразнили «толстый, жирный, поезд пассажирный». Я сильно
переживал по этому поводу и пытался развеять репутацию неловкого толстяка участием в разных опасных начинаниях. Любопытно отметить, что Лёша участия в таких проказах не принимал. Во всяком случае, я такого не припоминаю. Может быть потому, что ему не надо было
утверждать себя в глазах других ребят, а я чувствовал такую потребность, то ли из-за моего
имени и еврейства, то ли, чтобы показать, что я смелый, несмотря на полноту. Потребность
самоутверждения во многом сократилась с отъездом из России, но полностью не исчезла до
сих пор. Многие мои поступки можно объяснить желанием показать себя, доказать, что я свой
парень и не хуже других.
Толстым же я был потому, что мама кормила меня, что называется, «на убой». Она действовала так под влиянием страха, что у меня есть склонность к туберкулезу (как-то у меня
пошла горлом кровь, и она запаниковала). Тогда это было частым и очень опасным заболеванием, а она, будучи врачом, хорошо понимала нависшую надо мной опасность. Она постоянно
давала мне пить рыбий жир, который я с отвращением глотал, и постоянно впихивала в меня
разную пищу, которую я с такой же настойчивостью отвергал. На мои жалобы, что я толст,
она постоянно отвечала, что такова моя «конституция». Впоследствии Лёша мне рассказал,
что она просила его маму кормить меня за их столом, ибо я съедал все, что они ели, и съедал
охотно. Сама она подглядывала за этой процедурой из-за двери и радовалась. Вся моя «конституция» развалилась в первые же дни войны, когда я попал в тяжкие и голодные условия
существования и стал стройным и красивым парнем. Но об этом позже.
Ко всем указанным выше порокам добавлялось еще то, что я был вороват, но главным
образом по отношению к книгам. При виде интересной книги меня охватывал трепет, и я делал
все, чтобы ее получить или украсть. Я уже упоминал писательницу, которая жила в нашей
квартире. Она была основным источником моего чтива. Из полученных от нее книг я вспоминаю «Маугли» Киплинга и «Сказки тысячи и одной ночи». Обе они произвели на меня неизгладимое впечатление, особенно «Маугли». Незабываемые сюжетные повороты, скульптурно
вылепленные персонажи – сам «лягушонок» Маугли, пантера Багира, медведь Балу, змей Каа
и другие – залегли в память навсегда. Елена Карелина была не единственным источником книг,
я брал их везде, где только мог.
Много книг поступило ко мне от Лёши – его отчим специально брал для нас книги из
закрытой библиотеки для художников. Все произведения Дюма-отца были нами прочитаны
оттуда и стали смыслом нашей жизни и нравственным ориентиром. Оттуда же мне достался
«Аббат» Вальтера Скота – я сумел эту книгу «зажилить», как тогда говорили. Мне годами
потом сетовали по этому поводу члены Лёшиной семьи, но я не сдавался и продолжал утвер13

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

ждать, что «я не брал». Книга так и осталась вмести с другими моими приобретениями в осажденном Ленинграде и там пропала.
Мама обильно выписывала для меня детские газеты и журналы. Из них я получал текущую и идеологическую информацию, которой беспрекословно доверял. Я годами получал
газету «Пионерская правда», журнал «Костер» и черпал оттуда сведения о победах советского
народа на всех фронтах: об эпопее челюскинцев, о перелете Чкалова и его товарищей через
Северный полюс в Америку, о войне в Испании, а перед самой войной и о захватах гитлеровцев
в Европе и о прочих делах. Я с замиранием сердца следил за всеми перипетиями событий и
был хорошо осведомлен о них. В этих же изданиях публиковались и целые книги, в частности
фантастические произведения. Я ими наслаждался в полной мере. Хорошо помню фантастические романы Александра Беляева, Владимира Обручева, Лазаря Лагина и других. В поздние
годы моей жизни я часто их вспоминал, когда осуществлялись предсказанные авторами события. Так, в одном из романов Беляева были описаны разговоры по личному телефону на улице.
Тогда это казалось несбыточной мечтой, а сейчас…
Опишу еще один случай книжного воровства; он имел место за год до войны, летом 1940
года. В самый разгар лета я оказался в Ленинграде, что было необычно. Обычно я уезжал летом
к тете в Невель, а тут мама послала меня в пионерский лагерь, и после своей смены я воротился
домой. Несколько дней я бродил по городу и однажды очутился на Невском у детского книжного магазина, который потом стал лавкой Союза советских писателей. Я толкался вместе с
другими, когда магазин открыли, и вместе с другими я вошел в него. Тут же образовалась очередь: «выкинули» книгу Луи Буссенара «Капитан Сорви-голова». Я ее не читал, но знал имя
автора и мечтал прочитать что-либо из его произведений. Мне там ничего не светило: у меня
не было денег, и я бесцельно бродил из зала в зал. Вдруг я увидал на одном прилавке бесхозную книгу. Кругом не было ни души, видимо, кто-то ее случайно там оставил. С бьющимся
сердцем я схватил книгу, сунул под рубашку и вышел из магазина. Умеряя шаг дрожавшими
ногами я отправился домой и счастливо туда добрался. Никаких моральных страданий я не
испытывал, а только радость от обладания этим книжным сокровищем.
Летом, в период больших каникул, я обычно уезжал к своей тете Маше в город Невель
(ныне Псковской области) и добывал там книги меньшего интеллектуального масштаба, но
тоже интересные. Это были книги из местной библиотеки и серийные детективы, которыми
увлекались мои двоюродные братья, – книги о Нате Пинкертоне и им подобная дребедень.
Но и ее я поглощал в несметном количестве. Впрочем, попадались и стоящие произведения,
например, книга Василия Гроссмана под названием «Степан Кольчугин».
Кроме книг, были, разумеется, и другие развлечения. Я был страстным поклонником
театра и кино, которые в то время переживали несомненный подъем. И то, и другое было рядом
с домом, да и цены были подходящие, поскольку я не помню затруднений по этому поводу.
Кинотеатр «Правда» располагался в трех минутах ходьбы от дома, и я был его постоянным
посетителем. Фильмов выпускалось мало, выход каждого из них обычно вызывал невероятную
шумиху в газетах и по радио, так что я смог посмотреть все выходившие на экран картины.
Большинство из них легли в душу: и «Веселые ребята», и «Цирк», и «Семья Оппенгейм», и,
конечно, «Остров сокровищ», который я посмотрел несколько раз. Запоминалась и музыка к
фильмам; каждая песня сопровождалась особой ложившейся на слух мелодией, чего не скажешь о теперешних так называемых хитах.
Рядом с домом находился и один из самых успешных в те годы драматических театров
страны. Он назывался тогда «Ленинградский академический Большой драматический театр
имени М. Горького», а сегодня ему присвоено имя Товстоногова. Мама старалась водить меня
в оперу, но я явно предпочитал драму и был частым посетителем БДТ. Его ведущих актеров
– В. Я. Софронова, В. П. Полицеймако, О. Г. Казико и других – я с нежностью вспоминаю до
14

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

сих пор. Там ставились пьесы Шекспира, Ибсена и других великих; все они становились для
меня событиями и формировали мое мировоззрение.
Любовь к театру имела некоторые довольно любопытные продолжения в моей жизни.
Мама очень хотела приобщить меня к музыке и записала в районную музыкальную школу. Я
проваландался там несколько несчастных для меня лет, так как никаких музыкальных данных
у меня не было и нет. Ходил я туда как на каторгу, имел дневник, в котором отмечались мои
успехи, вернее, неуспехи. За каждую двойку я лишался права посещать в очередное воскресенье театр. Тогда мы с Лёшей аккуратно исправляли двойку на тройку, и я получал право
купить за мамины деньги билет на поход в театр. Затем, перед следующим уроком музыки, мы
исправляли тройку на двойку и так продолжалось до момента, пока вместо отметки в дневнике
появлялась дыра. Я получал взбучку, но несколько раз я смог сходить таким образом в театр.
Ходил я не только в горьковский театр, но также в ТЮЗ (Театр Юного Зрителя), в нынешний Театр Комедии, что на Невском над Елисеевским магазином, и в иные театры. Любовь к
театрам была постоянной до выезда из Союза в Израиль, и совершенно прекратилась в Израиле. То ли возник языковой барьер, то ли характер игры и содержание постановок на соответствовали моим ожиданиям, то ли это было возрастным явлением, но данный печальный факт
я не могу не отметить.
Мое нелепое музыкальное прошлое имело еще одно следствие. Мама в расчете на мои
будущие успехи купила мне пианино. Она годами копила деньги на эту покупку и, наконец,
свершилось. Ей удалось купить прелестный экземпляр Беккера, но я им не воспользовался.
Пианино простояло беззвучно всю войну, потом все годы до нашей эмиграции. Вывезти его
нам не дали – Беккер попал в список невыездных. Нам пришлось продать его и купить вместо него рояль. Уже в Израиле рояль был приведен в действие моим талантливым внуком и
используется им до сих пор. Так что доброе дело обычно приносит свои плоды, хотя иногда
и не сразу.
Теперь о внутренних событиях в нашей маленькой семье. Как я уже писал, мы в Ленинграде жили с одним из маминых братьев, моим дядей Гришей (в оригинале – Гиршем; на идише
Hirsh означает «олень»). Странно, но я абсолютно не помню его визуально. Он отчетливо присутствовал на периферии моей жизни, но никак на нее не влиял. Помню лишь один пронзительный случай. Дядя сидел за столом с каким-то гостем, и они пили водку. Я поинтересовался,
что такое они пьют. Дядя налил в стакан несколько капель и предложил попробовать. Мне
тогда было лет девять или десять. Я проглотил налитое, закашлялся и выскочил из-за стола.
Дядя и гость засмеялись, но мне было не до смеха. Долго еще я испытывал неприязнь к этому
напитку, пока в старших классах школы не приобщился к выпивке. Однако пил я всегда в
меру и не чувствовал никакой зависимости от зелья, коим славится земля русская. Дядя Гриша
погиб во время блокады Ленинграда в Отечественную войну. Просто исчез, как будто не жил.
Нас с мамой рядом не было, мы были в эвакуации.
Кроме дяди Гриши других маминых братьев я до войны не встречал. Зато с ее единственной сестрой, тетей Машей, я был знаком очень хорошо. Это была как бы моя крестная
мама, потому что ее муж, дядя Исаак, держал меня на руках во время обрезания. Этот обряд
по религиозной еврейской традиции означает приобщение евреев к Богу, символизирует союз
с Богом всех младенцев мужского пола. Он столь же естественен для евреев, как крещение для
русских, и даже самые отпетые атеисты вроде меня не в силах от него отказаться. Ко мне тетя
и дядя относились как к собственному сыну, и до войны я ежегодно проводил у них большую
часть летних каникул. У них было два сына – Меир был старшим, а Гавриил (для близких
Гава) был моего возраста и главным моим покровителем в чуждой для меня обстановке провинциального окружения. Они же спасли мне жизнь в первые месяцы войны, о чем я подробно
расскажу далее.
15

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Если уж зашел разговор о еврействе и еврейской традиции, я хотел бы его продолжить.
Моя мать и ее поколение относились к тем евреям, которые почувствовали себя освобожденными революцией от ограничений и гонений, которым подвергались в царской России.
Поэтому они с таким энтузиазмом приветствовали Октябрьскую революцию и способствовали
ее начинаниям. В первые годы Советской власти они широким потоком влились в ряды строителей нового общества и добились в этом деле значительных успехов. Когда Сталин выкорчевывал наивные лозунги свободы, равенства и братства из реальной жизни страны, он не забыл
и роль евреев в осуществлении революционных преобразований. По его собственному признанию он «подобно Моисею вывел евреев из Политбюро», да и изо всех верхних эшелонов власти вообще. Последующие властители страны вплоть до перестройки придерживались такого
же курса.
Пережить и принять два таких решительных поворота (сначала к полной свободе и даже
привилегированному положению, а затем к числу вытесняемого и подвергающегося ограничениям меньшинства) удалось очень малому числу евреев. Поколение моих родителей в основном оставалось до конца приверженцами советских лозунгов, одновременно находясь в плену
старых традиций. А новое поколение евреев, видя то, что происходит в стране, постепенно
освобождалось от фальшивых заверений и училось бороться за свою независимость. Этот
последний путь прошел и ваш покорный слуга.
В такой ситуации неизбежны нестыковки, некоторые из них я обнаруживаю и в своей
судьбе. Первое, что приходит на ум, – это ситуация с моим именем. Меня назвали Абрамом
по деду с отцовской стороны. Он жил в Литве и был по тем временам довольно продвинутым
человеком, поскольку исправлял должность присяжного поверенного в маленьком городке по
имени Свенчоне. Позднее, попав в Литву, я нашел его могилу на местном еврейском кладбище. Могила уже наполовину вошла в землю, надгробный камень валялся рядом. Я прочел
на нем надпись на идише, удостоверявшую, что в могиле похоронен именно мой дед. Водрузив
камень на место, я сфотографировал могилу и привез фотографию папе. Он был счастлив.
По его реакции я понял, насколько он был привязан к деду, чем и объяснялось то, что я был
наречен в честь него. Кстати, деда убили польские жолнеры, захватившие часть Литвы сразу
по окончании Первой мировой войны, просто потому, что он был пейсатый еврей, одетый в
длинный черный халат.
Имя Абрам не принесло мне счастья ни в детстве, ни в юности. Большинство антисемитских анекдотов имели своими героями именно Абрама и Сарру. Хорошо осведомленный об
этом, я всячески увиливал от того, чтобы представляться как Абрам. В детстве я пользовался
именем, которым называли меня в обиходе, – Бома; в юности представлялся при знакомстве
с девушками как Борис или еще как-либо. Лишь в Израиле я стал полноценным Абрамом, и
в таковом статусе пребываю до сих пор.
Я не помню чрезвычайных антисемитских выпадов в свой адрес во дворе: меня охотно
принимали в общие игры и не оскорбляли словесно либо физически. Зато разговоров относительно «презренных евреев вообще» я наслушался вдоволь. Вспоминается эпизод в пионерском лагере, когда мне было 11 или 12 лет. Я сблизился с мальчиком моего возраста, и мы с
ним прекрасно проводили время, пока однажды он не выдал при мне тираду о том, что евреи,
мол, вредный народ, и что Гитлер прав, когда их уничтожает. Это, несомненно, было повторением речей, которых он наслушался в семье, потому что ко мне он относился вполне прилично.
После этого я порвал с ним отношения, но долго раздумывал о том, почему так относятся к
евреям и как надо себя вести по этому поводу. Всякий раз у меня появляется неприятный
привкус во рту, когда я вспоминаю об этом эпизоде.
Я упомянул только что пионерский лагерь – расскажу о нем. Обычно на летние каникулы мама спроваживала меня к тете Маше в Невель. Одним летом ей удалось достать путевку,
и она отправила меня в пионерский лагерь, который располагался на Карельском перешейке
16

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

недалеко от Ленинграда. Стало быть, это было после финской кампании, когда Советы захватили Карельский перешеек. Лагерь оказался привычной организованной тусовкой подростков,
имевшей своей целью их дальнейшее идеологическое оболванивание. Тем не менее, мне есть
что вспомнить именно об этом лагере, где я попробовал себя в незнакомом детском коллективе. Я чувствовал себя в своей тарелке, быстро подружился с несколькими ребятами, принимал участие в спортивных играх, шутил, пел и веселился.
Во главе нашего отряда оказался симпатичный воспитатель. Он покорил меня тем, что
пересказывал нам разные книги и фильмы, которые он видел, а мы нет. Его рассказы я обожал. До сих пор помню сагу о Зорро, герое из Мексики, который горой стоял за угнетенных и
обиженных. Он «одним махом семерых убивахом», и это привлекало больше всего. Прилагаю
групповую фотографию из лагеря (я – первый слева в нижнем ряду). На обороте этого фото
наш воспитатель написал: «Будь таким же веселым, но дисциплинированным».

О тогдашних настроениях советской молодежи говорит и следующий инцидент. Как-то
мы строем пошли на прогулку. Вдруг навстречу нам попался человек, который почему-то привлек наше внимание: то ли он был одет необычно, то ли вел себя не так, как другие. Нас охватило массовое помешательство, и мы решили, что он вражеский шпион. Мы его просто-напросто задержали и доставили на ближайший пост милиции, где его расспросили и отпустили.
Помню, я был полностью убежден, что он шпион, который подсматривал (что там было подсматривать?) и сообщал об этом своим хозяевам. Эпизод этот незначителен, но говорит о том,
как жители страны были настроены по отношению ко всему необычному и подвержены пропаганде недоверия и вражды к инородному, что вполне совпадало с царившей тогда шпиономанией и страстью защитить отечество рабочих и крестьян. Весьма характерная черта прошлой,
да и сегодняшней России.
В целом у меня от лагеря остались весьма теплые воспоминания. Я был свой среди своих
и легко вписывался в детское окружение. Вообще у меня не было тогда никаких сомнений по
17

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

поводу достоинств и преимуществ советской власти. Я часто размышлял на тему о том, как
мне крупно повезло родиться в такой прекрасной стране, где все равны и где мне предоставляются все возможности проявить себя на равных условиях со всеми прочими. Как мне повезло
родиться, например, не в Соединенных Штатах, где угнетают негров и рабочий класс. Лишь
когда я вырос и на своей шкуре почувствовал, что ко мне относятся совсем по-другому, нежели
к представителям титульной нации, у меня появились первые робкие сомнения в правильности
пропагандистских заверений, которые я ежедневно получал из разных источников в огромных
количествах. Но до этого было еще далеко. Должна была состояться война и прочие гнусные
события, поломавшие мое спокойное и мирное существование.

18

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

2. Начало войны
Вторая мировая война началась нападением Германии на Польшу, но к нам она фактически пришла в период финской кампании. Ленинград находился в эпицентре событий этой
«малой войны» по своей близости к фронту и по вовлеченности в военные события. Помню
мрачные зимние месяцы 1939 года, введенную в городе светомаскировку и длинные очереди
за продуктами. Мама не справлялась с очередями, и мне приходилось часами стоять в них для
покупки ограниченного уже тогда ассортимента продуктов. Впрочем, когда в Советской России было изобилие продуктов? Помню и магазин, где мы обычно «отоваривались», он находился на углу Загородного проспекта и Звенигородской улицы. Был жуткий холод, и я отбивал
ногами чечётку, чтобы как-то согреться. Помню недовольные физиономии соседей по очереди
и иногда срывавшиеся у них замечания в адрес властей. Это меня жутко бесило, так как я был
уверен, что наши руководители во всем правы.
Все это было лишь слабой прелюдией к тому, что нас ожидало в большой войне. Страна
сама к ней стремилась, чтобы утвердить строй, похожий на советский, во всем мире. Песня
«Если завтра война» раздавалась из громкоговорителей на каждом углу. Я был уверен, что
если война произойдет, то мы всех фашистов перебьем запросто. Мирная интерлюдия между
двумя войнами была счастливым, но быстротечным эпизодом. Период передышки по иронии
судьбы был заполнен мирным договором СССР с гитлеровцами и нашей активной помощью
Германии, позволившей ей быстро подготовиться к нападению на нашу беспечную державу с
ее «мудрым» и «великим» вождем. Он не только прошляпил начало войны, но позаботился
обескровить свою армию террором против ее командного состава, а также предоставил Германии все необходимое для ведения войны. Отсюда и кошмар 1941 года.
Мне и моей маленькой семье довоенное время казалось безоблачным. Занятия в школе
шли своим чередом, мы с мамой отделились от дяди, приобретя отдельную одиннадцатиметровую комнату в Лештуковом переулке. Это было совсем близко от прежнего нашего жилья,
и я продолжал поддерживать прежние связи со своими дворовыми друзьями. В начале июня
1941 года мама отправила меня к тете Маше. Ничего не предвещало каких-то потрясений.
Помню 22-е июня как сегодня. Мы с Гавой пошли на пляж купаться и, возвращаясь,
увидали толпу народа, слушавшего радиопередачу под большим тарелочным репродуктором.
Мы присоединились к ним. Это была речь Молотова о нападении фашистов и объявлении
войны с Германией. Люди расходились сумрачные, погруженные в свои думы. Я шел домой,
ликуя. Вспоминаю свои бредовые пионерские размышления: «Наконец-то наступил решающий
момент. Это – столкновение двух противоборствующих систем. Никакого сомнения – через
пару месяцев мы будем в Берлине, и страна заживет еще лучше».
Следующие несколько дней оставались внешне спокойными, хотя были заполнены нервозными событиями. Меир, старший сын в семье, только что закончил выпускной год в школе.
Он был комсомольцем и немедленно завербовался в народное ополчение. Ему выдали винтовку, и он уходил куда-то патрулировать по улицам города. Дядя по приказу сверху выкопал
большую яму во дворе нашего дома, где могли прятаться от бомбардировок члены семьи и
наши соседи. Он накрыл яму бревнами, и это оказалось самым мудрым поступком из всех
прочих событий того времени. Мы, мальчишки, все воспринимали как незначительные детали,
и никакого значения им не придавали. Все было максимально интересно и будоражило, но
конкретный смысл происходящего был нам недоступен. Я продолжать читать книги про Ната
Пинкертона и обращал мало внимания на окружающих. Когда над городом пролетали самолеты, мы забирались на крышу нашего дома (это было деревянное одноэтажное строение, и
мы забирались на крышу по обычной приставной лестнице). Оттуда наблюдали за самолетами.
19

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Все мгновенно изменилось утром 8-го июля. Послышался шум моторов, и мы с Гавой
бросились на крышу. Самолетов было необычно много, и они летели звеньями по три-пять
машин. Вдруг я увидел, что от самолетов отделяются какие-то предметы и летят к земле.
Послышались многочисленные взрывы и мы поняли, что город бомбят. Мы немедленно скатились на землю и побежали к вырытой дядей яме. Там уже были напуганные взрывами люди.
Яма быстро наполнялась. Последним спустился дядя. Он сидел в доме и читал газету; так, с
очками и газетой в руках, он спустился в убежище и закрыл за собой входной люк. Количество
взрывов возрастало, стенки ямы ходили ходуном и грозили обвалиться. Все испуганно сидели
и молчали. Наконец бомбежка прекратилась, и мы вышли наружу.
Мы обнаружили совершенно иной мир. За каких-то полчаса немцы разрушили город,
превратив его в полыхающий пожарами и бегущими людьми ад. Соседний дом, находившийся
от нас через улицу, был разрушен и горел. Во дворе нашего дома я увидал огромный камень
от фундамента этого дома, переброшенный взрывом через улицу и входные ворота к нам во
двор. По улице в разные стороны бежали обезумевшие от страха жители. Дядя собрал нас в
доме и приказал собираться, чтобы вместе со всеми бежать из города. Нас было четверо: дядя,
тетя, Гава и я. Меир с утра ушел патрулировать, но мы его дожидаться не стали. Все были
объяты ужасом и стремились поскорее выбраться из города. Я быстро кинул в заплечный рюкзак несколько книг (больше мне было взять нечего), взрослые нагрузились более практически
значимыми предметами, и мы присоединились к бегущей и кричавшей в истерике толпе.
Это было незабываемое зрелище, подобное картине Брюллова «Последний день Помпеи». Поток людей с обезумевшими лицами, в спешно накинутой одежде, крича или бормоча
что-то и поддерживая друг друга, устремился из города. Кто-то ехал на телеге, кто-то толкал в
коляске старика или больного родственника – все двигались неизвестно куда, стремясь поскорее выбраться из горящего города. Мы присоединились к потоку и вскоре вышли из толкучки
куда-то в поля. До ночи мы шли куда глаза глядят и остановились в темноте около скирды
сена. Дядя пошел в рядом стоявший дом и купил молока и хлеба. Перекусив, мы легли спать
в той же скирде и провели там ночь. Проснувшись, дядя сказал, что мы движемся в сторону
наступавших фашистов, и мы решили вернуться в Невель и разыскать Меира. Так мы и сделали. Вошли в покинутое в спешке жилище, помылись, перекусили и… решили, не дожидаясь
Меира, покинуть город и двигаться по направлению к Великим Лукам, где проходила железная
дорога и где мы могли уехать на восток.
Это решение спасло нам жизнь. В течение всей войны тетя и дядя надеялись, что их
сын примкнул к партизанам и остался в живых. Увы, вернувшись домой уже после войны, они
узнали, что он погиб во время описанной мной бомбежки. Он забежал в какой-то подъезд,
чтобы укрыться, но бомба попала в дом и его задавило обломками. Своими решительными
действиями дядя спас нас от немцев. Если бы мы остались в Невеле на день или два, даже на
несколько часов, мы бы попали в руки немцев и были бы наверняка уничтожены. Мы шли по
дороге в Великие Луки больше недели. Война уже добралась до этих мест, и нам приходилось
отклоняться от дороги, чтобы не попасть в руки гитлеровцев. Мы выбивались из сил, когда нас
нагнала полуторка с красноармейцами. Они посадили нас в машину и довезли до Великих Лук.
Привокзальная площадь кишела беженцами. Они лежали, ходили, добывали пропитание в ожидании поезда на восток. Наконец, по истечении нескольких дней, подали поезд с
прицепленными к нему товарными вагонами. Кто позаботился о нас, не знаю, но это был дар
небес. Вагоны с ходу занимались желающими и набивались до отказа, до невозможности передвигаться среди расположившихся на нарах и на полу, в проходах между нарами, людей. Нам
удалось протиснуться среди первых и обеспечить себе лежачие места. Вскоре поезд тронулся.
Маршрут движения не был известен, но поезд двигался в сторону от фронта, в центральную
Россию, куда еще не пришла война.
20

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Поезд метался по дорогам несколько недель, железнодорожникам было не до нас – они,
естественно, уступали трассу военным грузам, а нас толкали и перебрасывали с пути на путь,
пока не появлялась возможность отправить поезд дальше на восток. Наконец, в последних
числах июля, мы прибыли в Ярославль, где остановились в ожидании открытого пути дальше,
в сторону Иваново. Но мы дальше не хотели; у тети Маши в Ярославле жил брат, мой дядя
Соломон. Он занимал какой-то руководящий пост на обувной фабрике. Дядя Исаак вышел из
поезда, нашел телефон и позвонил ему. Вскоре Соломон (я видел его первый раз в жизни)
появился у вагона, снял нас с поезда и отвез к себе.
Несмотря на занимаемую должность, дядя Соломон со своим многочисленным семейством жил в крошечной квартире. Дядю и тетю устроили на полу в самой квартире, а Гаву и
меня отправили в дровяной сарай, где нам постелили прямо на дровах и предложили располагаться. После мытарств предыдущих недель мне такой расклад представлялся вполне комфортным. Я лег на поленницу и заснул. Так продолжалось несколько дней. Все было бы хорошо,
но меня преследовала мысль о маме – она ведь не знала, что с нами, и я представлял себе ее
отчаяние. Я был основным смыслом ее жизни… и что теперь?
В одно прекрасное утро я проснулся от вздохов и рыданий, открыл глаза и… увидал
маму. Она стояла рядом с поленницей и обливалась слезами. Бедная мама! Как она позднее
мне призналась, все эти дни она думала о самоубийстве. Еще бы. О нас ни слуху, ни духу.
По газетам и радио шли сводки Информбюро, а в них сначала «Упорные бои на Невельском
направлении», а потом и «…на Великолукском». В переводе на простой русский язык это означало, что Невель был уже немцами взят, а ее сын и семья сестры попали в руки немцев либо
убиты. Что ей оставалось делать? К счастью, подвернулось предложение сопровождать в качестве врача ленинградских детей, которых эвакуировали из города, уже находившегося в опасном положении. Местом назначения называли Ярославль, и маме пришло в голову повидаться
со своим братом и, может быть, что-то разузнать о нас. Она приняла предложение и укатила в
восточном направлении; их высадили в Тутаевском районе Ярославской области.
Тутаево – небольшой городок на Волге, около 50 километров по реке выше Ярославля.
Устроившись на новом месте, мать села на пароход в Ярославль и обнаружила меня в сарае
у своего брата Соломона. Радости не было предела. Побыв несколько дней в Ярославле, мама
забрала меня, и мы приехали в место нахождения детского интерната, который она обслуживала. В нем были собраны дети работников типографского центра, на базе которого выпускалась газета «Ленинградская правда». Я влился в детский коллектив интерната без особого
труда. Мы не особо подружились, но меня охотно принимали в игры и в другие детские
тусовки. Питался я вместе с остальными, но жил с матерью отдельно в снимаемой нами комнате. Мама обслуживала не только этот интернат, но все интернаты детей из Ленинграда, которые были эвакуированы в Ярославскую область. Так продолжалось и позднее, когда мы переехали на новое место, но об этом я расскажу особо.
В Тутаево меня ожидал приятный сюрприз. Не помню, каким образом, но до меня дошли
сведения, что мой друг Лёша тоже был эвакуирован и вместе с детьми ленинградских художников жил неподалеку от Ярославля, в месте, которое называлось, кажется, Красным Бором.
Я немедленно стал просить маму, чтобы она разрешила мне туда поехать. Она долго не соглашалась, но потом мне все-таки удалось ее уговорить. Я взял у нее немного денег, приехал к
дяде в Ярославль, а оттуда взял билет на поезд до Красного Бора. Как позже выяснилось, это
было такое же безрассудное приключение, как побег в Африку, но мне опять повезло. Я доехал
до Красного Бора, сошел с поезда и стал спрашивать, как мне попасть в интернат, где жили
ленинградские дети. Первый же мужик, к которому я сунулся с расспросами, возмутился: «Ты
что, малец, охренел? Дотудова двадцать верст, куда ты попрешься на ночь глядя?» Я был обескуражен и не знал, что ответить. Тогда он предложил: «Знаешь, что? Пойдем ко мне. Переночуешь, а завтра утром пойдешь со мной. Мне в ту же сторону». Я, разумеется, согласился.
21

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Новый знакомый привел меня к себе в дом, накормил и уложил спать. Проснулся я рано
утром от громкой ссоры. В соседней комнате спорили мой покровитель и, как я понял, его
жена. Она кричала: «Опять ты к своей поблядушке потащился? Иди, но сюда не возвращайся!
Придешь, я положу тебя, как вон того мальца, и все». Я быстро собрался и, выбравшись из
дома, сел на завалинке. Вскоре вышел мой покровитель и пригласил меня внутрь. Мы поели и
отправились в путь. Шли мы много часов, и я представил, в какую передрягу бы попал, если
бы не встретил моего спутника.
Мы пробирались лесом, по бездорожью, и у меня уже подкашивались ноги от усталости, когда мой благодетель объявил привал. Сжевав по изрядному ломтю ржаного хлеба, мы
двинулись дальше, пока на какой-то поляне не показалась бревенчатая изба, из которой нам
навстречу выбежала прелестная молодая женщина. Она бросилась в объятия моего спутника, и
я понял, почему он решил мне помочь: я стал благовидным предлогом для его отлучки из дома.
Он еще проводил меня немного и показал дорогу до пионерского лагеря, где располагался
интернат для детей членов Союза советских художников. Публика здесь оказалась намного
интересней, чем в интернате возле Тутаева.
Лёша принял меня с распростертыми объятиями и представил своим приятелям. Мне
тотчас же поставили койку в комнате старших ребят, где я и расположился. Кормили меня
наравне со всеми, с ними же я отправлялся на работу и играл в волейбол и в футбол. Позабыв
счет дням, я даже не подумал сообщить маме о том, что происходит. Через некоторое время,
обеспокоенная моим молчанием, она сама приехала и забрала меня к себе. Но мы успели обменяться с Лёшей адресами и всю войну поддерживали переписку друг с другом. Вскоре он уехал
жить к своим родственникам на Южном Урале, но продолжал держать меня в курсе событий.
Мы вернулись с мамой в Тутаево, но прожили там недолго. Был август 1941 года, и немцы
быстро углублялись в центральную часть страны. Кто-то решил переместить ленинградских
ребят подальше от сражений в сторону Урала. В один прекрасный день был подан пароход, нас
погрузили на него и мы поплыли вниз по Волге, а потом и вверх по ее притоку, Каме. Плыли мы
долго, полагаю, пару недель. К концу путешествия, когда мы приблизились к Уральским горам,
настала холодная и снежная погода. Достигнув небольшого прибрежного городка по имени
Оса, мы покинули пароход и разъехались по приготовленным для нас местам. Наш интернат
попал в село Чисто-переволока Черновского района Пермской области (тогда она называлась
Молотовской). Интернат разместили в нескольких больших домах, а мы с мамой сняли комнату
в доме неподалеку. С этого момента начался новый этап в моей жизни, этап сравнительно
стабильной жизни вдали от фронта и от знакомой мне цивилизации.

22

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

3. Приуралье в годы войны
Мы приехали в Чистопереволоку в октябре 1941 года. Учебный год уже начался, и я
пошел в седьмой класс местной школы. Учиться после ленинградской школы было совсем
легко. Мои главные усилия и интересы были направлены на ознакомление с местной обстановкой и приспособление к ней. Я открыл для себя иную страну. Все было другим – пейзаж, язык,
нравы. Должен признаться, что мне нравились эти перемены. Я с удовольствием включился
в новый ритм жизни и в преодоление препятствий, которые возникали на каждом шагу. Из
мечтательного и увесистого кабинетного мальчика я быстро превратился в охотника за приключениями. Это было несложно: интеллектуально я намного превосходил моих деревенских
сверстников.
Несмотря на всю парадоксальность, мне впоследствии приходила на ум мысль о том, что
война – горькая пора для страны и всего народа – оказала на меня благотворное влияние. Я
увидал огромную страну не через призму печатных страниц, а вживую. Ее необозримые просторы, лесные массивы, настоящие, а не книжные звери, встречи с разнообразными людьми в
корне изменили мой духовный мир. Я учился жить и бороться не с выдуманными героями, а
с реальными обстоятельствами. Впоследствии это сослужило мне хорошую службу. Так продолжалось все три года, что я провел в Приуралье. Довоенный жирок мой вскоре превратился
в мускулы, и я стал крепче стоять на ногах.
Там была длинная и холодная зима. Все мальчишки отлично катались на лыжах. Мне
пришлось овладеть этим видом передвижения, а сам лыжный спорт стал для меня одним из
самых любимых. Через село протекала небольшая, но бурная речка, через которую был перекинут деревянный мост. Ближе к лету местные ребята прыгали с него в воду. Несмотря на
жуткий страх, который меня обуревал (до воды было 3–4 метра), я заставил себя тоже прыгнуть с моста. На крыше дома, где мы жили, вырос двухметровый сугроб. Старушка-хозяйка
попросила меня залезть на крышу и скинуть снег лопатой. Я это сделал и безумно гордился
своим «подвигом». Я стал специалистом по сбрасыванию снега с крыш, и некоторые «эвакуированные» (так называли беженцев из охваченных войной районов страны) приглашали меня
это сделать на их домах. Так я познакомился с одной семьей из Ленинграда, которая жила
неподалеку от нас. Она состояла из матери и двух ее детей – сына и дочки. Девочка эта стала
впоследствии моей женой.
В интернате я превратился в одного из лидеров. Чтобы утвердиться в этом качестве,
мне порой приходилось идти на безрассудные поступки. Опишу один из них. В августе следующего, 1942 года, я предложил трем моим интернатским приятелям отметить годовщину
отъезда из Ленинграда. Для этого ночью мы разобрали стену сарая, где хранились продовольственные запасы интерната, и украли оттуда некоторые продукты, правда, в небольшом количестве. Закрыв снова стену выдернутыми из нее бревнами, мы преспокойно удалились. Назавтра пошли разговоры о краже, но настоящих преступников не нашли, и подозрение пало на
местную ребятню. Так что наш проступок не был раскрыт. Следующей ночью мы забрались
в курятник, скинули сидящих на насесте кур и забрали снесенные ими яйца. На этот раз на
крыльцо выбежала хозяйка дома, но мы убежали оттуда вместе с нашей добычей и слушали
ее проклятья издалека. После этого мы устроили пир, вспоминали свой город и были весьма
довольны собой. К счастью, такие мерзопакостные дела я больше не повторял.
О местной школе воспоминаний у меня почти не осталось. Помню только, как я сокрушался, что у нас нет уроков иностранного языка, видимо, не было преподавателей. В Ленинграде я изучал немецкий язык и хотел продолжать его изучение, но не тут-то было. Лишь в следующем году я продолжил заниматься немецким, но уже в другой школе. Помню один вечер,
проведенный с двумя местными молодыми учительницами. Я и еще несколько ребят из моего
23

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

класса оказались в комнате одной из них, и они принялись обучать нас танцам. Заводили старинный граммофон, на него клались пластинки и мы под них танцевали. Музыка лилась из
огромного раструба, помню вальс «Амурские волны». Близость одной из учительниц волновала меня, но я не рискнул сделать что-либо, прижать ее к себе, например, хотя очень хотелось.
Мне было всего четырнадцать лет. Все же некоторые эротические позывы явно присутствовали
с обеих сторон: и у подростков, достигших возраста половой зрелости, и у молоденьких учительниц, которые, приехав после пединститута в глухую провинцию, чувствовали себя одинокими и обделенными мужской лаской. Впрочем, это ощущалось по всей стране, ведь почти
всех мужчин призвали в армию.
Так прошел год, я окончил седьмой класс и вынужден был переехать в районный центр, в
Черновское. Там была школа-десятилетка. За мной переехала и мама; она продолжала исполнять должность врача во всех детских интернатах района – было четыре интерната с ленинградскими детьми в районе. Она их навещала, но базировалась в райцентре. Нам дали небольшую квартирку, состоявшую из одной комнаты и кухни. В кухне находилась большая русская
печь, с помощью которой мы могли отапливаться. Пища готовилась на примусе. Там нам предстояло жить, но судьба на этот раз отвернулась от меня.
Не успели мы обжиться на новом месте, как мама сильно заболела. Она заболела малярией, ей дали хинин, и она, что называется, «съехала с катушек» (сегодня сказали бы «крыша
поехала»). Она перестала понимать окружающих, стала вести себя буйно, и ее пришлось
срочно госпитализировать. Впоследствии установили, что у нее аллергия на хинин и поэтому
она вела себя подобным образом. Я пришел домой, узнал от соседей, что случилось с мамой,
и побежал в больницу. Мама бушевала в коридоре, на меня не реагировала. Ее при мне завернули в какой-то халат и увели. Я пошел домой, плача по дороге. Утром узнал, что в больнице
не смогли диагностировать заболевание и отправили маму в Молотов самолетом в больницу
для душевнобольных. Так я остался совершенно один.
Питались мы за мамин счет в общественной столовой, а теперь у меня не было денег,
чтобы платить за еду. Несколько дней я прожил, доедая остатки пищи; наконец, у меня не
осталось ничего и я стал голодать. Знакомых тоже не было. Потом я вспомнил, что ходил с
мамой к какой-то учительнице по поводу поступления в школу и отправился к ней снова, как
будто бы по поводу той же школы. Она оказалась эвакуированной откуда-то с Украины, звали
ее Лидия Ивановна, и она преподавала математику. Я рассказал ей, что произошло со мной,
вышел от нее и побрел домой. По дороге я увидал чей-то огород, перемахнул через ограду,
вытащил несколько морковок и быстренько их съел. Потом пошел дальше. Оказывается, Лидия
Ивановна видела это из окна. Она быстро собралась и пошла к директору интерната, его звали
Зельдин Аркадий Семенович. Она потребовала, чтобы он забрал меня к себе, что он и сделал,
послав ко мне курьера. Тот попросил меня прийти в интернат. Меня немедленно зачислили
туда на государственное обеспечение в отряд для ребят старшего возраста.
Все мгновенно изменилось. Теперь я не голодал, включился в дружественный для меня
коллектив и быстро занял в нем достойное место. Наш отряд выполнял наиболее трудоемкие
работы: мы заготовляли в лесу дрова на зиму, рубили жерди для огородов, обеспечивали кухню
водой для приготовления пищи, не говоря уже об удовлетворении культурных потребностей
ребят разных возрастов – выпуск стенгазеты, подготовку линеек и вечеров и прочее в том же
духе.
Я беспрекословно выполнял все поручения, осознавая, что интернат спас меня от голода
и беспризорности. Все работы я делал с охотой, несмотря на сильную близорукость. С первых
классов школы я носил очки. Их я разбил еще в Тутаеве во время футбольной игры и с тех
пор до конца войны не мог восстановить. Это не мешало мне валить деревья и очищать их
от сучьев, доставать воду из колодца, окруженного ледяными наростами приличной высоты, и
приносить на кухню до двадцати ведер для ее использования в течение дня. Мы также очищали
24

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

нужники от их смрадного содержимого, делая это также с помощью ведер. Я приучил себя
выполнять такую работу без особого отвращения.
Аркадий Семенович, с которым мы жили душа в душу, использовал меня больше по
культурной части. Я активно участвовал в выпуске стенгазеты, сочинял и произносил разные лозунги, и несколько позднее представлял интернат в школе. Но было еще лето и школа
была впереди. Однажды в конце августа Аркадий Семенович вызвал меня к себе и сказал: «Я
знаю, что мама твоя болеет и находится в Молотове. Ко мне обратились с просьбой выделить
несколько воспитанников старшего возраста, чтобы гнать коров по мясозаготовкам отсюда до
Молотова. Дело это нелегкое, коров будет много. Во главе будет стоять пожилой колхозник,
а с ним будет еще несколько девочек, его помощниц. Но мальчиков у них нет и они просят
нашего участия. Ты согласишься туда пойти? Там повидаешься с матерью». Я тут же согласился. «Ну что же. Тогда собирайся. Ты будешь старшим, а в группе будут еще Витя Козлов
и Жора Павлов».
Я знал обоих мальчиков. Витя был разбитным малым, но учился плохо и остался на второй год в восьмом классе, а Жора был мрачным и замкнутым парнем. Однако в ходе всего
нашего похода между нами ссор не было, ибо я никак не выказывал себя начальником. Все
брал на себя пожилой колхозник, который рассказывал и показывал, что надо делать. Нам
предстояло пройти более двухсот километров со стадом примерно в 300 голов скота. Это были
коровы и восемь или девять огромных быков, которые доставляли нам много хлопот. Мы с
утра собирали стадо, колхозник отвязывал быков, которых вечером уже на новом перегонном
пункте он снова привязывал к специально поставленным там крупным столбам. Каждый день
мы перегоняли стадо от одного пункта отдыха до другого. Таких пунктов насчитывалось около
пятнадцати, так что в дороге мы были около двух недель.
В первые дни я очень нервничал. Мы гнали коров по дороге в открытом поле и в лесу.
Гнать по лесу называлось «идти волоком». В лесу коровы разбредались и начинали жевать
листья и траву. Я очень боялся, что они отстанут от стада и бегал за каждой из них, пригоняя
ее в строй. Но они упорно от меня уходили, и я от изнеможения плакал. Потом я увидел, что
если собиралась вместе критическая масса животных и шла вперед, отставшие прибивались
к ним самостоятельно. Вскоре я попривык, и жизнь моя облегчилась. Смятение в стадо вносили быки. Они при первой возможности залезали на коров и начинали совокупляться. При
этом соседние животные разбегались в стороны и нормальный гон прекращался. С быками мы
замучились и довели их только до половины, до перегонного пункта в городишке Чисто́е. Там
мы их оставили и продолжали свое путешествие только с коровами.
Мы благополучно и без потерь пригнали стадо в город Молотов, который казался нам
огромным мегаполисом по сравнению с Черновским. Я помню, как мы гнали коров по людным улицам города и привели их прямо на мясокомбинат. Их немедленно отправили на скотобойню. Не знаю, как остальные, но я чувствовал жалость к животным, с которыми близко
познакомился за время путешествия. Я не остался ни минуты на мясокомбинате, чтобы не
смотреть на убийство своих подопечных, велел ребятам идти на пристань и дожидаться меня
там. Сам я побежал в больницу, где должен был встретиться с мамой. Больница находилась
вне города, я добрался до нее на автобусе. Когда я спросил про маму, мне в регистратуре ответили, что ее несколько дней назад отправили домой. По мнению врачей она выздоровела, но
была настолько слаба, что ее сопровождала санитарка из больницы. Санитарка уже вернулась,
а мама осталась в Черновском. Я поспешил на пристань, мы купили билеты на пароход и через
несколько дней были дома.
Маму я нашел у нас в квартире и поразился ее виду – она походила на узницу концлагеря.
Похоже было, что ее вовсе не кормили в этой самой больнице. Она совсем не обращала на
меня внимания и проводила все время возле городских столовых. Там она ела, ела, ела, пока
25

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

через несколько недель не вошла в норму, и жизнь наша наладилась. Мама возобновила свою
работу врача, а я пошел в школу, в восьмой класс.
Школьный год уже начался, когда я пришел в класс, но вхождение в новую обстановку
оказалось простым и плавным. Я получил место в первом от доски ряду и стал принимать
живейшее участие в учебной жизни. Учиться в новой школе оказалось куда интересней, чем в
старой. Захватывали уроки по биологии, вернее, по теории эволюции Дарвина. Возобновились
мои занятия немецким языком. Его преподавал поляк, попавший в Россию после захвата ею
западных территорий Украины и Белоруссии. Он очень скоро исчез – то ли записался в армию
Андерса, то ли его отослали еще куда-нибудь. Но самыми любопытными для меня стали уроки
русской литературы. Предмет этот вел учитель из Украины, не помню его по имени. Он был
освобожден от армии по состоянию здоровья, бежал со своей семьей от немцев и очутился в
Черновском. Свои уроки он вел нестандартно. Зачастую это были целые лекции, как в вузе, и
он посвящал им весь урок. Такую лекцию про Иудушку Головлева я помню до сих пор. Нас он
учил думать и рассуждать, а не просто читать книги.
Именно на его уроке произошло событие, установившее мои позиции в классе. После
разбора «Слова о полку Игореве» было задано домашнее сочинение на ту же тему. Шел второй
год кровавой войны, меня переполняли патриотические чувства, и я излил их на бумагу. Но
до того, как я вручил свое сочинение преподавателю, ко мне подошел Витя Козлов (я писал о
нем выше) и попросил меня дать ему мое сочинение почитать. Я охотно выполнил его просьбу.
На следующем уроке учитель начал раздавать работы, кратко комментируя каждую из них. На
его столе оставались две тетрадки.
– Козлов, встань-ка, братец, – начал он, – скажи мне, ведь ты списал сочинение у Соломоника? Твои возможности я знаю, ты сидишь здесь второй год. Ну же…
Заплетающимся языком Витя пробормотал что-то невнятное.
– Садись, дружок, тебе я ставлю двойку. А теперь ты, новый пришелец. Ты давал ему
списывать свое сочинение?
– Давал…
– Тогда ты получаешь четверку вместо пятерки, которую заслужил. Послушайте-ка
ребята его работу, из него может получиться кое-что в литературе.
И он полностью зачитал мое сочинение. Я сидел гордый собой, как тысяча глупых гусынь,
но моя роль в классе была уже установлена. Я принимал участие во всех литературных начинаниях нашего преподавателя. Он организовал в школе драматический кружок, который ставил
такие пьесы как «Русские люди» Константина Симонова и другие актуальные вещи. Я всегда
принимал участие в его проектах, получая от них неизменное удовольствие.
В классе было немало местных ребят, но тон задавали, несомненно, эвакуированные.
Часть из них жила в интернате, часть – со своими родителями, которые к интернату не имели
никакого отношения. Изрядная доля эвакуированных была из Ленинграда и мы, естественно,
кучковались вместе. Вспоминаю двух девочек – Маню Неймарк и Валю Яковлеву. С Маней я
контактировал после войны в Ленинграде. Она закончила философский факультет Университета по специальности психолога и позднее стала известной ученой в этой области, работая в
Москве с популярной в кругах педагогов Лидией Ильиничной Божович. Маня впоследствии
уехала с семьей в США, и я встречал ее в Нью-Йорке. А судьба Вали Яковлевой, в которую я
был безнадежно влюблен во время войны, сложилась трагически. Она погибла под колесами
автомашины вскоре после возвращения в конце войны в Ленинград.
С Валей связана одна любопытная история. Как-то вскоре после начала учебного года
меня вызвал к себе директор интерната и предложил исполнять должность диктора на местном
радио. Мол, к нему обратились с просьбой выбрать подходящего кандидата на ежедневное
получасовое вещание, которое давалось району для освещения локальных новостей. Среди
своих такого человека не было, и районные власти обратились за помощью в интернат. Вот
26

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

он и предложил мне попробовать себя на этом поприще. Я согласился с немалым трепетом и
страхом. Работа, однако, оказалась мне по силам, и я вещал по утрам в течение месяца или
двух.
Этот период совпал у меня с пиком увлечения Валей Яковлевой. Как-то я подошел к ней
на перемене и сказал, что каждую свою передачу буду заканчивать ее инициалами – В. Я. Она
удивилась, но ничего не сказала. Со следующего утра я начал сопровождать конец передачи ее
инициалами. Этого оказалось мало, Валя не отвечала мне взаимностью. Мою проделку никто
не заметил, и скоро я сам бросил это дело из-за невероятной скуки, которую она во мне вызывала: «Колхоз “Красный лапоть” в ответ на призыв партии и правительства обязался увеличить
надои молока на 50 %» или еще что-то в этом роде. Все же деньги, полученные за вещание,
стали моим первым самостоятельным заработком, и я этим весьма гордился.
Нельзя не отметить колоритную фигура парня из нашего класса; он был из ленинградской области и звали его Витя Угаров. Виктор был не силен в учебе, но здорово превосходил
всех нас своей практической сметкой и жизненным опытом. Меня, во всяком случае, он очень
привлекал. Как-то я пришел к нему домой, в небольшую деревушку возле Черновского. Дело
было весной, вскоре после таяния снега и образования возле реки небольших озерков, отделенных от нее отрезками суши. Оказалось, что в них в это время находились щуки, которые
не могли пробраться обратно в реку и уплыть. Витя наскоро собрался, взял ружье и патроны и
мы пошли стрелять щук. Для меня это было совершенно новым и привлекательным действом.
Мы подходили к озерцу, где плескались щуки, Витя выстреливал из ружья, оглушал их,
и они всплывали на поверхность пузом вверх. Тогда Витя в своих высоких сапогах забегал в
водоем и вытаскивал на берег щук, казавшихся мне очень крупными. Это произвело на меня,
городского мальчика, колоссальное впечатление. Я увидел, как человек может воспользоваться
дарами природы и приспосабливаться к ней для удовлетворения своих потребностей. Ничего
такого я не умел, получая все в конечном виде через магазины и рынок. Витя, кстати, был
неравнодушен к Мане Неймарк, и они превосходно дружили друг с другом до конца войны.
Кроме школы, я ходил на танцы. Они проходили в Доме Культуры раз в неделю, и я
принимал в них активное участие. Я быстро освоил обиходные танцы – вальс, танго, фокстрот и еще несколько – и начал прилично танцевать. На танцах царила непринужденная атмосфера, появлялось много незнакомых лиц, и с ними приятно было знакомиться, шутить и вести
беседу. Привлекала также близость девочек, само их присутствие и кажущаяся доступность.
Из-за танцев, однако, начались мои перепалки с мамой. Она порицала мое увлечение и въедливо меня за него отчитывала. Однажды мы так поссорились, что я решил не возвращаться
домой.
Постоянным посетителем танцев был школьный учитель военного дела. После ранения
его комиссовали из армии, после чего он возвратился домой в чине лейтенанта и стал преподавателем военного дела. Со школьниками он держался весьма дружелюбно, был с ними,
что называется, на короткой ноге. Я был с ним хорошо знаком, поэтому, объяснив причину,
попросился переночевать у него дома. Он как-то стушевался, но, поколебавшись, согласился
взять меня с собой. После танцев мы пошли к нему. Жил он в деревне Вары, неподалеку от
райцентра.
Причина его колебаний мне стала понятна, как только он распахнул дверь своего дома.
Такой нищеты я никогда прежде не видел. Шел третий год войны, все продукты выметались из
личных хозяйств при помощи налогов подчистую. Хозяева все же постарались принять меня
достойно: мать моего учителя положила перед нами две картофелины, и это, по-видимому,
было все, что она имела. Мы «поужинали», и я улегся спать на тюфяк без простыни, укрывшись
каким-то тряпьем. Мой друг казался сконфуженным, но мне не надо было ничего объяснять, –
я все понял. Поутру я встал с тюфяка и, поблагодарив хозяев, удалился, чтобы никогда больше
туда не возвращаться. Мы в интернате жили небогато, но все же до подобной нищеты не опус27

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

кались. Мы сами все производили, а в случае надобности нам, видимо, еще и помогали, чего
нельзя сказать о коренных жителях, кормивших своих защитников на протяжении всех лет
войны. Они были обречены на нищету и прозябание, о чем я еще буду рассказывать дальше.
За время пребывания в Черновском я закончил восьмой и девятый классы. Учился легко
и охотно. В девятом классе у нас не было уроков иностранного языка – как я писал, наш преподаватель немецкого куда-то неожиданно исчез. Вообще в Советском Союзе внезапные исчезновения людей никого не удивляли. Все было так, как это описывал М. Булгаков в романе
«Мастер и Маргарита» в отношении «дома 302-бис с нехорошей квартирой 50». Люди исчезали, а оставшиеся лишь пожимали плечами и боялись открыть рот. В моей жизни я столкнулся
с подобным событием несколько раз. Еще в Ленинграде из квартиры под нами исчезла семья
Гоши Пастака, который учился со мной в одном классе. Они были эстонцами, и их пропажа
никого не удивила. То же самое произошло с преподавателем немецкого языка. Он, правда,
был поляком, но и его судьба не комментировалась. Не помню, чтобы я задумывался по этому
поводу. Раздумья пришли значительно позднее, когда я повзрослел.
Мама отреагировала на отсутствие преподавателя быстро и решительно: она наняла для
меня учительницу английского языка, которая сидела без работы. Та приходила к нам и занималась со мной частным образом. Я охотно изучал английский и сделал за год большие успехи.
Потом я продолжал изучать его уже в Ленинграде, что оказало огромное влияние на мою дальнейшую судьбу. Но об этом подробнее в следующих очерках.
Осталось подвести итог периоду эвакуации. Я его оцениваю очень позитивно, ибо тогда я
научился самостоятельности, открылся внешним влияниям и научился адекватно реагировать
на трудности. Из маменькиного изнеженного сынка я превратился в думающее существо, принимавшее самостоятельные решения. Школа эта положительно сказалась на всей моей последующей жизни.

28

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

4. Возвращение в Ленинград, школа и ВУЗ
Летом 1944 года, после снятия блокады, ленинградцы получили возможность возвратиться в свой город. Для этого они должны были написать прошение по какому-то адресу в
городскую администрацию, чтобы получить разрешение на приезд. Обитателям интернатов
было легче: выжившие родители жаждали воссоединиться со своими чадами и бомбардировали нас и администрацию города письмами. Так или иначе, группа ребят из моего интерната
получила пропуск на возвращение домой. Я был в их числе. Нас быстро собрали, посадили
опять-таки в «телятник» (грузовой вагон) и отправили в Ленинград. Я ехал один, без матери;
она должна была обслуживать тех, кто не попал в первую группу, и осталась с ними. Вскоре
она приехала, но поначалу я жил один.
Мы ехали долго даже по меркам того времени. Одеты мы были кто во что горазд. Особенно плохо обстояло дело с обувкой, и я ехал босой. В Черновском я щеголял в лаптях, но
не мог же я появиться в лаптях в стольном граде Ленинграде. Уже на подъезде к городу нас
собрали и вытащили мешок с хранившейся в нем обувью. Мне достались ботинки почти на
номер меньше моего размера, так что я с трудом их натянул – они жали ужасно. Несколько
дней я ходил по городу босиком, добравшись до дома, я немедленно выкинул жавшие ноги
ботинки. Помню, как в один из первых дней после приезда мне пришло в голову пойти в кинотеатр «Правда», чтобы посмотреть какой-то фильм. Это было совсем рядом, и я пошел без
ботинок. Контролер изумленно посмотрела на меня, но пропустила – в те дни было много
такого необычного.
Меня встречал папа и отвел на квартиру. Он считался ответственным за сохранение
нашего крошечного жилья и действительно его сохранил. Но мебели в комнате не было, и мы
начали собирать вещи по соседям. Это не было сложным делом: мебель была бросовая, и с
ней не жалко было расстаться. Соседи были хорошими людьми, но ведь прошло столько времени и сколько было пережито. Отдали без разговоров даже пианино. Мне оно было не нужно
– только занимало место. А вот кровать была необходима, и я ею с удовольствием воспользовался. Несколько недель я провел один, живя на деньги, которые мне давал отец. Вскоре приехала мама, и мы возобновили совместную жизнь.
Город был неузнаваем. Зияющие провалы на месте разрушенных домов, на Невском
на одной стороне висели плакаты: «Граждане! Эта сторона улицы опасна при обстреле». Все
напоминало о недавно пережитой трагедии, о которой велись нескончаемые беседы. Люди, их
одежда и поведение соответствовали моменту. Такое состояние продолжалось несколько лет,
пока город и его обитатели хоть немного зализали свои раны. В те дни, когда я пишу эти строки,
по российскому телевидению показывают многосерийный фильм «Петербург, 1945 – 46 годы»
о бандитизме и борьбе с ним доблестных чекистов. В повседневной жизни были иные акценты
– голод и нищета. Нам приходилось иметь дело в первую очередь с ними: с отсутствием крайне
необходимых вещей, добыванием продуктов по карточкам и прочим. Это длилось на протяжении многих лет.
Мама приехала вскоре вслед за мной, она поступила на прежнюю должность участкового
детского врача и стала трудиться для прокормления нас двоих. Я был освобожден от работы и
записался в десятый выпускной класс средней школы. Школа была рядом, на Социалистической улице (помните, я о ней писал). На сей раз это была ленинградская школа и последний год
обучения. Вскоре ввели экзамены на аттестат зрелости, и я принялся за учебу по-настоящему.
Пора рассказать о моем отношении к армии: в 1944 году призывали парней моего года
рождения. Еще раньше в Молотовской области нас собирали на предармейские сборы. Там нам
объясняли про войну и учили стрелять без винтовок и маршировать в строю. Сборы проходили весело, мы были молоды и беспечны, а командиры наши не особенно старались. Они все
29

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

были прошедшими фронт вояками, в большинстве случаев ранеными, и знали свое дело назубок. Зато я хорошо выучил строевые песни, мне они ужасно нравились. Раздавалась команда
«Запевай!» и запевала начинал песню, скажем, о Перепетуе, а мы хором подхватывали припев:
«Так, поцелуй же ты меня, Перепетуя…» и так далее. Впрочем, больше было песен патриотического содержания, типа «Красноармейцы, Сталин дал приказ…» и тому подобное.
В начале 1944 года меня вызвали в Черновской военкомат. Там я прошел медосмотр и
меня признали негодным к армии в связи с очень плохим зрением (минус 9–9.5 диоптрий на
каждом глазу). Я не очень-то расстроился, но меня послали на повторный осмотр в Молотов,
где подтвердился вердикт об освобождении меня от армии по близорукости. Я вновь был подвергнут осмотру, уже обучаясь в 10 классе в Ленинграде. Там меня окончательно освободили
от воинской повинности, сказав: «Иди, учись». Так, не начавшись, закончилась моя военная
карьера, чему я был очень доволен. Война уже кончилась, а просто маршировать и ползать на
брюхе меня не привлекало. А вот мой двоюродный брат Гава того же года рождения отслужил
в действующей армии почти год и участвовал в боях за Берлин.
Интересно, что я вновь оказался военнообязанным в возрасте 46 лет, когда иммигрировал в Израиль в 1974 году. Тогда в стране служили до 50 лет, и меня призывали на военную
службу несколько раз до достижения этого возраста. Я должен был купить военную форму
в магазине и появляться в ней на мобилизационном участке в определенный день, что я и
делал с большим удовольствием. После этого мне давали винтовку, которой я не умел пользоваться, и посылали сторожить какой-нибудь объект или патрулировать по улицам. Служба
была необременительной, а я чувствовал приливы гордости от своей активной роли защитника
Израиля, тем более, что мне представлялся случай познакомиться с новыми людьми и поговорить с ними на иврите. Я овладевал тогда новым для меня языком и не упускал случая в
нем поупражняться. После достижения положенного возраста прекратились все мои военные
обязанности, а форма оставалась в шкафу до того момента, когда мы ее выкинули.
В десятом классе 322-ой школы города Ленинграда в начале учебного года оказалось
около дюжины парней: напомню, что обучение в средней школе было тогда раздельным, а наша
школа была мужской. Так мы и просуществовали целый год без тесного контакта с девушками.
Контакты такого рода возникали на вечерах в женской школе на Бородинской улице, куда нас
неизменно приглашали. Там начинались знакомства и велись драки за первенство в глазах прелестных хозяек. Помню одну из таких стычек, когда нас чуть не избила шпана с Бородинской
улицы. Стычку эту кто-то предотвратил, но неприятное впечатление от вечера осталось, по
крайней мере, у меня. Мы с мамой жили в эти годы очень бедно, я одевался в какие-то обноски,
что не придавало мне уверенности в своих силах привлечь к себе внимание женской половины
тусовок. Вся моя энергия того времени была направлена только на обучение.
Из дюжины ребят, явившихся в школу в начале года, почти половина быстро отсеялась.
Некоторые не выдерживали предельной учебной нагрузки, которая потребовала напрячь силы,
чтобы ликвидировать отставание, накопившееся за военные годы. Некоторые ушли по иным
причинам. Зато весь год приходили и уходили все новые ученики, потому что город пополнялся все новыми жителями.
К концу года нас осталось семеро: четверо очень способных юношей и трое так себе.
Я принадлежал к числу классной элиты и был кандидатом на медаль. Медали я не получил,
хотя очень старался. В аттестате у меня были сплошные пятерки, кроме четверки по русскому
языку. На экзамене по сочинению я допустил ошибку в слове учавствовать, за что и лишился
права на медаль. Привожу здесь снимок с моего аттестата зрелости, где отражены мои успехи.
Мне не разрешили вывезти оригинал в Израиль, и я снял с него копию.
Я очень переживал по этому поводу. В то время я мечтал стать дипломатом и пойти
учиться в МГИМО (Московский государственный институт международных отношений), хотя
многие меня предупреждали, что это невозможно при тогдашней антиеврейской политике пра30

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

вящей верхушки. Четверка в аттестате предотвратила меня от многих разочарований: имей я
медаль, непременно бы поехал в Москву поступать в МГИМО и получил бы по носу. А так я
выбрал для себя местный юридический вуз, подал туда документы, успешно сдал вступительные экзамены и в конечном счете стал юристом. Но до этого еще далеко, опишу пока атмосферу последнего года в школе.
1944–1945 учебный год прошел под знаком усиливавшейся антиеврейской пропаганды
сверху. Шторм был еще не силен, и я не чувствовал его на своей шкуре. В то время я продолжал витать в облаках официальной пропаганды – вел в школе большую комсомольскую
работу, выступал с патриотическими речами на разных форумах, словом, был вполне паймальчиком. Помню комсомольскую районную перевыборную конференцию, куда меня делегировали из школы. Я рискнул на ней выступить, попросил слова и выдал пламенную речь
критического для тогдашнего районного начальства содержания. Видимо, я умел говорить уже
тогда; о моей речи много говорили, особенно в школе. Но основное содержание моей тогдашней жизни состояло в учебе. Я много и упорно занимался по всем предметам школьного курса.

31

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Отмечу уроки истории, где мы сосредоточивались на «освобождении исконных русских
земель». Тема была архиактуальна, ибо как раз тогда Советский Союз захватывал одно европейское государство за другим. Хорошо помню уроки литературы, где старенький учитель еще
дореволюционной закваски касался многих имен, не упоминавшихся в учебнике по литературе. Помню и уроки математики – их вела классный руководитель Марфа Дмитриевна. Она
уже была очень пожилой и жила одна неподалеку от школы. Я очень ее любил, и мы, можно
сказать, подружились. Я часто навещал ее в крошечной комнатушке и помогал ей заготовлять
32

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

дрова для отопления. Отопление было печным – в комнате стояла круглая печь, в которой
горели поленья, точно, как у нас дома. Дров надо было много на всю зиму, и я помогал Марфе
Дмитриевне в этом трудоемком деле. Мы также много разговаривали и, как я сейчас понимаю,
она исподволь старалась опустить меня с облаков на землю.
Кое в чем она преуспела. Помню, как уже на выходе из школы она повела нескольких
выпускников (в их числе был и я) на встречу со своим прежним учеником, прошедшим войну
офицером. Он должен был рассказать нам о выборе будущей профессии. Фактически он рассказывал о своей службе в армии. По ходу повествования он использовал фразу, которая мне
запала в душу: «Мы оккупировали Болгарию». Я был поражен. Это звучало диссонансом ко
всему тому, что я слышал и читал. Обычный текст звучал так: «Мы освободили Болгарию
от фашистских захватчиков». Я много раздумывал об этой фразе боевого офицера, и первые
сомнения начали разъедать привычный ход мышления. Но до полного прозрения было еще
далеко. Оно приходило постепенно и приняло окончательные формы только в Вологодской
области, куда я поехал работать после окончания вуза.
В выпускном классе я много занимался английским языком. Получилось так, что я
вновь приобрел частного педагога, причем, педагога хорошего. Немецкий язык в довоенном
Союзе имел преимущество перед всеми прочими иностранными языками, которые изучались
в школе. После войны ситуация кардинально поменялась: английский вышел вперед, а немецкий отошел на периферию. Кода в нашем классе спросили, какой язык кто хочет изучать, то
все, кроме меня, выбрали немецкий, потому что изучали его раньше, а я выбрал английский.
Вышло, что у школьного учителя английского языка в десятом классе остался лишь один ученик. Мы здорово продвинулись за год: моей преподавательнице нравилось преподавать, а мне
– изучать. Язык на выпускных экзаменах я сдал блестяще и продолжал им заниматься все годы
пребывания в вузе. Позднее он стал меня кормить.
Закончились экзамены в школе, и я поехал на лето в Невель к дяде с тетей. К тому времени они вернулись домой из Ярославля и жили вдвоем. Им пришлось пережить трагедию
потери старшего сына, а Гава все еще служил в армии. После победоносного окончания войны
его часть осталась дислоцированной в Германии, потом ее перебросили на юг России, в астраханскую область. Там Гава встретил девушку, на которой женился, и после демобилизации он
остался жить в тех краях в семье своей жены. В Невель он наезжал редко, и дядя с тетей встретили меня как сына. Отдохнув после экзаменационной нервотрепки и заведя множество новых
знакомых и товарищей в Невеле, я вернулся в августе 1945 года домой сдавать вступительные
экзамены в юридический институт. Для меня начиналась новая эпоха, эпоха студенчества.
Я выбрал юридический вуз потому, что внутренне еще не расстался с идеей стать дипломатом, а юридическая карьера казалась мне правильным шагом в этом направлении. На самом
деле одно вовсе не вело за собой второе. Да и мог ли я рассчитывать на что-либо подобное
в условиях набиравшего силу антисемитизма? Поступить в юридический институт им. М. И.
Калинина оказалось для меня несложно. Вступительные экзамены были по гуманитарным дисциплинам, в которых я чувствовал себя в родной стихии. Институт размещался в доме на Университетской набережной, рядом со зданием Двенадцати коллегий. Когда-то в этом доме жил
первый генерал-губернатор Петербурга, Александр Данилович Меншиков.
Формально наш вуз не был частью юридического факультета в Университете, он имел
собственные администрацию и бюджет; но де-факто деятельность этих двух юридических
учебных заведений, близко расположенных друг от друга, часто пересекалась, и они были тесно
связаны между собой. Многие лекторы читали в обоих вузах, часто проводились совместные
мероприятия. Наши учебные аудитории, как я сказал, располагались в Меншиковском дворце,
в нескольких шагах от Ленинградского университета. Интерьеры дворца были роскошными,
и повсюду стояли книжные шкафы со старинными фолиантами, покрытыми толстым слоем
33

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

пыли. Их никто и никогда не касался, для будущих советских юристов они не представляли
никакого интереса.
В самом начале августа 1945 года, в разгар моей экзаменационной сессии, произошло
событие, изменившее ход человеческой истории. Американцы сбросили две атомные бомбы на
Японию, и Вторая мировая война прекратилась. Я узнал об этом, придя на очередной экзамен
и прочтя в газете кратчайшую заметку в несколько строк, буквально следующее: «США сбросили на японский город Хиросима атомную бомбу». И все – никаких комментариев. Широкой
публике это ни о чем не говорило: ни что такое атомная бомба, ни какое значение все это
имело. Я прочел и отложил газету в сторону; у меня были иные, более важные заботы. Сталин и его правительство, по-видимому, хотело замолчать колоссальное значение этого факта,
открывавшего пути в неизведанное и обнаружившего серьезное отставание страны Советов в
научных исследованиях. Они этого в полной мере добились. Лишь позже, со значительным
опозданием начал доходить до нас смысл происходящих событий.
К тому времени я уже приступил к занятиям в институте. Наш курс был первым в истории этого вуза. Его костяк составляли демобилизованные воины, прошедшие тяжкую школу
войны. Они были намного старше меня и еще нескольких гражданских, пришедших на студенческую скамью сразу после окончания школы. Мы разительно отличались одеждой, интересами, вкусами, а, главное, – образом мышления.
Демобилизованные щеголяли в своих военных шинелях, некоторые – в галифе и сапогах. Молодые студенты, пришедшие после школы, были одеты кто во что горазд. Я, например,
на первом курсе носил морскую рубашку с огромным четырехугольным воротом, откидывавшимся назад. Ее мне сшила мама одного из моих знакомых мальчиков, которому я помогал
в школьных занятиях математикой; ей нечем было расплатиться со мной, но очень хотелось
отблагодарить. Вместо пальто я носил кургузую коричневую кофту, которую мама купила по
случаю и которой я ужасно стеснялся. Студенты, прошедшие войну, были гораздо старше
молодой поросли, легко сходились и расходились со своими пассиями, а мы только к этому
приобщались. Но все это не мешало нам дружить друг с другом и по большей части друг
друга уважать. На фотографии, помещенной ниже, запечатлена группа студентов на семинаре
в одной из комнат дворца. Видны шкафы с книгами и непременный портрет вождя. Я (в очках)
сижу в первом ряду, слева от меня – мой друг Люциан Васильев, а рядом с ним – один из
старших студентов в шинели.

34

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Я подружился с двумя фронтовиками – Колей Осиповым и Алексеем Левашовым. Оба
они хлебнули горя во время войны, о чем вспоминали довольно часто. Я прислушивался к
этим разговорам с душевным волнением, но по-настоящему не мог принять в них участия.
Зато оба они явно уступали мне в понимании абстрактных, оторванных от жизни юридических
тонкостей, и я с удовольствием наставлял их в меру своего понимания изучаемых предметов.
Так продолжалось несколько лет, пока мы не кончили курса. Каково же было мое изумление и
недоумение, когда по окончании вуза Колю приняли в аспирантуру (он был членом партии), а
мою кандидатуру даже отказались обсуждать. Это привело меня к окончательному разочарованию в советских порядках и к расставанию с моими иллюзиями на этот счет. Впрочем, обо
всем по порядку.
Наряду с институтом я продолжал заниматься английским языком, записавшись на курсы
иностранных языков для взрослых. Мне было интересно заниматься языком и не только языком. Я читал в подлиннике Диккенса и других английских авторов, изучал географию и историю Англии, мечтал когда-нибудь туда поехать. Эти занятия продолжались все то время, пока
я учился в вузе. Кроме того, я интересовался и другими вещами, и моя среда общения постоянно расширялась.

35

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Лёша не вернулся в Ленинград после войны. Его усыновила тетя, сестра матери, проживавшая в Москве. Она выхлопотала ему пропуск в Москву, поселила в своей комнате, и он
стал полноценным москвичом. Там он закончил школу, поступил в технический вуз и впоследствии стал крупным инженером. Там же у него появился обширный круг знакомых: в нем он
нашел будущую жену, и у него сформировались совершенно иные интересы, нежели раньше.
Мы продолжали встречаться лишь в период его нечастых приездов в родной город. Впервые
после войны он приехал в Ленинград в 1947 году. Мы вспомнили старое и наша взаимная
приязнь вспыхнула заново. Вот наша фотография 1947 года: такими мы были в молодости.
Я, в свою очередь, стал наезжать в Москву ради встреч с Лёшей. Его ленинградскую
семью я тоже навещал – она всегда оставалась для меня желанным оазисом для бесед и источником дельных советов.
Жизнь без близких друзей всегда претила моей натуре, и у меня постоянно появлялись
все новые друзья-товарищи. Первым таким другом для меня в те годы стал Борис Елин, мой
однокашник по классу еще с довоенного периода. Я заходил к нему и до войны. Он жил в
большой еврейской семье, и меня в ней охотно принимали. В институтские годы я стал пропадать у него в часы, свободные от вузовских занятий. Там я близко познакомился с его мамой и
дядьями, которые занимали соседние комнаты в квартире по дому номер девять на Загородном
проспекте. Один из них, по имени Арон, сыграл в моей судьбе значительную роль. Арон прошел всю войну в качестве связиста. По специальности он был инженером-радистом и, видимо,
неплохим. А еще он был ярым антисоветчиком и, когда мы ближе познакомились, то стал безбоязненно приобщать меня к своим еретическим убеждениям.
Он делал это с большой убедительностью, к тому же его взгляды соответствовали тому,
что творилось вокруг, так что я научился с его подачи оценивать все абсолютно иначе, чем
прежде. Процесс освобождения от официальных доктрин был для меня медленным и болезненным. Помню, что согласившись с уничижительной оценкой «великого вождя народов», я
никак не мог примириться с тем, что и Ленин был причислен к клану негодяев. Помню, как я
шел по Чернышеву мосту и твердил про себя: «Нам надо возродить заветы Ильича» и другую
подобную дребедень, но мало-помалу я сдался по всему фронту. Это совпало с окончанием
института, а приехав на работу в Вологодскую область, я совершенно отбросил всякие остатки
36

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

большевистской идеологии, хотя старался не афишировать свои настроения даже в намеках.
Мне это удавалось с большим трудом.
В институте я проявил себя как дельный студент со склонностью к научной работе. Уже
на первом курсе я сделал доклад в кружке по уголовному праву. Темой доклада были взгляды
Чезаре Беккариа, малоизвестного тогда в России итальянского юриста, жившего и писавшего
свои труды по криминалистике в восемнадцатом столетии. В европейской правовой традиции он считался и считается основателем теории уголовного права нового времени. Об этом и
шла речь в моем докладе. Перед выступлением я страшно волновался и выучил свой доклад
наизусть, чтобы не читать по бумажке, а рассказывать своими словами.
Доклад прошел хорошо, и я приобрел репутацию способного студента с наметками на
аспирантуру по кафедре уголовного права. В дальнейшем я продолжал активно участвовать в
работе кружка и сделал еще несколько докладов. Заведовал кафедрой уголовного права профессор Михаил Давидович Шаргородский. Он был широко известен и славился как один из
самых любимых студентами лекторов. Шаргородский протежировал мне на протяжении всего
институтского курса, не скрывая того обстоятельства, что прочил меня к себе на кафедру в
роли аспиранта. Ему этого добиться не удалось, а вскоре он и сам оказался жертвой нападок
после издания одной из своих монографий. Я помню горькую шутку, с этим связанную; мол,
он посвятил книгу своему покойному отцу, в то время как надо было ее посвятить нашему
дорогому и любимому отцу и учителю, товарищу Сталину. Говорили эту шутку, едва шевеля
губами, чтобы, не дай Бог, никто не подслушал и не прочитал по губам твои мысли. Говорить
такие вещи боялись даже жене в постели.

37

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Вот копия моей зачетки по всем предметам вузовского курса

В институтском курсе правовые дисциплины перемежались с политическими. Мы постоянно штудировали труды классиков так называемого «марксизма-ленинизма», изучали политэкономию, историю партии и другие связанные с ними науки. Ниже я приведу копию своей
«зачетки», чтобы показать, какое место занимали разного рода идеологические предметы.
Сегодня подобная методика обучения может показаться смешной, но на самом деле это
был не худший способ тренировки ума на схоластических вещах, не имевших никакой связи
с реальной действительностью. При этом надо было доказывать свою полную причастность к
тому, о чем ты говоришь, и полное согласие с доктриной, в которую не веришь. Это ничем
38

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

не отличалось от религиозной схоластики прошлого и настоящего. Например, в сегодняшнем
Израиле в любой еши́ве воспитанники только этим и занимаются. Считается, что такой способ
тренировки мышления дает неплохие результаты, и это, действительно, так. Разница только в
том, что воспитанники религиозных учебных заведений верят в то, о чем они рассуждают, в
то время как большинство из нас просто занималось «игрой в бисер» (по Генриху Гессе).
Мне это нравилось, я любил замысловатые дискуссии по совершенно никчемным поводам. Помню, что на семинаре, которым руководил преподаватель по фамилии Гальперин, мы
заходили довольно далеко, и в наших речах проскальзывали критические воззрения. Тогда
товарищ Гальперин нас останавливал замечаниями вроде того, что это «чистый троцкизм» или
«правый уклон», и мы моментально снова становились правоверными марксистами в его понимании этого понятия. К чести товарища Гальперина такие некашерные дискуссии не выходили
за пределы классной комнаты, иначе мы могли бы серьезно пострадать. Я был одним из активных участников такого рода обсуждений, что, несомненно, способствовало становлению моих
ораторских навыков. В юридической практике это оказалось немаловажным.
Кроме основных правовых дисциплин мы изучали еще много иных вспомогательных
предметов, например, логику, историю политических учений, латинский язык и другие. Некоторые из них были весьма экзотичны и велись довольно странными преподавателями. Но не
забудьте, что происходило это в первые послевоенные годы и после военных лет, скудных для
меня в плане интеллектуального прогресса. Я интересовался одинаково любым новым материалом, поглощая его с неизменным энтузиазмом. Институтская жизнь во всех ее проявлениях
возбуждала мою любознательность.
Вот один из случившихся со мной в эти годы казусов. Римское право, которое считается
предтечей принятых и сегодня правовых гражданских норм, вел у нас старенький профессор
Мартынов. Говорили, что он был выпускником Петербургского университета 1913 года. Я сдавал экзамен по римскому праву к конце первого года обучения, то есть в 1946 году. В ночь
перед экзаменом, начитавшись текстов по теме, я лег спать и увидел сон. Кто-то меня спрашивал, а я отвечал:
– Что вы изучаете в своем институте?
– Мы изучаем римское право.
– А что именно в римском праве?
– Ну, например, сервитуты (право прохода или прогона скота по чужой территории).
И тут я проснулся. «Мама, – закричал я, выскакивая из постели. – Где мои билеты по
римскому праву?» Найдя их, я увидел, что сервитуты включены в билет номер двенадцать.
Перечитав еще раз все, что касалось двенадцатого билета, я отправился в институт. Перед экзаменационным кабинетом я, растолкав студентов из моей группы, вошел в кабинет со словами:
«А где тут мой двенадцатый билет?» Подойдя к столу, за которым сидел профессор Мартынов,
я протянул руку и… вытащил билет номер двенадцать. У меня глаза чуть не выскочили из
орбит. Профессор потребовал показать ему билет и, подозрительно оглядев меня, разрешил
отвечать без предварительной подготовки. Ответив на все вопросы без колебаний, я получил
заслуженную пятерку и триумфально покинул здание института. Еще долго я вспоминал этот
случай моего необычайного везения. Иногда мне казалось, что судьба была ко мне незаслуженно благосклонна.
По поводу благосклонности судьбы. В том же 1946 году мы сменили нашу крошечную
комнатку в 11 кв. м. на бо́льшую, но тоже в Лештуковом переулке. Я, наконец, мог спать
отдельно от матери. В прежней комнате не было места для второго лежака, а в новой комнате у
меня появилась персональная раскладушка. Да и вообще, пространство позволяло даже пригласить гостей. В квартире у нас было всего двое соседей: одна старушка жила в комнате напротив, и маленькая семья милиционера располагалась в угловой комнатушке. Мы с ними жили в
ладу и согласии, и прожили так до моего возвращения из Вологодской области, где я работал
39

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

после вуза. Потом мама вышла на пенсию, а я поступил в школу преподавать английский язык.
В последний раз мама разменяла комнату на Леш-туковом и переехала в Московский район
на проспект Фрунзе, где я работал в школе, и жила там вплоть до своей смерти.
Так прошли четыре года обучения в юридическом институте. Они заложили во мне прочный фундамент начальных знаний по предметам, которые оставались в центре моих интересов всю последующую жизнь: широкий круг юридических проблем; постоянно обновляющиеся навыки владения английским языком; актуальные политические события, за которыми я
следил с непрестанным вниманием, и, наконец, постоянный интерес к вопросам культуры и
искусства. По части последнего пункта могу добавить, что на втором или третьем курсе я записался в группу, которая под покровительством нашего комитета комсомола посещала ленинградский Эрмитаж.
Там мы прослушали курс лекций по живописи в различных странах и в разных жанрах.
Лекции сопровождались экскурсиями по залам эрмитажного комплекса. Этот курс позволил
мне элементарно разбираться в живописи, интерес к которой не угас у меня до сих пор. Музыку
я не знал, а то, что слышал по радио, не понимал. В один из приездов Лёши мы пошли с ним в
филармонию. Играли «Итальянское каприччио» Чайковского. Для меня это был просто набор
звуков. Лишь позже, в результате систематической работы, я преодолел отсутствие какоголибо музыкального вкуса и начал различать мелодии в прослушиваемых мной произведениях.
Сегодня я чувствую себя много увереннее в своих суждениях о музыке, которую регулярно
слушаю на различных концертах. Это еще и заслуга моего старшего внука, который стал превосходным пианистом и моим ментором в мире музыки. Но об этом мне еще предстоит рассказать.
Итак, мы подобрались к последнему, выпускному этапу моего институтского курса. Я
прекрасно сдал государственные экзамены и был уверен, что меня оставят в аспирантуре при
кафедре уголовного права. В том году в аспирантуру приняли более 20 человек с нашего курса:
в стране не хватало опытных юристов – их еще предстояло обучить, и сеть юридических вузов
постоянно пополнялась. По этому поводу ЦК партии даже принял соответствующее решение.
Рекомендации в аспирантуру давались партийными и комсомольским комитетами института.
Каково же было мое разочарование, когда я не нашел своей фамилии в списках рекомендуемых. Будучи комсомольцем, я обратился в комитет комсомола. Там со мной беседовал член
комитета, которого я превосходно знал. Избегая глядеть мне в глаза, он сказал, что комитет не
нашел возможности рекомендовать меня в аспирантуру.
Чуть ли не плача, я тут же отправился на прием к ректору вуза, коим был тогда Николай
Иванович Бутин. Он внимательно меня выслушал, при мне вызвал секретаря комсомольского
комитета и строго спросил его, что это за мышиная возня вокруг моей кандидатуры. Секретарь
что-то промямлил в ответ, но я не получил никаких внятных объяснений в отношении своей
особы. После этого я поехал на встречу с профессором Шаргородским (если вы помните, он
был заведующим кафедры уголовного права). Я нашел его на даче: при мне он написал возмущенное письмо в адрес ректора, Я передал его в канцелярию, но никакого ответа на протест Шаргородского не последовало. Мне пришлось смириться с неизбежным. Шел 1949 год,
и маховик антисемитизма продолжал раскручиваться. Все это окончательно разрушило мою и
так уже пошатнувшуюся веру в коммунистические идеалы страны Советов. С того времени я
стал убежденным противником власти, но, разумеется, никому об этом ничего не говорил.
Вскоре после этого события произошло распределение на работу выпускников института. Оно проходило в кабинете директора. Когда назвали мою фамилию, я вошел в огромный
кабинет, заполненный людьми. Все они сидели по другую сторону стола, напротив подходивших от двери соискателей работы. Когда я вошел в комнату, мне пришлось миновать маленький столик у самой двери. За ним сидела довольно невзрачная женщина. Она остановила меня
и спросила, не хочу ли я поехать в Прибалтику, чтобы работать там в военной прокуратуре.
40

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Работа в прокуратуре считалась престижной для выпускников вуза, тем более для евреев. Я
решительно отказался. Я знал, что в Прибалтике тогда шла борьба с националистами, сопротивлявшимися поглощению своих стран Советским Союзом. Особенно прославились тогда
лесные братья в Литве, которые гибли в огромных количествах в борьбе с оккупантами. Мне
не хотелось принимать участие в подавлении патриотических движений, и я, не задерживаясь
у маленького столика, направился в центр кабинета к большому столу под зеленой скатертью.
За ним во главе комиссии восседал ректор института. Он спросил меня, какую работу я
бы предпочел. Я ответил, что хочу попасть в адвокатуру. Мне было ясно, что ни прокурорская,
ни, тем более, судебная должность мне не светит. После короткого обмена репликами мне
предложили должность в адвокатуре Вологодской области, и я согласился. Моя судьба была
решена, оставалось ждать официального письма из Министерства юстиции РСФСР по поводу
моего назначения. За ним я наведывался время от времени в канцелярию института. Туда
поступало множество писем, касавшихся моих однокашников, но для меня ничего не было. Я
забеспокоился и решил поехать в Москву для прояснения дела, что и сделал в начале августа
1949 года.
Мама была против поездки; она считала, что если меня оставили в покое с «красным
дипломом» (cum laude) на руках, я определенно найду работу. Но я и сейчас думаю, что поступил правильно, поехав в Вологду. Там я отсиделся во все время разгула бешеной антисемитской кампании, продолжавшейся до самой смерти тирана. В Ленинграде при своем характере
я был бы слишком приметен и мог попасть под колесо репрессий. Впрочем, это всего лишь
предположение. На деле я сам спровоцировал свой отъезд из Ленинграда и нисколько об этом
не жалею.
Я поехал в Москву выяснять, почему мне не присылают направления на работу. Поселился у Лёши. Он уже женился и жил в районе, который назывался Котяшкиной деревней, хотя
находился в самом центре Москвы. Район этот давно снесен, а тогда это была самая настоящая деревня с деревянными домиками и огородами. Леша жил в покосившемся деревянном домишке, подпертым здоровым бревном. Туалет был во дворе. Крыша дома протекала во
время дождя. Мне постелили на полу, и однажды я проснулся от того, что на плечо мне капает
с потолка ручеек воды. Но мы с Лёшей вспоминали былое и великолепно проводили время.
Я пошел в Министерство юстиции, где попытался прояснить ситуацию. Мне показали
списки выпускников нашего вуза, но в них я свою фамилию не обнаружил. Тогда меня отослали
куда-то еще, где хранились оригинальные списки. Кажется, это было Министерство образования. Мол, в Министерство юстиции попали копии, а оригиналы хранились в другом месте. Там
я себя нашел. Оказалось, что моя фамилия и место будущей работы были записаны на последней строчке страницы и при перепечатке пропущены машинисткой. Меня, так сказать, восстановили в правах и выдали направление в Вологодскую коллегию адвокатов. С этим направлением я вернулся в Ленинград, попрощался с мамой и уехал на новый для меня материк. В
августе 1949 года новоиспеченный адвокат явился по назначению.

41

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

5. Адвокатура в Вологде
Перед моим отъездом из дома мама сделала для меня большое дело. Она нашла девушку,
которая была из Вологды, но работала в Ленинграде. Та дала ей свой домашний адрес. Приехав
в Вологду, я пошел туда и снял комнату в квартире родителей девушки. Мы договорились,
что я не только буду проживать в этой семье, но и столоваться вместе с ними. Договор наш
оказался успешным для обеих сторон. Я прямо-таки вошел в эту семью. Их было трое: отец,
работавший на железной дороге, мать-домохозяйка и младшая сестра маминой знакомой – она
еще ходила в школу. У них нашлась для меня комната, и они очень нуждались в деньгах – я
же получил прибежище и кормежку, не изысканную, но вполне приемлемую. У них я прожил
не только все то время, что работал в самой Вологде, но и мог заезжать к ним в любое время
после того, как меня отослали в глубинку.
В областном управлении юстиции меня определили на стажировку у ведущего в то время
вологодского адвоката по имени Абрам Юдович Подольный. Такое счастье мне привалило
потому, что у меня с собой было письмо к начальнику областной юстиции по фамилии Кочайцев (опять-таки мама позаботилась – снабдила меня таким письмом).). Это дало мне возможность познакомиться с Кочайцевым лично и произвести на него впечатление. Он при мне
позвонил председателю областной коллегии адвокатов и попросту велел ему определить меня
на стажировку в Вологде. Ближайший год я провел в областном центре. Это было счастливое
время.
Я быстро сошелся с адвокатами областной консультации и со стажерами, которые приехали в то же время, что и я. Дело в том, что перед получением права вести дела самостоятельно
претенденты на адвокатское звание должны были полгода стажироваться у опытных юристов.
После этого президиум коллегии решал вопрос об инициации нового ее члена. Вскоре после
приезда мне поручили подготовить политинформацию по актуальным событиям недели для
всего коллектива консультации. Я это сделал успешно, и мой авторитет был прочно установлен. Со своим патроном я познакомился быстро и близко.
Подольный был выходцем из еврейской семьи, проживавшей до начала Первой мировой
войны в Латвии. Во время войны их семья бежала вглубь страны и обосновалась в Вологде.
Там Абрам Юдович закончил школу и какое-то юридическое учебное заведение. Он был уже
довольно пожилым человеком, когда мы познакомились, и принял он меня не только как своего
ученика, но и как родного человека. Семья была маленькая: он, его жена Роза Иевлена (она
давала уроки фортепьяно) и их сын Исаак, который в то время заканчивал школу.
Я проводил у них все свободное от дел время: сидел в кабинете патрона и читал книги из
его книжных шкафов. Помню огромный фолиант сочинений Флобера, который я проштудировал от корки до корки в его комнате. Мы также много беседовали, как по проблемам юриспруденции, так и по разным другим вопросам. Для меня этот островок безопасности на новой
для меня территории представлял собой место отдыха и душевного равновесия. Вскоре патрон
стал давать мне ответственные поручения по подготовке дел, которые он вел, и я стал разбираться в практической юриспруденции, к которой был еще совершенно не готов.
В вузе преподавались вещи, которые в отрыве от конкретных дел оказывались чистой
теорией, далекой от практики. Все получалось так, как об этом говорил Аркадий Райкин в
своей знаменитой миниатюре. Когда выпускник вуза приходил в цех на работу, начальник цеха
ему заявлял: «А теперь забудьте все, чему вас учили в институте, и слушайте сюда…» Помню,
Абрам Юдович вручил мне толстый том какого-то и дела и сказал: «Прочитайте и напишите,
пожалуйста, кассационную жалобу на слишком жесткий приговор. Попросите смягчить приговор и аргументируйте вашу просьбу». Я прочитал весь том, нашел аргументы для смягчения
приговора и сел писать жалобу.
42

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

И вдруг я запнулся, не зная, а куда я, собственно, должен был писать. Конечно, я сдавал
уголовно-процессуальное право и знал такое понятие как «кассационная инстанция», но что
это была за «инстанция», понятия не имел. Такие конкретные вещи как кассационная коллегия
областного суда и прочие подобные вещи были скрыты для меня под слоем словесных нагромождений. Их-то и предстояло эксгумировать и восстановить в практическом воплощении,
что оказалось не столь уж сложным делом, и я быстро справлялся с такого рода проблемами.
Но ведь сами-то проблемы существовали, и их надо было решать. Позднее я понял, что теории, изучавшиеся в вузе, работают, надо было лишь понять, каким образом это происходит,
и правильно их использовать. Это приходило только в ходе практической деятельности, а ее
я испробовал в период стажировки.
Прошло три или четыре месяца, и я уже самостоятельно выступал в суде по малозначительным делам. Абрам Юдович однажды позвал меня и попросил ознакомиться с крупным
делом, которое должно было слушаться в Областном суде по первой инстанции. Это означало,
что дело достаточно серьезно. Я пошел в канцелярию суда и попросил дело, мне выдали семь
или восемь толстых томов. Я сел и начал его изучать, делая выписки в отношении определенных фигурантов. Выписки я должен был представить Подольному, который договорился их
защищать. Оказалось, что это было дело по Вологодскому мясокомбинату, а в роли наших подзащитных выступали главный инженер комбината (Тимофеев) и главный бухгалтер (Глебов).
Дело это прогремело не только в пределах области, но добралось в конечном счете до Верховного Суда СССР. В ходе именно этого судопроизводства я прорезался как адвокат, поэтому
расскажу о нем подробно.
В деле, как в зеркале, отразились все «прелести» советской системы. В каждом большом
мясокомбинате по закону существовали так называемые государственные закупы. Это были
неприкосновенные запасы мяса и других продуктов на случай войны или других неприятных
событий. Они содержались в особой таре и время от времени должны были просматриваться
на годность и заменяться в случае порчи свежими запасами. В один прекрасный день кто-то
доложил, что мясо в закупе начинает портиться, – от него потягивает неприятным запахом.
Созвали местную комиссию, та проверила и составила акт, что мясо надо заменить на свежее. Акт послали в Москву, в соответствующее ведомство – так предписывал закон. В Москве
долго раскачивались, потом организовали новую, уже министерскую комиссию и послали ее в
Вологду проверять. Пока комиссия проверяла, прошло еще время; но и она подтвердила, что
мясо портится. Из Москвы снарядили еще одну проверочную комиссию (никому не хотелось
брать на себя ответственность), и та окончательно пришла к выводу, что мясо уже никуда не
годится и его надо выбрасывать решительно и бесповоротно.
Тут уже запахло не только тухлым, но и жареным – речь шла о нескольких миллионах
рублей. Возбудили следствие, которое провела не милиция, а КГБ (Комитет Государственной
Безопасности). Там загребли человек двадцать и привлекли их к ответственности чуть ли не за
вредительство. К счастью, обошлись обвинением в халатном неприятии мер, в результате чего
был нанесен вред государству на очень крупную сумму. Чтобы посадить виновных на долгий
срок, придумали еще хищение спирта со стороны главного инженера и главного бухгалтера.
Как и на каждом крупном предприятии, на мясокомбинате постоянно возникали непредвиденные поломки и трудности. Чтобы их быстро ликвидировать, требовалось привлекать работяг, с которыми рассчитывались спиртом. Это было всеобщим лекарством от всех бед. Тимофеев выписывал спирт на производственные нужды, а Глебов, как бухгалтер, эти требования
визировал. Вокруг этих писулек и развернулись впоследствии судебные баталии: кто, когда,
сколько. Суть дела – наказать кого-то за испорченное мясо – стыдливо замалчивалась.
Я сделал требуемые выписки по двум упомянутым выше фигурантам дела и представил
их Абраму Юдовичу. И здесь меня ожидал сюрприз: «Ты знаешь, Абрам, – сказал мне патрон, –
я уезжаю на месяц в отпуск. Тебе придется самому садиться в процесс и защищать обоих обви43

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

няемых». «Абрам Юдович, – взмолился я, – побойтесь Бога! Я всего лишь стажер, никто из
обвиняемых не согласится на мою кандидатуру». «Ничего, ничего. Не боги горшки обжигают.
Ты прекрасно справишься. Я уже договорился с родственниками обвиняемых. И они подписали договор на твое участие в деле». Так я попал, как кур в ощип, в этот грандиозный по
местным меркам процесс. К тому же мне пришлось защищать двух центральных обвиняемых.
Всего их было больше десятка, и мы просидели в деле больше двух месяцев.
Я подозревал, что мой патрон намеренно уклонился от участия в деле; оно грозило крупными неприятностями, а его уже раз сажали по подозрению в контрреволюционной деятельности в 1937 году. К счастью, его тогда выпустили, но страх у таких людей не пропадал до
самой смерти. Я, действительно, прекрасно справился с защитой в этом деле, хотя слово «прекрасно» здесь едва ли подходит. Глебов получил 12 лет тюрьмы, а Тимофеев – все 15 лет. Но
это был ожидаемый результат, и никто не удивился. Мои подзащитные радовались тому, что
их не обвинили в контрреволюционной деятельности и не расстреляли. А запросто могли бы.
Я же показал себя смелым до отчаяния адвокатом, выпячивая подлинную подоплеку событий
и требуя выпустить на волю моих подзащитных. Делал я это не столько из героизма, сколько
по глупости.
Помню, после вынесения приговора мне разрешили свидание с Тимофеевым. Он обнял
меня и сказал: «Сынок, ты поосторожней. Так ты быстро сломаешь себе шею». Эта похвала
была самой трогательной за всю мою жизнь. Его единственная сестра, которая жила в Нижнем
Новгороде, но приезжала на процесс и платила за защиту, сказала мне: «Вы знаете, мой сыншкольник тоже один раз приехал со мной и был на суде. Он сказал, что станет адвокатом,
чтобы, как вы, защищать невиновных людей».
Через несколько лет, когда я уже закончил свою юридическую карьеру, какими-то судьбами Верховный Суд страны пересмотрел приговор по этому делу и освободил Глебова от
отбывания оставшегося срока. Тимофеева к тому времени уже не стало, он умер за решеткой. Я
прочитал об этом в сборнике постановлений Верховного Суда, который случайно попался мне
в руки. Все же я сделал на этом процессе себе имя. В течение всего периода работы адвокатом
ко мне стояли очереди потенциальных клиентов. Но меня во время процесса все же вызывали
«куда надо» и советовали не высовываться, что я по мере возможности пытался выполнять.
Впрочем, таких значительных дел как процесс по мясокомбинату мне больше не попадалось ни
по содержанию, ни по эмоциональной окраске. Все же некоторые свои дела я хорошо запомнил.
Меня постоянно поражало и шокировало в тот период пренебрежение к человеческой
жизни и достоинству отдельных лиц, как со стороны государства в целом, так и со стороны
многих моих сограждан. Работая адвокатом в вологодской области я участвовал в качестве
защитника в делах об убийствах и нанесении телесных повреждений не менее одного раза в
несколько недель. Некоторые из них были такими бессмысленно жестокими, что я затруднялся
произнести хотя бы несколько общих фраз в пользу моих подзащитных.
Я вспоминаю одно дело, которое вел в районном селе Бабаево в 1950 или 1951 году.
Мой подзащитный был отцом большого семейства и весьма солидным по возрасту человеком.
Однажды вечером он сидел в своей избе и выпивал, а несколько его сыновей пошли на «посиделки» (так это называлось) в соседнюю деревню. Там они поссорились с местными ребятами и
были изгнаны прочь с посиделок. Отец, ни слова не говоря, схватил кухонный нож и побежал в
ту деревню. Он бежал несколько километров, добежал до дома, где танцевали, и, ворвавшись в
круг танцующих с песней «Да кто бы нам, молодчикам, плясать не разрешил?», зарезал одного
из обидчиков своего сына. После чего вернулся домой и преспокойно лег спать. Я мямлил чтото на суде о превышении пределов необходимой обороны, отчетливо понимая, что этот довод
в данном случае абсурден. Мой подзащитный получил свои 15 или 20 лет, но в то время такие
сроки получали и за менее серьезные преступления, и они никого не удивляли.
44

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Еще одно дело слушалось в городе Сокол, где я позже работал. На танцы в местный клуб
явился 18-летний парень, только что вышедший из тюрьмы. Он был в подпитии, но не сильном,
и в кармане у него был нож. Он присоединился к танцующим и вдруг ни с того ни с сего выхватил нож и ударил танцевавшего рядом парня, убив его на месте. Как потом он объяснял на суде,
он даже не был с этим парнем знаком и никакого зла к нему не испытывал. Убитому было всего
16 лет, он учился в местном техникуме и отличался примерным поведением и покладистым
характером. И снова я бормотал что-то невнятное в защиту обвиняемого, говорил о том, что
его отец был убит на фронте, когда ему было всего несколько лет, и прочие не относившиеся
к делу слова.
Такие случаи во многом соответствовали характеру советского строя, где убивали по суду
и без суда и где вопросы морали не существовали, их сменили «интересы рабочего класса и
социалистического государства». Так, во всяком случае, объяснял ситуацию основатель советской власти В. И. Ленин. И вот чем это оборачивалось на практике.
Когда я жил и работал в Бабаево, мне пришлось во исполнение закона об обязательном
присутствии адвоката, если в деле участвует прокурор, защищать женщину из сектантской
семьи. В области было несколько мест, где со времени никонианского раскола в русской православной церкви жили староверы. Они были неистовы в своих убеждениях и отгораживались
от прочих жителей. В частности, они принципиально не вступали ни в какие отношения с властями и следовали только своим законам и обычаям. Когда в 1941 году началась Отечественная
война, в одну из таких семей всем мужчинам, достигшим 18 лет, прислали мобилизационные
повестки. Идти в армию они отказались по религиозным мотивам. Их всех судили и расстреляли – отца и его семерых сыновей. Одного сына не расстреляли, так как он еще не достиг
совершеннолетия, но в тюрьму посадили.
Оставшихся членов семьи (нескольких сестер) постоянно тревожили вызовами на принудительные работы: на лесоповал либо на дорожное строительство. Сестры никак не реагировали и на работы не являлись. Тогда их арестовывали и сажали на срок в несколько лет (был
такой состав преступления в уголовном кодексе – неявка на принудительные работы). В лагере
они повиновались и работали отлично, потому что умели делать все. По окончании срока они
приходили домой, получали очередную повестку и очередной тюремный приговор. В моем
случае судили одну из сестер, судили уже в третий раз и снова «припаяли» ей по закону два
года тюрьмы. Мое участие не принесло никакой пользы. Я специально взял копию приговора
и хранил ее несколько лет в своем архиве – так поразило меня поведение властей, систематически и сознательно уничтожавших эту группу населения. Я думал когда-нибудь написать об
этом ужасе, делаю это здесь и сейчас.

45

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

6. Об адвокатской этике
Думаю, что у дотошных читателей последнего раздела возник законный вопрос, который непременно всплывает при разговорах о работе адвокатов: «Как может адвокат защищать
человека, который явно совершил предписываемые ему деяния и нарушил принятые в цивилизованном обществе нравственные нормы поведения? Как может адвокат, понимающий всю
глубину падения этого человека, просить о снисхождении к нему?». Конкретно, «как я мог,
прекрасно понимая всю низость поступка моего подзащитного, убившего ни в чем не повинного парня, просить о смягчении ему приговора?» Речь идет о том, что на профессиональном
жаргоне называется адвокатской этикой. Ей я и посвящаю небольшое отступление в своих
мемуарах.
Что такое адвокатская этика? Это та же общечеловеческая этика, только проявляющаяся при особых обстоятельствах. Она возникает в ходе юридической деятельности, обычно в
процессе судебных заседаний. И там она проявляет свой публичный характер, то есть выставляется на всеобщее обозрение. К тому же все это сопровождается драматическими обстоятельствами, потому что на суде обычно решаются судьбы людей либо обсуждаются события, очень
резко влияющие на их жизнь. Вот почему адвокатская этика так много значит как для самих
адвокатов, так и для всех причастных к слушанию судебных процедур.
Во-первых, я хотел бы заверить, что такие вопросы не минуют и самих адвокатов, которые в своей деятельности не просто механически выполняют возложенную на них функцию
защиты обвиняемых, но и сами по себе являются людьми со всеми их чувствами и предпочтениями. По своему опыту знаю, что каждый раз, когда возникает конфликт между необходимостью принять на себя защиту на суде и личными чувствами адвоката, мы вступаем в область
эмоциональной турбулентности, неопределенности и смятения. После того, как я защищал
своего подопечного, убившего молодого парня ни за что ни про что, и промолвил несколько
неопределенных фраз, да еще и сомневающимся тоном, я несколько дней ходил больной и
в постоянных раздумьях. С одной стороны, я понимал, что мой подзащитный был моральным монстром; с другой стороны, он был молод и нуждался в каких-то исправительных воздействиях, если бы его оставили жить. Хотя трудно было ожидать от советской карательной
системы какого-то полезного воздействия на осужденных.
Впрочем, о чем я толкую? Этими вопросами занималась русская литература во все времена, и в этом была ее сила, признанная повсеместно. Существуют нравственные коллизии,
которые разрешаются в конечном счете замешанными в дело людьми. Они не могут быть
открыты только для тех или иных рецептов со стороны; каждый из нас отвечал и отвечает за
принятое им решение в каждом конкретном случае на основе имеющихся в деле данных.
Имеется и иной аспект проблемы. Как поступать в случае, когда ты уверен в невиновности подзащитного или в том, что он действовал по совести в пределах подвластных ему
обстоятельств, когда виноват не он, а принятая в обществе система ведения дел? Я имею в
виду ситуацию, описанную выше в деле вологодского мясокомбината. Ведь я не мог встать и с
открытым забралом заявить, что советская система сама виновата в потере мяса на комбинате,
что именно ее надо бы судить, а моих подзащитных выпустить на волю. Сам я непременно
был бы посажен на скамью подсудимых, а тот же самый суд и далее, как ни в чем не бывало,
продолжал бы слушать дело и вынес тот же самый суровый приговор. Конечно, я не полез на
рожон, хотя всем своим поведением показывал, что дело обстоит именно таким образом, как
я об этом думал.
Самое интересное и трагичное в этом происшествии заключалось в том, что все участники слушания, включая и прокуроров, думали так же, как и я, прекрасно понимая суть обсуждаемых вопросов. Не было необходимости их в этом убеждать, они всё и так знали, но делали
46

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

вид, что все происходит по праву и совести. В этом и была подлинная сущность советского
строя: все знали, что он гнилой, но под страхом репрессий создавали флер пристойности и
правомерности происходящего. Лишь после смерти усатого тирана и разоблачения некоторых
его деяний оказалось возможным как-то протестовать, ибо репрессии в определенной мере
смягчились.
Они не исчезли вовсе, но все же приобрели какой-то человеческий оттенок. Тогда же
возникло диссидентское движение, а в нем участвовали адвокаты, дававшие ему силу и правовой декорум. Можно упомянуть таких адвокатов как Дина Исааковна Каминская, Генри Резник или Генрих Падва, которые, рискуя свободой и материальным благополучием, брали на
себя труд защищать диссидентов в судебных процессах. И, опять-таки, каждый такой поступок
был результатом личного выбора самих адвокатов – взять или не взять дело, вести себя более
или менее настойчиво и пристойно, и пр. и т. д. Их деятельность не пропала даром и широко
дискутировалась как в самих диссидентских кругах, так и за их пределами.

47

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

7. Продолжение адвокатской практики
Вологодские адвокаты вели не только уголовные дела, но были подлинными многостаночниками – они занимались всеми отраслями права и брались за гражданские, трудовые, семейные и прочие конфликты. С того времени много воды утекло, и я могу уверенно
заявить, что юристы сегодняшнего дня намного ушли вперед от прошлых примитивных методов работы. В Израиле, да и в России, насколько я могу судить, произошло разделение труда.
Сегодня юристы предпочитают специализироваться по отраслям права, что вполне обосновано
и полезно для дела. То же самое произошло во всех видах деятельности. В медицине, например, возникли настолько тонкие градации, что порой затрудняешься решить, к какому врачу
обратиться.
Мне тоже приходилось выступать в самых разных гражданских процессах: по имущественным спорам, в делах по взиманию алиментов, по налоговым спорам, по делам о наследовании и прочим разнообразным конфликтам. В связи с этим приходилось восстанавливать в
памяти вопросы из самых различных отраслей права, и здесь мне приходила на помощь хорошая теоретическая подготовка, которую я получил в вузе. Помню, переехав работать в город
Сокол, я немедленно поломал приговоры по нескольким уже решенным в первой инстанции
делам.
Однажды я сидел в нашей юридической консультации, как вдруг открылась дверь и в
комнату вошла колоссальных габаритов женщина, можно сказать, две женщины, сложенные
вместе. Она села против меня на стул и стала размазывать огромной рукой (чуть не написал –
«лапой») слезы по грубо изваянному лицу. Наплакавшись, она протянула мне бумажку – это
оказалась копия приговора в отношении ее сына, осужденного по статье о хулиганстве.
Несудимый ранее парень около двадцати лет зашел поесть в буфет. Там он встретил знакомых ребят, которые уговорили его выпить рюмку водки. До этого малый никогда не пил,
но, поддавшись на уговоры, все же пригубил рюмку и ушел из забегаловки. По дороге он увидел открытое окно в одной избе, за окном мать кормила грудью младенца. Подсудимый вошел
через дверь в комнату и стал крушить в ней все, что попадалось на глаза. Завершил он свои
подвиги тем, что поднял с кровати подушку, поднес к окну и стал вытряхивать из нее перья.
На улице собралась толпа народа, привлеченного криками испуганной матери. Он подошел к
ней, вынул из ее рук ребенка, приблизился к окну и передал его одному человеку из толпы.
К этому моменту появились милиционеры, парня арестовали и открыли против него дело по
обвинению в беспричинных хулиганских поступках.
В милицейском участке парень лег на лавку и заснул. Проснувшись, он заявил, что ничего
не помнит из того, что произошло. Это и был сын моей посетительницы. Дело было ясное, его
передали в суд, и парень получил за свои прегрешения два года тюрьмы. Я принял на себя
написание кассационной жалобы в областной суд и стал ее составлять. Вспомнив кое-что из
курса судебной медицины, я достал учебник по этому предмету и нашел в нем описание нужного мне случая. Он фигурировал в учебнике как аффект непьющего человека на присутствие
в организме малого количества алкоголя.
Все симптомы сходились один к одному, и я попросил отменить приговор и послать осужденного на освидетельствование в психлечебницу. Областной суд со мной согласился. Заключение врачей было однозначным: парень был в состоянии временной невменяемости и подлежал освобождению. Дело снова пошло в первую инстанцию для пересмотра. Его пересмотрели
без присутствия обвиняемого, но с моим участием. Вы бы видели глаза пожилой судьи, которая ни разу в течение всей своей карьеры не встречалась с подобным прецедентом! Обвинительный приговор был отменен и парень выпущен на свободу. Я его так ни разу и не увидел.
Через несколько дней ко мне пришла его мать. Она снова плакала, но на сей раз от счастья.
48

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Она попыталось втиснуть мне в руку несколько смятых денежных знаков, но я с негодованием
отверг этот презент – я и без него гордился исходом дела.
Было еще несколько удачных дел, и я постепенно обрел хорошую репутацию. Хочу сказать о денежных подарках. Их было достаточно на протяжении моей адвокатской карьеры.
Некоторые из них я брал, когда считал, что получаю за дело и что клиент в состоянии мне
заплатить сверх официального гонорара (например, в случае одного директора магазина, которого обвиняли в хищении, но суд с моим участием его оправдал). В большинстве случаев
подаркодатели были очевидно бедны и действовали так из чистой благодарности к адвокату,
который им помог. В таких случаях я никогда к деньгам не прикасался. Моя клиентура была
небогата, а времена были голодные.
Живя в Ленинграде, я не представлял себе степени обнищания страны. Мы были победителями в жестокой войне, но, даже принимая во внимание все ее тяготы, видеть столько горя и
безнадежности было странно и печально. Я появился на Вологодчине через четыре года после
победы, за это время положение крестьянского населения не изменилось ни на йоту. Я видел
женщин, которые впрягались в плуг вместо лошадей, чтобы вспахать приусадебный участок.
Избы в деревнях стояли черные и покосившиеся, а окна во многих из них были заколочены –
покинутые жилища со слепыми глазами. Как-то я поехал с выездной сессией областного суда,
который принял дело к производству по первой инстанции и решил устроить из него показательный процесс. Оно было весьма интересным, а состав преступления необычный и редко
встречающийся – самосуд.
В большом селе (более ста дворов) произошло убийство несовершеннолетнего мальчишки, которого заподозрили в воровстве. Он жил с матерью один, отец погиб на фронте.
Окончив семь классов, он поехал учиться в «ремеслуху», как тогда называли ремесленное училище, в ближайшем к селу городке Архангельской области. На каникулах он приехал домой
к матери. В последний день каникул, распрощавшись с матерью, которая ушла в колхоз на
работу, мальчик собрал рюкзак и направился к автобусной остановке. По дороге он увидал дом
с прикрытой, но незапертой дверью, вошел туда и стал прятать в рюкзак вещи хозяев.
Неожиданно кто-то из них вернулся и спугнул его. Он побежал по лесенке на чердак,
прихватив висевшее на крючке ружье и пачку лежавших рядом патронов. Там он залег и предупредил, что будет стрелять, если кто-либо к нему приблизится. Хозяйка дома испугалась
(помнится, это была она), выбежала на улицу и стала звать на помощь. Сбежалось почти все
население села. Несколько вооруженных мужиков (из бывших фронтовиков) по всем правилам
военного искусства стали осаждать дом, где прятался маленький мошенник.
Они не знали точно, кто залег с ружьем в доме, поэтому брали его опасливо, с перебежками, постепенно приближаясь к строению. Мальчишка иногда постреливал из ружья, но
когда нижний этаж был занят нападавшими, он решил бежать через люк, который служил для
передачи на чердак сена или вещей с улицы. Он побоялся спрыгнуть с чердака сразу и повис
на руках, намереваясь опуститься на землю с этой позиции. И тут мужики, окружившие дом,
открыли по нему стрельбу и убили его. Когда к нему подбежали, он был уже мертв.
Вот по этому громкому делу мы и ехали в село, чтобы на месте вершить праведный суд.
Нас было много, мы ехали на нескольких грузовых машинах: члены областного суда, прокурор,
несколько адвокатов и с полдюжины подсудимых с охранниками. Дело было зимой, на дорогах лежал снег, и машины часто буксовали, Тогда все выгружались и выталкивали машины на
твердую дорогу. В этом принимали участие мы все, включая конвой и обвиняемых, которые
оказались обычными деревенскими мужиками, простыми и добродушными. Они охотно подставляли плечо, чтобы быстрее приехать в деревню и повидаться с родными. О дальнейшем
они не задумывались. Часов через десять такого передвижения мы приехали на место и нас
разместили по дворам на постой. Я вместе с другими адвокатами попал в большую избу, мы
поели и легли спать.
49

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Питались мы захваченными из дома продуктами, купить что-либо в селе было невозможно. Мы только попросили достать нам немного молока у хозяев, которые держали коров.
Оказалось, что в таком большом селе всего пять или шесть коров, но молоко нам все-таки
принесли, разумеется, за деньги. Мы разлили его по стаканам, а я, заметив шнырявшего по
дому котенка, решил его угостить. Попросил блюдце, налил в него молока и поставил блюдце
на пол. К моему удивлению котенок, находившийся рядом, к молоку не притронулся. Хозяйка
объяснила, что тот никогда молока не видел и не знает, что это такое. Я его взял за шиворот
и нагнул головку к молоку. Вначале он отворачивался, но потом оценил молоко и вылакал его
до последней капли.
Оказалось, что и дети хозяйки не пробовали молока за всю свою жизнь, что они не знали,
что такое сахар… Я обратил внимание, что у хозяйки большой живот, и спросил, не беременна
ли она: «Что ты, сынок. Хозяин-то мой сгинул на войне, а я вот с мальцами… А живот-то
толстый; так я с начала войны ни разу досыта не наедалась. Все больше травой и корой питаюсь
– оттого и пузо». И она стыдливо прикрыла живот каким-то серым блеклым платком.
Назавтра с утра начался процесс, мы провели его за два дня при большом скоплении
народа. Обвиняемые получили тюремные сроки от 10 до 15 лет, и мы тем же манером, что и
приехали, разъехались по домам. Да, недаром товарищ Сталин поднимал по окончании войны
тост за терпеливый русский народ. Терпения ему не занимать, но зато, если оно иссякнет, то…
не дай Бог.
Причина столь бедственного состояния дел в стране была на поверхности: болезненная
ненависть кремлевского владыки к крестьянству как к классу мелких производителей, стремившихся выбиться в люди и стать зажиточными. Страна-то была по преимуществу аграрной,
а крестьяне нередко выказывали недовольство существующими порядками. Отсюда и стремление загнать крестьян в колхозы, которые заставляли их работать, ничего или почти ничего не
давая им взамен. Отсюда же и зверские налоги на приусадебные участки, с которых крестьяне
могли кормиться. Ко мне в консультацию часто заходили селяне, доведенные налогами до
последней степени нищеты. Налоги взимались не с доходов, а с имевшегося у хозяина участка
земли.
Надел измерялся в сотках (сотка – это сто квадратных метров земли). С каждой сотки
полагалось передать государству энное количество мяса, молока, масла, шерсти и еще много
чего, даже если в хозяйстве не было домашнего скота. Налог за зерно взимался даже с тех, кто
его не выращивал. Имелся денежный эквивалент для всего этого прейскуранта, и налоговая
инспекция обычно его-то и добивалась. Поэтому многие крестьяне продавали на рынке весь
урожай, полученный на своем участке, и таким образом расплачивались с государством. Это
едва-едва позволяло свести концы с концами, для удовлетворения собственных нужд семьи
оставался самый мизер. Практически крестьяне того времени выживали на подножном корму:
собирали в лесу грибы и ягоды либо искали щавель и другие съедобные травы. Иногда еще
и подворовывали на колхозных полях. В 1932 году был принят изуверский закон, который в
народе назывался «законом о колосках». Он запрещал собирать колоски, оставшиеся на полях
после уборки урожая. Попавшимся на этом грозило много лет тюрьмы. Так продолжалось из
года в год до смерти «вождя народов».
В подтверждение своих суждений приведу здесь стихотворение моего любимого Осипа
Мандельштама, написанное им еще в 1933 году, то есть тогда, когда происходила активная
борьба с крестьянством и шла так называемая «коллективизация», причем «сплошная». За это
стихотворение Мандельштам расплатился жизнью.
«Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
50

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Только слышно кремлевского горца,
Душегубца и мужикоборца. (курсив мой. – А. С.)
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются глазища
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, дарит за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него – то малина
И широкая грудь осетина».

В Вологде у меня шла довольно спокойная и веселая жизнь. Я был уже признанным адвокатом, имел много друзей и приятно проводил с ними время. У нас сложился круг недавно
приехавших юристов, выпускников учебных заведений Москвы и Ленинграда. Он был по преимуществу еврейским, потому что евреев в столичных городах не оставляли и отправляли на
периферию. Из всего этого круга я выделил Якова Вакса и крепко с ним подружился. В дальнейшем он стал моим закадычным другом, наравне с Лёшей.
51

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Он был на пару лет старше меня и успел повоевать, был ранен, а после войны закончил
юридическую школу в Москве и приехал на работу в Вологду в одно время со мной. Юридическая школа была чем-то вроде колледжа в западных странах. Она котировалась ниже, чем
вуз, и Яше пришлось заканчивать юридический вуз заочно, чтобы продвинуться по службе.
Это заняло несколько лет, в течение которых он ездил в Ленинград, чтобы сдавать экзамены
дважды в году. Но его тотчас же выделил Кочайцев: он оценил его ясный ум и прежнюю военную службу. К тому же Яша был членом партии. Через пару месяцев после приезда он уже
работал в областном управлении юстиции в качестве ревизора и разъезжал по районам области, контролируя работу судов.
К лету следующего, 1950 года, мы уже были, что называется, «не разлей вода». Мы одновременно подгадали в отпуск и решили вместе съездить на Кавказ, где ни один из нас еще
не был. Сначала мы направились в Москву. Яшина родня жила в Расторгуеве под Москвой,
и мы провели там несколько дней. В один из этих дней мы поехали во Всесоюзный комитет
профсоюзов, чтобы купить там путевки в какой-нибудь санаторий на Черноморском побережье Кавказа. Путевки нам не продали (их распределяли по предприятиям), но незнакомый
нам инспектор, который ведал всеми этими курортами, дал нам письмо к директору какого-то
санатория в Гаграх с просьбой помочь нам устроиться. Мы не очень-то поверили в действенность письма, видя жалкую каморку этого чиновника, находившуюся под лестницей одного из
этажей очень высокого здания. Но письмо мы все же взяли и через несколько дней уехали в
поезде на Кавказ.
Эта поездка была лучшим отдыхом в моей жизни. Деньги у нас были, никто над нами
не надзирал и не командовал, и мы делали, что хотели, и ехали, куда хотели. Было много приключений, знакомств и влюбленностей, купание в теплых водах Черного моря, что оставило
у нас самые лучшие воспоминания об этом вояже. Вот как я выглядел в то время. Глядя на
эту фотографию, можно понять, что я достиг тогда пика в своем соматическом (физическом,
но не умственном) развитии.

52

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Приехав в Гагры, мы нашли нужный нам курорт и, обратившись к директору, предъявили
адресованное ему послание. Вы бы видели, какой эффект это произвело: «Николай Иванович!
Сам Николай Иванович обращается ко мне с просьбой! Вот вам ключи от прекрасного номера,
живите и наслаждайтесь!» Что мы по мере сил и делали. По окончании путешествия мы вернулись в Москву, и я отдал последние оставшиеся у нас рубли шоферу такси, который довез
нас до дома Яшиных родителей. Там мы пополнили свою истощившуюся казну, побыли еще в
Москве и вернулись в Вологду, довольные всем и вся.
В Вологде меня ожидал неприятный сюрприз: Президиум адвокатской коллегии отсылал
меня работать в один из отдаленных районов – в Бабаево. Там был лишь один адвокат, он
куда-то уезжал, а я был призван его заменить. Я вскипел и был полон решимости отстаивать
свои права работать в центре, тем более, что раньше, после окончания стажировки, так и было
решено. Но вскоре понял, что мои резервы в этом споре быстро истощились, и мне пришлось
согласиться на перевод. Дело в том, что за кулисами всей интриги стояло КГБ, а они были
всесильны. Им надо было устроить на мое место какого-то своего работника, а меня щадить им
не было никакого резона. Кроме того, у них «был зуб» на меня, о котором мне еще предстоит
рассказать. Тут мне придется возвратиться к повествованию о периоде моего вологодского
пребывания в адвокатуре.
Когда я только приехал в Вологду и был еще стажером, меня попросили записаться
в какой-нибудь кружок по изучению марксистско-ленинской теории. Я в удивлении поднял
брови и объяснил, что в течение четырех лет постоянно этим занимался и сдал по соответствующим предметам множество экзаменов. Мне объяснили, что так принято и что это conditio sine
qua non (обязательное условие) для работы адвокатом. Я посетил одно занятие такого кружка.
Оно оказалось тошнотворным повторением того, что я уже знал, к тому же повторением не из
лучших. Тогда я сделал один из самых значительных шагов в своей жизни, который впоследствии меня сильно выручил. В Вологде был единственный институт – педагогический. Я пошел
туда и записался на заочный курс подготовки преподавателей иностранных языков. Английский я знал неплохо, и мне хотелось в нем совершенствоваться, к тому же мне явно не хватало
интеллектуальной нагрузки в направлении, которое мне еще не было знакомо.
От меня тотчас отстали по поводу занятий марксизмом-ленинизмом. Но теперь мне
нужно было сдавать экзамены и зачеты по курсу педагогического вуза. Их было много, и ряд
предметов звучали призывно и занимательно. Я брал источники по какой-либо дисциплине
курса, садился и прочитывал их. Потом я приходил в бухгалтерию вуза, платил по десять рублей за экзамен и по пятерке за сдачу зачета и получал от них направление к работнику вуза,
которому предстояло принять мой экзамен или зачет.
Я находил этого преподавателя и обычно хорошо сдавал изученный материал. После того
как меня отослали в глубинку, я, приезжая в Вологду, заявлял друзьям: «Я приехал на двадцать
пять или на пятнадцать рублей». Это означало, что я должен был сдать два либо один экзамен
и зачет. Оценки у меня были не такие хорошие, как в юридическом вузе, но это меня уже не
беспокоило. Постепенно я продвигался по стезе педагогического образования. Во время занятий по программе четвертого курса меня вдруг вызвали к декану, которого я видел впервые, и
он обрушился на меня с претензиями: «Каким образом вы занимаетесь на заочном отделении,
когда такого отделения уже давно не существует?»
«Позвольте, – отвечал я, – вы сами подписывали мне направления на сдачу экзаменов и
зачетов. Взгляните в мое личное дело». Он послал за моим личным делом, получил его, пролистал и сконфуженно замолчал – на многих документах действительно стояла его подпись.
Он ставил ее автоматически с подачи своего секретаря. После этого наш разговор продолжался
уже в другом тоне. Он предложил мне перейти на обучение экстерном и таким образом закончить полный курс. Я охотно согласился, поскольку эта форма нисколько не влияла на уже установленные стандарты сдачи экзаменов по оставшимся мне дисциплинам. Более того, теперь я
53

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

не должен был платить за свои визиты к преподавателям. Четвертый курс я закончил в течение
последнего года своего пребывания на Вологодчине, о чем еще пойдет речь ниже.
Вскоре после приезда в Вологду у меня произошло знаменательное событие: я лишился
невинности. Я много раз пытался сделать это и раньше, но неудачно. Я не мог понять, в чем
дело, и очень расстраивался. У моих друзей, судя по их словам, все происходило гладко и с
неизменным успехом. Наконец, и у меня все произошло как надо, и я успокоился. Женщины
в Вологде оказались очень отзывчивыми, тем более, что потенциальные партнеры составляли
меньшинство, и молодым, здоровым женщинам было «не до жиру».
Незадолго до моего отпуска меня зачем-то вызвали в военкомат. Я понятия не имел,
зачем им понадобился, но на свидание, разумеется, пошел. В комнате, куда мне надлежало
явиться, меня встретили два человека в цивильных костюмах и начали со мной разговор. Я
сразу понял, что это кагебешники и что меня будут вербовать. Так и произошло. После долгих
экивоков они объявили, что им от меня нужно: приглядываться и прислушиваться к коллегам
и доносить обо всех подозрительных разговорах в КГБ. Я был страшно напуган этим предложением и, к моему последующему сожалению, немедленно дал согласие. Они взяли с меня
подписку о неразглашении и объяснили, что их особенно интересуют воззрения моего шефа –
А. Ю. Подольного. Кроме того, они назначили мне связного, которому при встречах я должен
был передавать свои письменные рапорты. Он сам должен был выходить со мною на связь.
Выйдя из военкомата, я обругал себя за свое поспешное согласие и отправился в консультацию.
Там я увидел Подольного и сказал, что хочу с ним поговорить наедине. Мы вышли на
улицу, и я рассказал ему о произошедшем в военкомате и о том, что мои собеседники интересовались главным образом его особой. Он одновременно побелел и посерел. Я уже упоминал,
что его арестовывали в 1937 году, и его убило то обстоятельство, что тайная полиция проявляет
к нему интерес еще и сейчас. Он просил меня никому не рассказывать об этом происшествии и,
понурив голову, удалился. Я, понятное дело, не стал распространяться на этот счет, даже Яше
не сказал ни слова. Несколько раз я встречался со своим связным – абсолютно невзрачным
субъектом – и передавал ему написанные неразборчивым почерком писульки. Там не было
ничего, к чему КГБ могло бы придраться. Может быть, еще и поэтому они способствовали
моему переводу в далекое Бабаево, где ко мне больше не приставали. Но долго меня мучил
кошмар этого происшествия и стыд за то, что я так быстро сломался.

54

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

8. Бабаевские буколики
Бабаево оказалось небольшим пристанционным городком, расположенным на железной
дороге, связывавшей Ленинград с Вологдой. За несколько часов я мог добраться до Вологды,
куда довольно часто наведывался по делам службы и для сдачи экзаменов в вузе. Я мог также
чаще ездить к маме в Ленинград, поскольку находился от него ближе, чем раньше. В Бабаево
я был единственным адвокатом, и все проходящие в суде дела попадали ко мне. Мне отвели
место в здании районного суда, и я стал членом маленького коллектива, который сосредоточился в этом доме. Должен сказать, что ко мне относились с симпатией, да и я был максимально лоялен к нашему коллективу. Возглавлял его Николай Иванович Грачев, серьезный и
уже пожилой человек, единственный судья в районе. Он старался быть справедливым как в
своих административных, так и в судебных решениях, и мы жили с ним душа в душу.
Впрочем, серьезные дела у нас почти не проходили, разве что выездные сессии областного суда. Об одной из них я здесь еще расскажу. На фоне сравнительно пасторальной жизни
в этом забытом Богом городке мне было скучно. Основными моими занятиями было чтение и
посещение танцев в районном доме культуры. Там я знакомился с очередной моей пассией, что
занимало меня тогда чрезвычайно. Я как бы наверстывал упущенное в предыдущие годы. Еще
по вечерам я слушал по радиоприемнику передачи ВВС (Би-Би-Си) на английском языке. Эта
станция вещала также и по-русски, но такие передачи глушились специальными приспособлениями по всей стране. Слушая английское вещание в оригинале, я, во-первых, получал необходимую информацию о том, что происходило в мире, а, во-вторых, упражнялся в понимании
устной речи на английском языке. Последнее мне было крайне необходимо для совершенствования языка, который стал впоследствии источником моего существования. Не забудьте, что
именно он был предметом моего изучения в педагогическом вузе.
Я преуспел тогда в сдаче экзаменов в пединституте. Посещая Вологду, я собирал нужные
мне для очередного экзамена книги, увозил их в Бабаево и там штудировал. Затем по этому
материалу я сдавал экзамены и зачеты. Помню, что неожиданно для себя я увлекся историей
педагогики, много читал об Ушинском, Песталоцци и других выдающихся учителях. Это было
для меня новым достойным внимания материалом и крайне меня интересовало.
Что касается профессиональной деятельности, то в ней я выделялся прежде всего своим
нормативным русским языком и образцовым произношением. Местные люди говорили на специфическом вологодском наречии и не могли со мной соревноваться в пользовании русским
литературным языком. Многие обращали на это мое внимание, а я не понимал, почему их так
задевало и удивляло мое красноречие. Для меня язык был естественным проявлением полученного образования и воспитания, и я им пользовался так же естественно, как дышал.
В Бабаеве я получил опыт работы юрисконсульта. Однажды ко мне в консультацию
явился гражданин средних лет и интеллигентной внешности. Он заявил, что является директором леспромхоза, который нуждается в услугах адвоката-консультанта. Этот человек мне сразу
понравился, в частности потому, что предложение сулило приличные барыши. Мы заключили
договор, что я буду выполнять его поручения, а он будет платить мне по мере выполняемой
работы за каждое поручение сдельно.
Мой клиент оказался весьма интересной личностью. Он носил замысловатую фамилию –
Полумордвинов – и оказался заключенным (sic!), который руководил леспромхозом в системе
ГУЛага. Он находился на воле и был расконвоирован. Более того, в его распоряжении находились большие деньги, на которые он нанимал рабочих. Те валили лес на подведомственных
делянках, трелевали его к станции, грузили в вагоны и отправляли по назначению в различные организации. К сожалению директора, плата за полученный лес часто задерживалась, и
поэтому он обратился ко мне, чтобы выбивать ее через суд.
55

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Я пришел к нему в контору, получил необходимые документы и сразу же написал
несколько десятков исковых заявлений в адрес организаций, которые задолжали леспромхозу
по тем или иным причинам. За каждое исковое заявление или официальное письмо я получал
плату по официальному тарифу адвокатуры. Набралась приличная сумма, но это моего клиента не смущало; он подписывал, почти не глядя, любые мои счета.
Полумордвинов действовал не так, как иные руководители, обремененные законами и
постановлениями. Он нанимал рабочую силу на местах, близких в лесоповалу (вологодские
мужики, как правило, умели обходиться с лесом и его продуктами). Те выполняли все, что он
говорил, и как только бревна уезжали в товарняке, Полумордвинов выдавал работягам деньги.
Он называл это «платой на колесах». Естественно, что дело двигалось с невиданной для советского предприятия быстротой, и его начальство было крайне довольно. С такой же быстротой
он платил и мне: не успевал я выставить счет, как он его подписывал и посылал в бухгалтерию. Там его подписывал бухгалтер, а я шел в кассу получить причитающиеся мне деньги. Все
были счастливы и веселы. Приобщившись к советской манере вести дела, я немного боялся,
что Полумордвинов на чем-то поскользнется и, что называется, «загремит». Но все проходило
благополучно, и наше сотрудничество продолжалось до моего отъезда из Бабаева.
Еще помню, как я подружился с цыганами. Как-то, придя в суд, я обнаружил возле моей
комнатки толпу народа. Они ужасно шумели и вели себя весьма непринужденно. Эти люди
оказались цыганами, недавно появившимися в Бабаеве. Я как мог успокоил их и пригласил
в комнату тех, кто показались мне вожаками. Они рассказали следующее. Как и все цыгане,
они кочевали и пробавлялись всем, что попадется под руку, как чистыми, так и нечистыми
делишками. Кроме всего прочего, они умели лудить посуду, поэтому изготовляли бачки для
воды, такие, как те, что стояли в школах и некоторых других учреждениях.
Прибыв в Бабаево, они обратились в местную школу. Там могли только мечтать о такой
роскоши и немедленно заключили с цыганами договор на изготовление нескольких бачков для
воды. Когда те были готовы, их принесли в школу и потребовали уплатить договорную сумму.
Не тут-то было: у школы денег не оказалось, а РайОНО (отдел народного образования) отказался платить, ссылаясь на то, что, мол, не они подписали договор и что у них этот расход не
предусмотрен по смете. Обычные советские заморочки. Но дело решилось быстро. Я тут же
написал исковое заявление к школе и РайОНО. Истцы уплатили госпошлину, и исковое заявление ушло в суд. Получив копию иска, РайОНО устыдилось и выплатило деньги. Не помню,
получил ли я за это что-то у цыган, уж больно они мне понравились своим нестандартным
поведением и видом. Они пригласили меня в табор, и я пообещал им туда прийти.
Как-то, гуляя со своей очередной пассией, я предложил ей сходить в гости к цыганам.
Она засомневалась, но потом согласилась Мы пришли, и были приняты по-царски. Все собрались у костра. Нескольких цыганок тут же отправили в город за пивом. Мы беседовали у огня,
когда посланницы вернулись с несколькими бидонами пива. Поджарили на костре мясо, и мы
прекрасно провели время. Я с удовольствием слушал песни и смотрел танцы. «Эх, – подумал я, – если бы все люди обладали таким же духом свободы и вели себя так же непринужденно!» Вместе с тем, мои мысли сопровождались сожалением о том, что традиционной кочевой жизни цыган должен был скоро прийти конец, – уж больно они не вписывались в жесткий
регламент общепринятых житейских норм. Вся цыганская вольница, их песни и пляски, так
романтично выглядевшие в поэзии и в фольклоре, едва ли могли сосуществовать с унылым
советским бытом, отрицавшим всякую инаковость. Оглядываясь из сегодня на те времена, я с
глубокой печалью отмечаю, что цыгане становятся все менее и менее заметными в современной жизни. Они скорее анахронизм и предмет фольклорного изучения.
Выше я обещал рассказать о выездной сессии областного суда, которая неожиданно явилась к нам. Суд должен был состояться где-то на отлете в Бабаевском районе. Мне предложили
участвовать в деле и защищать одного из обвиняемых. Я не помню дела по существу, видимо,
56

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

оно было рядовым. Но зато я хорошо запомнил сопутствовавшие процессу обстоятельства:
они оказались вовсе не ординарными. На следующий день после приезда суда нас посадили в
машины и отвезли к монорельсовой железной дороге. Я никогда такой дороги не видел и даже
не подозревал, что она существует совсем рядом. Представьте себе ряд столбов, вкопанных
на протяжении многих километров. Сверху на столбы кладется непрерывная линия бревен с
водруженным на них рельсом. По этому рельсу и катится двухколесный паровоз с несколькими
прицепленными к нему вагонам. Все они были поставлены на два колеса и поддерживались с
боков опущенными вниз противовесами – слева и справа от вагонов.

Противовесы проходили по всей длине вагона; они призваны были предотвратить схождение вагона с рельса. Вертикальные бревна были поставлены на таком расстоянии друг от
друга, чтобы длина противовесов превышала длину промежутков между столбами, и, когда
вагоны накренялись, противовесы, ударяясь о столбы, снова придавали устойчивость всему
сооружению. Противовесы имели в разрезе вид треугольника; на его основание укладывались
доски, а на них ставились грузы и сидели люди. Таким образом можно было провезти на поезде
достаточно много товаров и живности.
Я долго искал в Интернете подходящую иллюстрацию, но нашел только приблизительный чертеж, отобразивший то, что я увидел на самом деле. Оказалось, что дорога, по который
мы ехали, была построена еще до революции 1917 года для вывоза древесины из труднодоступных мест. Она проходила по болотам и лесам и покрывала большие расстояния. Мы ехали
несколько часов, правда, на небольшой скорости. Никакой другой дороги, шедшей по земле
в том же направлении, видно не было. В конце пути мы увидали небольшой поселок, плотно
окруженный лесом. Дома в нем больше напоминали землянки, но в них жили люди.
Это был поселок спецпереселенцев, бывших «кулаков и подкулачников», которые не
пожелали вступить в колхозы; их выгоняли из родных деревень и отправляли в никуда. Мне
под сурдинку рассказали жители, что их родителей привезли в абсолютно необжитой край,
выкинули из вагонов и велели строить себе жилье. Материалов для строительства и продуктов им не оставили. Строить предстояло своими руками с помощью лопат и топоров, равно
как и кормиться тем, что можно было собрать в лесу. Большинство переселенцев умерли по
дороге и при строительстве поселка, малая часть из них выжила. Я застал уже их потомков,
которым запрещалось выезжать куда бы то ни было и которые массами умирали. Оставшимся
предстояла та же участь.
Больно было на них смотреть, и сердце сжималось при мысли об их будущем. «Сколько
же таких поселков разбросано по стране, и о них мы ничего не знаем?» – думал я. «Архипелаг
ГУЛаг» еще не был написан, и мы пребывали в полном неведении о преступлениях, творив57

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

шихся совсем рядом. Я уехал из поселка в совершенно подавленном настроении, но прошло
немного времени, и все встало на свои места. Умеет же человек приспосабливаться к жизни…
В Бабаево часто приезжал Кочайцев; если вы помните, он был начальником юстиции по
всей области. Не знаю, что его привлекало в нашем районе, может быть, какая-то очередная
любовница, – он был большим докой по этой части. Ко мне он относился очень хорошо, мы
часто с ним беседовали и даже выпивали. Однажды он меня спросил, не хочу ли я перевестись
на должность заведующего консультацией в городе Сокол. Эта должность оказалась вакантной,
и власти искали подходящую кандидатуру на свободное место. Сокол был совсем близко от
Вологды, да и должность означала продвижение по службе, так что я согласился на его предложение. Перевод оформили быстро, и я выбыл из Бабаева, проведя там около двух лет. Мне
было жаль покидать этот спокойный городок, уж больно приятные воспоминания о нем у меня
остались.

58

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

9. Прощание с Вологдой
Сокол, действительно, оказался более оживленным местом, нежели Бабаево. Его производственную базу составляли два целлюлозно-бумажных комбината, расположенных поблизости от городка. Пожилые люди, наверное, помнят свои школьные тетради того времени. Они
были стандартными, а на заднике обложки выделялось лого с нарисованной на нем птицей и
надписью «Сокол – Вологодская область». Улицы были заполнены трудовым людом, в городе
имелось два судебных заседания, несколько кинотеатров и домов культуры, а в юридической
консультации работали, помимо меня, еще два адвоката: молодая женщина по фамилии Ванченко; и еще Фомин – весьма пожилой человек. Они приняли меня доброжелательно, и мы
начали дружно работать. Это был пик моей адвокатской карьеры, и я с головой погрузился в
жизнь на новом месте.
Мне выделили комнату в женском общежитии работниц одного из целлюлезных комбинатов, но я этой изюминкой не соблазнился, – мои знакомые женщины были все же классом
повыше простых работниц трудового фронта. Там я и прожил около двух лет, пока не завершилась моя юридическая карьера в вологодском краю. На работу я ходил, когда хотел, дел было
предостаточно, и я превосходно себя чувствовал на новой должности. Я быстро включился
в тесный круг местных юристов (судей, прокурорских, следственных и других работников),
которые все общались между собой и были дружны и доброжелательны.
Хотя я часто ездил в Вологду и встречался с Яшей Ваксом, у меня и в Соколе появились
друзья. Помню некоего Колю (забыл фамилию), звезду местной журналистики; впоследствии
он стал довольно неплохим писателем. Коля как раз в это время женился и весь медовый месяц
молодожены провели в моей комнате, не слезая с кровати, которую мы поставили недалеко от
моей. Ночью я иногда слышал возню на их ложе, но все-таки спал, так как всю жизнь обладал
завидным свойством засыпать везде и всюду, как только голова касалась подушки. Еще была
пара только что поженившихся медиков, выпускников московского медицинского вуза. Были
и другие знакомые.
Я быстро завоевал популярность как адвокат. Одно из первых громких дел, где я выступал, было дело об убийстве. В качестве обвиняемого проходил техник одного из бумажных
комбинатов, кажется, его фамилия была Марков – молодой, женатый, отец двух детей. Раньше
ни в чем предосудительном замечен не был. Однажды после работы Марков зашел в забегаловку выпить пива, и к нему привязался какой-то пьяный и неизвестный ему субъект. Он угрожал моему подзащитному и лез на него с кулаками. Тот как-то отвязался от него и пошел
домой. Но по пути пьяный его догнал, сбил с ног и навалился на него, протягивая руки к горлу.
Марков, лежа снизу, нащупал ящик с инструментами, вытащил отвертку и рубанул ею нападающего. Удар оказался смертельным. Поступок квалифицировали как убийство по неосторожности, и Марков был осужден на 8 лет лишения свободы.
Я с самого начала настаивал на том, что в действиях Маркова присутствовала «необходимая оборона», которую он превысил, сражаясь за собственную жизнь. Местный суд со мной не
согласился, хотя я представил веские доводы в пользу своей версии. Дело слушалось в открытом процессе, проводившемся в Доме культуры, так как интерес общественности был огромен
и пришедшие на слушание не помещались в обычном зале суда. Публика громогласно одобряла мою аргументацию. Я обжаловал приговор в областном суде, но он подтвердил приговор.
Тогда я обжаловал приговор в Прокуратуре РСФСР, прося затребовать дело в кассационном
порядке и послать его на рассмотрение Верховного суда РСФСР. Помню, как я ездил в Москву
и долго сидел в приемной зампрокурора республики, дожидаясь своей очереди. Когда очередь
подошла, я вошел и стал излагать прокурору свои соображения.
59

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Прокурор, выслушав мои доводы, сначала не согласился со мной. Я снова и снова цитировал показания свидетелей по делу, пока не получил согласия на истребование дела и его
рассмотрения в прокуратуре на предмет кассации. Поблагодарив собеседника, я вышел в приемную и стал вытирать пот с лица. Ко мне подошла адвокатесса из Саратова и сказала, что
я почти кричал на прокурора, мой голос был отчетливо слышен в приемной. Я только пожал
плечами, радуясь своему успеху. После повторного слушания дела в Верховном суде РСФСР
приговор был отменен, и Марков возвратился в семью и на работу.
Занятия в педагогическом институте я продолжал и к концу своего пребывания в Соколе
сдал все полагающиеся по программе экзамены и зачеты. Оставалась двухнедельная практика
преподавания английского языка в школе с отчетом о ней и с отзывом школьного руководства по поводу моего преподавания, да еще серия выпускных экзаменов. Но это я сделал уже
после отъезда из Сокола и вообще из Вологодской области, когда закончилась моя адвокатская
карьера. Это случилось при весьма драматических обстоятельствах, о которых речь пойдет
ниже.
В начале марта 1953 года газеты и радио сообщили о болезни Сталина. После этого
вся страна с замиранием сердца следила за медицинскими заключениями, которые ежедневно
сообщали о ходе заболевания. 5 марта появилось сообщение о смерти «вождя всего прогрессивного человечества» и… наш мир внезапно и кардинально изменился. Кругом слышались
плач и стенания, я же был счастлив и, видимо, весь светился. Как я ни старался скрыть свои
истинные чувства, мне не удавалось это сделать до конца. Именно в это время я ездил в Москву
по делу Маркова; у меня был заранее куплен билет и поэтому моя поездка не сорвалась.
Попасть на поезд в Москву за несколько дней до похорон Сталина было невозможно.
Поезд практически ехал сквозь шеренгу людей, стоявших у железнодорожного полотна при
подъезде к любой станции и жаждавших на нем уехать. Проводники не открывали дверей вагонов и отбивались от людей, забиравшихся на подножки и буфера. Скорбь была совершенно
искренней и напоминала массовую истерию. Нечто подобное повторилось недавно в Северной
Корее, когда несколько лет назад их вождь и диктатор отдал Богу душу.
По приезде в Москву я поселился у Лёши. Здесь я попал в компанию молодых людей,
близких к управленческому аппарату страны. Они не выказывали никакой скорби по поводу
происходящих событий. Мы играли в карты и в биллиард и не выходили на улицы столицы,
где происходило что-то страшное по масштабу проявляемых чувств. Более того, из уст одного
Лёшиного приятеля я услышал странное замечание, оказавшееся пророческим: «Сейчас они
клянутся быть едиными и сплоченными, посмотрим, что произойдет на самом деле».
На следующий день после похорон мы вышли гулять и подошли к Красной Площади, где
ранее проходила траурная церемония. Площадь была покрыта снегом, красным от лепестков
цветов, которые люди несли к гробу Сталина. Такова была реакция народа на смерть тирана,
немало постаравшегося, чтобы этот самый народ уничтожить. Мне запомнилось это на всю
жизнь, и впоследствии та же картина повторялась много раз при разных обстоятельствах: то же
самое было после смерти Уго Чавеса в Венесуэле, Фиделя Кастро на Кубе и в некоторых других
странах. Воистину: «Паситесь мирные народы… Их должно резать или стричь» (А. Пушкин).
Через несколько дней состоялся мой визит в Прокуратуру РСФСР, после чего я уехал в Сокол.
Здесь со мной произошло что-то неожиданное. Числа 20 марта из Вологды приехал
инспектор обкома партии, некто Калинин, и начал задавать мне вопросы, фактически допрашивать. Оказалось, что до них донеслись слухи, будто я радовался болезни и смерти Сталина.
Якобы, я предложил закупить побольше черной ленты для траурного флага; что я сказал, что
слово «товарищ» нельзя употреблять по отношению к Сталину после его смерти, и не помню
еще что. Я почувствовал, что за мной захлопывается мышеловка, и пытался отрицать предъявляемые мне обвинения. Пару недель я ходил сам не свой под страхом предстоящих репрессий
– уж я-то знал, чем все это кончается.
60

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Мучительная неопределенность разрешилась 4 апреля того же года. В то утро я, как
обычно, купил газету «Правда» и пошел завтракать в ресторан. Развернув газету, я прочел:
«Министерство внутренних дел СССР провело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях в отношении активных деятелей Советского государства.
В результате проверки установлено, что привлеченные по этому делу профессор Вовси М.
С., профессор Виноградов В. Н., профессор Коган М. Б., профессор Коган Б. Б., профессор
Егоров П. И., профессор Фельдман А. И., профессор Этингер Я. Г., профессор Василенко В.
Х., профессор Гринштейн А. М., профессор Зеленин В. Ф., профессор Преображенский Б.
С., профессор Попова Н. А., профессор Закусов В. В., профессор Шерешевский И. А., врач
Майоров Г. И. были арестованы бывшим Министерством государственной безопасности СССР
неправильно, без каких-либо законных оснований».
До меня тут же дошло, что происходит что-то непонятное, но что это непонятное действует мне на пользу и следствие в отношении меня будет смягчено либо вовсе прекращено.
Так оно и случилось: меня перестали куда-либо вызывать, и вскоре Президиум коллегии адвокатов принял решение снять меня с поста заведующего Сокольской консультацией и послать в
Рослятино, самый отдаленный район области. Там никогда адвокатов не было, а если требовались таковые, то они приезжали из соседних районов. Проработав там 18 дней и не проведя ни
единого дела, я попросил отпустить меня из Коллегии совсем, что и было вскоре сделано. Так
я распрощался с Вологодской областью и вернулся к маме в Ленинград. Позднее выяснилось,
что донесла на меня Ванчикова. Она была правоверной сталинисткой, и ее шокировала моя
откровенная радость по поводу смерти тирана. После ее доноса дело попало в Обком партии, а
оттуда в следственные органы. Если бы не случилось то, что случилось, я бы загремел в лагеря
за милую душу.
На самом деле шла либерализация режима. Новые властители пытались заручиться доверием народа, и каждый из них жаждал выскочить на лидерскую позицию в Политбюро. Берия
инициировал свертывание дела врачей и стал добиваться реформ по самым важным проблемам государства. Хрущёв запустил несколько своих прогрессивных начинаний. В Ленинград я
возвращался поездом, захваченным урками, которых выпустили из лагерей по амнистии. Они
пили, жрали, плясали и всячески терроризировали простой народ. Я забрался на третью полку
и просидел там тихо, как мышка, до прихода поезда в мой родной город. После чего отправился домой, чтобы начать новую жизнь. При мне ничего не было, кроме портфеля с бумагами.
Никаких богатств я с собой не привез, если не считать того, что было в голове; вернее, не только
в голове, но и во всем теле, где, как я полагаю, тоже накапливаются человеческие резервы.

61

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

10. «Я вернулся в мой город, знакомый До слез…»
Но вернулся я не таким, как уехал; я возмужал и был в состоянии за себя постоять. Теперь
я мог сам управлять своими поступками и строить свою судьбу. У меня были сформировавшиеся предпочтения и взгляды. Вначале, впрочем, я двигался по инерции в испробованном уже
русле юридической активности. Яшина двоюродная сестра, жившая в Ленинграде, работала на
турбостроительном заводе имени Сталина; она помогла мне устроиться в юридический отдел
завода. Это было одно из самых мощных индустриальных предприятий города, и я возликовал,
когда мне удалось туда попасть. Но моя радость оказалась недолговечной.
В отделе работали, кроме меня, еще два человека. Я был встречен ими довольно сурово
и с недоверием. Мои коллеги думали, что я буду докладывать обо всем моей покровительнице,
и отдел попадет под пристальное внимание администрации. Вскоре их опасения развеялись,
и я почувствовал себя с ними на равных. Они часто уходили с работы, чтобы выпить и погулять, а я присоединялся к ним, показав себя свойским парнем. Все недоверие сразу улетучилось, и мы прекрасно проводили время. Работа была несложной, я быстро овладевал нехитрой
спецификой рутинных действий и выполнял свои обязанности споро и хорошо. Мои коллеги
оказались незатейливыми в своих вкусах и профессиональных навыках: они довольно часто
обращались ко мне за помощью, в которой я им никогда не отказывал. Все шло, как по маслу,
и я чувствовал себя абсолютно спокойно, как вдруг разразилась гроза.
Мне на работу позвонила знакомая адвокатесса из Вологды, приехавшая в Ленинград по
какому-то делу. Мы разговорились. Я расспрашивал ее о моих друзьях и знакомых, а потом
попросил не сообщать в вологодскую юрконсультацию о том, что я работаю на заводе Сталина.
Я не знал тогда, что мой разговор прослушивается в так называемом «первом отделе». Это был
отдел секретной службы завода, и они, честно выполняя свои обязанности, заинтересовались,
почему я не хочу, чтобы в Вологде знали, куда я устроился на работу. Поэтому они послали
письмо в Президиум вологодской коллегии адвокатов и спросили их об этом. Оттуда пришел
ответ, что я был уволен с поста зав. консультации в городе Сокол из-за моей радости по поводу
смерти «великого Сталина». Разразился скандал.
Это случилось в октябре или ноябре того же 1953 года. Меня вызвали в отдел кадров,
и я туда немедленно явился. Там уже сидело много незнакомых мне людей. Начальник отдела
кадров протянул мне письмо из Вологды, я бросил на него взгляд и понял, что наступила катастрофа. Кадровик сказал, что при таких обстоятельствах они не могут держать меня в качестве
юриста на секретном заводе, и я, не говоря ни слова, дрожащими руками взял лист бумаги и
написал, что хочу уволиться с работы по собственному желанию. На заявлении тут же появились подпись и печать отдела кадров, и больше на завод имени Сталина я не ходил.
Так закончилась моя юридическая карьера. Я был в отчаянии и несколько дней проходил
в задумчивости, решая, что мне делать. Это случилось задолго до XX съезда партии и разоблачения культа личности; я знал, что на работу юриста мне уже не устроиться. Я даже маме
не рассказал о случившемся, просто уходил из дома и бродил по городу или заходил в гости и
сидел там до пяти или шести часов, пока не наступало время прийти домой, не вызывая подозрений. Наконец, я принял решение сменить профессию, ведь у меня на подходе был еще один
диплом – педагогический. Мама, услышав о моем решении, конечно, расстроилась и начала
причитать. Я же приступил к исполнению своего нового плана.
У меня был хороший приятель, Люциан Васильев (вы можете лицезреть его портрет на
фотографии институтской группы студентов, он сидит рядом со мной, справа). Во время учебы
в вузе мы с ним были весьма близки. Его дядя Аркадий Исаакович Дрознин, полковник в
отставке, в послевоенное время работал директором одной из ленинградских школ. Я попросил Люциана свести меня с ним, что он и сделал. По моей просьбе Аркадий Исаакович согла62

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

сился устроить для меня практику в подведомственной ему школе. Уроки я фактически не проводил, но получил от него справку, что сделал это и притом успешно. Мне оставалось теперь
только сдать государственные выпускные экзамены в Вологодском пединституте, и я уехал в
Вологду за несколько дней до наступления нового, 1954 года.
В Вологде я, не просыхая, праздновал Новый год со своими друзьями. В первый день
года, будучи сильно «с бодуна», я пошел сдавать в институте экзамен по марксизму-ленинизму.
Одолел я его с трудом, как и прочие два или три оставшихся предмета. 14 января я получил
в канцелярии вуза диплом о присвоении мне звания учителя английского языка в средней
школе. 15 января уехал в Ленинград, а 16-го пошел в Областной отдел народного образования
устраиваться на работу. Был обычный для города сумрачный зимний день, и в присутствии
находились мрачные, изможденные пьянкой за время школьных каникул, служащие.
Я зашел в отдел инспекторов по преподаванию иностранных языков и обратился к женщине, сидевшей рядом с дверью. Вежливо выслушав мою просьбу о вакантной должности преподавателя английского языка, она равнодушно отмахнулась: «Ничего такого у нас на сегодняшний день нет». Я повернулся и вышел из кабинета. Немного отойдя, я услышал за собой
голос: «Молодой человек, погодите минуточку». Я обернулся, за мной торопливо семенила
пожилая женщина.
– Я из того кабинета, где вы только что были. Я – заведующая волховстроевским отделом
образования, и мне срочно нужен преподаватель английского языка в одну из школ города
Волхова. Покажите, пожалуйста, ваш диплом.
Я протянул ей мои новые корочки. Просмотрев их, она спросила:
– Вы согласитесь работать у нас?
– А что за школа? И где я буду жить?
– Школа для учащихся первого – седьмого классов. С пятого и по седьмой класс мы
обязаны обучать английскому языку, а преподавателя у нас нет. Если вы согласитесь, я вас
поселю в самой школе. Там есть свободная комната с отдельным входом.
– Я соглашусь при одном условии. Если осенью я найду работу в Ленинграде и попрошу
меня отпустить, вы не будете этому препятствовать?
– Обещаю, что не буду.
– Тогда я приеду хоть завтра. С какого вокзала выезжать?
– С Витебского.
Мне было это сподручно, я жил недалеко от Витебского вокзала. Мы распрощались, а
назавтра я был уже в Волхове и приступил к работе. Город этот был расположен в трех или
четырех часах езды от Ленинграда. Он был знаменит тем, что по плану ГОЭЛРО после победы
революции там построили крупную электростанцию. На деле он оказался достаточно большим,
но уютным городом, и я провел в нем несколько месяцев, работая и проживая в школьном
здании. Быт мой наладился, я часто ездил в Ленинград и был занят до предела.
До этого я не имел никакой практики преподавания. Несчастные дети, учившиеся у меня
в волховстроевской школе, служили для меня чем-то вроде подопытных кроликов: на них я
отрабатывал свое поведение в классе и методику преподавания. И хотя я относился к своей
работе с должным тщанием и старался не ударить в грязь лицом, практический эффект обучения был нулевым или около того. Все же какой-то опыт я приобрел. Во всяком случае, на
меня никто не жаловался, а учителя школы относились ко мне с пониманием и уважением.
На «десерт» я выбрал для себя иное занятие. Я понимал, что мое знание английского
оставляет желать лучшего, и решил взять быка за рога. Для этого я поставил себе целью перевести на русский шекспировского «Гамлета». Это один из самых сложных для перевода текстов,
но именно это обстоятельство и побудило меня выполнить поставленную перед собой задачу.
Добыв английский текст «Гамлета» с комментариями непонятных мест и присоединив к
нему несколько переводов пьесы на русский язык, я приступил к делу. Хотя переводы Миха63

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

ила Лозинского и Бориса Пастернака считаются чуть ли не каноническими, мне больше нравился перевод Анны Радловой, и я ориентировался в трудных местах текста именно на него.
«Гамлет» был написан Шекспиром в начале XVII века. С тех пор английский язык изменился,
но главное – забылись аллюзии, на которые Шекспир был щедр и которые были понятны его
современникам, но с течением времени становились совершенно непрозрачными для будущих
поколений. В этих случаях срабатывает лишь чутье переводчика. Я сличал разные толкования
таких строк и либо создавал свое новое толкование, либо приводил одно из существующих.
Это была дьявольски сложная работа, но она меня увлекла, и я с удовольствием занимался ею в свободное время. Так продолжалось несколько месяцев. К концу учебного года
перевод был готов, но еще долгое время я им бредил – думал о нем, изменял некоторые строки,
перепечатывал текст на машинке и переплел несколько экземпляров, которые раздал своим
друзьям. Дальше друзей перевод не пошел; я был достаточно умен, чтобы не соваться «со свиным рылом в калашный ряд».
Зато для меня лично эта работа сыграла важную роль. Я попробовал себя на совершенно новом поприще, причем поставив себе сложную задачу. Таким образом я проложил себе
умственный маршрут на будущее: не бояться даже самых крутых высот и, поставив перед собой
цель, идти к ней без страха и до конца. Уже в старости я встретил человека, который очень
точно отметил это обстоятельство словами: «Ты не боишься заново изобретать велосипед». Я,
действительно, в течение своей долгой жизни выбирал для себя цели, которые поначалу казались невыполнимыми, но которых я потом все же достигал (либо не достигал, и тогда они оказывались годными лишь для моего архива). Один экземпляр переведенного мной «Гамлета»
сохранился у меня до сих пор, и я его почитываю с неизменным удовольствием, с улыбкой
вспоминая фразу классика: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»
Еще одним значимым для меня событием оказалось мое знакомство с соседской девочкой, в то время еще школьницей. Я очень к ней привязался, мы ходили на танцы и обжимались
крепко и вдохновенно. Я не пошел дальше этого, боясь последствий, – она была еще слишком
молода, и я не хотел оказаться на скамье подсудимых. Она в основном помалкивала: видимо,
ее смущала наша разница в возрасте и жизненном опыте. Что меня привлекало больше всего,
так это исходивший от нее аромат молока и меда. Меня бессознательно влек ее запах; до сих
пор, вспоминая ее, я внутренне возбуждаюсь. Никогда больше я не подвергался такому воздействию; может быть, что-то похожее потом повторилось во время романа с моей женой. Я утвердился в своей вере в силу запахов, когда много позже прочел роман Патрика Зюскинда «Парфюмер». В нем очень здорово обыгрывается запах женщин, который побуждал героя романа
на его противоправные действия.
За этими занятиями и прошли несколько месяцев моего пребывания в волховстроевской школе. Этот период оказался прелюдией к подлинной педагогической деятельности уже
в Ленинграде, куда я переехал летом 1954 года.

64

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

11. Стабильная работа и семья
Уйдя на летние каникулы, я принялся подыскивать работу преподавателя в самом Ленинграде. Мне повезло с Александром Николаевичем Каргиным, еще одним директором школы,
но уже в Московском районе города. Александр Николаевич был мужем маминой знакомой
или даже дальней родственницы еще из Городка, и мама поддерживала с ней отношения во
все время нашей ленинградской жизни. Я пошел к Каргину, и мы моментально столковались,
что с сентября месяца я приступлю к работе в школе номер 366, что по улице Фрунзе. После
этого я съездил в волховский райОНО и на месте сразу же получил подпись заведующей на
моем заявлении об уходе из местной школы. Она оказалась верна своему слову. Собрав вещи,
я уехал в Ленинград и больше в Волхове не появлялся.
В сентябре 1954 года я приступил к работе на новом месте. Школа оказалась совсем
недавно построенной, поэтому мне было так легко получить в ней работу. По сравнению с волховстроевскими учебными заведениями она казалась университетом как по величине, так и по
уровню учительского и административного персонала. Я довольно быстро вписался в коллектив: нашел друзей и единомышленников, почувствовал себя свободно в общении с учениками,
а главное – перестал бояться входить в класс и руководить учебным процессом. За мою 12летнюю педагогическую карьеру я многое пережил и много чего перепробовал на учительской
стезе, которая постепенно стала мне нравиться так же, как и прежняя юридическая практика.
В конце пути я был уже совсем не похож на того юнца, который пришел на работу в ленинградскую школу.
Долго я искал такие методы обучения иностранному языку, которые бы соответствовали
моему темпераменту и одновременно могли заинтересовать учеников. Я перепробовал много
способов: от наглядности – пластинок и магнитофонных записей, картинок и диапозитивов –
до заучивания наизусть стихотворений и прозаических отрывков, пока не нашел то, что меня
устроило. Я решил сыграть на честолюбии учащихся и на постоянном поощрении их даже
самых маленьких успехов. Это произошло уже в последние годы моей работы в школе и преимущественно в младших классах. Я прекратил ставить двойки и даже тройки, а ставил в дневниках только четверки либо пятерки.
Результат был достигнут на фоне постановления Совета Министров СССР 1961 года об
улучшении преподавания иностранных языков в стране. В соответствии с ним классы на уроках иностранных языков разбивались на две части, в каждой из которых учащихся было значительно меньше, чем на остальных уроках. Это позволяло опросить как минимум треть находившихся в классе ребят. Перед уроком я намечал 8–10 человек, которым собирался задавать
вопросы.
Выглядело это так: я задавал общий вопрос, не требующий больших пояснений, и ребята
поднимали руки. Из них я обращался к одному из тех, кого заранее выбрал, и тот отвечал на
вопрос, не выходя к доске. Я проставлял в своем «кондуите» оценку за ответ и переходил к следующему вопросу. Это продолжалось на протяжении всего урока – во время проверки домашних заданий, при объяснении нового материала и его закреплении. Когда раздавался звонок,
я называл фамилии тех, кого опрашивал несколько раз и кто заслужил хорошую оценку. Они
выстраивались у моего стола, а я ставил им либо «четыре», либо «пять». Остальные меня на
данном уроке не интересовали.
Представьте себе эффект таких опросов. Около трети учащихся получали на каждом
уроке положительные оценки. Они приходили домой и хвастались перед родителями и знакомыми. А у них в дневниках хорошие оценки стали появляться постоянно, и ребята пытались не
сбавлять темпа. От них старались не отставать и остальные ученики. Я моментально добился
нужного мне результата. На одном родительском собрании встала мама одного мальчика: «Я в
65

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

жизни не видела, чтобы мой ребенок получал больше тройки по английскому языку. И вдруг
он начал приносить только четверки и пятерки и проявлять интерес к изучению языка».
Я радовался успехам – своим и учеников, – но важнее было то, что я раз и навсегда
усвоил: «Нельзя научить, вдалбливая в голову школьника собственные мысли и воззрения.
Прежде всего надо вызвать у него интерес к материалу, который он усваивает, остальное придет само по себе. Интерес же можно пробуждать разными способами – даже такими, какими
бихевиористы пробуждали воодушевление у подопытных животных, давая им поощрение за
каждое правильное действие». Это то самое, что я испробовал в вышеописанном эксперименте.
Мой опыт не пошел дальше стен школы. Я еще не был расположен пропагандировать собственные успехи, это пришло позднее. Но бывшие мои школьники вспоминают обо мне с любовью,
они не раз говорили мне это во время моих нечастых посещений Санкт-Петербурга в послеперестроечные времена. Знаю также, что некоторые мои ученики выбрали английский язык
своей профессией.
И второе: невозможно изучить серьезный предмет досконально в процессе школьного и
даже вузовского курса. Поэтому не следует одинаково углубляться по всему диапазону известных из данной дисциплины фактов. Надо выбирать такие центральные и доступные возрасту
обучаемых вещи, овладение которыми позволит хотя бы вчерне постигнуть суть изучаемой
дисциплины. А обучать следует таким образом, чтобы ученики хорошо усвоили эти принципы
и научились с ними работать. Каждый материал требует определенных и специфических к
нему подходов. Именно этими подходами и следует заниматься, а не только фактическими
подробностями, пусть и представляющими известный интерес. Тогда впоследствии учащийся
сам сможет «добрать» все, что не успел постичь в школе либо в вузе. И если он пожелает и
дальше углубляться в дебри изучаемого, он сможет сделать это самостоятельно – по книгам
или используя интернет.
Этим двум принципам я всегда оставался верен и впоследствии, когда приходилось коголибо обучать. Я убедился, что по крайней мере в сфере изучения иностранных языков эти
постулаты работают.

66

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Из преподавательского состава школы я выделил для себя трех коллег, с которыми
быстро сошелся: учителя математики – завуча средних и старших классов, учителя истории
и преподавательницу русского языка и литературы. Из этой троицы я по-настоящему подружился с историком Валентином Фаддеевичем Помарнадским (для своих – Валей). Мы с ним
познакомились домами, часто встречались и обсуждали происходящие события. Валя сыграл в
моей судьбе значительную роль. Вот наша совместная фотография тех времен, снятая в парке
Победы Московского района, недалеко от школы.
Обратите внимание на одежду: по длинным плащам в те годы определяли интеллигентскую соцпринадлежность. Насколько сегодня они выглядят нелепо и старомодно, настолько
тогда они отличали нас от прочей публики, одетой в фуфайки и телогрейки. Достать плащ
было сложно: я купил свой «по блату» у Яшиного отца, который работал директором крупного
магазина в городе Видном, что под Москвой. Приезжая в Россию в послеперестроечные времена, я убедился, что люди стали следить за своей одеждой более тщательно, выбирая удобные
и красивые вещи. До того внешний вид советских людей представлял собой весьма неприглядное зрелище.
67

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Помню случай из тех дней, я слышал о нем по Би-Би-Си. При посещении Советского
Союза знаменитый французский шансонье Ив Монтан пошел в магазин и купил полный набор
нижней женской одежды. По возвращении во Францию он его выставил на всеобщее обозрение. Это произвело подлинный фурор: французы одновременно смеялись и плакали. Представители страны Советов только плакали.
Мы с Валентином сошлись на том, что нам мало только преподавать, нам хотелось еще
чего-то, дополнительно к этому. Как-то, побеседовав, мы пришли к решению: надо поступить
в аспирантуру по методике преподавания – соответственно, истории и иностранных языков.
Собрав документы, мы отправились на прием к заведующей РайОНО Московского района, по
принадлежности нашей школы. Она приняла нас как самых желанных гостей: ей было лестно,
что преподаватели подведомственной ей школы проявили такой интерес к науке. Речь шла о
заочной аспирантуре – для очного обучения мы не подходили по возрасту, да и финансы не
позволяли. Мы получили необходимые для поступления в аспирантуру рекомендации и обратились с ними в Педагогический институт имени Герцена, главный опорный пункт повышения
квалификации учителей в Ленинграде. Валя почему-то вдруг охладел к нашей затее, а я действительно поступил в аспирантуру, но о ней я расскажу позже.
После поступления на работу в ленинградскую школу я с облегчением почувствовал, что
моя жизнь постепенно стабилизируется. Закончились мытарства переездов с места на место, да
и обстановка в стране начала заметно меняться. Кульминационным моментом стал XX съезд
партии, на котором Хрущев разоблачил преступления Сталина. Люди вздохнули если не полной грудью, то хотя бы немного. Репрессии не прекратились, но стали не такими массовыми,
как раньше, и мы все чуточку приободрились. Каждый из нас это почувствовал на себе.
У меня в школе все обстояло благополучно, и я возобновил посещение театров, выставок и кино. Появились новые интересные книги, свежее поколение писателей, режиссеров и
художников выдавало на-гора все более смелые по духу работы. Каждое культурное событие
широко обсуждалось, и мы старались не отставать от набиравших темпы событий. Сегодня
заводил того времени называют «шестидесятниками». Они «разбудили» диссидентов, а те, в
свою очередь, привели в конце концов к окончательному падению коммунистической власти.
Поскольку я в то время стал ориентироваться на Московский район, мама поспешила
сменить нашу комнату в Лештуковом переулке на комнату в малонаселенной квартире рядом с
моей школой. Кроме нас там жила еще одна семья, так что и с этой стороны все обстояло благополучно. Мы с Валентином затевали всё новые дела. Как-то я решил написать пьесу. Сказано –
сделано; я немедленно сел и за короткий промежуток времени написал что-то, распределенное
по действиям и картинам. Как я теперь понимаю, это было бездарное сочинение, недостойное
даже беглого внимания. Но мы с Валей его активно обсуждали, проверяли по часам, сколько
времени займет каждое действие, и даже осмелились предложить «пьесу» в Театр Ленинского
Комсомола. Через некоторое время нашу рукопись вернули с разгромной рецензией, написанной, впрочем, весьма вежливо. Нам объясняли, что такое драматургия и почему наш опус не
может претендовать на принадлежность к ней. Мы весьма расстроились, но пережили это дело
и занялись чем-то еще. Сил было много, и хотелось их использовать «на полную катушку».
Одним из моих приработков того времени оказалось сопровождение экскурсантов, которые приезжали в Ленинград посмотреть на его красоты. В городе существовало специальное
Экскурсоводческое бюро, которое руководило всеми гидами по городу и его окрестностям.
Последние делились на постоянных экскурсоводов и на сезонных, нанимавшихся на договорной основе обычно в летние месяцы. Валина жена, которая официально работала в Летнем
саду и в Летнем дворце Петра I, помогла мне устроиться на эти же объекты временным гидом.
Я получил материалы, нужные для проведения экскурсий, тщательно их изучил и приступил к
практической работе. Поначалу она представлялась мне несложной. Я был хорошим рассказчиком и, как мне казалось, умел подать материал применительно к разным аудиториям.
68

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Все шло отлично, пока однажды меня не пришла послушать главная хранительница этого
музейного комплекса – Кузнецова. Она делала в записной книжке пометки по ходу экскурсии,
а потом жутко ее раскритиковала. По ее мнению я неверно расставлял акценты с точки зрения
исторической и экскурсоводческой, неверно употреблял термины и так далее. Например, в
одной из комнат дворца я, показывая на стены, сказал: «Стены комнаты были голыми. Тогда
еще не изобрели обои, и стены в богатых домах иногда покрывались штофом или коврами,
однако в этом царском дворце они не были закрыты». Это Кузнецову взорвало: «Нельзя про
стены говорить, что они были голыми; голым может быть только человек». Все замечания были
подобны этому. Мне она предложила пересмотреть мой метод объяснений и пообещала, что
через пару недель придет меня слушать снова.
Я был весьма встревожен: заканчивалась моя карьера экскурсовода, которая мне нравилась и приносила некоторый доход. Я понимал, что мне трудно будет в течение нескольких недель овладеть профессиональными навыками гида, которые приходят с долгими годами
практики, и со страхом ждал очередного визита Кузнецовой на мою экскурсию. Но случилось
непредвиденное. Я вел экскурсию для учащихся пятых-шестых классов и с увлечением рассказывал им о Петре и его образе жизни. Примерно на середине экскурсии к нам присоединились мужчина и две сопровождавшие его изящные дамы. Закончив экскурсию, я ушел в сторожку для гидов отдыхать. Вдруг меня позвали во дворец. При входе там стоял столик, а на
нем – книга отзывов. Мой слушатель сидел за столиком и что-то в ней писал. Обе его спутницы
стояли рядом.
– Скажите, как ваша фамилия? Мы прослушали ваши объяснения, и они нам очень
понравились. Мы хотели бы выразить вам благодарность за интересное содержание экскурсии
и в особенности за ваш превосходный литературный язык. Спасибо вам.
Я поблагодарил их, а когда они ушли, прочел запись в книге отзывов. Это был панегирик
в мой адрес. Его подписали Александр Крон, известный в то время драматург, и две примабалерины театра оперы и балета им. Кирова. Кстати говоря, большинство благодарностей в
книге отзывов предназначались мне и еще одному экскурсоводу – матери моего одноклассника
по десятому классу школы Вити Соловьева, будущего профессора физики в Ленинградском
университете. Больше Кузнецова на мои экскурсии не приходила, а я утвердился как гид не
только в Летнем саду, но и в Петергофском дворце и в Нижнем парке Петергофа. Там я даже
проводил экскурсии на английском – разумеется, для заграничных гостей.
В это время я решил серьезно заняться своими матримониальными проблемами. Мне
уже было двадцать семь лет, и мама очень переживала, что я еще не женат и болтаюсь от одной
приятельницы к другой. Она меня пилила до тех пор, пока я не сделал предложение моей старой знакомой еще с военных времен. Это была та самая девочка, которая жила поблизости от
нас в Чистопереволоке в Молотовской области. После возвращения из эвакуации я возобновил
наше знакомство и время от времени посещал эту семью. Она сократилась: мальчика из семьи
убили хулиганы в Молотове, куда они втроем со временем перебрались из Чистопереволоки.
Эта была подлинная трагедия, которая напоминает о себе еще и сейчас. Мать с дочерью возвратились в Ленинград, и я время от времени заходил к ним. Постепенно малышка выросла
и превратилась в красивую девушку. В 1955 году мы поженились, в следующем году у нас
родился сын, а в 1959-м – дочь. В таком составе моя семья сохранилась до настоящего времени,
пополнившись еще и пятью внуками. Вот моя жизнерадостная красавица-жена с маленьким
сыном.

69

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

В браке мне повезло. Жена моя оказалась верным товарищем на протяжении всех этих
долгих лет. Она брала на себя заботу обо всех нас и во всех передрягах, включая эмиграцию из
Советского Союза. Ее неизменная доброжелательность по отношению к окружающим помогала мне преодолевать все препятствия и сохраняла нашу семью на плаву. Она также в немалой мере способствовала тому, что я из эгоцентричного существа превратился в человека с
большой долей эмпатии по отношению к близким и просто к людям, с которыми случайно
сталкивался.
Свадьба состоялась в просторной квартире моей суженой на Суворовском проспекте.
Две комнаты этой квартиры занимала наша семья, и еще одна огромная комната в 40 кв. м.,
выходившая окнами на проспект, принадлежала соседу Мише. Я расскажу и о нем, и об этой
комнате позднее. Мы договорились, что на свадебный вечер она будет в нашем распоряжении.
Свадьба удалась – было весело и пришло очень много гостей. Я получил право пригласить
всех, кого хотел видеть на нашей свадьбе, но все равно их было ничтожно мало по сравнению
с обширной родней и друзьями Фани (так зовут мою супругу).
Я, разумеется, пригласил Лёшу и Яшу, и они приехали – один из Москвы, а другой –
прямо из Вологодской глубинки, где был в командировке. Яша приехал в сапогах и телогрейке.
Мы выдали ему полное обмундирование, в котором он щеголял все дни визита в Ленинград.
Лёша, увидев Фаню, с завистью вздохнул и произнес:
– Ты знаешь хотя бы, что она самая настоящая красавица?
– А почему бы и нет? – самодовольно отвечал я.
Она была действительно очень хороша, особенно тогда, в ожидании семейных радостей.
После свадьбы я остался жить в квартире моей жены. Было время летних каникул, и мы сразу
после свадебного празднества уехали на юг – в Крым и на Кавказ. Там мы провели прекрасный
медовый месяц, «притираясь» друг к другу. У нас это здорово получалось, и возвратились
мы, довольные миром и друг другом. Постепенно я стал чувствовать себя остепенившимся и
зрелым семьянином.
Квартира, в которую я переехал, оказалась большой и удобной, к тому же расположенной
в очень хорошем месте. Когда-то этот район назывался Песками, рядом с одной стороны был
Московский вокзал, а с другой – Смольный, во всех путеводителях обозначенный как «штаб
70

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

большевистской революции 1917 года». В квартире, кроме нас, жил еще Миша-прохиндей. У
него было непонятное прошлое и таинственное настоящее. Он оказался в годы войны в Ленинграде, где ловко торговал какими-то продуктами и сумел прописаться в большой комнате на
Суворовском проспекте, прежние жильцы которой, похоже, умерли от голода. Сам он в комнате не жил. Она была заставлена антиквариатом, и Миша сдавал ее преимущественно слушателям Военной Академии, расположенной прямо напротив нашего дома, на другой стороне
Суворовского проспекта.
Так продолжалось до тех пор, пока при Хрущеве не разрешили приобретать кооперативные квартиры в собственность застройщиков. Моя теща, Фанина мама, быстро смекнула, в чем
дело, и приобрела отдельную кооперативную квартиру. Когда она была готова, теща обратилась
к Мише: «Зачем тебе комната в коммуналке. Я отдам тебе отдельную квартиру, а ты взамен
отдашь нам свою комнату». На том и порешили, и мы оказались единственными жильцами в
прекрасной трехкомнатной квартире в самом центре города. В ней мы и прожили до самого
отъезда в Израиль.
Теперь мне ничего не мешало, и я пошел поступать в аспирантуру в Педагогический
институт имени Герцена. Он располагался в центральной части Невского проспекта, недалеко
от Казанского собора.

71

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

12. Мои аспирантуры
Я подал документы в заочную аспирантуру на кафедре иностранной литературы в институте им. Герцена и был зачислен туда, насколько я помню, без всяких экзаменов. Кафедрой
заведовал известный литературовед Алексей Львович Григорьев, который и стал моим научным руководителем. Я взял программы по подготовке заочных аспирантов и начал по ним
заниматься. Поскольку я читал очень много книг, то полагал, что легко овладею указанной в
программе премудростью. Но не тут-то было. Помню, что я забрал на дачу, которую мы снимали на Карельском перешейке в Зеленогорске, огромное количество книг, на которые были
ссылки в программе, и начал их читать. Читал я с интересом, но успел освоить только малую
толику необходимых источников. Дело было в том году, когда родился мой сын (1956), и мы,
чтобы новорожденный пару месяцев дышал чистым воздухом соснового бора, сняли на лето
дачу.
А лето выдалось прелестное. Я рано вставал, завтракал и, забрав коляску с младенцем,
отправлялся в лес. Там сын в основном спал, а я сидел рядом и читал, читал… Само собой, что
я делал некоторые перерывы в занятиях и уходил на зеленогорский пляж купаться. Там у меня
появилась компания молодых людей, к которой я присоединялся только на пляже. Среди них
были Сергей Довлатов, впоследствии знаменитый писатель, и его двоюродный брат, о котором
Сергей так нелицеприятно отзывается в своих сочинениях. Я общался преимущественно с его
братом и не обнаружил в нем никаких выдающихся черт – ни плохих, ни хороших. Сережа
только окончил, кажется, девятый, класс и в наших беседах не участвовал. Он уже в том возрасте выделялся своей красотой и ростом. Впоследствии мы иногда виделись на филфаке университета, где Сергей учился, а я преподавал английский язык. Мы обменивались короткими
репликами и расходились по своим делам. Так я упустил возможность познакомиться ближе
со звездой русской литературы, о чем позднее очень жалел.
Осенью я пришел на кафедру, и Григорьев спросил меня, какой литературой я хотел бы
заниматься, Я сказал, что предпочитаю американскую, и после короткой беседы он предложил
мне в качестве диссертационной темы творчество Льюиса Синклера. Я согласился и начал
читать книги Синклера и критические материалы о его творчестве. Затем сел за письменный
стол и сочинил обзорную статью по теме. Сдав статью Григорьеву, я с замиранием сердца стал
ждать вердикта. Пришел час, и я явился на назначенное мне свидание. Это был полный провал,
я еще не видел мэтра в таком гневе. Он нервно листал страницы моего опуса, испещренные
красными пометками, и время от времени, страдальчески морщась, вслух зачитывал особенно
неудачные места. Каждую цитату он презрительно комментировал и в конце, возвращая мои
листы, откланялся, не сделав никакого резюме.
Я ушел от него убитым. Дома я перечитал свою работу, вникая в язвительные ремарки
Григорьева, и понял, насколько она беспомощна. Речь не о содержании, оно было достаточно
стандартным, но о стиле письма. До меня вдруг дошло, насколько беспомощно то, что я пишу.
С этого началось мое продолжительное и мучительное овладение искусством изложения мысли
на письме; его я осваивал и в СССР, и в долгие годы моей жизни в Израиле. По иронии судьбы
лишь в Израиле я ощутил звучание русской фразы и стал свободнее излагать свои мысли в
научных трудах – сначала с помощью редактора, а потом и самостоятельно. Тексты на английском и на иврите я выпускаю даже сейчас только после их основательной редактуры.
Ни для кого не секрет, что письменная и устная речь во многом отличны. Я полагал,
что овладел искусством устной речи в полной мере, тогда как речь письменная ставила меня в
тупик. Некоторый прогресс я ощутил лишь во время моей второй попытки поступить в аспирантуру летом 1961 года. После моей злополучной неудачи я надолго оставил саму мысль об
аспирантуре, и возвратился к ней только тогда, когда мне исполнилось 34 года (в аспирантуру
72

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

принимали только до 35 лет). К тому времени я достиг больших успехов в школьном преподавании и был уверен, что на поприще методики обучения иностранным языкам я выгляжу
не хуже других.
27 мая 1961 года Совет министров СССР принял постановление «Об улучшении изучения иностранных языков». Решив, что теперь самое время, я подал в августе того же года заявление о своем желании поступить в заочную аспирантуру – на этот раз по методике преподавания английского языка. Мое заявление приняли на кафедре английского языка Герценовского
института, и меня допустили к вступительным экзаменам. Это было серьезным испытанием:
я сдавал историю партии и практическое владение языком (на этом экзамене мне также задавали вопросы по методике преподавания). Там я впервые встретился с выдающимся ученым,
профессором Борисом Александровичем Ильишом и моей будущей научной руководительницей Ириной Владимировной Арнольд.
Помню, что я отвечал на экзамене по-английски, а Ильиш спрашивал меня, чем бы я
хотел заниматься в аспирантуре. Я сказал, что хотел бы заниматься наглядными пособиями в
преподавании иностранных языков, в частности, созданием кинофильмов для школ по английскому языку. Он спросил, зачем это нужно, и я ответил, что это облегчит учащимся изучение
языка. Профессор выразил сомнение в том, что нужно что-то облегчать, но я снова повторил,
что это просто необходимо, упомянув, что об этом говорилось в постановлении Совета Министров от 27 мая. После такого убийственного довода дискуссия прекратилась. Я был принят в
аспирантуру, а моим научным руководителем стала И. В. Арнольд. Я тогда еще не знал, кем
она станет для меня. Скоро я познакомился с ней ближе и полюбил.
Предварю рассказ о своей диссертации некоторыми пояснениями. Когда я приступил к
подготовке диссертации, мне пришлось кардинально поменять свою жизнь. Я ушел из 366-ой
школы и обратился за помощью к Аркадию Исааковичу Дрознину, который меня уже однажды
выручил (см. главу 10). Мы договорились, что он примет меня в подведомственную ему школу
на должность учителя английского языка, но что моя нагрузка не будет превышать 10 часов
в неделю. Мне это понадобилось, чтобы считаться работающим человеком, – в то время кампания против уклонения от работы и «тунеядства» как раз была в разгаре (вспомните дело
Иосифа Бродского). Я терял в зарплате, но освобождал себе время для учебы в аспирантуре.
Аркадий Исаакович согласился на это, потому что я пообещал ему создать в школе лингвистическую мини-лабораторию. Я уже приобрел репутацию человека, сведущего в такого рода
делах. Лабораторию я организовал, но поработать мне в ней после защиты диссертации не
пришлось.
Потерю в зарплате мне удавалось компенсировать частными уроками, за которые платили намного больше, чем в школе. Я начал подрабатывать, когда завел семью, и сконцентрировался именно на частных уроках в период работы над диссертацией. Пока я учился в аспирантуре, репетиторство стало основным моим источником дохода. И все равно нам не хватало
денег – помогала теща. Эта помощь подтолкнула меня впоследствии к отъезду из Советского
Союза. По моему глубокому убеждению именно мужчина должен быть основным кормильцем
семьи. Мне удалось им стать лишь в Израиле.
Я часто вспоминаю некоторых моих учеников, которых обучал частным образом, особенно Андрюшу Лещинского. Его отец был главным инженером завода, где разрабатывались
и строились корабли на воздушной подушке, и они могли позволить себе частного педагога.
За годы занятий с Андрюшей я близко познакомился со всей его семьей. Глава семьи был
настоящим джентльменом – он, кажется, происходил из дворянского рода. Сам Андрей был
внешне похож на лорда Фаунтлероя – изысканный внешне и благородный внутри. Мы занимались с ним год за годом, и я уже начал протестовать, но Андрюшины папа и мама настаивали
на дальнейших уроках, говоря, что овладение иностранным языком требует продолжительных
усилий. Их вложения в это дело оправдали себя в дальнейшем.
73

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Незадолго до нашего отъезда из Союза я встретил мать Андрея, тогда уже студента кораблестроительного института, и она мне рассказала, что тот ездил в составе студенческой делегации в Англию. Были еще времена холодной войны, и их встретили враждебными демонстрациями. В ходе одной из них дело чуть не дошло до рукопашной схватки. Андрей вмешался и
на хорошем английском способствовал усмирению страстей. Все были потрясены:
– Откуда у тебя такой английский?
– У меня был хороший учитель, – ответил он.
По возвращении он быстро выдвинулся по комсомольской линии.
Кроме школы и частных уроков я еще преподавал английский язык в Ленинградском
государственном университете. Не помню по чьей рекомендации я попал в университет, но
приняли меня туда на почасовую ставку. Это означало, что я не был штатным работником, и
со мной каждый год заключали специальный договор о почасовой оплате даваемых уроков.
Она была мизерной; никаких надбавок или льгот мне не полагалось, даже заработанные деньги
мне выплачивали с опозданием. Но я продолжал давать там уроки из-за престижности такой
работы и из-за знакомств с интересными людьми, которых в университете было множество.
Потом это обернулось опять же выгодной для меня стороной.
В университете я попал на кафедру преподавателей английского языка для не-филологов.
Филологи-англисты занимались отдельно, а все прочие пользовались услугами нашей кафедры.
Там работали по преимуществу женщины, но какие женщины! – почти все кандидаты и доктора филологических наук. Общаться с ними даже на кафедральных заседаниях и встречах
было поучительно и интересно. Они все специализировались в соответствии с факультетами:
преподавание английского физикам было иным, чем, скажем, географам. Я имел юридическое
образование, поэтому преподавал в основном студентам-юристам.
За время работы в университете я познакомился со многими неординарными людьми.
Помню одного аспиранта, который специализировался по международному праву; ему, хорошо
знавшему французский, крайне необходим был еще и английский язык. Он пришел ко мне в
начале учебного года, в сентябре месяце, а к концу года уже справлялся с английскими текстами без словаря. Мы с ним занимались с воодушевлением, было приятно смотреть, как он
поглощает получаемые знания. Я только поправлял его, когда он сталкивался со специфическими трудностями, и говорил: «Посмотри вот в этом либо в другом учебнике»; остальное он
доделывал сам. Я также выбирал тексты для перевода и анализа, ранжируя их по трудности
использованного в них языка. Он, со своей стороны, проникся ко мне уважением и благодарностью, что неоднократно выражал в изысканных фразах, но по-русски. Стилистике английского языка он еще не был обучен.
Основным содержанием моей жизни в тот период была все же кинематографическая
предзащитная работа.

74

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

13. Киношная эпопея
Поступив в аспирантуру, я занялся довольно необычной для соискателей педагогической
научной степени темой: созданием фильмов, которые могли бы способствовать усвоению изучаемого иностранного языка учащимися разных возрастов и в различных учебных заведениях.
Обсуждать эту тему, как я очень скоро убедился, надо было не только с позиций педагогики,
но и в чисто кинематографическом ракурсе. Вот почему я выделил эту проблему в специальный раздел.
Первым делом я, естественно, начал искать литературу о том, что уже сделано в этой
области, причем искать в методической литературе по преподаванию языков. Сразу скажу, что
я ничего толкового не нашел, точнее, нашел лишь фрагментарные замечания по тем или иным
вопросам, но ничего такого, что бы соединяло их в едином контексте. Оказалось, что наиболее
интересным опытом в нужном мне направлении явилась попытка преподавателей того самого
института имени Герцена, куда я поступил в аспирантуру, создать фильм для обучения английскому языку. За несколько лет до этого Маргарита Саркисян, преподаватель института, и профессор Игорь Евгеньевич Аничков, предприняли такую попытку, но она осталась незавершенной. Все же они написали о ней несколько статей. Я познакомился с ними и отрекомендовался
как их последователь. Они восприняли это благосклонно и помогли мне своими советами, не
очень релевантными, правда, для моей диссертации. Вообще специалистов такого профиля по
всей стране можно было перечислить по пальцам одной руки. Я обнаружил себя в совершенно
неисследованной области знаний.
Тогда я решил изменить свой подход к проблеме и подошел к интересующим меня фильмам как к разновидности учебного кино. Здесь я обнаружил массу подходящей литературы и
принялся за ее изучение. Там были практические рекомендации по съемкам учебных фильмов,
по их классификациям, по разным концепциям подачи материала и пр. Все это я проштудировал с пользой для себя, и все это вошло в теоретическую часть будущей диссертации.
После этого я сел и написал сценарий фильма, который назвал «Познакомьтесь с Джоном
Барденом». Он был посвящен воображаемому иностранному студенту по имени Джон Барден, который обучался в советском вузе и отвечал на вопросы интервьюировавшей его журналистки: кто он, откуда, чем занимается, нравится ли ему окружающая действительность. Моя
цель заключалась в том, чтобы с помощью такого нехитрого приема продемонстрировать простейшие фразы на английском языке, которые зрители должны были уловить на слух, понять и
усвоить. Беглость речи была естественной – может быть, чуть замедленной. Съемки включали
видовые кадры, сопровождавшиеся музыкой и словесными комментариями. Мне удалось на
таком незамысловатом фоне использовать много английской лексики и даже идиоматики. Во
избежание ошибок я привлек к работе одного аспиранта из Англии, который специализировался по русской фонетике в институте Герцена. Он заинтересовался темой и охотно редактировал мои английские тексты, а впоследствии даже присутствовал на съемках.
После этого я пошел на кафедру учебного кино университета, к ее заведующему по фамилии Толль. Это был обрусевший немец с манерами старого русского интеллигента и с изысканно правильной русской речью. Я сказал ему, что преподаю в университете английский язык
и хочу в помощь студентам снять учебный фильм на его кафедре. После этого я показал ему
предварительный сценарий фильма. Он забрал сценарий и пообещал мне ответ через деньдругой. На следующем нашем свидании он дал согласие на съемки фильма за счет университета и на его дальнейшее включение в учебный процесс.
Лед тронулся. Толль составил съемочную группу, куда входили оператор и режиссер
кафедры кино. Материалы для съемок тоже предоставлялись кафедрой. Я был освобожден от
всех забот, кроме участия в съемках и консультаций по языковым проблемам. Последние две
75

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

операции – монтаж и озвучивание – проходили на студии Ленфильма и тоже оплачивались университетом, как и тиражирование нескольких десятков копий уже отснятого материала. Для
меня наступили радостные дни: я занимался необычайно интересным делом, которое целиком
финансировалось за счет университета. Опыт такой работы я потом повторил в Израиле.
Мы подобрали актеров. На роль Джона Бардена я отыскал студента из Ганы, который
согласился участвовать в съемках бесплатно. Еще две роли достались юноше и девушке с
последних курсов английского отделения института Герцена. Они тоже играли бесплатно. Всем
было просто страшно интересно. Мы с удовольствием приходили на съемки, которые проводились рядом с университетом, совместно обедали в университетской столовой и очень много
смеялись. Никаких подсиживаний или зависти; наш фильм не претендовал на призы или премии, поэтому мы все были довольны. Ниже помещена фотография съемочной группы – вы
увидите на ней всех участников съемок на отдыхе после рабочего дня.

В начале 1963 года мы сдали готовый фильм; он был включен в список наглядных пособий, рекомендованных к использованию в университете. Группы по изучению английского
языка стали посещать кинозал кафедры кино и просматривать мой фильм. Я изготовил вопросник для преподавателей, которые использовали фильм в своих группах. В них они высказывали
мнение о фильме и свои критические замечания. Их я тоже использовал потом в диссертации.
Одна из аспиранток университета сделала диапозитивы по фильму; они просматривались в
группах до демонстрации фильма для подготовки студентов к его восприятию. Словом, вокруг
этого события возникла «турбулентность». Я ею воспользовался и предложил Толлю снять еще
один фильм, который назвал «Катание на лыжах» (Skiing). Он согласился, и мы сняли еще
один фильм того же типа, что и первый. Съемки проводились зимой 1964–65 гг.
Все это я использовал при написании диссертации. Моя научная руководительница И. В.
Арнольд всячески меня поддерживала. Она ничего не понимала в технической стороне дела,
но принимала живейшее участие в проверке того, что я включал в диссертационный текст.
Фактически она меня учила этому жанру, а также и стилистике русской речи. По гроб жизни
я буду ей за это признателен. Мы очень подружились, и я стал частым посетителем ее дома.
Впоследствии я узнал, что она подобным образом вела себя и по отношению к другим аспи76

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

рантам, а их было очень много. Время от времени на кафедре устраивались отчеты аспирантов
по выполняемой ими работе. Были и каверзные вопросы. Члены кафедры не могли понять,
чем я занимаюсь, а мои путаные объяснения едва ли проясняли дело, так как я и сам толком
не знал, что в конце концов у меня получится. Но Ирина Владимировна стояла за меня горой,
и я каждый раз получал добро на дальнейшие эксперименты.
Пришел срок: я сдал все преддиссертационные экзамены, кафедра утвердила мою работу,
а я вышел на финишную прямую. Это случилось в начале 1966 года. Я выполнял многочисленные процедуры, требовавшие моего внимания и участия, но не буду испытывать терпение читателей их подробным описанием. В апреле того же года диссертация была назначена к
обсуждению на ученом совете филфака, и я начал готовиться к этому знаменательному событию. Тут произошел эпизод, который я не могу не затронуть. Диссертация должна была получить два официальных отзыва экспертов. Я отослал в Москву рефераты диссертации по двум
адресам: одну копию в тамошний пединститут Архангельскому – известному специалисту по
наглядному обучению иностранным языкам, а второй – в методический межвузовский центр
на имя его руководителя Юрия Шехтера. Он тоже занимался учебными кинофильмами для
вузов. Вот тут-то меня ждал сюрприз.
Я был знаком с Шехтером и, будучи в Москве, заходил к нему и обсуждал с ним интересующие меня вопросы. Не помню, чтобы у нас возникали разногласия, и я был уверен, что он
даст положительный отзыв о моей работе. И вот однажды у меня дома раздался телефонный
звонок: Шехтер приглашал меня на встречу в гостиницу при ленинградском Доме ученых. Едва
я переступил порог, как он сходу на меня набросился и заявил, что моя диссертация ничего не
стоит и должна быть отвергнута. Потрясая моим рефератом, он зачитывал из него выдержки и
вопрошал: «Да что же это такое? Да как же такое можно писать?». Я слушал, и мне казалось, что
он прав: действительно, вырванные из контекста цитаты звучали глупо и неубедительно. Видя
мое удрученное лицо и полную беспомощность, Шехтер вдруг остановился и заявил: «Ладно,
черт с вами! Защищайте свою диссертацию. Одним кандидатом больше, одним меньше… Я
дам вам положительный отзыв. До свидания!» В полном недоумении я побрел домой. До сих
пор не могу понять, чем был вызван такой взрыв негодования. Вновь и вновь перечитывая
реферат, я становился все менее и менее уверенным в правильности инвектив Юрия Шехтера,
хотя тогда, при встрече, они казались мне вполне обоснованными.
Последний рубеж был преодолен. На самой защите никаких вопросов не возникло. Все
дружно и устало проголосовали «за» (мою диссертацию заслушали после длительного обсуждения еще какой-то, чисто языковой работы, которая заинтересовала присутствующих). Лишь
один голос был подан «против» меня; но я уже принимал поздравления по поводу успешной
защиты. Диссертация ушла в ВАК, и через пару месяцев я получил удостоверение кандидата
наук. Жизнь изменилась кардинальным образом, об этом – в следующей главе.

77

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

14. Работа в НИИ и наука
Я был уверен, что после защиты диссертации найду работу на какой-нибудь студии документальных и учебных фильмов; ведь специалистов такого профиля по всей стране было раздва и обчелся. Но я ошибся. Никому не было дела до моих достижений на поприще создания
наглядных пособий для школьников. В этом плане я остался, что называется, «при своих».
Неужто мне предстояло и впредь преподавать в школе? Дело решил случай. Как-то, прогуливаясь по Сенатской площади возле статуи Медного всадника, я подошел к газете «Ленинградская правда», вывешенной на стенде. Там я наткнулся на объявление следующего содержания: «НИИ (научно-исследовательский институт) вечерних школ Академии педагогических
наук объявляет конкурс на замещение вакантной должности старшего научного сотрудника по
преподаванию английского языка. Звание кандидата наук предпочтительно». Записав адрес и
телефон института, я направился домой, обдумывая по дороге, стоит ли подавать документы
на конкурс. Я не получил еще утверждения ВАК, но, по крайней мере, защита диссертации
уже состоялась.
Я решил попытаться: собрал необходимые документы и отправился в институт. Он находился недалеко от моего дома, на Кутузовской набережной Невы возле Литейного проспекта.
До того я ничего об этом институте не знал, не знал даже, что существуют институты, входящие
в систему Академии педагогических наук. Я обнаружил прелестный особняк, фасадом выходивший на Неву. Интерьеры соответствовали внешнему виду здания: это был дворец, немного
обшарпанный, но все же дворец, достойный такого наименования. При входе я увидел лифт и
дежурного, который меня впустил после ответа на вопрос, зачем я пришел. Он же подробно
объяснил, как найти отдел кадров института, куда я и отправился. Там я обратился к начальнику отдела, отдал ему свои документы и заявление о приеме на работу. Он их внимательно
прочитал и переадресовал меня в филологический отдел института – именно для этого отдела
и открыли конкурс на должность, которую я хотел занять.
Там меня приняла его заведующая – Наталья Константиновна Семенова. Это была пожилая, но еще яркая дама с пронзительным взглядом черных глаз. Она явно ко мне присматривалась в процессе нашей беседы, а затем, как будто удовлетворенная моими ответами, позвала
еще одного сотрудника отдела. Им оказался Жозеф Львович Витлин, методист по преподаванию немецкого языка. Под его непосредственным руководством мне предстояло проработать
в институте следующие шесть лет. Жозеф присоединился к нам и тоже задал ряд вопросов.
После этого интервью я был направлен на беседу к заместителю директора института по научной работе. Та повторила серию ознакомительных вопросов уже в третий раз. Я ушел после
того, как она сказала, что мои документы приняты, а я допущен к конкурсу.
Я ждал несколько недель, сообщения все не было. Решение, как мне стало известно впоследствии, было принято совершенно вне связи с моими интервью, а по иным мотивам. Вот
что произошло. Однажды в период ожидания я пришел на кафедру английского языка моей
alma mater по какому-то вопросу (уже не помню по какому). На выходе я встретил профессора
Аничкова, и мы разговорились прямо у дверей кафедры в коридоре. Он стал меня расспрашивать, и я рассказал о защите и последовавших за ней событиях. Вдруг я увидел какого-то
пожилого человека, быстро шедшего по коридору в нашу сторону. Дойдя до нас, он поздоровался с Аничковым и вопросительно посмотрел в мою сторону. Профессор Аничков представил нас друг другу:
– Это наш новый кандидат наук, Абрам Борисович Соломоник. А это директор НИИ
вечерних школ – профессор Даринский Анатолий Викторович.
78

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

У меня застучало сердце. Они начали разговор между собой, а я вежливо распрощался
с Даринским и под каким-то предлогом снова зашел на кафедру. Выйдя оттуда, я увидел уже
одного Аничкова.
– Вы знаете, Даринский меня расспрашивал о вас. Вы ведь подали заявление в его институт? Я дал вам хорошую характеристику.
Видимо, это и решило дело. Мне говорили, что на ученом совете Даринский отстаивал мою кандидатуру. Так я попал в этот благословенный институт. Последующие шесть лет
я работал в НИИ, не зная особых забот. Это продолжалось бы и дальше, если бы я не эмигрировал из Советского Союза. Мне нравилось новое место работы, как ранее нравились и
прежние; меня не устраивала ситуация в целом. Когда я ближе познакомился с обстановкой
в НИИ, то понял, что это – отстойник для интеллектуальных развлечений, а не подлинное
исследовательское учреждение. В Советском Союзе в то время имел хождение такой анекдот:
«Мы делаем вид, что работаем, а власть – что нам платит за нашу работу». Оплата действительно была, что называется, «никакой». Старший научный сотрудник с кандидатской степенью (вскоре из ВАКа пришел мой диплом кандидата наук) получал 115 рублей в месяц, а через
пять лет работы в НИИ мне повысили зарплату до 125 рублей.
Это был мизер, которого не хватало на нормальное существование семьи, и теще попрежнему приходилось нам помогать. Она продавала женские платья, которые ее товарка изготовляла дома на финской швейной машинке. Теща подходила к полукилометровой очереди,
где женщины стояли часами в надежде приобрести что-либо из одежды, и предлагала свой
товар. Он не только не уступал по качеству тому, что продавалось в магазине, но значительно
его превосходил. После сбыта продукции половина выручки передавалась в наш семейный
бюджет. Такая торговля по советским законам квалифицировалась как спекуляция, но деньги,
как известно, не пахнут, и мы жили за ее счет. Было бессмысленно уговаривать тещу сменить
профессию – она ею прекрасно владела, а жизнь диктовала свои законы.
Свою маленькую зарплату я пытался пополнять доходами от частных уроков и лекциями
по линии общества «Знание». Я читал лекции на различные темы: мне нравилось выступать, а
слушателям нравилось меня слушать. Так я хоть в какой-то мере покрывал дыры в семейном
бюджете, но вклад был мизерным, и это меня страшно угнетало.
Не только малая зарплата служила мне постоянным укором. Гораздо важнее было то
обстоятельство, что я отчетливо видел, насколько наши исследования по большому счету бесполезны. Даже если мы что-то дельное и предлагали для вечерних школ, а потом и для всего
общего образования в целом (наш институт вскоре после моего поступления был переименован в «НИИ общего образования взрослых»), это все равно утекало в песок, потому что и
вся система покоилась на показухе. Воистину, мы делали вид, что работали. Рабочая неделя
распределялась по двум категориям: «присутственные» и «библиотечные» дни. Библиотечные
дни предназначались для посещения библиотек и написания научных опусов на дому, а присутственные – для заседаний различного уровня, от общеинститутского «вече» до секционных
обсуждений наших текущих трудов. Они были разной степени привлекательности – от очень
интересных встреч с умными людьми до склочных перебранок по поводу достоинств того или
иного сотрудника.
Присутственный день начинался с того, что ты вовремя приходил на работу и пробивал
пропуск на входе. После чего ты мог целый час подниматься по лестнице на второй или третий
этаж, останавливаясь на каждой ступеньке со встреченными коллегами для обмена новостями
или «травли» анекдотов. Потом, часов в десять, начиналось заседание, потом все уходили на
обед (обычно в соседний Дом Писателей имени Маяковского, где был превосходный ресторан)
и снова возвращались в свои кабинеты. Так проходил стандартный рабочий день. В начале
нового календарного года мы обязаны были написать план работы в предстоящем году, особо
отмечая печатный выход своих трудов: статей, учебных пособий либо монографий. Обычно
79

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

он сводился к написанию двух научных статей. Мне требовалось две недели, чтобы написать
и отредактировать очередную статью. Все остальное время я мог наслаждаться бездельем.
Такой стиль работы привлекал лишь немногих сотрудников – свободное время они заполняли любимым делом; но кое-кто по своей натуре вообще предпочитал блаженное ничегонеделание. Мой начальник Жозеф Витлин, например, все свободное время посвящал написанию
учебников по немецкому языку для вечерних школ. Он гнал их один за другим: во-первых, они
приносили ему гонорар, а во-вторых, тешили его самолюбие. Но он был скорее исключением
из правила. Мне безделье тоже представлялось презренным, ибо я по натуре человек деятельный. Поэтому я писал статьи не только плановые, но и на разные другие темы и старался их
публиковать. По количеству опубликованных работ я был на хорошем счету. У меня все они
хранятся до сих пор; я вывез их с приключениями, о чем расскажу ниже. Но все это были
жалкие поделки, я хотел большего. И вот к чему это привело.
Я уже писал, что в перерыв мы ходили обедать в столовую ленинградского отделения
Союза советских писателей, расположенную в соседнем здании. Там мы встречали множество
интересных людей, с которыми не были знакомы, но иногда переговаривались. В том же здании
находился корпункт «Литературной газеты». Как-то я разговорился с корреспондентом этой
хорошо известной в стране газеты, и он предложил мне написать для них статью на педагогическую тему. Я с радостью согласился и вскоре принес ему статью под названием «Тому ли мы
учим в школе?» В ней я касался истории вопроса о содержании школьного образования в разных странах (в частности, ссылался на английского философа XIX века Герберта Спенсера и
на историю школ в дореволюционной России). Я писал, что нельзя с первого по десятый класс
обучать детей по одной и той же программе, что уже давно в передовых странах перешли на
фуркацию обучения в разных типах школ (уже в царской России были классические гимназии
и реальные училища), и что такую же фуркацию надо ввести у нас в стране.
Мой собеседник просмотрел черновик статьи, с сомнением покачал головой и сказал, что
отправит его в редакцию газеты, которая находилась в Москве. Там статью мариновали целый
год, бесконечно правя, в основном в сторону снижения накала моих аргументов. Наконец она
вышла в номере от 24 ноября 1971 года, в рубрике «Дискуссионный клуб ЛГ» и под названием
«Аттестат и Зрелость». Все мои мысли были тщательно приглажены, но все же основная идея
статьи сохранилась. Утром того же дня я пришел на работу и услышал институт жужжащим.
Сотрудники обсуждали мою статью и особенно то обстоятельство, что рядом с моей подписью
стояло еще уведомление о том, автор является «старшим научным сотрудником НИИ общего
образования взрослых АПН СССР и кандидатом педагогических наук».
Директор института Даринский был в те дни в Москве. Вернувшись на работу, он прежде
всего вызвал меня к себе: «Что это вы, батенька, себе позволяете? Вы знаете, что я был специально вызван по поводу вашей статьи к министру образования? До этого дня я не имел возможности с ним повидаться лично». Он стучал кулаком по столу и говорил, что достаточно
нам врагов за рубежом, еще не хватает, чтобы они кусали нас внутри страны. «Я, – добавил
Даринский, – официально запрещаю вам публиковать статьи без моего разрешения». Видя
мое недоумение, он добавил: «Разумеется, если вы собираетесь их подписывать как сотрудник
нашего института». После этого мы разошлись. На Даринского я не сердился; я понимал, что
на него давили правила игры, но сами эти правила все меньше мне нравились.
Второй случай еще более раззадорил меня. Дело было в начале семидесятых годов, когда
чуть приоткрылись запертые на «двадцать замков» ворота эмиграции из страны. Это произошло после так называемого «самолетного дела». В 1970 году группа евреев, настроенных на
выезд из страны, который повсеместно был запрещен, решила попытаться захватить самолет и
улететь на нем в Израиль. Некоторые из них верили в возможность захвата самолета, некоторые просто хотели этим делом поднять шум и привлечь внимание мировой общественности к
нарушению прав человека в СССР, где пресекалась любая попытка эмиграции. Все они были
80

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

арестованы и осуждены на длительные сроки заключения в лагерях, а двое из них были первоначально приговорены к смертной казни, позднее замененной на 20 лет тюрьмы.
Своим поступком потенциальные угонщики заставили власти немного смягчить режим
выезда из страны. Так началась еврейская эмиграция из СССР, продолжавшаяся в разных объемах до начала перестройки. В рамках этой волны эмигрировали и мы, но до того произошло
событие, о котором я хочу рассказать.
Я начал писать книгу о наглядных пособиях, существовавших в то время для обучения
трем языкам, – английскому, немецкому и французскому, которые изучались в средних школах
страны. Я перечислил все наглядные пособия – кино-и диафильмы, магнитофонные записи,
грампластинки и даже просто специальные картинки и плакаты – и дал советы, в каких классах следует использовать каждое пособие и как это делать наилучшим образом. Получилось
солидное методическое руководство для школьных преподавателей иностранного языка. Приведя рукопись в сносный вид, я понес ее в Ленинградское отделение издательства «Учпедгиз». Там мне сказали, что для издания такой книги требуется рекомендация учебно-методического совета при отделе преподавания иностранных языков Министерства образования
РСФСР. Туда я и отправил свою рукопись.
Началась обычная бюрократическая свистопляска. Копии рукописи были отосланы двум
рецензентам, мне даже стали известны их имена. Оба они благодаря своим публикациям были
популярны в кругу создателей наглядных пособий. Прошло несколько месяцев, и меня вызвали
в Москву для обсуждения будущей книги. Я явился в Министерство просвещения на Цветном
бульваре. Вел заседание начальник методического отдела совета по обучению иностранным
языкам. Вначале все шло хорошо: я рассказал о своих намерениях и о том, как они были реализованы; официальные рецензенты похвалили рукопись и рекомендовали ее к печати. Затем
слово взял председательствующий. Он сказал, что рукопись печататься не будет, поскольку
она не отвечает новым методическим установкам, которые он внедряет в практику обучения.
Какие это были установки и почему им мешали существовавшие наглядные пособия, он не
объяснил. На этом заседание было закрыто.
Я ужасно расстроился, но вида не показал, оделся и вышел на улицу. На крыльце меня
дожидались оба рецензента; они были ошеломлены даже больше, чем я. Я нашел силы им
улыбнуться и пригласил их в ближайшее кафе, чтобы отметить нашу неудачу. Оба рецензента
были евреями, и я мог спокойно излить душу. Я предложил им не очень-то расстраиваться –
жизнь продолжается, а я, мол, и так собираюсь уехать в Израиль. То, что случилось, только
укрепляло меня в моем решении. В России я не видел перспектив для беспрепятственного
осуществления своих научных устремлений.
После описанного выше случая я начал планомерно готовить эмиграцию нашей семьи
в Израиль и приступил к сбору информации об этой стране. Кроме книг, описывавших ее
в крайне негативных тонах, я ничего найти не мог. Крохи информации поступали от папы.
Оказалось, что семья его дочери, моей сводной сестры, которую я не знал совершенно, незадолго до того переехала в Израиль. Они жили где-то возле Хайфы, на севере страны, и писали
родителям письма. На одной открытке я увидел чудесную панораму города, спускавшегося по
склону горы к морю, картину пасторальную и утешающую. Я влюбился в этот вид и решил
поселиться в Хайфе, если это будет возможно. Кроме того, я начал собирать деньги, а их для
отъезда надо было очень много, и принялся планомерно рвать ниточки, привязывавшие меня
к прежней родине.
Главная ниточка после смерти мамы порвалась сама собой. Мама никак не соглашалась
поехать со мной, объявляя Израиль страной капиталистической и агрессивной. Уговорить ее не
представлялось возможным, но смерть, к сожалению, решила дело. Не менее сложными оказались уговоры членов моей семьи. Вначале сомневалась жена, но для нее оказались решающими аргументы сына, который в 1974 году, когда мы уехали, как раз заканчивал школу. Воз81

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

можность его призыва в армию ужасала жену не меньше, чем меня, и, очевидно, самого сына
– тоже. Дочь в том году переходила в восьмой класс. Теща была резко против нашего отъезда;
ее вполне устраивало устойчивое положение нашей семьи и перспектива жить в стране, где все
было ей так знакомо и где жила ее многочисленная родня. Она убеждала меня, посвящая в
свои экономические проекты, – однажды она устроила мне поездку по Неве, где на берегу в
одном живописном месте мечтала купить дачу: «Вот, будешь каждое лето жить в таком чудесном месте!» Я не поддавался и продолжал проводить в жизнь собственные планы.
Наконец Фане удалось маму уговорить. Перспектива остаться одной, вдали от любимой
дочери и внуков, ей не улыбалась. Тогда я собрался с духом и решил объявить о своих намерениях на работе.

82

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

15. Реквием по Союзу: отъезд в Израиль
Должен сказать, что на работе ко мне относились превосходно, и у меня там было много
друзей. Один из них был секретарем партийной организации института. Хоть я и не был членом партии, но знал, что без его помощи мне будет тяжело получить характеристику, необходимую для ОВИР’а (отдела виз и регистраций), через который проходили все желающие эмигрировать из страны. Я взял бутылку хорошей водки, без которой не приезжал к нему никогда,
и отправился с визитом на Петроградскую сторону, где жил мой приятель, Мы выпили и начали
разговор по существу дела. С бьющимся сердцем я выдавил из себя, что хочу с семьей уехать
в Израиль. Тот изумленно посмотрел на меня: «А чем тебе здесь плохо?» Я отвечал что-то
невнятное. Когда прошло первоначальное волнение, я попросил:
– Знаешь что? Уж если я сказал то, что сказал, мне отступать некуда. Поэтому давай
больше об этом не говорить. Передай о нашем разговоре завтра Даринскому, а в дальнейшем
сделай все, что в твоих силах, чтобы мне, да и всем прочим не трепали нервы. Хорошо?
Он пристально посмотрел на меня:
– Хорошо.
На этом мы расстались. Назавтра, как только я пришел, меня вызвали к директору. Тот
поздоровался и сказал:
– Слышал о ваших планах. Ну что же, вольному воля. И в Израиле можно жить. У меня
есть знакомый географ, так он уехал и неплохо там устроился. Только вот что, пишите заявление об уходе с работы по собственному желанию, а потом уже объявляйте о желании эмигрировать, иначе меня съедят по партийной линии. А так, может, и обойдется. Сейчас многие
евреи уезжают.
Я сделал так, как он просил, и он тут же подписал мое заявление. Меня не очень удивил
столь либеральный подход Даринского к оценке моего поступка, по некоторым его репликам я
догадывался, что он не был ярым поклонником царившего в стране режима. Когда уже после
перестройки я приезжал в Петербург, мои институтские друзья рассказали мне, что его сестра
была замучена в годы большого террора, и о том, как Анатолий Викторович вел себя сразу
после краха СССР (он стал одним из лидеров демократической партии в Петербурге).
После нашего разговора мы мирно распрощались. Так я покинул институт, а через
несколько месяцев – и страну. В институте для меня все обошлось сравнительно спокойно: мне
выдали характеристику в ОВИР и оформили увольнение по собственному желанию. Правда,
уже после моего ухода состоялось партийное собрание, где меня заклеймили как сиониста и
прощелыгу, но я при этом не присутствовал. Напротив, коллеги в тот период вели себя вполне
спокойно и даже, как мне казалось, смотрели на меня как на бунтаря и героя. Я же был погружен в предотъездную сумятицу. Мне предстояли большие денежные затраты; по этому поводу
я обратился к папе, и он выдал мне необходимую сумму. Был закон, по которому я должен был
заплатить за свое высшее образование, поскольку государство предоставило мне возможность
отучиться в вузе. Я должен был платить также за отказ от советского гражданства, наконец,
предстояли затраты на билеты до Израиля и на отправку багажа.
Мы оставляли шикарную квартиру, не получив за нее ни копейки. Зато все движимое
имущество мы постарались отправить багажом. Я накупил досок, из которых сооружались
ящики для багажа. В них мы сложили свое имущество, включая рояль, и все это отправили
морским путем в Израиль, разумеется, после того, как получили разрешение на отъезд. С
момента подачи заявлений в ОВИР и до получения разрешения на выезд прошло несколько
тревожных месяцев, на протяжении которых меня изводил страх, что нас могут не выпустить,
и тогда придется жить в отказе, без работы и без средств к существованию. Такая практика в
то время была весьма распространена. К счастью, эта доля нас миновала…
83

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Где-то в феврале 1974 года раздался телефонный звонок. Звонил партийный босс института, о котором я рассказывал выше. «Абрам, приезжай ко мне», – сказал он. Захватив с собой
пол-литра водки, я сел в троллейбус и поехал, теряясь в догадках, зачем я ему понадобился.
Мы сели за стол, выпили, и он завел разговор:
– Меня вызывали по твоему поводу в горком партии. Интересовались, не тот ли ты Соломоник, который прославился своими лекциями о международном положении и который входил в лекторскую группу горкома. Я объяснил, что нет, не тот, что ты просто учитель английского языка и работаешь методистом в нашем НИИ. Облегченно вздохнув, они сказали, что в
этом случае ты можешь убираться. Мол, в Израиле ты найдешь себе работу преподавателя.
У меня отлегло от сердца.
– Но вот что я хочу тебе сказать. Никак не пойму: на кой чёрт тебе вся эта нервотрепка?
Забери свое заявление, мы тебя оформим как врага сионизма, и ты будешь продолжать работать как ни в чем не бывало.
– Знаешь, Лёша, я думал, ты умнее. Да на меня будут смотреть как на потенциального
врага всю мою жизнь. Все дороги наверх, скажем, докторская диссертация, будут перекрыты.
Да и вообще – назвался груздем, полезай в кузов. Я не собираюсь давать задний ход.
Алексей замолчал, и больше к этому вопросу мы не возвращались. Но после беседы с
ним я испытал внутреннее облегчение – почему-то появилась уверенность, что теперь мне не
откажут в выезде. Действительно, через пару недель раздался звонок из ОВИР’а – нашей семье
разрешили выезд на постоянное жительство в Израиле. Жизнь пошла круче и веселее, но одновременно и грустнее. Я вдруг осознал, что покидаю Россию навсегда и никогда не увижу ни
оставшихся в ней родственников, ни друзей. Я позвонил Лёше и Яше в Москву. Они немедленно приехали попрощаться. Я откровенно плакал, а они меня утешали, хотя и сами были
расстроены. Я же был внутренне опустошен.
Таким я приехал в Пулковский аэропорт 15 апреля 1974 года вместе с женой, тещей и
детьми. Этот день я считаю своим третьим днем рождения: первый был в Городке, второй – в
период войны, когда я спасся от гитлеровцев, и третий – в момент отъезда в Израиль.
Особого разговора достоин эпизод с пересылкой моих научных работ за рубеж. Их набралось около двадцати, в основном – статьи в сборниках трудов нашего НИИ. Когда зашел вопрос
о том, допустят ли их к вывозу, последовал категорический отказ; если в заголовке значился
НИИ, всякий разговор об их вывозе за границу пресекался. Мои объяснения, что речь идет о
педагогике, ничего не дали. Мне все же хотелось их забрать с собой – я по наивности думал,
что к ним будет проявлен интерес в Израиле. Поэтому я переслал их в Югославию на имя
моего друга, который там жил. На почте их приняли без разговоров и отправили за рубеж.
Приехав в Израиль, я написал другу, и он переслал все книги мне. Когда я увиделся с
ним впоследствии, он рассказал, что очень удивился моей посылке и подумал, что сами сборники никакого значения не имеют, а просто в них я написал симпатическими чернилами чтото антисоветское. Он взял горячий утюг и начал прогревать некоторые страницы книг. Ничего
не найдя, он положил их на полку, а получив мое письмо, отослал по назначению. Самое интересное, что мои печатные работы все же сыграли свою роль в Израиле, но не в печатном виде.
Об этом, однако, позже.
Вскоре настало время отлета, и мы отправились в аэропорт Пулково. Напоследок нам
устроили прощальный «шмон» на глазах всех улетавших в том же самолете. Осмотр наших
вещей и личный обыск каждого из нас производили таможенники. В это время меня отозвал
в сторону какой-то дядька в штатском костюме. По его уверенному поведению я понял, кто
он такой, и подошел к нему. Он стал меня расспрашивать, кто я, где работал, где жил. Мои
ответы он записывал в блокнотик. Потом он сказал: «Вы свободны» и отошел. Проверка закончилась, мы помахали родственникам, пришедшим нас провожать, и направились к самолету. Я
чувствовал себя совершенно обессиленным и занял свое место почти в невменяемом состоя84

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

нии. Самолет взлетел, и вскоре мы пересекли границу СССР. Я действительно стал свободным
человеком.

85

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

16. На новом месте
Наш самолет Ленинград—Будапешт летел как будто в никуда – я не имел представления
о маршруте, которым нам предстояло добираться до Израиля, и сидел в совершенной прострации. Вдруг ко мне подошла незнакомая женщина и спросила по-английски:
– Простите за назойливость. Вы летите в Израиль?
– Да, мы летим в Израиль.
– Я видела в Ленинграде, как вас прилюдно обыскивали. Это было отвратительно. Мы
скоро прилетаем в Будапешт. Там в аэропорту вы будете дожидаться самолета на Вену, а выходить вам не разрешат. Вы не обидитесь, если я предложу вам несколько форинтов? На них вы
сможете заказать себе и вашим родным по чашке кофе.
И она сунула мне в руку какую-то денежную купюру. В замешательстве я даже не успел
ее поблагодарить – женщина отошла от моего кресла прежде, чем я сообразил сказать ей «спасибо». Вскоре мы прибыли в Будапешт; нас высадили и поместили в отдельном зале. Там
деньги, полученные от сердобольной пассажирки, были истрачены по назначению. Этот, казалось бы, незначительный эпизод приобрел в моих глазах огромное значение: «Значит, я еду
не в пустыню, а в цивилизованный мир, где можно рассчитывать на помощь окружающих».
Уверенность в завтрашнем дне постепенно стала возвращаться.
Еще больше она укрепилась в Вене, куда нас доставили самолетом. На этот раз в нем
были исключительно эмигранты из Советского Союза. В Вене нас встречал работник Сох-нута
(еврейского агентства, которое помогает иммигрантам попасть в Израиль). Мы стояли группой, когда он подошел и сказал: «Кто собирается в Израиль, встаньте здесь, остальные отойдите
туда». Израиль предпочла одна-единственная семья – наша. С этого момента каждая группа
отправилась по своему особому маршруту. Мою семью посадили в машину, и мы в сопровождении эскорта под завывание сирен помчались, как потом выяснилось, в Шенбруннский замок,
служивший пересыльным пунктом для направляющихся в Израиль. Здесь в ожидании самолета в аэропорт имени Бен-Гуриона уже находилось много народа, прибывшего раньше нас.
Именно в этот аэропорт мы и прилетели в ночь на 16 апреля 1974 года. Оформление нашего
гражданства на новой родине затянулось до рассвета.
Фактически, мы как бы рождались заново, и каждому выдавался документ, подтверждающий, что его владелец с этого момента является гражданином Израиля. Это была справка,
которую вскоре заменили израильским паспортом (на иврите – «теуда́т зеу́т»). Каждой семье
предоставляли временное жилье и деньги, необходимые на первое время. Все это оформлялось
весьма примитивно. Нас ввели в большую комнату с рядом столов. За каждым столом сидел
чиновник, говоривший по-русски. Мы подходили к каждому из них, постепенно приобщаясь к
новому гражданству; только распределение мест будущего проживания происходило в отдельных кабинетах. С этим делом было связано много споров, и тот, кто решил проводить данную
процедуру вдали от посторонних глаз, поступил весьма разумно.
Покончив с оформлением гражданства, мы присоединились к ожидавшим приема на распределение жилья. В комнату впускали лишь по одному члену семьи, и я вошел туда. За столом
сидел пожилой, довольно неряшливо одетый господин. Он предложил мне занять стул напротив, и разговор начался:
– Так-так, вас пятеро… И где бы вы хотели остановиться?
– Я хочу попасть в Хайфу.
– В Хайфе мест нет. А не хотите ли поехать в Димону? Это на юге, в Негеве.
– Нет, у моей жены неладно с сердцем.
– Ну, тогда в Кирьят-Шмона.
– Нет, она слишком далеко от центра…
86

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

– Тогда выйдите, посидите и подумайте. Посоветуйтесь с близкими. Может быть, они
захотят поехать в Кирьят-Шмона. Там прекрасный климат.
Я вышел весьма расстроенный. Посоветовался с родными, но никто не мог дать мне
какой-либо совет. Так прошло некоторое время. Вдруг из той же комнаты вышел парень, с
которым мы познакомились по дороге. Лицо его лучилось улыбкой.
– Ты чего такой веселый? – спросил я.
– Меня посылают в Хайфу. Дают там временную квартиру.
Ни слова не говоря, я вскочил и распахнул дверь в комнату, где решался вопрос с жильем.
Тот же дядька сидел там в одиночестве.
– Это что же? Я прошусь в Хайфу, и вы отвечаете, что там мест нет. А буквально через
несколько минут посылаете туда другую семью.
– Так это же не в центр для приезжих, а на съемную квартиру. Вы что, хотите тоже на
съемную квартиру?
– А что это такое?
– Сохнут снимает на год жилье у хозяев и оплачивает аренду. Но это, повторяю, лишь
на год, не больше.
– Замечательно. Хочу съемное жилье.
– Куда же вас поселить? В Хайфе все уже роздано.
Он пристально посмотрел на меня:
– Хотите хорошую квартиру в Иерусалиме? В престижном районе?
– Конечно, хочу. – Я не верил собственному счастью.
– Я выписываю на ваше имя четырехкомнатную квартиру в Гиват-Царфатит (Французская горка – район Иерусалима). Вот вам ордер на вселение. Сейчас вас отвезут в Тель-Авив
– в гостиницу. Переночуете, а утром вас доставят в Иерусалим до самой квартиры.
Я выскочил от него обезумевший от радости – я даже не мечтал поселиться в Иерусалиме.
В тель-авивскую гостиницу мы попали поздней ночью и сразу же легли спать. Утром, осмотрев
гостиничный номер, мы подивились его убожеству: обшарпанная мебель, на стенах пятна от
раздавленных клопов. Но я все-таки был рад – мы будем жить в Иерусалиме, столице Израиля.
Вскоре пришла машина и повезла нас «домой». Да, это был наш новый дом.
Всю дорогу мы с любопытством поглядывали по сторонам. Унылый пейзаж, пышной растительности, к которой мы привыкли в России, не было; чахлые деревья больше похожи на
кустарник, а между ними голые камни и пожухлая трава. Теща, сидевшая рядом, вдруг заплакала:
– Куда ты меня привез? – причитала она. Остальные молчали.
Наконец мы достигли Иерусалима и дома, в котором нам предстояло жить. Забрав немногочисленные пожитки, которые везли с собой (багаж мы получили позже), поднялись в отведенную нам квартиру. Здесь наше настроение поднялось сразу на несколько градусов: квартира
оказалась просторной, удобной и чистой, а главное – с двумя туалетами и ванной. Мы начали
в ней располагаться.
Вскоре нас посетил чиновник из принимающей организации и сказал, что через пару
часов нам привезут мебель. И действительно, вскоре прибыли кровати и постельные принадлежности, столы и стулья, кастрюли, тарелки, ложки, ножи, вилки и другие необходимые вещи.
Мы начали приходить в себя. Но пока не было ни газовой плиты, ни телевизора, ни обогревателей – все это мы приобрели в ближайшие дни на деньги, которые нам выдали в аэропорту.
На скорую руку приготовив еду, мы начали обедать, как вдруг в дверь постучали. Я открыл
дверь, на лестнице стоял мужчина средних лет:
– Простите. Вы, я слышал, только что приехали. Откуда? – поинтересовался он на чистом
русском языке.
– Из Ленинграда.
87

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

– А кто такие?
Я рассказал.
– А я из Молдавии, из Кишинева. Инженер. Мы тоже недавно приехали и живем рядом,
в соседнем доме. Я принес вам куриное жаркое. Завтра я покажу вам, где и как купить газовую
плиту, холодильник и телевизор, а сегодня мы приглашаем вас поехать с нами на встречу с
Голдой Меир. Мы поедем на машине наших родственников, хотите присоединиться – есть два
свободных места.
– Конечно, хотим. Я и моя жена Фаня. Познакомьтесь.
Так я в первый же день приезда приобрел будущих верных друзей, живших совсем близко
от нас. Вечером они приехали и забрали нас на Гору Герцля, где перед новыми репатриантами должна была выступать Голда Меир, тогдашний премьер-министр страны. Я дивился
всему: невиданной прежде солидарности и готовности помочь, простоте нравов, когда можно
было протянуть руку и коснуться главы страны, явившейся приветствовать незнакомых людей
в сопровождении одного охранника; отлично организованной и продуманной встрече иммигрантов. Все это определило мое восторженное настроение в первый период жизни в Израиле,
главным образом, восхищение простотой и сердечностью общения. Первоначальная настороженность постепенно уступала место беспредельному восторгу и даже некоторой фамильярности в отношениях с прежде незнакомыми людьми. Тут, видимо, сыграли роль моя естественная
открытость и дружелюбие. Даже теща перестала причитать и плакать; она заняла свое привычное место у плиты, и наш быт вошел в устойчивое русло.
Мы обзавелись всем необходимым для повседневной жизни и начали думать о будущем:
я и Фаня – о работе, дети – о продолжении учебы. Но для этого требовалось овладеть ивритом.
Государство и это предусмотрело в программе абсорбции (так называлось вхождение новых
репатриантов – на иврите «оли́м» – в жизнь страны). Для этой цели были созданы ульпа́ны –
языковые курсы для различных категорий взрослых олим. Обучение в то время продолжалось
шесть месяцев с шестью учебными днями в неделю по пять часов занятий в день. В программе
абсорбции предусматривалось финансирование, достаточное для проживания на весь период
овладения языком. Для школьников и студентов имелись свои ульпаны с собственным раскладом часов и методов обучения.
Фаня и я записались в один из иерусалимских ульпанов, куда надо было ездить автобусом; сын Владимир получил новое имя Зэева («зэев» на иврите – Волк) и уехал в кибуц, где
поступил на учебу и в оставшееся время работал на полях кооператива; а дочь Соня пошла в
ульпан при школе, где ее записали в девятый класс. За лето она должна была подготовиться к
новому учебному году, начинавшемуся в сентябре. Каждый из нас был при деле.
Несколько слов об изучении иврита. Я начал его изучать еще в Ленинграде, когда подал
заявление на выезд из СССР. Тогда я успел посетить лишь несколько уроков у одного активиста, который обучал всех желающих по своей методике и по архаичному учебнику, каким-то
образом попавшему к нему в руки. Все это было очень кустарно, к тому же в тот период мне
было вообще не до изучения языка, так что я успел приобщиться лишь к начаткам алфавита.
Но даже это мне помогло выдвинуться в ульпане в своей группе. Фаня, например, начала вместе со мной, но сразу отстала, а я решительно шел к цели – быстро и хорошо овладеть новым
языком. Мне казалось, что я за пару лет выполню эту задачу, но, увы, настоящее владение
языком пришло ко мне лишь через шесть-семь лет непрестанных усилий. Мне стало понятно,
что я не из тех, кто способен освоить новый язык за несколько месяцев, но я не падал духом.
Были у меня и иные увлечения. Прежде всего хотелось ознакомиться с литературой, которую по известным обстоятельствам я не мог найти в России. На новом месте на меня навалилось огромное количество превосходного «чтива», о котором я не мог и мечтать в стране
Советов. Как-то, гуляя по нашей улице, я познакомился с Григорием Цезаревичем Свирским,
русским писателем, немного раньше нас приехавшим в Израиль с женой и сыном. Он жил
88

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

недалеко, и мы с ним быстро подружились. Мы начали вместе гулять, беседуя на разные интересные для меня темы. Он снабжал меня литературой, которая у него была в избытке, а я жадно
поглощал неизвестные мне книги неизвестных мне авторов. Многое прошло мимо и забылось,
но многое осталось в памяти навсегда – хотел бы выделить романы Владимира Максимова «7
дней творения» и Евгении Гинзбург «Крутой маршрут».
Через несколько недель после начала занятий в ульпане случилось еще одно важное событие. Я сидел дома, когда ко мне пришел нежданный визитер. Я видел этого человека и раньше
на прогулках по близлежащим улицам, но не был с ним знаком. Это был джентльмен высокого
роста, немного прихрамывающий, и его непременно сопровождал великан-сенбернар. Он и к
нам пришел вместе с собакой; кажется, он с ней никогда не расставался. Мы познакомились,
его звали Дон Донеман.
Это был неординарный человек, сыгравший в моей жизни весьма значительную роль.
Впоследствии выяснилось, что Дон происходил из остзейских евреев, проживавших ранее в
Риге. Его семья еще при царе уехала строить русско-китайскую железную дорогу, да так и
застряла в Харбине. Дон получил прекрасное образование и знал множество языков. Вот кто
был лингвистом от Бога! После Второй мировой войны, на волне восхищения победой России
в войне, Дон приехал в Союз. Тут-то и начались неприятности – он попал в трудовые лагеря.
Хромота шла оттуда, от работы на лесоповале. После освобождения, в период «развенчания»
культа личности Сталина, он переехал в Краснодар, женился и быстро стал известным переводчиком-синхронистом. Он настолько преуспел, что его приглашали и на партийные съезды.
Когда представилась возможность выехать из Советского Союза, он ею немедленно воспользовался. Жил он недалеко от меня в Гиват-Царфатит.
– Я узнал, – начал он, – что вы преподаватель английского языка. Не хотите ли вы подрабатывать в переводческой фирме, которая сейчас организуется в нашем районе?
– А что предстоит делать?
– Из Союза приезжает много людей, знающих иностранные языки. Наш босс имеет большие связи в Европе и может получать заказы на переводы, которые не связаны с ивритом. Ивритом мы, естественно, не владеем. Фирма только образовалась и находится недалеко отсюда.
Заработок вам не помешает. Вы сможете работать у нас в часы, свободные от занятий в ульпане.
Я подумал и согласился. Через день или два меня вызвали в фирму. Она занимала
несколько комнат, еще ничем не обставленных, но вскоре прибыли столы, стулья, непременная
для каждого учреждения в Израиле кофеварка, копировальные аппараты. Мы приступили к
переводу с английского на русский язык огромного журнала инструкций для будущего экипажа
корабля, который строился на немецкой верфи по заказу России. Там были спецификации для
всех узлов и помещений судна, было расписано даже меню, предназначенное для экипажа.
Именно меню мне и досталось для перевода, и я стал в тупик: я не знал ни названий блюд ни,
тем более, названий ингредиентов для их изготовления.
Помыкавшись час или два, я обратился за помощью к Дону. Тогда-то я узнал, насколько
хорошо он владеет английским. Он с легкостью жонглировал ростбифами и бифштексами,
соусами и приправами, о которых я и не слышал ранее. Понемногу я стал приобщаться к работе
в фирме, но мои занятия в ульпане уже подходили к концу, и надо было подумать о своей
дальнейшей судьбе. В один прекрасный день Дон обратился ко мне с предложением перейти
к ним на постоянную работу. К тому времени мы с ним подружились.
– Но вы же видите, Дон, что я не очень-то гожусь для этого дела.
– Умные люди всегда нужны. Вскоре вы будете прекрасным переводчиком.
– Нет, Дон, у меня иные планы.
Так я отказался от воробья в руках в пользу синицы в небе, которую еще предстояло
поймать. Дело в том, что все это время я искал работу по самым разным каналам. Еще в России
я начал собирать израильские контакты, которые могли бы пригодиться мне в будущем. Ранее
89

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

я писал о папиной дочке, моей сводной сестре, которая уехала в Израиль перед нами; я взял ее
координаты. Еще один адрес дала моя бывшая руководительница И. В. Арнольд. Я встретил
ее на Невском незадолго до отъезда и сообщил о своем намерении эмигрировать. Она, бедная,
даже заплакала, но потом сказала, что дочь ее мужа от первого брака тоже живет в Израиле и
дала ее адрес. Летом 1973-го, за год до отъезда, мы жили на даче на Карельском перешейке.
Рядом с нами снимала комнату еще одна еврейская семья из Ленинграда. Я рассказал им о
моих планах, и они дали мне адрес своего дяди, который еще в 20-х годах уехал за границу и
поселился в Израиле. Этот адрес и стал для меня судьбоносным.
Вскоре после приезда я написал ему письмо. Прошла пара недель, к нам в дверь постучали и вошел пожилой человек невысокого роста. Это был дядя моих знакомых, который оказался профессиональным писателем, правда, со специфическим уклоном. Он перерабатывал
и публиковал фольклор евреев разных стран, которые «поднимались» в Израиль, но долгое
время еще сохраняли свою самобытность. В этом своем амплуа он издал сказки марокканских
евреев, сказки евреев из Курдистана, из Польши и пр. Материала хватало – за столетия диаспоры евреи расселились по всему миру, и в Израиле существовали объединения евреев из
нескольких десятков стран и даже городов. Да и сейчас еще существуют объединения евреев
из Москвы и из Ленинграда. Объединяться и помогать друг другу евреи научились, иначе бы
в рассеянии они не выжили.
Наш гость подробно расспросил меня, чем я занимался и чему учился в Союзе. Узнав,
что я специализировался на образовании взрослых и на обучении их иностранным языкам,
он тряхнул головой и сказал, что даст мне письмо к секретарю «Общества по обучению взрослых». Он тут же написал такое письмо и вручил мне вместе с подробными инструкциями, как
передать его адресату. Им оказалась женщина, которая, подробно расспросив меня, написала
очередное письмо в Министерство просвещения на имя доктора Йехезкеля Коэна, возглавлявшего Отдел образования взрослых Министерства просвещения Израиля. К нему на прием я
попал в конце июня 1974 года и там же впоследствии нашел работу.
Занятия в ульпане были в разгаре, когда я однажды, взяв рекомендательное письмо, пришел в упомянутый отдел. Он был пуст, только в одном кабинете сидел человек:
– Я ищу доктора Коэна, – обратился я к нему на английском.
– Это я. Чем могу помочь?
Я подал ему письмо. Прочитав его и расспросив меня самым подробным образом, он
сказал:
– Сейчас не могу ничего обещать. Заканчивайте ульпан и приходите снова. Вы можете
нам понадобиться в качестве методиста, но мы преподаем иврит, которым вы пока не владеете.
Зато у вас хороший английский, и это ваш плюс. Приходите после ульпана. Всего доброго.
Так я начал путь к своей будущей профессии, которой еще предстояло добиться. Замаячила надежда, и именно поэтому я отклонил предложение Дона работать у них в фирме. Я мог
также попытаться устроиться преподавателем английского языка в школе. Для этого я пошел
в отдел преподавания английского языка при Министерстве просвещения и встретился с его
руководителем господином Гефеном. Это был пожилой человек, устало сидевший за письменным столом и упорно смотревший в пол. Разговор шел ни шатко ни валко, пока он не спросил:
– Как, вы сказали, ваша фамилия?
– Со-ло-мо-ник.
– Это не вы редактировали сборник статей о языковых курсах в СССР?
– Да, я. (Одной из последних моих работ в институте было редактирование именно данного сборника.)
– Вы знаете Рудольфа Таненбаума?
– Конечно, знаю. Он автор одной из статей в этом сборнике.
90

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Глаза моего собеседника засветились. Оказывается, его сестра в Лондоне была активисткой в «группе 33» – женском движении за право свободного выезда евреев из Советского
Союза. Каждая в этой группе имела своего подопечного, с которым переписывалась и которому
помогала. Оказалось, что его сестра опекала Таненбаума, который тоже хотел уехать, но решил
дождаться выхода сборника с его статьей. Как только он был напечатан, Рудольф отослал его
в Лондон и подал документы на выезд. Когда господин Гефен гостил у сестры, она показала
ему этот сборник. Тот его просмотрел и обратил внимание на мое имя, которое в выходных
данных было напечатано еще и по-английски.
Мой собеседник мгновенно преобразился. Он созвал весь отдел и приказал сотрудникам
устроить меня на работу в какую-либо школу Иерусалима. Это дало мне возможность получить денежное пособие еще на два месяца после окончания ульпана, Я ходил на уроки в школы
и вполне мог бы устроиться работать учителем. Но меня привлекало другое, и по истечении
нескольких месяцев я вновь обратился в отдел образования взрослых при Министерстве просвещения.
Пока же продолжалась учеба в ульпане и жизнь в Гиват-Царфатит. Приезжали все новые
люди. Однажды мои родные ушли на прогулку и возвратились в сопровождении целой компании незнакомых людей:
– Вот наши новые друзья из Белоруссии. Они только что приехали и получили жилье
рядом с нами. Они будут столоваться у нас, пока им ни привезут все необходимое.
Это была семья, похожая на нашу: муж, жена, двое детей и бабушка – мать главы семьи.
Его звали Радиком (от Радий). Мы сблизились с ними и часто навещали друг друга. Через
некоторое время они, как и мы, получили квартиру в спальном районе Иерусалима под названием Рамот (что на иврите означает «возвышенность»). Там мы продолжали дружить, пока не
разъехались по другим адресам.
Наши друзья, с которыми мы познакомились в Израиле, оказали всем нам неоценимую
помощь. Они помогли освоиться в совершенно незнакомой стране и не чувствовать себя одинокими. Однако позже наши дороги разошлись, во многом – по идейным соображениям. У
всех нас было общее прошлое и это сближало, но к настоящему мы подходили каждый посвоему, со своим, уже сложившимся мировоззрением.
Со Свирским мы разошлись очень скоро. Он не принимал Израиль и хотел как можно
скорее с ним расстаться; я, наоборот, пребывал в эйфорическом восторге от моей новой
родины. Свирский был участником войны и геройски вел себя на фронте. Смелость он проявил
и после вступления в Союз писателей. На одном из общих собраний он вышел на трибуну и
заявил протест по поводу антисемитизма внутри Союза.
Это вызвало шок и последующую публичную травлю писателя. По-видимому, данное
обстоятельство помогло ему выехать в Израиль, но вскоре он разочаровался и на новом месте.
В стране, по его мнению, собралась серая масса людей, которую объединяли лишь преследования и издевательства антисемитов в странах исхода. Кроме этого, полагал он, ничего общего
у них нет и не будет. Чем самостоятельнее оказывается приезжающий в страну, тем крепче
существующая среда его отталкивает. Он причислял себя к такого рода отщепенцам и вскоре
уехал в Канаду. Там он написал несколько романов, проникнутых антиизраильскими настроениями. Я считал, что он перегибает палку, и на этом наши контакты прекратились.
Что касается Дона Донемана, то мы и вовсе не обсуждали с ним положение дел в стране.
Он был настолько разбит своими прежними невзгодами, что хотел просто дожить оставшиеся
годы жизни где угодно, лишь бы оказаться в тишине и покое. Его главным образом интересовала собака. Уже потом, когда я ушел из фирмы, он взялся редактировать мою первую книгу,
написанную по-английски. Здоровье пса к тому времени пошатнулось; он был очень большой
и слишком шерстистый для нашего климата: лапы не выдерживали веса и отказывались служить. Помню, во все время работы над книгой он лежал в углу и тихо стонал. Дон выходил из
91

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

себя. Он объяснил, что когда-то принес домой «вот такого махонького щеночка» и вырастил
из него преданного и сильного телом и духом друга… Когда пес скончался, Дон похоронил
его возле дома и все время приходил на его могилу. Вскоре он нашел переводческую работу
в Германии и уехал туда. Больше мы не виделись.
Однако тот факт, что оба мои друга в то время уехали из страны с легким сердцем, заставлял меня задуматься. К этому присоединилось и то, что еще два моих знакомых в тот период
покончили с собой. Оба были выдающимися в своем деле людьми. Один из них, литературовед Толя Якобсон, был известным диссидентом и редактором «Хроники текущих событий»,
самиздатского сборника, сыгравшего выдающуюся роль в освободительном движении в Союзе.
Толя был явно психически нездоров и через несколько лет жизни в Израиле повесился.
Замечательный художник Ефим Ладыженский тоже лишился рассудка вскоре после приезда в Израиль. Я был на его персональной выставке, которая произвела на меня огромное
впечатление. Там висела такая картина: на одной ее стороне была нарисована пятиконечная
красная звезда, с одного луча которой свисал повешенный или повесившийся на нем человек,
а с другой стороны – шестиконечный магендавид (символ сионизма), на одном луче которого
тоже болтался висельник. Замысел художника был предельно понятен. Вскоре Ефима нашли
повесившимся на балконе собственной квартиры.
В то время все эти события воспринимались мной как разрозненные и частные случаи.
Впоследствии я стал думать иначе.
После окончания ульпана я снова пришел к доктору Коэну и начал устраиваться на работу
в его отдел. Очень помогла позиция Министерства абсорбции, созданного для помощи новым
репатриантам. До пересечения границы Израиля мы находились под покровительством Сохнута (Еврейского агентства); внутри страны над нами брало шефство Министерство абсорбции. В 1974 году в этом ведомстве был создан отдел по интеграции приезжавших в Израиль
ученых, имевших в стране исхода какую-либо ученую степень. Я оказался одним из их первых
клиентов и сполна воспользовался открывшимися передо мной возможностями. В результате
обсуждения было решено способствовать моему поступлению на работу в Министерство просвещения с тем, что зарплату я буду получать из фондов отдела по интеграции ученых. Сначала этот договор действовал в течение одного года, потом был продлен еще на год. Доктор
Коэн сказал мне: «Я получаю бесплатную рабочую силу. Если вы даже ничего не будете делать,
платить за это будут другие. В случае, если окажетесь полезным, для меня это будет сплошным
бонусом».
Так я пришел работать в Министерство просвещения и начал получать приличную зарплату. Это произошло в ноябре, а выехал я из Союза в апреле. В течение года я сумел устроиться на работу, причем на ответственную должность, и мне предстояло показать себя в деле.
Успех пришел нескоро, но все-таки пришел. На своей должности я проработал восемнадцать
лет.
Параллельно шло устройство моих близких. Особенно запомнились мне страдания моей
дочери Сони. Лето она провела в школьном ульпане, где, казалось, все шло стандартно, но 1го сентября вернулась из школы вся в слезах.
– В чем дело, доченька?
– Был урок истории, и я почти ничего не поняла. Задали на дом три страницы текста, а я
едва читаю по складам. Пока не прочитаю все и не разберусь, что к чему, я в школу не пойду.
Два или три дня она сидела дома и расшифровывала текст. Потом пошла в школу, и
больше уже из нее не убегала. Постепенно все вошло в норму, и она стала лучшей в классе
по многим предметам.
Вскоре решился вопрос и с квартирой. Как я уже писал, поначалу мы жили на квартире,
за которую платил Сохнут. На пороге следующего, 1975 года меня вызвали в это министерство и дали несколько возможных адресов для постоянного проживания в дальнейшем. Это
92

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

были дома в разных пригородах Иерусалима, предназначенные для новых репатриантов и для
молодых израильтян, демобилизовавшихся из армии. Мы съездили в два или три места, потом
попали в район по названию Рамо́т. Там в то время было всего несколько новых домов. Мне
понравилось это жилье, и мы решили в него переехать. Мы вселились в трехкомнатную квартиру: одну комнату отвели бабушке, вторую – нам с Фаней, в третьей спали дети. Все было
пристойно, а по советским меркам даже просторно.
Более того, я сходу решил купить квартиру и превратить ее в частное владение. Стоила
она 83300 тогдашних израильских лир. Мне надо было внести 28000 лир в качестве первоначального взноса, на остальную сумму банк давал беспроцентный многолетний кредит. Свою
долю я внес из тех денег, что заработал в переводческой фирме. Все оказалось весьма несложным делом, и я впервые в жизни стал владельцем квартиры. К новому году я подписал необходимые документы, а в феврале мы уже перебрались в наше собственное жилье, в котором
прожили чуть больше 10 лет.

93

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

17. Спокойная жизнь в Рамоте
Это был самый спокойный и плодотворный период моей жизни. Разумеется, были и тревоги, и происшествия, но в целом я прожил эти годы без особых волнений. Дети жили своей
жизнью, в которую я предпочитал не вмешиваться. Я с удовольствием работал и упорно изучал
иврит, чтобы достичь высокого уровня владения языком, ведь мне предстояло стать советником для учителей ульпанов, преподававших иврит. Поэтому я очень старался. Придя с работы,
я брал учебники либо книги для чтения и уходил в горы. Рамот тогда казался тихим оазисом,
далеким от городской суеты, и был окружен садами и банановыми плантациями. Я уединялся
в каком-либо уголке и читал, читал, читал… Кромке того, меня часто посылали в разного рода
учебные заведения, часто с отрывом от работы, чтобы я усовершенствовал там свой иврит.
Так, я прошел курс при ульпане Иерусалимского университета, где почерпнул не только
языковые навыки, но и освоил ряд передовых методов работы – тамошние лекторы намного
превосходили учителей обычных ульпанов. Занимался я и в знаменитом ульпане Акива, которым руководила внучка знаменитого Берла Кацнельсона, одного из отцов-основателей страны.
Она имела доступ к особым фондам и действовала часто без оглядки на Министерство образования, которому формально подчинялась. Меня она уважала, откровенно признаваясь, что
когда-нибудь на своей должности я ей пригожусь. Там была замечательная внеклассная обстановка, дававшая не меньше, если не больше, чем сведения, почерпнутые на уроках. Словом,
я полностью отдался «поглощению» иврита.
Впрочем, я не оставался пассивным и на своем рабочем месте. Придя на работу, я поехал
в редакцию газеты «Наша страна». Это была самая большая газета Израиля на русском языке.
Редакция ее находилась неподалеку от центральной автобусной станции Тель-Авива. Я удивился жалкому виду самого города и дома, где находилась редакция. Сегодня Тель-Авив выглядит намного лучше. Придя к главному редактору, я представился в качестве методиста по
обучению иностранным языкам взрослых и предложил регулярно давать в газету статьи по
овладению ивритом – советы о том, как лучше его изучать и по каким источникам. Редактор
с радостью ухватился за такую идею. Сначала я напечатал статью общего характера, затем –
статьи об учебниках иврита для начинающих, о словарях и т. п. Они привлекли внимание многочисленных читателей газеты. Впоследствии я составил из них солидную брошюру, которую
издал от имени нашего отдела в министерстве. Люди узнали как о нашем отделе, так и обо мне,
а также получили немало дельных советов по овладению ивритом. Советы эти не были взяты
«с потолка», они основывались на моем собственном, недавно приобретенном опыте. Так я
поступал и дальше: личный опыт придает уверенности.
Затем я разместил в той же газете объявление следующего содержания:
«Уважаемые новые репатрианты!
Вы приехали в страну, язык которой вам незнаком.
Изучая иврит, вы наверняка пользовались какими-то своими рецептами,
которые могут оказаться полезными и для других.
Поделитесь с нами, а мы поможем распространить их среди широкой
массы людей, занимающихся языком».
Я указал адрес нашего отдела, и нам пришло много предложений по улучшению преподавания иврита в ульпанах. Некоторые из них я реализовал. Первым таким проектом стал
крошечный «Словарь-минимум», куда было включено несколько сот слов, особенно необходимых только что приехавшим. Лексикография этого словаря была весьма примитивна: слово
на иврите, а рядом его перевод – обычно тоже одним словом. К реализации этого проекта
были привлечены те, кто прошел иммигрантскую школу и преуспел в языке. Мы напечатали
94

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

несколько тысяч таких словарей и разослали их по ульпанам для бесплатного распространения
среди русскоговорящих учащихся. Не говоря уже о пользе такого пособия для учащихся, оно
дало мне представление о том, как составлять двуязычные словари. Этим опытом я воспользовался в своей дальнейшей лексикографической работе. «Словарь-минимум» многократно
переиздавался.
Я также начал работать над пособием, которое включало упражнения по использованию больших словарей. Наши учащиеся в большинстве своем не были лингвистически «подкованы» и терялись, когда им предлагали пользоваться объемистыми словарями. Мы давали
советы, как это делать, и предлагали конкретные упражнения на иврите. К составлению этого
пособия я привлек двух директоров ульпанов. Оба они были выходцами из СССР, давно приехавшими в страну и хорошо владевшими ивритом. Вышло симпатичное и солидное издание.
Его подготовка заняла много времени и оказалась для меня весьма полезной в профессиональном плане. Вскоре мне было поручено руководить выпуском всех материалов, исходивших из
нашего отдела. Я занимался этим делом с большим удовольствием в течение многих лет.
Кроме того, я пошел на израильское радио, находившееся совсем неподалеку от нашего
отдела. Прослушав уроки иврита, предназначенные для трансляции на Союз, я предложил их
переработать и модернизировать. Мое предложение приняли, и на протяжении многих лет я
приходил в студию, где готовил очередную серию уроков. Их постоянно передавали в эфир
для слушателей во всех частях моей прежней родины. Надеюсь, что их слушали многие евреи,
которые хотели овладеть начатками нашего древнего языка. Этот проект позволил мне пережить изменения, которые проходили в отделе после смены его руководства.
В скором времени доктор Коэн ушел, а его место занял Авраам Цивион. Он заслуживает
подробного описания. Цивион когда-то был одним из приближенных Бен-Гуриона и отвечал
за образование в стране. Он возглавлял колледж, открытый в последнем месте жительства БенГуриона, когда тот уже удалился на покой. Цивион лично знал всю элиту страны и широко
этим пользовался, что позволило ему провести в нашем отделе значительные перемены за счет
государства. Должен сказать, что хотя мы часто расходились во взглядах, мне нравилась его
бурная деятельность. Когда он пришел, то обратил внимание на мои связи с радиоцентром и
поддержал их. Это был для меня весьма деликатный период – кончался год моего пребывания
на работе, в течение которого мне платило зарплату Министерство абсорбции. Предстояло
решить, что со мной делать дальше.
Министерство просвещения не хотело принять меня на свой бюджет, а Министерство
абсорбции не хотело оставлять меня без работы, тем более, что я показал себя дельным специалистом. Было много встреч и обсуждений. В конце концов сошлись на компромиссе, в формулировке которого Цивион принял деятельное участие: Министерство абсорбции продолжит
финансировать мою зарплату еще год, но Министерство просвещения даст обязательство по
истечении этого времени принять меня на постоянную службу. На том и порешили, и я продолжил работу на прежнем месте.
Я постепенно совершенствовал свой иврит, предлагая на нем все более революционные
начинания. Расскажу об одном из них. Я предложил записать на магнитофоне дополнительные тексты и упражнения на иврите для самостоятельной работы над ними учащихся во внеурочное время. Поскольку ульпаны в основном функционировали в центрах, где учащиеся и
жили, я предложил в одном из них отвести комнату для дополнительных занятий, где они
могли бы прослушивать записи и совершенствоваться в языке. Цивион ухватился за эту идею
и дал мне добро на ее воплощение. Я выбрал ульпан в одном из центров абсорбции (уже не
помню, в котором) и приступил к записям текстов и упражнений. Затем мне в этом ульпане
выделили комнату. Мы ее оборудовали соответствующим образом, а учащимся в ульпане объявили: «Желающие заниматься ивритом после уроков должны записаться, чтобы им выделили
время для занятий». Я был уверен, что таких окажется много, – и просчитался.
95

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Записалось всего пять человек. Один из них вскоре вышел из моего проекта, но четверо
его закончили, показав приличные результаты. Однако ради четырех человек не стоило городить огород, и мое начинание забраковали. У меня сразу же возникли трения с Цивионом. Он
меня критиковал за недальновидность, а я отстаивал внутреннюю сущность проекта, который,
с моей точки зрения, был оправдан даже при четырех участниках. Один из них, врач из Канады,
вскоре хорошо овладел языком и сделал быструю карьеру в Министерстве здравоохранения.
Там он стал в конце концов главным директором и всегда поминал меня добрым словом, когда
мы потом встречались и обсуждали его абсорбцию в Израиле.
Мои последующие предложения тоже не не всегда учитывали реальную ситуацию. Расскажу еще об одном. Пройдя курс обучения ивриту в ульпане Еврейского Университета в Иерусалиме, я вдохновился принятой там методикой. Иврит нам преподавал не один и тот же лектор
на протяжении всего курса обучения, как это было в обычных ульпанах, но разные преподаватели, специалисты по соответствующему языковому профилю: чтению, грамматике либо
фонетике и т. д. Конечно, в университете можно было найти разных лингвистов, не то что в
обычных ульпанах. Но я полагал, что в самых больших из них тоже стоило распределить преподавание хотя бы между двумя учителями – один для общей подготовки, а второй, например,
для грамматики. В конце концов, основы ивритской грамматики должен был знать любой преподаватель языка. Тогда учащиеся не будут зациклены только на произношении своего единственного учителя, а получат два варианта из уст двух учителей.
Цивион поддержал мой план и разрешил его попробовать в одном из наших больших
ульпанов. Я выбрал ульпан в Нацерете. Поехал туда и нашел двух учительниц, которые согласились попытаться вести две параллельные группы по двум направлениям. Одна из них взяла
на себя общую подготовку, другая – преподавание грамматики в обоих классах. По окончании
курса мы сравнили результаты в экспериментальных классах с результатами обычных классов.
Они были чуть выше чем в обычных, сами учительницы с воодушевлением говорили о вводимом новшестве, но… в следующем потоке категорически отказались от уже испробованной
методики и возвратились к привычному: один класс – один учитель. В чем дело?
Оказывается, у них уходило много времени на обоюдные консультации, поскольку им
приходилось использовать один и тот же материал либо согласовывать планы уроков друг с другом. Обе учительницы были обременены семейством, дополнительное время никак не оплачивалось, и они не собирались им жертвовать.
Так провалилось и это мое начинание. Цивион снова на меня обрушился с критикой, да я
и сам чувствовал, что перегнул палку. Впредь я стал учитывать не только теоретически оправданные факторы введения новшеств в образовательную систему, но и внешние обстоятельства,
которые вроде бы не имели касательства к делу, а на практике оказывались решающими. Мои
отношения с начальником хотя и оставались натянутыми, но до разрыва у нас не дошло. Он
признал во мне личность сформировавшуюся и не готовую поступиться своими принципами.
Вместе с тем, он стал мне больше доверять – я овладел ивритом в достаточной степени, чтобы
объяснить свою позицию и чтобы оправдаться в своих прегрешениях.
Меня преследовали не только неудачи, были и достижения. Я писал и печатал много статей в нашем профессиональном журнале «Хэд ha-ульпан» («Эхо ульпана»). Писал я и монографии. Моя творческая активность на письме достигла пика в 1988 году, когда я опубликовал
монографию под названием «Основные концепты в обучении второму языку». Туда я включил
все наработки, сделанные в Израиле. Книга предназначалась преподавателям иврита в ульпанах, и до сих пор остается единственной книгой такого рода. Но к этому времени многое изменилось в моей личной биографии и в положении Израиля в целом.
В 70-е и 80-е годы прошлого века жизнь в Израиле была по-деревенски пасторальной как
в хорошем, так и в плохом смысле. В хорошем – все друг друга знали; все, похоже, думали более
или менее одинаково; не было еще таких идеологических разногласий между разными слоями
96

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

общества, как сейчас. В плохом – было достаточно много «идиотизма сельской жизни» (по
выражению Маркса и Энгельса в «Коммунистическом манифесте»). Существование было, что
ли, не столь изощренным, меньше было народа и меньше машин на дорогах. Зато отношения
были теплее и притягательнее. Песни, танцы были мелодичнее, а не такие грубые, как сегодня.
Израильтяне лучше играли в баскетбол (причем это были израильтяне, а не спортсмены из
других стран, получающие за свои выступления баснословные гонорары), и мы за них горячо
болели. Помню, как праздновали победу тель-авивской команды «Маккаби» из Тель-Авива
над ЦСКА (Москва): люди высыпали на улицы и обнимались, машины сплошь сигналили «тата, та-та-та». Словом, мы выказывали единство, удивительное для страны, постоянно воюющей
на протяжении почти столетия. Где эти времена? Может быть, во мне говорит старость? Но
что можно сделать, если эти картины гнездятся в памяти и просятся наружу?
Живя в Рамоте, я перезнакомился со множеством интересных людей. Из старшего поколения следует упомянуть Илью Захаровича Сермана и Михаила Самуиловича Агурского. Первый был в СССР известным литературоведом и работал в Пушкинском доме в Ленинграде. В
период борьбы с космополитами он был приговорен к смертной казни за якобы просионистскую деятельность, но смертный приговор был заменен на 20 или 25 лет тюрьмы. В период,
когда я с ним познакомился, это был самый тихий человек из всех моих знакомых. Он преподавал в Иерусалимском Университете русскую литературу и писал книги по литературе XVIII
века. Мелик же (так звали Агурского друзья и приятели) был сыном известного деятеля компартии США, который ратовал за социалистическую революцию во всем мире и привез свою
семью в Советский Союз. Там они на своей шкуре попробовали, что такое социализм в российском исполнении, и Мелик стал сначала диссидентом, а потом с семьей уехал в Израиль.
Он был очень взвешенным в своих речах и поступках человеком, чрезвычайно доброжелательным по отношению к окружающим. При этом он состоял в рабочей партии, правившей
тогда в стране, причем котировался там очень высоко. Мелик помог мне в некоторых методических начинаниях. Он свел меня, в частности, с профсоюзными деятелями, которые профинансировали проект по изданию пособий для прибывающих в страну эфиопских евреев. Хочу
сказать несколько слов об имени Мелик и вообще об употреблении имен в разных культурах.
В России принято использовать три имени для обращения к кому-либо; в Израиле пользуются для этого двумя именами (личным именем и фамилией, скажем, «Абрам Соломоник»).
Вначале, когда я только приехал, мне такое обращение представлялось неучтивым, но потом
я привык и понял, что это просто вопрос культурной традиции. В этом разнобое, однако,
можно запутаться, потому что фактически здесь возникают дополнительные проблемы. Имя
может быть представлено и обычно предстает в ласково-сокращенном варианте – Мелик вместо Михаил или Аба вместо Абрам.
Тогда отчество выпадает, мы не можем сказать «Аба Бенцианович Соломоник». Израильтяне часто используют такие сокращения, играя с начальным именем человека: Аба АхиМеир или Биби (вместо Биньямин) Нетаньяху. Таким образом можно, называя человека даже
очень известного и уважаемого, одновременно выразить к нему свою приязнь (или неприязнь:
смотря как ты произносишь это имя). Эти рассуждения о национальных особенностях использования личных имен помогут мне в дальнейшем изложении упоминать моих знакомых и друзей, используя израильский обычай ограничиваться сокращениями.
Наряду с упомянутыми двумя знакомыми высшего разряда, у меня в этот период появились и знакомства в профессиональной сфере. Прежде всего расскажу о Мише Клайнбарте,
который приобщил меня к лексикографии и к компьютеру. Однажды ко мне в отдел пришел
молодой человек и, представившись, предложил какой-то языковой проект. Он был родом из.
города Мукачево, изучал лингвистику в Новосибирском университете, потом с родителями
уехал в Израиль и поселился в Рамоте, недалеко от нас. Его первоначальный проект мне не пришелся ко двору, но мы познакомились и впоследствии наладили совместную работу, поскольку
97

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Миша, в партнерстве с другом детства Юрой Вайсом, организовал издательство под названием
«Лексикон». Несколько лет спустя, уже в 1982 году, встретившись со мной в Рамоте, Миша
предложил мне соавторство в написании иврит-русского словаря. Горбачев стал генсеком в 85м, начало большой алии – 89 г.
Миша сказал мне, что срочно нужно издать качественный словарь, поскольку существующие устарели и нуждаются в коренной переработке. Это была абсолютно правильная мысль,
но, помнится, я ему ответил:
– Миша, я ведь не лексикограф, у меня нет опыта составления словарей. Боюсь, что не
справлюсь…
– Не боги горшки обжигают. Вы составляйте костяк словаря, а я его отредактирую и
внесу в компьютер. Я хорошо владею программой для редактирования текстов. А вашу работу
я оплачу.
Я подумал и согласился, поскольку собирался в длительный заграничный шабато́н (ниже
расскажу, что это такое), и деньги мне были бы очень кстати. Я сел за работу и за пару месяцев составил по карточкам лексический корпус будущего словаря: ивритские слова и выражения, которые я перевел на русский язык. Их было более 15 тысяч; я написал их от руки на
карточках и передал Мише. Он отредактировал мою работу и перенес ее в свой компьютер (у
меня компьютера еще не было). Затем он, опять-таки с помощью компьютера, пронумеровал
все ивритские слова и сделал их копию уже в русском алфавитном порядке. Но при этом за
ними сохранились их первичные номера, по которым пользователи могли найти их в ивритской
части словаря вместе с переводом и пояснениями. Так у нас появились фактически два словаря
– иврит-русский и русско-ивритский. Это была важная находка, которая очень украсила нашу
работу; словарь этот назывался «Лексикон» и впоследствии многократно переиздавался. Он
жив еще до сих пор. Нечего говорить, что его составление дало мне неоценимый опыт лексикографической работы, – опыт, который я впоследствии использовал в полной мере.
В то же время в мою жизнь вошел еще один лингвист, оказавший на меня значительное
влияние. Это был Боря (Барух) Подольский. Боря (да будет память о нем благословенна!) был
очень интересной личностью. Его забрали со второго курса Московского университета, где он
изучал греческий язык, и посадили на семь лет в лагеря за то, что он интересовался ивритом
и пропагандировал его среди знакомых. Он отсидел полученный срок от звонка до звонка, но
по выходе из лагерей немедленно подал документы и уехал вместе с молодой женой в Израиль. Здесь он окончил уже Тель-Авивский университет по амхарскому языку (один из языков
эфиопских евреев), который потом преподавал в том же университете. Боря стал впоследствии
профессором университета и выдающимся лингвистом.
Он предложил мне издать рукопись практической грамматики современного иврита для
русскоговорящих учащихся; она была необходима всем желающим глубоко узнать новый для
них язык, принадлежавший к иной языковой группе, нежели славянские языки. Я прочел рукопись, но сказал, что наш отдел не занимается выпуском такого рода пособий, что мы специализируемся на методических пособиях. Боря забрал рукопись и издал ее потом в частном
издательстве под редакцией еще одного лингвиста, приехавшего в страну из России, – Аарона
Долгопольского.
После того как я прочел Борину рукопись, у меня возник замысел подобной грамматики,
но написанной иначе, чем у Подольского. Я сел и составил свой вариант «Практической грамматики иврита» для русскоговорящих. В ней я опирался на то, что мне самому пригодилось
в процессе обучения ивриту, поэтому она и оказалась столь привлекательной. Еще и сегодня
она пользуется популярностью, хотя из печати вышли потом и другие учебники грамматики,
ориентирующиеся на новые слои лексики и более устоявшиеся грамматические формы.
Эта небольшая книга сделала меня известным огромному числу олим, изучавших иврит.
Она многократно переиздавалась и в России, как с моего ведома и разрешения, так и без тако98

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

вых. Первым делом я дал рукопись на просмотр Боре Подольскому, и он ее отредактировал.
После этого я положил ее в стол и почти забыл о ней, когда однажды в нашем отделе появился
симпатичный пожилой еврей, пожелавший со мной говорить. Он говорил по-русски с сильным
акцентом:
– Позвольте представиться: меня зовут… Я слышал, что вы написали грамматику для
русских. У меня есть издательство, и я хотел бы ее издать. Вам я заплачу авторский гонорар.
Хотите мне передать рукопись для издания?
– Конечно, хочу.
– Тогда приходите вот по этому адресу. Мы заключим договор и начнем печатать книгу.
Так я и сделал. Процесс издания оказался длительным. Я еще не знал иврит достаточно хорошо и постоянно консультировался по поводу возникавших вопросов. Наконец книга
вышла и стала бестселлером. Она продавалась в книжном магазине, также принадлежавшем
купившему у меня рукопись старичку. Когда очередной тираж раскупался, он допечатывал
новые экземпляры. К сожалению, он через несколько лет скончался, и я потерял всякую связь
с издательством и с магазином. Но книга продолжала свое плавание по морям – по волнам все
новых переизданий, а я пошел дальше по пути создания новых учебных пособий.
Не следует думать, что я знакомился только с вновь приехавшими из республик Союза
евреями, у меня появились друзья и среди давних жителей Израиля. Из них я хочу здесь упомянуть двоих. Йехезкель Керен, родившийся в Крыму в городе Феодосия, не был профессиональным лингвистом, но боготворил иврит. В молодости он его выучил и преподавал среди
сионистски настроенных евреев Крыма. Он уехал в Палестину в 1929 году, оставив в России
все свое семейство, которое погибло во время войны; сам же он служил в каком-то министерстве простым чиновником. Но иврит не забросил и написал «Русско-еврейский словарь», который служил многим поколениям евреев, приезжавшим из России и изучавшим иврит.
Йехезкель стал моим преданным другом и учителем. После всех своих ульпанов я продолжал заниматься языком у него до самой его смерти. Раз в неделю я приходил к нему и
мы наслаждались, читая и обсуждая ТАНАХ либо рассказы Агнона, или еще кого-то из более
современных писателей. Жена Йехезкеля рассказала мне после его кончины, что к каждому
уроку со мной он тщательно готовился и ждал меня с нетерпением. Он умер внезапно после
операции. Это была операция, связанная с центуром (шунтированием) сердца, который только
начал практиковаться в больницах и методика его была еще очень несовершенной. Приступ
случился, когда он пешком пришел домой после получения своей новой книги о Феодосии и
его тамошней жизни. Как много он вложил в эту книгу и как ждал ее выхода в свет! Он нес
домой авторские экземпляры и наверняка был проникнут радостными чувствами. Мир праху
его!
Вторым моим знакомым (я колеблюсь, написать ли «другом» из-за разницы в нашем
социальном статусе, разницы, которую я в то время сильно ощущал) был профессор иврита
Узи Орнан. Он родился в Израиле и был пламенным сионистом. Еще в молодости он вступил
в организацию Хагана, из которой впоследствии выросла израильская армия. Он боролся с
англичанами и в числе прочих попал в Уганду, куда англичане сослали целую группу оппозиционеров во главе с Ицхаком Шамиром, будущим премьером страны. Узи в изгнании и по
памяти составил первую грамматику современного иврита, написанную уроженцем еврейского
ишува в Палестине; ему было тогда 18 лет. Ее напечатали на гектографе, а после бегства из
лагеря и возвращения домой (Израиля как государства еще не существовало) эта грамматика
стала единственным в своем роде пособием по овладению языком. Ее использовали в школах
и в иных учебных заведениях, а Узи превратился в почтенного мэтра; его избрали в институт
«Ван-Лир», специализирующийся на исследованиях в сфере общества, культуры и образования.
99

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Я посещал его лекции в университете, когда учился в тамошнем ульпане и по обыкновению засыпа́л преподавателей вопросами. Мы подружились, и я заходил к нему домой. Вскоре,
однако, Узи перебрался в Хайфу, где стал профессором «Техниона» (политехнического вуза).
Он начал разрабатывать для иврита тогда еще очень молодую компьютерную лингвистику.
Время от времени, когда я приезжал в Хайфу по делам ульпанов, я его посещал и мы много
беседовали. Он был и остается очень интересным собеседником, но теперь, по старости лет, я
в Хайфе уже не бываю. А тогда мы беседовали преимущественно о лингвистике, я дарил ему
мои сочинения, а он меня одаривал своими короткими статьями, которые содержали массу
интересной информации. Ни у одного израильского лингвиста я не встречал столь сжатого и
емкого изложения серьезных филологических проблем.
Кроме упомянутых друзей, у меня еще сформировался круг для постоянных встреч
за накрытым столом. В этой компании нас было трое, мы систематически собирались вместе и выпивали, хорошо закусывая и изливая друг другу душу. Арнольда (Нолика – в дружеском варианте) Котельникова я встретил на военных сборах. Пора об этих сборах рассказать
подробно.
Вскоре после поступления на работу я получил извещение о том, что мне предстоит
пройти «милуи́м», военные сборы резервистов. В то время такие сборы проводились для всех
пригодных к службе мужчин, не достигших пятидесяти лет. Я купил в магазине военную
форму, а на сборах мне выдавали ружье, с которым я ходил дулом кверху, чтобы случайно не
прострелить себе ногу. Нас сытно кормили и распределяли для патрулирования улиц и общественных мест. Такие сборы продолжались около месяца. Я с удовольствием общался с незнакомыми людьми и использовал сборы для совершенствования в иврите. Дома я говорил преимущественно по-русски, а на сборах погружался в почти идеальную ивритскую среду.
Во время одного из своих «милуим» я и встретился с Арнольдом. Это был крупный и
очень сильный мужчина, по профессии зубной техник. Он, как многие сильные мужчины, оказался очень добрым и отзывчивым человеком. А, главное, он жил в том же доме, что и я, хотя
мы прежде не пересекались. Когда мы познакомились, то сошлись по-настоящему, также и
семьями. Третьим участником наших встреч был Аркадий Штернберг из Ленинграда, так что
нам было о чем поговорить. Он прошел всю войну, начиная с финской кампании, и закончил
ее в чине капитана, командующим штрафного батальона. Представляете себе еврея в такой
роли? Но до того как попасть в советскую армию, он закончил Институт физкультуры имени
Лесгафта. Оттуда его забрали на фронт еще во время финской кампании. Так что он прошел
три войны – финскую на Карельском перешейке, оккупацию западных районов Белоруссии и
Великую Отечественную. Он был весь напичкан свинцом. Левая рука у него висела со скрюченными пальцами, легкие и еще какие-то органы тоже были не в порядке. Но он был жизнерадостным человеком и хорошо вписался в нашу среду.
Кроме этого, я хотел бы остановиться еще на двух личностях, с которыми я встречался
мало, но которые оказали на меня большое влияние. На одном из военных сборов я встретился
с писателем, который впоследствии стал знаменитым. Я ждал своей порции в очереди у полевой кухни, а передо мной стоял очень толстый и небрежно одетый человек, который громко
разговаривал с кем-то по-русски. Я прислушался. Он говорил много и красиво, но в то же
время очень отрицательно отзывался об Израиле. В то время я был влюблен в Израиль и с
неудовольствием слушал, что Израиль плох в этом и в том, и так далее. Я кого-то спросил,
знает ли он проповедника, и мне ответили, что это известный писатель Эфраим Севела.
Вернувшись домой, я разыскал его книжку, которая называлась «Легенды инвалидной
улицы», и прочел ее с истинным наслаждением. Это была интересная, отлично написанная
книга, повествовавшая о детстве писателя и об обстановке, в которой он рос. Местечковые
евреи были показаны с симпатией и, безусловно, очень наблюдательным человеком. Я успокоился и позабыл про Севелу, пока не прочитал его следующие книги, уже об израильской дей100

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

ствительности. Здесь повторялась история со Свирским – Израиль был представлен в чрезвычайно неприглядном виде.
С таким же подходом я встретился в работах Изи (Исраэля) Шамира. И опять: блестящий
стиль переводчика Агнона и вдруг… буквально проклятия в адрес Израиля. Я встречался с И.
Шамиром несколько раз в разных издательствах. Присущее ему красноречие он использовал
для прославления коммунизма, от которого бежал, эмигрировав в Израиль. В конце концов,
Шамир вступил в коммунистическую партию, кажется, в Швеции, а сейчас живет, вроде бы, в
России, бесконечно осуждая и проклиная Израиль.
Тогда я открещивался от подобных взглядов, но, видимо, какой-то осадок остался.
Сегодня я не то что противник Израиля, но часто высказываю недовольство политикой страны,
главным образом, по палестинской проблеме. В этой связи мне вспоминается позиция Ефима
Эткинда, с которым я был знаком еще в Ленинграде. Он работал в Институте имени Герцена,
где я защищал кандидатскую. Я считаю Эткинда одним из самых проницательных литературоведов. В одном из своим очерков он пишет, что поэт тем и замечателен, что видит гораздо
дальше других и даже может предсказать будущее («Вижу идущего через горы времени, которого не видит никто» – В. Маяковский). Великий поэт или писатель тем и велик, что видит
и чувствует много больше обычного человека. Люди, о которых я пишу здесь, тоже большие
писатели. Их претензии к Израилю нельзя отбросить, просто отмахнувшись. Стоит подумать и
об исправлении допущенных нами ошибок – вот что после долгих размышлений я стал думать
о своей новой родине.
Как мне кажется, ошибки связаны, прежде всего, с поселенческим движением на оккупированных территориях (эти территории сторонники поселенцев называют «освобожденными»). У меня по этому поводу имеется практический опыт. Ефим Маргулис по приезде в
Израиль поселился с семьей в иерусалимском центре абсорбции «Мевасерет Цион». Я приехал
в их ульпан и присутствовал на занятиях. После урока меня пригласил к себе домой один из
учащихся. Это был Фима Маргулис, специалист по компьютерным сетям, впоследствии работавший в Министерстве финансов. Мы подружились, тем более, что впоследствии он получил
квартиру в Рамоте, поблизости от меня.
Поселенческое движение тогда только начиналось, и мы еще не знали «с чем его едят».
Фима записался в один из поселенческих проектов. Формировалась группа, которая должна
была поселиться в новом поселке на «освобожденных» территориях после окончания строительства первых домов. Фима агитировал меня присоединиться к ним; я согласился, подал
документы и начал ходить на собрания этой группы. Собрания устраивались часто: мы занимались приемом новых членов, планированием будущего поселка – была масса проблем. Кроме
того, мы участвовали в охране строящихся домов. Предполагалось, что жившие рядом арабы
могут на них напасть, сжечь или разрушить. Вскоре я из этого проекта вышел, заявив, что
участие в проекте отнимает у меня все силы и время, необходимые для занятий наукой, – и это
было правдой. Но о главной причине своего ухода я умолчал. А состояла она в том, что мне
было неприятно слышать многословные обвинения арабов во всех смертных грехах: и такие
они, и сякие, и покушаются они на землю, завещанную нам Всевышним. Словом, весь набор
проклятий, который к сегодняшнему дню только увеличился и стал притчей во языцех. Мне
он казался преувеличенным и неоправданным, а мои «товарищи по оружию» только об этом
и говорили, с горячностью и убежденностью.
После этого я следил за успехами поселенцев с огорчением и большой тревогой. Однажды
из уст моей коллеги по работе я услышал фразу: «Поселения – угроза возможному миру между
евреями и арабами». Поразмыслив, я понял, что она права, и с тех пор стал оценивать поселенческую активность критически, а со временем эта фраза стала для меня решающим аргументом в споре между двумя народами по поводу одного и того же клочка земли. Если не пойти
101

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

на разумный компромисс в этом вопросе, конфликт представляется мне неразрешимым, о чем
я неустанно напоминал в своих газетных статьях и выступлениях в интернете.
Возвращаясь к нашей жизни в Рамоте, должен сказать, что там я, наконец, обрел душевный покой и стабильность. Ретроспективно эти годы оцениваются мной как самый зрелый и
насыщенный период моей долгой жизни. Этот период внезапно закончился болезнью и смертью моей тещи, но об этом я еще расскажу.

102

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

18. О моей семье и родственниках
Я писал о своих родителях в начале книги, и мне не многое остается добавить к уже
написанному. Маму я любил беззаветно и, вразрез с аналитическим складом моего ума, не
раздумывая. В конце жизни она осталась одна и жила исключительно мной и внуками. Я, к
сожалению, посещал ее реже, чем было бы нужно, и эта моя вина умрет только вместе со мной.
Папу я видел во время его нечастых визитов к нам. Частота их зависела только от него, а у него
была большая семья и ответственная работа. Он стал одним из ведущих фармацевтов Ленинграда, и в последние годы поочередно руководил самыми крупными аптеками города. Даже
после выхода на пенсию он остался работать в аптечном ларьке при Куйбышевской больнице,
что на Литейном, возле Невского проспекта. Доработав до 80 лет, он решил перебраться в
Израиль, где уже находилась большая часть его семьи.
Он привез с собой множество инструментов, которыми любил пользоваться в работах по
дому, и прейскурант всех лекарств, продававшихся в аптеках СССР того времени, – более трех
тысяч наименований лекарств, их расфасовки и цены. Папа с женой поселились у внучки в
пригороде Хайфы. Через несколько дней после приезда он взял свои прейскуранты и пошел в
ближайшую частную аптеку. Там он обратился к владельцу аптеки на идише, так как иврита не
знал, хотя всю жизнь молился по Торе, которая написана на древнем иврите и на арамейском.
Он просто механически читал тексты, знакомые ему с детских лет, а их содержание он знал
превосходно.
– Я приехал из России. По профессии я фармацевт с более чем шестидесятилетним стажем и хотел бы устроиться к вам на работу.
– А знаете ли вы иврит и английский? На них мы общаемся с клиентами. Я бы с удовольствием вас пристроил, но если вы не владеете этими языками, придется вам отказать.
Папа ушел не солоно хлебавши. Это подкосило его – без любимой работы он как-то сразу
сник. Теперь утром он вставал и шел молиться в ближайшую синагогу. Затем по дороге обратно
заходил в магазин и покупал самую дешевую бутылку водки. Это был арак, на большее у него не
было денег. Дома он выпивал треть бутылки, плотно завтракал и ложился спать. Проснувшись,
немного гулял, после чего садился обедать, опорожняя еще треть бутылки. Затем – снова сон,
отдых и ужин, кончавшийся последней третью ежедневной порции. Я его изредка навещал. Он
сильно сдал физически, но голова была абсолютно ясной. Такого существования ему хватило
на пару лет, после чего он умер во сне: горлом пошла кровь, и он скончался, не просыпаясь.
Думаю, что он сознательно вел себя к такого рода кончине.
Я упомянул, что изредка навещал его в квартире внучки. К тому времени я легализовался
в семье папы как неожиданный, но неизбежный родственник. Прежде они ничего не знали о
моем существовании. Вот как произошло наше знакомство. По приезде в Израиль я разыскал
свою сводную сестру – папину среднюю дочку. Она эмигрировала двумя годами раньше меня
со всей семьей – мужем и тремя детьми. Жили они в центре страны – в Реховоте. Ее муж
Гриша работал на авиастроительном заводе (он был отличным фрезеровщиком), а сама Лея –
в метеорологическом центре, поскольку в Ленинграде закончила университет, где занималась
метеорологией на географическом факультете. Я приехал к ним и отрекомендовался папиным
знакомым: мол, я попросил у него их адрес на случай, если мне понадобится помощь.
Это не вызвало у них никаких подозрений, и я несколько раз приезжал к ним, справляясь
о папином здоровье. Это была очень хорошая семья, в которой папа внедрил свои привычки:
все они были верующими людьми, но, соблюдая еврейские обычаи не отказывались и от современного содержания жизни. Когда папа приехал в Израиль, я поспешил повидать его в Хайфе
– они с женой поселились у одной из дочерей Леи. Мы с папой тепло обнялись, но старались
себя не выдать, и так продолжалось довольно много времени. Как-то мы пошли гулять втроем
103

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

– папа, я и его правнучка, дочь той внучки, у которой он жил. Она была тогда малышкой и
ходила в школу. На прогулке я проговорился, назвав отца папой. Правнучка рассказала об этом
маме, та – бабушке, и наше родство раскрылось.
Как-то Лея позвонила мне по телефону и попросила о встрече в метеорологическом центре. Я заподозрил неладное, но поехал и вызвал Лею по телефону из проходной будки. Она
вышла и выдала мне, что ей все известно, что она разговаривала обо мне со своей матерью, и
та ей рассказала о моем происхождении. Оказалось, что во время о́но произошла настоящая
драма: папа собирался уходить из семьи, и у ее мамы из-за этого произошел выкидыш. Сообщив все это, она вопросительно посмотрела на меня:
– Что ж, не стану отрицать – я действительно ваш сводный брат и прошу прощение за
то, что вас обманывал, – сказал я. – Но ведь прошло столько времени, все раны затянулись. А
я ни сном ни духом не виноват в том, что произошло.
Она с сомнением покачала головой, но была вынуждена согласиться с моими доводами
и разрешила мне им звонить и посещать папу. Так постепенно я вошел в их семью в качестве
равноправного ее члена, и даже папина жена меня не отвергла. Я познакомился и с остальными
членами семейства. У меня, как оказалось, были брат и две сестры, а также многочисленные
племянники и племянницы. Мы жили в мире и согласии и продолжали общение после смерти
отца, на похоронах которого я прочел кадиш (заупокойную молитву) как его сын, а потом
целый месяц ходил в синагогу отмаливать его и свои грехи. Сам я абсолютно не религиозен,
но стараюсь уважать убеждения близких мне людей. Мы поддерживаем хорошие отношения и
сейчас, когда многих уже нет в живых, и ценим друг друга.
Теперь о собственных детях. Их у меня двое: сын и дочь, которая на три года младше
сына. Естественно, я их люблю, но, честно признаться, я с большей теплотой относился к
дочери до того, как она выросла и стала самостоятельной. Вот ниже (слева) фото моей дочери,
а рядом (справа) – ее сын, мой старший внук Филипп вместе с моим сыном, его дядей:

Сейчас я перенес свою привязанность на внуков, которых у меня пятеро. Все они почти
взрослые, каждый имеет свой непростой характер. Я надеюсь, что у них сложится счастливая
жизнь, счастливей, чем у меня. Наше поколение пережило весьма непростой XX век с его
войнами и всяческими передрягами – фашизмом, коммунизмом и прочими болезнями очень
104

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

медленно взрослеющего человечества. Думаю, что поколение наших детей и внуков будет благополучней.

105

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

19. О любимых книгах
Как вы уже знаете, читал я всегда, много и часто без разбора. Но постепенно я научился
отбирать книги и авторов, которых предпочитал другим и запоминал надолго. Естественно,
что с возрастом мои вкусы менялись. Я сторонник мнения, которое часто высказывалось разными учеными (в частности, Фрейдом), что история человечества кратко и зачастую весьма
завуалировано повторяется в индивидуальном развитии каждого из нас. Это значит, что человечество проходило определенные стадии развития, повторявшиеся потом у каждой отдельной
личности.
Еще в Ленинграде, в Институте образования взрослых, я проиллюстрировал эту теорию
на примере истории литературы. У любого народа литература начиналась с мифов, сказок и
легенд, что можно назвать литературным детством. Точно так же в нашем индивидуальном
детстве мы сначала увлеченно знакомимся с этими же жанрами – с мифами, сказками и легендами. Потом приходит подростковый период в литературе: появляются приключенческие и
рыцарские романы. Таким же образом изменяются наши вкусы – по достижении школьного
возраста мы все больше читаем приключенческую литературу. Затем приходит стадия зрелости, выраженная в литературе реалистического содержания, и мы склоняемся к подобного рода
чтиву. Наконец в литературу (и в иные виды искусства) приходит декаданс; многие люди в
своем развитии тоже переходят к литературе такого толка.
Я высказал эту теорию в процессе обсуждения рекомендаций для самостоятельного чтения у учащихся разных классов вечерних школ. Опираясь на изложенные выше взгляды,
можно было найти хоть какой-то критерий отбора в безбрежном море мировой и русской литературы. В моем личном случае данная теория работала. Я действительно шагал по указанным
выше ступеням: сказки и мифы → приключенческая литература и романтика → реалистические произведения → изысканный формализм и декаданс в конце пути.
В начале этих мемуаров я уже говорил о книгах, которые читал в раннем детском
возрасте. В отрочестве преобладали книги Александра Дюма и Фенимора Купера, Вальтера
Скотта и Александра Беляева. В пору зрелости я сначала набросился на Бальзака и Джона Голсуорси, Льва Толстого и Чехова, а потом перешел на более изысканные произведения Достоевского, Эдгара По и Борхеса. Разумеется, приведенная выше схема никогда не проявляется в
чистом виде, но общая тенденция все же просматривается.
Впрочем, можно предложить и иные способы ввести порядок в казалось бы случайный
отбор материала для чтения. Например, для себя я выделил писателей, которые создавали
воображаемую среду для своих героев. Эта среда наделялась своими законами и нормами поведения, регламентирующими действия персонажей, а также их оценку читателями. Оценивать
следовало не по принятым в реальном мире установлениям, а по меркам того коллектива, который ad hoc создало воображение писателя. Выдающимися представителями такого плана были
Габриэль Гарсия Маркес с его «Сто лет одиночества» и Уильям Фолкнер с выдуманным им
округом Йокнапатоф, где происходили описанные им события. В русской литературе ярким
писателем подобных сочинений был Александр Грин. Его герои жили в сказочной стране, где
действовали совсем иные законы, чем в реальной советской жизни. Поэтому щемило сердце,
когда ты отвлекался от книги с ее благородными рыцарскими законами и снова погружался в
суровую действительность, тебя окружавшую.
Я также отметил для себя целую серию произведений, которые как бы начисто открещивались от реалистических описаний в пользу стиля. Начинает эту серию, конечно, Оскар
Уайльд, который сознательно проповедует art for art’s sake (искусство ради искусства). Успешным продолжателем этого направления я считаю Джеймса Джойса с его «Улиссом», затем идут
106

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

произведения югослава Милорада Павича и Алессандро Барикко, современного итальянского
автора, который покорил меня романами «Легенда о пианисте» и «Шелк».
Можно представить себе и другие классификации книжной продукции, но зачем я
вообще об этом пишу в своих мемуарах? Да потому, что прочитанные произведения всю жизнь
оказывали на меня не менее серьезное влияние, чем непосредственные столкновения с реальностью. Одно не исключает другого, но своеобразно с ним перекликается и взаимодействует.
Я, кажется, уже использовал выше лозунг о том, что «всем хорошим во мне обязан книгам».
Эту фразу пролетарского классика (М. Горького) применительно к себе я бы переиначил так:
«Многому хорошему во мне я столь же обязан книгам, сколь и непосредственным впечатлениям от реальной действительности».
Хотелось бы еще остановиться на животрепещущем вопросе о том, выживут ли книги в
соревновании с захватившими сегодня господство электронными гаджетами. Точнее, сохранят
ли книги свою роль в формировании мировоззрения людей – роль, которую они играли на
протяжении многих веков? Для себя я пришел к следующему выводу: да, сохранят. Не в том
виде, который у них был ранее, не в виде печатного издания, а, быть может, в виде электронной
книги…
Мои ровесники пытаются доказать, что наступила катастрофа, – молодежь больше не
читает и умственно деградирует. По-моему, это не так: современная молодежь деградирует не
больше, чем мы деградировали в глазах предыдущего поколения. Просто сменился носитель
мудрости – книга уступила место электронным носителям текстов, текстов всех категорий, в
том числе и книжных прежних форматов. Всего-навсего. Несколько лет назад я купил электронную книгу и скачиваю на нее бесплатно все то, что раньше покупал в виде печатных изданий. И никакой ностальгии по прежним бумажным книгам у меня нет. Более того, я получил
массу преимуществ: легкая в пользовании электронная книга заменила мне увесистые тома,
которые я таскал с собой, а по прочтении складывал на полку, где они собирали пыль, пыль
веков. Долой пыль веков! Да здравствуют современные методы собирания, хранения и использования информации, в том числе – художественной литературы!
Было бы несправедливо не коснуться места поэзии в этом контексте и того, какое влияние она на меня оказала. Скажу сразу – очень большое. До Вологодчины я не обращал внимания на поэзию – она просто не присутствовала в числе моих интересов. Лишь в Вологде
меня приобщил к ее чтению Яша Вакс. Когда мы с ним навеселе возвращались домой, он вдруг
останавливался и начинал читать вслух свои любимые стихи. Как сейчас вижу эту картину –
мы вдвоем идем по пустынной и заснеженной улице, потом останавливаемся, и Яша начинает
декламировать что-либо из Симонова, Заболоцкого или кого-нибудь еще. Я внимаю, и мне
начинает нравиться. Постепенно я специально начинаю разыскивать поэтическую продукцию
и даже заучивать наизусть что-либо из особо понравившегося.
Так я постепенно стал любителем поэзии и даже… иногда баловался втихую составлением стихов. Именно составлением, т. е. рифмачеством, – на большее у меня не было дарования. Я сочинил собственный реестр поэтических достижений, и выделил нескольких поэтов,
которые произвели на меня наибольшее впечатление. Этот реестр менялся на протяжении моей
довольно продолжительной жизни. На сегодня у меня два любимых поэта. Это, прежде всего,
Мандельштам, стихи которого заставляют меня содрогаться. А на втором месте Наум Сагаловский – еврейский поэт, который пишет по-русски и живет сейчас в США. Он пережил эмиграцию из России, приобщение к новой культуре и новым обычаям, словом, прошел тот же путь,
что и я. Его переживания иногда доводят меня до слез, особенно я люблю его поэму «Чужой
в раю». Мне очень жаль, что я не сумел привить любовь к поэзии своим внукам; для них она
попросту не существует.

107

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

20. Завершение работы в
министерстве и выход на пенсию
Тем временем работа в Министерстве просвещения продолжалась, я выучил иврит в
достаточной мере, чтобы свободно изъясняться на нем на профессиональные темы – изъясняться (но не писать). Ко мне привыкли и стали прислушиваться; я же понял, как система
работает и, когда мог, старался ее исправить. А исправлять было что. Дело в том, что ульпаны
по самой своей природе – вещь временная, и все беды, которые мы испытывали, шли от этого.
Собралось в каком-то месте энное число олим, и мы вынуждены были открывать там ульпан,
независимо от того, есть ли там помещение для занятий, кадры учителей и опытных администраторов, не говоря уже об оборудовании классов и учебных материалах.
В таких условиях нельзя было требовать нормальной, стабильной работы учебного заведения. Приходилось полагаться на интуицию и изворотливость, привлекая совершенно незнакомых с делом людей. К счастью, евреи в большинстве случаев обладают даром приспосабливаться к незнакомой обстановке. Я встречал в ульпанах совершенно неопытных солдаток
в качестве учительниц, и в ряде случаев они оказывались на высоте. Но были, разумеется, и
неудачи.
Приведу лишь один пример того, как мы оказывались в кризисных ситуациях. С начала
80-х годов прошлого века мы почувствовали, что в СССР начались перемены. Верным их признаком служило количество приезжавших оттуда евреев, которое непрестанно увеличивалось.
Волна советских репатриантов продолжала нарастать и превратилась в девятый вал, который
накрыл Израиль с головой. Нам приходилось открывать все новые и новые ульпаны, в том
числе и там, где до этого их никогда не было. К началу 90-х мы оказались в отчаянном положении. До большой алии постоянно действующих учителей в ульпанах насчитывалось около
800 человек, а на ее пике их было уже около 2300. В качестве учителей брали на работу всех,
кто подвернулся под руку и кто хоть приблизительно мог выполнять учительские обязанности.
Нечего и говорить, что в этих условиях была масса проколов. Как правило, в классах насчитывалось более 40 учащихся самого разнообразного языкового уровня. Естественно, что посыпались жалобы на плохое преподавание иврита и на неподходящую организацию дела. Но что
мы могли сделать? Просто чудо, что мы удержались на плаву в такой ситуации.
Лишь когда волна пришельцев из Союза уменьшилась, мне удалось вернуться к какимто реформам учебного процесса в ульпанах. К этому времени я и сам созрел для их проведения, сосредоточившись на организации лингвистических мини-кабинетов в ульпанах, которые
работали давно, имели постоянную материальную базу и сплоченный учительский персонал.
Идея заключалась в том, чтобы сосредоточить в таких кабинетах магнитофонные записи и другие учебные пособия, с которыми обучаемые могли бы работать под руководством педагогов
или самостоятельно. Допустим, в кабинете имелись записанные на магнитофон упражнения
для прослушивания и понимания или на выполнение письменных грамматических упражнений по какой-то конкретной проблеме. От учащихся требовалось понять пояснения к таким
упражнениям, а потом и выполнить действия, указанные в инструкции. Таким образом мы
добивались того, чтобы наши ученики работали самостоятельно с записанными на пленку
упражнениями, а, кроме того, научились бы такого рода работе и в домашних условиях.
Я выбрал ульпан в городе Раанана и начал там первый эксперимент. Он оказался успешным – учителям приелся курс единоличного общения с учащимися на протяжении всех пяти
месяцев работы, и они с энтузиазмом восприняли идею мини-кабинетов, куда бы могли приводить учащихся на час-другой для самостоятельной работы. Предусматривались также послеучебные часы работы кабинета, куда ученики могли бы являться сами и обучаться там своими
108

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

силами. Через год два подобных кабинета вовсю работали в стабильно действовавших ульпанах, а к моему выходу на пенсию в конце 1993 года такие кабинеты имелись уже в 35 ульпанах.
К этому времени стали появляться и персональные компьютеры. Некоторые учащиеся
приезжали с опытом использования таких компьютеров для обучения языкам, и ситуация
начала меняться кардинально. Я понял, что мне надо приучить учителей ульпанов, огромное
большинство которых были женщинами, к компьютерам. Когда я набрал большую группу учительниц для приобщения их к работе с компьютерами, они объяснили мне, почему записались
на этот курс:
– У нас дома есть компьютеры, на которых работают мужья. Дети тоже с радостью занимаются этим делом. На нашу же долю выпадает лишь смахивать с компьютеров пыль. Теперь
и мы хотим научиться пользоваться ими.
Я же имел в виду еще одно обстоятельство. Я хотел записать в компьютере все прежние наработки ульпанов и всю бюрократическую переписку с момента набора учащихся до их
выпуска – словом, ввести в них всю документацию. В компьютере же можно было хранить
все разработанные учителями упражнения и пользоваться материалами, заимствованными из
других ульпанов. Ранее все они помещались в папки и пылились на полках в канцеляриях,
добраться до нужной бумаги было не так-то просто. К сожалению, до выхода на пенсию мне
удалось провести только два таких ознакомительных семинара по пользованию компьютером.
Позднее, естественно, все мои задумки в этом направлении реализовались – вместе с компьютеризацией всей страны. Но это было тогда, когда я уже занимался совсем иными делами.
Еще до выхода на пенсию мне пришлось поработать в совершенно ином амплуа. Меня
вызвали в Сохнут и предложили поехать в тогда еще существовавший Советский Союз – он
быстро, на глазах разваливался, но еще сохранял свое прежнее содержание. Это было время
массовой эмиграции евреев в Израиль, и тот, кто это время пережил, не может не помнить
огромные очереди в израильское посольство в Москве и скопления в аэропортах и на вокзалах
людей, ожидавших своей отправки в новую для них страну. Многие отъезжающие стали заниматься ивритом самостоятельно либо в импровизированных группах, где те, кто хоть как-то
знали иврит, передавали свои знания остальным. Моя задача заключалась в том, чтобы организовать этот процесс: собрать самопровозглашенных учителей, прочитать им курс методики
преподавания и ознакомить с учебными материалами, которые привозились из Израиля.
Многие из этих материалов были написаны мной, поэтому меня и посылали в разные
места России. Набралось в конечном счете пять таких поездок: первая была в Кишинев, вторая в Киев, затем в Ленинград и две – в Москву. Эта эпопея составила одну из самых интересных страниц моей биографии: я встречался с массой интересных людей; читал лекции на
иврите людям, которые едва понимали половину из того, что я им говорил (при необходимости
я переводил сказанное на русский); сидел на импровизированных уроках и потом объяснял
«учителям», что и как сделать, чтобы улучшить преподавание иврита. Какие это были времена,
и какие эмоции я при этом испытывал! Большинство из этих людей потом очутились в Израиле
и некоторые из них возобновили со мной знакомство.
В первый раз я поехал в Кишинев в 1990 году. Еще не было прямых авиарейсов ТельАвив – Молдавия, и я летел с пересадкой в Москве. Это было необычайно и волнующе – я
впервые, через 18 лет после отъезда, попал в Россию и встретился с моими дорогими друзьями. Жизнь в Москве оказалась какой-то неопределенной, все было ново и странно – люди
не понимали, что происходит и что будет с ними через неделю. Я пробыл там несколько дней и,
воспользовавшись случаем, попытался пристроить рукопись моей первой книги по семиотике
– «Язык как знаковая система». Я не нашел подходящего издательства, но показал рукопись
своим друзьям.
Вскоре я улетел в Кишинев. Там среди евреев царила лихорадочная атмосфера. Они
жили на полную катушку, но одновременно некоторые раскручивали еврейскую культурную
109

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

жизнь, а некоторые готовились к отъезду. Я с помощью нескольких активистов попал на прием
к министру просвещения. Сравнительно молодой человек принял меня благожелательно и
очень оперативно выполнил все мои просьбы. Мы получили комнату в одной из школ для
организации там ульпана и еще одно помещение для мини-лаборатории языкового плана, примерно такой же, как я устраивал в израильских ульпанах. После чего я позвонил в Израиль
и попросил прислать 30 портативных магнитофонов; их немедленно выслали на мое имя в
Москву. Я сел на поезд, доехал до Москвы, растаможил посылку, сложил все магнитофоны в
коробку и увез их на вокзал. В Кишиневе мы быстро смонтировали их в единую сеть в выделенной нам комнате, а мне еще прислали учебные пособия, которые я вместе с предполагаемыми учителями ульпана запустил в дело.
Кроме учебной деятельности были бесчисленные встречи с евреями, лекции и доклады
об Израиле и нашем вновь возрожденном языке, и всякие иные мероприятия, прерываемые
частыми возлияниями с новыми друзьями. Еврейская жизнь крутилась вокруг редакции еврейской газеты «Наш голос». Ее редакторы с моего согласия переиздали «Практическую грамматику иврита» (судя по интернету, она до сих пор у них продается). Однажды в редакции сказали, что меня разыскивает какой-то человек. Едва я вышел на улицу, как ко мне обратился
приземистый еврей весьма интеллигентного вида:
– Моя фамилия Розовский и я работаю в Главной редакции восточной литературы издательства «Наука» в Москве. Я узнал от своего коллеги, что вы привезли рукопись книги, которую мы могли бы издать за ваш счет. Издательство наше практически распадается, и мы ищем
людей, которые бы субсидировали издание своих книг.
– Сколько это будет стоить?
– Дайте мне рукопись. Я оценю и скажу вам.
Оказывается, когда я рассказывал Яше о своей рукописи, у него были с визитом родственники жены. Одна из них работала в издательстве «Наука» и поделилась там этой новостью.
Слух дошел до Розовского, который в то время хотел спасти издательство от развала, привлекая деньги авторов книг. Приехав к родным в Кишинев, он разыскал меня. Через несколько
дней после нашего разговора он сообщил, что издательство готово заключить со мной договор
на выпуск книги, и что при тираже в 2000 экземпляров это обойдется мне в 400 долларов. Это
была смехотворная сумма по израильским меркам, и я тотчас согласился. Мы подписали договор, я заплатил деньги, и Розовский увез рукопись с собой. Возвращаясь домой через Москву,
я зашел в редакцию восточной литературы, чтобы получить авторские экземпляры. Оказалось,
что весь тираж моей книги разошелся за считанные дни по 4 рубля за экземпляр. Розовский
с трудом уберег причитавшиеся мне 10 авторских экземпляров. В моей будущей судьбе эта
книга сыграла решающую роль.
Мой следующий визит в распадавшуюся российскую империю состоялся в 1991 году.
Меня послали в Киев. Эта поездка была еще более головокружительной, чем первая. Волна
еврейской эмиграции становилась все больше, ею была охвачена и Украина. Еврейские активисты устроили демонстрацию силы, организовав Отделение еврейской культуры в прежнем
рассаднике антисемитизма – в Киевском университете. Вот какое объявление они поместили
в газете «Вечерний Киев» от 20 февраля 1991 года.

110

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Меня направили в Киев реализовывать ту часть плана, которая касалась изучения языка.
Там это дело было поставлено крепко: работало около 80 самодеятельных ульпанов. Их учителя-автодидакты объединились в активно действовавшую команду. Мне пришлось выступать перед огромной аудиторией, которой я прочитал цикл лекций по методике преподавания иврита. На лекциях постоянно присутствовал какой-то мрачный тип, который ни разу не
открыл рта, но внимательно ко всему прислушивался. Мне было ясно, откуда он, но я воспринимал его без раздражения. Каждый играл по своим правилам.
Был там еще один любопытный слушатель, он отрекомендовался специалистом по арабскому языку, прежде работавшим в посольстве Украины в Алжире. Он очень хотел выучить
иврит, и у него это получалось лучше всех. Мы чуть ли не подружились, и я навестил его
в семейной обстановке. Впоследствии он работал консулом в посольстве Украины в ТельАвиве, и нам приходилось встречаться по случаю моих поездок в Россию – он мне устраивал
бесплатные визы. Все остальные были просто еврейскими активистами; кстати, среди них не
было лингвистов, большинство по профессии были инженерами или программистами. Все они
потом переехали в Израиль, и некоторые из них продолжали заниматься преподаванием иврита
уже в нашей стране.
По опубликованному в газете объявлению пришло записываться в группы изучения
языка огромное число желающих – все они предполагали в скором времени уехать и стремились как можно больше усвоить еще до отъезда. Мы скомплектовали из них не два, как предполагалось ранее, а четыре класса. Мне одному выполнить такой объем работы было не под
силу. Я взял себе два класса для продвинутых студентов, а к работе в классах для начинающих
привлек двух местных учителей. Вначале они отнекивались – мол, нам еще рано преподавать,
но я отобрал по наитию двух из них, и мы приступили к работе. Была дикая нагрузка, но мы
все работали как окаянные – такое настало «шебутное» время.
111

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Кроме чисто учебных дел я выполнял и другие функции. У власти в то время стоял
«Рух» (укр. Народний Рух України – Народное Движение Украины) – партия, созданная в 1989
году. Меня познакомили с одним из ее лидеров, Иваном Михайловичем Дзюбой; я и сам хотел
познакомиться с ним. Много раньше я прочел его книгу «Интернационализм или русификация?» В книге рассказывалось о культурной дискриминации, которой подвергался украинский
народ в советское время. За эту книгу он получил пять лет тюрьмы и еще пять лет ссылки. Зато
в период перестройки он стал одним из ведущих деятелей «Рух»-а, а во время моего визита в
Киев возглавлял Министерство культуры. Мы с ним встречались несколько раз, и однажды он
пригласил меня в Институт украинского языка, где мне предстояло прочитать лекцию о возрождении иврита в наше время. Мои слушатели были убеждены, что им также предстоит возрождать свой родной язык, сильно подпорченный коммунистическими хозяевами Украины.
Лекция привлекла очень большое число слушателей, а потом широко обсуждалась в печати, в
том числе и среди ученых-лингвистов. Еще и сегодня в интернете можно обнаружить ссылки
на это мое выступление.
Однажды меня пригласили в библиотеку Киевского университета. Там мне показали
несколько комнат, где валялись в беспорядке книги и документы, написанные на идише. Это
были конфискованные у расстрелянных в советское время евреев и изъятые из разных еврейских организаций и библиотек издания. В библиотеке университета они просто сбрасывались в
кучу в показанных мне комнатах. Имелся очень приблизительный список «хранившихся» там
книг и журналов. Я забрал этот список и по возвращении в Израиль передал его в Министерство просвещения. Не знаю судьбы этих книг, но слышал, что некоторые шаги по их сохранению были предприняты.
Были и иные события, но всего не упомнишь. Самым главным для меня стало знакомство
с массой интересных людей, утверждение собственной еврейской идентичности и участие в
репатриации евреев из стран бывшего Советского Союза. Но вот что произошло со мной по
дороге из Киева в Израиль. При пересадке в Москве, в аэропорту меня тщательно обыскали,
таможенники забрали мои документы и велели подождать в зале. Я пошел туда. Прошло много
времени, но меня не вызывали. Я решил спросить, в чем дело, подошел к одиноко стоявшему
человеку в таможенной форме и уже начал говорить, как вдруг меня прервала какая-то женщина, тоже в форме. Она подошла и спросила моего собеседника:
– Так ты помнишь? Приглядывай за ним – его фамилия Соломоник.
Я вмешался: – Это я – Соломоник. Что вам от меня нужно?
Оба неимоверно смутились и отошли от меня, о чем-то переговариваясь. Я понял, что
меня «ведут» от самого Киева, и что готовится провокация или что-то в этом роде. Вскоре
возле будки таможенников появились несколько человек внушительной наружности. Я понял,
что их вызвали по моему поводу и приготовился к самому худшему. Но меня спустя некоторое
время вызвали, вручили документы и пожелали счастливого пути. Я вздохнул с облегчением
и улетел в Израиль.
Остальные поездки в Москву и Петербург были столь же интересны, но в чем-то повторяли мои предыдущие посещения России, так что я не буду их подробно описывать. Хочу
только заметить, что в одно из посещений Москвы я попытался повторить издание моих семиотических произведений, но я обращусь к этой теме отдельно в одной из последующих глав.

112

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

21. Лексикографический период
Я вышел на пенсию в конце 1993 года, проработав в Министерстве просвещения 18 лет.
Пенсию мне назначили приличную, так что я мог бы жить припеваючи без всяких подработок. Но мне претила беззаботная жизнь, и я сразу принялся искать новые приложения для
своей энергии. Вначале я устроился в Центре прогрессивного иудаизма. В настоящее время
существуют три ответвления иудейской религии: ортодоксальный, консервативный и прогрессивный иудаизм. Оффис прогрессивного иудаизма в Израиле находится в центре Иерусалима,
недалеко от моего дома. Мы ко времени моего выхода на пенсию сменили место жительства.
У тещи случился инсульт, и она оказалась привязанной к инвалидному креслу. Жена мечтала
о доме с прилегающим садиком, куда бы мы могли вывозить ее маму гулять.
Я нашел такой вариант в центральном районе Иерусалима. Наша квартира располагается
на нижнем этаже пятиэтажки, а позади дома имеется выход на небольшой участок земли, ограниченный со всех сторон высокими зданиями. Он и привлек нас, поскольку прежние жильцы
разбили на нем сад, куда, кроме нас, никто выхода не имеет. Мы продали прежнюю квартиру и
перебрались в новую. К сожалению, моя теща этого не дождалась и скончалась еще в больнице.
Мы же остались во вновь купленной квартире и живем там поныне.
Я проработал у «прогрессистов» около года. Они приняли меня потому, что тогда шел
поток репатриантов из бывших советских республик и за их души боролись все три вышеупомянутых течения. Я человек неверующий, но с прогрессистами было приятно иметь дело. В
отличие от ортодоксов они не лезут тебе в душу, если, конечно, не слишком распинаться о
своем атеизме. У них открылась перспектива привлечения освобождающихся от идеологического советского гнета евреев в лоно своего движения. Это выглядело так: если где-то в СНГ
еще не шустрили конкуренты, это место следовало «застолбить», закрепившись в нем де-факто
своим присутствием. Там открывали синагогу, присылали своего ребе, организовывали обучение иудаизму по своим источникам и помогали членам общины деньгами и продуктами.
Последнее обстоятельство имело решающее значение, и прогрессистам удалось открыть в пределах бывшего Союза аж 35 синагог. Снабжением этих общин соответствующей литературой
я и занимался целый год.
Потом мне это дело надоело, и я от них ушел. Мне предложили другую работу, куда
более интересную. Справедливости ради должен заметить, что прогрессисты произвели на
меня очень хорошее впечатление. Их база находится в США, где из трех течений именно прогрессивный иудаизм наиболее популярен. Американцы и здесь всех обогнали – в синагогах
этого течения мужчины и женщины молятся вместе, а не отделяются друг от друга. Женщинам разрешается исполнять обязанности раввина, что категорически воспрещается в ортодоксальных общинах. Есть и иные отклонения от ортодоксии. Все мои коллеги по работе оказались весьма грамотными и сведущими в современной жизни людьми. Так что я нисколько не
жалею, что проработал у них год: я обогатился знаниями о нашей религии, но, главное, получил представление о том, за что прогрессисты борются в Израиле с засильем ортодоксов. Ко
мне, учитывая мой статус убежденного атеиста, относились весьма толерантно. Но произошло
событие, которое в корне изменило мою жизнь.
Как-то однажды, я еще работал в Минпросе, у меня дома раздался телефонный звонок,
и женский голос сообщил:
– Я новая репатриантка из Ростова-на-Дону. Меня зовут Белла Котик, я в России была
профессором и читала в РГУ курс общей психологии. Мне посоветовал обратиться к вам
Вадим Деглин из Ленинграда.
Для меня этого было достаточно.
– Приезжайте ко мне, вот мой адрес…
113

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Через полчаса Белла рассказывала:
– Я специализировалась на проблеме выявления особых предпочтений у взрослых, изучавших иностранные языки, и написала серию тестов, которые дают возможность выявить
психологические склонности взрослых в плане изучения новых языков. Я тестировала людей,
которые в России занимались английским, и обнаружила, что их можно разделить, по крайней
мере, на две группы: на тех, кто предпочитает аналитический подход к новому языку, – они
идут через грамматику, – и на тех, кто схватывает язык как дети, они просто запоминают и
потом воспроизводят слова и словосочетания.
Проблема была мне знакома, я и сам над ней часто задумывался. Сообразив, что ко мне
заплыла золотая рыбка, я тут же предложил:
– Соберите документы и приходите ко мне на работу. Я попытаюсь пристроить вас в
систему образования взрослых на определенный срок, чтобы вы проверили свои возможности
на нашем материале. Но изучать иврит вам все равно придется.
Мне удалось устроить Беллу к нам в отдел на полгода, в течение которого она обязалась
разработать вышеописанные тесты, но для израильских условий. Она получила хорошую зарплату, что позволило ей нормально прожить начальный период абсорбции и завести нужные
связи. Ее тесты дали нужные результаты и действительно могли служить критерием для распределения учащихся по двум группам. Однако повторилась та же история, что и со мной, –
макросоциальные факторы не позволяли внедрить предлагаемую реформу в жизнь. Как я уже
говорил, ульпаны не являются обычными учебными заведениями и не обладают даже минимальной свободой выбора методик обучения. Занимайся практикой по раз и навсегда сложившейся схеме и не теоретизируй. Так было заведено, и так в основном продолжается по сей день.
Обучай тех, что попали к тебе в класс и обращайся с ними максимально толерантно, не оперируя теоретическими построениями. За прошедшие годы кое-что, конечно, изменилось: сегодня
в распоряжении учащихся появился компьютер, который предоставляет им новые и разнообразные способы изучения языков. Умные люди пользуются компьютером, и им не нужны никакие ульпаны.
К тому времени, когда Белла проводила свои эксперименты, я уже вышел на пенсию и
с Минпросом распрощался. Но как только у нее появилась возможность меня отблагодарить,
она мне позвонила:
– Абрам, мне кажется, что вас заинтересует мое предложение. Меня познакомили с
богатым американским евреем, который хочет открыть в стране частный ульпан. Ему нужен
помощник вашего профиля. Я ему рассказала о вас. Позвоните ему – его зовут Давид Моррисон.
С Давидом я встретился уже на следующий день. Он оказался задиристым и энергичным человеком, который в течение двух часов беседовал со мной прямо на улице, а потом
пригласил меня прийти у нему домой, чтобы подключить к разговору и его жену. Она стояла
за рулем корабля, на котором Давид был капитаном. Оба были пламенными сионистами, к
тому же обладателями капитала, позволявшего им реализовывать самые дерзкие начинания.
В Штатах они сделали блестящую карьеру, но, оставив там все, приехали в Израиль, чтобы
принять личное участие в строительстве еврейского государства.
Я покорил их, когда расписал им свою теорию обучения ивриту. Я считал и считаю, что
наша система обучения языку должна опираться не только на принятые в мире принципы обучения дополнительным языкам. Мы должны все время поддерживать патриотические настроения наших слушателей, приведшие их именно в Израиль, а не в другую страну. Вы – сионисты, следовательно, вы должны даже в самых трудных обстоятельствах изучать язык своих
предков. При этом я предложил называть сам процесс «изучением языка своего народа». Чета
Моррисонов прямо-таки схватилась за мое предложение, и впоследствии на всех наших изданиях рядом со словом «иврит» красовался его синоним – «язык нашего народа».
114

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Меня Давид нанял, чтобы я сочинял учебные пособия для ульпана, которому он дал
старт. Этот ульпан назывался Мила́, что на иврите означает «слово»; ульпан существует по сегодняшний день. Первым проектом, которым мне предстояло заниматься, был проект составления двуязычного (иврит → русский) словаря, построенного на глагольных корнях. Составлять
его начали еще до моего прихода, но делали это очень непрофессионально, так как составители
не были знакомы даже с азами лексикографии. У меня уже был кое-какой опыт, и я применил
его на полную катушку. Давид не ограничивал меня ни в чем. Я подобрал себе нескольких
помощников, и мы приступили к делу. Мы работали в бешеном темпе года полтора, и в 1996
году вышел первый словарь из будущей серии «Маскило́н». Словарь был помечен как Маскилон-1, затем последовали выпуски с номерами от 2 до 4.
Само слово маскилон тоже является нашим изобретением. Оно образовано от маскиль,
что на иврите означает обученный, интеллигентный. Суффикс [-он] образует исходящее от
основы орудие, коим производится действие; таким образом целое обозначало что-то, делающее человека образованным. Этот неологизм понимался без всяких дополнительных пояснений. Мы выпустили словарь, который базировался на 1640 корнях современных ивритских
глаголов. Я расположил корни по алфавиту и вывел из них работающие на практике глаголы,
существительные и другие части речи. Ко всем этим компонентам словарной статьи я дал переводы на русский и английский языки. Кроме того, каждая глагольная форма получила свой
образец спряжения в виде таблиц их изменений в настоящем, прошедшем и будущем временах
и в повелительном наклонении. Короче, каждый глагол (а глаголы являются наиболее сложной
частью грамматики любого языка) был воспроизведен в максимально полной парадигме всех
его воплощений. Глаголы, вместе с образованными от них словами и даже фразами, покрыли
значительную часть лексики современного иврита. Кроме того, мы раскрывали таким способом модели словообразований, принятых в языке, что стало главным достоинством словаря.
Его используют в ульпанах как важное учебное пособие до сих пор, а для меня он является
предметом гордости.
После появления первого Маскилона мы дополнили его еще двумя учебными пособиями
в русской версии и тремя продолжениями в английской, составив таким образом две законченные серии учебников для изучающих иврит взрослых. Они разошлись по всему миру и активно
продаются до сего времени, постепенно обрастая хвалебными рецензиями. За время работы в
«Миле» я успел выпустить еще три иврит-русских терминологических словаря: «Словарь делового иврита», «Ботанический словарь» и «Словарь-справочник машиностроителя». Они представляли собой существенный вклад в набор терминологических словарей на иврите. Словом,
эта лихорадочная деятельность окончательно оформила меня как опытного лексикографа. Я
активно участвовал в работе Европейской ассоциации лексикографов, выступал с докладами
на ее конференциях и печатал свои статьи в ее изданиях.
Это мое занятие постепенно сменилось увлечением семиотикой, но о нем я расскажу в
следующем разделе. Хотелось бы добавить еще несколько слов о преимуществах работы на
частное лицо, а не на государственную или иную корпорацию. Вместо бесконечных согласований, отнимающих время и силы, мне удавалось все вопросы урегулировать десятиминутным
разговором с Давидом: «Давид, есть такой-то проект. Он заключается в следующем… и потребует столько-то работников и столько-то времени».
После некоторого раздумья провозглашался вердикт – «да» или «нет». Если ответом
было «да», все проблемы по ходу дела решались автоматически. Я писал прошение и получал
утверждающую резолюцию. Никаких нервотрепок или недоразумений. Убежден, что именно
это обстоятельство позволило нам за короткий промежуток времени (1995–2003 гг.) выпустить
огромный объем учебной литературы высокого качества. Оглядываясь назад, я оцениваю этот
период своей деятельности как самый плодотворный в моей жизни.
115

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

22. Занятия семиотикой и прочими науками
Я точно помню, когда именно я увлекся семиотикой (наукой о знаках). Это произошло
в 1983 году во время моего годичного отпуска – шабато́на. Часть отпуска я провел в Кардифе,
изучая опыт возрождения валлийского языка, оттуда полетел в Португалию на семинар, организованный университетом города Блумингтон, что в штате Иллинойс, США. Напишу об этих
двух событиях подробно, так как они сыграли в моей судьбе решающую роль.
Шабатон – привилегия ответственных чиновников и ученых, которые пожелают откладывать на него деньги. Записавшиеся на такую программу дают распоряжение в бухгалтерию
удерживать из их зарплаты ежемесячно какую-то сумму (в моем случае это было 300 шекелей).
Она перечисляется на счет инвестиционного фонда, отвечающего за накопление денег и их
помещение в инвестиционные программы, могущие дать доход за использование вложенного
капитала. К 300 шекелям прибавляются ежемесячно такие же вложения из государственного
бюджета и из кассы учреждения, где вы работаете (за меня 300 шекелей добавляло Министерство просвещения). То есть, к деньгам, которые откладывались из зарплаты, ежемесячно добавлялось еще 600 шекелей. Так продолжается шесть лет – в итоге набегает приличная сумма,
которая выдается затем в виде ежемесячных поступлений в период отпуска. Учитывая, что
по закону эта сумма освобождена от налогов, получается даже больше денег, чем ты обычно
имеешь в виде зарплаты.
Так произошло и у меня: поскольку я присоединился к программе в 1977 году, то смог
уйти в годичный отпуск в 1984-м. Целью программы является намерение освободить отпускника от привычной рутинной деятельности для того, чтобы он смог либо поступить на какойто курс обучения по вопросам, связанным с его работой, либо (что происходит чаще) сам подрядился читать курс лекций. Поэтому человека отпускают в шабатон только после того, как он
представит план своей научной работы на предстоящий отпускной год. Я это сделал заблаговременно, списавшись с Кардиффским университетом, где хотел изучить, как валлийцы возрождают свой национальный язык, пострадавший от английской оккупации. Я записался в ульпан (так они его называют вслед за нами) при Кардиффском университете, получил комнату
с бесплатным телефоном для работы и, также бесплатно стал посещать курсы валлийского
языка.
Еще до отъезда в Уэльс я послал запрос в Блумингтонский университет, где занимались
тем, что особенно интересовало меня, – методами преподавания языка. Я просил зачислить
меня на год в штат университета как приезжего лектора-докторанта по вопросам методики обучения языкам. Мне однако ответили, что они не могут этого сделать из-за отсутствия вакансий,
но одновременно пригласили присутствовать на семинаре в Португалии в августе 1983 года.
Я решил совместить приятное с полезным – сначала поехал в Кардифф, где провел несколько
месяцев, изучая валлийский, а потом уже отправился в Португалию на семинар.
Это был период послевоенного возрождения Европы, и она дышала полной грудью. Я с
головой погрузился в изучение нового для меня языка, деталей его возрождения и укрепления
среди валлийской публики. Мои хозяева, со своей стороны, стремились услышать, что делается в этом плане в Израиле. Так что я читал им лекции и проводил многочисленные встречи с
заинтересованной аудиторией. Ко мне относились с уважением, а к концу пребывания в Кардиффе я расхрабрился и выступил со своими замечаниями о том, каковы, по моему мнению, их
успехи и промахи в деле возрождения языка. Сначала они скептически отнеслись к моим замечаниям, но потом выступила одна слушательница и сказала, что пришла с большими сомнениями по поводу обоснованности моих претензий, но в ходе лекции эти сомнения исчезли, и
что валлийцам стоит прислушаться к моим советам и учесть израильский опыт.
116

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Более того, я подружился с директором ульпана и предложил ему выправить учебник
валлийского языка, который использовался в его учебном заведении. Я занимался по этому
учебнику и мог оценить его сильные и слабые стороны. Директор ульпана предоставил мне
такую возможность, и я написал ряд замечаний, часть которых он с благодарностью принял. На
этом я могу закончить отчет о своем пребывании в Уэльсе, которое окрашено в моей памяти в
самые приятные тона. В конечном счете я уехал оттуда обогащенный конкретными знаниями
по поводу возрождения языков, по ряду исторических причин вышедших из употребления. Я
иначе взглянул и на бытовавшие в Израиле представления по этому вопросу. Кроме того, я
создал для себя более основательную картину этого лингвистического феномена на фоне не
только израильского, но и международного опыта.
С тех пор я стал считать себя знатоком этой весьма экзотической проблемы, которая в
ряде стран естественным образом выходит на первый план. Становится понятным, почему я
осмелился выступать в Киеве перед лингвистами по поводу возрождения украинского языка
после обретения украинцами «самостийности». В этом же свете можно рассматривать и организацию мной международной конференции по возрождению языков – она состоялась в Израиле в октябре 1990 года. Возвратившись домой после шабатона, я стал настаивать на организации такой конференции именно в Израиле, добившемся наибольших успехов в возрождении
своего языка. Вначале мой босс, Авраам Цивион, противился моему начинанию, говоря, что
отделу такой проект не осилить. Однако в 1990 году в отдел пришла новая руководительница
группы инспекторов для ульпанов, в которой я, собственно, и работал. Она хотела поднять
авторитет нашей группы и ухватилась за мой проект. Ей Цивион не отказал и выбил из бюджета Министерства просвещения 10 тысяч долларов на организацию конференции.
Она состоялась в год, когда страна праздновала столетие с начала возрождения иврита.
Сто лет тому назад Элиэзер Бен-Йегуда выступил с инициативой о возрождении иврита в Палестине, на новой родине для евреев. Я лично возглавил комитет по организации конференции,
куда съехались языковеды из 17 стран. Первоначально заявки на выступления были получены
более чем из 30 стран, но некоторые ученые не решились приехать: шла война в Персидском
заливе, и Израиль подвергался интенсивным ракетным бомбардировкам со стороны Ирака.
Тем не менее, представительство из разных стран, заинтересованных в проблеме, выглядело
впечатляюще; все же это была первая такая международная конференция.
Прибыли и представители разваливавшейся в тот период советской империи; я помню
двух участников из Литвы. Словом, было интересно, но, к сожалению, наше начинание не
получило развития, хотя шел разговор о продолжении дебатов в Ирландии, где также пытаются возродить национальный язык. Я выступил с докладом, где отмечал, что хотя мы не были
первыми в деле возрождения языков (нас опередили греки и норвежцы), но добились в нем
наибольших успехов за самое короткое время – на протяжении жизни одного поколения. И что
наш опыт в этом направлении должен изучаться и распространяться повсеместно. Ниже помещен снимок обложки сборника докладов, прочитанных на конференции, который был подготовлен и выпущен нашим отделом.
В то же время я все больше и больше занимался семиотикой, наукой старой, но до сих
пор недостаточно разработанной. По приезде на семинар в Португалию я обнаружил, что он
посвящен проблемам семиотики; до того я вообще не слышал этого слова. Лекции участников
меня увлекли – они все касались знаков в отдельных и специфических научных областях. Мне
помнится лекция, в которой говорилось об этнографических изысканиях. В ней обсуждались
найденные артефакты как знаки древней цивилизации. Это было интересно, но не выходило за
рамки этнографического подхода. Я спросил докладчицу, что же тут такого собственно «семиотического», если все сказанное укладывается в концептуальную схему этнографии, и она не
смогла ответить. По-моему, она даже не поняла, что я имел в виду. Была крайне интересная
лекция профессора из Германии, ныне покойного Мартина Крампена, по педагогике, области,
117

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

в которой я хорошо ориентировался. Он рассказал об обучении детей рисованию. Создававшиеся ими образы были, несомненно, знаками, но терминология, которую использовал лектор,
была обычной педагогической, и я опять не понял, причем здесь семиотика.
Это мое недоумение я высказал на итоговой сессии семинара. Оказалось, что и организаторы встречи не могли внятно ответить на мои вопросы. Разгорелась бурная дискуссия.
Ведущий предложил всем присутствующим написать в нескольких словах, что они понимают
под термином «семиотика». Листки собрали и зачитали ответы. Большинство написали, что
это наука о знаках, некоторые – что это наука о знаках и знаковых системах. Никто не объяснил, в чем же ее отличие от других наук, для оформления своих концепций тоже использующих знаки. С тех пор возникший у меня тогда вопрос стал движущей силой моего увлечения
семиотикой. Он до сих пор остается главным в моих семиотических изысканиях, которых за
двадцать с лишним лет набралось изрядно; они написаны на русском и на английском языках. Английская «ветвь» завершается объемистой монографией в 400 страниц. Она называется
«Теория общей семиотики» (A Theory of General Semiotics) и увидела свет летом 2015 года
в Кембридже. Русская часть состоит из восьми монографий, посвященных разрабатываемой
мной теории семиотики. В этой серии завершающей книгой стал «Очерк общей семиотики»,
изданный в Минске в 2009 году.

118

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Если сформулировать квинтэссенцию того, чему в основном посвящены мои труды, то
можно сказать, что это классификация всех существующих в человеческой цивилизации знаков. Все они по моей версии могут быть сведены к шести типам знаковых систем, которые
можно представить в виде ступенек пирамиды развития знаков человеком. Наш разум созда-

119

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

вал их постепенно, начиная с нижней ступени. Вот эта пирамида (она стала моим «товарным
знаком):

Я вывел классификацию знаков через классификацию их знаковых систем . Знаковых
систем значительно меньше, чем отдельных знаков, а собранные в отдельные и резко отличающиеся группы (типы знаковых систем), они дают возможность выделить те специфические знаки, которые лежат в их основании (я назвал их базисными знаками для данного типа
систем). Выстроенные в иерархическом порядке, типы знаковых систем дают возможность
обнаружить их постепенность и закономерную последовательность. Их специфику на каждой
ступеньке развития можно проиллюстрировать примерами из истории развития любой современной науки. В каждой из них принятая мною иерархия знаковых систем будет повторяться
в одном и том же порядке – от знаков с малой степенью абстрактности к знакам с постепенным
переходом к более абстрактному их содержанию. Это объясняется просто: люди в онтогенезе и
человечество в целом, в филогенезе, проходили и проходят путь от мышления менее абстрактного к мышлению все более и более отвлеченному.
В результате у меня получилось шесть типов знаковых систем, каждый со своим базисным знаком:
• естественные системы – с естественными, реально существующими в природе знаками
(первый таксон в классификации);
120

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

• системы образные – с образом в качестве базисного знака (второй таксон в классификационной иерархии, надстраивающийся над первым);
• языковые системы – слово является в них базисным знаком и следующим таксоном;
• системы записи, требующиеся для фиксации достижений возникающих знаковых
систем, – их таксон обозначен как графема;
• формализованные системы первого порядка с символами постоянного значения (в
химии, физике и пр.) в качестве их базисного знака;
• формализованные системы с символами переменного значения (алгебраические либо
логические значки) в качестве базисного знака.
Если выстроить последовательно все таксоны, возникает лестница появления в коллективном сознании людей и в их индивидуальном развитии тех знаков и знаковых систем,
которые вместе составляют все содержание нашего разума. Возможно, этот подход к классификации знаков не является оптимальным и не может считаться истиной в последней инстанции (такой вообще не существует, поскольку человечество постоянно совершенствует свой
умственный потенциал). Тем не менее, по сравнению с ранее существовавшей классификацией
Пирса, он представляет существенное продвижение. Недаром большинство работ, ориентирующихся на мои выводы, цитируют предложенную выше классификацию.
На ее базе возникает новая наука с собственным содержанием и методами исследования,
своей терминологией, концептуальной решеткой и метаязыком. Создание такой науки является моим наиболее значительным научным достижением. В ходе семиотических исследований я вышел далеко за пределы собственно семиотических параметров. Теория общей семиотики претендует на то, чтобы влиять на любую частную семиотику, применяемую в конкретной
науке и даже в любой сфере практической деятельности, скажем, в плотницком ремесле. Положения, которые в ней выдвигаются, являются общими для всех частных семиотик.
Особенно серьезными оказались философские выводы, следующие из моей теории.
Они кардинальным образом изменяют общепринятый философский ландшафт. Я фактически
обнаружил целый философский континент, который существует в нашей жизни повсеместно,
но в сегодняшней философии не принимается в расчет. Я имею в виду, конечно, только гносеологию – философию познания. В ней выделяются две противостоящие друг другу силы: материя ↔ сознание. Но кроме двух упомянутых слагаемых философского дискурса существуют
еще и знаки – промежуточная инстанция, влияющая на взаимодействие двух указанных выше
сил, а также существующая сама по себе, и с ней приходится считаться. Я описал эту самостоятельную и реально существующую инстанцию, очертив некоторые закономерности ее развития и их влияние на остальные философские слагаемые познавательной ситуации.
Таким образом, у меня возникли три действующих лица на философской арене, а в
последний период я добавил к ним еще одну реальность – реальность виртуального плана,
которая появилась на авансцене нашей жизни совсем недавно. На самом деле она существовала
всегда, но выдвинулась на первый план только сейчас, уверенно отодвигая остальные компоненты реальности благодаря появлению компьютеров и иных электронных гаджетов. Сегодня я
предлагаю совершенно иную философскую схему бытия, состоящую, по моей мысли, из четырех слагаемых: онтологической реальности, реальности семиотической, реальности виртуальной и реальности умственного плана, которая выступает диспетчером всех прочих слагаемых.

121

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

В этом комплексе онтологическая реальность является изначальной, она существовала
еще до появления на нашей планете живых существ. После того как появились живые существа, они начали оказывать обратное воздействие на онтологию. С рождением homo sapiens это
воздействие качественно изменилось, потому что со временем мы научились разумно использовать окружающую нас среду. В результате онтологическая реальность разделилась на ту,
которая сохранилась в первоначальном виде (первая природа) и на ту, которая возникла под
воздействием людей (вторая природа).
Появляясь в этом лучшем из миров, человек старается приспособиться к своему окружению. Для этого он его изучает (в широком смысле этого слова). Это изучение приводит человека к определенным умозаключениям, в соответствии с которыми он регулирует свое поведение. Любая оформленная мысль человека выражается знаками: устно – словами-знаками, на
письме – буквами либо иными графемами, в музыке – нотами и т. д. Знаки для лучшего их
использования объединяются в знаковые системы. Знаки и их системы составляют знаковую
реальность, которая позволяет нам четко формулировать свои мысли, передавать их другим
людям и сохранять для следующих поколений с помощью культуры и обучения.
В процессе взаимодействия онтологии, семиотической реальности и человеческого знания люди придумали машины, которые облегчали им труд по приспособлению к природе
и к уже существующим знаковым комплексам. Недавно мы сумели создать универсальную
машину – компьютер, который кардинально изменил наши возможности по приспособлению к
окружающей действительности. Компьютер также позволил нам построить совершенно новую
среду обитания – виртуальную среду. Она была и раньше, но полно ее реализовать стало возможным только после возникновения компьютеров разного назначения. Эту новую среду я и
назвал виртуальной реальностью.
В центре схемы бытия находится человек с его разумом, эмоциями и воображением.
Без человека онтология оставалась бы единственной и бездушной сущностью, развивающейся
лишь под влиянием случайных внешних воздействий, такой, какой она предстает на необитаемых небесных телах. Комплекс из четырех видов реальности может появиться только под
влиянием разумного существа. Человек, к счастью, обладает не только разумом, но и чувствами, эмоциями и воображением. Под влиянием этих факторов он отбирает возможности,
122

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

предоставляемые ему остальными слагаемыми бытия. В ряде случаев такой отбор оказывается
благим, а иной раз – неэффективным и даже вредоносным. Но именно возможность индивидуального выбора позволяет отличать человеческие существа друг от друга и делает жизнь
разнообразной и насыщенной. Поэтому я включаю человеческий фактор, который называю
мыслительной реальностью, в общую картину мироздания.
Особо следует отметить место онтологической реальности среди прочих компонентов
схемы. Она является не только исходной точкой бытия, но и окончательным судьей, выносящим вердикт в отношении всех наших начинаний, в каком бы виде реальности они ни возникали. Все наши замыслы в конечном счете проверяются на прочность в онтологии, и если
они ею не подтверждаются, то уходят в небытие. Поэтому стрелки на схеме, отходящие от
онтологии к иным видам реальности я сделал более жирными, чем стрелки противоположного
направления.
Каждый сегмент реальности взаимодействует с другими; на схеме это показано стрелками, их соединяющими. Но все они развиваются по своим законам, используя для этого собственные резервы и энергию. Онтология состоит из различных предметов, явлений и событий;
я все их обозначил как «вещи». Онтологическая реальность может быть определена как вещная.
В семиотической реальности основной единицей является «знак»; в виртуальной реальности
– «логико-формализованная модель»; в мыслительной – «мысль». Законы функционирования
каждой реальности можно и должно исследовать особо, что и происходит в рамках соответствующих наук. Для семиотики, например, я сделал это в своих семиотических трудах.
Представленная мной картина бытийных событий резко отличается от той, которая принята в настоящее время в философской метафизике. Как раз сейчас я готовлю к печати книгу,
которая будет отражать мои философские взгляды. Она предполагается для издания в Кембридже, где раньше уже вышла в свет книга, обобщившая мои семиотические воззрения.
Название новой книги – «От семиотики к философской метафизике» (From Semiotics towards
Philosophical Metaphysics).

123

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

23. Друзья моих преклонных лет
В декабре текущего года я надеюсь отметить свой девяностый юбилей, и большинство
моих друзей-сверстников уже давно ушли в «мир иной». Однако судьба, никогда не обделявшая меня близкими людьми, не обижает меня и сегодня. Хочу все же отметить один несколько
неприятный для себя факт – все мои нынешние друзья, так сказать, российского розлива и
говорят на русском языке. Мне попросту легче иметь с ними дело, собираться и разглагольствовать по душам. Из их числа хочу выделить трех иерусалимцев: Борю (Баруха) Камянова,
Юру Вайса и Мишу Гишплинга. У каждого из них богатая биография и скудная кубышка, но
последнее обстоятельство ничуть не помеха нашим теперь уже (увы!) нечастым встречам.
Боря – известный русско-еврейский поэт, претендует (и не без оснований) на первенство
в русскоязычной поэзии Израиля. На презентациях его книг залы неизменно битком набиты
поклонницами и поклонниками. Он эмигрировал из России еще в 70-е годы прошлого века,
прославившись там своими стихами, которые нигде не печатались, и своей околописательской
деятельностью – был членом похоронной комиссии Литфонда и принимал активное участие
в похоронах преставившихся писателей и поэтов. В Израиле он выпустил около дюжины книг
(стихи, проза, переводы – см. Википедию) и отличился своим непримиримым характером в
писательских разборках. В них он показал себя истинным Дон Кихотом истины и справедливости, но на уровне обычных бытовых отношений лучшего и нежнейшего друга и помощника
найти трудно.
Мы познакомились после того, как я продал свою квартиру в Рамоте и переехал в центр
города. Дверь моей новой квартиры выходила на ту же лестничную площадку, на которую с
другой стороны открывалась дверь квартиры Камяновых. В первую же субботу мы были приглашены к ним на вечернюю пятничную трапезу. Оказалось, что Борис – искренний блюститель еврейских обычаев и вообще человек сугубо религиозный. Он вначале угощает гостей
изрядной порцией песнопений и молитв, а потом все переходят к дружескому застолью. Я терпеливо выслушивал религиозные экзерсисы, читавшиеся (естественно, на иврите) тогда еще с
большим трудом моим новым другом, затем мы оба расслаблялись в приятной беседе на разные темы.
Впрочем, беседы не всегда протекали гладко. Оказалось, что мы придерживаемся противоположных взглядов на израильскую действительность: я был и остался либералом и космополитом, Боря – ультраправым радикалом. Споры наши иногда переходили на высокие тона,
пока, наконец, мы благоразумно решили вообще не касаться политико-религиозных вопросов.
К чести нас обоих следует сказать, что эти споры никогда не переходили в ссоры и никак не
повлияли на наши отношения. Мы были и остаемся добрыми друзьями, а времени прошло
много – с 1984 года и по сей день.
Юра Вайс «поднялся» в Израиль в конце 70-х годов прошлого века, и очень скоро мы с
ним пересеклись, потому что он стал соучредителем издательства «Лексикон», где я напечатал
свой первый крупный иврит-русский словарь. По профессии он был архитектором, но как-то
вдруг прикипел к издательскому делу, и я с ним периодически встречался по поводу своих
публикаций. Он привлекал меня своей пунктуальностью и глубоким интересом к мельчайшим
деталям издательского процесса, – а там их предостаточно. В придачу он оказался превосходным стилистом в области русского литературного языка во всех его ипостасях. Более тонкого
стилиста я не встречал никогда, он подлинный энциклопедист по широте своих разносторонних познаний. Так что я обращался к нему всякий раз, когда мне требовалась редакторская
правка моих сочинений (включая и настоящую книгу – за нее отдельное большое спасибо) или
профессиональная консультация в связи с их изданием. Все это закончилось подлинно дружескими отношениями и встречами не только по поводу печатного дела, но также и просто так.
124

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Сейчас, когда Юра остался один (жена его недавно скончалась, а дети разъехались), мы стали
встречаться регулярно на все более дружеской ноге.
Миша Гишплинг (для Камянова он всегда Моше́) – самый старый из моих друзей, он
даже старше меня. И самый больной, что мешает нашим постоянным контактам. Но зато он
мой подлинный alter ego во всем, что касается культурного климата, в котором прошли предвоенные годы нашей жизни. Оказывается, мы в детстве и юности читали те же самые книги и
смотрели те же фильмы. Мы одинаково пережили военные и послевоенные годы, ощутив на
себе все их тяготы, включая проявления юдофобии.
По специальности Миша химик, но по призванию он подлинный гуманитарий. Он пишет
стихи на русском, и они весьма талантливы Но самое интересное заключается в том, что он еще
и известный поэт, пишущий на эсперанто. Да-да, на том самом эсперанто, который был изобретен Заменхофом и который стремится к статусу всеобщего международного языка. Миша
глубоко убежден именно в такой будущей судьбе эсперанто. За свои оригинальные и переведенные с других языков стихотворения он удостоился нескольких литературных премий.
Он и меня заразил своим интересом к эсперанто, я сел и за несколько месяцев освоил
его настолько, что мог читать на нем несложные тексты. Меня, собственно, привлек не столько
Мишин, сколько собственный интерес к различным воплощениям человеческого языка, и за
свои старания я был вознагражден дополнительной и взаимной нашей тягой друг к другу. К
сожалению, из-за его ухудшившегося в последнее время здоровья наши встречи почти прекратились.
Есть у меня друзья и за пределами Израиля. В связи со своими семиотическими изысканиями я заинтересовался картографией – типично знаковой научной дисциплиной – и свел
знакомство с несколькими выдающимися русскими картографами. Среди них хочу выделить
Николая Николаевича Комедчикова. Познакомившись на семиотическом конгрессе, мы потом
продолжили общение – личное и профессиональное. Он взял меня за руку и провел через
многие препоны с которыми сталкиваешься, пытаясь освоить нюансы незнакомой материи.
Николай Николаевич правил мои работы, касавшиеся картографии, потом печатал их в своих
изданиях (а он стоял во главе картографического отдела Института географии РАН – Российской Академии наук). Он приглашал меня выступать на конференциях картографов и знакомил меня там со многими интересными людьми. К сожалению, этот замечательный человек
неожиданно и безвременно скончался несколько лет тому назад.
В свое время Комедчиков вывел меня на Александра Володче́нко, профессора-картографа Дрезденского Университета. Пересекаясь время от времени на научных конференциях,
мы с ним мы подружились по-настоящему. Он пытается внедрить семиотику в картографическую науку и привлекает меня к этому всякий раз, когда представляется случай. Сейчас он уже
на пенсии, но мы остаемся в контакте по самым разным вопросам.
Так, он подал мне идею подлинно новой библиографии научного плана, а я ее применил
для демонстрации своих публикаций. Это – библиография компьютерного типа: в ней каждой
публикации отводится значительно больше места, чем в библиографиях прежнего образца.
Берутся самые значительные публикации и подробно описываются на одном или на нескольких
языках. К этому прилагается фотография обложки книги или начальной страницы статьи, что
дает возможность интересующимся познакомиться с данным автором достаточно подробно.
Я расцениваю такой вид библиографии как своеобразную визитную карточку ученого при
поступлении на новую должность либо в иных подходящих случаях. Такой поворот может ввести совершенно новую струю в устоявшуюся библиографическую практику.
Саша Володченко познакомил меня с Женей (Евгением Николаевичем) Еремченко, который занимается физикой Земли, а тот в свою очередь ввел меня в круг физиков – воспитанников Московского Физтеха. Там я в течение последних трех-четырех лет набираюсь разума в
новых для меня областях знания. К моему вящему изумлению я со своими семиотико-фило125

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

софскими идеями оказался ко двору этой высоколобой публике, и раз, а то и два раза в году
они приглашают меня с презентациями моих новых задумок на их регулярные конференции.
Но не только возможность выступить перед научной элитой (хотя она и тешит авторское тщеславие), привлекает меня в эту новую для меня компанию. Меня вдохновляют их
чисто профессиональные достижения: при столкновениями с моими собственными мыслями
они высекают искры и желание продвинуться еще на шаг в своих довольно радикальных философских выводах. Так мы друг друга и подпитываем ко всеобщему удовольствию и согласию.
Может быть, я все это измышляю себе в утешение, но факт остается фактом, я снова должен
через пару недель лететь на конференцию на острове Кипр, где встречусь с моими покровителями-технарями. Нельзя не отдать должного руководителю всего этого предприятия, профессору Физтеха Станиславу Клименко, который всячески меня поощряет и с которым, как я
льщу себе, меня также связывает подлинная дружба.

126

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

24. Немного о будущем
Мемуары описывают прошлое. Сегодня я пишу эти мемуары, а в будущем жизнь продолжится уже без меня. Но все же я хочу коснуться этого будущего, представив читателю моих
внуков. Их у меня пятеро: троих подарила мне дочка, двоих – сын. Я, конечно, не знаю, как
сложится у них жизнь в конечном итоге, но все же поделюсь своими соображениями.

С большой долей уверенности можно судить о судьбе моего старшего внука Филиппа.
Ему двадцать семь лет, и он уже заявил о себе как талантливый пианист. Многочисленные
призы на различных конкурсах и в Академии музыки в Иерусалиме, где он заканчивает в
нынешнем году обучение на вторую академическую степень, а также его усидчивость за роялем, часами терзающая мне уши, говорят о многом. К тому же он, по утверждению одной моей
знакомой, красив, как греческий бог.

127

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Второй сын моей дочери, Никита (в обиходе – Ник), не менее интересен и не менее перспективен. Он все умеет делать – во всяком случае, по дому. Он очень доброжелателен и не
обижается на мои бесчисленные поддразнивания. Так что и у него, надеюсь, судьба сложится
благополучно. Он тоже красив, но по другому, чем Филипп. Взгляните на его фотографию.

Внучка по имени Лиза – моя любимица. Говорю об этом без стыда, ведь и остальных я
тоже люблю, но чуточку меньше. Я никак не могу очнуться от недавних впечатлений, когда я
брал на руки это крошечное существо, возбуждавшее во мне непременный душевный трепет.

128

А. Б. Соломоник. «Как на духу»

Теперь она оформляется в девушку с характером, да еще каким! Будем надеяться, что это не
помешает ее плаванию по бурному миру жизненных перипетий.
У моего сына двое детей – сын и дочь. Их я также ценю и люблю, но не столь пламенно.
Они воспитывались в отдалении от нас, в то время как внуки от дочки были вблизи постоянно.
Антон, по-видимому, станет хорошим программистом. Он полностью погружен в свой виртуальный мир, и никак не реагирует на проявления иных видов реальности. Внучка Юля еще
слишком мала и несамостоятельна, чтобы сказать о ней что-то определенное.

Все они живут в Израиле, и это обстоятельство заставляет меня сказать несколько слов
о моей второй родине. Я называю ее исторической, а ту, где я родился, – доисторической. По
правде говоря, я обе недолюбливаю и предпочел бы родиться и жить в стране, где не все так
бурно и беспокойно. Но сие от меня не зависело ранее, а сейчас уже поздно что-либо менять.
Обе страны, по моему мнению, еще во многом не определились и находятся на значительном
расстоянии от незыблемого status quo. Надеюсь, что в конце концов они обретут устойчивость
без особых потрясений для своих граждан, среди которых живут сейчас и будут жить в обозримом будущем мои потомки.
Аминь.

129