ЛИТЕРАТУРНО-
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-
ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНИК »
СОЮЗА
ПИСАТЕЛЕЙ
СССР
ЮНОСТЬ
Журнал
основан
в
1955
году
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ПРАВД А»

Издательство «Правда». «Юность». 1976 г.

Борис
АГЕЕВ
Родился в 1950 году в
Курской обл-асти. росле
окончания школы рабо-
тал на строительстве,
с/ужил в армии. Демо-
билизовавшись, посту-
пил на завод «Динамо»,
а затем уехал на Даль-
ний Восток. Работал
грузчиком в Находкин-
ском порту, матросом на
доке, мотористом на
судах Камчатского мор-
ского пароходства.
Сейчас — техник на
маяке острова Карагин.
ского.
Это — его первое про-
изведение.
Посвящается матери,
Агеевой Клавдии Григорьевне.
Рисунки
автора.
Фкелет сивуча лежал.на самой верхушке соп-
ки, на каменной ее лысине. Почему его не
растащили лисы и росомахи, как обычно?
Но череп лежал рядом на боку: все-таки ли-
сы и росомахи тут были. Обгладывали мясо
всю зиму: наевшись, опять уходили в овраг и наблю-
дали друг за другом, чтобы не нарушался; порядок
очереди.
Ясно было, что сивуч обессилел на верхушке, оста-
новился отдохнуть и остался здесь навсегда. Но все
равно он не дошел бы до цели: дальше, на пути, к
морю, стоял высокий барьер хребта, и уж его-то
сивуч не одолел бы.
Из закрытого льдом пролива к свободной воде си-
вучей ведет инстинкт. Я сам не раз видел, как они
ползли по снежной тундре, оставляя кровавые сле-
ды от изрезанных настом ласт. Они ползли группами
и в одиночку, и многие добирались. Этот нет. Ин-
стинкт не обманул его — он шел правильно, к морю;
но нужно было брать южнее, там узкий тундровый
перешеек шириной в какой-нибудь километр отделял
его от спасения. А здесь были сопки, подъемы, спу-
ски, и дальше шел зубчатый нож Карагинского хреб-
та. Наверное, инстинкт толкнул бы его и на штурм
этого препятствия, но шансов у него было очень ма-
ло. Он погиб в пути, но назад не вернулся...

Кости скелета были хорошо отполированы метеля-
ми, северным ветром, дождями и зубами зверья.
Я тщательно выбрал точку съемки и сделал несколь-
ко снимков своим «Зенитом». Потом сел и начал ри-
совать. Мне удалось передать ощущение тупика,
безысходности. Пришлось зачернить небо и выдер-
жать рисунок в мрачной тональности. Нет, опреде-
ленно что-то есть...
Я рисовал автооучкой с черными чернилами и
японским фломастером. У меня уже лежало в пап-
ке шесть рисунков, сделанных сегодня, и все шесть
мне нравились, и я ничего не собирался в них пере-
делывать. До вечера я успел полазить по сопкам, по-
бродил по Березовой, подняв голенища болотных
сапог, и даже выбрался на береговой обрыв южнее
речки. Я сидел наверху под кустами и рисовал ухо-
дящий вдаль берег., темную полосу косы, которая
ограничивала в проливе тихую солнечную бухту, где
в любые шторма было намного тише, чем в осталь-
ных местах. Туда, в эту бухту, часто заходили отстаи-
ваться проходящие суда, и называлась она Бухтой
Ложных Вестей. Я рисовал кривые деревца, чудом
удерживающиеся на крутом склоне обрыва, парящих
чаек и белые жилы нерастаявшего снега на боках
оврагов. Потом спустился на отливную полосу, сколь-
зя в сапогах по влажной глине, и разделся внизу,
у гладкого камня, наполовину замытого песком.
Здесь было мелко, и вода за день успела прогреть-
ся. По крайней мере мне было не очень холодно,
когда я купался. Здесь редко удавалось искупаться:
даже в течение жаркого дня не всегда вода могла
прогреться — мешал прилив или отлив. Я пробовал
заплывать подальше, к камням, на которых велича-
во стояли чайки, но тело начинал сковывать холод,
и оно повиновалось все хуже и хуже.
Я плыл назад, опустив лицо в воду, и видел желтое
дно, и темные камни, и длинные лоскуты побурев-
ших по краям листьев морской капусты. Моя зыбкая
тень на песчаном дне извивалась и сокращалась. По-
том я увидел маленького мохнатого краба, который
стоял на песке, воинственно подняв клешни. Вода,
которую колебал отлив, перемещалась пластами и
перемещала водоросли и маленького воинственно-
го краба. Он неплохо выглядел — агрессивный, мох-
натый,— а вода играла им и швыряла во все сто-
роны.
Я поднял голову и обернулся назад. Вода золоти-
лась на солнце, за ее сверкающей полосой вставали
далекие камчатские горы.
Слишком холодная вода...
Кто-то говорил, что лучший загар получается при
вечернем солнце. Он ровный, красивый и устойчи-
вый.
Я лег на песок, уже остывающий, и спрятал голо-
ву в согнутых руках. Нет, все-таки и для красиво-
го, устойчивого загара слишком холодно, Не нужно
было купаться.
...А сейчас я лежал у костра и читал книгу. Костер
горел в березняке на невысоком плато, которое на-
чиналось метрах в сорока от реки и выше по тече-
нию переходило в склон сопки.
На полянке в березняке был разбит мой бивак: па-
латка, столовая и костер. Палатка не была палаткой
в полном смысле слова — кусок брезентового полот-
нища, натянутого на крепкие колышки,— и имело все
это вид маленького домика с почти плоской крышей.
А готовил я на костре. Около костра стоял пенек и
лежало поваленное бревно — «стол» и «стул».
Я брал с собою продукты, фотоаппарат, малокали-
берную винтовку, книги и транзисторный приемник,
который стоял на пеньке и был настроен на ту вол-
ну, по которой сейчас шла джазовая программа из
Вашингтона.
4
Было время «серых» ночей. На бледном июньском
небе сияли скромные, непритязательные звезды.
Стволы деревьев темнели на бледно-розовом фоне
северо-запада. Хребет выделялся темной с голубиз-
ной плоскостью, которая была отделена от неба ло-
маной зыбкой линией,
Передавали мелодии с фестиваля в Монтрё. Мне
не нравился такой джаз, р,а и состав исполнителей
был незнаком, но эта тихая музыка была к месту
здесь, в березняке, на берегу маленькой речушки.
Звук бегущей воды доносился так отчетливо, слов-
но она плескалась рядом с костром.
Вода что-то хотела мне рассказать — это я заме-
тил давно. Если ей удавалось привлечь мое внима-
ние, она начинала торопиться, булькала и захлебы-
валась. Я пристально слушал ее тогда, а потом сме-
ялся над собой... Ерунда. Это от уединенности, от
одиночества. Воображение ищет иррациональных
объяснений, но я не семнадцатилетняя школьница.
Не нужно одушевлять бездушное. Там, в реке, все
очень просто: таяние снегов, разница уровней, каме-
нистое дно... Физика.
Но все-таки...
Вот и сейчас, кажется, что-то слышно. Ощуще-
ние... настойчивой интонации. К черту! Ничего нет.
Я закурил, перевернул страницу. Бледный ночной
свет, серая бумага, темные полосы шрифта и тени
от костра, плетущие непонятные узоры.
...Я шел вниз по течению, подняв голенища болот-
ных сапог. Струились потоки взбаламученной подо-
швами глинистой воды. Шевелилась листва берего-
вой зелени, журчала вода, кричала одинокая чайка.
А впереди, на повороте, где шумел быстрый перекат,
я увидел лисенка. Он сидел у самой воды спиной ко
мне и созерцал окружающее. Ему было немного не-
дель от роду, и он еще не успел научиться осторож-
ности, поэтому забыл, что надо смотреть по сторо-
нам. Я приготовил фотоаппарат и тихо подошел по-
ближе. Лисенок был заворожен игрой сверкающе-
го солнца на бурунчиках переката, и его темная фи-
гурка с забавно торчащими ушами хорошо выделя-
лась на фоне воды. Я выбрал точку, снял его с рас-
стояния метров десяти, но он и тогда меня не услы-
шал. Беспечное детство... Я резко взвел рычаг затзо-
ра и одновременно шагнул еще ближе, и только сей-
час он почувствовал опасность и обернулся. Топор-
щились детские наивные уши, сверкали испуганные
глазенки... Прыжок! Но я был начеку и успел нажать
кнопку. Должен получиться хороший кадр. Лисенок
немного потрещал в кустах, пошуршал травой и за-
тих. Я был уверен, что он не ушел далеко, затаился
где-то рядом и высматривает меня краешком гла-
за. Лисенок был слишком молод и полагал, навер-
ное, что любопытство безопасно.
Я шел по воде и улыбался.
За перекатом правый обрывистый берег кончался
и переходил в склон сопки, а дальше начинался бе-
резняк. Речка выбиралась на сравнительно ровное
место и текла в невысоких бережках до самой боль-
шой воды. Сейчас будет небольшая заводь, а над
ней, в густой траве берега, торчали столбы не то ба-
лагана, не то юкольника '. Столбы сгнили и осыпа-
лись под рукой. Они стояли здесь давно, может
быть, с двадцатых годов, а может, и дольше.
Нужно будет спросить Атувье об этих столбах,
когда он ко мне придет. В прошлый раз я забыл
об этом.
Вся местность вокруг столбоз поросла очень гу-
стой травой; эта трава просто била из земли... Всег-
да так, подумал я; места, где бывали люди, старают-
Ю кольни к — постройка для вяления рыбы.

ся изжить о них даже память, что ли, Вдоль юколь-
ника бежал ручеек, прорывший щель в дерне, на
дне и на стенках щели расплывались разводья пя-
тен, словно от машинного масла или соляра. Ми-
неральные примеси, и попахивают сероводоро-
дом.
Костер затухал, и я подбросил в него веток и не-
много сучьев. Рядом с пеньком росла береза, кото-
рая раздваивалась почти у самой земли и выгиба-
лась дугой. Дуга и развилка образовывали ложе, на
котором мне нравилось отдыхать.
Похоже на то, что день сегодня был удачный, по-
этому можно доставить себе удовольствие: полежать
на этом троне, вытянув ноги к костру. Я покурю, по-
слушаю музыку и, не отрываясь, буду смотреть на
нервные лепестки огня.
Я сходил за березняк, где между кустарниками ро-
сла сочная высокая трава, и заменил в палатке под-
стилку из уже высохшей травы. Палатку стоит на-
звать «нутром», ей-богу: так в ней темно и уютно.
А какие запахи! Вянущие травы и кедрач...
Я уложил телогрейку в березовое кресло и уселся
сам. Негромко работал приемник.
Где-то потрескивает... Нет, это не приемник. И что-
то покрупнее лисенка. Спать, спать... Транзистор
умолк. Все-таки я немного устал. На берегу, в бере-
зняке, горит мой костер. Тихо-тихо. Июньское ноч-
ное небо в мерцающих брызгах звезд, журчащая
невдалеке речка.
Текущая вода... а я на берегу у костра, горящего
в березняке.
И в эту секунду на поляну выбегает волк.
Нет, это был не волк, а нартовая собака, очень
старая и очень лохматая. Правда, одичавшая собака,
потому что за старостью ее уже не использовали
в упряжке, а пристрелить, как это делается в здеш-
них местах, ни у кого не поднималась рука или, мо-
жет, просто некому было.
Этот пес уже ни на что не годился.
Он сел рядом со входом в «нутро» и замер. Пес
не сводил с меня своих глаз, которые в сумраке по-
ляны горели двумя холодными угольками. При днев-
ном свете его глаза были светлыми, с желтизной,
а в темноте светились словно непотухшие головеш-
ки в куче серого пепла.
Настоящие нартовые псы все дикие, и летом их
держат на стальных тросиках у ручья в овраге и
очень редко кормят. Они сидят там, у воды, и воют,
подняв морды, или просто лежат себе и разгляды-
вают небо, траву и ручей. Они дикие, но никогда не
тронут человека или его маленьких детей, которые
иногда приходят к ним поиграть.
У этого пса кличка не собачья: его назвали по
имени хозяина, и я знал эту историю.
— Здравствуй, Маркел,— сказал я.
Пес не шевелился.
— Ты почему сегодня один?
Маркел слегка повернул голову, будто прислуши-
ваясь к звукам позади себя.
— А... так ты не один.
Пес слушал с мрачным достоинством. Он уважал
меня, хотя никогда не подходил ко мне на рас-
стояние, опасное для него. Но он не боялся меня.
Каким-то образом он чувствовал, что я его не тро-
ну, и был в этом прав. Я знал, что, закричи я на
него, взмахни сейчас рукой, он прянет в сторону,
глухо рыкнет и исчезнет, и я его больше не увижу.
Но у нас с ним установились отношения доверия, и
я думал, что он способен как-нибудь по-собачьи
оценить мое к нему внимание и платить тем же; и,
наверное, тоже был в этом прав.
Он привык к злобе и непостоянству людей, а те-
перь ему просто хотелось дружеской терпимости.
Он приходил ко мне не в первый раз, ложился на
лапы, замирал, слушал музыку и наблюдал за мной.
Наверное, он классифицировал меня со своей точки
зрения коренника в упряжке: прикидывал, сколько
я вешу, смогу ли вовремя остановить нарту, чтобы
покормить упряжку, управлюсь ли, если псы рвенут
под уклон за убегающим зайцем.
— Прекрати, Маркел,— говорил я ему тогда,—
старый остолоп, облезлая кацавейка. Прекрати, ты
действуешь мне на нервы.
И Маркел прекращал. О чем он думал дальше, не
берусь судить. Но о чем-то неторопливом, старче-
ском, спокойном — это уж точно.
Иногда мы пили с ним чай. Вернее, чай пил я, а он
довольствовался сахаром. Я бросал ему кусочек ра-
финада, но он не торопился: поворачивал его ла-
пой, брезгливо обнюхивал, будто видел впервые, и
только потом съедал. Я закуривал, а он укладывал-
ся поудобнее и опять начинал наблюдать за мной,
и думать обо мне разные нехорошие вещи, и делать
свои собачьи выводы.
Сейчас он лежал, огромный, со свалявшейся шер-
стью, а его массивные изуродованные лапы, которые
за много лет протащили сотни тонн груза на тысячи
километров, изредка подергивались.
Маркел ждал своего тезку и хозяина. И тот при-
шел.
1— Здорово, Валентин,—сказал Маркел Атувье и
сел на бревно.
Винтовку поставил рядом. Маркел таскал ее всег-
да: и когда была охота и когда ее не было. Разреше-
ние на «мелкашку» у хозяина давно кончилось, но
он умел ее прятать вовремя от нежданных «началь-
ников» и еще ни разу не попался с нею.
Это оружие было — ветеран, однозарядная мало-
калиберная винтовка -выпуска 1952 года. Приклад
менялся уже не один раз, а тот, который был сей-
час, тоже выглядел изношенным.
Маркел отлично стрелял из нее, как и все коряки,
и я даже один раз видел, как он это делал. С одного
выстрела снял ястреба, который летел на высоте
метров шестидесяти. По-моему, такой выстрел озна-
чал больше, чем просто умение стрелять, которым
отличались все коряки.
Ястреба он убил только потому, что хотел прове-
рить на бой новые патроны. Патроны были отлич-
ные.
— Как дела, Маркел?
Маркел неторопливо достал из кармана солдат-
ской гимнастерки пачку «Памира», вынул сигарету
и вставил ее в самодельный мундштук. Маркел вы-
стругал его из ольхи, а дырочку прожег раскален-
ным гвоздем. Ему нужен был мундштук, потому что
он курил сигарету дотла. После этого всегда вы-
чищал его веточкой или травинкой и убирал в кар-
ман.
— Как сажа бела,— ответил он и ухмыльнулся.
Даже при свете костра были видны его почернев-
шие, сгнившие зубы, желтые белки глаз и мешки под
глазами.
— Ты чего не включаешь радио?
— Совсем забыл,— сказал я.— Я ведь уже хотел
ложиться; ты сегодня немного припозднился, и я те-
бя не ждал.
Я знал за Маркелом маленькую слабость: ему до-
ставляло удовольствие включать приемник, вертеть
ручку настройки, переключать барабан и нажимать
кнопку подсветки шкалы. Поэтому я сразу отдал
приемник Маркелу, а тот осторожно взял его, уста-
новил на коленях и занялся им в свое удоволь-
ствие.
Пес тотчас лег на лапы и замер.
Я подбросил в костер сушняка и повесил над ко-
5

стром чайник, Маркела нужно было обязательно уго-
щать чаем, иначе он мог обидеться. Хотя эту обиду
он не показывал, тем не менее нужно было ее чув-
ствовать. Я сходил в «нутро» и вынес кружки, сахар
и заварку в стеклянной банке.
Маркел поймал какую-то музыку — песню на ис-
панском языке. Наверное, это была филиппинская
станция. А может, японская, потому что для Фи-
липпин уж слишком хорошая слышимость. Оба Мар-
кела погрустили под эту незнакомую мелодию...
Когда она кончилась, Маркел-человек стал зертеть
ручку настройки дальше, потом пощелкал переклю-
чателем диапазонов и, наконец, наткнулся на «Ма-
як». Чуть добавил громкости и поставил транзистор
рядом с собой. Передача последних новостей уже
заканчивалась, потом диктор объявил концерт орке-
стра под управлением Рэя Конниффа. Оба Маркела
слушали внимательно.
Я не мешал им, а когда чайник вскипел, разлил
кипяток по кружкам и долил заваркой. Я подал коря-
ку кружку, и тот бережно принял ее и кивнул.
— Сахар клади сам,— сказал я.
Маркел взял несколько кусочков сахара, положил
в кружку и принялся размешивать веточкой. Навер-
ное, дома он пил чай вприкуску, потому что сахару
ему всегда не хватало. У меня он мог позволить себе
пить чай послаще, и. я знал, как он это делает.
Я сделал вид, что отвернулся, передвинул чайник
подальше и сел рядом с Маркелом на бревно. В пач-
ке стало меньше еще на семь-восемь кусочков са-
хара.
Маркел был непроницаем. Он продолжал слушать
музыку, задумчиво смотрел в костер и помешивал
себе веточкой в кружке.
Коряки не воруют. По-моему, у них нет в языке
такого понятия, как «воровство». Может, с некоторых
пор они пользовались синонимами, но не так уж ча-
сто. ,
. Маркел и не воровал, боже упаси: просто ему хо-
телось сладкого чаю.
— Клади сахар, Маркел,— сказал я ему,— ты чего
без сахара-то?
Маркел кивнул и взял еще пять кусочков.
— Бери больше. Что это за чай —совсем не слад-
кий. Ведь в этих местзх глюкозы не хзатает.
Маркел кивнул и ухмыльнулся: конечно, не хвата-
ет, мол; в чем душа только держится? Он взял еще
пять кусочков.
Теперь у него в кружке был сироп с чаем, но, су-
дя по всему, Маркел был удовлетворен. Он начал
неторопливо прихлебывать из кружки и даже не по-
морщился.
— Какие там на белом свете новости? — спросил
я и закурил.
Маркел тоже вытащил свой термоядерный «Па-
мир» и воткнул сигарету в мундштук. В одном мы
были с Маркелом единодушны: пить чай с сигаретой.
Нам это доставляло удовольствие. И еще мы испыты-
вали удовольствие оттого, что время от времени
бросали друг на друга взгляды. Мы проверяли это
самое удовольствие, как в зеркале. Тебе приятно?
Я так и думал! Мне тоже. Это было двойное удо-
вольствие.
— Прилетели геологи,— сказал Маркел и сделал
длинную затяжку.
— Это я сам понял по твоей опухшей физионо-
мии. А когда они прилетели? Вчера я слышал верто-
лет где-то в верховьях Гнунваям. Отсюда хорошо
слышно вертолет.
— Нет, вчера им привозили какие-то ящики.
А геологи прилетели еще семь дней назад.
—■ Их много? - ••■...••
— Десять человек. И у них две женщины, Трое
в Ягодном.
— И красивые женщины? — улыбнулся я.
Мсркелу нравились женщины, а особенно русские
женщины. Он никогда не отказывался сходить к ним,
кто бы ни был из них на острове: геологи, сенокос-
чицы, студентки. Иногда он даже разговаривал с ни-
ми, и не мог устоять, когда они просили его в чем-
нибудь помочь. Видеть их было для него, наверное,
не меньшее удовольствие, чем чай с сигаретой, а мо-
жет, и немного большее. А если он еще и разгова-
ривал с ними, то это было как чай с сигаретой плюс
«зеркало».
— Красивые женщины,— сказал Маркел невозму-
тимо.— Одна только старая.
— Зато вторая, наверное, молодая?
— Молодая.
— А где у них база?
— Вверху на развилке.
— И кто у них начальником?
— Старая женщина.
— Наверное, ты успел крепко сдружиться с теми,
что в Ягодном?
— Я помогаю, когда они просят.
— Конечно. Разумеется. У них чай, много дурной
веселящей воды для обработки кернов? И они по-
могают тебе.
— Не очень.
— Старайся, Маркел, старайся.
Маркел молча выплеснул остатки чая в сторону,
вычистил мундштук и закурил новую сигарету. Пес
настораживался, когда я обращался к Маркелу по
имени. Потом оба Маркела уставились в костер.
Шумела Березовая, негромко играл оркестр под
управлением Рэя Конниффа.
— А какие новости у тебя, Валентин?
— Я сегодня видел на сопке скелет сивуча—его
даже не растащили росомахи. Я сфотографировал его
и зарисовал. Потом ходил по речке, купался около
камней, а перед твоим приходом читал книгу. До се-
годняшнего дня было мало интересного.
— Покажи, как ты нарисовал,— сказал Атувье.
Маркел никогда не говорил, что именно на рисун-
ках не так нарисовано, что ему не нравится, а что
нравится. Он сидел сзади, когда я рисовал, и не ше-
велился. Он мог сидеть сколько угодно, и на него
не действовали мухи и комары. Он разглядывал ме-
ня и возникающий на бумаге рисунок, не мешал во-
просами и болтовней. В такие минуты я прощал ему
его присутствие, потому что кочка не могла вести
себя тише, чем он. И он сидел до тех пор, пока я не
заканчивал или бросал рисунок.
Но потом Маркел всегда просил у меня этот ли-
сток и долго разглядывал его, держа как живого
теплого птенца.
Однажды я сказал ему, что рисунки так не смот-
рят: их нужно отодвигать от глаз на некоторое рас-
стояние, чтобы одним взглядом можно было схва-
тить весь рисунок. Он послушался, но потом опять
стал смотреть их так, как раньше, держа з полусо-
гнутой руке, как птенца.
В отместку я заставлял Маркела позировать, и он
безропотно сидел на пороге дома в Ягодном, пока
я рисовал сорванную дверь, выбитые стекла в рамах
окон и заросшую густой травой завалинку.
Брошенные мертвые дома не угнетают меня, нет.
В конце концов так получилось, что люди покинули
поселок и уехали жить и работать в другие места.
Но эти люди оставляли здесь что-то, и иногда, навер-
ное, слишком много, уезжали отсюда, оборачивались
с борта судна и плакали. Какое там, я не сентимен-
тален! Просто все так и было, и я в этом уверен;

и нечего делать вид, что я скорблю и меня зсе это
угнетает.
Но дело в том, что все, что они тут оставили, вре-
мя победило. Вряд ли кто-нибудь сюда вернулся,
чтобы поклониться дорогой могилке, слишком непро-
сто сюда добраться.
А время, прущее из земли сытой зеленью, все че-
ловеческие следы, пороги, завалинки, привязанно-
сти, постоянство, любовь и ненависть, добро и зло
загладило, затерло.
Нет, слишком уж глубокомысленно.
Просто: был человек, и было его место. Не стало
человека, и место забывает о нем.
Коряк был частью этой природы; может, и он за-
был?
Вот он сидит и рассматривает мои рисунки, держа
их, как теплых живых птенцов. Он не стар еще, я
знаю, но эти желтые белки глаз, испорченные проку-
ренные зубы, темная редкая щетина... На спутанных,
месяц не мытых волосах укрепилась жалкая кепчон-
ка с большим козырьком и иероглифами на правой
стороне, такие иногда выбрасывает море на восточ-
ном берегу, у нас на маяке их называют «привет из
Японии». Зачуханная армейская роба, дырявые са-
поги...
— Сколько тебе лет, Маркел?
Маркел исподлобья взглянул на меня, неторопли-
во достал сигарету, вставил ее в мундштук, прикурил
от тлеющей веточки.
— Скоро тридцать шесть, однако.
Он жил на острове двенадцать лет, с тех пор, как
приехал из Ивашки. Он здесь родился, в землянке
за Первой лагуной; наверное, поэтому вернулся.
Где-то здесь были похоронены его дети, где-то здесь
утонула жена. Теперь он остался один и дожизал
сзой срок у сгнивших корней своих. И был обречен
на забвение, так же, как юкольник здесь, на берегу,
и тот дом в Ягодном.
Жил он тем, что сдавал весной госпромхозу до-
бытую за зиму пушнину, а в обмен закупал продук-
ты, табак, водку. Летом он не хотел работать на гос-
промхоз, собирать грибы и ягоды,— собирал их для
себя. Он ловил рыбу в устье Гнунзаям, вялил юколу
для собак и приторговывал икрой с геологами и про-
чим сезонным людом. Продуктов, табака и водки
ему хватало до весны, а потом он сдавал пушнину,
и ее принимали, потому что в госпромхозе он чис-
лился промысловиком. А в обмен опять закупал
продукты, табак и водку. Это был тоскливый неиз-
бывный круг.
— Да не держи ты так рисунки, Маркел. Сколько
тебе говорить.
Маркел поднял голову, и в косых щелках на его
лице я увидел глаза, похожие на глаза одичавшей
собаки.
2
а, где-то здесь ходит медведица с медвежон-
ком. Эти следы — большого медведя и ма-
ленького — я видел здесь же и в прошлом го-
ду. Особенно много их было на речном песке у са-
мого устья речушки, которую на маяке назызают
Северной.
На острове раньше не было медведей, а те, следы
которых были на речном песке, пришли с Камчатки
зимой, по льдам пролива Медведи начали размно-
жаться, и сколько их теперь на острове, никто не
знал На Северной было по меньшей мере двое,
мать и детеныш, и их следы я видел, Наверное, в до-
лине Северной они облюбовали себе базу, ловили
в устье рыбу и собирали на склонах ягоду.
Речка стекала в море с тундрового куска между
хребтом и проливом и образовывала в среднем те-
чении живописную долину. А у самого устья начина-
лась первая вершина Карагинского хребта. На эту
вершину сначала шел крутой подъем, по краю высо-
кого берегового обрыва, потом пологий склон, по-
росший низким кедрачом и усыпанный брусничны-
ми и голубичными лужайками, а потом опять кру-
той. Здесь, начинаясь от невысокого каменного ро-
га, засиженного чайками и вороньем, шел сначала
вниз, потом вверх, изгибаясь дугой, узенький камен-
ный нож. Он был опасно узким, этот каменный нож,
и по нему без надобности не рискнула бы пройти и
лиса.
В прошлом году не прошел и я.
Сначала я поднимался по крутой тропе над бере-
говым обрывом, цеплялся за крепкие пружинящие
ветки ольховника, а внизу, чуть слышный, грохотал
прибой. Потом я шел по пологому склону, каждые
двадцать метров давались мне с трудом — я падал
на голубику и щипал сладко-кислые ягоды. Зстазал
и шел очередные сорок метров. Сердце душило ме-
ня, застряв в горле. А потом я сидел в седловине ка-
менного рога, курил и рассматривал узкую дуго-
образную тропу, по которой мне предстояло прой-
ти, балансируя и ост/паясь.
Я не был благоразумен, но медлил встать и дви-
нуться по этой тропе на вершину.
А потом самую макушку горы начал обволакизать
туман, холодный туман, который поднимался из лож-
бин и двигался вдоль хребта на юг.
Я встал и выстрелил дуплетом из ружья. Дымя-
щиеся пыжи долго летели вниз, а я спускался за ни-
ми, и меня догонял туман. Все правильно — совер-
шать подъем в тумане на опасном участке, без стра-
ховки очень рискованно. Можно свернуть шею, и ни-
кто мне не помог бы, никто меня не увидел бы и не
услышал.
Но почему же я оборачивался на скрытую тума-
ном вершину с облегчением и стыдом?
Вершина звалась «Колдунья».
Почти год спустя я опять пришел к ней, на речном
песке было много медвежьих следов. И я начал
подъем.
...Я лег на вершине «Колдуньи», раскинув руки.
День уже кончался; солнце низко стояло над проли-
вом. Во впадинах между горами медленно набухал
фиолетовый сумрак. Вершины уходили все дальше
на север, делались расплывчатыми. Полосы нера-
стаявшего снега в ложбинах от красноватого вечер-
него солнца казались розовыми. А западнее, через
пролив, видно серое пятно Оссоры. Вернее, не са-
мой Оссоры, а ее дымоз, пыли и испарений.
Только теперь, с «Колдуньи», я получил полное
представление о соотношении всех частей островно-
го юга, который был исхожен вдоль и поперек, но
тем не менее сейчас казался незнакомым. Хорошо
просматривалась лагуна, сопки на южной оконечно-
сти и сам мыс Крашенинникова. Маячный городок
выглядел темной точкой, а мачты казались спичками
и бросали длинные-длинные тени, которые были за-
метны даже с расстояния двадцати километроз.
И отлично выделялась нитка извилистой дороги до
рабочего берега, у которого обычно разгружались
гидрографические суда.
За мысом Крашенинникова был виден через про-
лив мыс Озерно-восточный. Горы в этом месте
словно висели в воздухе, как Фудзияма на рисунках
японских мастеров. На тэх рисунках • Фудзи ззерху
монументальна, а ближе к основанию насыщенность
7

цвета слабеет, и потом цвет вообще исчезает,
Вершина будто сбалансирована в розовой пустоте.
Так вот, далекие камчатские горы в этом месте
были похожи на множество Фудзи японских ри-
сунков.
Я обернулся и увидел море. Никогда не видел его
таким. Оно другое, когда стоишь на его берегу или
когда плывешь по нему. Может быть, причиной бы-
ло все то же вечернее солнце и темно-зеленый
склон «Колдуньи»,— но море было ослепительно-си-
ним. Вдоль береговой линии извивались белые жгу-
ты прибойной пены. Особенно много ее было вокруг
рифов.
Это море было величественно красивым. Я вспом-
нил другое...
Я сидел на комингсе люка пароходной трубы,
а судно шло декабрьским днем вдоль Курильской
гряды на север. Горячий воздух из машины бил в от-
крытый люк наружу, а я сидел в этой струе, и ме-
ня не доставали снег и холодный ветер. Нужно бы-
ло крепко держаться за скобы, иначе при волнении
в девять баллов могло попросту выбросить за пре-
делы судна, как камень из пращи. «Хатангалес» дро-
жал всем корпусом, но упрямо пробивал себе доро-
гу в кипении стихий. Может быть, море и было тог-
да похожим на свинец, как пишут в романах. Но нет,
на этом свинце плескались серебряные блики от
пробившегося сквозь низкие облака зимнего солнца.
Море жило в эти тяжкие свирепые минуты, перели-
валось, завораживало переменчивостью. Оно стре-
милось куда-то, бежало, струилось, передвигалось,
а «Хатангалес» .стоял на его пути. Наверное, эти две
стихии, вода и железо, мешали друг другу. Шла ка-
кая-то битва, на последнем издыхании, и море было
сильным и жестоким. Вокруг меня и подо мной бы-
ло движение, кипение неодушевленных страстей, но
это меня не трогало — я ничего особенного не за-
мечал, просто шторм девять баллов в Тихом океа-
не — и одинокое судно...
...Я сфотографировал сначала панораму, потом от-
дельные куски пейзажа. Сверху хорошо было замет-
но то самое озеро, о котором мне говорил Маркёл.
На этом озере много диких гусей и уток. Нужно бу-
дет сходить на днях и настрелять дичи: я давно уже
не ел свежего мяса. Заодно и порисовать.
Когда я спустился и вышел на тундру, шел уже
двенадцатый час ночи. Нужно было успеть к джазу
из Вашингтона, и я успел.
Концерт был построен целиком из вещей Гила
Эванса и в исполнении его оркестра. Я разогрел
в банке тушенку и. поставил чайник. Потом тянул
чай, запивая его холодной речной водой и слушал
рваную, на первый взгляд аритмичную конструкцию.
И в ней было нечто тонкое, нервное, чего я не мог
понять и определить, но настораживающее. Словно
что-то замерзало, живое среди камней на северном
ветру.
Вспомнился северный ветер зимой на тундре. Да-
же если он не несет с собой массы снега и не шли-
фует своим наждачным кругом скалы и тундровый
наст — все равно он силен, холоден и проникает до
сердца. Человек должен двигаться, тогда движение
греет кровь и можно противостоять северному вет-
ру. Но необходимо знать, куда идти, иначе бесцель-
ность движения становится помощником северного
ветра, и человек, живой, теплый'человек превраща-
ется в замерзающий среди камней и снега темный
комочек...
Я уложил в березовое кресло телогрейку. Теперь
нужно вытянуть к костру ноги и посидеть так неко-
торое время.
8
Утром над Березовой был туман. Он поднялся из
долины и повис над ней плотным белым одеялом.
Верхушки деревьев и высокого кустарника росли
прямо из этого одеяла. Я приколол к картону ли-
сток бумаги и начал рисозать вид из березняка на
речку. Я втягивался в работу все больше и больше.
Переменил место, приколол новый листок. Чув-
ствовалось что-то вроде голодного озноба, когда
внутри словно дрожит какая-то жилка и тянет
курить. Соотношения света и тени, линии схватыва-
лись с точностью, которая меня начинала забавлять
и немножко радовать. Приходила легкость и
простота.
С тех пор, как я увлекся рисованием, я научился
кое-чему, но одному крепче всего — не подражать.
Я рисовал, как умел, и учился делать это хорошо.
Рисование влекло меня, как других вино; я прово-
дил иногда целый день с карандашом в руках и ра-
ботал вечером у костра по памяти.
...Скоро должен кончиться мой отпуск. Я долго ду-
мал, брать ли мне его за все три года или только за
год, как это положено делать. Отпуск за три года
слишком велик—почти полгода, а ведь я не собирал-
ся отдыхать на материке. Для того, чтобы пожить на
острове, на берегу Березовой, всласть поснимать и
порисовать, мне хватило бы и полутора месяцев —
отпуска за год. Я не использовал даже и этих полу-
тора месяцев: хватило двух недель.
Скоро за мной по отливу придет маячный трактор
с тележкой, на которую я погружу свой бивак. По-
том мы посидим у затухающего костра с трактори-
стом Юрой и поговорим о маяке. О том, что уже
нужно готовиться к зимовке, что мне пора прини-
маться за работу и делать капитальный ремонт сво-
им агрегатам. О том, что прошло уже целых три го-
да с того дня, как я приехал на маяк и работаю тех-
ником; а уже нужно — и необходимо — сдать на
старшего техника. Есть вакантные должности стар-
ших техников. Мы поговорим о том, что я освоил
свою специальность и нужно осваивать другие маяч-
ные специальности, а то народу у нас всегда не хза-
тает.
3
®ым от моего костра можно было заметить и
со стороны моря, от устья Березовой; навер-
ное, те двое, что шли сейчас к березняку,
обратили на него внимание. Сначала они подошли
к устью по берегу со стороны Ягодного, потом под-
нялись немного выше, и все время я видел их в би-
нокль. Они спрыгнули с обрывчика на болотистую
низину, по которой пролегала старая колея от вез-
дехода.
Колея начиналась метрах в пятидесяти от устья
и шла по низине вдоль речки почти до самых
столбов юкольника. Старая колея — еще с позапро-
шлого года, когда здесь работали косцы, заготавли-
вающие сено для Оссоры,—но все еще глубокая.
Местами в колее сверкала болотная вода.
. Левый глаз у меня видел немного хуже правого,
и я отрегулировал окуляры по зрению.
Это были геологи, в штормовках и болотных сапо-
гах с закатанными голенищами. На одном из них са-
поги были желтые — легкие японские сапоги с круп-
норебристым «протектором», я однажды долго та-
скал такие. Но они легко рвутся на камнях, поэтому
пара черных сапог отечественного производства за
шесть восемьдесят для геологов все-таки должна
быть предпочтительней. Второй геолог нес рюкзак
и ружье.

Да,' это были геологи, я уверен в этом. Я немало
их видел и смогу отличить геолога от негеолога,
к тому же шел июнь — время поля. И Маркел...
Теперь можно разобрать, что геолог в японских
сапогах был женщиной. Мужчина шел впереди и за-
гораживал ее, но один раз она оступилась на узень-
кой колее, и я мельком увидел ее.
Вскипел чайник. Я достал из «нутра» сахар, гале-
ты и маленькую ложечку. Потом заварил в стеклян-
ной банке свежий чай и поставил ее на «стол». У ме-
ня были эмалированная кружка и стакан от пласти-
кового термоса. Третьей посуды обычно не требо-
валось, когда мы пили чай с Маркелом. Пришлось
свинтить с термоса еще и пластиковую кружку.
Чайник я придвинул к костру, чтобы не остывал, и
закурил. Запах чая смешивался с запахом табака, а
дымки от костра, сигареты и парок из банки с за-
варкой тянулись а сторону хребта и таяли в воздухе.
Утром, после ночного отлива, ветер менялся на про-
тивоположный. Шелестела листва, а невдалеке шеп-
тала речка.
Я опять взял бинокль. Фигуры геологов сначала
исчезли за невысоким кустарником, потом показа-
лись снова. Теперь они были видны совсем хорошо
и находились от меня на расстоянии негромкого
оклика. Я различал рыжую щетину на угловатом ли-
це мужчины и даже видел пуговицу на вельветовой
кепке.
Это был или геолог или рабочий геологиче-
ской партии, который уже работал в поле и успел
стать похожим на геолога.
Женщины опять не было видно, и я подождал, ког-
да они подойдут к небольшому повороту колеи:
тогда они повернутся немного боком и будут видны
оба.
Женщина была среднего роста, ниже своего спут-
ника почти на голову. Лицо либо загорело, либо
смуглое от природы. Волосы спадали на плечи тем-
ным водопадом. Очень темные волосы, черные, они
блестели на солнце.
Я почувствовал, как потяжелел в руках бинокль
и изображение скрылось будто в тумане: видно,
вспотели желтые фильтры на окулярах.
Я закурил новую сигарету от старой и повесил би-
нокль на сучок березы. Смотрел, как тает в воздухе
дым от костра и сигареты.
Те двое уже поднимались по неприметной оленьей
тропке в кедраче. Она вела в березняк и на самом
верху была очень крута. Слышалось потрескива-
ние травы и сухих кедровых веточек под их сапо-
гами.
Сигарета догорела очень быстро и уже начала
жечь мне пальцы. Я сделал несколько коротких за-
тяжек и бросил окурок в огонь.
Над бровкой склона мелькнула вельветовая кепка,
скрылась, потом снова показалась. Геолог поднялся
на полянку березняка и обернулся вниз, где шла
черноволосая женщина.
Я разглядывал его, облокотившись на ствол бе-
резы.
Он был плечист, широкая кость; такие работают
грузчиками в Находкинском морском порту, а не
шляются с геологическими партиями.
Вельветовая Кепка обернулся и увидел меня.
— Привет, борода,— сказал он.
— Взаимно.
— Ништяк... Палатка, березы и костер.
— Почему ты не поможешь ей подняться? Тут
круто для женщины.
— Сама умеет. Геолог, небось.
Женщина с черными волосами ступила на поляну.
Нет, кожа смуглая не от загара. Она дышала часто и
глубоко.
10
— Здсзветвуйте,— сказал я.— проходите к костру.
Я заметил вас, когда вы шли снизу, и приготовил
чай.
— Спасибо,— сказала женщина.
Она глянула на меня вскользь, быстро и сразу
отвела глаза. Устало откинула волосы со лба и села
на бревно у самого «стола».
— Тебя как зовут, борода? — спросил Вельветозая
Кепка, сбрасывая ружье и рюкзак.
— Валентин. Живу на маяке.
— А-а... Усек. Тут где-то есть маяк. Отдыхаешь?
— Точно.
— Меня зови Жорой,— сказал он,— а она Зоя.
Мы оба из одной партии.
— Карины? — спросил я.
— Ну. А откуда ты ее знаешь?
— В прошлом году Карина охотилась на ртуть
и золото где-то на севере, в верховьях Во-
роньей.
— Ага,— сказал Жора.— Только чё я тебя не ви-
дел раньше?
— Не знаю,— сказал я и разлил чай по круж-
кам.— Разве ты был с нею в прошлом году?
— А как же. Только я малость опоздал.
— Берите сахар и галеты. Хлебушком побалоззть
не могу.
Жора сел на бревно рядом с Зоей и взял пла-
стиковую кружку. Я обратил внимание на его руки,
большие и мохнатые. Причем левая казалась шире
правой. Руки были похожи на тех самых мохнатых
несъедобных крабов, одного из которых я видел.
два дня назад. Когда маячники ловят на камнях
крабов, то всегда стараются избавиться от таких по-
быстрее, если те случайно попадают в сачок. Мало
того, что они несъедобны, они еще и отврати-
тельны.
— Мы заметили твой дым и свернули посмотреть,
кто да чё. Тут не должно быть больше партий. Наша
пока самая южная.
— Не трудно было идти по приливу?
— Не,— сказал Жора,— только в одном месте
пришлось прыгать по валунам.
Краем глаза я видел Зою. Она медленно пила
чай, опустив голову, и изредка отводила со лба гу-
стые волосы. Из-под штормовки у нее виднелся
спортивный костюм, а на шее повязана косынка в_
цветочках по голубому полю.
— Ты в партии рабочим?
— Коллектор,— сказал Жора.— Я уже второй раз
в поле. Малость насобачился. Скоро в начальники
пролезу.
— Шутите-с?
— Ага,— сказал Жора и захохотал.
Он взял чайник и налил еще чаю. Только сейчас я
заметил, почему одна ладонь казалась шире,— про-
сто на другой не хватало мизинца. Ладонь все равно
была огромной.
Он выпил еще кружку и еще раз взял чайник.
Похоже, что Жора не из тех, кто умирает от скром-
ности.
Жора протянул чайник и показал его Зое, но она,
не глядя на Жору, отрицательно покачала голозэй.
Тогда он налил себе.
Я посмотрел на Зоины руки. Хрупкие, тонкие
пальцы. Кожа успела за неделю работы огрубеть:
были царапины и ссадины. Ногти, конечно, без ма-
никюра, но подрезаны кругло, Может, ей мешают
длинные ногти, может, просто не нужны.
— Чё там у вас такое, Валентин,— спросил Жо-
ра,—будто сверхсекретное? Слыхал разговор: лет-
чики летать рядом боятся — зацепишь ненароком в
тумане.

— Не думаю. Сверхсекретное на такую высоту не
строят. А у нас стоят просто мачты зеерного ра-
диомаяка.
— Темнишь, паря,— сказал Жора.— Ну, да ладно.
Секрет, так секрет.
Жора вытащил пачку «Примы» и закурил.
— Давно там трудишься?
— Третий год.
— Жена, дети?
— Один.
Жора свистнул:
— Ну, не завидно. Тебе бабу нужно; ты конь во
какой.
— Кобылу,— сказал я,
Жора расхохотался. У него хриплый смех и рас-
катистый — простуженный, что ли.
— А на серьезе — какого беса ты там ошиза-
ешься? Рубли, верняк, недлинные. Ты извини, ко-
нечно, за любопытство, Валентин.
— Ничего, ничего,— сказал я.— А рубли, конечно,
недлинные.
— Тогда не понял.
Я посмотрел на Жору, потом на его руки. Я сра-
зу решил, что он не так давно вернулся из мест
заключения. На острове бывали люди, работавшие
на лесоповале не по своей воле, они-то мне и рас-
сказывали всякое-разное. По некоторым признакам
можно выделить человека, который недавно «от-
туда».
— Мне кажется, ты немного все-таки понимаешь,
Жора. Жить на острове, и без женщины, и не за
деньги... и лес тоже...
Жора перестал улыбаться.
— Может, и так...— сказал он после минутной
паузы.
— Во-во,— сказал я и в упор взглянул на Зою.
Она чуть-чуть отодвинулась от Жоры и сидела
вплотную к «столу». Лицо безучастно, и смотрит
она поверх моей головы куда-то сквозь березы.
Пальцами перебирает кончики платка. Ажурная тень
листвы шевелится на ее лице, на плечах и пу-
тается в черных волосах.
Нет, конечно, она не красавица. Но эта смуглая
кожа, темные с матовым переливом волосы и синие
глаза...
Где-то на юге, на Таити, все женщины такие, но
то на Таити. А здесь это смотрится как волшеб-
ство.
— Зоя, хочешь еще чаю?
— Нет,— сказала она и встала,— я пойду умоюсь.
— Лучше всего это сделать у столбов юколычика
Там есть чистая мелкая заводь.
— Я так и сделаю.
Она склонилась над рюкзаком, развязала тесемки
и вытащила полотенце.
Голубой спортивный костюм слишком обтягивает
ее бедра.
— Помочь спуститься? — сказал Жора тихо.
Я видел ее взгляд, которым она смотрела на
Жору.
Медленным движением перебросила полотенце на
воротник штормовки.
— Нет. Я сама.
Если бы господь бог создал меня женщиной, я бы
тоже носил голубой спортивный костюм, плотно об-
легающий стройные ноги. И специально ездил
бы на остров, где попадаются в березняках одино-
кие холостяки.
Жора сладил за нею, когда она шла к бровке.
Он очень внимательно следил.
Мне показалось, что было в его лице сейчас что-то
слабое.
Захрустела трава и веточки на склоне.
—- Твоя? — спросил я.
Жора снимал сапог и разматывал портянку. Пор-
тянку он повесил на колышек у костра. Потом снял
второй сапог.
— Ну,— сказал он.
Я уже давно чувствовал с собою что-то неладное.
Будто где-то внутри дрожала глухая жилка. Похоже
на то, как бывает при сильном переохлаждении.
Но в том-то и дело, что сейчас мне было тепло,
но вот эта жилка, совсем одна глухая дрожащая
жилка...
Жора сидел на бревне, вытянув ноги :< костру,
а от носков и висящих портянок шел парок.
■ — Ты ничё, если я посушусь, Валентин?
— Не,— сказал я,— ничё.
Я собрал посуду и подбросил сушняка в тлею-
щий костер.
— Ты чё куришь? Тоже «Приму»? А мне махорки
захотелось.
— Давно оттуда? — спросил я не глядя.
Жора долго молчал.
— Салага. Салажонок ты, Валентин,
Похоже, что ветер усиливается. Пожалуй, к вечеру
надо ждать погоды похуже. К тому же ветер изме-
нился теперь и по направлению, дул с севера,
вдоль хребта.
— Извини, конечно, Жора. Но все ж интересно,
какие края ты радовал своим присутствием и как
давно оттуда?
— Тебе интересно, потому что ты там не был.
Но тебе еще рано туда, да и не пустят.
— Ладно,— сказал я.— Зря начал, не стоило, ко-
нечно.
— Много лишних вопросов. Это все не для тебя,
мальчонка.
— Ну, какиз наши годы. Мне всего только два-
дцать пять.
Жора захохотал.
— Ты очень жизнерадостный, Жора.
— Кончили,— тихо сказал Жора.
Я взял чайник и кружки. Конечно, зря я все это
начал.
— Ты пока погрейся, Жора, а я сполосну посуду,
и заодно нужно воды набрать. Дела хозяйские, сам
понимаешь.
Я перешагнул ручей у юкольника и завернул по
старой оленьей тропке за возвышение, на кото-
ром стояли столбы юкольника.
Если спуститься с обрывчика позади этого возвы-
шения, то из березняка человека на заводи уже не
видно. Я спрыгнул с обрывчика на галечный берег
заводи.
Зоя стояла спиной ко мне и, опустив голову,
смотрела на несущуюся мимо воду Березовой. По-
лотенце с правой руке касалось воды и намокло.
Я видел только краешек лица, ресницы и кончик
носа, остальное скрывали волосы.
Ветер доносился сюда несильными порывами. Тут
и в ветреную погоду тише, чем з других местах,
а. сейчас вода в заводи даже не рябила.
Я помыл посуду, выплеснул остатки из чайника,
набрал в ладонь песка и принялся драить чайник и
изнутри и снаружи. Хороший чайник, медный, очень
старый, и как только он оказался на маяке? Навер-
ное, оставили коряки-олэневоды, когда перегоняли
стада с юга на восточный берег. Я ополоснул
чайник, набрал воды и поставил в траву на бе-
режок.
Когда я обернулся за кружками, Зоя стояла ли-
цом ко мне.
Солнце было сзади ее головы, на смуглом лице
играли блики от воды. Зоины синие глаза смотрели
на меня не отрываясь.
11

Это было очень красиво, черноволосая женщина
с блестящими синими глазами, а над ее головой
июньское солнце. Не хватает только венка в волосах,
а на заднем плане — каноэ. И чтобы в кустах где-ни-
будь или в березняке негромко играли «Алоха Оэ».
— Я была мертвая весь этот год, Фалеев,— ска-
зала Зоя.— Не хочу сказать, что это ты виноват в
том, что я мертвая. Нет... Но не было бы всего то-
го, что было, если бы ты тогда не ушел и не оста-
вил меня им..,
Я смотрел на ее лицо, на таитянское смуг-
лое лицо, на синие глаза и на водопад темных
волос.
У меня было, наверное, внимательное лицо;
я знал, как оно сейчас выглядит, и ничего не соби-
рался с ним делать,
— Перестань, Фалеев, ты же не такой,— сказала
Зоя,— перестань... я тебя убью сейчас, задушу, за-
режу...
Я слышал ее с каким-то опозданием. Сначала ше-
велились губы, потом шумела вода и только тогда
доходили ее слова.
— Зачем ты это сделал?..
— Я не думал, что это было серьезно. И у меня
были поводы так думать.
— Но мне было девятнадцать лет. Ты это имеешь
в виду, Фалеев?
— Я сказал тогда, что тебе нужно уехать обратно
в Петропавловск.
— Господи, что я знала?..
— А мне нужно было возвращаться на маяк.
— Ты сильный, Фалеев, и жестокий. Ты злой.
— Но я на многое мог решиться, если бы верил
гебе...
— Не надо, Фалеев. Не надо... Ты будто оправ-
дываешься. Уж будь злым.
— Мне жаль тебя...
Из-за поворота вылетела чайка. Она даже не ше-
велила крыльями, только хвостовое оперение чуть
покачивалось. Чайки долго так могут летать, неожи-
данно бесшумно возникать над головой и вдруг
душераздирающе закричать.
— Обман... все обман,— прошептала Зоя.
— Нам пора возвращаться. Жора, наверное, вол-
нуется.
— Если бы ты знал, что было потом, Фалеев...
— Догадываюсь. Но твой Жора волнуется.
— Уходи.
— Я помогу тебе на подъеме.
— Уйди...
Я вспрыгнул на обрывчик и подобрал посуду.
Я уже сделал шаг, но что-то заставило меня обер-
нуться.
И опять мне показалось.
Показалось, что в этом маленьком кусочке мира,
где шумела о чем-то камчатская речка, словно хо-
тела мне что-то втолковать, в листве на другом бе-
регу, в июньском солнце, в черноволосой женщине
с бессильно опущенными руками, крике одинокой
чайки, как будто во всем этом есть горечь и чи-
стота. И дрожала, звенела эта предательская глу-
хая струна.
Я ушел и не оборачивался до самого березняка.
— Благодарствуем за чай-сахар,— сказал Жора.
Он лежал там же и так же вытягивал ноги к
костру, только от носков пар уже не шел.
— Ну чё ты, Жорик, не за что...
Не надо этого делать, лишнее, подумал я.
Но все-таки слазил в «нутро» и достал фотоаппарат.
Снял крышку с объектива и начал протирать линзу
кусочком замши. Это был большой, сильный объек-
тив «Гелиос-40». Он производил впечатление. С тех
лор, как я начал заниматься фотографией, у меня
12
перебывало множество фотоаппаратов. «Зенит» с
«Гелиосом» оказался лучшим: он устраивал меня
универсальностью, качеством негативов и надежно-
стью. Единственное плохо — он тяжеловат. На остро-
ве, где последние три года я собирал пейзажи для
своего фотоальбома, тяжесть аппарата часто мешала
в съемках труднодоступных мест и уголков приро-
ды.
Будет мешать и сейчас, хотя я задумал снять не
совсем пейзаж. Нечто другое...
— Жора,—■ сказал я,— если рыжая твоя милость
будет не против, я сфотографирую вот этот пейзаж
вместе с твоим мужественным лицом!
Жора лежал и курил, рассматривая листву и небо
над головой. Он был без штормовки, и расстегну-
тая до пояса клетчатая рубашка обнажала мощную
грудную клетку. Он повернул лицо, начал рассмат-
ривать меня.
— Тебе на чё?
Я взвел затвор, установил выдержку и диафраг-
му. Освещенность сейчас хорошая, и для большой
глубины резкости вполне хватает.
— Собираю,— сказал я.— Если доведется быть на
маяке, то я подарю тебе твой портрет на память
об острове Карагинском. Чуешь?
Жора рывком сел.
— Кончай валять дурочку. Зачем тебе моя рожа,
Валя?
Уже слышалось потрескивание сухих веточек на
склоне. Я сел на траву метрах в двух от рюкзака,
навел на резкость по шкале, держа аппарат между
колен.
— Я же тебе все объяснил, Жора. У меня иногда
неплохо получаются портреты.
Зоя подошла к рюкзаку и склонилась над ним с
полотенцем.
Я поднял аппарат. В зеркале была видна ее голова
на переднем плане, а на заднем — лицо и фигура
лежащего Жоры. Это то, что мне было нужно.
Я нажал кнопку и увидел, как Зоя вздрогнула,
словно от пощечины, и выпрямилась.
— Выдержка одна сто двадцать пятая,— объяс-
нил я.
Зоя была спокойна, только и ее природный таи-
тянский загар не мог скрыть, как бледна она. У ме-
ня опять дрогнуло что-то внутри... Зря ты, Вален-
тин.
— Хорошо, Жора. Теперь позвольте крупным
планом?
— Га,— сказал Жора тихим голосом,— давай,
щелкай.
Он смотрел исподлобья на Зою, совсем, как
тогда Маркел на меня, но только у Жоры глаза
другие...
Я запечатлел его вот так, со взглядом испод-
лобья.
— Благодарю, Жорик. Ты понятливая модель.
— Я не модель,— ровно сказал он,— и не назы-
вай меня Жориком, ты еще юноша.
— Вставай и обувайся, Жора,— сказала Зоя,— нам
пора идти.
Я стоял немного сзади и не видел ее лица. Зато
видел Жорино, Он разглядывал ее. Жора любит все
разглядывать, подумал я. И все-то он разглядывает,
и каждый раз по-новому.
Потом Жора лаа-а-сково улыбнулся, отвел глаза
от Зои и потянулся за сапогом.
Они уходили до самого устья по разным сторо-
нам колеи, а не по одной, когда шли сюда. И не
оборачизапись.
Я повесил бинокль и вытащил сигарету.
А все-таки зря...

4
®ротив течения, особенно в глубоких местах,
было очень тяжело идти. Вокруг сапог взвих-
ривались бурунчики, и чувствовалось живое
сопротивление воды.
Я не видел тогда Жору в партии Карины до са-
мого своего отлета. Может, был еще один верто-
лет после того, как я улетел? И Жора попал в пар-
тию с ним? И встретился на острове с Зоей?
Я остановился перед глубокой ямой, в которой
стоял косяк горбуши. Темные спины рыбин были
хорошо видны в прозрачной воде. У них шевели-
лись плавники и трепетали хвосты, удерживая гор-
бушу без видимого усилия в несущейся воде. Не-
которые из рыб резко отплывали в сторону, но
тотчас же становились головой против течения.
Горбуши было очень много, десятков семь — де-
вять, и снизу подходили все новые рыбины. Косяк
шевелился в яме темной массой. Одни уходили
вверх искать ямы посвободней, другие оставались.
У многих рыб спины были ободраны, и виднелось
нежное мясо. Они уже успели побывать в сетях,
вырывались из чьих-то зубов, ранились о коряги и
камни, прежде чем приплыли спустя два года в ту
же речку, из которой вышли мальками. Тот самый
инстинкт, который звал сивуча к большой воде, при-
вел сюда, за тысячи километров, и горбушу.
«Умная рыба,— подумал я.— Вот ведь, вернулась
бывшая икринка».
Все возвращается на круги своя. Горбуша верну-
лась метать икру. Возвращается старая болячка,
чтобы ныть и напоминать о себе.
Я повернулся в сторону от ямы и осторожно, без
шума, двинулся обратно. Если бы я спугнул косяк,
вода в яме буквально закипела и во все стороны от
нее веером понеслись бы бурунчики от темных под-
водных молний. Я уже видел однажды это: яма пу-
стеет в течение секунды.
...Так как же это было? Я верил ей и не верил,
и меня это мучило. Наверное, поэтому ты и сбе-
жал, Фалеез?..
Это было год назад. Я выбирался на свой остроз
из Оссоры вторую неделю, но пока не получалось.
Сняться с острова было нетрудно. Как раз к
маяку подошло наше судно, и все, кто хотел про-
вериться у врачей или вылечить зубы, были до-
ставлены на нем в Оссору. Через два дня судно с
«маячниками» вернулось на остров, а мне еще нуж-
но было полечиться, иначе больные зубы меня за-
мучили бы зимой. Вылечил. А потом попытался
выбраться из Оссоры на остров. Каждое утро я
заявлялся на причал, затем в аэропорт, но ни от-
туда и ни туда ничего не ожидалось. Потом прибы-
ли геологи и в ожидании отправки разбили лагерь
сбоку от взлетной полосы. Через неделю их начали
понемногу, партия за партией, переправлять на
остров в разные его точки. Но все на север. Тогда
я и присоединился к геологам с надеждой переле-
теть хотя бы через пролив. И познакомился с Ка-
риной Александровной и с черноволосой несерьез-
ной студенткой. Карина пообещала одним из пос-
ледних вертолетов, которые будут переправлять их
партию, доставить в Ягодное и меня, благо крюк
небольшой. Из Ягодного я дотопал бы и сам; ле-
том пятьдесят километров по отливу — немудрящее
дело.
Карина была озабочена, а студентка беззаботна.
Я рассказывал им байки о том, что под горой у
маяка нашли золотинку, а в овраге одна женщина
обнаружила капельку чистой ртути. Нужно обяза-
тельно послать на маяк вертолет, может, это очень
серьезно — капелька чистой ртути. Недоверчивая
Карина грозила пальцем. Она слыхала эту историю,
говорила с той женщиной и знает ее. Ртуть в та-
ком виде, в каком она была найдена,— это ред-
чайший случай, а такие случаи можно сосчитать на
пальцах одной руки, и тем менее все это знушает
доверие. Но она хочет все-таки проверить там у
нас: на всякий случай, но не сейчас. Так что тэб'Э,
молодой человек, придется лететь только до Ягод-
ного, и не растекайся мыслью по древу — меня не
прозедешь.
Студентка смеялась: ртуть-то, наверное, из гра-
дусника.
Каждый день я провожал вертолеты, а Карина все
оттягивала мою отправку. Тогда я начал провожать
черноволосую студентку. В кино и обратно. Потом
пил с геологами в палатке, если у них было что
пить. Я рассказывал им об острове, подпевал гита-
ристу Саше и чокался стаканом с геологом Витей.
Бородатый Юра был молчалив. «Свой парень — Ва-
ля»,— говорил Витя, когда я диктовал гитаристу не
очень популярную, но хорошую песню не то про
геологов, не то про бичей. Закатное солнышко зеле-
нело сквозь полотнище палатки.
Потом они говорили о черноволосой студентке,
которую начали обхаживать рабочие из геологиче-
ской партии, а главное — этот хлюст Леша. Он уже
подбил под нее клинья и приблизился вплотную.
Валя-то ладно, он свой парень; да его можно по-
нять, холостяк на острове. И он уже улетает. Но
этот Леша... Нужно срочно менять сферу его влия-
ния, говорил Витя под мелодичный звон гитары.
Упрочить над студенткой опеку и приучить только
к нашему обществу. Наше не должно достаться дру-
гим. Баста! А то гнусавый Леша теряет чувство ме-
ры. Только нужно четко договориться, чтоб все бы-
ло по уму и чтобы Карина не смогла помешать и к
чему-нибудь придраться.
Саша пел хорошую, красивую песню про геоло-
гов, которые уходят и которых ждут, а ему подпе-
вали Витя и бородатый Юра. Потом гитарист пока-
зывал мне свадебные фотографии, где он держал
невесту на руках, улыбающийся и красивый. Витя и
Юра тоже посмотрели фотографии. Как и Саша, они
были женаты, но не возили с собой свадебных фо-
тографий.
А черноволосая студентка ходила в кино и со
мной, и с хлюстом Лешей, и с бородатым Юрой. Я
не мог ее понять.
Я верил ей и не верил, и это меня мучило. Я ду-
мал, что она попадет в западню. На острове, в поле,
где партии разбиваются на группы и остаются одни
среди гор и зелени, некуда убежать и искать защиты.
Это всегда делается умело; если девчонка не согла-
шается, ее ставят в такие условия, что она вынуж-
дена жить не с теми, так с другими. Не может
быть, чтобы она не понимала, к чему все идет. Все-
таки ей было девятнадцать лет. Но шла в поле
впервые. Может быть, поэтому?
...Березовая рокотала на перекате. В ее пляшу-
щих бурунах мелькали темные спины рыбин, кото-
рые непрерывными молниями шли и шли вверх, к
родам и к смерти.
И тут надо мной пронзительно закричала чайка, и
ее крылатая тень упала на меня. Я замечал, что они
всегда подлетают к человеку так, чтобы чиркнуть
его своей тенью. Это не могло быть случайностью,
потому что повторялось почти всегда, и я бывал
застигнут криком и тенью одновременно. Меня не
пугала эта неожиданность, но казалась отвратитель-
но неприятной. И я мстил им за это. Вот и сейчас
13

я пожалел, что со мной не было винтовки, иначе
этому белоснежному изуверскому созданию больше
не летать.
Я стискивал тогда зубы. Я помнил ее прохладные,
нежные пальцы на своем лице. Она плакала у меня
на груди и шептала: «Бедный Фалеев». И опять я
верил ей и не верил. Я увел ее в тундру за клад-
бище; я рассказывал ей о себе, о море, о маяке, о
моей жизни. Тогда она была моей, но я опять не
верил — ни ее рукам, ни ее слезам, ни ее телу. И
все-таки верил. Я сказал ей, что нужен любой по-
вод, чтобы уехать в город. Я сказал — в поле ее мо-
гут ожидать испытания. Она улыбалась и спрашива-
ла, что же это за испытания. Глупая дикарка! Я не
мог ей объяснить, какие испытания я имел в виду.
Она сама должна все понимать. Глупая дикарка!
Я оставался в Оссоре еще четыре дня, и перед
самым моим отлетом она все поняла. Беспомощные
синие глаза, дрожащие пальцы... «Не улетай»...
Я улетел.
Где же была Карина?
Я благополучно сел в Ягодном и благополучно
добрался до маяка, но по приливу. Благополучно,
если не считать устья Березовой. Когда я вышел на
другой берег, тело уже ничего не чувствовало, ноги
кровоточили. Черт меня дернул переходить речку
здесь, да еще в полный прилив!.. Это могло стоить
мне дорого, настолько дорого, насколько вообще
возможно. Вряд ли я смог бы дотянуться до бере-
га с суком в боку или животе, вон их сколько наты-
кано, и все они ждали, когда я оступлюсь и поток
швырнет меня на них.
Не хватило благоразумия. Когда дело касается
других, то ты очень благоразумен, Фалеев. Вот тлк,
как с Зоей.
Что же это было?
Меня обгоняли змеи глинистой воды. Вот за-
водь, куда не достают ни ветер, ни баламутная реч-
ная вода. Осколок зеркала в галечной оправе. И
откуда-то принесло небольшую рогатую корягу. Она
была похожа на паучка на зеркале, когда лежала
на самом краешке зазоди.
Что же это было, Фалеев?
5
апрасно ты не спал всю ночь, курил и глядел
в небо. Все равно ни до чего путного ты не до-
думался, Фалеев.
Хорошо еще, что ты не занимаешься самобиче-
ванием, вырыванием волос из бороды.
А в чем, собственно, дело? Просто ты чересчур
недоверчив?
Что-то слишком туманно, как говаривала мать,
рассматривая мои первые, а потом и не первые
фотографии.
Я повернул голову и вздрогнул.
В углу поляны горели желтые холодные угольки в
куче пепла. Наверное, Маркел уже давно там лежал
и слушал мои размышления.
— Скотинушка ты, Маркел, хоть и умная псина.
Нельзя подслушивать, о чем думают люди. Не-
воспитанная, облезлая, беззубая тягловая единица.
Маркел укоризненно молчал.
Может быть, у него что-то случилось, раз он при-
шел давно, лежит тихо и не обижается на мои
оскорбления? Не знаю, что с ним может случиться,
но, наверное, случилось, раз он пришел давно и не
уходит, как обычно, когда я становился ему против-
ным или просто надоедал.
14
Старость не гпмт, а дремлет. АЛарксл лежал не-
подвижно, закрыь глаза. Но можно быть уверенным,
что, как только я пошевелюсь, он сразу их откроет.
Маркел выглядел очень потрепанным. Однако его
могучая грудная клетка и массивные лапы внушали
уважение. Он открыл беззубую пасть и зевнул. Есть
он, конечно, не хотел. Изредка я баловал его саха-
ром, но он никогда у меня ничего не клянчил. Мар-
кел был еще мужчиной и сам добывал себе по-
жрать. Стоило ему немного помышковать, и он
бывал сыт на день вперед. Если становилось скучно
заниматься охотой, он и не занимался, и это ему не
вредило — он мог обходиться без жратвы двое-трое
суток. Маркел чувствовал, что ему не очень много
осталось, и поэтому старался не забивать свою голо-
ву такими тоскливыми, беспросветными пустяками,
как забота о жратве. Стоиком его сделала суровая
жизнь, а к старости он еще переквалифицировался
в философа.
Лежи, старина, подумал я, не суетись и умри,
когда придет время. Все у тебя было: и тяжкая ра-
бота, и самки, и отдых летом в овраге. Ты прошел
людскую злобу и ничего не боишься. Света другим
не застишь, чужой кусок не отрываешь, а сейчас
тебе хочется спокойствия и терпимости. Наверное,
ты постиг эту самую сермяжную правду, и все-то ты
знаешь. Вот лежишь и ждешь своего часа с достоин-
ством и думаешь, что все суета сует.
Я протянул руку и вытащил новую сигарету
из пачки, которая висела на веточке над костром.
Сам костер уже припотух, но жар от него еще чув-
ствовался. Маркел насторожился, когда я дви-
нулся.
- лонечно, ты не ответишь мне, старый, поче-
му это я решил, что со мной не все в порядке.
Вообще-то я и раньше подумывал об этом, но сей-
час стало похоже на тупик. Ты чего-нибудь смыс-
лишь в тупиках-то? Ну, вот в таких тесных, неуют-
ных, серых тупиках? А между прочим, я там уже
сижу, мятущийся великовозрастный страдалец. Ты
даже вежлив, Маркел, помалкиваешь себе в тря-
почку. Ты хоть облаял бы меня. Можешь даже по-
кусать — на это дает тебе право твое изношенное з
упряжке сердце. Хотелось бы мне иметь такие вот
могучие, искалеченные об лед лапы и стоять на
них — когда уже позади и сотни тонн груза и тыся-
чи километров снежного пути,— так же твердо, как
умеешь стоять ты. А я только начал путь и иду на-
легке, так ведь получается, Маркел? Что ты мол-
чишь, голос моей совести?
Маркел, голос моей совести, лежал и не шезелил-
ся. Или опять думал, что все это суета сует? Но он
может так думать, а я нет.
Уже светало.
— Наверно, ты думаешь — слишком много слов?
Если ты так думаешь, то ты прав. Слова успокаиза-
ют, не нужно слов.
Ветер менял направление, как и всегда утром; се-
рое небо начало наливаться красками. Горы по ту
сторону пролива засветились в зыбком сумраке.
Я вспомнил, какими мне увиделись эти горы утром
глубокой осени. Остров уже был освещен, и везде
струились длинные тени, а камчатские горы только-
только начали проступать в омертвевшем бессолнеч-
ном пространстве, розовые хребты в ледяном кос-
мосе. Они будто мерцали, нереальные еще, но
встающее солнце оживляло их и закрепляло светом,
и это солнечное движение проникало в глубь хреб-
тов и все дальше. И тогда горы стали просто дале-
кой неприветливой землей, просто берегом Камчат-
ки со стороны. А призрачный мираж исчезал. Это
бывало в очень редкие морозные утра глубокой
осени.

К чему это все вспоминается?..
Я встал и развел огонь. Разогрел банку тушенки.
Сходил за водой. Поел, попил чаю, покурил...
И все это время пес лежал и не шевелился, толь-
ко передвинулся в тень. Почему-то он не собирался
уходить. Наверное, ему стало некуда идти, у него
что-то случилось. Теоретически все допустимые сро-
ки его терпения уже давно должны были кончиться,
а он тут лежит и терпит.
Что это я сегодня собирался делать?
Озеро и утятина на обед. И кажется, ты еще на-
мерен был сходить в распадок, что к югу, за вто-
рым поворотом. Там есть что посмотреть.
Распадок не распадок, скорее узкая щель. Ку-
старник а тесном пространстве между склонами так
сплелся, что образовал темную нору. Вот в этой но-
ре ручей и кряхтел до тех пор, пока не вырывался
в море. А сверху свисали обнажившиеся корни
ольхи и кедрача, и, пришибленные снегом и север-
ным ветром, извивались корявые стволы. В склоне
распадка торчал большой круглый валун. Держался
там он чудом, кажется, сядь на него муха — и он
обвалится вниз. Глинистый склон уже размыли
дожди, фундамент валуна был скорее символиче-
ским, и все же валун держался. Это была вулкани-
ческая бомба, их много тут, на острове: на обры-
вах, у берега, в оврагах.
Сходи и посмотри. И не забудь захватить запас-
ную кассету с цветной пленкой, а потом вернешься
и до вечера успеешь сварить горячего. Ты уже
четвертый день не ел горячего. В «нутре» осталось
десятка два картофелин, и была какая-то крупа. Еще
завалялся лавровый лист и пара луковиц.
Зачем ты себя обманываешь, подумал я, какая
крупа, какая вулканическая бомба? Отвлекаешь себя
фланговыми маневрами.
Великий Точило сказал бы з сходном случае, что
судно рыскает на ходу не потому, что рулевой Вася
с глубокого похмелья, а потому, что перо руля
заржавело и все шарниры заедает.
Перестань, Фалеев. Дело в том, что человека ло-
мали, и ты в этом участвовал. Ты сам.
Можно напридумывать много обходных маневров,
чтобы не вспоминать обо всем этом, можно оправ-
дываться перед старым псом, можно принять теорию
какого-нибудь заржавленного руля, но все упирается
вот в это — ты сам...
Краем глаза я заметил, что Маркел напрягся, по-
том встал.
Все спокойно же, подумал я.
Но Маркел слишком стар, чтобы показать беспо-
койство. Значит, что-то было. Маркел посмотрел на
меня своими мудрыми желтыми огоньками и ушел
в сторону хребта. Он исчез бесшумно и нетороп-
ливо.
Я снял бинокль и навел его туда, где сквозь бе-
резняк был виден кусок заболоченной низины с
колеей от вездехода.
Жора и Атувье.
6
®оряк нес рюкзак и винтовку. Оба они или силь-
но устали, или были просто пьяны. Я видел
в бинокль, как Жора иногда оборачивался и
что-то говорил Маркелу Атувье, а тот останавливался
и слушал, опустив голову. Конечно, они пьяны, и
Жора пьян меньше коряка, потому что держался на
ногах уверенно. Маркел же иногда вообще споты-
кался и падал. Видно, здорово он помогал геологам.
— Не-не,—сказал подошедший Жора, чуть пока-
чиваясь,— не отказывайся, Валюха. Мы принесли
вмазать, вот и давай вмажем.
— Благотворительное общество «Жора энд ком-
пани»,— сказал я.
— Не бухти.
Редкий случай заботливости. Впрочем, на острове
легко быть таким заботливым; можно обойтись
скромными запасами.
— Мы с Маркелом должны были сегодня обра-
ботать керны.
— ...а благодарностью страждущих вы будете
обеспечены по гроб.
— Кончил бы ты травить, Валя.
— Налейте,— сказал я и бросил Жоре кружку,—
налейте мне двести граммов чистого первосортно-
го керна.
Жора налил мне из бутылки, которая давно уже
была извлечена из рюкзака и покоилась в Жориной
лапе.
— Запивать не будешь? — спросил Жора, подавая
спирт в прыгающей руке.
— Будем запивать,— сказал невнятно Маркел, от-
ставил винтовку и сел на землю, поудобнее поло-
жив ноги в костер.
— Сгоришь, Маркел,— сказал Жора,— огонь го-
рячий.
— Сгоришь, Маркел, огонь горячий,— повторил
Маркел и блаженно ухмыльнулся.
Сапоги уже начали тлеть, и сильно запахло жже-
ной резиной. Я отодвинул ноги Маркела в сторону,
а он снизу посмотрел на меня мутными, уставшими
глазами.
— Будь здоров, Маркел,— сказал я,— береги се-
бя
Спирт расплавился у меня в груди, и я запил из
поданного Жорой чайника. Вода была теплой, и бы-
ло неприятно пить спирт с неостывшей водой.
— А поесть вы, конечно, не принесли,— ска-
зал я.
— Как не принесли? — сказал Жора.— Щас сгар-
бузуем. В рюкзак я клал балык и консервы какие-то.
Маркел упал на спину, потом с трудом повернулся
на бок и спрятал голову за пенек.
— Это лучше всего,— сказал Жора,— спи спокой-
но, дорогой друг Маркел.
Он достал из рюкзака рыбу и разрезал ее попе-
рек на небольшие куски. В рюкзаке была еще и по-
ловина буханки хлеба.
— Чего ж ты молчал? — сказал я.— Есть хлеб,
а больше ничего и не надо.
— Ты подожди,— сказал Жора,— я щас тоже вма-
жу.
Он налил себе из бутылки, в которой после это-
го осталось еще немного спирта. Жора заткнул гор-
лышко пластмассовой пробкой и сказал:
— А то выдыхается.
Я жевал хлеб, посыпас его крупной солью. Я ужа
с неделю не ел хлеба: обходился галетами, а хлеб
геологов казался мне почему-то вдвойне вкусным
после спирта.
— Однова живем,— сказал Жора и посмотрел в
кружку,— эх, однова живем, Валюха.
— На.— Я подал ему чайник.
— Не,— сказал Жора,— я так...
Я слыхал о том, что есть люди, которые пьют не-
разбавленный спирт и не запивают его, но зидел
это в первый раз.
— Силен ты, мужик,— сказал я;
— Ничего страшного, надо только .привыкнуть,
Валя,— сказал Жора.— Кинь мне только корочку по-
нюхать.
15

— Привыкай без корочки, раз ты такой герой,—
сказал я.
— Усек,— ответил Жора.
— ...Мыла Марусенька белые ноги,— сказал голос
из-за пенька.
Жора обернулся и посмотрел на Маркеловы са-
поги.
— Надо пушку спрятать от греха,— сказал он.
— Не бойся, Жора. Коряки не стреляют в людей
и не воруют.
— Прямо. Зато хитер не в меру, да еще и прики-
дывается простачком. Все-таки червонцев на пять
он меня облапошил.
— А-а,— сказал я,—ты имеешь в виду торговые
связи?
— Связи.— Жора посмотрел на пенек.
— В его условиях приходится блюсти свою выго-
ду. Он негоциант, потому что жить ему тоже надо.
Знаю я Маркела, подумал я. Он может торговать-
ся с простоватым видом и настоять на своих хитро-
стях. А может просто что-нибудь отдать, хотя ему
и самому это бывает нужно.
— Чего это — «негоциант»? — спросил Жора.
— Купец. Лавочник.
— Точняк. Это самое,— сказал он.— А ты знаешь,
Валя, много ли у него лисьих шкур? Ну, выделанных
чернобурок и сиводушек?
Вот оно что! Хотя что тут неожиданного? Какой
еще интерес может быть у Жоры к Маркелу, кро-
ме шкурного?
— Не знаю,— сказал я после паузы.— Вряд ли
много: и десятка, может быть, не наберется. Этой
зимой охота была неважная.
— Усек,— сказал Жора, обернулся и еще раз по-
смотрел за пенек.— Чего ж он тогда темнит, гово-
рит, что охота была хорошая? Я думал, он их пря-
чет. Лис-то. Сам видел у него двух росомах и
с десяток нерп, а лис нету.
Жора разлил спирт по кружкам, и мы выпили еще.
Я опять жевал хлеб, посыпанный крупной солью, а
Жора на этот раз понюхал корочку.
— Так ты знаешь Карину Александровну? — спро-
сил он.
— Знаю.
— Суровая женщина. Как вы с ней познакоми-
лись?
. — В прошлом году я с ее помощью выбирался
из Оссоры, сюда на маяк.
— Ага. А тебя я уже не застал: ты улетел рань-
ше. Я тютелька в тютельку успел из города на по-
следний вертолет нашей партии.
. — Конечно, ты не опоздал, Жора,— сказал я,—
ты прибыл вовремя.
— В кадрах чего-то напутали, я должен был идти
с другой партией.
— Повезло, что ты не пошел с той партией.
— ...За печкой, за печкой, на лавке мурлыкает
кот,— послышался голос Маркела из-за пенька.
Жора обернулся и долго разглядывал Маркела.
— Каб ты сдох,— сказал он,— козел вонючий.
— Каб ты сдох, козел вонючий,— явственно про-
изнес из-за пенька Маркел.
— Гля,— удивился Жора,— он еще и ругается. Да
нехорошо как...
— Не трогай его, Жора, пускай себе лежит.
Жора протянул мохнатую лапу и вытащил из моей
пачки над костром две сигареты, одну подал мне.
— Чума бубонная,— сказал он.
— Не ругайся, Жора.
— С ним только так и надо.
— Не надо. Он понимает и по-другому. Только он
сейчас вмазал и, конечно, лыка не вяжет.
16
— А ну его...— сказал Жора.— Пойдем лучше ис-
купнемся.
— Где это?
— Вот,— обернулся Жора и показал рукой на
речку. При этом он потерял равновесие и чуть
было не упал с бревна.
— Здорово ты придумал. В шубе, что ли, купаться
в такой воде?
— Под...подумаешь,— сказал Жора, икнув,— чих-
нешь пару раз, да и вся любовь.
— Уговорил,— согласился я.— Я только полотенце
возьму, да и ринемся.
Я присел перед входом в «нутро» и нащупал ру-
кой полотенце. Оно висело на колышке внутри палат-
ки. Жора встал и, покачнувшись, перешагнул через
костер, потом через неподвижные Маркеловы сапо-
ги.
— Я уже ринулся,— объявил он.
— Подожди, Жора,— сказал я и упал.— Подожди,
кто-то подставил мне ножку.
— Не поддавайся ему, Валя,— сказал Жора.— Я
пока подержусь за ветку, а ты не поддавайся.
Я встал на ноги и намотал полотенце на шею.
— Где этот тип, Жора? Сунь там ему в челюсть.
— Здорово он тебя? — сказал Жора.— Иди сюда,
я посмотрю.
— Да не очень.
— Секи по сторонам. А я его щас найду.
Жора ступил на склон и начал спускаться, но упал
и покатился вниз, ломая кустарник.
— Только осторожнее, Жора,— сказал я вслед,—
он здоровый малый.
Жора сопел внизу. Слышался треск кедровых ве-
ток и шуршание травы.
Я начал спускаться. Толстые рифленые подметки
альпинистских ботинок скользнули по траве, и я от-
правился вниз таким же способом, как и Жора.
Сильно хлестнули по рукам стальные ветки ольхов-
ника, а сук кедрача воткнулся где-то между лопа-
ток. Внизу я встал с головы на колени. Жора сидел
под кустиком и сопел, растирая бедро.
— Здравствуй, Валя.
— Приветик,— сказал я.
— Нокдаун. И правда, здоровый, гад,— не давался
никак. Ты не заметил, куда он убежал, Валя?
— Может, он чего вспомнил,— сказал я.
— Жалко отпускать.
— Пойдем лучше дальше, Жора. Вот речка. По
карте у нее корякское название... Лим...те, Лимимте-
ваям...
— фу,— сказал Жора,— ваям.
— Только не ныряй слишком глубоко.
— Сначала нужно раздеться.
Жора сел на обрывчик и принялся стаскивать са-
поги.
— Каблук оторвешь,— сказал я,— давай я тебе по-
могу.
— Сам.
Он с трудом стащил сапоги и сбросил их на галеч-
ный берег заводи. Потом снял штормовку и штаны.
Жора вошел в носках в воду, остановился на ми-
нуту и подумал. Вода в заводи была спокойной, а
дальше кипели в ямах буруны. Жора вернулся на
гальку и сбросил трусы.
— Надень штаны, бессовестный,— сказал я.
Я не раздевался, а как был — в рубашке, брюках
и ботинках — вошел в воду и упал. Поток подхватил
меня, перевернул в яме и мягко выкатил на берег
метрах в десяти ниже по течению.
— Не бойся, Жора, тут мелко,— сказал я, сплевы-
вая песок.
Жора не боялся.

Он лег в воду, выставив руки, но в этом месте
глубина была чуть ниже пояса, и Жора скрылся в
воде. Течением потащило вниз, но он схватился за
дойный камень, бултыхнулся и оседлал его спиной
против течения.
Жора сидел на камне, и из воды торчали только
его плечи. Вода переплескивала через него и бур-
лила, но Жора сидел надежно. Он выплюнул изо рта
струю речной воды и заорал:
— До чего ж хорошо!
— Славненько,— сказал я,— пива только не хва-
тает.
~Я прошел по берегу до того места, напротив кото-
рого сидел Жора, вошел в воду и сказал:
— Жора...
Течение сбило мои ноги, просто вырвало их из-
под меня, я опять упал, и снова меня протащило во-
дой метров пятнадцать и выбросило на берег.
Я снова встал и вернулся.
— Жора,— сказал я,— мой только что построен-
ный парадно-выгребной лапсердачок, с петелечками
по нижнему краешку, загибается, когда я хохочу,
считаясь без вести пропавшим на Южном берегу
Крыма.
Жора счастливо закурлыкал и побрызгал на себя
водичкой.
— Научи! — заорал он.— Будь другом, Валя, нау-
чи!
— Сам еле вспомнил,— сказал я.
Я видел все предметы будто бы нерезко, словно
они дрожали и расплывались, и мне приходилось
напрягать глаза, чтобы остановить это дрожание. Со
мной бывало это и от спирта и от большого коли-
чества вина, правда, слабее, но почему-то никогда
не бывало от водки.
Нужно будет окунуться еще пару раз, и тогда все
будет в порядке.
Я забрел в воду по колено, опустился на руки и
сунул голову в бурун.
Здорово холодно, подумал я, кажется, волосы вы-
лезают от такой холодины. Хорошо еще, что сразу
можно будет согреться у костра.
Жора бултыхался в какой-то яме.
— Жора, ты еще не утоп?
Жора захохотал и сделал могучий рывок из своей
колдобины. Оч взлетел вверх, словно играющая фо-
рель, и опять шлепнулся в яму. Он был очень кра-
сив в этом полете — сильный, хорошо сложенный,
без трусов и з рубашке, прилипшей к телу.
— Жора, ты очень красив,— сказал я, выбираясь
на берег,— как тебе идет эта рубашка!
Фыркая и отдуваясь, Жора двинулся к берегу. Он
плескался, как шестивесельный яп с гребцами на
зыби.
— Самый тихий,— сказал я,— швартуйся вот
здесь.
Жора благополучно выбрался, лег на гальку живо-
том и издал победный вопль.
— У стенки нельзя гудеть. Экая ты бестолочь. Вот
оштрафует портнадзор, будешь знать.
— Просю пардону, лоцман,— сказал Жора, вста-
вая на ноги.
— То-то же,— сказал я.— А теперь сходи на бе-
рег, обувайся и пойдем в кабак.
Мне было уже совсем хорошо, и нужно только
побыстрее отогреться у огня и принять вовнутрь
граммов сто. Тогда будет уж лучше некуда. Я по-
дождал, пока Жора оденется и обует сапоги. Жора
перепутал их, но я ему ничего про это не сказал.
Так было интереснее, и я мог втихомолку посмеи-
ваться, наблюдая, как Жора спотыкается. Рыжая ще-
2. «Юность» № 9.
тина отблескивала на солнце золотом, когда по ще-
ке Жоры скатывалась вода.
Мы начали подниматься, подталкивая друг друга
и друг за друга цепляясь, когда соскальзывали
ноги.
— Ты молоток,— сказал Жора,— давай поцелуем-
ся, Валя.
— Вали отсюда,— сказал я,— развел слюнявчики!
И поторопись, а то кабак закроют, у них сегодня
короткий день.
Почти на самом верху я упал, а Жора взошел
на бровку и протянул мне руку.
— Держи, Валя.
Я протянул ему навстречу свою и тут же убрел
ее.
Как ты мог забыть, Фалеев? Вот эта рука и Зол.
Они же были вместе. Вот эта огромная мохнатая
конечность и смуглая кожа Зонного лица. Как ты
упустил это из виду?
— Вали отсюда,— сказал я,— я и сам смогу.
Жора медленно убрал свою руку. Я впрыгнул на
бровку и подошел к костру.
Маркела с винтовкой за пеньком уже не было.
Я подбросил в огонь сушняка, разделся и развесил
на колышках свою мокрую одежду. Жора тоже раз-
делся до трусов, а свою рубашку повесил на ветку,
которую воткнул в землю у костра. Он молча раз-
лил остатки спирта, мы выпили и закурили. Я сидел
к костру спиной, тело уже начало согреваться, и ста-
ла саднить царапина между лопаток.
Можно бы лучше — некуда.
Когда я надел высохшую одежду, на костре уже
вскипал чайник.
Жора лежал в одних трусах у костра. Руки он скре-
стил на груди и курил, рассматривая листву над го-
ловой. Сшит Жора был добротно и надолго, как
можно судить при внимательном рассмотрении.
Развитые мышцы, пропорциональное сложение:
этакий мохнатый Геркулес. Такой не даст себя в
обиду кому бы то ни было, подумал я. Против та-
ких нужно знать каратэ, самбо, дзю-до и вольную
борьбу, тогда при равном весе что-нибудь получит-
ся. Женщинам, наверное, спокойно с ним. Женщи-
нам... И Зое тоже.
Что, Фалеев, опять зазнобило?
Жора встал и начал одеваться. Мышцы перекаты-
вались под кожей у него. Конечно, лесоповал — не-
легкая работа, подумал я, и ничего удивительного,
что Жора огреб себе такие физические данные.
Я налил в кружки чай и поставил их на пенек.
Заварку я сделал очень крепкой, так что чай даже
немного кислил. Если сделать его еще и сладким,
будет что надо.
Жора сел на бревно и взял кружку.
— Куда это он смылся? — спросил он.
— Недалеко. В таком состоянии никуда не уйдет.
Спит где-нибудь под кустом: дитя ж природы,—
сказал я.
Маркел был даже ближе, чем я предполагал.
В дальнем углу поляны, там, где я обычно сваливал
в кучу сушняк для костра, что-то затрещало. Маркел
поднялся из-за этой кучи сначала на четвереньки,
потом на ноги. Держался он нетвердо, но когда шел
к костру, ему даже удавалось не падать, споткнув-
шись о кочки и ветки. Винтовка была, конечно, при
нем и держалась на плече чудом. Роба Маркела бы-
ла вываляна в траве и грязи и обсыпана бруснич-
ными и голубичными листьями.
Он подошел к костру и стал напротив нас с Жо-
рой, раскачиваясь, как былинка.
17

Я не мог понять, что он сейчас думает, что соби-
рается делать или что вообще хочет. Его лицо, оп-
лывшее и посеревшее, было непроницаемо, и на
этом опухшем непроницаемом лице исчезли даже
глаза. Он вертел головой то в мою сторону, то в
сторону Жоры.
Жора хлебал чай и смотрел через березняк на
пролив.
— Садись попей чаю, Маркел,— сказал я,— зава-
рил очень крепкий — это помогает.
— Не хочу чаю,— ответил Маркел и начал изучать
меня; перестал даже раскачиваться.
Потом повернул лицо и начал изучать Жору. И то-
же забывал раскачиваться. На непроницаемом опух-
шем лице появилась знакомая ухмылочка. Такая хит-
ренькая пьяная ухмылочка.
— Не хочу чаю,— повторил он.—Я тебя не боюсь,
Жора.
Жора молчал.
— Каб ты сдох,, козел вонючий,— сказал Маркел.
— Прекрати, Маркел!—крикнул я.
— Свинья,— сказал Маркел молчащему Жоре, ко-
торый продолжал с шумом хлебать из кружки.
— Перестань сейчас же!— возмутился я.— Ты что
говоришь?
Он был не так уж и пьян — это стало заметно.
И раскачивался он больше для виду.
Маркел снова повернул лицо и нацелил щелки
глаз на Жору. В этот момент ремень винтовки
сполз с плеча Маркела, и приклад глухо стукнулся
о землю.
Жора налил себе еще чаю. И опять хлебал и смот-
рел через березняк на пролиз.
Маркел не глядя взялся рукой за ложе, припод-
нял винтовку и вскинул ремень на плечо.
Жора допил вторую кружку, выплеснул остатки
под ноги Маркелу и взял сигарету из пачки над
костром. Он неторопливо прикурил от уголька и вы-
пустил густой клуб дыма в сторону Маркела.
Коряк отшатнулся назад. Он не сводил своих
опухших щелок с Жориного лица.
— Валентин,— сказал он,— ты зачем с ним ку-
пался?
— Просто мне хотелось, Маркел. А в чем дело?
— Не купайся с ним, Валентин.
Жора встал, с хрустом потянулся, переступил через
костер и стал подкидывать в него обгоревшие ве-
точки.
— Свинья,— бросил Маркел ему в спину.
Жора обернулся и не спеша сделал несколько ша-
гов к Маркелу.
— Жора...— сказал я, встал и подошел к ним. На-
прасно все это, подумал я, не нужно вмешиваться.
Все равно они могут решить свои дела где-нибудь
по дороге.
Маркел прислонился к березе и не менял позы.
Он не спускал с Жоры набухших щелок, в кото-
рых страшно горели желтые, дикие, затравленные
глаза.
— Жора,— повторил я.
Тот немного постоял, поглаживая кору березы,
белую кожу дерева с черными крапинками; потом
легонько оттолкнулся от ствола пальцами и верн/л-
ся к костру.
...Маркел допил чай и встал. Острые зубья далеких
камчатских гор царапали большой и все еще яркий
шар солнца.
— Оставайся у меня, Маркел,— сказал я,— в па-
латке хватит места на двоих.
Маркел отрицательно покачал головой. Он уже
был вполне в себе, и хмель у него окончательно
18
выветрился, только мелко мелко тряслись пальцы.
Он сидел у костра, сгорбившийся, усталый, пил креп-
кий чай и непрерывно курил, даже не вставляя си-
гарету в свой деревянный мундшутк, а когда оку-
рок уже жег пальцы, он этого, наверное, не чувст-
вовал.
Жора спал с другой стороны костра. А может,
просто лежал с закрытыми глазами. И ни разу не за-
курил.
Маркел поднял рюкзак и натянул лямки. Я хотел
помочь, но Маркел снова покачал головой. Потом
подпоясался узким сыромятным ремешком из си-
вучиной шкуры и взял свою еинтовку.
Маркел поднял ее к лицу, провел ладонью по
изъеденному временем стволу, пощелкал по ложу
ногтем. Несколько раз передвинул взад-вперед бе-
гунок прицельной планки. Мушка была сбита давно,
и на ее место Маркел ввернул обточенный и отшли-
фованный медный винтик. Винтик блестел на солнце,
и Маркел замазывал его черной краской и подкап-
чивал на пламени свечи. Но со временем мушка об-
лезала, обтиралась и опять начинала блестеть
медью.
Маркел открыл и вынул затвор, посмотрел нарез-
ку ствола на свет. От нарезки еще кое-что остава-
лось, и хозяин особенно тщательно следил именно
за этой частью оружия. Было удивительно, что
он еще попадал из этой винтовки туда, куда
целил.
Маркел вдвинул и закрыл затвор. Потом осторож-
но спустил взвод и поставил затвор на предохрани-
тель.
— Пойдем, однако, назад, Жора,— сказал он, не
поворачиваясь.
Жора открыл глаза и потянулся.
— Ага. Надо идти и отбрехаться: пробы мы так
и не сготовили.
Он рывком встал, нагнулся за штормовкой и уви-
дел бутылку из-под спирта. Жора взял ее, поболтал,
будто там еще что-то оставалось, и, сильно развер-
нувшись, бросил через березняк в сторону речки.
Бутылка упала под кустом на той стороне и со ззо-
ном рассыпалась.
— Не жалко, что я пришел к тебе в гости, Ва-
ля,— сказал он.— Было весело. Извини, что не так.
А пока бывай здоров.
— Угу,— ответил я.
Я подумал о том, что Жора захочет попрощаться
со мной за руку, и не хотел этого.
— Валяйте,— помахал я,— да не заблудитесь. А я
буду спать.
— Уже уходим,— сказал Жора,— спи спокойно,
дорогой друг.
И они ушли, сначала Жора, а немного погодя и
Маркел. Несколько минут слышалось похрустывание
на склоне, чавканье сапог на колее; звуки удаля-
лись, затихали, потом исчезли и остался только шум
Березовой, шум Лимимтеваям.
И было бы совсем тихо, если бы не ее неумолч-
ный шепот, который мешал и тревожил.
Она-то шумит тут не первую тысячу лет, подумал
я, и тут нового ничего нет. Как и всякая текущая во-
да, она движется под горку и журчит при этом, ра-
зумеется. Отчего бы ей не журчать?
Вот я лежу себе, и покуриваю, и думаю, что мне
мешает этот шум.
Тебе просто больно думать о синеглазой женщи-
не и рыжем Жоре, Фалеев. Ишь ты, как тебя зно-
бит временами!
Ну, и не думай на здоровье. Они сами выбрали
свои дороги.
А ты?

Я тоже сам. Никто на меня не влиял. Я сам себя
запихнул на этот остров, хотя у меня и был выбор.
Врешь сам себе тоже, подумал я. И на этот твой
выбор кое-что повлияло. Обстоятельства? Да. Но
ведь и люди гоже И ты на чьи-то выборы влияешь.
«Я была мертвая весь этот год, Фалеев».
Почему это она опять полетела с Кариной сюда —
куда ей тяжко возвращаться, наверное?
Со стороны хребта на поляну вышел Маркел-пес.
Он двинулся через всю поляну к тому месту, где
обычно лежал, слушая музыку или размышляя о ве-
ликой сермяжной правде. Он неторопливо лег и по-
ложил тяжелую голову на лапы.
— Все правильно,— сказал я,— на кой ляд тебе
все эти беспокойства на склоне лет? А может быть,
ты где-то чуешь волка, Маркел? Да не хочешь свя-
зываться?
Конечно, все это мало его касается, нечего ему
ввязываться. Он не сопливый задиристый щенок, к
чему такие эксцессы в его-то года?
Надо ему пересидеть где-нибудь на бережку под
кустиком или в овражке. Да поспать, если сумеет.
Вот он и пересиживает.
Но не сойти мне с этого места, что-то я напутал.
Или в собаке напутал, или в своих мыслях. Все-таки
почему это он опять вернулся?
Наверное, в вас есть что-то общее, Фалеев. Род-
ственное. Маркел, правда, может быть, и не умеет
глубокомысленно рассуждать да прикидывать, что
на что влияет. Но ему тоже мешает шум текущей
воды. И между вами есть солидная разница, вот
тут-то и вся загвоздка.
7
аспадок лежал километрах в десяти к югу,
почти на половине пути между Березовой
и речкой Унюнюваям.
Я осторожно опустился на валун. Мне еще пока-
залось, что он чуть шевельнулся. Но это не страшно,
подумал я. Всегда можно успеть отпрыгнуть в сто-
рону. Правда, склон оврага крут и обрывист и удер-
жаться на нем стоя или даже сидя было бы невоз-
можно.
Вулканическая бомба была почти правильной
круглой формы, примерно с метр в диаметре, а ее
поверхность во многих местах сколота и выщербле-
на. В сколе видны слои, будто бомбу скатали из
разных по цвету лоскутов сырого теста. Кромки сло-
мов осыпались под рукой. Очень старая бомба,
сколько-то там тысяч лет.
Я сел на нагретую поверхность и свесил ноги.
Внизу, в разрывах зеленой крыши, поблескивал ру-
чей и слышался слабый звон воды. Я подготовил
альбом и начал делать наброски ручья, который
уходил из-под крыши в расщелину, а потом выкаты-
вался на отлив. Из сумрака распадка был виден ку-
сочек пляжа с двумя валунами, море и небо. Все
это было залито ярким полуденным солнцем. Если
смотреть из расщелины — снизу—на выход, то это
будет напоминать вид из железнодорожного тон-
неля.
Что-то у меня сегодня ничего не получается. Уже
испорчены три наброска.
Надо посидеть, покурить, отвлечься и о чем-ни-
будь подумать. Все правильно, вот кассета с цвет-
ной ОРВОвской пленкой, я не забыл ее зарядить.
К этой пленке я был склонен всегда, потому что
именно на ней у меня получались лучшие цветные
негативы. Пленку мне высылали с материка, и неко-
торый запас с собой всегда имелся, Один только
вид упаковки вызывал желание искать кадр л
фотографировать. Я вспомнил те негативы, на кото-
рых был снят Великий Точило.
Я шел тогда по весеннему праздничному Петро-
павловску и недалеко от ГУМа встретил Точилу з
окружении веселой толпы моряков, которые, разу-
меется, слушали байки и анекдоты Великого с неиз-
менной благодарностью. Я снял его сначала в со-
провождении свиты, потом одного на фоне цветно-
го мозаичного каскада, который недавно появился
в скверике на склоне.
Точилу было не узнать. Он с достоинством щего-
лял в «новом, только что построенном парадно-зыг-
ребном лапсердачке», правда, без петелечек. Еще
он носил белую нейлоновую рубашку, галстук и
остроносые лакированные ботинки на высоком каб-
луке «Мас1е \п .)арап». Оставалось только ломать го-
лову, у кого все это он выклянчил, выпросил, уго-
ворил потаскать под честное слово, За галстук еще
можно было ручаться — галстук у него был, это я
помню точно; вот этот самый, темно-синий с сереб-
ряными блестками. Немыслимо, если бы Вели-
кий отхватил такой гардеробчик за свои кровные.
Тем более что он уже аторую неделю сидел «на
биче».
Великий Точило женился и просил у всех три руб-
ля на свадьбу. По моим скромным подсчетам, он
женился уже в шестой раз. В трех случаях он опаз-
дывал на свадьбу. Просто складывались такие вот не-
везучие обстоятельства, когда Точило приходил в
порт, где должна была состояться свадьба, а не-
веста в это время брала билет на самолет и улета-
ла искать Точилу в тот порт, откуда его величество
недавно изволили отбыть. «Опять промахнулся»,—
говорил тогда Точило.
— Ты на ком сегодня женишься, Великий? — спро-
сил я.
— На Ниночке.
— Почему же на Ниночке? Ты, помнится, хотел на
Надюше.
Точило скорбно промолчал.
— Она полюбила другого.
— Опять ты промахнулся, Точило. Ты непутевый,
поэтому тебя никогда не выпустят в загранку и
ты не увидишь знойного Гонконга и не сорвешь на-
стоящего банана с настоящего бананового де-
рэва.
— Не нужно мне никаких Гонконгов и бананов с
настоящего бананового дерева. Три рубля — вот мое
счастье.
— Ты их пропьешь сегодня же, и брачные узы не
свяжут тебя и Надюшу... то бишь Ниночку.
— Три рубля...
— Лучше разведись сразу, ибо нет на свете жен-
щины, которая смогла бы жить с тобой больше не-
дели.
— Я талантлив, Валя. Ты, конечно, знаешь, почему
меня назвали Великим Точилой? Я смог з море вы-
точить такую гайку, что она рассыпалась при перзом
же прикосновении ровно на шесть кусков...
— Эта история стала легендой.
— ...Поэтому я постараюсь, чтобы Ниночка оста-
лась со мной навсегда,
— Не ври, Великий. Одними гайками ты женщину
не удержишь. Тем более такими, которые рас-
сыпаются на шесть кусков.
— Я говорю о том, что талантлив, Валя. А талан-
ты бывают универсальными.
— Универсальное ваше величество, ты и сам
знаешь, что все это липа. Поэтому не тщись пона-
прасну, а пошли герольда объявлять о разводе.
— Три рубля...
19

— У меня только мелочь на автобус, Точило.
У меня нет денег, и я сейчас хуже, чем «на би-
че»: я отлучен от моря...
.:.Когда «Хатангалес» ушел в Японию, меня списали
на берег, потому что у меня не было визы. Я начал
проходить медкомиссию, и врачи меня «зарезали».
У меня что-то неладное с головой: последствия со-
трясения мозга. Черт меня дернул пожаловаться;
хотя голова временами и болела, с нею еще можно
было работать на корабле. А врачи меня «зареза-
ли», и теперь мне нет пути в море.
— Ну, конечно,— сказал Точило,— ты же уходишь
на маяки.
— Да, через несколько дней. Я уже прошел ста-
жировку на переднем Авачинском маяке и сдал все
необходимые зачеты. Через неделю на восточное
побережье уйдет судно гидрографии и отвезет ме-
ня на маяк острова Карагинского.
— Мы можем достать три рубля на «Олюторке».
Нужно только сходить на «Олюторку», и у нас бу-
дут три рубля.
— Пойдем на «Олюторку», Великий, и вытрусим
из этих жмотов наши три рубля. Ты знаешь много
свежих анекдотов и сказочек. Не забудь рассказать
о том, как ты кричал в магаданском вытрезвителе:
«Моряк не пьяница, он просто догоняет бе-
реговых!»
— Еще я напомню о том, как покойная «Башкир-
нефть» входила задним ходом в Авачинскую губу,
а погранцы с берега требовали объяснить наши дей-
ствия. Потом расскажу, какую драку я видел во вла-
дивостокском «Золотом Роге».
— И как ваша дневальная стояла на руле, когда
в десятибалльный шторм все, вплоть до капитана,
укачались вусмерть.
— А под конец я добью их бухтой Провидения,
где меня раздели до трусов и я ночью по закоул-
кам пробирался на судно. Меня тогда заметила пор-
товая охрана и стреляла в воздух.
— Еще полгода назад никакой стрельбы в бухте
Провидения не было, Точило? Полгода спустя ты
начнешь рассказывать, что тебя обстреливали из ми-
нометов и глушили глубинными бомбами, когда ты
плыл стилем «кроль» к родному трапу. Про стрель-
бу лучше не надо.
— Тогда не надо. А может, и стреляли, но не в
меня и не в бухте Провидения. Я уже и забыл, с кем
и где это было.
— Великий,— говорил я,— я люблю тебя, потому
что ты бессребреник, пьяница, врун и добрая ду-
ша. Скоро меня тут не станет. Камчатские борода-
тые боги отвернулись от меня, и я прощаюсь с гор-
дыми кораблями, прощаюсь с мерем моряков
и прощаюсь с тобой, мой драгоценный Точило. Ты
останешься, и скоро тебе дадут какую-нибудь ста-
рую коробку с паровым двигателем и изношенными
бортами, и ты будешь точить на ней нормальные
болты и гайки; и будешь шататься вместе с ней по
«голубым линиям» и по камчатскому по-
бережью, потому что дальше тебя и не пустят.
Ты будешь жениться в каждом порту, и от тебя
будут уходить женщины. Ты будешь драться один
против толпы за какую-нибудь незнакомую девчонку,
драться просто так, как в «Золотом Роге». Тебе
будут доставаться синяки, будут лепить выговоры,
будут смеяться над тобой моряки и ходить о тебе
легенды. А ты... ты будешь оставаться постоянным
в своей глупой доброте и нелепой доверчивости.
Ты. останешься, я ухожу и — о, как я тебе за-
зидую!
Мы сидели на лавочке у «Бич Холла», в котором
жили когда-нибудь все камчатские моряки торгово-
20
го флота, а перед нами расстилался дымный пейзаж
Авачинского залива. Точило угощал меня водкой,
купленной в счет будущей свадьбы,— в дружбе он
тоже был постоянен.
Великий молча плакал скупыми мужскими слеза-
ми. Он тихо сидел, подперев подбородок ладонью,
слушал меня и плакал.
Я смотрел сверху на нагромождение гор, вулка-
нов, домов, мачт и портальных кранов и думал, что
из всех городов, в которых я бывал, когда после
армии отправился бродить по белу свету, меня при-
няла только вольная, ласковая Находка. Но и там я
не удержался, и меня опять сорвало и потащило
дальше.
Теперь попытаюсь осесть на Камчатке, и вот ухо-
жу в Управление гидрографии работать на маяке
Карагинском.
— О чем ты плачешь, мой драгоценный Великий
Точило?
— Птичку жалко,— сказал Точило и не мог отве-
тить иначе, потому что учился мужественно скрывать
свои слабости. Он все понимал, всех жалел и нико-
му не мог помочь, потому что все портила его не-
сусветная нелепая доброта.
Я клялся ему тогда страшной своей клятвой, клял-
ся пароходной трубой, что пройдет время, я сумею
пройти медкомиссию, вернусь в море и буду ходить
по нему на больших белых кораблях. Точило сидел,
подперев подбородок ладонью, слушал меня, верил
мне и плакал скупыми мужскими слезами.
...Вот тут удачная точка съемки: будет видно и ру-
чей, и щель выхода, и солнечный кусочек с пляжем
и морем. Аппарат нужно настроить дважды на этот
солнечный кусочек, а потом на затемненный овраг
с ручьем и зеленой крышей над ним, и продубли-
ровать снимки. Нужно будет потом спуститься вниз
и снять оттуда.
Я встал, и тут бомба качнулась. Я не успел ни-
чего подумать, просто куда-то упал и покатился, но
застрял в извивающихся по склону корнях. Сильно
заболела ступня.
Вулканическое яйцо, вывалившись из своего наси-
женного гнезда, прокатилось в метре от меня. Оно
набрало скорость и с гулким шумом ухнуло в ручей.
По склону медленно сыпалась мелкая галька и
глина.
Я висел на корешках и думал про свои падения.
И все на бережках да на склонах. Как это говорил
Козьма Прутков: «Не ходи по косогору, сапоги
стопчешь»?
Теперь придется осторожно сползти вниз, не на-
ступая на больную ногу, вырезать крепкую палку и
тащиться до Березовой на трех. Нужно отыскать
альбом — хорошо, если он не попал в воду. Еще по-
везло, что цел аппарат. А растяжение я заработал
недурное. По-мелочному подгадили камчатские бо-
родатые боги.
Альбом не намок, зацепился за ветки, только вы-
пали два рисунка. Палка выдержит. Вот теперь ти-
хонько выползем на отлив, перекурим да и ринем-
ся домой.
-..Я клятвопреступник. Я могу вернуться в море на
белые корабли, но уже не хочу этого, потому что
изменился. И напрасно станет ждать меня Великий
Точило. А может, он и не ждет уже, ведь он навер-
няка изменился тоже, и это будет самое печальное
во всей этой истории...
Был сильный отлив, поэтому я перешел устье
Березовой без особых мучений. И только когда я
уже брел по колее, заметил над березняком дым

костра. За березняком, в той стороне, где кочкар-
ник, бродили две оседланные лошади.
Только конницы тебе и не хватало, Фалеев, А ты
ковылял, как хромой кузнечик, целых десять кило-
метров, когда вот стоят две лошади, да еще и под
седлами. Не могли они прийти попастись туда, в
распадок? Заблудились бы и пришли, черт бы их
побрал!
А где же всадники?
8
®дравствуйте,— сказал я.— С приездом тебя.
Карина.
— Спасибо,— сказала Карина и встала
с бревна.
Зоя только глазами повела в мою сторону.
— Добрый вечер, Валентин. А я все ломала го-
лову, тот ли Валентин или не тот.
— Тот самый, с градусником,— сказал я.— Давно
вы тут сидите?
— Мы приехали с час назад. Тебя не было, но ве-
щи все оставались в твоей палатке, вот мы и поду-
мали, что ты отлучился ненадолго. На всякий случай
покричали, походили поблизости, а потом сели пить
чай. Ты не в обиде?
— Ну что ты, Карина.
— А ты хромаешь, Валя?
— Ходил по косогору, стоптал сапожок,—
сказал я.
— Все б тебе смеяться. А серьезно?
— Упал, свалился, загрохотал, сшибся, сверзился...
— И где тебя черти носят! Снимай обувь, я по-
смотрю: может, что-нибудь опасное.
— Пустяки, всего только растяжение.
Карина ощупала мою ступню. Прикосновение ее
пальцев было грубовато, но безболезненно. Пожа-
луй, даже бережно. Во всяком случае, боли не бы-
ло. Она умеет это делать; наверное, не раз прихо-
дилось в поле лечить своих работяг.
Она не похорошела. Все так же некрасива, по-
думал я. Пряди прямых, бесцветных волос выбива-
лись из-под цветастого платочка на лоб. Увядшая
кожа с морщинками у глаз и на шее, но все такая
же загорелая. Прямые губы со складками у краев
рта. И такая же решительность и уверенность в дви-
жениях. Где же ты была тогда, Карина?
— И сильное растяжение,— сказала она.— Я свар-
ганю тебе холодный компресс, перетяну ногу. Как
раз у меня найдется хороший широкий бинт. Зоень-
ка, сходи-ка, милая, набери в чайник холодной во-
ды... До свадьбы все заживет.
Зоя встала, взяла чайник, взглянула на меня мимо-
летным, скользящим взглядом. Она прошла, не под-
нимая головы, к бровке и начала спускаться.
— Ты нашла свои золото и ртуть, Карина?
— Как тебе сказать...
— Маркел говорил мне, что начальником партии,
той, что недалеко от Ягодного, какая-то красивая,
только не очень молодая женщина.
— Ох, уж этот Маркел,— сказала Карина и улыб-
нулась.— Но мы еще поговорим о нем...
— А что такое7
— Дело серьезное, Валя.
— Все ясно,— сказал я.
— Ничего не ясно. Наоборот — голубенькая муть,
Валя.
— Ну...
— Я не могу допустить, чтобы в партии произо-
шло что-нибудь нехорошее. Кое-что уже произошло,
а может случиться еще хуме.
— Ты не была бы Кариной, если у тебя что-ни-
будь...
— Ой, Валя, перестань! Я только женщина, и при-
дется мне это еще раз хорошо прочувствовать. Уве-
рена.
Карина встала с бревна, прошлась до «нутра» и
обратно. Опять села.
— Зоя сейчас вернется, а ты посмотри на нее
внимательно. Не глазей, а просто обрати внимание.
На что она стала похожа...
— Я уже заметил, Карина.
— Ну и что?
— С нею не совсем ладно.
— Хуже. Я боюсь за нее, поэтому и привезла ее
сюда, к тебе.
Я молчал. Карина встала. Зеленая новая штормов-
ка топорщилась на ее большой, низкой груди. На
боку висел планшет. По-моему, это тот же планшет,
что был у нее и в прошлом году.
Привела ко мне... Наверное, и вправду что-то
серьезное. И знает обо мне чуть больше того, что
я живу на маяке, что я взял отпуск за год, а в дан-
ный момент отдыхаю на берегу речки Березовой.
— Он избил >эе...
— Жора? — быстро спросил я.
— Да. И ушел куда-то. Может, он в Ягодном, а
может, в Островном. Я подозревала, что он мог
прийти и сюда. Пытаюсь сама разобраться во всем
этом. Я уже могла бы вызвать вертолет или катер
с милицией и устроить ему «веселую» жизнь. Толь-
ко повод может показаться не очень серьезным. А
ждать, пока он еще что-нибудь натворит,— нельзя.
Тогда окажется поздно. Зою спрячу у тебя, Валя.
Но я привезла ее сюда не только потому...— Карина
опять села.— Она мне ничего не рассказывала до
вчерашнего дня. Надо же... Работали рядом, ели из
одного горшка, а она все молчком-молчком. Я-то,
старая дура, думала, что у нее с Жорой что-то
есть... Да не хочу осуждать чей-либо выбор или со-
действовать... Наверное, у них так получилось, ду-
мала я. Сомневалась еще по прошлому году, при-
сматривалась— что-то не такая моя Зоенька. Мол-
чит... Жора даже говорить громко с нею не смел,
не то что ругаться или что там... А тут вдруг избил
ее.. У нее на плечах сплошные синяки! Меня ря-
дом не было, а те, кто видел, побоялись. Его все
боятся... черт те что. Мужики, называется! Я бы его
с голыми руками не побоялась, посмел бы только
тронуть!
Она встала и опять начала ходить.
— Отпоила ее. Ничего у нее не сломано, не раз-
бито, слава богу. Отлежалась. Но застыла, сгорби-
лась и молчит. Насилушку разговорила ее. Привезла
сюда. Нужно что-то делать.
Как же это было? Карина не могла ни о чем
догадаться или не решалась ничего сделать? Может
быть, ей казалось, что деликатнее будет не вмеши-
ваться? Но Зоя... Мучилась и скрывала. Зачем? Скры-
вала и в прошлом году и в этом, Почему, зачем?
Послышался хруст веточек на склоне.
Зоя поставила чайник у моей ноги, отошла в
сторону и прислонилась к березе.
Карина смочила бинт водой из чайника, туго пере-
бинтовала ступню и опять полила повязку.
— Не беспокой ее теперь, Валя. Завтра станет
легче, только не беспокой.
— Спасибо, док. Буду послушным и не стану
беспокоить ногу.
— Ишь ты — за «спасибо»! Давай угощай нас,
чем можешь. И чаю мы не откажемся повторить.
Зря мы распинались тут ради тебя, что ли? Только
ты не вставай — я сама все найду.
— В палатке что-то есть,— сказал я.— Помню,
21

у меня была еще банка сыра и растворимого кофе
на донышке.
— ,:.Ничего себе,—ответила Карина уже из «нут-
ра»,—растворимый кофе и. в городе редко встре-
тишь, а у него — пожалте.
Она'хозяйничала бесцеремонно, как у себя дома.
— Только тушенки не хватало,— слышался ее го-
лос,— с глаз долой,
— Не бей посуду, Карина,— сказал я.
— Какая у тебя посуда, нищета,— отозвалась Ка-
рина,— банка, что ли? Нищета, однако. Только что
растворимый кофе, а так с голоду опухнуть можно
на твоих харчах.
Она выкарабкалась из палатки и начала хлопотать
у костра.
— Ты сиди, сиди,— сказала она,— не вставай, ме-
шаться будешь тут...
Зоя стояла у березы.
Я видел опущенную голову, волосы падали на
лицо, она их не отводила. Из-за волос не было видно
того местечка под подбородком, куда я чаще всего
целовал ее. И не было видно маленькой родинки на
этом месте.
Она отвела лицо в сторону, когда я посмотрел на
нее, потом просто прикрылась ладонью.
Наверное, и так она чувствовала мой взгляд, по-
этому повернулась ко мне спиной и обняла березку
левой рукою.
Карина уже успела открыть сыр, рассыпала в
кружки кофе, разложила галеты. Чайник пофырки-
вал на веселом огне.
— Вот и все,— сказала она.— Приобщимся к ни-
щете. Зоенька, иди, садись.
Зоя молча локачала головой.
— Не капризничай, девка,— мягко уронила Кари-
на.— Ты же сегодня так ничего и не поела.
Зоя опять покачала опущенной головой. Она сто-
яла, потом сползла по стволу вниз и села на кор-
невище. От костра были видны только ее плечо и
голова.
Карина быстро подошла и склонилась над ней.
Сна что-то говорила Зое, но та молчала и изредка
качала головой,
• Карина вернулась к костру, села на бревно и под-
перла кулаком подбородок.
— Ох, бедная, бедная,— произнесла она тихо.
...Мы пили кофе, а Карина то и дело посматрива-
ла за палатку, где за скосом натянутого брезента
виднелась Зоина опущенная голова.
— Вчера она рассказала о себе, тебе и Жоре.
Многого она не рассказала, но судить можно.
Кофе дымился в ее кружке, остывал, она забыва-
ла отпивать его, терла ладонью загорелый лоб.
— Гадкая история, Валя. Я почему-то думаю, что
ты знаешь, как все это называется. Или нет?
Что ей скажешь?
Конечно, знаю. Собственные терзания ни при чем.
Можно многое объяснить, но нельзя ничего оправ-
дать.
— Нельзя,— сказала Карина.—Ты же мужчина, и.
нельзя ничего оправдывать. Слушай-ка дальше.
Она посмотрела за палатку.
— Этой весной она опять попросилась ко мне...
Если бы она. хоть что-нибудь рассказала!.. Опять
увязался Жора. Я к нему претензий не имела, он
хорошо работал. Но просто опасалась я его. Мало
ли к нам в партии прибивается — и бичи хрониче-
ские, и юнцы, и уголовники. У Жоры две судимо-
сти—в общей сложности семь лет исправительно-
трудовых колоний. В партиях бывало и похлестче. Но
вот чувствовала я в Жоре такое что-то... Насторажи-
вало в нем... злая тайная страстность, что ли... Ду-
22
маю, не ошибаюсь... Он жестокий,.. Теперь выходит,
опасалась я его не напрасно.
I Карина замолчала и пригорюнилась. Я курил,
смотрел в огонь и думал, думал/думал.
— Я не спрашиваю тебя, Валя, почему ты живешь
на острове, молодой парень, один, без семьи...
Может быть, ты чего-нибудь боишься, или болен,
или ошибся, прости меня, старую... Но через Зою
и по ее рассказу я тебя немного узнала и понимаю
тебя. И не согласна... Не то, Валя. Нет, не то у тебя.
Она сняла через голову ремешок планшета, поло-
жила планшет рядом на бревно. Отпила глоток ос-
тывшего кофе.
— Дай мне закурить, пожалуйста.
— Ты же не курила, Карина.
— Я и не курю.
Карина закурила и сильно затянулась. Опыт у нее
есть, хотя она и говорит, что не курит. И навык
есть и опыт.
— Я уже третий год летаю в поле сюда, на. ост-
ров. Все ищу. свои ртуть да золото. Не стану расска-
зывать, как было трудно организовать сюда первую
экспедицию, еще труднее—вторую и вот эту, пос-
леднюю. Само по себе женщине это все трудно.
Нужно усилие, а усилию всегда что-то противосто-
ит, даже неразумная услужливость. Были упреки...
недоброжелательство даже.,. И приходилось кому-то
доказывать целесообразность экспедиций, особенно
этой,.. По пять месяцев оторвана от семьи, от'уюта.
Но я живу вот этим, настоящим... Без этого от меня
не осталось бы ничего, кроме просто бабы с мужем,
семьей и работой в институте. Не думай, что я про-
бивная, жесткая или что ты там обо мне думаешь.
Мне бывает иногда так трудно... Изыскания заходили
в тупик, не подтверждались расчеты, предположе-
ния — я плакала зтихомолку. Хотелось куда-нибудь
приткнуться, где потеплей, поспокойней — я уже
имею на это право. Но нельзя мне, не могу, Валя.
Довед/ все до конца, хотя уже ясно, что результа-
ты не обнадеживают. У меня сейчас такое ощуще-
ние, что впереди маячит эта самая баба с мужем и
институтом... кажется, что уже ничего я не смогу,
когда кончится нынешнее лето. Но это я так... меж-
ду прочим. Я легко не поддамся.— Она выпила оста,
ток кофе и снова жадно затянулась сигаретой.—
И вот я скажу тебе сейчас важное, Валентин. Мне
доставалось крепко с самого начала. С корнями
нужно было выдирать из себя то, что мешало, что
не нравилось самой. Но дело в том, что я всегда
была на людях, отвечала и за них и перед ними.
И легче было и намного труднее, Валя. Потому что
люди в тебе, в твоей памяти; и люди вокруг тебя —
это мерка твоя, Валя...
Что-то тут есть, Фалеев.
Люди... С собакой хорошо жить, она, может быть,
и мыслит, но она безответная. С нею легче... А с
людьми...
— Если ты один,— сказала Карина,— то это ничто.
Сколько раз я ошибалась в людях, было скверно,
стыдно... Но вот теперь знаю, что без ошибок этих,
разочарований и обид не выросло бы у меня к
людям уважение. Что, парадоксально звучит? Ниче-
го... Ошибки и обиды лечат, не всякого, конечно.
Я усвоила крепко: не нужно бояться ошибиться;
тогда можно стать такой, в ком не обманутся дру-
гие. Это личный опыт, Валя, я его не афиширую и
не ищу сторонников. Легко, наверное, любить и ува-
жать сильных, красивых людей, а вот так называе-
мый «серый пинжачок» со слабостями, дурными
склонностями, бестолковой жизнью, кажется, заслу-
живает мало внимания. Я не морализаторша, Валя,
нет... Это интересные и значительные люди, «серые

1И^*И

пинжачки»-то. Опять парадокс? Нет. Они интерес-
ны и значительны возможностями роста, развития.
И интересно жить среди них и видеть, как они ме-
няются в тех обстоятельствах, в которые их ставит
случай или судьба. Это увлекает, Валя, и свои ошиб-
ки, разочарования не кажутся серьезными... Вот есть
у меня дело, которое я делаю для людей — и для
сильных и красивых, а больше для «серых пинжа-
чков» — и за которое я не жду сиюминутных при-
знаний и благодарности. И все это нетрудно, когда
ты среди людей. Не хочется размениваться на не-
приязни, мелочные распри. Не хочу розового
счастья. Успокоенности... Мне тогда и крышка...
Великомудрая Карина, думал я. Нужна такая вот
великомудрая Карина, чтобы пришла и потыкала
мордой оземь. Здорово помогает. Во всяком слу-
чае, лучше, чем препирательства со старым псом.
— Мне обидно за таких молодых, как ты, Валя.
Всего-то вы боитесь. Любви безответной боитесь,
разочарований боитесь, зла' боитесь, добра тоже.
А главное, боитесь в дурачках остаться... Вот от-
чего все это! Любите свои терзания, свою страдаль-
ческую значимость. И приходите к пустым, величест-
венным формулам. Да добро бы только к форму-
лам, а то ведь и поступаете по этим формулам, и
выходит у вас... Вон там за палаткой Зоя сидит...
Время идет, Валя. Жить надо, к людям бежать...
терять, находить. А у вас неразвитость какая-то,
прости господи...
Крепко она тебя, Фалеев! Кажется, и макушка
покраснела... Ох, и крепко.
Только и остается, что выплюнуть сигарету и спря-
тать лицо в ладони.
По-моему, до меня начинает доходить, отчего
плакал Великий Точило. Он-то не боялся оставаться
в «дурачках», а оставался и оставался. И не боялся.
Он, конечно, не дорос до этой самой мудрости,
о которой говорила Карина; может быть, только
чувствовал ее краешек. И, наверное, думал, что
доброта его бесталанна, что это не та доброта, не
по той мерке. Он думал, что доброта его пройдет,
как прилипчивая болезнь. Жалел себя и лил горю-
чие слезы. Вот что самое грустное во всей этой
истории с Великим драгоценным Точилой.
Карина встала, смяла окурок и бросила его в
огонь. Отвернулась, сложиз руки под большой
грудью, потом начала ходить взад-вперед у костра.
/'Лы долго молчали каждый о своем.
Сумерки сгущались и ясно выделяли тишину.
Хрупали изредка лошади позади березняка, шумела
приглушенно вода в реке, едва шевелилась листва.
— Валя,—сказала Карина.— Ты не серчай: я ж
дело говорила.
— Конечно. Я и не думаю обижаться.
— Ты давно знаешь Маркела?
— Третий год.
— Что ты о нем знаешь?
— Больше всего он бывает один.
— Ты не пробовал с ним говорить?
— О чем?
— Говорить о нем и Жоре?
— Зачем?
— Вот еще одна напасть, Валя! Ведь они были у
тебя, и ты ничего не заметил?
— Были. И кое-что я заметил.
— Что ты можешь сказать?
— Мне, кажется, их объединяет взаимная нена-
висть.
— Кажется?.. А это точно. Я тебе уже рассказала
о Жоре. Зачем ему Маркел?
Карина попросила еще одну сигарету.
Она сидела и курила, и взгляд темно-карих глаз
потерялся в лепестках пляшущего огня. Она опять
24
посмотрела за палатку, потом встала и направилась
к Зое, Но с полпути вернулась, бросила недокурен-
ную сигарету в костер.
— Посиди пока один, Валя.
Карина села рядом с Зоей, положила руку ей на
плечо.
Она что-то говорила ей, гладила по волосам, но
Зоя не отзывалась, была безучастна, равнодушна,
неподвижна.
Светилось старое брезентовое полотнище. Шурша-
ли кони, шумела вода...
Ты был просто туг на ухо, Фалеев. Там, в реке—
не законы физики.
Речка Березовая чиста и холодна, в ней есть что-
то, есть истина, которую ты не мог и не хотел по-
нять.
Все, к чему свелись твои эмоции,— это боязнь ме-
шающего тебе шума.
Когда-то у меня был друг, подумал я. Зимнее,
штормовое море играло с судном, которое уходило
все дальше и дальше в океан от огней большого
портового города. И друг крепко брал тебя под
локоть и вел по проваливающейся палубе. Он обе-
регал тебя, хмельного, от лееров, кнехтов и мог бе-
режно, незаметно заслонить эти огни, гаснущие за
кормой, на которые ты оглядывался и к которым
тянулся...
Карина склонилась к Зоиной голове и что-то
очень тихо говорила. Потом Зоя обняла ее и при-
жалась к ней, и они обе сидели вот так, обнявшись,
и текло время, и дымился костер. Наверное, они
плакали...
Карина встала, оправила штормовку, высморка-
лась в платочек. Она постояла над Зоей, поглажи-
вая ее голову, потом ушла за березняк, привела
обеих лошадей.
Одну лошадь привязала к березе, у второй попра-
вила и подтянула сбрую. Сходила еще раз, принесла
охапку травы и бросила ее под ноги привязанной
лошади.
У костра подобрала планшет и повесила его на
плечо.
— Валя, я должна поторопиться. Нужно собрать
партию, провести инструктаж... Не помешает быть
готовым ко всяким неожиданностям. Маркела, кста-
ти, со вчерашнего дня тоже никто не видел, а он
постоянно был на виду. Прими к сведению... Если
что увидишь или узнаешь, дай знать... хоть на од-
ной ноге. А вообще не скачи и не прыгай тут.
Спасибо за гостеприимство...
Она долго смотрела мне в лицо. Потом подошла
вплотную.
— Не обижай ее, Валя. Я разрешила ей вернуться
после обеда завтра. За это время что-нибудь успе-
ем сделать, талл... Не обижай ее. Ей очень плохо,
Валя.
Я молчал.
Все возвращается на круги своя. Вот и твой срок
платить.
— Ничего не случится, Карина,—успокоил ее я.—
Я не испорчу...
— Я верю тебе. Ты все-таки нравишься мне,
Валя.
Она чуть толкнула меня кончиками пальцев в
плечо и слабо улыбнулась.
— Спасибо,— сказал я.
— Не за что...
Карина подошла к лошади с той стороны, откуда
не было видно, как она карабкается в седло. Но в
седле держалась уверенно и выглядела надежно и
увесисто.

— До свидания, Валя,— оказала она и подобрала
поводья.
— Карина,..
Она остановила лошадь и обернулась.
— Спасибо тебе, Карина...
Она долго смотрела на меня, шевельнулась в
седле и вздохнула.
— Все зависит от тебя самого... Ты понимаешь,
что я хочу сказать?
— Понимаю...
Карина тронула каблуками лошадь.
Она уехала в сторону, противоположную реке.
Наверное, она знала дорогу до лагеря по сопкам.
Долго еще слышался стук копыт, потом издалека
заржала лошадь, и в ответ ей коротко всхрапнула
привязанная в березняке.
Все стихло. Только шум реки.
Я с трудом встал. Нога успокоилась, но, когда я
ступил на нее, опять заныла.
Зоя сидела в той же позе. Волосы затеняли опу-
щенное лицо, оно казалось спящим. Я подошел и
опустился перед ней на колени. Даже дыхания ее
не было слышно. Она как тень, подумал я. Тень ка-
ких-то там таитянских языческих духов. Смуглая
бесплотность...
Я медленно отвел со лба прядку волос.
Зоя чуть приметно дрогнула и затаилась. Под за-
крытыми веками, под опущенными ресницами хо-
дила темень.
Я убрал волосы с ее губ и поцеловал. Она не
шелохнулась. Я водил кончиками пальцев по подбо-
родку, по закрытым векам. Волосы лились на плечи,
на грудь, опутывали руки.
Бог ты мой! — оказывается, как хорошо я тебя
помню, женщина!
Я поцеловал ее в губы, потом то место на горле,
под подбородком, где маленькая родинка.
— Я так хотела увидеть тебя... Фалеев. Целый год
ждала...
Нет, ты не тень.
—...Целый год ждала, чтобы увидеть тебя и за-
давить 10, что мучило меня. До последней недели
я ничего о тебе не знала... я боялась и хотела... хо-
гела узнать, что ненавижу тебя... презираю.
Тонкий папирус с синими очами.
Она порызисто подняла голову, открыла глаза...
На ресницах мерцала влага, она дышала с трудом.
Она смотрела на меня, по ее лицу катились слезы...
Было нестерпимо выдерживать взгляд этих остано-
вившихся зрачков.
— Что ты сделал со мною, милый!—сказала она
тоскливо.
Мы стояли на коленях и смотрели друг на друга.
Она придвинулась ко мне, подняла ладонь, и ее
прохладные пальцы плели что-то невыразимое на
моем лице.
Хрупкие дрожащие пальцы на моих губах, глазах...
— Неужели это ты, Фалеев?
— Зоенька...
— Скажи, что я глупышка и что это не ты...
И что так не бывает...
— Глупышка, конечно, это я.
— И я могу тебя поцеловать?.. Провести ладонью
по бороде, по бровям? Я могу обнять тебя и це-
ловать... сколько захочу?..
— Обними... и целуй, пожалуйста.
— И ты не прогонишь меня, милый?—спросила
она и робко улыбнулась.
Ты получаешь свое, Фалеев... Ну, и получай. Тебя
рвут ее слова и эта улыбка... Тебе больно за свою
подлость. Ты получаешь свое. Ну, и получай! Смей-
ся надо мной, речка Березовая, смейтесь, далекие
синие горы...
— Поцелуй теперь ты меня, Фалеев... Как ты из-
менился! Я немного боюсь тебя даже... Что было
с тобой... милый?
— Не спрашивай, это сердце виновато...
Она отстранилась, внимательно посмотрела влаж-
ными, блестевшими в сумраке глазами.
— Тебе было плохо, да?..
— Зимой там очень холодный ветер, Заинька...
— Бедный,— сказала она неслышно.— А я хотела
ненавидеть... Бедный...
Ей было девятнадцать лет, думал я. И я ни черта
не знал о ней. Знал только, что после школы она
поступила в геологический институт и вот уже
дважды летает в поле, на остров. Знаю, что у нее
ость мать где-то в Орше, но нет отца. Она одна
росла, без отца — единственная дочка у матери.
Мать радовалась, что вот, мол, Зоя поступила, в
люди выйдет. А Зоя могла и не выйти в люди пос-
ле того, что с ней тут сделали, Кто знает, что бы-
ло бы, не прилети она во второй раз на остров
с желанием меня увидеть? Да если бы не Ка-
рина?
А теперь она на год старше, и я знаю о ней еще
меньше. Но нет, кажется, немного знаю. Знаю, что
в этом папирусе. И я буду бережен с ним и буду
читать его, все больше между строк. Я не дам ему
исчезнуть или посереть от времени... Ведь в нем
так много...
—...Расскажи, как ты жил без меня.
Она лежала, прижавшись ко мне и обнимала сво-
ими прохладными руками. В палатке было темно и
тихо. Не слышалось ни шума речки, ни хрупанья
лошади. Только Зоин голос и ее дыхание.
Оказывается, трудно ответить. Иногда мне каза-
лось, что на белом свете есть только северный ве-
тер— ветер, который выл и грохотал за окном,—
и я. Ледяной северный ветер и маленький съежив-
шийся человечек.
— Противный ветер,— сказала Зоя.— Несчастный
человечек.
Я ругался сам с собой и еще с кем-то, кого-то
изображал мерзким визгливым голоском. Я пинал
стены и пел дикие гортанные песни на самому мне
непонятном языке. Бывало, прилетал по санзада-
нию или же просто случайный вертолет, и тогда
можно было получить почту и отправить свои
письма.
— Я тоже написала тебе письмо. Длинное-длин-
ное... и сама плакала, когда писала. Потом сожгла...
Летом бывает легче жить. Когда зацветает тундра,
светит горячее солнце, а рядом плещется море, то
ни о чем скверном не думается. Собаки звякают
цепями в овраге.
Кстати, о собаках. В упряжке нашего радиста есть
молодой пес. Когда Васильич вешает на шею би-
нокль и выходит к собакам, чтоб запрячь нарту,
этот пес поднимается и начинает скакать на трех
лапах, а четвертую прячет. Лапа была у него ране-
на в капкане еще год назад... Конечно, Васильич
оставляет его и уезжает на нарте, а этого пса от-
прягает побегать. Едва нарта скрывается за углом,
пес отряхивается и неторопливо отправляется погу-
лять на всех четырех, и даже не хромает. Радисту
рассказали об этом, и он однажды запряг и его, не-
смотря на то, что пес скулил и волочил четвертую
конечность. Это был очень молодой, сметливый и
очень ленивый пес. Он бежал на трех лапах, тормо-
зил, нервировал вс+о упряжку и непрерывно скулил.
Васильич плюнул в сердцах и отпряг его. Пес по-
дождал, когда нарта скроется, встряхнулся и спокой-
но побежал назад на четырех.
25

— Вот какой у вас пес,—■ улыбнулась 3.оя, . ,
Она дышала мне в щеку, обнимала меня... А паль-
цы почему-то прохладные... Я чувствовал, как стучало
под ладонью ее сердце... Зоино сердце...
— Рассказывай еще, милый.
Когда Женя, Виталькина жена, уехала на материк
на операцию, Виталька остался на маяке с двумя
детьми. Андрей был дошкольного возраста, а его
сестра, которую все звали Лясиком, еще не умела
хорошо ходить. Однажды Виталя пришел ко мне,
сел, курил и молчал. Он был немного пьян, не
очень, но заметно.
— Что там у тебя?— спросил я.
Виталька вздохнул и стряхнул пепел на пол.
— Как жить дальше будем,— сказал си,— с этими
Лясиками?
— В чем дело, Виталя?
— Сказал же этому сукиному сыну Андрею, что
отойду всего на пару часов, на охоту... и чтоб все
было в ажуре...
— И что?
— Возвращаюсь через пару часов, открываю
дверь и что я вижу?..
— Что ты видишь?
— Содом и Гоморру. Минут через десять я при-
шел в себя и сказал: «Андрей! ГТочему у куклы
оторвана голова, а машина лишилась всех четырех
колес? Разве не я тебя учил, что игрушки нужно
беречь, а после игры складывать в ящик? Ага, это
было уличное происшествие. Ладно, прощаю. Поче-
му на кухне по палубе размазано голубичное ва-
ренье? Вы пили с Лясиком чай... Ладно, прощаю.
А почему завял, кактус? Ты полил его из термоса...
Ладно, прощаю. Почему бинокль лежит е Ляськином
горшке, а патроны валяются под кроватью? Вы иг-
рали в охотников... Ладно, прощаю. А дробь почему
везде рассыпана? На охоте шел дождик. Отлично
понимаю тебя. Ладно. Куда делась иголка из швей-
ной машинки? Ты пришивал Лясику пуговицу. Наде-
юсь, не к голому телу? Поищи иголку в кармане, и
вставь ее на место. Отчего в ванной комнате по ко-
лено воды, а сверху плавают Ляськинь:. ползунки?
Мыл Лясику руки. Ты заботливый брат, я вижу».
Я говорил с ним спокойно, он тоже не нервничал:
не кричал и не ругался! Хотя здорово расстроился.
Потом я сказал ему, чтобы он брал тряпку и при-
нимался за дело. Через час все должно быть убра-
но и наведен надлежащий порядок. Потом мы с
ним посидим, потолкуем. Он взял, конечно, тряпку
и долго наводил подобие порядка. Я достал бутыл-
ку рома из посылки, которую Женька прислала не-
делю назад, и мы с ним посидели и потолкозали.
Правда, пить он отказался, а я выпил. Мы с ним
долго толковали о том, о сем. В конце концов он
признал, что так делать нельзя, как он делает, и
обещал исправиться.
Зоя смеялась на моем плече. Она засмеялась в
первый раз с той минуты, когда я увидел ее на
колее вездехода.
Я взял ее лицо в ладони. Казалось, светлые гла-.
за ее сияю.т во тьме палатки.
— Зоя... Зоенька...
— Что, Фалеев?
— Как славно ты смеешься... Ты повеселела, Зо-
енька, и, наверное, стала очень красивой... Жаль,
что я не вижу тебя в темноте.
— Конечно, милый... конечно, я похорошела...
Как жаль, что ты не видишь меня в темноте...
— Всегда так смойся,— сказал я.— Оставайся вот
такой... и чтобы у тебя так же сильно и спокойно
стучало сердечко.
— Это ты...— сказала она чуть слышно и не дого-
гс^;:ла.
26
Я поцеловал ее в глаза, в ждущие губы, а она
придвинулась еще ближе и что-то жарко шептала и
шептала мне в ухо...
...Вот таким же тихим шепотом отвечала Еода в Бе-
резовой. И никуда ты от этого не денешься.
Обними ее крепко и ничего не. выдумывай...
Встало солнце, а Зоя спала. Старое брезентовое
полотнище, сквозь которое ночью блестела то ли
звезда, тс ли росинка, теперь светилось матовой
бледной зеленью. Я смотрел на спящую, волосы
разметались по свернутой телогрейке, которая была
нашей подушкой... Кружевная тесемочка девичьей
рубашки сползла со смуглого плеча. В палатке было
тепло от двух человеческих тел. Ни одного комара...
Я всегда хорошо проверял перед сном входную
щель и обрызгивал препаратом брезент. Спи спо-
койно, таитянское сокровище... И улыбайся во сне,
вот так... и пробормочи что-нибудь невнятное... Как
ты хороша сейчас! Только вот лиловые пятна на
плечах и на шее, которых я не видел в темноте...
После обеда мы ехали вдвоем на одной лошади
к лагерю. Я сидел сзади, Зоя прислонилась ко мне
и продолжала спать. Даже причмокизала.
— Открой синие очи,— сказал я,— чудо-день ка-
кой, а ты спишь...
— Я знаю,— сказала она с рубашку,— просто за-
мечательный день. Слушай, Фалеев, а как же ты
назад дойдешь с одной ногой-то?
— Что нога,— сказал я.— Нога, конечно, ничего,
раз день такой. Чудо. К тому же я вылечился, ей-
богу.
Она засмеялась и погрозила мне пальчиком.
— Относись к своей ноге серьезно. Хочешь, воз-
вращайся на лошади назад? Я скажу Карина Алек-
сандровне...
— Нельзя. Лошадь-то казенная. К тому же е-з
кормить нужно, смотреть за ней. А то она возьмет
да сбежит куда-нибудь. Ищи-свищи.
Зоя поудобнее улеглась на моем плече и обняла
меня.
— Непослушный ты какой. Вот возьму и обижусь
на тебя.
— Нельзя. День зо какой...
— Ну, я тогда попозже. Выберу, когда дождь
пойдет...
Лагерь открылся с сопки сразу. Там дымился ко-
стер, стояли аккуратные прямоугольники палаток.
Видно даже людей. Я спрыгнул с лошади, шлепнул
ее по крупу.
— Зоя, осторожнее там... Не отходи от Карины.
Завтра я приду к вам.
Она обернулась ко мне, простоволосая, заспанг
ная. Смотрела, просыпаюсь, улыбнулась...
— Езжай...
Зоя отъехала по склону, потом остановилась и
опять посмотрела на меня.
— Фалеев,— сказала она и улыбнулась. Она сиде-
ла в седле, изогнувшись, приобняла шею лошади.—
Я буду ждать, Фалеев.
Я. вернулся в березняк и лег спать. Сначала мне
мешала нога, во сне ныла и подергивалась, но по-
том успокоилась. Снилась мне Зоя. И зо сне улыба-
лась тоже.
Проснулся я вечером, лежал, курил. Вспоминал
Карину и Зою, какой она была. Я вспоминал ее с
того дня, ка;< усидел с ^том году, и вспоминал

прошлогоднюю Зою. И мне вовсе не было грустно
думать о ней и обо всем на свете.
Теперь бы нужно сварить горячего. Я выполз из
палатки и выпрямился.
У потухшего костра, прямо на земле, спиной ко
мне сидел человек в зеленой штормовке и курил.
9
®то тебе нужно? Ведь ты уже все понял.
— Ты сам-то чё знаешь?
— Кое-что и я понял. И ты в этом по-
мог мне, может быть, сам того не желая.
— Чё ты знаешь? — сказал он с горечью.— Ты
разве стоял когда-нибудь на самом крайчике и цеп-
лялся за что ни попадется? А я цеплялся... Я поло-
жил бы на эту карту все — она не крапленая...
Я умею делать деньги. Я бы делал много денег...
Последняя карта...
— Разве я могу тебя понять?
— Я хотел ее убить... но не могу. Я готов был
передавить всех мужиков, которые хотели ее...
А вышло — есть еще ты. О тебе я знал с прошлого
года... догадывался... Вчера мы пили с тобой, а я
не знал, что с тобой делать...— Он запрокинул го-
лову.— Из-за нее я мог бы переиначиться, перела-
дить себя. Последняя карта... Она мне все выложи-
ла... сказала, что я ей не нужен. Я ее побил... хо-
тел бы убить, но не могу...
Он опустил голову и щелчком отбросил сигарету.
Разве я могу тебя понять, Жора?.. А все-таки могу.
Сидел ты по своей дурости, это я знаю. Не знаю, за
что сидел: ограбление или еще что-нибудь. Но мож-
но и оттуда вернуться приличным человеком, как
сказал бы Великий Точило. А кем ты стал, Жора, и
кем не стал?..
Не кажется ли смешным вот что, Фалеев... Была
у тебя пять лет назад разнесчастная любовь, и по-
том ты уехал в отшельничество на необитаемый
остров. Необитаемый остров, как в романах, ей-бо-
гу! Кроме разнесчастной любви была у тебя и ханд-
ра. Хандра ниоткуда и ни от чего — следствие не-
определенности характера. Решил устраниться, ду-
мал стать недосягаемым для людских горестей на
величавой вершине созерцательности. Как в рома-
нах, ей-богу! Ну, не смешно ли?
А потом приходит час расплачиваться. За самоу-
странение, за созерцательность.
Потом приходит Жора. У него свое... Я могу его
понять, но ничего не могу сделать, потому что для
меня сейчас время платы... Прости меня, Жора.
— А я бы делал много денег и не засыпался бы...
Что ей нужно, что?.. Маркела бы я не обидел, хотя
и вывернул бы наизнанку со всеми его шкурами...
А он стрелял в меня...
— Не ври, свинья, — сказал я.— Маркел не про-
махнулся бы.
— Я с ним рассчитаюсь... с этой тварью...
— Тогда тебе крышка.
— Я знаю,— сказал он равнодушно.
— Встань... Посмотри мне в глаза, рыжая сво-
лочь...
Он встал и обернулся.
Спокойное, очень бледное лицо, сильно блестят
глаза... Он смотрел на меня с пристальным, спокой-
ным интересом. Спокоен, слишком спокоен, думал
я. Если бы удалось свалить его одним ударом.
Я ударил его и сразу же понял, что удар не до-
стиг цели. Я был напряжен, а он спокоен, и я за
этим спокойствием не увидел того, что он тоже на-
чеку.
Я мог ударить его еще раз, но уже знал, что
бесполезно. Он слишком опытен... К тому же я
чувствовал его сильный захват, а через секунду я был
за горло прижат к стволу березы.
— Ну,— сказал он, ровно дыша,—чё дальше, са-
лажонок?
Я видел его глаза совсем рядом. Они смотрели
на меня с ненормальным спокойствием.
Я чувствовал себя, как на дыбе.
Он слегка ослабил локоть, и от толчка я очутился
на земле.
— Живи... Ничего я тебе не сделаю... Только не
стань еще раз на дороге... Даже нечаянно... Усек?
Он отошел от палатки быстрыми шагами и огля-
нулся на бровке.
Я растирал ладонью горло.
— Прошу тебя, Валя, еще раз... не стой под кра-
ном.— Он коротко рассмеялся. Взгляд блестящих
глаз скользнул по мне, по палатке.— Живи...
Он ушел по тропке на склоне, где вчера подавал
мне руку... Шаги затихали на колее, уходили даль-
ше-дальше... Туда, где от устья поднимался ночной
туман.
...Похоже на бред, подумал я. Да был ли тут кто-
нибудь? Ведь все, как прежде. И туман ночной под-
нялся... Почему же болит горло?
Я попил очень крепкого и сладкого чаю. Полил
из чайника тлеющий огонь, повесил чайник на ко-
лышек у входа в «нутро».
День кончался, начинался нобый...
Из-под кедровой подстилки в палатке я вытащил
свою «мелкашку», стряхнул желтую пыльцу с ложа.
На стволе еще кое-где сохранилась смазка. Справа в
прикладе был выпилен паз, который закрывался'
пластинкой. В пазе вмещалось ровно семнадцать
патрончиков, и все они были там. Я выбрал один,
с меткой. Охотники делают сами специальные заря-
ды на крупную дичь и зверя. Патрончик с меткой
имел усиленный пороховой заряд и самодельную
оловянную пулю в свинцовой рубашке с головкой,
рассеченной крест-накрест. Я вогнал патрончик в
ствол и задвинул затвор.
Все это напомнило мне движения Маркела... Неу-
жели он и вправду мог выстрелить?
Ночь тепла, да и мне придется идти очень быстро,
поэтому телогрейка будет не нужна. Охотничий
нож пригодится. Табак, спички... Не знаю, нужен ли
бинокль?.. Оставлю. Я убрал в палатку все вещи.
Что-то говорила Березовая...
Я спустился вниз, на заводь. Послушал. Холод и
чистота текущей воды... Как все видно этой серой
летней ночью!..
Глупец, подумал я. Глупец, барашек...
В серой ночи тусклым зеркалом отсвечивала вода.
Я склонился над заводью, и на фоне бледного, с
едва заметными точками неба появилось лицо.
Я провел рукой по лбу, и человек в зеркале воды
сделал то же самое. У него угрюмые глаза и се-
рая кожа...
До Ягодного по полному отливу час-два ходу, и
через час-два начнется утро. Нужно идти.
Я задрапировал вход з «нутро», чтобы не налете-
ло комаров. Снизу привалил полешко.
На секунду мне показалось, что Зоя еще спит в
палатке и спят темные спутанные волосы на ее ли-
це. И что она улыбается во сне...
Пора.
27

10
®з кустов к дому Маркела можно подойти не-
замеченным. Деревянная пристройка не име-
ла окон, но меж досок виднелось что-то типа
застекленной изнутри амбразуры. Я постоял минут
пять у самого порога, прислонившись к потемнев-
шим доскам. Дверь в пристройку открывалась про-
стой щеколдой, ручка от которой торчала снаружи.
Вторая дверь, из пристройки в собственно дом, не
запиралась, как я знал.
Все было тихо.
Я легко повернул ручку и толкнул дверь. Она ока-
залась незапертой. Ступая осторожно, чтоб не
скрипнуть половицей, я подошел ко второй двери и
резко распахнул ее.
Никого.
Две небольшие комнатушки, разгороженные
кладкой печи, были пусты.
Вот тут и жил Маркел. Готовил на этой печке,
спал на грязном темно-фиолетовом одеяле и укры-
вался либо вторым матрасом, либо телогрейкой.
Спал он, конечно, не раздеваясь.
Койка смята, одеяло засыпано сигаретным пеп-
лом. Везде окурки — на полу, на подоконнике, даже
в раскрытом литературном альманахе за сорок ше-
стой год. В углу у окна свалены полупустые ящики
с чаем, сахаром, махоркой. Мешок муки, сумка с
сушеной корюшкой. В другом углу, у двери, стояла
широкая, короткая скамейка, на которой лежали
запчасти и детали лодочного мотора. Сам мотор ле-
жал под окном. От него остались только блок ци-
линдров с поддоном и дейдвуд. Куча пустых гильз
шестнадцатого калибра, чашки, тарелки, ложка. Сле-
дов беспорядка нет, если условно принять все, что
я видел в доме, за порядок. В подполе ничего не
заметно. Кадка с рыбой, какие-то кастрюли. Зола в
печке холодная.
Наверное, Маркел исчез в тот день, когда вер-
нулся от меня с Жорой. Надо посидеть и спокойно
все обдумать. Еще раз посмотреть.
Он может находиться: у геологов на базе или у
геологов в доме напротив школы, где обычно они
останавливаются; в Островном у Вити-пастуха; на
лагуне, в землянках; и, наконец, самое вероятное —
у оленеводов на восточном берегу.
Геологи отпадают, потому что Маркел к ним не
вернется,— там Жора. Витя-пастух, с которым Мар-
кел часто пил бражку, может приютить Маркела на
время. Маркел может прятаться в постройках на от-
мелях лагуны или в землянках, которые он все
здесь знал. А самое верное, самое вероятное все-
таки оленеводы-коряки. К ним он мог и уйти с са-
мого вечера того дня. Если это так, то он уже там.
Но это все догадки.
Что нужно делать тебе, Фалеев?
Идти в лагерь далеко, а ведь время не терпит,
ты это знаешь. Туда километров шесть-семь тяже-
лой дороги вдоль Гнунваям: броды, завалы, кустар-
ник. Можно пройти более легкой дорогой вверху,
по плато, но это еще длиннее.
Значит, к геологам в доме напротив школы.
Я вышел на улицу, прикрыл дверь и огляделся.
До бывшей школы по дороге было метров двести.
Дорога шла сначала между домов, потом по мо-
стику через неглубокий ручей, мимо школы —к
зданию бывшей метеостанции.
Врзле эта трава, подумал я. Все в траве, от нее
свободен только укатанный грунт дороги да отдель-
ные места у завалинок.
28
Я двинулся по тропинке от дома к дороге, и тут
меня словно ударило...
Метрах в семи от тропинки, в этой же густой тра-
ве лежал труп собаки. Я бы его и не заметил, если
бы не густой рой мух над этим местом. Голова бы-
ла размозжена сильным ударом и только чудом
еще осталась похожа на собачью голову. Раскрытая
беззубая пасть и лужа засохшей крови. Убит он не-
давно. Убит, может быть, на тропинке, а потом
сброшен в траву.
— Гак вот где нашла тебя твоя смертынька... Как
это ты нарвался, а?..
Коряк с желтыми недоверчивыми глазами, Мар-
кел, который боялся «начальников» и никому не
приносил зла, стрелял в человека... Хотя бы и в
Жору... Мне кажется, я понял немного... Маркелу
нужны свобода и одиночество. С людьми его свя-
зывает очень тонкая ниточка. Маркелу бывает нужно
и общение, ведь не зверь же он... Приходит и ко
мне и к женщинам. А Жора его угнетал, страшил.
Маркел, видно, сделал попытку освободиться.
— Ну что ж, прощай, старик. Таков твой конец.
Солнце уже било из-за хребта в пролив. Но
часть поселка была еще в тени обрыва плато.
Я перепрыгнул через пролом в сгни-зшем настиле
деревянного мостика и поднялся мимо кузни к до-
му напротив школы. Здесь все бывшее, подумал я.
Бывшая школа, бывшая кузня, бывший семейный
очаг и бывшая уборная. Трава только не бывшая.
У дома не было видно людей, •печка на улице не
топилась. Если там никого нет, Фалеев, дело дрянь.
Наверное, они спят, Бедь еще рано.
Дверь заперта изнутри. Я встал на завалинку и
толкнул полуоткрытую форточку.
В комнате свалены рюкзаки, ящики, инструменты.
На козлах лодочный мотор. Запах жженой сырой
травы — от мошки и комаров. Геологов было двое,
и они, конечно, еще спали.
Один был укрыт с головой одеялом, второй едва
умещался на койке, на его руке я разглядел тату-
ировку.
— Подъем,— сказал я.— Тревога.
Оба геолога сели и уставились на меня.
— Доброе утро. Меня зовут Валя. Открывайте,
нужно поговорить.
— А,— сказал первый геолог,— ты с маяка. Это
к тебе, что ли, ездили Зоя и Карина Александровна?
—; Да.
Он встал, прогрохотал в сенях засовом и открыл
дверь.
— Входи, Будем знакомы,— и улыбнулся: — меня
Васей, а его,— он кивнул на верзилу,— Коленькой
зовут.
— Надо спешить, ребята,— сказал я.
— С чего б это? — спросил Коленька и упал в
подушку.
— Жора и Маркел,— сказал я.
— Мы знаем,— сказал Вася.— Карина Александ-
ровна послала радиограмму в Оссору властям и всех
предупредила.
— О чем?
— Что Жора ушел и нужно быть настороже, если
он появится. Мы вот наблюдаем на своем участке.
Сегодня должен быть либо катер, либо вертолет. С
милицией.
— Мерзавец.— сказал Коленька.— Побил всех му-
жиков на базе. Зойку отлупил и смылся. Позавчера
было дело.
— А Маркел?
— С позавчера нетути, никто не видел. То-
же смылся... Жору не достанешь, он пташка стреля-
ная. Мы его все боимся. Преступник. Два раза су-
дился, и все за разбой и насилие над мирной чело-

веческой личностью. Он и меня мог ограбить или
даже просто обидеть.
— Тебя обидишь,— сказал Вася.— Тот долго не
проживет, кто тебя обидит... У них сначала все лад-
но было,— продолжал Вася.— А потом что-то они не
поделили. Маркел шарахаться начал от Жоры. Как я
понял, дело в лисьих шкурках и бочонке икры. И
еще в чем-то, я не знаю... Жора обещал Маркелу
наш лодочный мотор, когда будем отсюда снимать-
ся. Вот уж не знаю, как бы он это сделал.
— Сде-елал бы,— сказал Коленька.— Преступник.
Спер в лагере бинокль. Не спер, а так... замылил —
взял вроде игрушки поносить и сказал, что поте-
рялся. Тоже для Маркела.
— Коленька, а где твой охотничий нож из круп-
повской стали? Тоже бизнес?
— Все-то ты знаешь, а?
— Слушайте, — сказал я, — Маркела нужно найти.
Как можно быстрее, чтобы не опоздать... если уже
не опоздали.
— Что ты предлагаешь, Валя?
— Я бегу в Островное...
— Ты же хромаешь, Валя, как ты побежишь? —
посО'Чузствоза>л Коленька.
— У нас в ручье лодка, и мотор на ходу,— пред-
ложил Вася.— Раз такое дело, то можно использо-
вать. Справишься?
— Поможете столкнуть, а в Островном я как-ни-
будь причалю.
— Добро. Тогда один из нас пойдет в лагерь?
— Да. И один останется здесь. Если по пути я за-
мечу катер, то заверну его, а с вертолетом пусть ре-
шает Карина. Но вы сами знаете, катер через про-
лив идет около четырех часов, поэтому даже если
он уже вышел, все равно раньше десяти его не бу-
дет.
...Втроем мы столкнули тяжелую дюралевую лод-
ку в воду и укрепили на транце «Вихрь».
— Оба бака я вчера заправил,— сказал Колень-
ка.— Хватит до Оссоры,
— Мотор проверенный,— добавил Вася.— Только
ты ручку газа не ставь на максимальные обороты,
на полных оборотах мотор глохнет. Не забывай про
это, а все остальное нормально.
Чтобы запустить мотор, нужно отвести лодку по-
дальше от берега, на глубину, Коленька зашел в во-
ду, насколько позволили голенища охотничьих са-
пог, потом с силой оттолкнул лодку за транец в
море.
Я прогнал грушей пузырьки воздуха в прозрачном
топливопроводе, отрегулировал заслонку карбюра-
тора. Искра при легком проворачивании маховика
была. Я дернул шнур стартера, и мотор сразу взре-
вел. Я не вылетел из лодки и даже не упал на тра-
нец, как это у меня случалось, потому что забывал
поставить реверс в контрольное положение.
Я прогрел мотор и плавно включил реверс перед-
него хода. Лодка присела, дернулась и начала быст-
ро разгоняться.
Геологи махали руками и что-то кричали. Я под-
нял большой палец и жестами еще раз попытался
внушить им: «Быстрее».
Все бы хорошо, только иногда забрызгивает кор-
му. И телогрейку я зря не взял...
Вода здесь спокойная. Тут и в шторм не заметно
волнения: бухта отгорожена длинной косой.
Будь внимательнее к берегу, Фалеев. Ты ведь
один... Когда-то у меня был друг, опять подумал я.
Постой, как это все было? Черт знает, если бы он
не пошел за мной на корму... Судно только что
отошло от причалов Владивостока и начало проби-
раться в холодном ночном море на северо-восток.
В декабре в Японском море еще не было льдов, но
холод уже чувствовался.
В открытый иллюминатор, если взглянуть немного
наискось, еще был заметен огонь Владивостокско-
го маяка. Я стоял около иллюминатора и дыша^
свежим морозным воздухом, но помогало это или
нет, я не чувствовал.
Я помню, что вышел из надстройки и стал проби-
раться по прыгающей палубе к корме, за которое
на горизонте ещо светилось зарево огней большого
портового города.
Я стал на корме у кнехта, там, где вибрация от
вращения гребного винта ощущалась особенно
сильно. Я не чувствовал мороза, хотя был в легкой
рубашке. Штормило все заметнее. Фосфоресци-
рующая вода обтекала корпус судна и светящимися
змейками разбегалась прочь.
Ярче всего свечение воды наблюдалось зокруг
винта и за кормой. И я видел в этой воде дивное
лицо с царственными губами, темными глазами под
тенью длинных загнутых ресниц. Равнодушное лицо
и такое же холодное, как эта декабрьская вода. Мне
же мерещилось, что оно живет, улыбается, что ше-
велятся губы и вздрагивают пепельные волнистые
волосы.
— Что ты там плаваешь, Люда? — сказал я.—
Вода же холодная, как лед.
Я перегнулся через планшир...
. Кто-то подошел и стал сзади меня. Когда корма
метнулась вниз, я удержался...
— Нельзя в такой воде, цыганочка,— сказал я.—
Дай руку, я тебя вытащу... Холодно...
И тогда тот, кто стоял сзади, положил мне на
плечо руку.
— А я тебя везде искал.
— Это ты, Миша? Скажи ей хоть ты, что она хо-
лодная...
— Пойдем отсюда,— сказал Миша,— Видишь, как
бросает. Чего тебя понесло на корму?
— Я пьяный, — сказал я. — А она холодная.
— Все проходит,— сказал Миша.— У тебя будет
девушка получше, Валя. Я же знаю.
— Ничегошеньки ты не знаешь, Миха. Бесчувст-
венный ты судовой электрик, • нечуткий и бесчувст-
венный, и ни черта не понимаешь.
— Пускай я нечуткий и бесчувственный,— сказал
Миша.— Только у тебя должна быть девушка по-
лучше. А пока пойдем.
И он крепко взял меня за локоть и повел по ша-
тающейся палубе. Мы еще что-то говорили, я обо-
рачивался назад, и смотрел на далекий огонек мая-
ка и на зарево, и тянулся туда, и не хотел идти.
Мне казалось, не может все это кончиться вот так:
уходит судно, а в большом портовом городе, кото-
рое оно покидает, остается женщина, свет в окош-
ке, единственная и любимая. И она уже не помнит
обо мне.
Конечно, было бы проще, если бы у нее не было
мужа, флотского офицера, а кроме мужа, не было
бы и двух ее «очень хороших знакомых». Да и на
что я мог рассчитывать, когда судно приходило во
Владивосток после долгого рейса на трое суток и
опять снималось в долгий рейс?
Но кто мне скажет, что такое сердце? Почему
после этих пяти лет я не могу сдержать его биение,
когда вспоминаю о Владивостоке?
Мне помог друг. Где он сейчас?
Тогда Миша вел меня, оберегал от лееров и
фальшборта. Я чувствовал его плечо и подчи-
нялся.
Только у трапа я сказал ому:
— Осторожнее, Миха. Тут ступеньки.
29

— Спасибо. Ты сам не споткнись. Давай держать-
ся вместе и одолеем этот трап.
— Иди вперед, я тебе помогу.
— Вот моя рука.
...Почему все это зспоминается; море, друг,, ко-
рабль? Может быть, все началось с того, что я /шел
с моря? И стал клятвопреступником?
11
®огда подходишь к Островному со стороны
пролива, то на косе под высоким берегом
сначала различаешь большие коробки храни-
лищ и рыбообрабатывающих цехов, потом стано-
вятся видны коробки поменьше — жилые дома, са-
раи. Я подходил к поселку с юга и с моря, поэтому
первым рассмотрел кладбище, которое вползало с
косы высоко на обрыз, и сараюшки. Дальше был
клуб, в который когда-то ходили в кино и на тан-
цы; вот школа, вот магазин, где покупали сахар, ру-
башки и батарейки к карманному фонарю. Огороды,
на которых под травяным ковром еще заметны
грядки. Лотки рыбопровода на высоких столбах сло-
маны и обвисли, большие кадки для рыбы рассох-
лись, рассыпались. Покривившиеся столбы, -дырявые
крыши, ветхие изгороди.
Мертвое дерево, подумал я, одно мертвое де-
резо.
Жили на острове тысячи две-три людей, работали
на рыбокомбинате в Островном, ловили рыбу в по-
селке Ягодное, сплавляли лес по речкам в про-
лив— на дрова зимой. Летом приходили суда, кате-'
ра с продовольствием, техникой, почтой. Зимой при-
летали «аннушки» и вертолеты и садились на поло-
су, расчищенную прямо на льду пролива, у ла--
гуны.
Те времена минули. Рыбокомбинат стал нерен-
табельным, людей сняли с острова и расселили по
Камчатке. А почта, адресованная в эти поселки, и по
сей день продолжает приходить по ошибке к нам
на маяк. На острове же остались всего несколько
коряков-олекеводов, Витя-пастух и маячники.
Ну и место, где ты живешь, Фалеев. Этот берег
покинут людьми, как перед волной цунами. Люди
так и забыли вернуться...
Я подогнал лодку к устью ручья, заглушил мотор.
Пришвартоваться можно вон к тому столбику, но
сейчас идет отлив, и киль скоро окажется на пе-
ске, поэтому поторопись...
А вот и дом Вити-пастуха. Он недурно здесь уст-
роился вместе с женой Машей. Он имел даже свой
транспорт: по суше ездил на лошади, а по воде на
дюралевой лодке с новым мотором. В пристройке
позади бывшей ремонтной мастерской у него
стоял дизелек с генератором для освещения дома
и для бритья — Витя иногда брился электро-
бритвой.
Вот он стоит на крылечке и машет мне рукой, а
сзади в пристройке тарахтит дизелек. Маша, конеч-
но, уже встала и готовит завтра!;.
— Валька,— еще издали закричал Витя,— здоро-
во, гад!
• Привет.
ксрякам.
на тот берег,
Что стоишь,- давай
— Чь
я у
тебя
. берегу
под
— Моя, конечно. Нашел н<
Видно, выбросило.
— Брешешь. Это геологов.
— Тогда чего спрашиваешь?
— Ты зачем примчался? Эх, опоздал ты... Мы
только вчера с Марчепом всю брагу выгпушили.
30
— Значит, оч тут?
,— Ночью помчаг
: — Когдз -.ночью?
—; Да чеса четыре назад,
л.ивайся. Сейчас есть будем.
, — Маркел ушел один?
. — Да что вы все как ополоумели! Маркела пытал,
•а он, точно чумной,— ни бэ, ни мэ. Что там в Ягод-
ном — рушится?
Я вошел в дом и поздоровался с Машей, которая
хлопотала у плиты. В комнате сильно пахло щами из
свежих овощей, мясом, молоком.
. — Садись, Валя,— сказала. Маша.
— М\ать, бухни ему щец со сметаной дзойчую
пайку! — закричал Витя.
— Спасибо. Мне некогда, а то бы я с удовольст-
вием.
— Да ты что? — закричал Витя.— Не отказывайся.
Послушай, г-э-э-х, как пахнет.
— Глушишь, как пароход,— сказала Маша.— Я с
тобой туга на ухо стала. Людей хоть не пугай.
— Да Валька меня знает.
— Витя, — сказал я. — А Маркел один ушел?
— Тут еще перед тобой часа за два геолог был,
друг Маркелов,— сказала Маша.— Жора,- . что
ли?
— Ага,— поддержал Витя.— За Маркелом помчал-
ся. Говорит, догоню, спрошу про места охотничьи
за лагуной. Хотел там на пару дней осесть, гусей,
уток набить. . - .
— Какой дорогой ушел Маркел?
— По берегу собирался,— сказала Маша.— А по-
том вверх, по землянкам — до перезала.
— И чего он ночью оборвался? Вроде отлиз не
начинался еще.
— Темный человек этот Жора,— уронила Ма-
ша.— Глаза нехорошие...
'— Не дури, мать. Нормальный мужик, я с ним не
раз пил...
— Поменьше бы васькался с такими. Валя, а по-
чему он за Маркелом пошел, не знаешь?
— Он уголовник,— сказал я.—-Маркела догоняет,
чтобы счеты свести.
— Да ты что? — закричал Зитя.
— Вот,— сказала Маша и тихо села на табурет.—
Я ж тебе говорила, тюремщик он. А Маркел от не-
го прятался, от кого еще. ■•
— Сделаем так, Витя. Заводи свою
гони в Ягодное. Где- геологи, ты знаешь
зать Карине, что я догоняю Жору и
искать нас нужно на участке лагуны
должен подойти либо катер, либо вертолет с мили-
цией. Скажи, чтоб не медлили. Карина все знает.
Скажи точно, когда ушел Маркел и когда — Жорэ.
— Жора... часа два назад. Как раз он нас с Ма-
шей и разбудил. А ЛАаркел ушел еще ночью, часа
четыре назад, я слышала, как он уходил...
— За четыре часа он успеет уйти за лагуну?
— Куда-а там. Он же с похмелюги. Каждые пол-
часа будет сидеть, перекуривать. Наверное, еще и
до устья не доплелся. Это точно.
— Жора уже догнал его.
— Ох,— сказала Маша.
...Мы столкнули на воду «казанку» и навесили
мотор. Потом стащили мою лодку и разошлись в
противоположные стороны.
Я шел как можно ближе к берегу, пытаясь заме-
тить то, чего не заметишь издали. В некоторых ме-
стах были видны следы сапог на песке отлива. Я по-
пытался приблизиться к берегу вплотную, и стало
ясно, что это шел Жора. Маркеловых следов не бы-
ло видно, потому что он вышел раньше и-двигался
выше теперешнего уровня йоды.
казанку» и
Нужно ска-
Маркела и
Из Оссоры

Звук работающего мотора слышен в тишине очень
далеко, подумал я. Да еще тучи этих чаек и кра-
чек. В воздухе стоял оглушительный гвалт. Они
трепыхались надо мной, истошно вскрикивая, и
разлетались прочь.
Я причалил у большого дома с маленькими строе-
ниями вокруг. Раньше здесь была флотская метео-
служба.
Я заглянул внутрь большого здания, походил вок-
руг него, поискал в сараюшках.
Ничего.
Крачки еще хуже чаек, подумал я. Они тихо летят
над .тобой, потом, как только ты зазеваешься, по
очереди пикируют на твою голову, в метре от тво-
их ушей пронзительно взвизгивают и улетают. Я по-
пробовал отогнать их голышами. Они улетели, по-
том вернулись и опять начали выжидать, когда я за-
зеваюсь.
Я отчалил, завел мотор, пошел вдоль берега.
Вот опять следы. На этот раз идут двое.
Неужели опоздал, Фалеев?
Нужно было сразу пройти на лодке за здание
метеослужбы и посмотреть, есть ли следы. Тогда' я
не потерял бы десять минут на осмотр, а сразу
двинулся дальше.
У самого гирла лагуны на выступе берега показа-
лись сараи.
Стоп.
Следы с отлива выходят наверх, к сараям.
Я причалил, вытащил насколько смог лодку на
песок. Швартовый конец придавил булыжником.
Винтовка лежала на полке вдоль борта. Я вытащил
ее, повесил на плечо. Закурил.
Вход в первый сарай не имел двери. Окна были
высажены, крыша в дырах.
Я перешагнул порог. Сразу же за полусгнившей
перегородкой увидел их обоих.
Я остановился метрах в пяти от них, у трухлязого
столба опоры. На столб одним концом опиралась
потолочная балка и лежала на его торце только
краешком.
Жора спокойно сидел на ящике и смотрел сквозь
выбитое окно наружу, а Маркел, понурившись, стоял
в простенке между тем окном, з которое смотрел
Жора, и другим, рядом. Винтовка стояла между его
ног.
12
®а у тебя пушка...— сказал Жора.— И ты
пришел кого-то убивать, Валя.
— Маркел,— сказал я,— отойди от
него и стань сзади меня.
— Хо,— сказал Жора,— опять ты спешишь куда-
нибудь?
Жора встал. Руки в карманах, взгляд где-то сна-
ружи, за окном.
— Я же тебя просил, Валя. Почему ты не хочешь
слушаться старших?
Он повернулся и сделал ко мне несколько шагов.
Я сдернул с плеча ремень «мелкашки» и взял ее
двумя руками.
— А ты даже умеешь ее держать, салага.
Жора остановился на расстоянии полутора метров
от меня и с любопытством посмотрел на винтовку,
не вынимая рук из карманов штормовки.
— Чё балуешься,— сказал он строго.— Это ведь
огнестрельное оружие.
Мне оставалось только сдернуть предохранитель
и оттянуть боек затвора. Я поднял винтозку.
32
— Стой, где стоишь, Жора.
— А ты будешь стрелять?—спросил он.— И
убьешь меня?
— Я не шучу, Жора.
— Или, может, ты не меня, а моего друга Марке-
ла хочешь убить? Я прошу тебя, Валя... не надо.
Что здесь происходит, подумал я. Почему Маркел
никак не отзывается на происходящее, и почему у
Жоры усталое и равнодушное лицо? О чем эго Жо-
ра сейчас думает, склонив голову к плечу и рас-
сматривая меня спокойными, безразличными гла-
зами?
— Я не люблю тебя, Валя. За чё ты хочешь меня
убить?
Жора склонил голову на другое плечо, как это
делает петух, высматривая в земле зернышко. Он
даже сделал шаг в сторону, так он старался. Когда
он сделал этот шаг, я увидел Маркела, которого до
этого загораживал. Тот стоял в простенке темной
тенью, лицо неразличимо, только контур туловища
между двух ярких окон.
Я сдернул предохранитель и оттянул щелкнувший
боек.
— Жора...
Тогда Жора сделал еще один шаг в сторону и
сказал через плечо:
— Ты все усек, Маркел, а? Знаешь, чё делать.
Только ты тоже не шути, ладно?
Я увидел, как Маркел отделился от стены и под-
нял свою винтовку. Его фигура попала в столб све-
та из окна, и остальное я видел очень четко. Тем-
ная рука скользнула по ложу, сняла предохрани-
тель. Ствол поднялся на уровень лица, и я ясно
различил дырочку на торце и медный отполирован-
ный болтик вместо мушки.. Желтые, дикие глаза
смотрели поверх ствола на меня...
— Атувье,— крикнул я,— ты с ума сошел!..
— Не-е,— сказал Жора,— он просто исправляется.
Второй раз он не промахнется, Валя.
Жора спокойно и пристально следил за мной,
будто запоминая, Склоненная на плечо голова,
блестящие глаза, серое лицо...
Помнишь, я тебе сказал: бойся меня?
И тут я почувствовал, как сильно устал. Мне за-
хотелось сесть и прислониться спиной к трухлявому
столбу... Так и не успел поесть горячего, подумал я.
А как сильно и хорошо пахло дома у Вити-пасту-
ха... Маша сварила щи из свежих овощей... Со сме-
таной. О чем только думают люди, Фалеев... О щая
из свежиг. овощей со сметаной.
Где сейчас мой друг?
Что, Зоя еще спит в палатке и волосы рассыпаны
по телогрейке?
Жора вытащил руки из карманов и одним силь-
ным движением выхватил у меня винтовку.
Не спи, Фалеев... Еще не поздно.
Жора открыл затвор. Если его открыть резко, то
патрончик остается в стволе, такая особенность у
этой мелке.!':::-:. Жора ковырнул ногтем шляпку пат-
рончика.
— Ты поглянь-.:а,— сказал он.— Она и вправду за-
ряжена... Серьезный ты человек, Валя...
— Атувье, — сказал я тихо, — ты Маркел номер
два. Номер первый подох честно и жил честнее те-
бя, хоть и был просто бродячим псом.
Краешком глаза я видел, как опустился ствол
Маркеловой винтовки.
Это было мгновение, которое не повторяется.
Я резко ударил Жору в локоть той руки, в кото-
рой он держал мелкашку.
Дальнейшее произошло в течение секунды. Я ус-
пел еще заметить, как упала выбитая из .рук Жоры

винтовка... Я знал, что нужно как можно сильнее
двинуть плечом гнилой столб-опору, и понимал,
что следует упасть в сторону от рухнувшей балки
и успеть вскочить снова.
Только бы Маркел...
Жора ничего не успел сделать. Столб хрустнул,
балка слетела с него прямо на Жору...
Когда в следующую секунду я встал на ноги,
Жора корчился на полу, прижимая левую руку пра-
вой. Маркел был неподвижен. Да, Маркел стоял с
опущенной стволом книзу винтовкой и не шевелил-
ся... В длинных ярких кинжалах солнца, которое би-
ло в дыры и щели в потолке, плясала пыль и сея-
лась труха.
Я шагнул к лежащей винтовке с раскрытым затзо-
ром, и в это время Жсра сильно ударил меня снизу
ногой. Я успел увернуться, но все равно удар
скользнул по внутренней стороне бедра, и нога
онемела.
Жора оперся на руку и встал. Теперь он был бле-
ден так, что даже серые оттенки на его лице ис-
чезли... Крови не было видно.
Сломана рука, подумал я. Адская боль... Внутрен-
ний перелом, наззрное.
Но на ногах он держался твердо. Быстрый взгляд
через мое плечо на Маркела.
— А ты молоток, Валя,— сказал он хрипло.— Тол-
ково сработал... Я от тебя не ожидал.
Мы близко стояли друг против друга. Винтовка
лежала сбоку, и патрончик еще был в стзоле.
Я чувствовал спиной Маркелово присутствие, а Жора
смотрел на него. Почему-то мне казалось: если
я буду стоять между Жорой и Маркелом, то Мар-
кел... Неужели он стрелял тогда и может выстрелить
сейчас?
Жора сделал ко мне быстрый шаг и сильно уда-
рил ладонью по лицу. Хлесткий и неожиданный
удар. Меня нельзя бить в лицо или в голову. В дет-
стве я перенес сотрясение мозга, и, если меня так
ударить, я мог на короткое время потерять сознание,
если не бывало хуже. Наверное, это и произошло
сейчас, потому что, когда я поднимался с земли,
Жора уже держал винтовку между колен и одной
рукой закрывал затвор.
Маркол не шевелился... а мог уже десять раз
«исправиться».
Жора вскинул мелкашку в руке, как револьвер,
но ремень зацепился за отворот сапога... И смотрел
он на Маркела.
А Маркел не шезслился.
Левая рука у Жоры висела, будто вместо жигой
конечности там был протез.
Я ударил его по этой руке, потом развернулся
и ударил кулаком сбоку в челюсть.
Жора покачнулся и скрипнул зубами. Винтовка
опять упала, когда он здоровой рукой перехватил
сломанную.
— Не дешеви, Валя,— сказал он сквозь зубы.—
Нечестно...
— Один-один, Жора,— сказал я — Ведь у меня
череп с трещиной...
— Я этого не знал.
Он опять ударил меня ногой с близкого расстоя-
ния, а я просчитался, когда прыгнул в сторону. Это
хороший удар, когда он достигает цели — носком
сапога ниже колена. Я почувствовал, что ноги, одной
ноги у меня нет Была тяжесть в этом месте и боль,
но не было ощущения здоровой, повинующейся
ноги.
Бедная нога, подумал я Все-тс тебе достается...
Одноногий и однорукий — вот это бокс. Что нуж-
но делать, Фалеев? . .
3. «Юность» № 9.
Я прыгнул к Жоре и обнял его за талию, прижав
его руки к телу. Хорошо, что он не ждал от меня
такой «любви» и не успел ударить еще раз.
— Это называется клинч,— сказал Жора и ударил
меня головой в лицо.
Я сильнее сжал его руки. Жора корчился и скри-
пел зубами. Он опять ударил меня головой в ску-
лу, но сам слабел на глазах. В голове у меня шу-
мело, плыли куда-то розовые звездочки в фиолето-
вых и желтых облаках. Я чувствовал, в каком месте
сломана Жорина рука: между кистью и локтем,
ближе к локтю. Крови по-прежнему не было; зна-
чит, перелом внутренний.
Мы топтались на одном месте, обнявшись, как
хорошие друзья. Жора бил меня головой в лицо,
а я сжимал кольцо своих рук. После каждого его
удара, который, звонко дребезжа, отзывался в моем
мозгу, я пытался сильнее сжать руки. Но каждый
раз я сжимал их все слабее, а Жора бил меня го-
ловой все реже... По скуле текла кровь, крозь из
рассеченной брови заливала глаз.
Маркел стоял, как истуканище... Или это не Мар-
кел там стоит, в столбе солнечного света из окон,
а его тень?.. Я не очень резко видел все предметы...
Они уже начинали плавать, двоиться в розозом ту-
мане. Еще один удар в голову — и я упаду.
В ушах у меня появилось какое-то переливчатое
стрекотанье, частые громкие хлопки.
Где сейчас мой друг, подумал я? А Зоя... мы бы
сейчас послушали вместе все эти переливчатые му-
зыкальные трели и посмотрели бы нарядные звез-
дочки в розовом тумане... Маркел, Маркел, ты...
— Маркел, — сказал я, — ат-тар1...
Мне показалось, что Маркел (или его тень) при-
близился ко мне и Жоре...
Это не у меня в голове стрекочет так переливча-
то, подумал я, это же вертолет...
Жора опять ударил.
Последнее, что я запомнил, было движение Мэр-
келовой тени. Приклад его винтовки беззвучно опу-
стился на Жорину голову.
Бледно-голубое полуденное небо, а в нем мед-
ленно танцевало одно-разъединственное ватное об-
лачко. Прямо над моей головой, так что не надо
ее и поворачивать. К тому же она тоже, как ватная,
и, наверное, не очень-то послушается... Бровь и
скула у меня чем-то залеплены.
О чем там разговаривают эти противные чайки?
Врешь, это не чайки, это люди разговаривают, где-
то тут, совсем рядом.
Я скосил глаза и увидел Зою. Она сидела на тра-
ве.
Я лежал недалеко от того самого сарая... А разго-
варивают Карина и кто-то незнакомый.
Я протянул руку и положил ее на Зоины колени.
Она вздрогнула, придвинулась ближе и склонилась
надо мной. Вот очень близко милые синие глаза,
подумал я. Это Зоя.
— Потерпи... Все уже позади, милый... А тебя
вертолетом отправят в больницу, в Оссору.
— К черту,— сказал я.— Я сейчас вот полежу нем-
ножко, потом встану и побегу. Тоже мне, нашли
больного: на скуле шишка.
— У тебя было сотрясение мозга...
— В первый раз, что ли?..
— Не волнуйся, Фалеев,— сказала Зоя мне б
ухо.— Подумаешь, полечат тебя немножко.
— Все равно не хочу,— сказал я.
Зоя еще ниже склонилась к моему лицу.
■ ' Собака (корякское).
33

— У тебя, наверное, из шишки на скуле выросла
агрессивность,— сказала она и улыбнулась.
Я притих» 'Черт возьми, а если я и вправду нем-
ножко того... Хорошо же я должен выглядеть...
— Ладно,— тихо сказал я в Зоино ухо.— Я пока
подожду вставать. Осмотрюсь, освоюсь... тогда уж.
Нужно подождать, осмотреться. Если мне кажет-
ся, что чайки разговаривают, то нужно, конечно,
подождать. Что там было, в сарае?.. Кажется, меня
били по голове треснувшей бензиновой бочкой.
Вот такие дела.
О чем это говорят Карина и человек с незнако-
мым голосом? Я повернул ватную голову и поверх
травы увидел поникшие лопасти МИ-8, каких-то
людей в милицейской форме и в зеленых штормов-
ках. Из сарая вышли Коленька и Вася. Карина раз-
говаривала с милиционером в погонах старшего
лейтенанта, который писал в блокноте. Тут же, ря-
дом с ними, стоял и Витя-пастух, и вел он себя до-
вольно прилично: не кричал, не махал руками и ни-
кого не называл гадом. Сколько людей, подумал я,
и все ведут себя прилично. А уж на Витю-то это
совсем не похоже.
— Что за чушь,— сказала Карина.— Почему он
сумел держать коряка в кулаке?
— Мы Маркела Атувье знаем,— сказал старший
лейтенант.— За ним есть грехи, а один очень серь-
езный.
— И Жора об этом знал и шантажировал Марке-
ла и вынуждал его идти на поводу, так надо пони-
мать?
— Только откуда бы он мог узнать? Вы же сами
говорили, Карина Александровна, что они знакомы
едва ли две недели, да и познакомились уже здесь,
на острове.
— Кое-что он мог случайно узнать еще в прош-
лом году. А этим летом, перед самым отлетом сю-
да, он все водился в Оссоре с каким-то коряком из
госпромхоза. Конечно, пили, и, конечно, тот тоже
кое-что знал и мог сболтнуть.
— Все может быть. За Атувье нам, конечно, при-
дется взяться. Найти его нужно в первую очередь,
а потом,.. Придется ему отвечать и за икру, и за
пушнину, которую он сплавлял налево. А главное,
золото... Кто-то научил его мыть золото или сам
научился у геологов. Самодельный старатель... На-
шел тут еще самородочек с ноготь величиной.
Вот золотом и приторговывает: дошли слухи до
Оссоры.
Я повернул голову. Кажется, я все отлично пони-
маю. Да и голова уже не такая мягкая...
— Где Маркел, Зоя? — спросил я.
— Его здесь не было, милый. Когда мы сели и
нашли вас в сарае, у Жоры была разбита голова, и
вы оба были без сознания. И больше там никого не
было. Правда, когда вертолет садился, Васе показа-
лось, что за сараем кто-то прячется. Может, это и
был Маркел. После искали в других сараях, вокруг
них, но никого не нашли.
Он сумеет уйти, подумал я. Ему тут каждый куст
знаком, каждый овражек. Мог спрятаться, затаиться;
потом, когда внимание было чем-нибудь отвлече-
но, просто взял да канул. Никто его, конечно,
особенно искать не будет. Попробуй его найди...
А он станет жить в землянках и прятаться, когда
мимо пролетит вертолет или покажутся незнакомые
люди, что в тех местах довольно редкое явление,
особенно зимой.
Маркел мог десять раз всадить в меня пулю, ког-
да я дрался с Жорой, еще подумал я. Как он его
ни боялся, а все-таки в последнюю секунду выру-
34
чил меня... Значит, я не ошибся в своем ощущении
тогда, когда стоял спиной к нему.
— Нужно еще расспросить этого молодого чело-
века,— сказал старший лейтенант.— Судя по зсему,
он много знает и расскажет, что именно произошло
здесь, в сарае, и прежде. Ваш Жора — интересная
птица, Карина Александровна. Хорошо, что этот па-
рень вовремя поставил последнюю точку...
— Где Жора? — спросил я.
— Он лежит в вертолете и еще не приходил з
себя. Шок...
Зоя прикрыла ладонью глаза и вздохнула.
— Ничего, Зоенька,— сказал я.— Ты сама сказала,
что все уже позади.
Она обняла мою голову и прижалась лицом. Силь-
но пахли ее волосы.
— Да, милый...
— Карина Александровна,,.— сказал я.— Имя ка-
кое-то итальянское.
— Она очень переживала за тебя, все торопила
летчика и этого старшего лейтенанта.
— Все правильно, раз торопила... Это шумит вода,
Зоя, или мне только кажется?
— Это шумит вода,—ответила Зоя.—Начался при-
лив, и вода из пролива идет в узкое горло лагуны.
Как ты себя чувствуешь, милый?
— Лучше. Но вскакивать, наверное, еще рано.
— Не надо. Конечно, тебе еще рано вскакивать.
— Жаль, так хотелось бы посмотреть на воду, ко-
торая идет узким горлом из пролива в лагуну.
Ноябрь 1974 — апрель 1975, остров Карагинский.

Анатолий
Землядескнй
Читая Ленина
Склонясь над этой книгой, я живу
По-новому, возвышенно, крылато.
Ведут меня страницы, как собрата,
В.мечту, в весну, в живую синеву.
Сквозь строки вижу Питер и Москву:
От Невского до старого Арбата,
Огнем раскрепощения объята,
Срывает буря старую листву,
Неся ее вдоль перекрестков века,
По мостовым Истории самой.
Такого очистительного ветра
Она еще не знала над Землей!..
Читаю Ленина, а видится планета
Со всей ее нелегкою судьбой.
Читая Ленина, вдруг вспоминаю
Известные мне стежки к родникам:
И жизнь и слово отданы векам,
Служенью вечному родному краю.
И вот уж континенты припадают
К незамутненным и живым строкам.
Нет счета распахнувшимся томам:
Читали деды — правнуки читают.
Передо мной, живительны, чисты
Значенья слов, их яркое горенье.
Что ни страница — свет, и озаренье,
И явью ставшие мечты.
Лелеет время вещую строку.
Не зарастают тропы к роднику.
Скрипка Эйнштейна
«...А на досуге — музыке в полон...»
Сугубо относительно сужденье!
Быть может, сложной мысли пробужденьем
Простой мелодии обязан он.
Пространство... время... масса... ускоренье...
Где, здравый смысл, урок твой и резон!
Мозг человека щедро наделен
Магическою силой постиженья!
Еще не все исчерпаны сомненья!..
Но мысль—в пути.
Вот вновь смычка движенье...
Безмерна малость — беспредельна власть!
...Скольженье формул в танце виртуозном,
Но слышу, скрипка в корабле межзвездном
Мелодией вселенскою зашлась...
Могучи боги, но упорна
Земная суть обычных дел:
Кузнец, кующий меч у горна.
Куда как больше преуспел.
Пусть он пока со злом и ложью
Не все свел счеты, но не раз
Пред ним олимпы било дрожью,
А то и рушило подчас...
О, ни на гран, ни на йоту
Я древних ум не умалю,
Когда скажу, что позолоту
И в лике Зевса не терплю...
О
Все любят орлов,
Но лелеют ягнят:
Отдать их орлам
Ни за что не хотят.
Отдать их орлам —
Все равно что волкам.
Цена, знать, одна
И когтям
И клыкам!..
Все любят орлов
За родство с высотой.
Но пищи им хочется
Все же земной!
Питались бы синью
Да горной травой...
Красивы!
Горды!
С небесами на «ты»!..
Но клювы-то их
Лишены красоты!
Извечно им жертву
Терзать суждено
И кровь ее жадно глотать,
Как вино...
Камоэнс
Суровый Дант не презирал сонета...
Им скорбну мысль Камоэнс облекал...
А. С. Пушкин.
Да, прах поэта — рядом с королем '.
И в этом есть немалое значенье:
Как будто время вынесло решенье —
Кто в самом деле для него весом.
Что скипетру по силам! Принужденье!
А царственно владеющий стихом,
Не требуя ни дани, ни почтенья,
Властителем приходит в каждый дом...
Лета скитаний, чужедалье странствий.
Бретер и воин, узник и поэт...
Судьба — в шипах... Им, право, счету нет!
Но по сей день во временном
пространстве
Слышна, порой тосклива и горька,
Камоэнса несмолкшая строка...
1 Камоэнс похоронен рядом с гробницей
короля Себастьяна.
35

Михаил
Львов
Ветераны
Звонят мне ветераны -
Из разных городов —
Из синего тумана,
Из фронтовых годов.
И в трубке раздается
Их речь издалека,
Как бы со дна колодца,
Как бы через века.
И наши разговоры
И наши голоса
Через поля, и горы,
И реки, и леса
Нас в юность вызывают,
К погодкам фронтовым,
Все до сих пор взывают
К погибшим и к живым.
И дети есть и внуки.
На пенсии — иной.
А с Прошлым нет разлуки,
С великою Войной.
И с радостью и с болью,
Средь лета и зимы
С солдатскою любовью
Друг друга ищем мы.
В Праге
Удивляюсь тому, что я в Праге,
Удивляюсь тому, что живу,
Забываться в гостях я не вправе,
Но — во времени давнем плыву....
...Вот опять, засмотревшись на флаги,
Вот опять, чуть хлебнувший из фляги,
На броне я качнулся слегка.
Улыбнулся девчонке из Праги,
Чуть коснувшись рукой козырька.
...И оркестры и люди сияют,
Это в жизни иль это в кино?
Победители в небо стреляют,
Как придумано в мире давно.
Разукрашено небо — цветами!
От салютов весь воздух цветной!
И хожу я по Праге с друзьями,
Безоглядно еще молодой.
Незнакомый народ обнимая.
Я обратно туда не пройду —
В это утро Девятого Мая
В сорок пятом прекрасном году.
Не помогут бумаги и визы,
Никакой не поможет ОВИР,
Даже лично мне присланный вызов
На торжественный праздник и пир.
...Злата Прага со мной не согласна —
Как рукой, мои годы сняла.
Стала так же, как раньше, прекрасна,
Даже лучше, чем раньше, была.
О
Притронуться боюсь к воспоминаньям.
Кого б ни вспомнил из прошедших лет,
Вновь останавливаюсь со стенаньем,
Как много их, кого сегодня нет.
И как же так — еще вчера смеялись,
Еще вчера спешили по делам,
По праздникам на карточки снимались
И расходились поздно по домам.
И сколько бы ни помнил их живыми,
Обратно их не в силах возвратить. -
Как сердцу оправдаться перед ними!
Какой живой водой их окропить!
С цветами к ним приходим, как с дарами,
Но казни душ ничем не отменить.
Живую душу не заменит мрамор,
И памятником их не заменить.
Опять трусливым бегством в жизнь
спасаюсь,
Как будто бы от выстрела в висок...
И в суету поспешно окунаюсь,
Как будто прячу голов.у в песок.
О
Пишу для жизни — не для славы,
Во имя истины пишу.
Выходит сильно или слабо,
А сердце высказать спешу.
Не по заданью и программе —
Прочти стихи, по ним суди,
Как доктор по кардиограмме,
Как отразился мир в груди.
И ты и я с судьбою квиты,
Но — человек неповторим.
С трудом и трудностями слиты.
Мы тоже подвиг свой творим.
К чему плечами пожиманье!
Читатель! Мы одна семья!
Прими от сердца пожеланье
Работой высказать себя.
Фронтовые бессонницы
Разве спали на фронте ночами!
Разве можно назвать это сном —
Затихание, замолчакие,
На броне, на соломе качание
Между жизнью и небытием!
На пределе того напряжения,
Смерти с жизнью — впритык — сопряжения.
На предельном смертельном пути,
В этом беге на опережение
Чистый сон исключался почти.
Напряжение было чудовищно,
Не измерено миром пока,
От бессонницы — снизу и доверху,
До генштаба — от штаба полка!
Воевали — не спали — на совесть
Все солдаты Советской земли.
Утверждаю: без этих бессонниц
До Победы бы мы не дошли.
36

На миг оглянуться —
Л что там у нас за спиной!
Там ласточки вьются
Над старой кирпичной стеной,
Там детские ссоры,
Счастливейших дней череда,
Там ясные взоры,—
Никто нас не пустит туда.
На миг только глянем —
Какие мы были в былом!
Там утречком ранним
Идем по тропинке вдвоем.
Мы оба прекрасны
(При взгляде из нынешних лет] —
И оба не властны
Вернуться туда, где нас нет.
На миг оглянуться —
Траншея, болотистый луг.
«Оставь затянуться!» —
Твердит умирающий друг.
Он там, в сорок первом,
Он молод на веки веков.
Он в гости, наверно,
Не ждет никаких стариков.
В минувшее горе
Нам тоже вернуться нельзя,-
В другое, в другое,
В другое уводит стезя.
В поселке Н.
А старухе лет немало.
Не сердитесь на нее.
Говорят, что в детство впала.
Впала. Только не в свое.
На исходе дней пустынных
Ей судьбой возвращены
Два ее родные сына.
Не пришедшие с войны.
Каждый вечер возле дома
В неухоженном саду
Беготня и смех знакомый
Ей слышны сквозь глухоту.
Не пехотными бойцами
Сыновья вернулись к ней—
Босоногими юнцами,
Школьниками давних дней.
Часто, стоя на пороге
Или глядя из окна,
Голосом поитворно строгим
Окликает их она.
Ведь они здесь где-то рядом
Прячутся, озорники,—
Всем печалям и преградам,
Всем разлукам вопреки.
Открытая ночь
Этот хутор литовский в стороне от шоссе
Не простой, не таковский, не как прочие все.
Этот хутор литовский на озерной косе
Предстает мне в чертовской, марсианской красе.
Ночью гляну с крыльца я — чудеса предо мной
Возникают, мерцая над седой пеленой.
Там — не дивные горы, не таинственный скит
И не ангельский кворум у прибрежных ракит,—
Там конструкции странной кто-то строит мосты
Из теней, из тумана, из цветной темноты;
Там нездешние зданья кем-то возведены
Из росы и молчанья, из осколков луны.
...Может, мир необычен в самой сути своей,
А в галактике нынче ночь открытых дверей!
Может, кто-то ответа ждет на давнюю весть!
Может, то, чего нету, тоже все-таки есть!
Старинная гравюра
На старинной остзейской гравюре
Жизнь минувшая отражена:
Копьеносец стоит в карауле,
И принцесса глядит из окна.
И слуга молодой и веселый
В торбу корм подсыпает коню,
И сидят на мешках мукомолы,
И король примеряет броню.
Это все происходит на фоне,
Где скелеты ведут хоровод,
Где художник заранее понял,
Что никто от беды не уйдет.
Там, на заднем убийственном плане,
Тащит черт короля-мертвеца,
И, крутясь, вырывается пламя
Из готических окон дворца,
И по древу ползет, как по стеблю,
Исполинский червец гробовой,
И с небес, расшибаясь о землю,
Боги сыпятся — им не впервой.
Там смешение быта и бреда.
Там в обнимку — чума и война;
Пивоварам, ландскнехтам, поэтам —
Всем капут, и каюк, и хана.
...А мальчишка глядит на подснежник.
Позабыв про пустую суму,
И с лицом исхудалым и нежным
Поселянка склонилась к нему.
Средь кончин и печалей несметных,
Средь горящих дворцов и лачуг
Лишь они безусловно бессмертны
И не втиснуты в дьявольский круг.
37

Вениамин
СМЕХОВ
ПОВЕСТЬ
-СЛУЖЕНЬЕ МУЗ
НЕ ТЕРПИТ СУЕТЫ...'
УТРО
Рисунки
Е. ШУКАЕВА.
® етверг четырнадцатого марта у драматического, между прочим, актера
Леонида Алексеевича Павликовского начался, как обычно, в семь часов
утра по его собственному будильнику. Все, как всегда. Утро светлее
зимнего, но пока еще темнее летнего. В семь часов проснулась первая
забота Леонида и его отцовская совесть...
Остальные спали... кажется, что спал весь мир... все люди, дома и дела.., а
также знаки препинания вместе с заглавными буквами и красной строкой... вот до-
звенел будильник... медленно освободился человек от разлюбезного одеяла и
в нижнем белье прогулялся по квартире... надо сделать зарядку.., но руки
и лицо уже вымыты... значит, сегодня поздно делать зарядку. Леонид еще не
спеша зажег газ, поставил полный чайник, вошел в комнату, где спали его
дочери и жена Тамара, наклонился над старшей по имени Лена и громко
прошептал: «Леночка, ты слышала звонок, пора, миленькая, пора в школу...» —
длинноволосая головка контрольно приподнялась над подушкой и в тот же миг
скрылась под стеганой голубизной. Леонид улыбнулся, взглянул в окно. Перед
подъездами двигалась мусорная машина, появились отдельные прохожие, они
шли быстро и на ходу застегивали пуговицы на пальто. Часы на стене показали
десять минут восьмого. Леонид зевнул и сделался бодрым. Со двора раздава-
лось ворчание подъемного крана. Город проснулся.
— Леночка, все! Опоздаешь. Быстро!—протелеграфировал отец жестким
шепотом.
И дочь села в кровати, не открывая глаз. Каштановые волосы разбежались
по щекам и шелковой ночной рубашке.
— Пап, ну, ну, ну!.. Еще минутку, и все...— Она сладко рухнула на подушку.
Леонид скрипнул зубами, оглянулся на неподвижные тела Тамары и младшей
Аллы. Передумав злиться, он нежно обхватил пальцами дочкин игрушечный нос
и чмокнул ее в щечку. Младшая Алла в дальнем углу перевернулась на спину
и тоже чмокнула во сне. Эхом. Жена Тамара громко вздохнула и выбросила
из-под одеяла голую ногу.
Восемнадцать минут восьмого. Леонид выбежал в свою комнату. На ходу
грозно прокричал:

— Черт возьми, каждый день одно и то же! А ну,
всем встать моментально! Лена! Я уже не прошу! —
И,., застилая свою постель, издалека: — Через пять
минут завтрак на столе! Не серди папу, лучше не
серди папу!
Семь часов тридцать пять минут. Кухня. Лена до-
едает непременную яичницу. Папа наливает ей чай.
— И долго я буду еще доставлять себе эту ра-
дость? Как ты думаешь, дочуркин?
— Какую, пап? А знаешь, Оля вчера поссорилась
с Тоней Валяевой! Я видела.
— Ну, вот эту радость: мыть за тебя посуду? На-
ливать чай? Умолять проснуться?
— Я тебя не прошу. Я с удовольствием сама. Да-
вай я помою?
— Ладно, обойдемся. Десять минут тебе до ухо-
да. Ну, не рассиживайся, беги, дочь!
— А поцеловать отца?!
— Подхалимажка!
— Это если бы я была Машка! А я Ленка. Зна-
чит, подхалиленка, да? — И, хохоча, повисла на па-
пиных руках, дрожащих от смешанного чувства ра-
дости, гнева и тяжести семилетней дочери.
— Все! Марш! Глянь на часы!
— Мама!
И, страшно охнув, исчезла первоклассница в нед-
рах совмещенных удобств. Следующий номер про-
граммы— малышка. Вошел снова туда же. Батюшки!
Мать по-прежнему хороша и недвижима, а эта —
худющая, быстрорукая пигалица, юный обожатель
сюрпризов — готова! Одетая во все положенное, вы-
тянулась в струнку и состроила дикую гримасу.
Смысл гримасы означал: «Это же что же за чудо та-
кое, что за волшебница девочка Аллочка—золото
неумытое, а?!» Губы поджаты, глаза почти на лбу,
руки — по швам. На часах семь сорок пять. Не ус-
пев отдать должное гениальности младшей, отец
берет дочку под мышки и буквально вставляет в ва-
ленки, ожидающие в прихожей. Дальше. Умываться.
И подряд, одним дыхом з кухню. Там левой рукой
надеваются кофта, платок под шапку и рейтузы под
валенки, а правой—бутерброд в зубастый ротик, ту-
да же — чай с молоком... А оттуда вопль:
— Ты что?! Атанина Михаловна не велит кормить!
Мы же в садике завтракаем! Я же там аппетит по-
теряю!
— Дазай, давай, быстро, от одного кусочка такие
худые ничего не теряют! Лена, ты готова?!
Семь пятьдесят пять. Ревет за окном бульдозер,
скрипит подъемный кран, слышатся крики: «Валька,
кинь битку, у нас первого урока не будет, Зебра
заболела!»
Леонид Алексеевич Павликовский предупреди-
тельно распахивает дверь перед детьми. Вот бог —
вот порог.
— Все, все, все! Лена, не тяни! Аллочка, беги,
жди ее там, сама не иди, слышишь? Лена! Алла вы-
шла, марш — все, все, все!!!
— Пап, ну, пал, ну! Не кричи! Голова заболит, у
нес и так тяжелый день! Две математики, понял?
Лена, поддержанная пятерней отца, вылетает в
дверь. Все. Нет, дудки. Из комнаты прорезается на-
чальственный звук парного материнского голоса:
— Лена, ты забыла форму! У нее же физкульту-
ра!.. Догони ее!
— Вот беги и догоняй, если вовремя не можешь
просну...
— Как тебе не стыдно! Мужчина! Задержи их!
Там форма на пылесосе в черной коробке! Леонид!
Сейчас же!
Восемь часов одна минута. Л. А. Павликовский,
молодой актер, между прочим, драматического те-
атра, прожил целый час своего нормального рабо-
чего дня. Нежданной негаданностью на кухне воца-
ряется розовый пеньюар, в нем — жена Тамара, а в
ней — три тысячи претензий,..
— Еще бы, разве обо мне можно подумать! Ему
бы поесть, все сделать, а я беги голодная, полдевя-
того, только-только не опоздать...
— Во-первых, пятнадцать минут девятого, во-вто-
рых, почему я, почему не ты должна готовить...
— Как тебе не стыдно! Мужчина. Еще пожалуйся
на свою жизнь: великий артист, скверная жена, ты
мне все: и деньги в дом и детей кормишь, корми-
лец вообще, поилец! Спасибо.
— На, не рычи, что кидать: колбасу с яичницей
или котлету? Масло шипит, точно как ты, любимая...
— Не надо, не надо, я сама уж. Кто на таком ог-
не греет? Сколько раз говорила: яйцо на холодное
масло разбивают. Не вкусно же так. Ладно, уймись,
спасибо.
— Я тебе сыр нарезал. Чай наливать? Лимон бу-
дешь?
— Спасибо, Лёнечка, успеваю. Не надо лимон, у
меня изжога. Целует еще. Не хочу в губы!
— Здравствуйте!
Две минуты взаимной нежности в кухне между
остывающим чаем и тарелками из-под еды, на кото-
рые горячо струится вода в раковине.
— В холодильнике пусто, учти! Что завтра на обед
ребятам?
— Да я в магазин бегу, успокойся.
— Ленька! Вот это человек! Сама целую. Вот
это да.
— Правда, мужчина?
— Вот это мужчина!
Семья мирно-поспешно переодевается, кровати
застилаются.
Восемь часов тридцать восемь минут.
— Фу, опять впритык. Ну, жизнь! Может, вместе
выйдем? Лень? Хоть до метро?
— Три минуты семьи? Глядеть не могу на эти
штучки. Что там твои полимерщики думают? Влепи-
ли бы выговор, понизили до младшего инженера.
— Понизят, понизят. Ты попроси — они понизят.
Меня вообще из милости держат. Пока ты — вели-
кий артист, и Арсеньев ходит к тебе на спектакли...
Я готова! Не тяни. И банку достань — для сметаны.
Тетя Лиза борщ обещала...
— Я не обещала — это ты мне первый раз гово-
ришь! С добрым утром!
На пороге третьей комнаты — улыбка тети Лизы-
Джоконды, семьдесят пятый год жиз.ни и готов-
ность поговорить, наконец, с племянницей и зятем.
Не тут-то было. Молодые хором грохнули: «Доброе
утро, теть Лиз!»,— и с вешалки слетел воздушный
шар, возмущенный стуком двери. Тетя Лиза, не рас-
ставаясь с улыбкой, заявила: «Девочка готовила
шарик для садика, девочке велели принести, она его
готовила, и никто, ни-кто девочке не напомнил! Бе-
зобразие». После такого монолога шарик перешел
в большую комнату, где занял вчерашнее место
между медвежонком без лапы и жирафом без уха.
Улыбающаяся старушка обошла комнаты, что-то по-
правила, открыла форточки... «Никогда не успевают,
нельзя на полчаса раньше встать, зечно спешка, бе-
зобразие, пойду кофе пить»,-^ и подошла к телефо-
ну, ибо он зазвонил.
— Слушаю! Доброе утро,.. Нет, он только что
ушел... Думаю, да, в одиннадцать в театре репети-
ция... Не думаю... Лучше перезвоните через час.
39

Хорошо. Я всегда' передаю, когда называют имена.
Гулякин? Ах, Гурари! Передам. Всего хорошего.
Восемь часов сорок пять минут. Расставание у по-
рога метрополитена. До этой минуты от дверей до-
ма шел диспут о летнем отдыхе.
— Ладно, с тобой бесполезно, ты упрешься — и
ничего! Мама берет обеих на Украину, а твой ла-
герь противопоказан Ленке: сна медлительна, рани-
ма, ее в дез счета обидят и затрут такие вот Тони
Валяевы! Я бегу, я опоздаю. Не забудь сметану. Те-
тя Лиза борщ обещала. Напомни ей, кстати, про
борщ.
— Целую, подруга. Завтра поговорим. Совсем за-
балуете девку. Да, что-то она сегодня про Тоню
Валяеву...
Мать резко задержалась.
— Что? Опять с Олей? Ну что?
— А, говорит, они поссорились с Олей.
— Дай-то бог. Ой, пропала!
И наскоро чмокнувшись, они расстались. Мили-
ционер на перекрестке проспекта Мира и Безбож-
ного переулка громко засвистел. Дружно рванулся
поток машин: одни к Выставке, а другие к центру.
Леонид быстро шагал к «Гастроному». Часы у аптеки
на той стороне показали без десяти девять. Тамара
схлопочет выговор, это точно. Перейдя трамвайный
путь, он машинально задержался глазами на чьих-то
изумленных лицах, отвел взгляд и вбежал в мага-
зин. Все-таки успел услышать голоса вдогонку:
«Козаков!.. Нет,. Павликовский!.. Да Козаков, тебе
гозорят!» После кинофильма «Госпожа Бовари» его
стали узнавать на улицах и в метро.
Секретарь директора магазина:
— Вы к кому?
— Евгений Несторович у себя?
— У него бухгалтер.
— Да я на минуту.
Вошел в кабинет, где под японским календарем
раскачивался в кресле сам зав. пищеблагами с ор-
денской колодкой на груди. Директор любил с
семьей выходить в свет, в театры, на стадионы, в
цирк, он радушно опекал артистов, певиц и фут-
больного ветерана Соколова из дома номер сорок.
— Привет, дорогой. Подожди минутку.
Бухгалтер неодобрительно глянул на Леонида, бе-
гло пробурчал насчет чьей-то штатной единицы и,
подобрав штук сто бумаг со стола, вышел. Директор
протянул актеру огромную пятерню.
— Давай садись, Леонид Алексеевич. Играешь
сегодня? Что даете?
— «Ревизора» даем, Евгений Несторович. Вам,
кажись, понравилось?
— Да-да, лихой спектакль, молодец Гоголь. И ты
там в порядке. Слушай, Тополев на пенсию не ухо-
дит?
— Вряд ли, у нас прямо на сцене принято уми-
рать. Я запарился тут, опаздываю, как всегда, Евге-
ний Несто...
— Зря, молодых много, подпирают, что за пода-
рок этот Тополев? Ни черта не слышно, тоже мне
Грибов. Он, по-моему, под Грибова работает. Оши^-
баюсь?
— Да вряд ли, он больше под себя. Нет, в «Бит-
ве в пути» он отлично играл. Не помните? — Леонид
нервно глянул на часы, электрические часы под са-
мым потолком кабинета.—...Профессия не сахар.
Одни славят, на руках носят; кажется, доказано: То-
полев— талант. А другие вот...
— Где там талант? Он у него во рту застревает,
между вставными челюстями! Тоже скажет: талант!
Вот Золотухин — талант, Табаков — это я понимаю.
Или артист Павликозский Леонид — в полном по-
рядке.
40
— Ну, уж ладно.
Теперь не остановишь. Да и то: грешно преры-
вать, когда тебя хвалят, да еще директор магазина,
да еще в прошлом — летчик-истребитель. Мужик и
вправду любопытный, с прошлым. А время потер-
пит, не в очереди стоять.
— О тебе же, Леонид Алексеич, чего «ладно, лад-
но»? В «Вечерней Москве» ясно сказали: артист
многообещающий, как там, вселяющий, с чувством
вкуса, а? Это за «Ревизора» твоего или... подзабыл?
— Насчет «В поисках радости» Розова.
— Отлично сыграл. Помню. А ты—Тополев, То-
полев... Так... Чего надо-то? Как в прошлый раз?
Говори, дорогой.
— Да, как в прошлый раз...—Он слегка покрас-
нел.— А апельсины есть? Два кило можно?..
На часах — девять ноль-ноль. Леонид Павликов-
ский, драматический, между прочим, артист, прожил
ровно два часа из своих рабочих суток.
Пока заказ подбирался, отец семейства в отделе
самообслуживания быстро отяжелил сумку молоком,
кефиром и т. д. Порядок. Вернулся в кабинет (при-
шлось протиснуться сквозь шумную очередь за тор-
том «Сказка») и получил свои свертки. Оплатил, по-
благодарил и, довольный, что директор опять висит
на телефоне, раскланялся. А директор было помахал
ему огромной пятерней, но вдруг прихлопнул ею
трубку и — сочным голосом интимно:
— Леонид Алексеич, там на «Ричарда» нельзя па-
рочку билетов?.. Да когда угодно — хоть в апреле.
Есть?
— Запишу, хорошо. Закажу и позвоню.
— Ага, прямо домой позвони. Мне другу надо, он
вседержитель санаториев Кавказа — хороший ма-
лый, тоже из авиации, с войны знакомы. Ну, при-
вет. Жене кланяйся.
— Ладно. А вы — своей. Всего доброго.
Теперь домой. Время есть. Товары есть.
— Ленька, людей не видишь! Здорово!
— О, привет, Гоша, как дела? Ты чего загорелый
такой? Чертям котлеты жарил?
— Ошибка, брат. На Кубе был — год целый.
— Батюшки, мы ж только что у Светки виделись!
— Здрасти-мордасти! У Светки — в феврале того
года, а нынче — погляди в окно! Как творишь, зна-
менитость? Читал о тебе, кины вижу, хоть бы позвал
в театр!
— А на Кубе-то что ты так долго, Гошенька?
— А на Кубе, Ленечка, я опытом русской кулина-
рии делился и повышал, однако, свою квалифика-
цию. Бегу, счастливо! Про театр ты вроде бы и не
слыхал...
— Сделаю, сделаю, позвони!
— Пока! Позвоню : ИАК-ИАК!
Это такой номер телефона: И 1-98-19, -п по бук-
вам выходит ИАК-ИАК. Так и в классе, а потом и
в институте номер Лени произносился, иногда для
простоты доведенный до «ИШАК-ИШАК».
Угловой милиционер свистнул, Леонид рванулся к
тротуару.
Москва гудела от строек, автодвижения и беспе-
ребойных диалогов на улицах. Перейдя Безбожный
переулок, отец семейства вздохнул о прошлом, ми-
новав собственную школу, и продолжил свои мыс-
ли о будущем. «Ричард» для вседержителя — это
раз. Ленке оставить записку посмешнее — два. Тете
Лизе — насчет борща и «Мосфильма»—три. Успеть
бы прочесть сегодняшнее для радио — четыре.
Черт, сметану же забыл купить. Ладно. Тетка схо-
дит. За хлебом — тоже она. Что еще? Маме звяк-
нуть — обязательно. У Галки двадцать восьмого день
рождения. Если не пришлют перевод с телевидения,

денег до получки еле-еле. А подарок? Ладно. У тет-
ки одолжу. Репетиция «Тары-бары»— не готов. Вчера
в два часа лег — где было готовиться? Ничего. На-
до бы попробовать этого врача-лейтенанта шепеля-
вым сделать, как Гошка Перов. Текст, только текст
держит. И Леонид слова из роли — те, что помнил,—
тут же переложил на новую характерность — под
Гошку.
На бывшей Второй Мещанской прохожие видели,
как человек высокого роста, метр восемьдесят
шесть, чернявый, курносый, на кого-то похожий—а,
понятно, актер,— бормочет слова вслух, аккуратно
волоча хозяйскую сумку со свертками и небрежно
авоську с молоком, кефиром и прочим. Бормочет:
«Ради бога, не учите меня жить. Вы ранены — ваше
дело лежать и не рыпаться...» Ну, на шепелявость
хорошо ложится. Только не надо юморить, доктор
этот — серьезный парень плюс влюблен. Любовь,
правда, выписана жутко. Банальщина, из пьесы в
пьесу. Чего бы там придумать? Режиссер еще тоже
подарок. Дипломник Губин. Если, как вчера, начнет
лекциями кормить о Станиславском и Гордоне Крэ-
ге — взовьюсь, плюну и нахамлю. Опять Тополев за
спиной начнет змеюшничать: «Леонида-Ксеича не
трожьте, Леонид-Ксеич — знаменитый, сразу за Ка-
чаловым и перед Москвиным. Играть, правда, не
умеет, слова подвирает и зажат, как шкаф, но вы
«Госпожу Бовариху» видали? Не трожьте нашего
Ксеича. Он не сегодня-завтра...» Или Тонечка Кали-
нецкая, бывшая подруга, в дамском гадюшнике —
гримерной: «Павликовский только с виду добряк!
Этот добренький, девочки,— погодите год-другой —
такого отмочит! Он через трупы пойдет! Вы меня
еще вспомните: точнец, полный точнец!»
Нет, решил Леонид, взбираясь по каменным лест-
ницам дома номер тридцать девять к квартире, где
он родился и прожил двадцать восемь лет,— нет! Не
будет он скандалить с Губиным. Актер должен ре-
петировать и играть. Плох ли, хорош спектакль —
другой профессии нету. Да и не надо. Все-таки
Хлестакова он играет, в Розове — главная роль, в
«Океане» тоже. Радио есть, теле, кино да семья...
Пошел он к черту, этот Губин, мальчишка! И пущай
захватит Тонечку и Тополева с собою.
— Леня, тебе тут три звоночка было, я записала.
— Спасибо, теть Лиз. Разберите, пожалуйста, да-
ры-пищеблаги. Вы борщ будете делать? Я сметану
забыл.
— А, ну ничего. Я же все равно за хлебом пой-
ду. С «Мосфильма» звонили, кто— не знаю. Теперь
так. Какой-то Гарабин или Гаркави — что-то о биле-
тах — и мама.
Руки вымыть. Побриться. На диване, придвинув те-
лефон, устроиться с листками стихов для радио.
Прочел один стих, отметил карандашом ударения,
знаком «[» и «р» — где тише, где громче, где жи-
вее, а где паузы — и, довольный тем, что стих хо-
рош, набрал первый номер, за ним другой. На
«Мосфильм» ехать отказался: сценарий не нравит-
ся, уж извините. Нет, я не с налету, не вам же иг-
рать, а мне. Вот я и говорю: не подходит, спасибо.
Да, и режиссеру скажите. Все.
Гурари, брату жены Тамариного сослуживца, биле-
ты обещал. Да, и этому, вседержителю кавказских
курортов... Книжечка на март вся мелко исписана.
Возле чисел и названий спектаклей — фамилии лю-
дей, которым обещано или заказано. Заказывать
надо у главрежа или у главного администратора, в
крайнем случае у директора. Это целая наука. Так
просто они не запишут, не отдадут добровольно
драгоценную бронь на билеты. Надо улучать мо-
менты, втягивать начальника в озабоченность по по-
воду несовершенства дел в театре. И на гребне бе-
седы лишенного бдительности коллегу оглушить лег-
ким броском, нетревожной интонацией: «Матвей
Борисыч, будь добр, на «Океан» запиши два билета.
Двадцатое число, фамилия Орлов. Димка Орлов, ге-
ниальный управдом, все от него зависит, вся моя
жизнь, ибо — покой. Записал? Спасибо. Орлов?
Спасибо».
И срочно оставить использованного начальника!
Ни в коем случае не продолжать беседы (перене-
сем на следующий раз!). А Димка Орлов вовсе не
управдом, а закадычный друг, с которым они на
границе школы и вуза, летней данною порою сочи-
нили не просто тетрадь стихов, а целое направле-
ние в поэзии — «вуализм». Вот образчик этого вы-
дающегося содружества:
В изгибе зги
Репки, низки.
Сгибались сгорбленные скифы.
И в строгой стройности, с реки
На них стремились
страшно
грифы.
Конечно, не сильнее вот этого стиха для радио,
но все же... тоже хорошо. Леонид с удовольствием,
но не без взгляда на часы проработал знаменитые
строки А. Межирова о синявинских болотах, о бло-
каде, о Ладоге и Неве. Ленке записка готова:
«Слушай, дочь. Пока не ночь — лень прочь! Сготовь
урок, поешь чуток и — наутек. Гуляй, Ленок. Целую
дочку в щечку. Папочка-папочка». Да, не шедевр. Но
ребенка, во-первых, порадует и, Ео-вторых, в легкой
форме мобилизует на распорядок дня.
Вот, книжечка театра исписана насквозь. А ведь
еще врачам обещано. Одной — из детсада, Аллочка
даже записку приносила и сама два раза напомина-
ла: «Папа, ты на Арбузова Анне Осиповне сделал
свои билетики?» И зубной врачихе, хорошей тетке.
Придется нынче поунижаться перед... кто там в про-
шлый раз помог... да, значит, к главрежу обратим-
ся: народный артист, ему народу бы и помогать.
Так, Гурари записан, подчеркнут даже. Он не только
брат жены седьмого киселя, он жене Тамаре бес-
ценную шубу обещал. А это — зеликое дело, и за
ценой Леонид не постоит. Ведь скоро придет пере-
вод. Вот.
Время — девять часов пятьдесят минут. Звонок.
— Лёнечка, это Дина Андреевна!
— Батюшки, чему это я обязан! Как вы себя чув-
ствуете, как дела в училище?
— Значит, по порядку. Во-первых, я скрывать не
стану, звоню с просьбой. Я-то сама видела, но Мои
ближайшие — слышите, Ленечка, ближайшие Дру-
зья— они не наши, не актеры, они технократы,—
умоляют на «Океан». Ну, что я могу сделать?
— Дина Андреевна! О чем вы говорите! Люби-
мый педагог — и такие слова! Все! Я сам позвоню
вам, когда закажу. Так как там в прославленном
теавузе?
— Я не стану говорить, что и вы мой любимый
ученик, хотя это близко к истине, но вас у нас
много...
— А вы у нас одни!
— Во-от. Но о тех временах, когда учились вы,
Володя Высоцкий, Ролан Быков,— словом, прихо-
дится пожалеть... Между прочим, вашему ректору
на днях стукнет семьдесят, вы там приветствие со-
чиняете в театре, Ленечка?
— Я, Дина Андреевна, после его статей об искус-
стве актера и после целого ряда происшествий, вам
известных...
— Ну, Леня, он же все-таки старик,..
— Извините, стариков много и — разнообразного
поведения. Я, как агитатор, знаком с одним стари-
41

ком... Небо и земля. А нашего меньше волнует
судьба будущих поколений студентов, нежели при-
обретение квартиры, званий... Скучно, Дина Андре-
евна!
Звонок.
— Леонид Алексеевич, это Таня с «Экрана». Зна-
чит, машина у театра в пятнадцать ноль-ноль?
, 1— Танечка, закажите на четырнадцать тридцать, и
не у театра, а у ДЗЗ. Есть?
ДЗЗ—это радио. Дом звукозаписи.
Из кухни в репродукторе прозвучали сигналы
«точного времени». Проверил часы Леонид и вздохт-
нул. Пора, собираться в театр. Дочитал стихи для
радио.
Десять часов пять минут. Прожит третий час обыч-
ного рабочего дня Л. Павликовского, работника
московского театра, драматического, между прочим.
Есть такое место в доме, в туго набитой кварти-
ре московских трудящихся Павликовских — бывший
детский ящик. Письменный стол отца отошел к Лен-
ке. Аллочка оккупировала мамину тумбочку. Разрас-
тается хозяйство кукол и книжек, лоскутков, флако-
нов и линялого старья. И в папиной комнатушке,
узенькой, с выходом на балкон и дальше к грохочу-
щему строительству, в левом углу под ореховой
полкой — бывший детский ящик. Куклы и тряпки год
назад переселились, и на их место плотно улеглись
тетрадки Леонида. Вот, может быть, и надо было
нам не выслеживать минуты и бытовщину актера, а
дождаться ухода в театр, сесть над ящиком и пере-
листать руками тети Лизы — сколько там...— пять или
восемь тетрадок. Даже не для собственного эсте-
тического возвышения, а для познания человека.
Это ведь не сцена (которая уже профессия) и не
дети (которые уже плоть и суть), а то единствен-
ное, зыбкое, глубоко частное... мечта — она и есть
мечта. Человек мирный, неровный, быстроходкий и
все успевающий, везучий даже на признание и ус-
пех, обойденный увечьями и ужасами— словом, че-
ловек, как большинство, Леонид имел одно рас-
хождение с другими. Он обладал бывшим детским
ящиком, который еще раньше был посылкой изда-
лека, а содержимое тетрадок — совсем давнишние
рассказы, пьески, начала повестей и прочего... То
есть разнообразные траты душевного резерва, на
которые чем дальше, тем времени все меньше...
Хозяин погладил верхнюю тетрадь, вздохнул и по-
тянулся к зазвонившему телефону.
— Леня? Убегаешь?
— Да, Тома, убегаю.
— Как там дела?
— Нормалек. Сметану забыл.
— Всегда забываешь! А Ленка без сметаны борщ
не ест!
— Еще что скажешь?
— Ах, ты так заговорил?
— Да, так! Пошли вы с вашими прихотями, со
ссей суетой — в... сметану!
— Смеюсь и падаю! Это все, что можешь сегод-
ня мне сказать?
Она явно нажимала на слово «сегодня», что про-
шло мимо его ушей. Дело в том, что, придя на ра-
боту, Тамара увидела спрятанный там в столе пода-
рок мужу и вспомнила: сегодня четырнадцатое мар-
та. Восемь лет их совместной... и сразу — звонить:
занято. Звонить — занято. И вот, дозвонилась, на-
мекнула и нарвалась на «ласку» супруга. Для всех
всегда гладкий, добренький...
— Слушай, у тебя дело есть? Нету? Чего звонить
без толку? Я и так ни черта с вами не успею
в жизни...
— Ах, с нами, ах...—повесила трубку.
Десять пятнадцать. Господи, опоздаю. Машиналь-
но пролистав верхнюю тетрадь, всунул ее в ящик,
прихлопнул его и вышел в прихожую.
— Теть Лиз! Пока!
— Ты уходишь? Когда будешь?
— До двенадцати ночи, жуткий день!
— Ну, как. всегда... А что говорить, если...
— Если Димка — завтра, как договорились. Если с
«Мосфильма» — звоните в театр, если из редак-
ции— тоже завтра, все! Целую крепко...
Дверь хлопнула. Черт, маме забыл позвонить.
Бегом вперед. Выше голову, артист, выше, выше!
И — марш под землю, в сказочный метродворец!
Все шумнее Москва, все выше солнце над землей,
и все дальше едет Леонид в день, в заботы, с каж-
дым шагом уходя от дома, от левого дальнего уг-
ла, где снова нетронутыми остались белые страни-
цы... Может, никому, кроме него одного, они так-
таки и не посветят, но все-таки, знаете... Эйнштейн,
говорят, так хорошо на скрипке играл...
...Роняет лес багряный свой убор.
Сребрит мороз увянувшее поле...
Десять часов тридцать минут. Подземный ослепи-
тельный дворец. Деловой муравейник москвичей и
приезжающих. Леонид сидит на боковой скамье.
Сам выбрал скамью: меньше шансов потерять мес-
то, уступая пожилым кандидатам. «Роняет лес баг-
ряный свой убор...» В томик Пушкина вложена бро-
шюрка роли. Но врачу-лейтенанту придется подож-
дать. Артист, вооруженный карандашом, совершает
прогулку по пушкинским стихам. Дальний прицел:
подготовка программы для чтения на эстраде. Чте-
цов развелось множество. И большинство вызывают
если не раздражение, то сомнение или тоску.
Кроме разве что Сергея Юрского. Это личность,
это предмет уважительной зависти. Леонид снимал-
ся с Юрским в фильме по Фенимору Куперу, они
почти подружились. Вот человек — ничего не дела-
ет бросово, тысячи забот — и каждый час прожи-
вается со смыслом. В театре — из лучших, в кино —
редчайший, а читает Бернса или Зощенко — не
оторвешься. Ибо личность. Ибо работяга. «Друзья
мои, прекрасен наш союз! Он, как душа, неразде-
лим и вечен...» Эх, Пушкин, убийственный Пушкин.
Карандаш в руке не скучает. Черновые пометки.
Стих за стихом. После разберемся. Отберем по те-
мам, по звучанию, разложим, расположим. Авось,
родится программа. Главное — сам бог велит чи-
тать. С детства, от отца влюбленность в музыку
поэзии. Дома такие иногда вечера-ночи, с Тамар-
кой, под детское сопенье из спальни — такие счаст-
ливые часы проливаются строфами Тютчева, Самой-
лова, Баратынского, Окуджавы, Ахматовой, Маяков-
ского, Пушкина! «Служенье муз не терпит суеты;
прекрасное должно быть величазо: но юность нам
советует лукаво, и шумные нас радуют мечты...»
Леонид вздохнул и уступил место тучной старушке.
Она вошла на остановке, неопределенно замерла
между правой скамьей (где парень с девушкой) и
левой скамьей (он с Пушкиным). Уступив место, по-
краснел. Так всегда, с самого детства. Сделает хо-
рошее и покраснеет. От предчувствия похвал. Ну,
так и есть,..
— Спасибо, молодой человек! Вот вежливый. Ро-
дители интеллигенты. Воспитали в мальчике вежли-
вость.
— Не скажите! Иной три университета кончит, а
сядет раньше инвалида — милиция не сгонит.— От-
вет старичка с палочкой.
Покинутая скамейка разговорилась на вкусную
тему. Хоть бы потише хвалили — щеки горят. Артист
42

не артист, а публичных осмотров не выносил Пав-
ликовский. Да не шумите вы так, старички.
— Иной сам сядет, девицу усадит, мало ему — и
портфель рядом установит. Стой тут над ним! И но-
ги тебя еле держат, а он хоть бы хны.
Скорей бы остановка. Весь на виду, герой ваго-
на. Десять часов пятьдесят минут. Вышел. Смешал-
ся с толпой. Но, с другой стороны, хорошо посту-
пил, правда. Все-таки в старшем поколении бодрость
духа поддержал, веру в молодежь. Бегом на эска-
латор. Кто еще тут — в лицо заглядывают. Ясно. Де-
вицы-киноманки. За спиною шепот: «Госпожа Бова-
ри», «Госпожа Бовари»... Ну, ничего. На жизнь жало-
ваться грех. Вот сейчас рольку разложим, рукава
засучим, Гошкиной шепелявостью блеснем. Выше
голову, артист. И — вверх по эскалатору. Вон еще
группа любителей, почитателей, узнавателей. И че-
го рассматривать? В жизни-то он так себе; лучше,
чем на сцене или на экране, ни за что не проя-
вится. Чудаки любители. Но все же приятно.
Очередь у кассы театра возвещает о добрых мо-
рально-финансовых перспективах. За десять дней
билеты раскупаются. Ничего, выйдут «Тары-бары»...
Эх, до чего же тошно вылезать на сцену, когда в
зале сияют некупленные кресла! Знати бы люди —
из жалости бы аншлаги устраивали.
— Доброе утро, Клавочка!
— Доброе утро, Ленечка!
— Семен Михалыч, доброе утро!
— Доброе, Ленечка.
— Леониду Алексеичу — Виктор Тополев! Кла-
няюсь и поздравляю.
— Здравствуйте, Виктор Олегович. С чем именно
изволите приветствовать?
— Поздравляю с тем, что вы почтили наш скром-
ный храм...
— ...нескромным вашим присутствием! Леха, не-
чего с ветеранами трепаться, марш на репетицию!
Разбегаются из раздевалки актеры, на ходу при-
чесываются, острят, обнимаются. Некоторые мрачно
сторонятся иных сослуживцев. Из репродуктора до-
носится голос помощника режиссера Катерины Ни-
колаевны: «Доброе утро, дорогие товарищи. Не за-
будьте расписаться в табеле, искать никого не бу-
ду. Даю звонок на репетицию «Тары-бары». Просьба
пройти в большой зал. Репетиция «Воскресения» на-
чнется через полчаса, задерживается Юрий Сер- "*•
геич».
, — Где это он, любопытно, задерживается, непод-
ражаемый наш шеф? — рокочет Тополев Виктор
Олегович. Он-то явился, как и тридцать лет назад,
ровно и четко, за десять минут до срока. И тут уж,
извините, все повинны, весь свет, если ему, ветера-
ну, снова приходится ждать...— Что это за такие за-
держки, кто смеет руководителя прославленного
театрального коллектива...
«Юрий Сергеич просил начинать без него. Кого
интересует, где режиссер,— он обещал объяснить
лично. В министерстве он, вот где».
Звонок — длинный, привычно резкий — совпал с
курантами входных часов у гардеробщика Николая.
Это означало старт рабочего дня. Кроме того, зво-
нок поздравил Леонида Алексеевича с началом пя-
того трудового часа — теперь уже в стенах театра
(драматического). «Служенье муз не терпит суеты...»
В большом зале мирно перездоровались двадцать
два вызванных актера и одим режиссер, молодой
Губин. Петя Губин, любимец Завадского по ГИТИСу,
подающий надежды режиссер. Сегодня, на его шес-
той репетиции, у подавляющего большинства акте-
ров одно и то же желание, а именно: чтобы Петя
Губин в дальнейшем подавал свои надежды в дру-
гом театре, на других актерах.,,
— Ну, начнем. Приступили, Анечка, Леонид Алек-
сеич, Андрей Иваныч, давайте вчерашнюю сцену.
Другой бы на том и осекся. Вышли бы артисты и
стали пробовать, играть, привыкать к обстоятельст-
вам, к ролям. Поискали бы с режиссером чего-ни-
будь любопытного. «Нетушки, папочка,— как сказа-
ла бы Ленка Павликовская,— так не пойдет, так не
игра». Кстати, надо бы перед радио домой позво-
нить. Забудет тетя Лиза, что для Лены со вчера
котлеты оставлены в холодильнике.
— Прежде, чем вы начнете, я вот что. Помните,
как Сулержицкий Качалову: «Незаметно заме-
чать»,— а? Ань, а? Андрей, где-то понял? Лень, а?
Незаметно замечать! Пусть текст идет, а вы друг
друга щупайте — где-то вот до этого места: «Да
знаю, знаю, милый мой! Не первый раз в лазарете!»
Лень, а? Ань, а? Андрей? Это ведь где-то то, да?
— Простите, Петя. Давайте попробуем. Там видно
будет.
— Или как Гордон Крэг, когда артисты заскуча-
ли: «А вы спиной не пробовали партнера увидеть?»
Потрясающий мужик! Спиной! Как нам Антонина
Германовна рассказывала: они с Мансуровой в граж-
данскую войну жили вместе. И кошка у них была.
Я имени ее не помню. Скажем, Мурка...
— А я помню,— рявкнул Леонид и хмуро упрек-
нул дипломанта Губина: — Нельзя забывать кошек
больших артистов. Степанида звали животную. Сте-
па-нида. Этот случай описан в журнале...
— Лень, а? Отличный пример, ну? Они у кошки
своей учились общению! Как она мышей ловила.
Кошка и мышь — стоп! Обе затихли. Эта не двига-
ется, и эта, в лапах у этой, не двигается. Обе не
двигаются. Эта ждет: если эта двинется, рраз! И на
Кавказ! Черта с два! Кошка вдруг вялая, томная,
будто эта ей не нужна, а? Спиной размякла, а ла-
пы держат эту! Элемент кино где-то, а, Андрей?
Ань, а? Мышку нервы где-то отпускают, она прове-
ряет глазом: безопасность вроде бы, да?
— А Степанида...— продвигается Леня.
Все улыбаются. Губин значительно поднимает
указательный палец.
— Лень, а? Кошка совсем разобщилась, отконта-
чилась от мышки. Тогда эта делает рывок, а эта в
одну десятитысячную долю секунды — карамба!
-^ Бац! Чем она общалась? А?! Лень, а?
— Давайте репетировать! — Леня показал на
часы;
— Да, поехали. Анекдот слыхали?..
— Подожди, Петя. Ты уже столько накидал. Давай
теперь воплотим.— Вот даже Андрей заскучал, самый
сонный. Он живет в актерском общежитии, но очень
любит поспать. И в этом трагическое противоречие.
Впрочем, его надежды всегда на дневные три часа
до спектакля.— Давай воплотим, и по домам, ладно?
Все-таки с места сдвинулись. Один лег на диван-
чик и, поглядывая в текст роли, сморщился от во-
ображаемой боли в плече. Аня «вошла» якобы в
палату и, держа осторожно свои листки, как поднос
с инструментами, обернулась на Леонида. Тот
склонился над «больным» и, переводя глаза с парт-
нера на текст, зашепелявил по-Гошкиному:
— Ради бога, не учите меня жить. Вы ранены.
Ваше дело — лежать и не рыпаться. Кто из нас кон-
чил медицинский?..
— Минутку.— Губин подскочил к дивану. Подвиж-
ный, эрудированный, добродушный. Конечно, есть
много актеров, которых хлебом не корми, ролью не
тревожь — дай потрепаться на общие темы. Но
Леонид, как зубную боль, переживал всякую не-
конкретную болтовню. «Время—деньги» —это со-
всем не пошлость. Особенно, когда двое детей, и
43

современные запросы, и летом хочется отдохнуть
не тяп-ляп, а по-человечески...
— Минутку. Лень, это шутка? Или ты пробуешь?
— Я пробую. Можно дальше?—прошепелявил он
на последних словах.
— Лень, а? Может, не будем? Серьезный врач,
влюблен. Может, нутром возьмем? Зачем штука-
рить?
— А мне нравится.
— Чего ты, Петя? Это ничему не мешает. Пусть
шепелявит!
Артисты поддержали. Началась дурацкая дискус-
сия. Тубин для порядка поартачился, напомнил еще
две цитаты из Михаила Чехова и Виктора Розова и
отошел на запасные позиции.
— Так кто из нас кончил медицинский? То-то же.
— А-аП — заорал Андрей.
— Правильно, больно. Очень хорошо.
Все захохотали. Кусочек сцены сегодня сложил-
ся. А благодаря характерности образ смягчился и
стал" принимать будущие очертания. Присутствую-
щие оживленно следили. И только Губин не уни-
мался. Он словно не за тем сюда пришел, чтобы
сделать спектакль наилучшим образом, он словно с
кем-то : пари заключил тормозить и сеять скучищу.
— Минутку. Активность, Лень, где-то верная, но
что-то мне в ней не нравится. А ты, Ань, сюда,
здесь лучше. Так. Что я хотел сказать, Лень, а?
— Петя, поехали, время. У тебя три сцены вызва-
ны— можно до конца дойти?
— Лень, а? Не гляди здесь на Андрея. Надо где-
то дать понять: он другим занят. Не люблю я при-
митива, товарищи. Все мы в лоб умеем играть. По-
чему нас Жан Габен так удивляет? А? Лень, а? Ни-,
чего не делает в лоб. Или помните у Орленева в
записках...
— Петь, помнишь письмо Мамонта к Дальскому:
Дальский, говорит, кончай отвлекать артистов! Дай:
им свободно свое мастерство оттачивать! Петь, а?.
Где-то то, а?—грубовато передразнил Павликовский,'
Пауза. Петя заморгал и надулся.
— Я вообще могу уйти. Репетируйте сами.
— Петь, да он шутит!
— Да бросьте вы, ребята! Петь, на юмор-то оби-
жаться!
Петя сел, грустя, за режиссерский столик. Леня,
мимикой изобразив, как ему надоела галиматья,
продолжил сцену.
Дошли до конца. Пауза. Артисты виновато глядят
на дипломанта. Дипломант—на пачку своих сигарет.
— Петь, дальше пойдем? Или повторять будем?
Леня, взглянув на часы, быстро оказался наедине
с обиженным. Шепот. Рука на плече «подающего
надежды»...
— Петя, кончай дуться. Ты хороший малый. Вот,
кстати, тебе с женой билеты на премьеру в Доме
кино. Ты просил — я достал. И там, в буфете, за
коньяком, я тебе все объясню. Зачем артистов пу-
гать? Ты талант, я талант, чего дуться?
— Лень, я не дуюсь. Ты пойми — я человек. Мне
трудно всухомятку. Я должен понять, что вы рабо-
таете; и разбередить себя и вас.
— Об этом тоже поговорим. Это не бередение,.
а фантазия твоя. Поверь моему опыту. Ты хороший,
умный малый, а я пошел, ладно?
— Ладно. Спасибо за билеты. Завтра попробуешь.
то, что я сказал насчет второго плана? У него боль-
ной, а второй план у него где-то она, любимая, а?
Лень, а? Где-то то?
— Ну, разве что где-то, Петь. До завтра.
— Сцена в лазарете свободна! Прошу окопную! —
неожиданно бодро вскричал еще более помолодев-
ший Губин.
44
Леонид выскочил к главрежу. Нету его. Тогда к
Директору. Тот отчитыз:.ет слесарей, ибо вчера на
спектакле лопнула труба и залило женский туалет.
Скандал. До антракта не успели заштопать, ибо вто-
рой слесарь был пьян. Директор орал на старшего
слесаря, вместо того, чтобы сразу выгнать винова-
того. Леонид вошел в комнату месткома. Звонок.
— Алло, нет, не Борис Алексеич. Нет, не знаю.
Да, Павликовский. Здравствуйте. А с кем имею
честь?.. Хорошо, записал у него в календаре. Что?
Да? Спасибо, служу Советскому Союзу. Ну и что ж,
что роман французский. Актер-то советский. До сви-
дания.
Быстро набрать номер мамы. Занято. Тогда Та-
мары.
— Слушаю!
— Нет, это я тебя слушаю.
— Отошел, психопат? Что скажешь?
— «Моя снежинка, моя пушинка, моя царевна —
царевна грез... Моя хрустальная... — бархатным
меццо-баритоном запел Леонид Тамаре.— Моя
жемчужная...»
— Слава богу,— сразу растопилось в прохладной
трубке.— Слава богу, догадался.
— «...к твоим ногам...»
— Спасибо, Лешик черноголовый...
— «...я жизнь свою принес!»
И повесил трубку, чтобы не снижать эффекта. На
душе согревающе похорошело. С улицы донесся
скрип многих тормозов. Леонид привстал, последил
за улицей. Среди прохожих узрел Матвея Борисы-
ча, главного администратора. Черт с ним, надо еще
поунижаться. По внутреннему телефону — звонок в
кассу: три-четыре.
— Наташа, чудо, любимая — жуть! Когда любит
поэт...
— Лень, мой сын тебя вчера пятый раз ходил в
кино просматривать. И чего он в тебе нашел?
— Натуля, детей надо уметь понять. Они гораздо,
я бы сказал, сугубее нас. Они умнее и шире...
Кстати, во имя сына и ради меня...
— Леня, билетов нету. Иди к директору. Вся
бронь в Моссовет ушла. Сессия, Леня, сессия.
— Наталья Борисовна, вы мать и я мать. Тополев
получил бронь? Отказать, он бездетный! А я, Ната,—
отец и вы, Ната,— отец, а брат брата всегда поймет,
так?
— Леня, у меня в кассе народ, мне не до шуток.
Зайди после перерыва.
— Наточка, я зайду сейчас. И повешусь возле би-
летного сейфа.
— Через директора! Все, Лень!
— Через тебя, злодейка! Иду! — угрожающе за-
кончил актер.
По городскому — домой. ИАК-ИАК.
— Вас слушают.
—.Теть Лиз, как дела, родимая?
— Добрый день, вот список звоночков. Из редак-
ции Зерчавкин Самсон — я ему сказала: завтра.
С «Мосфильма» привезли сценарий с запиской. Про-
читать?
— Не надо. Все ясно. Зерчавкин был сердит?
— Нет-нет. Даже сказал: «Ну, привет ему огром-
— Значит, очень сердит. Позвоню. Дальше.
— Дальше, мама.
— Черт, сейчас позвоню.
— Да уж маме надо звонить, дорогой мой. По-
смотрим, как твои деточки с вашим воспитанием...
— Хорошо, теть Лиз. Ленке котлета в холодиль-
нике. И огурец не забудьте!
— Не забуду.
Звонок маме. Занято. Бегом к директору.

МАРТ

— Сергей Михалыч, на одну минутку.
Директор не бнемлет, лежит всем телом на труб-
ке телефона. Слушает. Леонид обводит глазами ка-
бинет. Под потолком — раз, два... шесть, семь...
тридцать одна афиша. Желтеют листы пятидесятых
годов. А вон первая в жизни актера Павликовского.
Пять лет назад, октябрь. Премьера «Иркутской исто-
рии» Алексея Арбузова. «Родик — Л. Павликовский».
И дома такая же висит, -в коридоре — вся исчеркан-
ная автографами поздравлений. «Леониду — счаст-
ливого плавания!», «Леонид Алексеевич — так дер-
жать», от самого главрежа. Тогда сиял и дрожал,
глядя на его подпись. Теперь, через пять лет, пожа-
луй, тот больше дрожит: подведет его Павликовский,
уедет ли сниматься, или не подзедет... Смешная
жизнь. «Искреннее пожелание Леониду Павликов-
скому — триумфа на подмостках. Виктор Тополев».
«Целую, Леня —твоя Тоня». Следы от раннего
романа с будущей змеей и сплетницей Калинецкой.
Тамара из-за этой надписи чуть не разводиться бро-
силась, из-за такой смазливой дурочки. Эх, жены,
ненадежно ваше чутье. Впрочем, и наше, должно
быть. Эх, стало быть, мужья. Будемте взаимно бе-
режливы и, обходя запретные темы и минуя под-
водные рифы, да не потешим мещанские уши
кое-каких наседок-недобрососедок. Вот мы с Та-
маркою вдвоем замечательно, чего скрывать, жи-
вем. Ну, не всегда. Но общезнаменательно — в об-
щем, замечательно. В душу дружка к дружке не ле-
зем. Если ей молчится — я жду. Сама все, что надо,
откроет. Но главное — оба отходчивые, это раз.
И очень, очень важно прожиты первые — от студен-
чества до детей — годы. Теперь столько капиталу,
такая бездна воспоминаний — ты куда от них уй-
дешь? Плюс дети, ранние, трудно вошедшие
в жизнь, через болезни, через жилнеурядицы... Сла-
ва богу, директор отложил трубку, навалился на
стол всею своею заслуженной, орденоносной
грудью.
— Сергей Михалыч, когда же вечер отдыха бу-
дем делать? Вам Александр Моисеич из Дома акте-
ра звонил, мне звонил. У вахтанговцез вечер был,
у «Современника» был, а мы с вами, что — рыжие?
Директор расправил плечи. Надо еще бы посу-
ровее. Разговор должен озадачить директора, ина-
че дело не выгорит. Но не торопить. «Служенье муз
не терпит суеты...»
— Так что, Леонид Алексеевич, мой дорогой? Вот
вы и решайте. Я дал «добро». Давайте список, рас-
порядок вечера, кто за что отвечает,..
— Это не ответ.
— Почему не ответ? Ответ.
— Нет, не ответ. Меня здесь мало. Как всегда —
одни хлопочут, а другие на готовеньком.
— Вот завтра производственное совещание в три
часа...
— Меня не будет. Съемка.
— Вот, вас не будет. А кто же тогда будет?
— Вы, Сергей Михалыч, вы должны призвать на-
род. Призвать к ответственности. Вечер завалить
нельзя. Какой фильм заказывать, каких гостей при-
глашать— пускай не мы с вами, пускай народ ре-
шает. Чтоб не кисли потом, как иждивенцы: мол,
что за вечер отдыха, у МХАТа было зеселее! У нас
должно быть веселее!
— Но вы с Куличовым беретесь капустник делать?
— Да мы-то, как юные пионеры, всегда готовы.
Кулич и я, я да Кулич — вечные козлы отпущения.
Селектор: «Сергей Михалыч, строительное управ-,
ление на проводе».
— А, приветствую, мои дорогие. Да уж, обижаете.
Где же ваши сроки? Так дело не пойдет...
46
Все, горит Павликовский. Тоскливый взгляд за
окно: пролетело три пустых такси. Да вешай же ты
трубку, директор Михалыч.
— Договорились, Наталья Иванна. Записал. И на
«Ревизора». Записал на двадцать третье. Всего
наилучшего.
— Сергей Михалыч, пока не забыл. Мне на «Ре-
визора» два и на «Океан» два.
Он встал за спиной директора, сам ему проли-
стал книгу записей. Тот без звука вписал фамилию
Леонида, хотел было продолжить беседу...
— Ну, и на «Поиски» для ровного счета два. На
фамилию Орлов. Дима Орлов, гигант мысли, комен-
дант дома, все от него, вся жизнь. Спасибо.
— Значит, вот что. Вы дайте список ваших пред-
ложений и кто за что отвечает, Леня. И завтра —
никаких съемок. Слишком легко бегаете от собра-
ний. Ваша же инициатива...
Селектор: «Сергей Михалыч, вас жена — будете
говорить?»
— Сергей Михалыч, не смею мешать.
Леонид пулей выскочил из кабинета, унося в ду-
ше образ несколько растерянного руководителя.
У главного администратора.
— Матвей Борисыч, привет. Два слова. Горю.
Фамилия—Дружинина. «Ричард» 30 марта. Можешь?
— Видишь ли, гений. Я-то все могу. Но на 30-е...
— Все, дружба врозь! Я страшен, Матвей, я стра-
шен, когда мщу!
— Анекдот о двух самолетах рассказать?
— Расскажи! Вот тебе, сам листок раскрываю.
Сам авторучку в ручку всовываю. Умоляю, ты луч-
ший в мире и даже в нашем районе администра-
тор— пиши фамилию Дружинина. Детский врач.
— Ты анекдот будешь слушать?
— Слушаю, весь напрягся. Написал? Спасибо. Ой!!
— Что с тобой?
— Опоздал я. Извини, вечером не забудь, рас-
скажи.
— Ну, комик, ну, циркач!
Что верно, то верно. Теперь для «вседержителя»
и для Дины Андреевны.
В кассе, после поцелуев тощих пальцев...
— Нат, я веревочку принес.
— Какую вере...
— Вешаться. Где тебе удобнее на меня глядеть,
на синего и холодеющего,— здесь, там, где?
— Всю душу вынут эти артисты. Плати три рубля
и убирайся. «В поисках радости».
— Радость моя бесценная. Стой-стой, не убирай
кипочку. Вот на этот спектакль для любимого педа-
гога и великой артистки Дины Андреевны Не-
чаевой— ну, я на коленях. Не стыдно — зрители
смотрят? Злодейка. На, три рубля еще. Целую
крепко — ваша репка.
— Скажи лучше: репейник! Все! Уже сбежал,
Всю душу вынут эти артисты... Вам что, товарищ?
На фамилию Зубков? Нет такой фамилии. Ах,
у Юрь Сергеича? Простите. Три рубля с вас, А
я думала, нет такой фамилии.
ДЕНБ
®еонид Алексеевич!
Кто еще? Господи, царица экрана.
— Людмила Сергеевна, позвольте ручку.
— Экий вы церемонный, я к вам без экивокое.
Можно? — Людмила является в театр редко, играет
два с половиной спектакля, ведет общественную
работу — с агитаторами — и мало кого уже интере-

сует... Но двадцать лет назад... Царица экрана. Ле-
онид еще в школе и даже в институте никогда бы
не позволил надеяться на такую близость. Чтобы
она его окликнула, а он ЕЙ — ручку... Господи, и
ведь хороша собой, и чуть ли не моложе самой се-
бя в военных лентах... Эх, время. А муж попался
козлище, бросил ее на глазах у всех и прихромал,
старея, к юной героине. И героиня ровно через год
разменяла его на пяток однолеток. Он мучается.
А уж Людмила Сергеевна — о той и говорить нече-
го. Кабы не возраст, Леонид бы из одной верности
мальчишеским восторгам женился бы. Все бы поло-
мал, если бы не... Вот именно: если бы да кабы.
— Слушаю, без экивоков, но внимательно, Люд-
милочка Сергеевночка.
— Леонид Алексеевич, звонили избиратели из
вашего списка, Дорохин и Дорохина. Вы у них
были, но они просят. И ваш долг как агитатора от
театра...
— Звонили? Это интересно.
— Вы бы зашли, не поленились, а? Конечно, та-
кому известному артисту мне бы не следовало
указывать...
— Людмила Сергеевна, ну что за дела? Меня
знает район, и то на год, а вас — страна, и на
века.
— Ну, вот и обменялись.—Она вздохнула и про-
пела: — «Расскажите вы ей, цветы мои...»
— Нет, не так: «Скажите, девушки, подружке ва-
шей, что я не сплю ночей, о ней мечтаю...»
— Ладно, утешитель грустных вдов, Значит, без
экивоков: зайдете?
— Зайду. Причем сию же минуту.
Леонид на прощание проводил глазами нестаре-
ющую фигурку кинозвезды. Выскочил из театра.
На часах двенадцать десять. За углом переулок.
И между белыми многоэтажками потерянно при-
грелся древний деревянный домишко. На слом.
Только одна семья не выехала — Дорохин и Доро-
хина. Обоим в сумме... сто шестьдесят два года.
Посмотреть на дырявые окна первого этажа.
Влезть на второй. Постучаться в лохматую обивку
двери.
— Здравствуйте, Филипп Филиппыч. Здравствуйте,
Анастасия Лукьяновна.
— Идите за стол. Сажай, старик, гостя.
— Нет-нет, я на минутку.
— Как? — Дед притворялся глухим, когда хотел.
— Я на минутку!
— Как? Не слышу я. Садитесь, товарищ артист.
Иди, Настя, сготовь, что бог дал, а мы чуточку меж-
дународную политику поскребем.
Леонид окунулся в старый диван и понял, что по-
пался. Ходики тикали, но время для актера приоста-
новилось. Сидеть было мягко. Дед — прямой
и рослый, беззубый, но величавый, успокаивал уве-
ренной повадкой. Как решил поговорить—так
и сделает. А старуха повозится в кухне и принесет
чай да булки, колбасу да корейку. Дорохин, улыба-
ясь, потер палец о короткие белые усы свои и при-
крыл глаза.
— Значит, говорите, над всем, что было, человек
должен смеяться?
— Нет, не так. Человечество весело расстается
со своим прошлым. Это не я говорю, это сказал
Карл Маркс.
— А, ну хорошо, с прошлым. Значит, говорите,
должен смеяться? — Старик лукавил, но говорить
решил явно на тревожную тему.—Вот вы и рассу-
дите, можно ли тут смеяться.
— Филипп Филиппыч, я же это в другом смысле.
Давайте про дом поговорим, когда вы думаете пе-
реезжать, волнуются в исполкоме.
— Как?
— Когда переезжаете?
— А, вот и рассудите — смеяться ли, переезжать
ли. Курите, курите. Я и сам закурю.
Запах табачного дыма как будто уравновесил тя-
гостную смесь запахов старья, каких-то духов, ле-
карств, и квашеной капусты. Внезапно старик пере-
гнулся и в самой неудобной позе, не снижая
напора, не сводя с Леонида глаз, заговорил...
— А было мне поменьше вашего, ушел я, прямо
сказать, в царскую армию сапожничать. Настасия
Лукьянна вот тут на этом месте родила потом мне
сына. Про него был уж мой вам сказ, ну да. Слу-
жили в Польше, прямо сказать. А дома тут стояли
тесно, двор был — кавардачок. И придумали, еще
при моем пацанстве, выдумку веселую —мастеро-
вые вокруг жили, все знакомые. И стоял во-он при-
мерно, где бачки с мусором, широкий столбик.
А на нем смешные люди этого двора клеили бумаги
с новостями. Кто-то умный порешил: чтобы не за-
велось чертей между людьми, всякую новость на
столбу освещать. Какие ссоры, какие споры, свадь-
бы, болезни, кто помер — все, все освещать на том
столбу. А я теперь в Польше. И перелюбил я мою
Настю московскую на польскую дамочку с кудряш-
ками. По имени была Мария... Человек я был
неважный, об сыне не думал, но родителям наде-
ялся приятность доставить... отписал крупными бук-
вами новость для столба, запечатал в конверт —
и в Москву с почтовым поездом: мол, знайте, зем-
ляки, я переженился здешним браком и — горите
вы, Настасия с наследником, синим огнем, как го-
ворится. Все! Ну, война пошла 14-го года. Родила мне
Мария дочку. А жил я хорошо. Начальству сапоги
мастерил, лучше казенных. И вторую послал но-
вость, вот что, и третью. Обратно, от отца только
раз депеша прибежала: мол, бумагу получили, но
время смутное и мамаша твоя потом тяжко забо-
лела... А мне — все ничего. Такой плевый человек,
да. И с войной этой я так порешил: поезжай, Ма-
рия, в Москву, в дом к папаше моему, и дочку
будет кому смотреть, сестриц у меня трое; Москва
далеко, а здесь вы, мол, в опасности. Отправил,
пошли дымные дела, дальше ранили меня, прямо
сказать, до полусмерти. Отлазаретился, а тут шест-
надцатый, семнадцатый, царя отменили, я по гра-
мотности в совдепы взошел, ну не об том речь.
Когда катавасию окопную прекратили, я в Москву
вернулся. И доволен ехал в дороге! Ехал я в дом
отцовский и дурацкой радостью радовался. Вот,
мол, живой, вот, мол, домой, вот и супругу нерус-
скую мою и дочку обниму, искупаюсь в ихних,
прямо сказать, кудряшках. А что с Настасией — да
кто это такая Настасия? И знать не помнил... И вот
что. В дороге — по Белоруссии, что ли, я ехал,
встретил соседа Левку, тоже сапожника. Не то, что
встретил, а минуток пять на разъезде схватились.
Что ты, а что у тебя, знаете? И в конце-то свидания
он. мне: «Супруга твоя — хорошо, какие-то были
слухи, потом читали от тебя новости, но супруга
с сыном и дочкой— все хорошо». Я говорю: «С ка-
ким еще сыном?» — «Да с тзоим!» — «А какая
супруга?» — «Да Настя». «А Мария?»—«Какая, го-
ворит, такая? А-а, что-то слыхали, солдатка поль-
ская, жена друга твоего на излечение приехала,
померла у Насти на руках от тифа. А дочку ты ве-
лел усыновить». Тут мы и разъехались. Да не столь-
ко мы с ним, сколько в мозгах моих мысли разъе-
хались, какая куда. Себя не помню, въехал я в Мо-
скву белокаменную...
Вошла героиня рассказа. Сняла со шкафа коробку
с печеньем. Леонид улыбнулся ей, она тихо спро-
сила:
47

— Значит, политику скребете? Что это гостя
ня слышно; Все ты, старичок, гудишь, слышу
с кухни.
— Как?
— Вот так. А ведь не ты в агитаторах, ведь он
же в агитаторах.
— Ничего, Анастасия Лукьяновна, у нас по со-
глашению.—Леонид глянул на ходики и усмехнул-
ся. Время шло, а он сидел.
Ушла. Дед откинулся на спинку стула.
— ...Так въехал я, говорю, в Москву белокамен-
ную.., Я-то себя совсем врагом полагал для Насти
да для дома. А она, вот эта ныне пожилая старуш-
ка— знаете, эх! Дом — чистое золотое. Семья
у ней вся—как у дирижера. Мамашу мою схоронили.
Отец за Настей, как за исполкомом. Полюбил, дру-
гого бога нет, только она. Дети—брат и сестра —
ухоженные, как, прямо сказать, цветочки. А вот
спросил я: как это на меня народ двора нашего
глаза-то подымает? И как же они мои новости по-
забыть смогли? Ну, и вызнал я через отца своего...
Настя моя — это гений, прямо сказать, народного
терпения. Словом, получали они «новости» мои
с Польши, а на столб свои вешали! Ну, мой почерк,
не отличишь! Нашла Настя писца какого-то в Мо-
скве, сдала ему мой почерк, тайно продала бара-
хлишко свое, заплатила писцу, и вот вам, коммуна,
глазейте, чего мой верный, прямо сказать, супруг
со фронтов пишет. А пишу я, оказывается, что
люблю мою Настю крепко, помню верно, по сыну
скучаю, родителей обнимаю и двор не забываю.
Ну,, а как прочел про Марию—какая она жена
моему другу да про усыновление — тут мне бо-
лезнь пришла. Видать, надорвался— все тут и ска-
залось. Месяц я у Насти в руках доходил. И бога
молил — помереть, не пережить больше ни мамы,
ни-Марии. Но вот ведь, поднялся. И вы.уж прости-
те, товарищ артист, по-вашему, по-новому — смеять-
ся бы надо, ну да. А я слезами умылся и начисто
в мою, которая на кухне хозяится, прямо сказать,
влюбился. И вот уж другой век почти на горизонте,
а я ей за жизнь ни разу ни в чем слово «нет»
не сказал. Вот и все вам.
— А как же насчет дома?
— Как?
— Насчет дома?
— Ну да, вот она и говорит: здесь мне была
судьба, здесь мне была тюрьма, здесь и радость,
здесь и помру.
— Филипп Филиппыч, как же быть?.. В исполкоме
волнуются...
Дед опять склонился к самому лицу Леонида и,
по-молодому мигнув ему, вдруг мелко-мелко
зашептал:
— Ты молчи, сынок, я уж без тебя агитацию сде-
лал. Все как бы складывается, что будто она сама
решила. Я-то «ведь и вправду агитатор.
Тут вошла старушка, с нею вошел аромат пирога,
запах чая. Они попили, закусили, поскребли между-.
народную политику, Леонид глянул на ходики
и охнул.
— Что, хороши ходики?
— Филипп Филиппыч, я опоздал, мне на радио,
извините, я уж в другой раз...
— Ну-ну...— Старик был мягок, он весь состоял
из высших сортов благородства и человеколюбия.
Так и простились. И Леонид, несколько задумчивый
для данного времени дня,' выскочил на улицу.
Опоздал? Нет! Стой, такси. Не гони лошадей.
Повезло, и Леонид Павликовский летит на радио.
Сидя в машине, вынул текст стихов, пробежался по
карандашным отметкам, достал удостоверение.
48
Бюро пропусков. Тетенька, торопитесь. И бегом
на третий этаж. Пальто в руке, в гардероб поздно.
— Леонид, зайдите к нам в отдел...
— У меня запись, Ниночка!
— После записи зайдите. Потолковать надо. Есть
такое желание, чтобы вы вели цикл передач «Я вам
пишу...»
Прекрасно, прекрасно.
Опоздал? Нет, еще Квашу записывают. Слышно из
коридора — такой царственный голос интеллектуаль-
ного чемпиона театральной Москвы.
Молодец, Игорь. Только бы скорее выходил.
Опаздывает твой коллега, менее интеллектуальный,
менее голосистый, но не менее занятой. Поздоро-
ваться на пульте с режиссером. Сквозь стекло по-
клониться Игорю. Пожать локоток симпатичной
Верочке, звукооператорше. И показать жалобно на
часы.
— Опять летите, Леонид?
— Марина Александровна, сгораю.
— О чем вас просит этот горе-боварист? — проба-
сил из студии Игорь.
Леня показал ему сквозь стекло могучий кулак.
Нажал кнопку связи со студией.
— Некоторые могли бы и помолчать и не за-
держивать режиссера.
— Боварист, не заслоняй от меня Верочку!
— Лично я бы серьезнее относился к жизни после
исполнения роли Карла Маркса.
— Все, товарищи,— весело рассудила режиссер.—
Вы сами себя режете, болтунишки. Игорь, вы сво-
бодны.
Тринадцать часов двадцать пять минут. Солнце
в зените. Москва обогрета мартовским солнцем. На
радио в студиях окон нет. Но сквозь толщи надеж-
ных стен прорывается и обнимает всех, кто выдает
в эфир и трудится для эфира, солнечный весенний
дух, веселый, обнадеживающий и легкий, как
эфир.
Тринадцать часов пятьдесят пять минут. Подходит
к финалу седьмой час трудового дня Леонида
Алексеевича Павликовского, отца и сына, общест-
венника и сочинителя, мужа и актера (драматическо-
го). А служенье муз в то же самое время не терпит
суеты. И Прекрасное, с точки зрения Пушкина,
должно быть величаво.
. Отметив пропуск на четвертом этаже, про сеоя
ругнув еще раз казенщину с печатями и пропуска-
ми, артист зашел в отдел классики. И через пятнад-
цать минут вышел, нацеловавшись редакторских ру-
чек и пошутив уходя с дверною ручкой, комически
склонившись к ней якобы для поцелуя. Все смеют-
ся, все довольны — это он слышит уже из-за двери.
Спускается зниз в столовую радиокомитета. Кош-
мар. Очередь. Слава богу, Толя Хмельницкий, моло-
дой актер, почтительно уступает место впереди се-
бя. Как это ни печально, приходится воспользовать-
ся, ибо у Дорохиных не успел, а голод не тетка.
И стоящая позади суровая тетя не изменит его ре-
шения пообедать вне очереди. Ибо тетя на работе,
а артист на бегу. Если он не поест сейчас, уповать
останется на служебный буфет в театре через пять
часов. Ясно? Леонид в душе довел спор с тетей до
победы. Жаль, она не слыхала. За десять минут
еды успел восемь раз тряхнуть головой в ответ
на «добрый день». Три года назад летел он из Са-
марканда. Пять часов лету — и ни одного знакомо-
го... Стал Леонид во имя засылания от нечего де-
лать пересчитывать- скольких людей всякого рода
он может назвать знакомыми или приятелями. Не

заснул, увлекся. Когда сосчитал, развеселился: при-
мерно полторы тысячи вышло народу. Из них на
Москву только на область искусства (актеры, музы-
канты, литераторы, работники радио и т. д.) при-
шлось примерно шестьсот человек. Это три года
назад. Теперь вышли еще два фильма, масса кон-
цертов, телевизионные спектакли, вечера в Доме
актера, радио, театры... А что будет через десять
лет? Страшно подумать. Нет, а что было шестьде-
сят лет назад у деда Лени? Скольких бы насчитал
артист императорских театров?
Машина у подъезда на улице Качалова — розно
в четырнадцать тридцать. Леонид всякий раз вос-
хищался точностью окружающих. Когда сам в срок
и другие в срок — радовался детской радостью.
Словно бы подарку.
Машина шла по проспекту Мира мимо дома.
Мелькнули родные окна. Ленкина голова склони-
лась над тетрадкой. Тетя Лиза, видимо, на кухне.
Промчались мимо Безбожного, слева—аптека (вре-
мя четырнадцать сорок), справа — «Гастроном» (по-
звонить директору, что билеты в порядке). Первая
Мещанская — место встреч и прогулок школьников-
старшеклассников. Вон дом Андрея Егорова,
а вот — Ритки Бершадской, а вот — загс, где в про-
шлом году оба друга Лени «обручились» наконец.
А здесь жила Ольга Ивановна, любимый школьный
педагог, наизусть читавшая всю русскую литературу
вплоть до нелюбимого Гончарова. Однажды отлич-
ник литературы Павликовский, начитавшись Белин-
ского, выдал такое сочинение об образе Татьяны
Лариной! «О Татьяна, Таня, тихая душа! Не верь —
никогда, умоляю—не верь Онегину! Он айсберг,
прикинувшийся хлыщом. Он пижон, не верь ему,
умоляю!» И Ольга Ивановна, любимый педагог, на-
утро прочла, не поняла и оценила «сочинение» на
сумму один (1) балл. Потом старенькая, высокая и
худая учительница вела с ним беседу возле подо-
конника в коридоре третьего этажа. И в душе он
простил ее. Она не знала ничего — так думал Ле-
ня. Он не бредил, он писал письмо Аллочке Серге-
евой, и за вычетом имен Татьяны и Онегина все в
письме было от сердца, от любви и от первой горь-
кой ревности к Женьке Дашевскому, стиляге и об-
манщику, девчачьему кумиру.
Четырнадцать пятьдесят. Останкино, Телецентр.
Бюро пропусков. Милиция. Гардероб. На второй
этаж.
Здание — модерн. Простор, толпы, дневной сзет
и раздражающее бездушие серых пористых стен.
Навстречу Лене — группа загримированных, в бо-
родах и тулупах персонажей. Это из второй студии,
где снимается что-то о деревне. Из бесконечного
коридора машет рукой Слава Ефимов — редактор
и товарищ. Мол, порядок, спасибо, что явился, все
готозо к съемке. Гримерная. Симпатяга Анечка-
гример.
— Ань, поехали. В темпе. Не темни глаза. Я смот-
рел материал.
— Я тоже смотрела материал. У вас очень хоро-
шие глаза на экране. Грим нормальный.
— У него вообще красивые глаза! — пробасила
гримируемая, вся в фижмах и кружевах артистка
старого замеса, неизвестная Лене.
— Ну, меньше темни. Не люблю я этот грим.
Чувствуешь себя конфетой. Играть невозможно.
— Мне режиссера велят слушаться, а режиссер
требует грима.
— Да не обижайся, солнышко. Я же вообще рас-,
суждаю. Даже не о камере, а о театре. Грим ■—
это препятствие между зрителем и актером. К то-
му же пережиток прошлого. У меня дед был актер
императорских театров, я знаю все!
— Знаем, читали в «Экране» и при вас и про
дед-ушку. Все, готовы, Леня.
Леонид чмокнул Анечку в щечку—и на ухо, но
так, чтоб все слышали:
— Искусительница сирэна, ну где ты была, когда
я о тебе мечтал десять лет назад? Ну почему ты
мне не встретилась — нежная, хрупкая — в те года
мои дале-екие, в те года...
— Десять лет назад она под стол пешком хо-
дила,-т- решительно пробасила фижма в кружевах.
И песня смолкла.
— Бегу! Мерси, Анюта!
— До свиданья,— кротко улыбнулась искуситель-
ница, привыкшая к смешным фривольностям вечно
бегущих актеров.
Кубическая махина — студия, заставленная тремя
передачами, отозвалась хором голосов: «Павликов-
скому — привет!» Осветители ставили свет, спускали
и подымали фонари с высокого поднебесья. Рабо-
чие заколачивали станок, кто-то застилал пол, рекви-
зиторы расставляли цветы, посуду, бутафоры несли
статую, операторы помогали ставить свет... Режиссер
отпустил Леонида на десять минут и согласился
снять его за час. То есть вошел в положение. Так.
Снова коридор... Костюмерная.
И в предбаннике костюмерной, уже загримиро-
ванный и наряженный мушкетером Франции, Лео-
нид подсел к телефону и через «восьмерку» набрал
номер...
— Мама!
— Леня, как не стыдно! Два дня не звонишь.
У отца фурункул на носу. Лекции отменил. Все от-
менил. Температура — тихий ужас. Ты же знаешь,
как он умеет болеть: одну меня допускает... А ты
не звонишь.
— Тебе я звонил. Было занято. А ему не хочу.
Пусть поправится — тогда нормальный разговор.
Галка в порядке?
— Да, хорошо. Я говорила с Леной. Все знаю.
В субботу заберу ее к себе.
— Лучше бы с Аллочкой — за компанию.
— Чтобы Тамаре посвободнее?
— Не стыдно, мать? У Тамары зачеты на носу,
тянет семью, лабораторию, институт — не стыдно?
— Это ты тянешь, ты! Дурак покладистый!
— Привет, невменяемая! Целую. Отцу привет
и фурункулу — тоже.
— Чтоб он лопнул, черт такой!
Еще звонок — в институт, полимерная лаборатория
профессора Арсеньева.
— Тамару Павликовскую, будьте добры.
— Тамара! Тамара! Минутку. Это ее муж? —
сладко-обольстительно подъезжает сотрудница.
— Алло! — Тамара выхватила трубку. И она и Лео-
нид не скрывают ревнивых пережитков. — Алло,
слушаю.
— «Ты — мое дыхание, утро мое ты раннее...» —
запел полушёпотом меццо-баритон.
— Ну вот, здравствуйте,— растаяло с того конца
провода.— Спасибо. Вспомнил?
— «Я себя измучаю, может быть, стану лучше я,
по такому случаю ты по-до-жди!»
Трубка повешена из соображения эффекта.
Пятнадцать часов двадцать минут. Идет девятый
час трудовых будней артиста Павликовского.
Тяжелые двери студии запираются. На высоком
табло загорается: «Микрофон включен». Трижды
рычит сигнал звукорежиссера. Помощница с науш-
никами подошли к микрофонному «журавлю».
4. «Юность» ,\ь 9.
49

— «Арамис у герцогини». Сцена шестая. Дубль
первый. Один, два, три, четыре — отойдите 6'т Ара-1
миса! — пять, шесть, семь, восемь, ■ девять— я ска-
зала, уйдите из кадра! — десять, одиннадцать...
Возле Леонида — серый пиджак в толстых очках,
корреспондент газеты.
— Простите, значит, я вас жду в павильоне?
— Не надо ждать, я не успею.
— Успеете, Леонид Алексеич, мне два слова.
Я жду.
— Не ждите.
— Уйдите из кадра!
Вокруг зашипели. Серый пиджак похлопал Ара-
миса по кружевному манжету и отошел, поправив
толстые очки.
— ...тридцать семь, тридцать восемь, тридцать де-
вять, сорок!
Камера заработала: зажегся красный глазок на
макушке. Герцогиня сидела, рассеянно глядя в сто-
рону. Потом оживилась и поднялась навстречу вбе-
жавшему Арамису. Он склонился к ее прекрасным
ручкам, после чего оператор, орудуя усами рыча-
гов и нажимая на педаль, неслышно подвез камеру
к обоим актерам. Рабочие, гримеры, бутафоры и
старушки в белых халатах, следящие за проходами
камер,— все уставились в студийный телевизор —
монитор, где отразился наезд оператора и укрупни-
лись лица обоих актеров.
— Стоп,— тихо приказал оператор и снял науш-
ники.
— Актеры, спасибо, все хорошо. Леня, быстро
целуешь руку. Чуть подлиннее кадр. Борис не успе-
вает на вас наехать.— Режиссер громыхал с пульта
по так называемой «громкой связи»..
— Хорошо, продлю удовольствие.— Леня улыб-
нулся партнерше. Она — ему.
— Продли. А так все прекрасно. Руфина Андре-
евна, не торопитесь увидеть Арамиса. Пускай вами
полюбуются телезрители. Мы сами подрежем кадр,
если надо.
Снова скороговоркой засчитала помощница:
— Дубль второй. Один, два, три, четыре, пять,
шесть,— вы отойдете от Павликовского или нет?!
— Идите, идите, вас ведь выведут.
— Ладно, привычный. Только два слова — я жду?
— Вы отойдете или нет?! Двадцать два, двадцать
три...
Вокруг зашипели, толстые очки юркнули в тень,
поближе к монитору.
— ...тридцать девять, сорок!
Герцогиня томно взирала вдаль. Медленно повела
популярной головкой на восхитительной шее, зри-
тель усп еет насладиться и красотой и . туалетом...
Встреча. Арамис у ее ног. Оператор наехал на их
лица. Вопрос — ответ. Вопрос — помедлила пре-
красная герцогиня. Арамис тогда — еще вопрос.
Требовательно и вместе с тем нежно, по-арами-
совски. Герцогиня закрыла глаза длиннющими рес-
ницами того времени и той страны... Потом ут-
вердительно кивнула своему тайному другу, по-гер-
цогиньски кивнула. Друг пылко ринулся целовать
ей руки. Не тут-то было!. Герцогиня еще более пыл-
ко, чем он, приблизила его голову, и тут состоялся
поцелуй, за который впоследствии, глядя передачу
дома, жена Тамара наградит Леонида дежурным
шлепком пониже спины.
— Спасибо, сняли! Минутку, подождите, как по
технике прошло... — Режиссер сделал паузу, видимо,
созвонился с аппаратной, где проверили пленку, и
снова включил «громкую связь».— Спасибо, поря-
док. Таня, зовите д'Артаньяна. Руфина Андреевна,
переодевайтесь на дворцовую сцену. Арамис, вы
свободны. Молодец. Но руки целовать все равно
50
торопишься. Это было время, когда никто никуда
не торопился.
— Даже если очень спешил?— на бегу огрызнул-
ся Леонид.
— Даже если спешил — именно! — гремело ему
из-под небес.— Поспешай не торопясь!
Он летел по коридору, за ним —гримерша Анеч-
ка, за нею — серый пиджак в толстых очках.
Заколки из парика—вон, крем на лицо, грим
стереть.
— Анечка, пока я вымою лицо, ответь на вопросы
товарища из газеты.
— Что говорить?
— Вот ведь шутить вы успеваете,—укорил его
корреспондент.
— Скажи так: служенье муз не терпит... интер-
вью— это раз. Во-вторых...— Леонид яростно намы-
лился, затем начал дурачиться, отфыркиваясь и пле-
скаясь горячей водой. Аня, смеясь, ждала его с ва-
фельным полотенчиком.— Во-вторых, истина заклю-
чается в том, чтобы поспешать не торопясь или не
интервьюясь... Анюта, целую. Пошли, товарищ.
По длинным коридорам, кивая знакомым и вгля-
дываясь в незнакомых, Леонид прошел к боковым
площадкам, поднялся на один этаж и еще через
полкилометра оказался возле тон-студии номер че-
тыре. Здесь записывались на пленку голоса героев
к будущему мультфильму «Мистерия-буфф» по
Маяковскому.
— Добрый день, Нина Афанасьевна. Привет, ре-
жиссура!
— Ребятки, у вас есть полчаса. Попейте кофе.
Мы должны пройти все куски цирковые и финал.
Ровно полчасика. Простите меня, старика.
Заныли на разные голоса актеры: «А я не успе-
ваю», «А вы мне обещали»... И обязательно возглас:
«Зачем я брала (брал) такси от театра?!» Режиссер
включает автоматическое лицемерие (иначе можно
сорвать всю смену!):
— Милые мои! Толя-лапа! Нинулик-золотце! Вла-
димир Семеныч-солнышко! Родные мои, ну войдите
в мое-то положение! Смену мне переносят второй
раз, роднулечки мои, горю! С восьми утра как уго-
релый... Только-только надежда появилась — не
режьте вы меня, старика. Полчасика — и я вас, бо-
гом клянусь, скоренько запишу, солнышки вы мои
маленькие! Попейте кофейку, и голосишки будут
лучше звучать, отдохните!
Все разбежались. Леонид и корреспондент—на
лестничной площадке. Закурили.
— Леонид Алексеевич, у вас бывает такой день,
когда вы никуда не торопитесь?
— Не бывает. А у вас бывает?
— Пожалуй, да. Два раза в неделю, на теннисной
площадке.
— А я фанатик голубого бассейна, имею даже
первый разряд по волейболу, но лет восемь уже,
нет, шесть, наверное, только соберусь, только засу-
чу рукава...
— Понятно, «Мосфильм».
— Нет, жена! «Ты не забыл: твое дежурство, по-
корми детей, сходи в магазин...» О «Мосфильмах»
уже не говорю. Так все выходные — хлоп, и нету!
— Скажите, пожалуйста, вы не читали нашу руб-
рику «Встреча с интересным собеседником»?
— Читал. .Вас ко мне направили, как к инте-
ресному?
— Ну да. Тут, правда, и письма есть и статья
у вас была любопытная в «Смене». Кроме того, пар-
дон, моя личная инициатива. Я за вами давно
наблюдаю.
— Вы?!
— Я. Извините за исповедь: перед вами — несо-

стоявшийся артист. Ну, сбежал, кончил журналисти-
ку, ладно. Но что меня убивает: сколько ни хожу
в театры и рад бы завидовать... Понимаете, даже
обязан человек жалеть о прошедшем, себя жалеть,
да? Убей меня бог, ничего нет! Понимаете?
— Не понимаю.
Странный тип какой. В студии лез прямо в кадр,
чуть не вывели его. По коридору семенил за Лео-
нидом, глядел, себе под ноги, что-то всю дорогу
мурлыкал под нос.
'— Не понимаете? Ну, не радуют меня театры,
скучно мне. В крайнем случае блеснет новое имя
на раз, на два, потом вглянешься в него покрепче
или сам с ним познакомишься... Скучно, Леонид
Алексеич. И не завидно.
— А у литераторов веселее?
— Да я не о том. Или артист хороший — человек
чикакой, или человек не дурак — артист средний.
Тотальная инверсия в пользу режиссуры. Режиссе-
ры — вот это да. Тут есть на что посмотреть.
— Простите, я на часы гляжу не оттого, что скуч-
но, а оттого, что...
— Ну, к черту мою жизнь. Возьмемся за вашу.
— Моя не дастся.
— А что?
— Выскользнет, я убегаю, извините.
— Вот те раз! Только разговорились...—растерял-
ся и по-детски преданно взглянул корреспондент
в глаза интересного собеседника».— Ну, одно сло-
во, Леонид Алексеич, одно слово!
Пять часов пополудни. Официально семнадцать
ноль-ноль. Позади десять часов жизни Павликовско-
го, драматического артиста.
В огромном окне, что на лестничной площадке,
солнечный март, далекие дали московских домов.
Белые ряды близнецов — Новожилов столицы. Все
правильно. Сказано: белокаменная Москва. Так
и есть. А справа—Останкинская усадьба Шереметье-
ва, дворец-театр, который построен крепостными
и в котором играли крепостные. И венчает остро-
вок старой культуры церковь 1688 года рождения,
зёленоглавая и тонкошеяя. Рядом — пруд, еще ря-
дом— вот эта тринадцатиэтажная махина, телему-
равейник, а через дорогу — Останкинская башня,
превосходящая и Эйфелеву в Париже...
— Ладно, давайте, отвечаю телеграфным стилем.
— Спасибо. Ваши любимые роли?
— Те, что завтра дадут.
— Ясно, а из тех, что вчера?
— Роль отца моих дочерей.
— Ладно. Как соотносятся ваши кино-, теле-
и театральные работы? Мешают, безразличны или
помогают?
— Смотря какие, с кем, когда и как.
— Так. Неясно.
— Я, правда, неинтересный собеседник. Честно!
— Так. Ясно. Если бы не были актером, какую
профессию предположительно вы... ну, что вас еш.е
греет?
— Серьезные вопросы в несерьезной об-
становке...
— Простите. Ваш любимый писатель?
— Не скажу.
— Почему?
— Во-первых, их несколько, а во-вторых, не ска-
жу... Ну, Гоголь, Пушкин, Булгаков, Маяковский,
кто еще? Ахматова, Мольер, Чехов, Твардовский
и кое-кто еще. Напишите — Козьма Прутков. Это
будет искренне.
— Спасибо, Ваши близкие друзья — актеры или
люди чужих профессий?
52
— Чужих, только чужих.
— Вот! Я про это вам и намекал.
— Простите, я убежал.
— Ой, еще секунда: считаете ли вы, что актер-
ская профессия устарела, ну, видоизменилась функ-
ционально, что режиссура фатально торжествует?
Театр прошлого — это имена Кина, Каратыгина,
Сальвини — актеров; театр нашего времени— это
Станиславский, Эдуардо де Филиппо, Мейерхольд,
Вахтангов, Брук, Любимов, Эфрос и т. д.? Актеры
уходят, режиссеры остаются?
Леонид кивнул кому-то проходящему, заглянул за
угол, вернулся, опять закурил.
— Мда-а. Это вы всем «интересным» такие вопро-
сики кидаете?
— Вас удивляет? — Серый пиджак холодновато
блеснул очками и тоже закурил.
Леонид оглядел его, затем уставился в окно, туда,
где церковь и дворец — творение крепостных, под-
невольных рук. Вздохнул.
— Театр не видоизменился, он просто стал теат-
ром. Раньше было добровольное общество кочев.ни-
ков-солистов. Таким был мой дед, например, в юно-
сти. Были великие всплески, независимо ни от чего.
В дурацком водевиле проявился великий актер
Щепкин, который, с другой стороны, не любил
и почти не играл Островского. Солисты не зависели
ни от пьесы, ни от партнеров. Но это, извините, еще
не было театром. Театр искал себя.
— Как же независимо от пьес, если Гоголь...
— Я имею в виду не Гоголя, а солистов-гастроле-
ров. Словом, я считаю: театр как таковой сформу-
лирован полностью лишь двадцатым веком.
— Сформулирован и похоронен.
— Молодец, люблю пессимистов, веселенький
народ. Театр — это оркестр, вы согласны? Какие бы
звезды ни входили в труппу, театр — это оркестр,
Да?
— Положим, вы правы.
— Давайте сравним с едой. Вы любите плов?
— Не понял. Допустим, люблю.
— А ведь вкус плова организован совместной,
так сказать, оркестровкой риса, мяса, лука, специй,
моркови и так далее...
— Не последнюю роль играет и казанок!
— Молодец! То есть помещение, здание, акустика,
если сказать по-театральному. Так вот к чему я все
это? Театр стал театром в том смысле, что научился
готовить плов — хуже или лучше, но именно такую
оркестровочку. А в старые времена вам предлага-
лось в отдельности — вот огурец, вот ветчина, вот
лук, морковь... Театр еще смущается порою. И ког-
да говорят: режиссер задавил актера — чушь! Лю-
бой оркестр дирижерский, любой театр режиссер-
ский! Только есть первая скрипка в новопупкинском
симфоджазе, а есть первая скрипка у Кондрашина
или у Стоковского... Я сбежал. Иду, Володя, вижу!
Иду!
Его уже ждали в студии. Маленькая, герметично-
тихая комната с пюпитрами, коврами, микрофона-
ми. Если набрать всей грудью воздух и прерзать
выдох, крепко закрыть рот и нос — вот такая же по-
года в тон-студии. Вместо одной из стен — боль-
шое толстое стекло, за которым шевелят губами
звуковики и режиссер Нажмется кнопка—и здесь
станет спышен голос оттуда:
— Еще репетчем двенадцатый номер. Толя, Же-
ня, отойдите от микрофона, чуть левее, так. Прошу,
репетиция! Начали!
Запишут на пленку голоса всех персонажей. И так,
как хочется режиссеру, и так, как вздумалось акте-
ру... Много вариантов-дублей. А потом целый год

художники, операторы, режиссер, ассистенты будут
выстраивать по капельке, по шажку, по кадрику
будущую ленту. Но под каждый штрих на экра-
не, словно в лунку мячик, уляжется слобо, записан-
ное сегодня.
— Спасибо. Леня, Володя, погуляйте, Лида вызо-
вет вас. Возьмем шестой листочек. С Мафусаилом.
Нина Афанасьевна, прошу. А вас позовут, лапушки,
не страдайте. Две минуточки, и полненький порядо-
чек, солнышки вы мои маленькие...
Журналист на вахте.
— Да, какие у вас пожелания как у читателя на-
шей газеты, Леонид Алексеевич...
— Не знаю. Вам виднее. Ну, пускай о хороших
актерах пишут раньше, чем те полысеют или вый-
дут в народные. Вот еще что. Молоко! Понимаете,
если сравнивать области искусств с едой, то архи-
тектура, музыка, литература — это долгохранящиеся
продукты питания, да? Микеланджело вон из ка-
ких веков к нам витамины жалует, да? А театр?
Театр — это молоко. Его можно употреблять лишь
сегодня. Но зато какой вкус, какая польза!
И сколько от него масла, сливок, сыра — чего хоти-
те, да? Но завтра — стоп, лучше не пейте вчерашне-
го молока, да? Порча желудка и так далее.
— И какие выводы?
— Выводы? По-моему, срочные. Прежде всего
меньше трепаться: мы художники, актер — тайна,
нутро творца... И чушь! И нечего ссылаться на
прошлые достижения. Остужев был великий артист,
но я лично не могу долго слушать в записи его
завывания. Молоко есть молоко!
— Да, а что вы скажете нашим читателям на
прощание?
— Служенье муз не терпит интервью! Прекрасное
должно быть... молчаливо.
— Леонид Алексеич...
— А вы: «Режиссерский, актерский»... Юрий Яксз-
лев — прекрасный артист? И Ульянов, да? Дайте
им пожить солистами, без режиссуры да без репер-
туара — знаете, что выйдет?
— Знаю.
— А я не знаю. Убежал! Простите...
— Павликовский пришел? Так. Сорок четвертый
номерочек возьмем в ручки, ребятки. И потешим
старенького пробой. Первая репетиция. Все яснень-
ко? Начали!
Над серо-стеклянным коробом телецентра —
круглое предзакатное солнце. Если взлезть на баш-
ню-соседку, телецентр окажется спичечным короб-
ком. Переведем взгляд. Проспект Мира. Ровные
ряды домов. Бывшая Вторая Мещанская. Даже
очень высокая точка зрения ловит улицу на неров-
ностях, на досадной кривизне и неуклюжих пере-
житках московской старины. Стоп. Вот дом, в кото-
ром живет Леонид. Идем на снижение. Тетя Лиза,
сидя на диване возле бывшего детского ящика, отве-
чает телефонному звонку:
— Он просил вас завтра, завтра! Он позвонит, он
очень аккуратен! Зерчавкин, я передавала, Булат!
Ах, Самсон! Да-да, он так и сказал. Ой, вы зна-
ете, он так занят, так занят... Хорошо, до свидания.
Он позвонит. Зерчавкин. Булат.
— Вот спасибо, лапушки, ну спасибо! Второй дуб-
лик— в яблочко. Молодцы, умнички! Все свободны!
До встречи в эфире, солнышки. Потешили старичка...
Расписаться в ведомости. Разбежаться вниз. Во-
семнадцать ноль-ноль. Бегом — в гардероб. Маши-
на у подъезда. Сейчас микроавтобус оазвезет пяте-
рых актеров по пяти разным театрам. Леонид Пав-
ликовский прожил одиннадцать часов из своих рядо-
вых будней драматического артиста. Снова проспект
Мира. Снова, теперь уже справа в окне — его род-
ной дом. Скользящий взгляд мимо. Никого не вид-
но. Ленка уроки приготовила, конечно. И Аллочку из
сада забрала. Ага, вон капюшон в клетку — это
младшая. Дети гуляют. Пасутся в палисаднике, на
радость тете Лизе. Та готовит ужин и поджидает
Тамару. Если Тамара не в институте на занятиях, то
через десять минут племянница и тетка обменяются
взаимными претензиями. «Почему Алла в новых
ботинках гуляет?» — нервно взыщет жена. «А я и
не видала, я еле поспеваю дома за ними убирать.
Вы их совсем разбаловали»,— отпарирует тетя
Лиза. «Ну да, опять я во всем виновата. Я и поли-
меры давай, я и курсовую пиши, я и детей не ба-
луй, все я. Одни вы хорошие!» — выйдет Тамара на
высокие ноты семейного вокала. И пойдет, пойдет
чудный спектакль. Но вот Тамара перекусит, утолит
голод и жажду... «Теть Лизонька, дай, я тебе помо-
гу,— чмокнет, сытая, в пожилую щеку.— Совсем ты
у меня заработалась. Иди полежи у своего телеви-
зора ненаглядного». «Спасибо, Томчик, нет уж,
я люблю все доделать, раз принялась. Лучше ты
отдохни от этих полимеров». И, лицемерно вздох-
нув, жена Томчик охотно отступится от тетки, уйдет
в дальнюю комнату, дабы окунуться в незаконное
сновидение...
Восемнадцать пятнадцать. Микроавтобус стоит
возле Центрального детского театра. Вышел актер.
Хлопнула дверца. Едем дальше.
Самый центр Москвы. Самый пик дня. Сереет
прозрачное небо, отовсюду — звуки шагов, движе-
ний, говсра, возбуждения. Наступает редкое мгнове-
ние, когда одновременно утоляется чревоугодие
всех каменных Гулливеров. Двери распахнуты,
словно голодные пасти. Двери домов впускают жи-
телей, которых отпустили двери учреждений; двери
метро забиты до предела; двери универмага быстро
всасывают толпы покупателей, мигая многоэтажны-
ми глазами дневного света; подъезд Большого те-
атра вовсе не виден: его весело закрыли счастлив-
чики с билетами «на Плисецкую»; двери Малого,
двери Детского, двери гостиниц и магазинов... Ком-
пания каменных гулливероз поглощает свой вечер-
ний ужин—разношерстный, пестроцветный лилипу-
товский шашлык...
Восемнадцать двадцать. У МХАТа.
— Привет, Сева! Константин Сергеичу нижайшее!
Заодно всем хорошим людям!
— Хорошим передам, поищу и передам! При-
вет! — Хлопнула дверца.
Едем дальше.
Леонид в своем углу. В беседах не участвует
к приветам не присоединяется. Во-первых, проехав
свой дом, почувствовал вдруг голод. Надо было,
чем интервью давать, кофе со всеми выпить. А во-
вторых, впереди Хлестаков, «Ревизор». Вот Леня
и молчит. Конечно, перед такими ролями приличные
артисты дома сидят, готовятся. Когда ролей не иг-
рал, целыми днями дома возился, с детьми. А те-
перь все наоборот. Звонят, зовут, хлопочут, маши-
ну подгоняют к дому, идут на любые уступки: сни-
мись, запишись, озвучи, приди, помоги, Леонид!
Хорошо еще есть отличие от других. Другие
(тоже заводные, вроде него) на все с размаху ки-
даются: закрывши очи, на любую чушь согласны,
лишь бы «дело», эфир, экран, деньги, время...
Восемнадцать двадцать пять. «Второй дом» Лео-
нида. Нарядный подъезд. Толпа народа.
53

ВЕЧЕР
ражданин, у вас лишнего билетика... Ой,
простите!
Узнали, смутились жаждущие зрители.
Так. Служебный вход. По времени — все в норме.
Теперь бы еще в состояние взойти. Есть у Павликоз-
ского своя заветная отмычка... В ходе репетиции
надо выдумать характер, обжить текст, призыкнуть,
выработать рефлексы и отношения... Ладно, это
кухня. И это, как у всех. Но он еще долго не пора-
дуется новой роли, новой премьере... И до той
поры, пока куда-то в душу, в зрение, в слух, а ско-
рее даже в обоняние не войдет какой-то особый...
привкус «того человека». Это даже никак не назо-
вешь. Вдруг за полчаса, за час до звонка откуда-то
явится такое желаемое, знакомое предчувствие...
И оно осядет почти вкусовым ощущением на губах,
во рту, растворится своею теплой жизнью во всем
теле и создаст новую энергию... Тогда при нормаль-
ной боязни встречи с тысячным залом людей, рядом
с напряженностью всего, что составляет театр, по-
явится единственный, павликовский азарт: поскорее
начать, выскочить на сцену!.. Ведь уже родилось та-
кое, чему нет жизни без публики, без света рампы!
Скорее, время, скорее!., И благословенное нетерпе-
ние— тайный хозяин театрального зрелища — вы-
толкнет на сцену одного за другим партнеров: Го-
родничего, Тяпкина, Землянику, Бобчинского-Доб-
чинского, всех, всех... наконец, Осипа... И вот он,
здрасьте, твой выход: Иван Александрович Хлеста-
ков, из Петербурга...
— Леонид Алексеевич, вас тут спрашивали... Кто
спрашивал Павликовского?
Восемнадцать тридцать одна. Время идет.
— Простите, можно вас на две минутки?
— Да, слушаю.
— Вы нас не знаете, мы из Куйбышева. У нас
командировка на два дня.
— Простите, я опоздаю, я ничего, к сожалению,
не могу для вас.
— Ну, товарищ Павликовский! Ну, родненький!
Леонид вернулся. Почему он вернулся? Он же
опаздывает.
— Я понять не могу: почему, собственно... я ведь
не администратор... почему вы ко мне?
— Видите ли, у нас ездили другие... Ну, одним
словом, у нас говорят: если билетов не достанешь,
попроси Павликовского, а в Сатире — Авшарова,
они добрые, они помогут...
. — Алло, Наталья Борисовна, это Леня, да. Ради
Христа два «стоячих»... да, спасибо. Идите в кассу,
на мою фамилию, входные билеты.
— Ой, товарищ Павликовский!
Исчезли инженеры, муж с женой. Или сослужив-
цы. Она, между прочим, очень даже ничего... Гм!
Ну, вперед. Она ничего, да и я ничего. Вот, говорят:
добрый. Им—от Урала до Волги,—оттуда им вид-
нее. Трам-там-там... Урал, Волга, Кавказ... проснусь
утром — все под окнами толпятся — дай билетик,
дай билетик, Добрый! А то будешь Недобрый! На,
Кавказ! На, Алтай! На, Амур! Кстати, об амурах...
— Приветик, Павликевич!
— Здорово! Потом, потом, Кулич, пусти, не шу-
ти, а то как врежу...
Все в порядке. Настроение случилось. Гримерная.
Леонид напевает. Родилось нетерпение, оно сладко
щекочет, подбирается к душе... Спасибо инженерам
из Куйбышева. И тебе, Урал. И тебе, Амур. И вам,
тридцать пять тысяч моих курьеров. Только одна
54
просьба: дайте покой, дайте медленно переодеться,
загримироваться... Не трогайте человека. Одевшись,
вызвать старшего гримера. Старик Виктор Поликар-
пович — грубый голос, нежные руки — мастер все-
союзного значения. Каких он только не лепил пор-
третов: и Николая II, и Пушкина, и Ленина, и Ма-
яковского, и Горького! Портретный грим — это зна-
чит, глядишь на актера и ахаешь: да это Пушкин
сошел с портрета.
— Здравствуйте, Виктор Поликарпович.
— Хлестаковствуйте, Ляксеич! Готов? Паричок. Так.
Держи височки. Молодец. Ну, вот теперь красавчик
какой. Все не соображу, Ляксеич. Вот девицы сохнут,
допустим, по тебе. Ну, хорошо. Но как ты их обслу-
живаешь — в розницу али оптом?
— Девицы по Куличу сохнут. Меня чтут исклю-
чительно пожилые дамы и дефективные интелли-
гентки.
— Ляксеич, тю! Старого доку облапошить норо-
вишь? Неужто огорчаешь девчушек?
Леонид вдруг вскочил и, покровительственно об-
няв старика, сказал себе в зеркало:
— Душа моя Тряпичкин, при взгляде на слабый
пол, гадом буду, завсегда сам же и слабею. Так
что уж я становлюсь слабым полом, а дамы —
сильным... И что ни дама, то, не поверишь, конфект,
роза, эмпирея, одним словом... Как другу могу от-
крыть: сидишь, бывало... вот эдак рукою объемлешь
формы... такие формы!.. А тут, гадом буду, еще
две болонки (посольские жены)... и тоже с формами
головокружительными... А я их эдак фронтально
лицезрю, потом как хорально приближу... ах! Душа
моя — чувствую в груди своей силы необъятные..
Впрочем, это уже из Некрасова.
— Ха-ха-ха! Импровизер, Ляксеич!
Раздается второй звонок. Леонид выходит поку-
рить. В коридоре диванчик. Как хорошо. Тьфу ты,
ужасно: идет! Самый нелюбимый человек — жена
главного режиссера Тина Иванна. Ужас.
_ — Здрасти, Тина Иванна. Какое платье красивое!
Й'очень вам...
— Полно врать-то. Старое платье, Правда, в Ко-
пенгагене купила. Меня ваш Хлестаков в прошлый
раз огорчил. Я, знаете ли, скрывать не привыкла,'
пускай мой муж вас лелеет. Огорчил Хлестаков.
Я ведь, милый мой, Михаила Чехова помню в дан-
ной-то роли.
Ну, помнишь — и помни. Отстань, дереза. Все.
Кончился кураж. Обдавая собеседника смешан-
ным ароматом французских духов и коммунального
духа, дереза надменно учит, мучит, цедит, зудит
и испытывает терпение. За что больше всего
не любят эту «даму номер один», так это за соб-
ственное бессилие. Если б она хоть в отдаленной
степени представляла себе, что о ней думают и го-
ворят за глаза, она бы исчезла навеки либо ушла
в монастырь. Но ни один работник театра не в со-
стоянии глядеть правде в глаза, а если глядит Тине
в глаза, то говорит неправду. Ну, что это за
мерзость: «Какое у вас платье красивое!» Ужас.
Еле сбежал от дерезы, хотел снова войти в на-
строение, стоп. Опять у накидки пуговица на ни-
точке.
— Варя, Нина! Костюмеры!
— Иду! Слышу!
Девятнадцать часов московского времени. Прожит
двенадцатый час рабочего дня Павликовского
Леонида...
— Иду! Что еще, Леня, ну?
— Это что? Три раза просил затянуть пуговицу,
ну как я выйду на сцену?
— Про три раза не слыхала, зашить зашью,
орать не надо, Леонид, не надоть...

— Когда человека изводят и работать не умеют,
человек орет!
— Не надоть, мине плявать на вашу нервность,
у мине самой нервность. Зашить зашью, орать иди-
тя на-своих девок, актрысочек. На них оритя и чего
хотитя.
— Да я не на вас! Но это меня с поп-оборота
всегда заводит... Никто не умеет работать! И не хо-
чет! И стыда нет за это! Тьфу! Золотые руки —
ну да, золотые. Но эти золотые руки должны не на
пузе лежать, а дело делать!
— Вот верное слово, Ленечка, верное слово.
— «Верное»... Скверное! Мастера справедливых
речей, любители собраний! Театр называется. Меня
что бесит: победителями соревнования назвали Пав-
ликовского и Куличова за что? За то, что без
опозданий и за то, что всегда трезвые на сцене.
Так это же норма! А мы — герои! Стыд божий! Стыд
божий!—И чего он перед старухой выступает,
чушь какая-то.
Двадцать часов. Тринадцать из них бодрствует
актер Леня Павликовский. Драматический, между
прочим.
Двадцать два часа. Пятнадцать часов трудится
человек. Зрители довольны. Актеры разыгрались.
Хороший спектакль похож на хорошую компанию со
страстным рассказчиком. Если рассказ с ужасами,
после него мрачная тишина и тихое прощание гостей.
Если рассказ смешной, все громко реагируют,
добреют друг к другу, а сам рассказчик жалеет,
что закончил, чего-то еще добавляет, какие-то
подробности, и все снова хохочут, смакуют, до-
вольны... В последнем антракте Леонид зашел в ак-
терский буфет, взял кофе и кекс. Серый пиджак,
батюшки! Откуда?
— Простите, Леонид Алексеич, можно еще вопро-
сик?
— Да откуда вы взялись, корреспондент?
— Секрет фирмы. Да я вам мешать не собира-
юсь, но вдруг? Один вопрос. Да-да, нет-нет.
Можно?
Валяйте.— Леонид долил, доел, поднялся.
Журналист сидя продолжает:
— Леонид Алексеич, вот вы столько успеваете за
день, вы пробегаете десятки, если не сотни кило-
метров... У вас дети, кино, зрители, поклонницы;
у вас на лице написана начитанность; у вас, нако-
нец, театр, роли плюс статьи в журналах... А вы
все бегаете, бегаете... Скажите... вы ЗА чем-нибудь
устремились, или ОТ чего-нибудь сбегаете? Изви-
ните за каверзность оттенка.
Леонид внимательно вгляделся в толстые очки.
Сел. Посмотрел на часы.
— Как вас зовут?
— Это неважно.
— Нет, все-таки?
— Я занимаюсь вами, Леонид Алексеич, и я хочу
знать как можно больше о вас. Когда я закончу
работу, тогда зам представится возможность за-
няться мною. Итак, или вы кого-то догоняете, или
вы от кого-то удаляетесь?
Первый звонок на последний акт.
— По-моему, живущего в нашем ритме человека
легче легкого купить таким глубокомысленным воп-
росом. Спроси любого: «Расскажите, что у вас за
жизнь, какие заботы...» — и какого бы уровня ни
был человек, он вас благодарно оглядит и часа на
два уйдет в ответное глубокомыслие.
— Но это естественно, это своего рода антракт.
Каждый нуждается в остановке.
— Ну да, а теперь, когда гонки совершаются
массовым порядком, антракт означает встречу
с самим собой. Мы спешим, не успеваем, мы видим
в день до миллиона человек, а скучаем больше
всего по себе, ибо в самой большой разлуке
я лично нахожусь именно с собой... А потом жена,
дети...
Второй звонок.
— Спасибо, это удачно сказано.
— А почему спасибо?
— Потому что дозерие ко мне. А на вопрос так
и не ответили.
— А вы, по-моему, тот самый ревизор, который
не Хлестаков, а настоящий, а? Ха-ха-ха!
У входа на сцену, в узеньком проходе телефон.
— Слушаю!
— Тамара-ханум! Салям!
— Леня, тебе тысяча звонков. Тетя Лиза за-
писала, а при мне звонил Зерчавкин, он тебя ругал
разными словами.,.
•— Как дети?
— Дети спят. Алка опять ни черта не ела. Кзк
тебе удается ее кормить?
— Томочка, я звонил час назад, почему тебя
не было?
— У Инки была. Что за расспросы?
— Не было тебя у Инки.
— Значит, вру. С молодыми людьми гуляла, Лео-
нид Отеллович.
— Давай, давай. Видать не очень успешно, если
Аллочку накормить не могла...
— Как тебе не стыдно! Ты лучше со своими раз-
берись! То дышат в трубку, хулиганки невоспитан-
ные, то эта анонимка из театра в прошлом году...
— Ну, это — дело не нашей созести.,. Зачем, я не
понимаю, обманывать... «К Инке», главное. Зачем?
— А чтобы глупых вопросов не задавал! В булоч-
ной была, на, проверь свежесть булок[ Да за тор-
том простояла!
— «Сказка»?
— «Сказка»! Ты спектакль кончаешь?
— Три звонка. Бегу на сцену. Да, я не приду до-
мой-то.
— Ка-ак?!
— Ну, концерт у меня, я тебе еще вчера...
— Я тоже хочу к тебе на концерт!
— Тамара Отелловна! Стыдитесь, Целую!
— Ленька, ты догуляешься! Шучу, черноголовый,..
Тамара тихо вошла в темную спальню, вынула из-
под руки Аллочки медведя, из-под подушки стопку
журналов «Веселые картинки», расправила одеяло,
поцеловала смиренного бойца-худышку. Потом Ленка.
Волосы разметались по подушке, одеяло на полу.
Поправить все,, поцеловать старшую. Лена внезап-
но поднялась на локте. Рваная речь сонной школь-
ницы.
— Мама! Где? Что ты?! Утро? Ночь? А где папа?
— Спи, курица. Ночь. Одеяла не сбрасывай. Папа
в театре.
— А что у него? «3 поисках радости»? «Ревизор»?
— «Ревизор»!
— А, хорошо.— И бухнулась в подушку, и тут же
засопела во сне. Придется резать гланды.
— Теть Лиз! Ты не знаешь, Леня для ларинголога
сделал билеты или нет?
— Не знаю, я все забывать стала из-за такой
жизни.
— Ну что ты, милая? Жизнь у нас хорошая. Мы
дружные, мы любим, все есть. А нервы идут от
века. Ну расскажи, как до революции люди нервни-
чали? Расскажи.
— Ты иди, иди, поцелуйщица. У тебя курсовая на
носу.
55

— Кет, ты расскажи. Как звали кучера-то в Пензе?
Аким?
— Аким. Он на двух работах был: и кучером и на
кухне. А на пасху нас, детишек, все, бывало, возит
по Пензе...
А.спектакль идет к концу. Городничий, городничи-
ха, дочка и челядь — все прощаются с Хлестаковым.
Осип набрал дармового добра, подсунул под барина
цветастый коврик, и нарисованная карета «поехала».
На самом деле ее красиво перекрыла кулиса.
— Прощайте, Антон Антонович!
— Прощайте, Иван Александрович!
Прощайте, маменька!—Леонид картинно пере-
гибается через край «кареты», делает отчаянные
знаки любви и к маменьке и к дочке, потом «рвет»
редкие волоски на рыжем парике своем и якобы
в полном огорчении плачет и исчезает вовсе.
Помощник режиссера, бывший актер, Иван Дмит-
рич старательно кричат из-за кулис реплику ям-
щика:
— Эй, вы, залетные!—И сам звонит в колоколь-
чики-бубенчики, и тут же шепчет в микрофон на
своем пульте: «Володя, ■ топот!» И по радио зву-
чит топот копыт, а потом музыка дороги.
Это прекрасно, что зритель смеется и хлопает.
Но идеального «Ревизора» еще не было ни у кого.
С точки зрения Леонида — и он сейчас снова об
этом подумал, идя к себе в гримкомнату,— идеаль-
но было бы так., Чтобы от Хлестакова, например,
хохотали, хохотали, а потом каждый подумал бы:
«А ведь Хлестаков — это, я;!» Как Гюстав Флобер за-
явил: «Госпожа Бовари — это я!»
«А уж актеры — это точные Хлестаковы. Взять хо-
тя бы меня,— думал Леня, закуривая и отдыхая.—
Ведь я с этим журналистом кругом неправдив. Гру-
бовато говорю из кокетства, ведь если не нравит-
ся— откажись совсем. И тоже: любуюсь своими.фра-
зами и тем, каким умницей предстану перед читате-
лем... Ах, Хлестаков, Хлестаков!.. И кто тебя выду-
мал.... Знать, у бойкого народа...»....
Заключительные аплодисменты. Всюду свет. Зри-
тели, стоя, приветствуют сыгранный спектакль. Везде
улыбки, на гримированных лицах — капли трудозого
пота. Хлестаков получил два букета. В том числе —
от той инженерши из Куйбышева.
— Спасибо вам! — расслышал он сквозь грохочу-
щий зал. Привычно улыбнулся цветам, один букетик
вручил городничихе, другой оставил себе. Занавес
закрыт в третий раз. Зрители расходятся. Жидкие
хлопки энтузиастов-любителей.
— Спасибо, дорогие,— возвещает помощник ре-
жиссера и выключает лампочку над своим пультом.
— Павликовский, вас ждет машина у входа!
— Спасибо, Васса Григорьевна, я знаю. Скажите,
через десять минут спущусь.
— Леня, возьмите письмо. Второй день лежит.
— Ага, мерси. Из Минска? Странно.
Вперед, вверх, в гримерную! На часах — двад-
цать три ноль-ноль. Господи, шестнадцать часов на
ногах артист Павликовский Л. А. из драматического,
между прочим, театра Москвы... Шестнадцать ча-
сов... У двери гримерной — серый пиджак. Улыбает-
ся. Впервые глядит в глаза.
— Ну, не пугайтесь и не хватайтесь за кинжал.
Ни слова больше не скажу, если ответите еще на
один вопрос.
— Я вам скоро так отвечу... Проходите, Жорж
Дюруа.
— Благодарю, мсье Арамис со Второй Мещанки.
— И адрес знаете?
— Мы учились когда-то в одной школе. Я — клас-
56
сом ниже. Но на вечерах отлично помню: «Леня
Павликовский прочтет Маяковского».
— Ас кем учился: с Алисой Селькашьян или с
Леркой Богатиной?
— С Леркой, при мне весь ваш роман прошел.
— Как же я тебя не помню...
Грим стерт, горячая вода освежила натруженные
мимикой черты лица. Полотенце. Одеколон. Брюки,
свитер, плащ. Нет, плащ рано. Прочесть письмо.
— Прости, я пробегу письмо.
— Ради бога. Но прежде ответьте на вопрос, и я
исчезну. Можно?
— Давай, однокашник, слушаю.
— Честно говоря, я начал вами заниматься без1
особой охоты. Издалека казалось: такой благопо-
лучный, такой сытый, везучий, весь в цветах. Потом,
после всяких там переживаний в личной жизни,
вдруг увидел Павликовского по телевизору читаю-
щим Маяковского! И окружение было липовое и
Маяковского я давно разлюбил, но, черт возьми,
проняло меня! Понимаете, что-то вы сообщали по-
верх стихов. Дыханием, темпераментом — не знаю.
Ну, ладно, время. Вопрос: вы скоро уйдете из акте-
ров?
— Я?!
— Да, вы. Не спешите смеяться. Нельзя такому
человеку бесконечно подделываться под этот бод-
ряческий, неправдашвий тон.
— Простите, как вас зовут?
— Неважно.
— Да, вы подарок. Отвечаю: я никуда из актеров
не уйду.
— Нет, я понимаю: выйти на эстраду. Одному...
— Я повторяю...
— Ну, ясно. Всего хорошего. Остаюсь со своими
.сомнениями насчет вашей искренности.
— Однокашник, гуляйте, я опаздываю, пока!
Леня пробежал глазами письмо. Потом глянул на
часы. Покусал губы, надел плащ и... Перечитал
письмо повнимательней. Вздохнул, выбежал из
театра, влез в «Волгу», кивнул поджидавшим сту-
дентам и в совершенной задумчивости через
пятнадцать минут был доставлен в клуб студенче-
ского общежития Московского педагогического. В
пол-одиннадцатого от них уехала первая страница
устного журнала, потом были мультфильмы, теперь
он, Леонид. Коридор общежития пахнет сыростью и
щами. Глядя на блестящие очи студентов, никогда
не скажешь, что кончаются сутки, что времени пол-
двенадцатого ночи и что лично Ленины детки спят
уже почти три часа. Шум, толкотня, рассаживание в
.тесном зальчике. Кто на столах, а кто на стульях.
Леонид здоровается, его проводят на крохотную
сцену с трибуной. Ребята дружно хлопают и «вни-
мательно внимают», как сказано в одной песне.
— Ну, значит, так. Я, кажется, второй раз в жизни
в столь ранний утренний час (хохот), да перед
завтраком (хохот), да и перед сном (хохот) — нет, в
общем, мне нравится обстановочка... Только надо
привыкнуть.
— Вам завтрак несут!
Действительно, на табуретке перед актером
расположились колбаса, сыр, бутылка воды, хлеб, из
студенческой столовой. Все смеются, ибо актер
изобразил на лице изумление, восторг и неловкость
одновременно.
— Спасибо. Еще бы койку на сцену (хохот) — и
полный порядок. Ну так. Я хотел сказать. Меня ва-
ши организаторы настроили читать стихи и моноло-
ги, а потом — про кино. Я же прошу наоборот:
прежде поговорим, и я, сидя, поотвечаю. Правда...
Надо чуть-чуть отойти. А уж потом... Времени хва-
тит. У меня до репетиции — аж одиннадцать часов...

Хохот покрыл его фразу. Аплодисменты, и Леонид
сам искренне развеселился посреди несравненного
букета юных, жадных до впечатлений, а главное,
абсолютно красивых физиономий. Вот сюда бы се-
рый пиджак с его идиотскими вопросами. «Когда
вы уйдете из актеров?» Да никогда, пока вот это...
Нет, лучше не пиджак, а ту девушку. Вздохнул,
вспомнив о письме, нащупал его в боковом карма-
не, а вечер уже начался. Его спрашивали. Он отве-
чал. О съемках, об актерах, о курьезах. «А ваше
мнение о Хуциеве, а кто лучше — Евтушенко или
Вознесенский, а Смоктуновский в театре как?..»
Леонид разговорился... Вдруг сам себя остановил и
рассмешил студентов случаем из жизни Гоголя...
«Вот и я. Вы меня так здорово слушаете, что я не-
заметно вырастаю в своих глазах. Хлестаков — кто
он? Нет, лучше: а кто из нас не Хлестаков?» Они
смеялись, но его глаза были строги, ибо ему опять
припомнилось письмо от девушки из Минска.
«...Знаете, недавно мы с моей племянницей Але-
нушкой посмотрели «Робинзона Крузо»... Создате-
ли не верят в романтическую прелесть старой эпо-
хи, и славный Робинзон с его примитивным обра-
зом жизни подвергается незаслуженной, обидной
критике даже со стороны детей. По-моему, их ли-
шили чего-то доброго, человечного...
Ну, а теперь начну «связывать» Вас с Робинзоном
Крузо... Из всех приключенческих книжек, которые
я читала моей племянничке, ныне десятилетней
Аленушке, наибольший успех у нас имеет «Черная
стрела» Стивенсона. Дай бог, чтоб Аленушку не по-
стигло разочарование, если будет поставлен и такой
фильм, ибо чувствуется, наш кинематограф крепко
взялся за романтику зарубежных авторов.
А Вам бы удалось сохранить Стивенсона, играя
в нем... Во всяком случае, зарубежные романтики
куда лучше, чем современные сценарии... Театр, ви-
димо, лучше, проще, там голые глаза и чувства, там
легче говорить иносказаниями, либо страстями. Но я
театр не знаю, я не могу его посещать...
В искусстве нужна высокая духовная честность. Ни
одна кривизна в нем не проскользнет незамечен-
ной, как бы мастерски она ни была зачищена. Ни-
кого до конца не дезориентируют ни хвала статей,
ни звон гонораров...
Я не могу вставать, поэтому радио и телевизор —
мои постоянные собеседники, как это ни печально
для них (конечно, для них: я Же не научилась про-
щать). Когда я работала под Москвой, учила де-
тей рисованию и Столкнулась с самыми мерзкими
проявлениями в жизни. Люди не пощадили моего
незнания и моей веры в них. Но бог с ними. Меня
оболгали и обокрали в прямом и любом смысле
слова. Я не собираюсь ничем делиться, просто я
никогда не писала длинных писем.
В прошлом году я увидела Вас в постановке, где
Бы мне очень понравились. Вы читали Маяковского,
от которого я никогда не была в восторге. Даже
в школе... Я как будто давно утратила способность
восторгаться, но тогда долго жила этим впечатлени-
ем... Вы пробудили во мне массу наилучших чувств
и даже симпатию к жизни, на которую у меня дазно
не осталось надежд. Как славно, что такие чувства
и такие вечера случаются еще... Благодарю Вас. Вы
вернули мне тогда немножко жизни. Кусочек былого
очарования. Это для меня очень важно. Очень
важно...
Хотела бы когда-нибудь увидеть Вас в жизни, но
знаю, что это теперь утопия. Мои шансы на буду-
щее все больше сокращаются. Жизнь моя все бо-
лее неподвижная. Да мне и не хочется в АЛоскву.
Там было слишком холодно.
Если из моего письма хоть что-то покажет-
ся интересным, если это вообще возможно, отпи-
шите мне пару слов о себе. Или что-нибудь
доброе.
Это будет самым большим счастьем для меня,
сударь.
Желаю удачи. Во всем.
Римма Резникова».
Четырнадцатое марта закончилось. Спят тысячи
окон, сотни домов, лежа дремлют десятки улиц
Москвы, вяло покачиваются на ходу редчайшие ма-
шины. Весело дежурит луна, напоминая большую
яичницу. Значит, так и не поел досыта Леонид, так
и пронес сквозь весь день неутоленный аппетит
просторного мужского тела двадцати восьми лет от
роду.
Ровно в час ночи он подъехал к дому, в котором
родился, рос и где кормил соскою дочерей своих.
Ровно в час ночи. А это означает, что Павликов-
ский Леонид, артист, между прочим, драматического
направления, провел в заботах и трудах ровно во-
семнадцать часов.
Завтра с утра не забыть погонять Ленку по мате-
матике, взвинтить ее ответственность перед концом
четверти. Позвонить в редакцию к Зерчавкину, выр-
вать хоть часа два на переделку статьи. Оговорить
с Тамарой, куда девать детей в каникулы. Взяла бы
отпуск за свой счет. То есть за его счет, разумеет-
ся. Да, перевод задерживается. Но завтра выплата
в Филармонии. В феврале было восемь... так, зна-
чит, десять концертов к оплате. Восемью десять —
восемьдесят рублей, семьдесят шесть примерно на
руки. Тамарка просила на туфли.
Квартира теплая, приветливая. У Тамары — ого-
нек, читает. Раздеться и, чтобы не хрустела обертке,
аккуратно за спиною внести букет в комнату.
Нет, не читает. Лежит с обиженной миной на запро-
кинутом к люстре восхитительном лице.
— А позвольте украсить хижину тети Томы!
Цветы летят по назначению. Жена взвизгнула,
ожила. Вот они, слабые струны слабого пола. Без-
защитны женщины перед лицом нашего малейшего
знака внимания.
— Чертик черноголовый, беспамятный мужик,
вспомнил наконец?
И тут его осенило. Трижды она намекает на что-то
особенное, сегодняшнее, взывает к его памяти, оби-
жается...
— Глупая формалистка. Да я ни разу и не забы-
вал. Просто следил, как ты, ты...
■*■*■ Иди, ври больше! Знаем, не протреплемся. С
утра такой клочкастый был. Из театра тоже звоно-
чек праздничный: «Где была, с кем ходила?». Да и
сам до часу ночи неизвестно где...
— Известно! Вот значок студенты прикрепили,
денежкой наградили единовременной! Солнышко, а
кормить в день торжества кто меня будет?
— Известно кто — Пушкин!
— Ошибка! В день свадьбы кричат: «Горький!
Горький!»
Десять минут совершенно необъективных, но
взаимных объятий.
Час десять. Кухня. Ужин с вином и мясом. Съедая
в день триста граммов мяса — предпочтительно
оленьего или телячьего,— вы всю жизнь будете
сухи, поджары, веселы и деловиты. Так говорят аме-
риканцы, но они нам не указ, как сказано в одной
песне.
— Самоубийцы эти актеры, ночью жрут, как ло-
шади!
— Да-да, Томик, это страшно. А воду из-под кра-
на разве не опасно? А дышать черным, вонючим
воздухом?
58

— Ну, поехал. Я про ночную еду, а ты еще
диалектический материализм вспомни.
— За такие неженские сказки лишаю тебя ску-
пой мужской ласки.
Двадцать пять минут второго, потом два часа но-
чи. Пошел двадцатый час забот и трудов, радостей
и грусти обыкновенного рабочего дня Павликовско-
го Леонида Алексеевича, драматического актера,
между прочим. Он лежит на своей отдельной тахте
и в руке держит томик стихов, а на плече его
непробудно покоится нежноголовая примета семей-
ного счастья. Горит настольная лампа. Леонид, что-
бы крепче уснуть, должен читать. Лучше всего под
музыку. Под музыку Вивальди... Вот.
Служенье муз не терпит суеты,
Прекрасное должно быть величаво...
Все. Спать. «На свете счастья нет, но есть покой
и воля...» Отличная вещь — покой. Особенно под
музыку. «Под музыку Вивальди, Вивальди, Виваль-
ди». Вот что: целый день, оказывается, сопровож-
дали его эти строки стихов старого друга Сашки.
Сядем послезавтра провожать Димку, и я тебе,
Саша, скажу, как твои строчки сопровождали меня
в один прекрасный день. А ты, поэт, меланхоличе-
ски пропоешь в ответ:
Под музыку Вивальди —
Вивальди! Вивальди! —
под музыку Вивальди.
под вьюгу за окном,
печалиться давайте —
давайте, давайте! —
печалиться давайте
об этом и о том.
...Вы слышите, как жалко —
как жалко1 как жалко!—■
вы слышите, как жалко
и безнадежно как! —
заплакали синьоры, их жены и служанки.
собаки на лежанках и дети на руках.
И стало нам так ясно —
так ясно! так ясно! —
что на дворе ненастно,
как на сердце у нас.
что жизнь была напрасна.
что жизнь была прекрасна.
что все мы будем счастливы
когда-нибудь, бог даст!
И только ты молчала, молчала... молчала...
И головой качала любви печальной в такт.
А после говорила: поставьте все сначала!
Мы все начнем сначала,
любимый мой...
Итак...
...Итак, он едет в вагоне метро и листает книжку
стихов. А тут наступает очередная станция. И время
двадцать минут какого-то. Двери раздвигаются. Весь-
ма знакомая старушка с грустью протискивается в
вагон метро и остается стоять. Старушка, не мигая,
смотрит; рядом с нею образуется целый как бы
коллектив старушек и стариков. Вагон метро начина-
ет трясти, почва неровная, ухабы. Старушки стоят.
Старики надвигаются...
Потом сцена, он выходит перед публикой, говорит
первые слова Осипу... Ужас, он намертво забыл
текст. Да, так часто бывает во сне. Суфлер шепчет,
нарочно закрыв себе рот рукою. Что говорить? Осип
(друг, Кулич) хохочет навзрыд и сбегает за кулисы.
Зрители свистят, тетя Лиза встает с третьего ряда
и очень тихо, но очень слышно заявляет: «Маме
звони, маме!»
— Что тебе надобно, Леня? — спрашивает мама.
— Ма, мне бы билетиков парочку на «Океан», на
«Ревизора» и на...
— Сделаем! — вместо мамы громко отвечает ди-
ректор магазина и в шутку затевает дуэль на шпа-
гах. Только шпага — это батон копченой колбасы за
5 р. 60 коп. килограмм.
— Неужели вы успеваете пить чай? — изумился
корреспондент, держа парик Хлестакова в одной
руке, а другою отгоняя Тину Иванну, жену глав-
режа.— Вы мешаете, вы же в кадре...
— А ну вас! — сорвался Леонид Алексеевич. —
Надоело все к чертовой матери! — Он оторвал Ве-
рочку от магнитофона, подхватил, она смеялась...
Потом они бежали по черным переулкам. Потом
целовались прямо за углом сцены, рискуя попасть-
ся на глаза. Леонид рвал все предрассудки и не
глядел на часы. Вокруг царствовал зеленый кустар-
ник. Он сладко колыхался и благоухал.
— Поспешай не торопясь,— шепотом заметила Ве-
рочка.
Но он уже оттолкнул ее, ибо на крыше сидели
обе его дочери. А жена Тамара там же готовила и
ужин и остальные вещи.
— Куда отправлять детей летом, ума не прило-
жу!— не то советовалась, не то просто напевала
Тамара.
— Московское время — Двадцать одна минута...—
прозвучало над головой.
— Ленька, чертик, не даешь дослушать погоду!
Сколько сказали? Двадцать минут чего?
Дети при этом рисовали мелом на чем-то черном.
А, на папином пиджаке. Не забыть бы альбом для
рисования купить...
— От кого ты так бежишь, в последний раз спра-
шиваю! — добивался отец, раскладывая старые
письма. Он нежно вынимал „их из полевой сумки,
эти желтеющие листья фронтовой переписки.— От
кого ты так убегаешь, я долго буду допытываться?
— Стихи Владимира Маяковского прочтет Леонид
Павликовский!
Буря аплодисментов. Двадцать три минуты какого-
то. Вверху царили сосны, солнце и мяч. Надо бить,
Он снова, как в детстве, взмыл над волейбольной
площадкой, над упруго натянутой сеткой... Теперь
он видел всех. Его дети е'Л|И желтые апельсины пря-
мо с кожурой. Это было замечательно красиво. А над
Москвой опускался вечер. И Москва была самым
близким городом — и детством, и былью, и театром
Леонида...
Мы все начнем сначала,
любимый мой...
Итак:
под музыку Вивальди —
Вивальди! Вивальди! —
под музыку Вивальди,
под славный клавесин,
под скрипок переливы
и вьюги завыванье
условимся друг друга
любить что было сил!
Книжка стихов выпала из спящих рук и раскрылась
на полу. Тетя Лиза откашлялась в своей комнате, дети
чмокнули во сне, жена Тамара повернулась на бок,
обнажила спину и выбросила из-под одеяла голую
ногу; все спали, кажется, спал весь мир, все дела и
заботы Леонида Павликовского. Спокойной ночи,
вернее, спокойного дня или, как любит говорить
отец: извините, что без скандала обошлось.

Юрий
Левитанский
о
Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от той зимы, от тех снегов.
И с той землей, и с той зимой
уже меня не разлучить
до тех снегов, где вам уже
моих следов не различить.
О
Что-то случилось, нас все покидают.
Старые дружбы, как листья, опали.
...Что-то тарелки давно не летают.
Снежные люди куда-то пропали.
А ведь летали над нами, летали.
А ведь кружили по снегу, кружили.
Добрые среи над нами витали.
Добрые ангелы с нами дружили.
Добрые ангелы, что ж вас не видно!
Добрые феи, мне вас не хватает!
Все-таки это ужасно обидно —
знать, что никто над тобой не летает.
...Лучик зеленый звезды на рассвете,
красной планеты ночное сиянье.
Как мне без вас одиноко на свете,
о недоступные мне марсиане!
Снежные люди, ну что же вы, где вы,
о белоснежные нежные девы!
Дайте мне руки, раскройте объятья,
о мои бедные сестры и братья!
...Грустно прощаемся с детскими снами.
Вымыслы наши прощаются с нами.
Крыльев не слышно уже за спиною.
Робот храпит у меня за стеною.
не пробуйте достигнуть
гармонии в стихе.
Тут нужен лад иной,
нужны иные меры —
старинные размеры
тут вряд ли подойдут,
Попробуйте забыть
о ямбе и хорее
и перейти скорее
к свободному стиху.
Попробуйте сменить
те горные стремнины
на вольные равнины
свободного стиха.
Пускай он грубоват
и даже разухабист,
но дактиль и анапест
пока вам не нужны.
Лишь он сейчас для вас
былина и баллада,
и музыке разлада
в нем дышится легко.
В нем есть простор душе,
он волен и раскован,
хоть кажется рискован
свободный этот лад.
Но нет, здесь риска нет
и никакой угрозы,
и в час, когда все грозы
над вами отшумят,
когда утихнет гром
и тучи разойдутся,
вы сможете вернуться
к тем далям вековым,
к тем далям снеговым,
к тем неоглядным высям,
чей воздух независим
от воздуха долин.
Там даль лежит в снегах,
там ямб медноголосый,
как бог светловолосый,
рокочет в облаках.
Он весело звенит.
Он презирает скуку.
Он краткую разлуку
легко вам извинит.
Человек,
строящий
воздушные замки
Когда в душе разлад,
строка не удается:
строке передается
разлаженность души.
Пока разлад в душе,
пока громам не стихнуть.
Он лежит на траве
под сосной,
на поляне лесной,
и, прищурив глаза,
неотрывно глядит в небеса -
не мешайте ему,
он занят,
он строит,
он строит воздушные замки.
60

Галереи и арки,
балконы и башни,
плафоны,
колонны,
пилоны,
пилястры,
рококо и барокко,
ампир
и черты современного стиля,
и при всем —
совершенство пропорций,
изящество линий
и какое богатство фантазии,
выдумки,
вкуса!
На лугу,
на речном берегу,
при луне,
в тишине,
на душистой копне,
он лежит на спине
и, прищурив глаза,
неотрывно глядит в небеса —
не мешайте,
он занят,
он строит,
он строит воздушные замки,
он весь в небесах,
в облаках,
в синеве,
еще масса идей у него в голове,
конструктивных решений
и планов,
он уже целый город воздвигнуть готов,
даже сто городов —
заходите,
когда захотите,
берите,
живите!
Он лежит на спине,
на дощатом своем топчане,
и во сне,
закрывая глаза,
все равно продолжает глядеть в небеса,
потому что не может не строить
своих фантастических зданий.
Жаль, конечно,
что жить в этих зданьях воздушных,
увы, невозможно
ни мне, и ни вам,
ни ему самому,
никому,
ну, а все же,
а все же,
я думаю,
нам не хватало бы в жизни чего-то
и было бы нам неуютней на свете,
если б не эти
невидимые сооруженья
из податливой глины
воображенья,
из железобетонных конструкций
энтузиазма,
из огнем обожженных кирпичиков
бескорыстья
и песка,
золотого песка простодушья —
когда бы не он,
человек,
строящий воздушные замки.
О
Говорили — ладно, потерпи,
время — оно быстро пролетит.
Пролетело.
Говорили — ничего, пройдет,
станет понемногу заживыь.
Заживало.
Станет понемногу заживать,
буйною травой зарастать.
Зарастало.
Время лучше всяких лекарей,
время твою душу исцелит.
Исцелило.
Ну и ладно, вот и хорошо,
смотришь — и забылось наконец.
Не забылось.
В памяти осталось — просто в щель,
как зверек, забилось. ...*...
О
Весеннего леса каприччо,
капризы весеннего сна,
и ночь за окошком, как притча,
чья тайная суть неясна.
Ах, странная эта задача,
где что-то скрывается под
из области детского плача,
из области женских забот,
где смутно мерещится что-то, . . ; '
страшащее нас неспроста, 11 N
из области устного счета . II
хотя бы сначала до ста,
из области школьной цифири,
что вскоре нам душу проест,
и музыки/ скрытой'в эфире,
и в мире, лежащем окрест.
Лх, лучше давайте забудем,
как тягостна та благодать.
Давайте сегодня не будем
на гуще кофейной гадать.
Пусть леса таинственный абрис,
к окну подступая чуть свет,
нам будет нашептывать адрес,
подсказывать верный ответ —
давайте не слушать подсказок
всех этих проныр и пролаз
из тайного общества сказок,
где сплетни плетутся про нас.
Пусть тайною тайна пребудет.
Пусть капля на ветке дрожит.
И пусть себе будет что будет,
уж раз ему быть надлежит.

[ЕЬШСЕЫЮЮ
| НШАЬСО ООЫ
0#М К О ТЕ ОЕ I А
МюсЬз.
&А4ЫС&Л.
ЕМ I. I 5 ВОА.
Титульный лист одного из пеовых
изданий «Дон Кихота».
<Дон Кихот».
:унок О. ДОМЬЕ.
Виктор
ШКЛОВСКИЙ
ЧЕТЫРЕЖДЫ
ЗОЛОТО!
ВЕК
ОКНО
В М И Р
I ПРЕКРАСНОГО
®чень мало книг, время чтения которых, живо-
го, всенародного чтения, продолжалось бы не-
сколько столетий. Иногда книги исчезают из
всенародного чтения и потом вновь оживают.
Бывало, жизнь книги поддерживалась религиозной
традицией, но книг для чтения, которые поддержи-
вались бы интересом к основному герою, совсем
мало.
Когда я начинаю об этом думать, то первое, что
приходит в голову, это «Дон Кихот». Не только про-
изведение Сервантеса, но герой произведения и слу-
га его. Они идут по путям человечества.
Книга, написанная как пародия, создала новый тип
эпоса. «Дон Кихот» — это начало реального романа,
в этом романе люди рождаются, знакомятся, пере-
живают бедствия, разочаровываются.
Мир героев освещает неправую ядею, несправед-
ливую жизнь.
«Дон Кихот» в сокращенном виде на время стал
только детской книгой; над детской книгой с изме-
ненными именами, с упрощенными отношениями
между героями плакал Гейне. Эти слезы помнил
великий человек всю долгую жизнь; он помнил
врагов Дон Кихота, хотел восстановить славу рыца-
ря, который сам себя называл Рыцарем Печального
Образа.
В романе Сервантеса самоуверенный Самсон Кар-
раско выбивает Дон Кихота из седла и заставляет
его принять решение прекратить смену подвигов, со-
вершаемых рыцарем во имя славы Дульсинеи То-
босской. Эта героиня рыцарского романа, самая из<
вестная и самая безукоризненная из женщин ры-
царских романов.
Дон Кихот никогда не изменял ей, но он почти и
не знал ее, он слыхал только, что она в игре броса-
ет железную палку-копье дальше всех.

Рисунок Пабло ПИКАССО.
Сам же он во дворце герцога говорит, что не зна-
ет о том, существует или не существует эта чемпи-
онка бросания копья.
Рыцарский мир для Дон Кихота — это не тот мир,
которым увлекались читатели времени Сервантеса,
он отменил тот мир.
Человечество получило печатный станок. Печать
создала возможность самого чтения как обществен-
ного акта.
Да, все люди, с которыми встречается Дон Кихот,
являются читателями рыцарских романов.
На постоялом дворе, в котором хитрый трактир-
щик пародийно посвящает Дон Кихота в рыцари и
дает ему несколько советов,— в этом доме мелких
жуликов все читают бесчисленные для того време-
ни рыцарские романы.
Их было так много, что для того, чтобы составить
себе библиотеку рыцарских романов, рыцарь продал
несколько десятин пахотной земли, а земля, годная
для пахоты, в Испании была дорогой.
Люди смеются над Дон Кихотом, но верят ры-
царским романам. Эти романы являются для чита-
телей XVII века тем же, чем для нашего времени
фантастические романы или детективы.
Это рассказы о невероятном. Качество этих рома-
нов все время ухудшалось, но временами они ста-
новились основой для высокой пародии, и эти па-
родии, как, например, история безумного рыцаря
Роланда, сменяя друг друга, становились все лучше
и лучше.
Сервантес сам писал про книгу Ариосто «Неис-
товый Роланд», что если он найдет ее и обнаружит-
ся, что она «...говорит не на своем родном, а на чу-
жом языке, то я не почувствую к нему (к рыцарю.—
В. Ш.) никакого уважения, если же на своем языке,
то я возложу ее себе на главу».
Рисунок Ф. ШАЛЯПИНА.
Книга Ариосто священна для Сервантеса.
Ее отзвуки мы видим в ранней поэме Пушкина
«Руслан и Людмила», но книга Сервантеса ближе к
нам, чем книга Ариосто, хотя нам приходится чи-
тать ее в переводе.
Изо всех героев романа Дон Кихот — единствен-
ный человек, верящий в действительность, создан-
ную искусством.
Роман начинается пародийными посвящениями. Ге-
рои рыцарских романов восхваляют Дон Кихота.
Знаменитая лошадь одного из рыцарей восхваляет
Росинанта. Женщины, имена которых прославляли
рыцари, прославляют Дульсинею Тобосскую.
Роман начат с улыбкой.
Дон Кихот едет в неумело починенном шлеме
под жгучим солнцем, и Сервантес пишет, «...что ес-
ли бы в голове у Дон Кихота еще оставался мозг,
то растопился бы неминуемо».
Дон Кихот пародийно влюблен, он бредит чужи-
ми словами, он нагромождает нелепости одну на
другую.
Но есть сила у искусства, есть сила у мечты. В
воспоминаниях о рыцарских подвигах, о времени,
когда не было еще больших армий, когда война ре-
шалась одними храбростью и убеждениями,— все
это создало романтическое воспоминание об ушед-
шем рыцарстве.
Цикл сказаний о рыцарях «Круглого Стола» свя-
зан с именем короля Артура, но подвиги рыцарей
превышают славу короля.
Это слава дружины, равенство членов которой
подчеркнуто тем, что они сидят за столом, у кото-
рого места не имеют степени сравнения. Был старый
обычай местничества, были почетные места, и по
мере удаления от хозяина места как бы понижа-
лись. Люди занимали свое место за столом прави-
63

теля и на основании записей требовали таких же
мест для своих потомков. Царь в России мог пожа-
ловать землей, золотом, но не местом. Место обо-
значалось славой предков.
Рыцари «Круглого Стола» часто гордятся своим
происхождением, но в то же время их происхожде-
ние носит в себе печать сомнительности: человек
считает, что произошел от короля, но это только ка-
жется его матери. Король уже умер, а колдун Мер-
лин подослал в спальню королевы другого человека
в образе покойного короля.
В легендах о рыцарстве сохранилось представле-
ние о равенстве дружинников.
На окраинах России с древних времен жили брод-
ники — люди, покинувшие свои старые места, ушед-
шие на завоевание целины. В тех местах, где побы-
вали бродники, потом появились казаки. Казачест-
во имело своих старшин, но управлялось казачьим
кругом. «Круглого Стола» у донских казаков не бы-
ло, но не было и местничества, и добыча распреде-
лялась на кругу.
Стенька Разин как бы герой рыцарского романа,
недописанного историей.
Существовала мысль о свободной земле, о земле
без изгороди. Эта мысль оставалась в мифах. Герои
мифов были людьми, а не богами, они возвышались
подвигами. Мифы превращались в книги.
Великий поэт Овидий написал книгу «Метаморфо-
зы». В этой книге есть глава «Золотой век».
Дон Кихот не только сражался с мельницами, не
только носил шлем с картонным забралом, он меч-
тал о Золотом веке.
Однажды Дон Кихот в тени дубов встретился с
козопасами — с пастухами. Шесть пастухов сидели
на овчинах кругом, Дон Кихоту как старшему —
ему было лет 50 — церемонно указали место на пе-
ревернутом корыте. И тогда Дон Кихот произнес
речь:
« — Дабы ты уразумел, Санчо, сколь благодетель-
но учреждение, странствующим рыцарством имену-
емое, и что те, кто так или иначе этому делу слу-
жит, в кратчайший срок и в любую минуту могут
снискать всеобщее уважение и почет, я хочу поса-
дить тебя рядом с собой среди этих добрых людей,
и мы будем с тобою как равный с равным,— я, твой
господин и природный сеньор, и ты, мой оружено-
сец,— будем есть с одной тарелки и пить из одно-
го сосуда, ибо о странствующем рыцарстве можно
сказать то же, что обыкновенно говорят о любви:
оно все на свете уравнивает».
Как равные в кругу сидели Дон Кихот, Санчо
Панса и козопасы.
Дон Кихот говорит о времени, когда не существо-
вало еще двух слов: «твое» и «мое». Речь кончается
такими словами:
«Вы приютили меня, не зная, я непритворную воз-
даю вам хвалу за непритворное ваше радушие».
Дон Кихот хочет восстановить Золотой век. Сак-
чо Панса он обещает королевство или но крайней
мере остров. Для себя не желает ничего.
Книга «Дон Кихот» и характер Дон Кихота были
задуманы как пародия. Дон Кихот ошибочно счита-
ет себя доном; он идальго, бедняк, унаваживающий
свои поля пометом голубей.
И голубь дополняет в воскресные дни его обед
как жаркое.
Сервантес писал о бедном, запутавшемся челове-
ке, о плохих романах, об изъеденных молью идеа-
лах. Он боролся с плохой литературой, но в ней
был посыл литературы великой, была мечта о круп-
ных чувствах и о равенстве.
Но книги умнее людей, которые их пишут; они
проекты, они действительность, подчиненная воле
человека, который ее изображает.
Когда-то я писал работу «Как сделан Дон Кихот»
и пытался показать, как из книги о плутишке Пика-
ро Лазарилье и из рассказа о человеке, который на-
читался бредней, был сделан роман.
Но есть другой вопрос, для чего живет роман Сер-
вантеса сейчас, что мы в нем видим и в нем ценим?
Столкновение идей и картин построило мир героя,
мир рыцаря, который со слабым оружием, в старой
кирасе, имея на голове медный таз для бритья, по-
шел на двух львов, и львы от него отступились.
Санчо Панса, слуга Дон Кихота, говорил, что его
:;озяин не безумен — он «дерзновенен».
Сервантес — Дон Кихот — гуманист, он видел вой-
ну, он находился в жесточайшем плену, потом си-
дел в долговой тюрьме, узнал позор нищеты, отчая-
ние человека, у которого нет шелковой нитки для
того, чтобы починить свои чулки.
Во дворце герцога над нищетой рыцаря будут сме-
яться. Может быть, так смеялись над нищетой и не-
удачами Сервантеса. Он обиняками вводил свою
биографию по кускам в роман.
Прошли века, рассыпались великие монархии, по-
гибло величие Испании. Но живет дух народа, мечта
народа, великая мечта о свободе и достоинстве че-
ловека.
Нам стыдно за человечество, за то, что у велико-
го, хотя и смешного Дон Кихота нет шелка, нет
шелковой нитки, хотя бы черного цвета для почин-
ки зеленых порванных чулок.
Проходят века, прошли века ветряных мельниц,
века паровозов, пройдут и века самолетов.
Жив язык, живы идеалы, мечты.
Филдинг, Диккенс прошли путями романа Серван-
теса.
Человек, который от нас отделен только веком —
Достоевский,— в письмах Мышкина пытается повто-
рить и прояснить образ Дон Кихота, сняв с лица ры-
царя забрало неудачника, забрало из картона, ко-
торое только мешает Еидеть, но не защищает.
Достоевский — мечтатель, ученик Фурье и Сен-
Симона, утопист, надеющийся, что романы могут
освободить человечество. Достоевский ставит исто-
рию Дон Кихота во главе истории человечества.
Дон Кихот — герой не только романа Сервантеса,
но герой армии всего человечества, наступающего
на нищету и страх,— вырастает во втором томе
эпопеи.
Духовник издевается над Дон Кихотом во дворце
герцога. Но рыцарь не обижен; он спокоен и ирони-
чен, он говорит о том, что со священником нельзя
сражаться, и поэтому все оскорбления, которые тот
может нанести, подобны оскорблениям слабой жен-
щины. Женщины в то время не сражались.
Если нет защиты мнений, если нет права на жерт-
ву или права жертвовать, то он не может нанести
оскорбление.
Маяковский — великий рыцарь мечты — опережал
время, предсказывая величие поэзии, у которой тех-
ника будет целовать «мозолистые руки»...
Убыстряется время, изменяется оружие, и в ру-
ках Дон Кихота Сервантеса оказывается книга Сер-
вантеса. А Пушкин называл книгопечатание артил-
лерией нового времени.
Гений человечества, научный гений познал мир,
овладел оружием, и он любит, а не только жалеет
рыцаря некрепкого сложения, образованного чело-
века того времени, целомудренного и страстного ры-
царя, аскета. Рыцаря Дон Кихота.
64

*ш
%2
ВСТРЕЧИ
Евгений
ЕВТУШЕНКО
ГЕНИЙ
ВЫШЕ ЖАНРА
К 70-летию
со дня рождения
Д. ШОСТАКОВИЧА
®омпозитор может быть только композитором,
художник. — только художником, писатель —
только писателем, и если они не допускают
нарушения законов профессионализма и нравствен-
ности, впрочем, на мой взгляд, неразделимых, то в
лучшем случае тем не менее остаются лишь честными
мастерами. Гений выше ремесла. Произведения чест-
ных мастеров могут прожить иногда долго, но лишь
как достояния определенного жанра. Гений выше
жанра.
Творчество гения перерастает рамки даже сферы
искусства в целом и становится частью националь-
ного и мирового достояния, включающего в себя
весь исторический опыт прошлого вместе с первой
попыткой недочеловека встать с четверенек и стать
человеком, вместе со всеми войнами и революциями,
вместе со всеми личными и общественными траге-
диями, вместе со всеми слезами, кровью, вместе со
всеми мучительными поисками веры, надежды, люб-
ви, вместе со всеми великими поражениями и побе-
дами. Равель принадлежит только музыке, Утрилло—
только живописи, Фет — только поэзии, и честь и
хвала им за достойное служение их музам. Но Бет-
ховен, Пикассо, Пушкин принадлежат не только сво-
им музам, а истории. Принадлежность истории не
означает неверности музам, а символизирует выс-
шую, гениальную степень этой верности.
Когда-то Александр Межиров написал: «Рыдали
яростно, навзрыд одной и той же страсти ради на
полустанке — инвалид и Шостакович — в Ленингра-
де». Рыдание инвалида, искалеченного войной, и
мощное эхо трагической и победительной симфонии,
отдавшейся своими раскатами во всем человечестве,
по праву поставлены рядом именно как явления ис-
тории Эта симфония Шостаковича не была его л и ч-
5. «Юность» № 0.
ной победой, она стала победой выстоявшего, не
сдавшегося народа, и в победное знамя над Берли-
ном были невидимыми нитями вплетены ее звуки.
С Шостаковичем произошло редкостное чудо: уже
при его жизни всем было понятно, что он гений. На-
до ли, однако, искусственно ретушировать его порт-
рет, и особенно исторический фон этого портрета,
с недостойной застенчивостью представляя дело так,
будто его жизнь была гладкой дорогой, усыпанной
только розами? В том и сила гения, что он умеет
подняться над обидами и даже из своих страданий
выковывает музыку. Талант Шостаковича по-пушкин-
ски всеобъемлющ: он был мастером камерного ли-
ризма, утонченным философом (вспомним хотя бы
его 14-ю симфонию на тему смерти и бессмертия),
был едким сатириком (его блистательная ранняя им-
провизация на тему заявлений жильцов коммуналь-
ной квартиры друг на друга или музыка к спектак-
лю «Клоп»), был звонким, неповторимым песенником
(«Не спи, вставай кудрявая»), был могучим опер-
ным эпиком и даже не гнушался попытками создать
легкую, искрящуюся оперетту, хотя здесь его, на
мой взгляд, ожидали неудачи. Но все это объединено
той связующей силой исторического сцепления, ко-
торая и делает творчество принадлежностью не жан-
ра, а истории.
Гражданственность — это вовсе не декларация о
любви к Родине, а то врожденное, неубива^мое ни-
какими обидами и даже, наоборот, укрепляющееся
под ударами противников чувство времени, как части
вечности. Гражданственность не трепотня о народе,
а работа-непрерывка во имя народа. Такова была вся
жизнь Шостаковича. Его не увели от гражданствен-
ности ни оскорбления, ни всемирная слава. Гений
проходит испытания и холодной и горячей водой, но
это лишь процесс духовного закаливания. Те, кто
поддается трудностям или попадается на крючок с
ядовитым червячком славы, умирают при жизни. Те,
кто преодолевает это, преодолевают и смерть после
смерти. Шостакович умел не замечать своей славы,
а если и радовался успеху своих произведений, то
это была радость не за самого себя, а радость за
своих детей, которые самостоятельно идут по жизни,
уже отдельно от него.
Когда я впервые познакомился с Шостаковичем,
я был поражен его необыкновенной скромностью и
непоказной, а природной стеснительностью. В 1963
году раздался телефонный звонок. Подошла моя же-
на. «Галина Семеновна? Простите, мы с вами незна-
комы, это говорит Шостакович... Скажите, пожалуй-
ста, Евгений Александрович дома?» «Дома. Работает.
Сейчас я его позову». «Работает? Зачем же его от-
рывать? Я могу позвонить и в другое время, когда
ему будет удобно...» В этом был весь Шостакович.
Гений истинный уважает творческий труд любого то-
варища по профессии. Великий Шостакович, повто-
ряю, поразил меня этим непоказным, природным
даром равенства перед трудом...
Я подошел к телефону, естественно, взволнован-
ный. Шостакович смущенно и сбивчиво сказал мне,
что хочет написать «одну штуку» на мои стихи, и
попросил у меня на это разрешения. (! — Е. Е.) Не-
чего и говорить, как я был счастлив уже одному то-
му, что он прочел мои стихи. Но, несмотря на свое
счастье, я все-таки очень сомневался, тревожился,
даже дергался, когда через месяц он пригласил меня
к себе домой послушать то, что написал.
Впрочем, дергался и Шостакович. У него уже то-
гда болела рука, играть ему было трудно. Меня по-
трясло то., как он нервничает, как он заранее оправ-
дывается передо мной и за больную руку и за пл^-
65

Д. Д. Шостакович и Езг. Евтушенко.
Фото В. МАСТЮКОВА.
хой голос. Шостакович поставил на пюпитр клавир,
на котором было написано «13-я симфония», и стал
играть и петь. К сожалению, это не было никем за-
писано, а пел он тоже гениально — голос у него был
никакой, с каким-то странным дребезжанием, как
будто что-то было сломано внутри голоса, но зато
исполненный неповторимой, не то что внутренней, а
почти потусторонней силы.
Шостакович кончил играть, не спрашивая ничего,
быстро повел меня к накрытому столу, судорожно
опрокинул одну за другой две рюмки водки и только
потом спросил: «Ну как?»
В «13-й симфонии» меня ошеломило прежде всего
то, что если бы я (полный музыкальный невежда, по-
страдавший когда-то от неизвестного мне медведя)
вдруг прозрел слухом, то написал бы абсолютно та-
кую же музыку. Более того, прочтение Шостакови-
чем моих стихов было настолько интонационно и
смыслово точным, что, казалось, он невидимкой был
внутри меня, когда я писал эти стихи, и сочинял му-
зыку одновременно с рождением строк. Меня оше-
ломило и то, что он соединил в этой симфонии сти-
хи, казалось бы, совершенно несоединимые: реквием-
ность «Бабьего яра» с публицистическим выходом в
конце и щемящую простенькую интонацию стихов о
женщинах, стоящих в очереди, ретроспекцию всем
памятных страхов с залихватскими интонациями
«Юмора» и «Карьеры».
Когда была премьера симфонии, на протяжении
50 минут со слушателями происходило нечто очень
редкое: они и плакали, и смеялись, и улыбались, и
задумывались. Ничтоже сумняшеся, я все-таки сде-
лал одно замечание Шостаковичу: конец симфонии
мне показался слишком нейтральным, слишком выхо-
66
дящим за пределы текста. Дурак тогда я был и по-
нял только впоследствии, как нужен был такой ко-
нец именно потому, что этого-то и недоставало в
стихах — выхода к океанской, поднявшейся над суе-
той и треволнениями преходящего, вечной гармонии
жизни. Точно так же Шостакович написал и «Казнь
Степана Разина» — иной музыки я и представить не
могу. Однажды в США я даже выдержал бой с ком-
позитором Бернстайном, недооценившим эту музыку.
В Бернстайне, я думаю, тогда прорвалось что-то слиш-
ком «композиторское», слишком профессиональное.
Искушенность профессионализма иногда мешает вос-
принимать искусство первозданным чувством.
Во время работы над «Степаном Разиным» Дмит-
рий Дмитриевич иногда неожиданно начинал мучить-
ся, звонил мне: «А как вы думаете, Евгений Алексан-
дрович, Разин был хорошим человеком? Все-таки он
людей убивал, много кровушки невинной пустил...»
Шостаковичу очень нравилась другая глава из «Брат-
ской ГЭС» — «Ярмарка в Симбирске»; он говорил, что
это в чистом виде оратория, хотел написать, но ка-
кие-то сомнения не позволяли. Между прочим, на
композицию всей поэмы «Братская ГЭС», построен-
ную именно по принципу, казалось бы, несоединимо-
го, я бы никогда не решился, если бы мне не при-
дала смелости «13-я симфония». Таким образом, Дмит-
рий Дмитриевич оказался крестным отцом этой по-
эмы. Шостакович предложил мне создать новую сим-
фонию на тему «Муки совести». Из этого
получилось, к сожалению, только мое стихотворение,
ему и посвященное. Задумывали мы и оперу на тему
«Иван-дурак», но не успелось. Шостакович был в
расцвете своих сил, когда смерть оборвала его жизнь.
Ушел не только великий композитор, но и великий
человек. Как трогательно предупредителен он был,
узнавая о чьей-то беде, болезни, безденежье. Сколь-
ким композиторам он помог не только своей музы-
кой, но и своей поддержкой! Гений выше и такого
нелучшего жанра человеческого поведения, как за-
висть. Говоря об одном композиторе, Шостакович
вздохнул однажды: «Подловат душонкой... А как
жаль! Такое музыкальное дарование!..» Сразу всплы-
ло: «гений и злодейство две вещи несовместные».
Дарование может быть, к несчастью, и у подлеца, а
вот гениальности он уже сам себя лишает. Из совре-
менных иностранных композиторов Шостакович
очень любил Бенжамина Бриттена и дружил с ним.
Однажды мы слушали вдвоем «Военный реквием»
Бриттена, и Шостакович судорожно ломал пальцы:
так он плакал — руками.
Шостакович был не только великим композито-
ром, но и великим слушателем и великим читателем.
Он знал превосходно не только классическую лите-
ратуру, но и современную, жадно следил за всем
самым главным в прозе, поэзии и каким-то особен-
ным чутьем умел находить это самое главное среди
потока серости и спекуляции. Он был непримирим в
своих застольных суждениях о конъюнктурщине,
трусости, подхалимстве так же откровенно, как и
был добр и нежен ко всему талантливому. К сожа-
лению, насколько мне нравились эти его суждения,
настолько мне не нравились те места в его статьях,
которые написаны формально и совершенно бес-
страстно в отличие от его музыки. Я однажды упрек-
нул за это Дмитрия Дмитриевича. Он был человек
совестливый, беспощадный к себе и признал, что
я прав. «Но зато в музыке я ни разу не подписал ни
одной ноты, которою бы я не думал... Может быть,
мне хотя бы за это простится...» Не ошибавшихся
людей нет, но надо находить в себе смелость, как
Шостакович, хотя бы перед самим собой осудить
свои слабости. А ведь некоторые люди не только не
умеют заглянуть внутрь себя оком справедливого же-

стокого судьи, но и пытаются выдать свои слабости
за убеждения.
Шостакович рассказывал мне, как во время работы
над музыкой к спектаклю «Клоп» он впервые встре-
тился с Маяковским. Маяковский был тогда в пло-
хом, взнервленном настроении, от этого держался с
вызывающей надменностью и протянул юному ком-
позитору два пальца. Шостакович, несмотря на весь
пиэтет перед великим поэтом, все-таки не сдался и
протянул ему в ответ один палец. Тогда Маяков-
ский дружелюбно расхохотался и протянул ему пол-
ную пятерню: «Ты далеко пойдешь, Шостакович...»
Маяковский оказался прав.
Шостакович с нами, в нас, но он уже и не только
с нами, он уже далеко — в завтрашней музыке,! в
завтрашней истории, в завтрашнем человечестве. .
ТРАГИКОМЕДИИ
ГЕОРГИЯ
АНЕЛИЯ
®еспристрастный кинопрокат подтверждает: од-
на из самых популярных кинокартин года —
«Афоня», кинокомедия режиссера Г. Данелия
по сценарию А. Бородянского. Знаю, что количество
просмотревших — еще не критерий. Но тут успех
заслужен. И говорит он не только о бесспорном, дав-
но признанном таланте Г. Данелия, но, по-мозму, и о
рождении на наших глазах весьма перспективного
направления в кинематографе — жанра трагикоме-
дии. При учете индивидуальностей, весьма несхо-
жих, к этому жанру можно отнести целый ряд от-
личных фильмов нашего кино: «Берегись автомоби-
ля» Э. Рязанова, его же недавнюю картину «Ирония
судьбы...», «Начало» Г. Панфилова, «Листопад» и
«Жил певчий дрозд» О. Иоселиани, почти все рабо-
ты Г. Данелия. О последних и речь.
Трагикомедия не оставляет места чистому развле-
чению. Как бы ни хохотали мы над ловкой про-
делкой Короля и Герцога («Совсем пропащий»), лью-
щих крокодиловы слезы на похоронах Уилкса, нет-
нет, да и покажет камера нам лица истинно потря-
сенных смертью близкого человека членов семьи.
И тогда свет, атмосфера, звуки — настороженные,
тревожные — возвращают нас к пониманию серьез-
ности жизни, неподдельности чувства скорби. Имен-
но этот фон и делает возможным постоянное сопо-
ставление истинного и ложного, искреннего и под-
Дельного в человеческих отношениях.
На этой «колеблющейся» гамме чувств и построг-
на трагикомедия. Тут не бывает только смешного или
только грустного. Главная задача камеры — охватить
жизнь в целом, в переходах от внешней стороны
жизни к внутренней, что, по-моему, особенно свой-
ственно этому жанру, подчинить главному комедий-
ные детали. Вспомним великолепную сцену поминок
по живому Левану («Не горюй!»), в которой так пра-
вдиво и страшно, передано забытье живых, которые
на минуту почувствовали ту радость, какая привыч-
на за пиршеским столом, и забыли, что это тризна,
хоть и по присутствующему здесь другу... И как ос-
ветил прекрасный наш оператор В. Юсов эти лица,
как приблизил их, только что смеявшиеся, а теперь
искаженные стыдом и раскаянием, смущением и ро-
бостью!..
Б трагикомедии рядом не только смзшное и груст-
ное, но и великое и малое. Они связаны незримыми
нитями. И средоточие их — человек. Личность. Не
нужно думать, что Г. Данелия решает менее важные
задачи воспитания, чем автор какого-нибудь «пано-
рамного» фильма, где действуют массы, героические
фигуры или выдающиеся персонажи истории. И там
и тут возможны удачи и поражения. Не в жанрах
дело — в таланте. В скромных и, казалось, частных
«случаях» Г. Данелия решает задачи долговременные
и важные. Только индивидуальность его как худож-
ника такова, что наделен он даром видеть личное,
простое, предельно близкое многим людям. И в этой
частице солнца, которую - несет его очень доброе
искусство, столько энергии, что она способна согреть
миллионы сердец.
Жанр трагикомедии позволяет художнику вопло-
щать жизнь в ее разнообразии, живом единстве,
естественности. Помнится, как восхищались мы
фильмами Чаплина, потом — итальянских «неореали-
стов»... Оказалось с годами, что многие черты этого
течения в мировом кино нашли свое продолжение и
развитие в новых, в том числе и национальных, об-
стоятельствах.
Я думаю, что Г. Данелия шел к жанру трагикоме-
дии уже давно. Однако и внутри этого жанра он об-
ладает особыми признаками дарования неповторимо-
го. Что это за черты?
Уже в «Я шагаю по Москве» были эпизоды лири-
ческой грусти, в которых как бы ничего особенного
и не происходило, но было ощущение брожения
чувств молодого героя. И оно сливалось с музыкой
и изображением, создавая тот колорит смешения
легкости и тревоги, покоя и скрытого драматизма
события, которые и создавали неповторимую данели-
евскую атмосферу — музыкальную не по жанру, а
по ритму настроения... Но в том фильме побеждала
легкость комедии.
Торжествует жанр в наиболее цельном, по-моему,
фильме Г. Данелия «Не горюй!». Здесь режиссер на-
шел очень близкого ему и талантливого сценариста
Р. Габриадзе. Обилие жизненно полнокровных харак-
теров и картин действительности, глубокий конфликт
социального значения, органическое соответствие ро-
лей исполнителям — все это предопределило гармо-
ническое произведение искусства, подлинную траги-
комедию, где нельзя ничего ни прибавить, ни уба-
вить.
Трагикомическое в фильмах Г. Данелия — наиболее
перспективная линия в его творческом становлении,
она, мне кажется, обещает еще многие открытия рз-
жиссера на этом пути.
Одновременно это и плодотворный путь нашего
кино, в котором документальная основа, лиризм и
здоровая народная стихия смеха сливаются в полно-
кровное и ненатужное повествование о жизни, ка-
кая она есть и какой ей надлежит быть.
Владимир ОГНЕВ

ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО
оман Инги Петкевич
«Большие песочные часы»
(«Советский писатель», Л.,
1975) знакомит нас с интересной
писательской индивидуальностью.
Его действие происходит в среде
молодой технической интеллиген-
ции, но могло бы происходить се-
годня везде, где моральные ценно-
сти ежедневно проверяются на
прочность человеческим обще-
житием.
«В центре романа,— сказано в
издательской аннотации,— пробле-
мы взаимоотношений личности и
коллектива. Разоблачение и неиз-
бежный крах индивидуализма убе-
дительно демонстрирует судьба
молодого инженера Поленова. Ав-
тор вводит нас в мир острых си-
туаций, неожиданных поступков,
резко и своеобразно очерченных
характеров».
Что касается своеобразно и рез-
ко очерченных характеров, не-
ожиданных поступков и острых
ситуаций — с этим, пожалуй, мож-
но согласиться. Гораздо сложнее
обстоит дело с «проблемами взаи-
моотношений личности и коллек-
тива». Разоблачением Поленова
тут не отделаться.
Инга Петкевич пишет умно, же-
стко, по-мужски. Ее взгляд лишен
как сентиментальной расплывча-
тости, так и плоской однозначно-
сти, он подобен линзе, направлен-
ной на нравственную нетвердость,
неотчетливость самых обыденных
наших поступков, страстей, пере-
живаний. Но это отнюдь не сати-
ра нравов, прямых воспита-
тельных задач такая проза себе
не ставит, она исследует, ста-
вит диагноз и уже этим вернее
достигает нашего внутреннего зре-
ния. Вот маленький коллектив кон-
структорского бюро научно-иссле-
довательского института, вот два
главных героя, чьи сложные вза-
имоотношения составляют сюжет-
ный и психологический нерв кни-
ги. Поначалу действительно ка-
жется, что суть конфликта — в
столкновении коллективиста Гав-
рилова, от лица которого идет по-
вествование, и индивидуалиста
Поленова, то и дело попирающего
элементарные нормы порядочно-
сти. Однако все не так просто. По-
ленов, подобно камню, брошенно-
му в стоячую, слегка заболочен-
ную воду, взрывает привычную
обыденность институтской жизни
и заставляет каждого из персона-
жей романа по-новому взглянуть
на себя и окружающих. Конечно,
эксцентрический эгоизм Поленова
виден невооруженным глазом,
конечно, он терпит «неизбежный
крах», как сказано в аннотации,
но разве радует Гаврилова эта по-
беда, разве не приходит к нему в
финале горькое понимание, что и
его, казалось бы, такие выверен-
ные нравственные постулаты есть,
в сущности, тоже фикция, до тех
пор пока они не вырастают до п о-
ступка, а не остаются рефлек-
сией, успокаивающей совесть. «Я
вертел в руках песочные часы.
Время струилось золотой змей-
кой... Жизнь продолжалась... Еще
не поздно было подучиться пра-
вильно дышать... и видеть... и слы-
шать... и любить». Так заканчи-
вается эта притча о коллективе и
личности, созданная в слегка ост-
раненной, условной манере и за-
ставляющая читателя задуматься
о предметах глубоких и важных.
Каждый из нас еще имеет вре-
мя остановиться и заглянуть в соб-
ственную душу, чтобы лучше уви-
деть и понять людей, близких 'и
дальних. И только часы нельзя ос-
тановить, большие песочные часы
жизни.
Евгений
СИДОРОВ
ИСПОВЕДЬ
СЧАСТЛИВОГО
ЧЕЛОВЕКА
® рудное счастье...». Я что-то
вдруг засомневался, так ли
уж бесспорно проверенное
это словосочетание. Труден быва-
ет путь к счастью — это так. Даже
мучительно труден. А само сча-
стье — легкое. Радостное. На то
оно и счастье.
Ничуть не претендую на всеобщ-
ность этого соображения; это пре-
жде всего впечатление от книги
Юлия Крелина «Письмо сыну», из-
данное «Детской литературой»,—
одной из тех книг, что насущно
ПРАКТИЧЕСКИ важны для юно-
ши, выбирающего профессию.
Однако Крелин как будто бы
несколько странно помогает это-
му «витязю на распутье». Он хи-
рург, для которого его дело —
жизнь, любовь, призвание, сча-
стье, не уговаривает, не подталки-
вает, не завлекает в хирургию.
Вроде бы даже наоборот.
Он пересказывает разговор с
десятиклассницей, признавшейся,
что больше всего на свете любит
музыку, но пойдет в медицину.
Отчего? Оттого, что ей больно ви-
деть: многие девочки из ее класса
близоруки, «очкарики». Больно ду-
мать, что медики в этом отноше-
нии пока мало успели.

Славная девочка, верно? Автор
и сам так считает. И все же тор-
мозит ее добросердечный порыв.
Советует не торопиться. Искать
свою песню. Не душить ее.
Вот откуда размышления о лег-
кости счастья. Эта легкость — ре-
зультат трудного выбора.
Рассказывая о своей профессии,
Крелин неожиданно и даже пара-
доксально («Я ленив. Я чудовищно
ленив») славит отсутствие свобо-
ды выбора: привезли больного, он
может умереть, ему нужен хи-
рург, и никто больше,— где ж тут
почва и время для сомнений? Все
очевидно, все ясно, все легко —
оперируй, спасай, стой у операци-
онного стола по нескольку часов:
выбор сделала за тебя профес-
сия.
Та, которую ты сам однажды
выбрал.
, Автор вовсе не скуп на тяжкие
подробности. Мальчиком запомнил
он, как смывали кровь с одежды
отца, тоже хирурга, и сегодня
трезво, сурово, бесстрашно погру-
жает нас в быт хирургического
отделения, в полном смысле—кро-
вавый. Тут пушкинское «и он мне
грудь рассек мечом и сердце тре-
петное вынул» не поэтическая ал-
легория, а именно быт. Будни. Не-
даром Маршак как-то назвал эти
великие строки «кровавой опера-
цией».
Книга и не заманивает и не за-
пугивает. Она рассказывает. Она
размышляет.
Может, потому и я, давненько
вышедший из возраста, когда вы-
бирают профессию, вдруг неволь-
но и остро пожалел: отчего мне
не пришло в голову стать хирур-
гом? И тут же обрадовался: слава
богу, что не стал. Не сумел бы,
не смог, не к тому душа лежала.
Это двойное воздействие книги,
мне кажется, выражает ее суть и
силу. Да, она о том, что это та-
кое — быть хирургом. О притя-
гательности профессии, несмотря
на тяжесть ее (а может, благода-
ря этому?). Но, главное, книга о
том, что надо искать себя, стано-
виться собою, делать свой выбор.
Конечно, она имеет право быть
причислена к привычной серии
«рассказы о профессиях»: профес-
сия раскрыта в ней добросовест-
но и талантливо. Однако важно,
что в ней не только профессио-
нальная, но ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ тема.
Она — о трудной жизни хирур-
га. И о его легком счастье. О сча-
стье человека, который не ошиб-
ся в выборе,
Станислав
РАССАДИН
ЛЕТОПИСЬ
ЧУВСТВ
®спытание любви» (из-
дательство «Картя Мол-
довеняскэ», Кишинев,
1975) — восьмая книга стихов Ки-
рилла Ковальджи. Ее название
многозначно. Это испытание глу-
бокого чувства к реальной женщи-
не, любимой, испытание всем —
временем, возрастом, бытом; это
испытание стихов на зрелость и
законченность, на долговечность.
Главная авторская задача «пока-
зать движение одной лишь лири-
ческой темы — от мальчишеской,
юношеской смятенности до нрав-
ственного утверждения зрелости с
ее раздумьями, борениями внут-
реннего роста, верностью душев-
ных устремлений» (из аннота-
ции) — решена верно и динамич-
но. Новая книга лирики К. Ко-
вальджи действительно летопись
чувств.
Хочется особо отметить такие
удавшиеся стихотворения, как
«Интервью», «Моя знакомая», «По-
черствело мое поколение», «Бал-
лада о любви». Кирилл Ковальд-
жи мастерски владеет и тради-
ционным стихом и верлибром.
Основная же притягательность его
лирики в ее задушевности, музы-
кальности, незаемности тем и ин-
тонаций. А стихотворение «Город
и гитара» вызвало в памяти стра-
ницы романа «Лиманские исто-
рии», вышедшего годом ранее в из-
дательстве «Советский писатель».
Мало сказать, что то была на-
стоящая проза поэта. В «Лиман-
ских историях» возникло гар-
моническое содружество стихов и
прозы. Небольшие рифмованные
вкрапления, словно в музыке, за-
давали тон живописному, увлека-
тельному повествованию о жите-
лях молдавского городка Лиман-
ска, в котором легко угадывались
черты Белгород-Днестровского
(бывшего Аккермана). Своеобраз-
ный мягкий юмор помог автору
очень пластично воссоздать быт и
нравы горожан довоенной Молда-
вии; овеянные легкой грустью вос-
поминания о собственном детстве,
о первой любви и романтических
мечтах, хорошо передали процесс
возмужания подростка, становле-
ние личности.
Уверен, что читатель, открыв-
ший книгу лирики К. Ковальджи,
неминуемо потянется к его прозе,
а прочитав роман «Лиманские ис-
тории» и повесть «Пять точек на
карте», будет искать новой встре-
чи с этим интересным поэтом.
Виктор
ШИРОКОВ
«ПУТЕШЕСТВИЕ
ЧЕРЕЗ ЭПОХИ»
И МАШИНА
ВРЕМЕНИ
нига Б. Кузнецова «Путеше-
ствие через эпохи» («Моло-
дая гвардия», 1975) начи-
нается с парадоксального и поч-
ти эпатирующего утверждения:
по слогам автора, это он путеше-
ствовал во времени под именем
легендарного графа Калиостро и
беседовал с великими мыслителя-
ми, начиная от Сократа и кончая
Эйнштейном...
Может показаться, что «маши-
на времени» здесь — всего лишь
художественный прием, услов-
ность книги, рассчитанной на
массового читателя. Нет — это на-
глядная демонстрация определен-
ного типа отношения исследовате-
ля к идеям прошлого и к людям
прошлого. «Машина времени»
противостоит анахроническому
(по определению, данному в нача-
ле XIX века, ;анахронизм —
«ошибка против времени») пересе-
лению людей прошлого в совре-
менную эпоху, навязыванию им
наших проблем и понятий, одева-
нию их в современные костюмы.
Люди прошлого уже сделали свое
и сказали все, что могли; они мо-
гут постоять за себя в борьбе с
«пучиной забвения», и уважение
к ним — не столько в том, чтобы
воскресить их в памяти потомков,
сколько в том, чтобы учиться у
них, как можно точнее понять их.
Чему же учиться? И для ответа
на этот вопрос «машина времени»
оказывается полезна. «Мемуары»
о великих людях, которых ^путе-
шественник во времени» видел и
слышал, отнюдь не похожи на
жизнеописания или энциклопедии
с их претензией изложить ,все о
том или ином человеке. Рассказ
Б. Кузнецова о Платоне, Данте или
Ньютоне избирателен. Изменить
прошлое нельзя, но можно выб-
рать свой маршрут в прошлое.
«Смысл поступка — б том, что
он оказывается элементом неко-
торого исторического процесса»,—
говорит автор. Именно в таком
включении отдельной человече-
ской жизни в жизнь человечест-
ва, отдельной идеи — в поток- че-
ловеческой мысли — залог- бес-
смертия. «Собеседники» Б. Кузне-
цова завоевали себе это бессмер-
тие, ибо их творчество • было
«близко тем сторонам эпохи, ко-
торым принадлежит будущее».
- ' .Вера
МИЛЬЧИНА

Дорогая редакция!
©чень мне хочется поделиться с вами своими
заботами, посоветоваться.
Многие жалуются на оскудение окружающей
нас природы. Между тем нам повезло: мы живем в
стране, природа которой исключительно богата и раз-
нообразна. Но человеческая деятельность бывает по-
рой настолько бурной, что природа не успевает вос-
производить свои богатства, особенно в зоне крупных
строек и промышленных предприятий. Не всегда еще,
расчищая участки под строительство новых объектов,
мы думаем о том, чтобы сохранить каждое дерево,
каждый куст — причем их уничтожение часто вовсе
не диктуется необходимостью. За какие-нибудь дни,
недели совсем неоправданно .вырубаются гектары
леса. А ведь для того, чтобы вырастить лес на этих
участках, требуются годы, десятилетия. Надо не
успокаивать общественное мнение, а призывать к
изысканию путей приумножения природных бо-
гатств.
Когда говорят об охране природы, обычно берут
проблемы глобальные — устройство национальных
заповедников, охранной зоны Байкала и прочее.
А как мы бережем ту среду, которая окружает нас
повседневно, наши родные лес и луг? Многое здесь
зависит от нашей молодежи, школьников. Меня, как
учителя биологии, этот вопрос особенно волнует:
главная задача ложится на нас, учителей.
Школа должна привить ребятам интерес к приро-
де, бережное отношение к ней. Леонид Леонов как-
то писал, что любовь к Родине надо воспитывать с
любви к природе. Начинать это ^воспитание надо с
детства. Человек, который понимает природу, благо-
роднее, чище. Он не сделает дурного поступка, он
прошел душевный университет. Это очень верные
слова, ведь охрана природы — проблема не только
социально-экономическая, но и глубоко нравственная.
Около десяти лет у нас в школе работает детское
лесничество. Много полезного и интересного делают
ребята. В нашем районе есть отработанные карьеры,
где можно и нужно посадить лес. Ученики в старших
классах проводят беседы с малышами, рассказывают,
как сажать деревья, почему лучше использовать сос-
ну (она принимается лучше, не требует специального
ухода). Затем всей школой мы выезжаем на посадку.
Ребята с удовольствием сажают молоденькие сосен-
ки, очищают лес от сушняка, расселяют муравейни-
ки, изучают и записывают в «Красную книгу» расте-
ния, находящиеся на грани исчезновения (у нас в
Подмосковье становится редким обычный ландыш,
лесная фиалка и даже крапива!), причем не только
записывают, но и обращаются в сельсоветы, общества
по охране природы с просьбой сберечь эти растения.
Главное, делают это с интересом и во внеурочное
время.
Я заметила, что заинтересовать ребят, поднять их
на какое-то дело, увлечь нетрудно. Рассказала им
как-то на уроке ботаники о школьниках из поселка
Щл
письмо
СЕНТЯБРЯ
Ягула. Там пролегает Сибирский тракт, по которому
когда-то шли ссыльные революционеры. Вдоль трак-
та растут старые, доживающие свой век березы, ко-
торые слышали звон кандалов. Учащиеся Ягульской
школы посадили у тракта молодые березки — они
будут напоминать будущим поколениям о событиях
далекого прошлого. Мои ребята загорелись, предло-
жили взять шефство над дубовой рощей (там у нас
расположен памятник погибшим бойцам). Решили со*
бирать желуди, особенно увлеклись этим' делом ма-
лыши. Каждый день идут в школу и несут по пол-
ному мешочку для обуви. Мы даже устроили сорев-
нование, вывесили показатели, какой класс больше
собрал.
Очень интересно проходят у нас выставки цве-
тов — конкурс на лучший букет. Сейчас говорят, что
нужно поменьше рвать цветы: они исчезают. Мы
предложили ребятам собирать букеты из сорных
трав. Ну, васильки, например, это ведь тоже сорное
растение. Таким образом, ребята не только состав-
ляют красочные букеты, но и пропалывают опреде-
ленный участок поля. Я уверена: те, кто работает в
нашем лесничестве, никогда не срубят молодое дере-
во, не будут рвать большие охапки цветов, не под-
нимут руку на зверя в заповеднике. Именно препо-
даватели должны научить ребят любить природу:
ведь природа — «вечный источник мысли и добра».
Мы в школе часто беседуем с ребятами: хочется
понять, что их интересует, как лучше организовать
среди них воспитательную работу. Жаль, но очень
мало у нас еще специалистов-энтузиастов, которые
любят и знают свое дело, могут повести за собой
ребят, увлечь. Не везде есть леса, не везде можно
создавать лесничества, но какие-то штабы, дружины
по охране природы должны быть повсюду.
Учителям нашей школы хотелось бы организовать
летний лагерь по типу трудовых лагерей, где бы ре-
бята не только отдыхали, но и выполняли какую-то
работу по охране леса, знакрмились с природными
богатствами своего края. Мы мечтаем создать свой
«голубой патруль» — привлечь ребят к охране во-
доемов.
На страницах «Юности» нужно больше говорить о
взаимоотношениях человека и окружающей среды.
Мне кажется, что даже музеи — от областных до
школьных — должны быть не выставками
чучел или гербариев (это тоже нужно), но и про-
пагандистами сбережения природных богатств.
Надеюсь, читатели могут посоветовать, как лучше
организовать природоохранительную работу среди
молодежи, школьников, какие еще существуют фор-
мы работы. Это сделало бы ряды друзей природы
более многочисленными, а их труд — результатив-
нее.
В. СУВОРОВА,
учительница биологии
школы № 29 г. Коломны.
70

Василий
Казанцев
о'
В шумящей жизни, в торопливой
Ни в горький, ни в счастливый час
Своей души тенелюбивой
Не выставлял я напоказ.
Не обнажал ее бесстыдно...
Но было бы до слез обидно.
Когда бы среди многих дел
Ее, в тени неясно видной,
Так и никто не разглядел.
О
Взгляну на скачущий поток.
Взгляну на тлеющий песок.
На темный лес прибрежный —
Взгляну. А от тебя, цветок,
Я отвернусь небрежно.
Воздушный, светом залитой.
Чуть изогнувший шею
Свою,— с прелестной красотой
Что делать мне твоею!..
Ты выше чувства и ума!
Перед тобой душа нема,
Как перед смертной бездной.
И отстраняется.сама
От муки бесполезной.
Я старых тропинок в лесу не нашел.
Давнишних следов затерялось мерцанье.
Расслышал гуденье знакомое пчел.
Невнятное, быстрое листьев шептанье.
Затерянный след, ты от глаз далеко ль!
Дыханье стесненное, ты далеко ли!
И сердце пронзила внезапная боль.
И стало светлее на сердце от боли.
Когда-то я любил...
Терзаясь скрытным нравом,
Я нес свой юный пыл
Кустам, деревьям, травам.
Безмолвный я бродил.
Но был прекрасно понят.
Я все давно забыл.
Они— доныне помнят!
Как долго падала сосна!..
Внезапный сон одолевая,
Клонилась в сторону она,
Бессильная — еще живая.
И вслед паденью своему
Лесинки малые тянула.
Входила в лиственную тьму —
Как будто в озере тонула.
Редели сучья впереди,
И вновь привольно открывалось
Пред ней пространство, и в груди
Как будто что-то обрывалось.
Скрипел осинки смятый ствол,
И ветвь надломленно хрустела,
И свод вверху, синея, цвел...
И жизнь моя, как сон, летела...
о
Опомнюсь — распустился лист.
Светлеет в воздухе нагретом.
Зубчато сморщен и лоснист
И тронут красноватым цветом.
Опомнюсь — на лугу стога.
Роса тяжелая ложится.
И месяц белые рога
Вострит. Опомнюсь — снег кружится.
Иду межой, малину ем.
Сухой стерней бреду устало.
А между этим днём и тем —
Темно, зияние провала.
Как будто выбитым путем
В часы жары и стужи лютой
Не шел — с усильем — день за днем.
Не жил — минуту за минутой.
О
Как память страшная войны,
Как мысль о боли и железе,
В толпе — я вижу со спины —
Старик высокий на протезе.
И стала улица тесна.
Куда деваться мне! Темна — ~
Невозмутимая, прямая —
В глазах качается спина,
Не уходя, не пропадая.
И, не сдержав шагов своих,
Я — мимо, мимо стороною
Но скрип тяжелый не затих. .
Он стал теперь идти за мною.
Давно умолк поток людской.
Шум улиц замер бесполезный...
Седой старик все шел за мной.
Все плыл за мною скрип протезный.
Ночь в лесу
Становится темно.
Под глохнущим навесом
Стволы слились в одно.
Стань темнотой. Стань лесом.
Последний свет погас.
Сырым пахнуло духом.
Бессильный слепнет глаз.
Стань тишиной. Стань слухом.
Растущею листвой.
Бессонной ветви взмахом.
Надеждой и звездой.
Преодоленным страхом,,

Григорий
Ноже ни и
Знакомство с Лукрецием
«Не страшен пробудившийся
двойник, поверить страшно, что
можно радоваться на земле, ничуть
не боясь неба».
Из письма Д. ДИДРО к Екатерине II
о Лукреции КАРЕ.
Еще мне драка — по плечу
и узок воротник.
Еще я сам проволочу
свой ялик сквозь тростник.
Ввяжусь в чужую свалку зря,
бессмысленно рискну.
Но мой двойник — второе я —
подсек мою блесну.
Он то приходит на причал,
перекрывая трап,
то властно будит по ночам
и шепчет: ты ослаб,
угомонись, перемоги
и плоть свою и нрав,
постигни поздний зов куги
и знай: Лукреций прав.
Привет тебе, Лукреций Кар —
проснувшийся мудрец.
Остепенившийся Икар
нашел в крыле свинец.
1
...Возьму себе отпуск зимою,
собаку возьму и спиртное.
И буду стрелять по джейранам.
А может быть... и не буду.
С такой безотказной двустволкой,
с такой безупречной насадкой,
с такою войной за плечами —
негоже стрелять по джейранам...
Мы были профессионалы.
Мы били прицельно по звуку,
по тени — с колена, навскидку
с двух рук:
из «ТТ» и из «кольта»...
Поеду я лучше рыбачить. .
Рыбалка — невинное дело.
Сиди себе молча над лункой
и думай спокойно о Стиксе.
А рыба —
она ли не клюнет
теою колдовскую наживку,
пока она ест ей подобных...
Рыбалка — незинное дело.
А как же: «Храните живое.
что скачет, плывет и летает».
А как же: «Пусть теплится всуе
во чреве носимое к жизни».
Поеду я лучше в Коломну,
к Маринкиной башне на взгорье.
Там дом на высокой подклети,
там дух равновесья витает.
А как же старик Олеарий,
униженный пришлым невеждой!
А как же шувайские белки,
исчезнувшие навеки?!
Сидел бы ты дома, Лукреций,
в субботу и в воскресенье.
Свой век постигал бы неспешно,
к сынам пригляделся
и мудрость
по-юному черпал у внуков.
Но что мне делать, если ты боишься
пойти по следу ночью за волчицей,
в своем лесу, с готовым драться псом
и, словно ноздри, чуткими стволами.
Ты говоришь: она идет с волчонком, •--•
голодная, меняя лес на стаю, "
и след ее кровав, ко не настолько, .•<•■-■-
чтоб стоило напрасно рисковать.
Но что мне делать, если ты не хочешь -
шагнуть, как прежде, за высокий бруствер
и с обнаженной нервною спиною
жить так, как жил, без поисков отхода.
Ты говоришь: не нужно заблуждаться,
атака, рукопашная, разведка —
все это детство перед маскарадом,
когда всевластный вяжет серпантин.
(Мне в госпитале как-то снилась елка,
на ней висели наши медальоны —
смертельные:
«Сурнин... Калина... Макушева...
Гура... Конвиссер... Зуц...
Урбанский... Поженян...»
В огромной зале, без дверей, без окон,
стояла елка, плыл паркет натертый,
и вальс звучал. А в зале никого.)
Так что мне делать, если ты поверил,
что этот торт минирован, Лукреций,
что ватный торс страшней сухих лимансз,
а меч картонный тверже, чем «спринг-найф»
Ты говоришь: что делать, все стареет —
и сапоги болотные, и гиря,
и кортик с белым золотом на ручке. • ■-
И ты—мой друг единственный —
! ■ -г •: Лукреций.
Ты — это я. И мне с тобою скучно.
А зеркала еще нас повторят...
Но два ствола, что на стене висят, «
однажды в жизни оживают сами...
Прощание с Лукрецием
Ну что мне за польза,
что мир безначален,
что глупый есть глупый,
печальный печален.
Ну, что мне за радость,
ей-богу, поверьте,
что души — не души,
а тлен после смерти.
Нож-
лезвием на пружине.
72

Что вовсе не страшнэ,
когда умираем,
и нас не замучат
ни адом, ни раем.
Что, мол, по заказу,
с доставкою на дом,
основа основ:
промежутки и атом.
Ох, этот Лукреций — •_„
стальные объятья...
Мне грустно, пустите,
хочу полетать я...
Над лужей, как жук,
над ольхой, как синица,
над лесом...
Но это уже «заграница».
А если над морем,
а если над миром.
Прощайте, Лукреций,
вы были кумиром...
Подводя итоги
Что было, что не было —
по уши сыт.
Помельче просеял бы —
нет таких сит.
Осколков своих подпилил бы углы,
да нет ни ножовки такой, ни пилы.
Все ночи в чаду, все похмельные дни,
размыл бы, вернул,
да к чему мне они.
Друзей, что обидел я...
Вот он, мой нож...
Да что уповать, тех обид не вернешь.
И все же, хоть сам я себе не судья:
не лгал,
не шустрил,
не прислуживал я.
А дни, что остались (не глянешь на дно),
хотел бы дожить,
если мне суждено,
подальше от клейстера и сургуча,
подальше от евнуха и палача,
от бальных снегов,
и от горьких грехов,
от выгодно ложно-опальных стихов.
Подальше от легких шарнирных дверей,
от свах,
повитух
и от поводырей,
от сводных оркестров и сводных отцов,
пророков,
оракулов
и мудрецов,
оков золоченых в синильном раю,
жуков, стерегущих добычу свою,
пристегнутых беркутов,
пленных орлов,
от птиц подсадных
и уютных углов.
Подальше, подальше от рыночных цен,
от ловко придуманных мизансцен.
От скромных даров на чужом облучке
и от указательных пальцев в зрачке.
От добрых ломбардов,
от мутной хулы,
от сточных канав голубой похвалы.
От благостных арф и от канн в хрустале.
Поближе,
поближе,
поближе
к з_-мле.
М&мед
Немаил
Вдали от гор любимых засыпая,
Увидишь: не костер ли там горит,
Глаза слепя! Сквозь ночь земля родная
Притягивает сердце, как магнит.
О родина, ты сны лелеешь наши,
К подушке льнешь, мерцаешь у щеки,
И камни пухом кажутся лебяжьим,
И сладкими — твои солончаки.
И мнится: устремилась к Савалану
Во тьме ночной сестра его Араз,
И тянется во тьме к Азербайджану
Тот берег, разглядеть пытаясь нас.
А мне в Москве, под шум ночной метели,
Все снятся складки матери-земли,
Ее морщины, тихий плеск Гек-Геля,
Похожий на сладчайший вздох Лейпи.
Мне весело. Сюда, к холмам московским,
Шагнул Кяпаз,— какой счастливый сон!
Как виден он, гранитный и громоздкий,
Как высоко под тучи вознесен!
Как дальний зов, как счастья дуновенье...
Вдали от скал, от горных троп крутых
Ты, родина, мне даришь вдохновенье:
Не я пишу — ты пишешь этот стих.
Согрет твоим объятьем материнским,
Смотрю я вдаль, мне кажется: горит
Костер в горах, разбрасывая искры,
Притягивая сердце, как магнит.
О
Из армии пришел домой солдат,
Проделав путь, отцовского длинней:
Оборван пулей путь отца на фронте.
Откроет чемодан — на дне лежат
Открытки, фотографии друзей
С напутствиями их на обороте.
Из армии пришел солдат домой.
Воротничок сверкает белизной,
Армейская подтянутость в походке.
Вернулся с возмужавшею душой,
Движения уверенны и четки.
Из армии пришел домой солдат.
Не иглы ли еловые блестят
На рукаве и колкие снежинки!
Пред ним домашний вьется виноград,
И путаные горные тропинки,
И овцы на лугу, как облака.
За ним — мороз сибирский и снега,
Суровый край с таежными лесами,
А бабушке в его лице видны
Черты того, кто не пришел с войны,—
Глаза ее наполнены слезами.
Перевел с азербайджанского
А. КУШНЕР

Марк ГРИГОРЬЕВ
НА УРЕНГОЙ
^,-ШшёШ
Рисунок
И. КУДИНОВА.
©не повезло. Попасть на укладку первого
километра новой железной дороги не часто
случается. Да что километр. Такой участок
уже напоминает всамделишный железнодорожный
путь, уходящий куда-то за линию горизонта. Неза*
бываем же тот момент, когда путеукладчик вы-
двинул первое двадцатипятиметровое звено при-
шитых к шпалам рельсов, покачал это звенышко
где-то в вышине, отчего полотно расчертилось теня-
ми шпал, неправдоподобно узенькими их проекция-
ми, а затем — «Майнуй, майнуй!» — медленно по-
ползли опускаемые краном первые метры будущей
железной дороги.
— Майнуй! — кричит бригадир, придерживая
звено, а глазом нацелившись на вешку.
Его голос срывается на хрип, а в кабине путе-
укладчика все равно ничего не слышно. Мало того,
что дизель тарахтит, так народу еще как на массо-
вом гулянье. Гомонят, щелкают затворами фотоаппа-
ратов, оркестр грохочет, и, перекрывая все эти
звуки, орет бородатый кинооператор: «Вируй, ви-
руй!» и
Бригадир, подчиняясь оператору,— исторический
момент должен быть запечатлен кинохроникой —
поворачивает руки ладонями вверх, показывая «подъ-
ем». Потом ладонями вниз — «опускай». И вот, на-
конец, звено на земле. Быстро-бы-
стро накладываются стяжки, ме-
таллические полосы, которыми
связан рельс предыдущий с по-
следующим. Теперь быстро-быст-
ро вставить болты в отверстия.
Болты не лезут. «Раз, два — взя-
ли! Еще взяли!» Ломиками подви-
нули немного рельс — вошли бол-
ты. «Отходи!» И медленно, словно
переваливаясь с боку на бок, пое-
рука.
ТОВАРИЩ
строитель!

хал путеукладчик по первому звену новой дороги
Сургут—Уренгой, к самому Полярному кругу. Туда,
где река Пур впадает в Тазовскую губу. Тазовская
губа — часть Обской, за Обской губой Карское море,
а там — Северный Ледовитый океан.
В тот весенний день уложили только километр.
Дальше земляное полотно обрывалось, в тайгу ухо-
дила лишь просека. Путеукладчик вернулся на разъ-
езд Ульт-Ягун, будет отдыхать до тех пор, пока
таежные десанты обустроят поселки вдоль линии
будущей трассы, в поселках появятся вальщики леса,
гидромониторщики, шоферы, бульдозеристы, и про-
чие, и прочие. Тогда ниточка просеки вытянется к
Северу почти на.шестьсот километров, намоют пес-
чаные горы, насыпят земляное полотно — тут снова
путеукладчик выползет на свою работу. И будет все
это и год, и два, и пять, потому что скоро сказка
сказывается... Потому что надо преодолеть болота,
и тайгу, и лесотундру и добраться до самой тунд-
ры, а там — никого и ничего, ни кола и ни двора,
минус пятьдесят зимой и мошка летом. Но дорога
не для красоты строится: под этой землей, под бо-
лотами и соснами — нефть, нефть, нефть. А там,
где кончается «нефтяная бочка», разбурены скважи-
ны огромных запасов природного газа. Вот почему
в решениях XXV съезда КПСС записано: «...На-
чать строительство железной дороги Сургут —
Уренгой».
Дорога началась, дорога будет. Только вот как
будет, какой ценой?
В одноэтажной бревенчатой гостинице, «заежке»,
как ее именуют дорожные строители, в Сургуте
моим соседом по комнате оказался коренной моск-
вич. Инженер-строитель, выпускник МИИТа, он
много лет проработал в столичных управлениях и
трестах. Теперь вот решил попробовать себя в насто-
ящем, или, как он выразился, мужском, строительном
деле. За три дня нашего соседства — первые три его
северных дня — я все время выслушивал сравнения:
как «у нас» — он имел в виду столицу — и как здесь.
«Да, такой грязищи я еще не видывал!» — сообщил
он в первый вечер, вымывая сапоги под краном.
«Да, докторской колбасой тут и не пахнет!»— пове-
дал он на следующий день. В третий вечер он при-
нес «Известия». «Вот смотри, только что поступила
в киоск. Позавчерашняя». А когда мы прощались,
инженер попросил меня записать московский теле-
фон: «Прилетишь, позвони жене. Скажи, пусть не
волнуется, устроился, мол, нормально. Колбасы,
Правда, докторской нет, московского вечернего вы»
пуска «Известий» — тоже, но живут же люди. По-
нял? Скажешь: все нормально. Ну, кое-какие из-
держки, конечно, имеются. Но ведь Север, Сибирь,
новостройка...»
В последних словах экс-москвича послышались
ноты такой уверенности в обязательности
издержек, что мне стало не по себе. Ограниченный
ассортимент продуктов в магазинах, опаздывающие
газеты, грязь и топь, отсутствие теплых туалетов —
все это в районах освоения молодежь готова пере-
терпеть. Но плохо, когда относятся к такому положе-
нию вещей как к данности, неизбывному, раз и на-
всегда установившемуся порядку. Смиряются, подчи-
няясь обстоятельствам, а через месяц, через год по-
кидают стройку навсегда. Потому что человек спосо-
бен вынести огромные физические перегрузки,
отсутствие комфорта, неустроенность, книжный го-
лод, температурные перепады, разлуку с близкими.
Невыносима мысль: так будет всегда, ничего изме-
нить нельзя. Вот когда перед глазами, как мигающий
сигнал пожарной машины, вертится лишь одно тре-
вожное слово: «Бежать!»
В Нижневартовске я купил городскую газнту «Ле-
нинское знамя». Половина четвертой полосы отие-
дена под объявления: «Приглашаются на работу»,
«Требуются», «Срочно требуются». Механики-тепло-
техники, слесари, станочники, бетонщики, водители,
автокрановщики, сварщики, рабочие на пилораму,
акушерки, медицинские сестры, санитарки. В Сургу-
те та же самая история: требуются шоферы (пер^
вого, второго, третьего классов), стропальщики, кра-
иовщики на портальные краны, электрики, кладов-
щики, разнорабочие...
Казалось бы, ничего удивительного. Города и по-
селки растут, разбуриваются новые скважины, стро-
ятся предприятия по переработке нефти и газа,
расширяются штаты сферы обслуживания. Естест-
венно, стремительно возрастает потребность в но.
вых кадрах. Но в том-то и дело, что новые кадры
требуются большей частью не на вновь вводимые
штатные должности, а на замену ушедших, тех са-
мых, для кого уже зажглось красное табло: «Бе-
жать!»
В управлении строительства «Тюменстройпуть» я
выписал сведения о движении рабочих кадров в
строительно-монтажных поездах (СМП) за четыре
месяца 1976 года. В СМП-198, например, за это
время принято на работу 54 человека, выбыло 47.
В СМП-237 принято 01, выбыло 79, в СМП-241 при-
нято 40, выбыло 67! Всего по управлению принято
1076, выбыло 860 человек. Довольно безрадостный
итог, хотя, конечно, в число выбывших попали ушед-
шие естественным, так сказать, порядком: пошли
служить в армию, поступили учиться в очные вузы,
вышли на пенсию. Ну, допустим, покинувших строй-
ку по уважительным, если можно так выразиться,
причинам наберется три с половиной сотни. Осталь-
ные пятьсот выбывших на тысячу принятых — это и
есть «издержки освоения новых районов». Многова-
то, не правда ли?! Экономически убыточно. И, глав-
ное, это пятьсот несостоявшихся человеческих судеб,
утраченных надежд, рухнувших планов. Вот почему
меня не очень увлекали бравурные марши -и воскли-
цательные знаки транспарантов там, на Ульт-Ягу-
не, на укладке первого километра. Да, дорога будет.
Но какой ценой?
Через три дня после торжеств мне вновь довелось
попасть в Ульт-Ягун. В комсомольско-молодежной
бригаде Виктора Молозина, которая вела укладку
первого километра уренгойской трассы, началась
обычная, будничная смена. Защитные каски, выдан-
ные по случаю исторического события, лежали под
вагоном-домиком, временным обиталищем бригады.
Работать в этих новеньких касках и несподручно и
смешновато. Молозин водил меня по участку, пока-
зывал свое хозяйство. Двое парней, занятые
на сшивке, махали нам руками, подзывая.
— Сфотографируйте нас,— попросил бородатый.—
Мы тезки, обоих зовут Володями. Еще у меня есть
приз «Юности» за победу на лыжных соревнова-
ниях...
— Зачем сфотографировать? — спросил я, неуве-
ренно доставая из кармана аппарат.
— Как это зачем! — Бородатый Володя отложил
кувалду.— Для истории, для примера, для обмена
передовым опытом. Для чего к нам корреспонденты
ездят? Напечатаете снимок и подпишите: «Передо-
еик производства Владимир Пахомов с одного удара
забивает костыль. Равняйтесь на правофлангового...»
— Ну, понесло душу в рай,— сказал Молозин.—
Кончай дурака валять.
— Ладно.— Володя вновь взялся за кувалду.—
Это я так, находит иногда. Извиняйте,— повернулся
он в мою сторону,— лично против вас я ничего не
76

имею. Только обидно: ездят, фотографируют, пишут.
А что пишут? «Бригада путейцев Виктора Молозина
в труднейших условиях ежедневно перекрывает
сменные задания...» Труднейшие условия! Мороз,
болота, мошка — условия не курортные. Но мы и не
жалуемся. Кому жаловаться — богу? Тут уж ничего
не изменишь: места такие. А вот коттеджами за-
менить эти проклятые вагоны можно. Это дело люд-
ское, выполнимое. Чтоб можно было на нормальной
кровати поспать. А то на вагонных полках, как
вечные пассажиры-
До обеда молозинцы забалластировали шестьсот
метров пути. Перегоняли шпалы, выправляли и рих-
товали путь. Недаром в управлении «Тюменстрой-
путь» говорят: с одной бригадой Молозина не вся-
кий СМП может потягаться. После обеда только
сели покурить — прилетел вертолет. Высокая жен-
щина в меховой шапке, в куртке чертовой кожи и
красных тренировочных брюках, сойдя по трапу,
прямиком зашагала к жилым вагонам.
— Санэпидемстанция пожаловала,— вздохнул Мо-
лозин. — Теперь держись...
— Пошла шмон наводить,— заметил кто-то из ре-
бят,— сейчас портянки полетят.
Портянки не полетели, но через несколько минут
грозная инспектриса выглянула из вагона-кухни.
Из-за ее спины видны были виноватые лица по-
варих.
— Молозин! Завтра же закрою котлопункт: ни но-
жей, ни досок для разделки продуктов. Безобразие!
Я думал, что бригадир начнет отнекиваться, ссы-
латься на занятость, напряженный план: руки, мол,
не доходят, но на днях обязательно сделаем... Одна-
ко Молозин тут же скомандовал:
— Сергей! Бери пилу, топор, рубанок — быстро
готовь разделочные доски.
— Ящик для пищевых отбросов не на месте да и
сделан неправильно,— продолжала перечислять ин-
спектриса, загибая пальцы.
— Завтра же переделаем,— заверил бригадир.—
Да что завтра — сегодня, сейчас! Сергей! Кончишь
с досками, займись ящиком...
Женщину несколько озадачила такая резвость.
Видно, ей хотелось поспорить, прочесть мимоходом
небольшую лекцию по санитарии и гигиене.
— А портянки и сапоги, если на кухне еще раз
увижу — пожгу,— выпустила она последний заряд,—
нашли место где сушить. Не первый год работаете...
— Вот именно, не первый,— разозлился Виктор
Молозин.— А где прикажете сапоги сушить, в нашей
спальне? Там и так дух такой — хоть топор вешай,
Я с этим вагоном который год еду, никак до крова-
ти не доеду...
Он посмотрел на женщину, удивленную его
вспышкой, и махнул рукой.
— Ладно, вы тут ничем не поможете. Езжайте,
все сделаем, больше замечаний не будет.— И уже
мне: — Завтра же буду писать бумагу в управление.
Пусть дают коттеджи. Володька-то, тот, бородатый,
прав — надоели вагонные полки. У нас почти все
ребята в институтах, в техникумах. Много ли на
вагонной лавке назанимаешься?!
К нам подошел маленький, сухонький Петр Чер-
нушенко. Ветеран бригады, правая рука Виктора.
И еще Чернушенко — добровольный летописец бри-
гадных дел. Из месяца в месяц, из года в год посы-
лает он свои заметки в многотиражную газету «Стро-
итель». Бесхитростно, нельзя сказать, чтоб безуко-
ризненным слогом, описывает Чернушенко большие
и малые события в бригаде: штурм Ингаира и нуд-
ные ремонтные работы на Юнг-Яхе, праздник «се-
ребряного костыля» и прием члена бригады в пар-
тию. Если вырезать газетные заметки рабкора, то
Бригадир комсомольско-молодежной бригады путей-
цев Виктор МОЛОЗИН на укладке первого километра
дороги на Уренгой.
Фото М. ГРИГОРЬЕВА.
получится толстенькая книжечка — биография
бригады Молозина. Петр Чернушенко также свято
верит в силу печатного слова, в «молнии» и «острые
сигналы».
— Васильич,— обратился он к Молозину, услышав
последние слова бригадира,— может, нам заметку
написать? Так, мол, и так, страдаем и устали в ва-
гонах. Хотим иметь койки по причине большого ко-
личества студентов...
— И заметку, Петя, напишем, сидеть и ждать,
пока нам эти коттеджи принесут на тарелочке, не
будем. Понимаешь,— продолжал Виктор, снова обра-
щаясь ко мне,— ребята в бригаде очень хорошие.
Вот наш комсорг Володя Ивченко — парень что
надо. Я ему мастером переоформиться предлагал —
не хочет. Остался рабочим, из бригады клещами не
вытянешь. У нас так: кто год проработал, не уйдет,
пока сама дорога не кончится. Но времена меняются.
Бывало, пошабашим, забрались на лавки прямо в са-
погах, лежим, плюем в потолок. Ну, в карты играем,
домино гремит. Для такого дела что вагон, что са-
77

лон — все едино. А теперь чуть ли не каждый—
студент. Книжек понатащили, курсовые надо делать,
контрольные. Тут и стол нужен и свет хороший —
другие условия, короче говоря. Я по себе чувствую,
а молодым ребятам и подавно муторно...
«Начать строительство железной дороги Сургут —
Уренгой...» Это строка партийного документа. Дорога
началась, дорога будет. В словах Молозина, рабочих
его бригады я почувствовал дух съездовских реше-
ний. Можно выполнять свое дело, хорошо выполнять,
даже отлично, но при этом не видеть соседа слева,
соседа справа, не заглядывать вперед, не интересо-
ваться положением дел на всем объекте целиком. «Не
нашего ума дело», «начальству видней, ему за это
деньги платят», «а мы, если надо, в доску расшибем-
ся, костьми ляжем» — вот поговорки рабочего — надо
сказать, добросовестного и исполнительного — немо-
лозинской закалки. Но цена дороги — это не просто
столько-то миллионов рублей для удобного, всепогод-
ного, дешевого транспортного пути к нефтяным и га-
зовым запасам северного Приобья. Цена дороги — это
степень гражданской, нравственной зрелости людей,
главным образом молодых, выстроивших эту дорогу.
Это рост благосостояния, уровня образования, компе-
тентности и культуры человека, который не просто
отработал столько-то времени на строительстве трас-
сы, а нашел свое призвание, закалил характер, полу-
чил от этой работы удовольствие. Именно удовольст-
вие. Десятая пятилетка, названная пятилеткой эффек-
тивности и качества, требуя от человека полной от-
дачи, высокого качества выходящих из его рук изде-
лий и сооружений, ставит главной целью обеспечить
наиболее полное удовлетворение его запросов и по-
требностей. Запросы членов молозинской бригады не
ограничиваются коттеджем и кроватью с панцирной
сеткой. Это частный случай. Да и не узерен я, что
завтра же распрощаются они со сзоимн спальными
вагонами. Важно, что бригадир, сам в сорок лет
поступивший в техникум, эти запросы понимает.
Важно, что все вместе молозинцы добиваются пере-
устройства: в быту, в организации работы и социа-
листического соревнования, в диалогах с руководи-
телями СМП и управления, добиваются того, чтобы
строительство магистрали было в радость именно ям,
ее созидателям. Может, поэтому на бригаду Моло-
зина падает ничтожнейший процент «уволившихся
по собственному желанию»...
Двенадцать палаток и красное полотнище на флаг-
Штоке да шесть венцов недорубленной бани — такой
я впервые увидел станцию Коголымскую, точнее,
площадку, где обосновался таежный десант. Теперь
этими палатками завладели студотряды, а скоро и
студенты отправятся в вузовские аудитории, и тогда
палатки свернут до следующего десанта. Коголым-
ская — острие атаки дорожных строителей, проби-
вающих трассу на Уренгой, сотый километр от разъ-
езда Ульт-Ягун. На самом деле «сотым километром»
эта точка названа лишь для ровного счета. Когда я
прилетел в Коголымскую, ее именовали «девяносто
первым километром», а кое-кто — «восемьдесят- де-
вятым». Но тут уже никакой ошибки нет, разница
в два километра — это расстояние между временным
и постоянным поселками. Теперь необходимо разъ-
яснить, отчего в одной практически точке будущего
железнодорожного пути возникают два поселка.
Постоянный поселок — это железнодорожная стан-
ция и жилые дома обслуживающего станцию персо-
нала. Кроме того, школа, детский комбинат, магазин,
клуб, больница, котельная, электроподстанция — од-
ним словом, все, что требуется для нормального
житья, Заселится этот поселок с пуском дороги,
когда по ней побегут составы с пассажирами и гру-
зом.
Временный поселок — это обиталище дорожных
строителей, их опорный, базовый пункт на несколько
лет. Здесь размещаются бригады плотников, вальщи-
ков леса, каменщиков, путейцев, шоферы, механи-
заторы — все, кому предстоит рубить просеку, отсы-
пать полотно, укладывать рельсы, строить дома и
объекты постоянного поселка.
Я потому так подробно остановился на расшиф-
ровке этих в общем-то понятных каждому дорож-
ному строителю терминов, что речь о них еще впе-
реди и коснется она самым непосредственным обра-
зом того, что я назвал «цена дороги».
Палатки поставили тринадцать человек в самое
пуржистое время — в феврале — марте. Две недели
пробивался сюда санный поезд, две недели натужно
ревели двигатели бульдозеров, пропахивая дорогу
для автомашин в двухметровых сугробах. Две недели
тринадцать человек ночевали в крошечном Прораб-
ском вагончике, поставленном на полозья. Дошли до
места, расчистили площадку, поставили палатки.
Утеплили Их одеялами, в каждой сложили печку.
Натопишь печь с вечера — жара, благодать. Под утро
выдует тепло.
Зимник продержался недолго. Всего-то и удалось
забросить на точку автокран, движок для электро-
станции да пару грузовиков. Ну, и еще кое-что по
мелочи. Подготовили вертолётную площадку — грузы
пошли по этой единственной ниточке, связывающей
десант с Большой землей. В апреле, когда я приле-
тел туда в первый раз, на точке уже работало пять-
десят четыре человека.
Все это я узнал еще в Сургуте, в малюсенькой
конторе нового СМП-524. Тринадцать участников де-
санта — первые работники нового поезда. Официаль-
но он создан пятнадцатого марта, начальником на-
значили Александра Питерского.
Я сидел в жарко натопленной конторе-кабинете,
а Питерский, сверкая белоснежной рубашкой, вво-
дил меня в курс дела.
— С удовольствием пошел начальником нового
СМП. На сегодняшний день имею миллион проблем.
Миллион, может, чуточку больше. И все решаются
с трудом. Но это не отбивает охоту разобраться и
решить...
Я знал, что с шестьдесят седьмого года Питерский
постоянно работал в студотрядах на Тюменщине. Был
главным инженером, командиром линейного отряда,
затем главным инженером и командиром зонального
отряда. И, наконец, возглавил двадцатитысячный рес-
публиканский отряд украинских студентов. Сам из
Ворошиловградской области. Прошел рабочие уни-
верситеты: выборщик породы в шахте, слесарь, под-
земный электрослесарь, навальщик породы. По-
служной список строителя тоже немалый: мастер,
начальник участка, начальник производственно-тех-
нического отдела. Закончил вечерний финансово-эко-
номический техникум и очно — факультет промыш-
ленно-гражданского строительства в горнометаллур-
гическом институте.
— Весь этот винегрет привел меня в кресло на-
чальника СМП.— Он потрогал руками несуществую-
щие ручки кресла и добавил:—Точнее, на этот стул.
В Киеве было немало заманчивых предложений, но
я понял, что.буду работать на Большой земле все
время подтачиваемый своей «сибирской болезнью»,
что рано или поздно сяду в самолет и улечу в Тю-.
мень. Лучше один раз отрезать...
— Александр Павлович,— спросил я,— на двери
вашей конторы висит объявление: «Отдел кадров
СМП-524 на работу временно не принимает». Это
как прикажете понимать? Ведь вам позарез нужны
люди...
— А так понимать, что люди нужны, но абы ка^
п

- 1Ш
Пока на Уренгойский участок грузы доставляются вертолетами.
Фото В. ПАНОВА.
ких не надо. Элементарная студенческая хитрость:
кто очень хочет у нас работать, того объявление
не остановит. Видел сводку по управлению? Тысячу
приняли, полтысячи уволили. Каждого второго. Зачем
мне такие фокусы? А людей наберем хороших, не
беспокойся. Будем еще комсомольско-молодежным
поездом.
— Ну, а сейчас-то как? С вас же объемы требу-
ют. Кто будет давать объемы?
— Будут объемы, да еще какие. Ты думаешь,
зачем десант по зимнику две недели пробивался,
в палатках мерз? Чтобы за лето мы сделали двести
километров просеки. Я вижу такую возможность.
Если правильно все распределим, мы пройдем эти
двести километров. Как мы хотим решить эту, без
преувеличения можно сказать, гигантскую задачу?
Чтобы свалить две тысячи гектаров леса, нужно ты-
сячу — полторы тысячи человек. Где мы возьмем эти
полторы тысячи? Если даже будем набирать людей
без разбору, то и в этом случае ничего не получится.
Не можем мы по такому пути пойти и из других со-
ображений. Возьмем тысячу пятьсот человек на вал-
ку леса, рубку просеки, а потом для проведения даль-
нейших работ нам потребуется только пятьсот. А ку-
да девать остальных? Рассчитать? Отпустить на все
четыре стороны? Остается надежная испытанная
штука, которой я верен до конца. Студенческий
строительный отряд. Кто, как не студенты, свалит
лес на двух тысячах гектаров?! Правда, тут сложно-
сти другого рода: студотряды лесоповалом никогда
не занимались. Но мы уже получили специальное
разрешение ЦК ВЛКСМ, взяли на себя ответствен-
ные обязательства. Во Львов, Харьков и другие го-
рода отправлены опытные вальщики, они обучают
будущих студотрядовцев. Мы подготовим поселки,
палатки, вертолетные площадки на каждом участке
трассы. Наладим системы связи, сигнализации, водо-
снабжения, питания. И студенты прорубят просеку,
я уверен в этом. Сваленный лес пустим в дело — бу-
дем прокладывать лежневку. Тем самым наши под-
рядчики, мехколонны получают огромный, невероят-
ный фронт работ. Они начнут выторфовку, отсыпку
грунта, начнут готовить полотно под укладку рельсо-
вого пути. Мы же в это время интенсивно строим деэ
поселка — временный и постоянный...
Ну, разошелся, подумал я. Прожектер, фантазер,
отчаянный человек. В СМП полсотни человек, нет
еще даже бланков, нет печати, зарплату и ту при-
ходится брать в банке под честное слово, а он меч-
тает о двухстах километрах просеки за один сезон!
Мы прощались на раскисшем поле Сургутского
аэродрома. Над бетонными плитами двадцатисанти-
метровым слоем лежала каша из мокрого снега.
Я тревожился, как бы не промочить ноги, тщательно
выбирая место, прежде чем поставить сапог, а Пи-
терский, «яко по суху», прошел в ботиночках к
трапу самолета. Он улетал на Украину, уточнять
сроки заключения договоров со студентами.
В мае я узнал, что договоры подписаны. В июне
прибыли квартирьеры. В июле отряды приступили
к работе. Черт побери, решил я тогда, а может, это
хорошо, что студенческий строительный отряд попал
не просто к хозяйственнику, а к бывшему студотря-
довцу, знающему все сильные и слабые стороны
этого движения, умеющему распорядиться молодеж-
ным подразделением с наибольшей эффективностью?
В том, что он не прожектер, все уже убедились.
А прав он или нет в своих расчетах, покажет время.
Вновь мы встретились с Питерским на Коголым-
ской. Он был одержим очередной идеей.
— Тебя не удивляет,— начал он вопросом,— что
эту точку называют то восемьдесят девятым кило-
метром, то девяносто первым?
— Так ведь два поселка будет: временный и по-
стоянный...
— Вот-вот,— оживился Питерский,— спокон веку
так повелось. Строится временный поселок с помой-
ками, мусорниками и с минимумом обеспеченности
людей. Сдаются в эксплуатацию неустроенные объ-
екты соцкультбыта, как мы говорим, явно не под-
ходящие ни под какие нормативы. Строятся дома и
79

школы в некачественном исполнении. «На хапок»
сдаются — деваться-то некуда, не будешь же возить
детей в другую школу за сто километров. А этот
«хапок» затягивается надолго: три, пять, семь лет —
все стоят дома-уродцы, скос их откладывается из
пятилетки в пятилетку. Мы хотим добиться во всех
инстанциях, чего бы это ни стоило, совмещения вре-
менного и постоянного поселков. Это делается нэ
ради нашего престижа, это — да простят мне высо-
кие слова — делается во имя будущего. Если внима-
тельно рассмотреть перечень объектов, которые нам
предстоит построить в одном и другом поселках, то
оказывается: временному нужна школа, и постоян-
ному— школа; временному — детский сад, котель-
ная,, клуб, и постоянному то же самое. Так почему
же мы должны построить все эти сооружения сна-
чала во временном поселке, потом в постоянном, а
ликвидируя временный, порушить в нем все до осно-
вания?
Что мешает нам ясли, детсад, клуб и т. п. передать
по актам хозяйствам постоянного поселка? Что ме-
шает нашу контору, административный корпус, по-
строив его под контролем заказчика, оставить для
поселкового Совета?
— Да вы ж сами, Александр Павлович, хаяли вре-
менные постройки. Они, мол, ни под какие норма-
тивы не подходят, сдаются «на хапок»...
— Именно так я и говорил, но здесь нет никакого
противоречия. Как правило, временные сооружения
строят плохо. Как правило. Но есть исключение. На-
пример, в СМП-227 построили клуб, который жите-
лям постоянного поселка и не снился. Выходит,
можно. Необходимо только исключение сделать пра-
вилом.
Мы посчитали, что дает совмещение лишь неко-
торых объектов, и нашли миллион четыреста тысяч
рублей экономии. Это скромненько считали...
— Александр Павлович, при таком методе возра-
стает предварительное финансирование. В обычном
варианте вы бы стяпали-сляпали клуб, школу, мага-
зин и прочее для временного поселка и приступили
бы к освоению основных объектов. А по вашему
плану денег сразу требуется больше...
— Незначительно. Стоимость, например, клуба-са-
рая (временного) и клуба-стационара, конечно, неоди-
накова. Но эта разница с лихвой покроется: согла-
ситесь, выгоднее строить один хороший клуб.
— Но в таком случае вам придется в первую оче-
редь строить именно клуб, магазин, школу, котель-
ную — объекты, повторяющиеся в обоих списках.
А уже чуть позднее — жилые дома для постоянного
поселка, железнодорожную станцию. Кстати, я не
понял, где все это время будут обитать ваши стро-
ители? В палатках?
— Да, последовательность должна быть именно
такой. И тут необходима помощь проектантов: они
должны выдать нам в первую очередь привязки и
чертежи перечисленных сооружений. Что же каса-
ется наших строителей, то в Сургуте на станции
стоят наши коттеджи. Этими готовыми домиками мы
полностью решим жилищную проблему для своих
рабочих. Сложность только в том, как доставить
коттеджи в Коголымскую по воздуху: каждый домик
весит восемь тонн с гаком, а вертолет с полной
загрузкой баков не может поднимать больше восьми.
Но авиаторы, кажется, придумали. Вчера звонили
мне, сказали, есть остроумный план. Если будут
коттеджи, считай, наша идея начала осуществляться.
— Так почему же до сих пор все это не осуще-
ствлялось?! Сколько ругали качество времзнных по-
селков и устно и печатно, а дело не сдвигалось
с мертвой точки...
— Есть такое словечко «стереотип». Стереотип
мышления, сложившихся производственных отноше-
ний, решения повторяющихся задач. Это не значит,
что мы такие умные, сломали этот стереотип пер-
выми. Пятилетка приказала работать так. Девиз пя-
тилетки — эффективность и качество — требует ид-
ти таким путем. Что значит построить поселок по-
новому? Это обеспечить высокое качество объектов.
Это сэкономить полтора-два миллиона рублей, кото-
рые пойдут на строительство соседа-поселка. Нам
же его и строить через два-три года.
Если же тебя интересует «цена дороги» с нрзв-
ственной, так сказать, стороны, то и здесь мы ока-
зываемся в выигрыше. Поясню. Знаешь, какие тяжбы
начинаются, когда мы, дорожные строители, сдаем
дорогу в эксплуатацию, когда она переходит на ба-
ланс МПС? Ни в сказке сказать, ни пером описать.
Всесоюзная проблема! Потому что общие силы из-
расходованы, средства истрачены, положили шпалу,
рельс, пошили все, сверстали дорогу и поехали. До-
рога уже существует, а какие-то объекты около
нее — школы, клубы, котельные, где недоделана раз-
ная мелочь,— никому доводить не хочется. Сразу-то
ведь не сделали, а после ввода дороги уже трудно,
почти невозможно себя заставить. А МПС, со своей
стороны, отказывается подписывать приемо-сдаточ-
ные акты. И тянутся тяжбы по нескольку лет. В на-
шем варианте исключаются подобные случаи. Дела-
ем сразу. Может, по срокам строительства мы поте-
ряем три месяца, зато на три года раньше сдадим до-
рогу заказчику...
— А как к вашему предложению относятся руко-
водители?
— Мы встретили понимание в управлении «Тю-
менстройпуть», в горкоме и обкоме партии, в ми-
нистерстве. Хотя кое-кому такой план представляет-
ся неосуществимым, а наши идеи — завиральными.
Но не зря наш десант барахтался в сугробах, не зря
разбивал палатки в снегу. Уйдет снег, и так же
растают сомнения недоверчивых.
«Как снег, растают сомнения»,— вспоминал я сло-
ва Питерского, когда мы летели из Коголымской в
Сургут. А снег в этих местах держится долго: час-
тенько и в середине июля попадаются белые пятна,
окруженные сосновым прикрытием. Где-то на сере-
дине пути командир МИ-8 Юрий Сорокин крикнул
из пилотской кабины:
— Александр, иди, взгляни. Кажется, тебе гости-
нец везут.
Вслед за Питерским я просунул голову в кабину.
Сквозь стеклянный фонарь машины хорошо было
видно серебристое насекомое, быстро увеличиваю-
щееся в размерах. Через полминуты уже можно
было отчетливо рассмотреть вертолет, летящий на
север, в сторону оставленной нами Коголымской.
На внешней подвеске винтокрылый работяга тащил
новенький, салатного цвета домик-коттедж.
— Молодцы,— сказал Юра Сорокин,— восемь тонн
с хвостиком взяли. На такое расстояние тащить —
это, пожалуй, рекорд будет.
Мы с Питерским вернулись в салон. Александр
Павлович почему-то снял шапку и причесался. До-
стал из кармана пачку сигарет «Ту-134», повертел в
руках, положил назад.
— У тебя «Столичные»? Дай, пожалуйста.
Закурил, открыл иллюминатор и долго что-то раз-
глядывал в проплывавшей под нами однообразной
картине. А что там можно увидеть? Болота и
островки тайги — тюменский стереотип.
80

МОЛОДЕЖЬ
НА РУБЕЖАХ
ГО"ПЯТКЛЕТКИ
Борис
КАЧЕНОВСКИЙ
ОТЕЦ
сын
Рисунки
В. БЫЛИНКИНА.
®ын Петра Павловича Карзанова, Геннадий,
женился рано, как и отец,— только армию
отслужил, только на завод вернулся, и по-
дали они с Валентиной заявление в загс. Петр
Павлович с женою и младшими переехал по-
сле свадьбы в крупнопанельный дом на пес-
чаном пустыре, получив от завода четырехкомнатную
квартиру, а молодые остались в дедовской, в зеленом
Почтовом переулке. Так что на работу Карзанов и
его сын выходили порознь. Перед проходными их
путь пересекался, и дальше шли они к мартеновско-
му цеху рядом.
Смотреть со стороны, так их за отца и сына вряд
ли посчитаешь. Приятели скорее. Старшему — чуть
за сорок, младшему — двадцать с небольшим. Но де-
ло не в одном лишь возрасте...
То, что Петр Павлович Карзанов стал сталеваром,
дело случая. Привезли их, группу деревенских ребя-
тишек, в голодном сорок седьмом в ФЗУ «Стальзаво-
да». Построили у барака, и пошел вдоль ряда мастер,
вглядываясь в лица и прикидывая на глазок, кто из
ребят покрепче будет.
— Захаров, Мотылев, Карпеко, Карзанов...— груп-
па сталеваров! — зачитали по списку. Карзанову по-
слышалось: «группа столяров»,— и он обрадовался.
Столяры в ту пору, после войны,— самый необходи-
мый народ были... А что такое работать сталеваром,
Петр ни малейшего понятия не имел. И тем не менее
стал сталеваром сразу, с ходу, что называется.
Может быть, его единственного за всю историю
Бежицкого сталелитейного восемнадцати лет от ро-
ду поставили бригадиром к мартену. Всего пять ме-
сяцев в подручных ходил! Ни до того, ни после та-
ких молодых сталеваров не было. По крайней ме-
ре такого случая на заводе не припомнят. Так что
же такого нашли в нем первые его учителя-сталева-
ры? Наверное, увидели в парне упорство, настойчи-
вость, умение уважать свое дело и самого себя. Та-
кой человек не будет хитрить с печью, играть в
кошки-мышки с работой. Петр Карзанов рос в се-
мье, где детей было десятеро, и никогда ни от како-
го дела не бегал. Не ушел он и со «Стальзавода»,
хотя многие, кого вместе с ним из деревень в ФЗУ
привезли, потихоньку разбежались, не прижились у
мартенов.
Это об отце. А вот история сына.
То, что сын Петра Павловича еще со школьных
лет рвался в подручные сталевара, я знал давно. Но
знал также и другое: в семье не одобряли такого
рвения. Хотели, чтоб Геннадий учился в институте,
стал инженером. Сын же, хотя и неплохо успевал
по всем предметам, поступать в институт не соби-
рался. Однако и мать за свое держалась крепко:
«Хватит того, что мы с отцом у мартенов жаримся».
Лидия Семеновна — лаборант экспресс-лаборатории,
и на ее долю тоже высокой температуры достается
с избытком. Спорили, спорили они, но в конце кон-
цов решили: поступает сын токарем в арматурный
цех того же «Стальзавода»... А потом — армия. «Пос-
ле армии,— надеялась мать,— узнает, почем жизнь
достается, да и подаст документы в вуз». Однако
сын после армии пошел к мартену. «Ты не возь-
мешь,— сказал отцу,— устроюсь на другой завод. Но
сталеваром все равно буду».
Это событие — приход сына в мартеновский — по-
чти совпадало по времени с другим моментом в жиз-
ни Петра Павловича: присвоением ему звания Героя
Социалистического Труда. Событием радостным, зна-
чительным, торжественным. Но и сложным. Дело в
«Юность» Х°
81

том, что Бежицкий сталелитейный
завод — это не Магнитка и не Чере-
повец, не Липецкий металлурги-
ческий и не днепровские гиганты,
известные всей стране. Здесь, в Бе-
жицах, и печи небольшие и задачи,
стоящие перед заводом, поскромнее.
(«Там, на гигантах, металлурги — бога-
тыри, чародеи!.. А мы что — обык-
венные рабочие»,— так рассуждали
многие сталевары, формовщики, ли-
тейщики Бежицкого «Стальзавода».
И хотя в своем кругу они признава-
ли Петра Карзанова первым, но это
в своем кругу. Когда же официально,
на весь Советский Союз провозгла-
шены были выдающиеся заслуги
Петра, некоторых это как бы озада-
чило. Был Петр в их глазах в общем-
то, как все. Ведь многие дают сталь
сверх плана. Многие и премии полу-
чают. Многие имеют ордена и меда-
ли. А тут вдруг одного как бы над
всеми зознесли, на всю Россию про-
славили!.. Удивительно!
Нужно сказать, Петр Павлович
спокойно и трезво отнесся к своему
новому положению. Сперва с удо-
вольствием, а потом терпеливо по-
зировал он фотографам и киноопера-
торам. Ходил на выступления в шко-
лы и во дворцы культуры, хотя пуб-
лично выступать для него — легче
плавку лишнюю выдать. Заседал на
сессиях горсовета. Забот и хлопот у
него прибавилось. И хотя это не ме-
шало ему работать на заводе по-
прежнему мастерски, стали Петра
Павловича некоторые сталевары об-
ходить. Но в этом-то и заключалась
самая главная победа Карзанова. Его
товарищи как бы «рванулись» за
ним. На его, карзановском, примере
убедились: не надо искать богатырей
и кудесников за тридевять земель —
героем можно стать здесь, на скром-
ном бежицком «Стальзаводе».
На рабочей биографии Геннадия
вся эта история отразилась довольно
странным образом. Хотя уже почти
год список передовиков социалисти-
ческого соревнования сталеваров за-
вода начинался с Геннадия Карзано-
ва и его комсомольско-молодежная
бригада больше всех выплавила
сверхплановой высококачественной
стали, успехи Геннадия многие пыта-
лись объяснить славой и авторите-
том отца. Понять скептиков можно
было. Ведь Геннадий — самый моло-
дой сталевар: и по возрасту и по
опыту работы. Всего-то и пробыл в
подручных около года, в то время
как другие ходят десятилетиями...
Добивался объяснения сего «чуда»
и я.
— Геннадий Карзанов? — переспро-
сил меня один из мастеров другой
смены, не «карзановской»,— Генна-
дий Карзанов — это заслуга старше-
го мастера... Вот отец у Гены — тот
да. Сталевар с большой буквы А сам
Гена... На ком лучше всего показать
41-
свое умение и организаторские спо-
собности старшему мастеру? На мо-
\одом сталеваре. Ведь старые — те и
сами по себе зубры. А молодой пе-
редовик.,. В общем, ясно: первое ме-
сто Геннадия — это отличная работа
Игоря Николаевича Артюшина.
Я спорить не стал. В чем-то собе-
седник прав. Но все же я спросил;
— У вас в смене тоже есть моло-
дой сталевар. И вы неплохой мастер,
ваша смена второе место по цеху
держит. Так почему же вы не обес-
печили первое место среди бригад
своему молодому бригадиру?.. Или
хотя бы второе, третье?..
Мастер смутился...
— Сталеваром Геннадия отец сде-
лал,— говорили почти в один голос
бригадиры других мартеновских пе-
чей.— Он у отца был подручным. По-
том отец передал его Григорию Ла-
почкину, опытному сталевару. А ко-
гда сына самого поставили к печи,
отец откомандировал ему на время
Ъ\Щ своего первого подручного Николая
Царькова.
— Геннадий Карзанов — очень
скромный, старательный и памятли-
вый юноша. Он присматривается ко
всем сталеварам, запоминает приемы
их работы. А в нужный момент, слов-
но электронная машина, моментально
выбирает из своей памяти лучший в
конкретных обстоятельствах вариант
действий... Знаете, у нас особого
творчества не требуется. Нам важнее
точное знание инструкций и их же-
лезное соблюдение.
Так мне объяснил «чудо» Геннадия
Карзанова немолодой инженер, зани-
мающий одну из руководящих долж-
ностей. Признаться, мне пришлись
не по душе подобные объяснения.
Все-таки, где бы и кем человек ни
работал, действует он иначе, чем
ЭВМ. Да и не очень убедительно.
Ближе всех к истине, на мой взгляд,
показались слова старшего мастера
Артюшина, который перво-наперво
отверг приписываемые ему исключи-
тельные заслуги в успехах Карзано-
ва-младшего, а потом просто сказал:
— Бывает у людей талант к чему-
нибудь?.. Вот у Геннадия и есть та-
лант.
Вспомнились слова Короленко о
том, что талант — это накапливаемые
от поколения к поколению способно-
сти к какому-либо роду занятий, од-
нажды со всей силой и яркостью
проявляющиеся в одном конкретном
человеке — наследнике целого ряда
способных людей.
У Геннадия Карзанова не только
отец сталевар. По материнской линии
у него вся родня — и дед, и прадед,
и дядья, и братья двоюродные,—все
к горячему металлу имели или имеют
касательство. Может, и прав Артю-
шин: талант?!
В тот день, когда произошла ава-
рия.. Карзановы, встретившись у про-
82

:; д-юи, не спеша направились к
своему цеху. Не спеша, ибо всегда
приходили загодя. Подеялись на тре-
тий этаж, переоделись в бытовке.
Петр Павлович любил посидеть, натя-
нув на себя толстую суконную робу и
туго зашнуровав ботинки, перекинуть-
ся в тишине словцом-другим с прияте-
лями-сталеварами, порасспросить, ка-
кая шихта на подходе, как работалось
з ночную. Потом он отопьет из чай-
ника кипяченой воды, мимоходом гля-
нет на себя в зеркало, и пойдут Кар-
зановы из бытовки по длинному же-
лезному мостику над грохочущими,
пыхтящими, сверкающими, чадящими
литейными и обрубными пролетами к
своим печам. У них и мартены рядом:
№ ! и № 2.
Стрелка часов едва коснулась вось-
мерки, когда Петр Павлович и Генна-
дий заступили на смену. И все шло
своим отлаженным порядком, к кото-
рому они привыкли, в который, мож-
но сказать, уверовали и которому
истово поклонялись.
Сталевар, от которого Петр Павло-
вич принял печь, успел сварить и вы-
пустить свою плавку. Цех до самых
закопченных углов осветился заревом
от льющейся в ковш стали. Это как
гигантский салют, пятиминутный
праздник, всегда волнующий,— труд-
но быть равнодушным в такой мо-
мент. Однако Петр Павлович чужую
сталь не пошел смотреть. Он поспе-
шил заправить печь, чтобы заровнять,
сгладить на стенах и подине все тре-
щинки, ямочки, выбоины, чтобы была
ванна печи, как ванна, а не как раз-
битое корыто.
Времени на заправку дается немно-
го — двадцать минут. Но Петр Кар-
заноз стремится хоть пять минут да
сэкономить.
Тут не так важна сама экономия,
хотя сталевару, как говорится, и пять
минут дай сюда! Важно не упустить
тепло из печи после выпуска стали.
Упустишь тепло — на расплаве ме-
талла скажется: тогда из-за этих пя-
ти минут и полчаса и целый час по-
терять можешь. Заправка печи у Кар-
ззнова-старшего прошла, как всегда:
четко, без лишнего гомона и сумато-
хи. Подручные понимают бригадира
без слов — по движению руки, по
взгляду — и действуют без подсказки.
Все нормально обстояло и у Генна-
дия. Младший Карзанов принял печь
с уже расплавленным металлом. Нуж-
но было дотянуть, как говорят стале-
вары, довести металл, как доводят по-
вара почти готовый суп. Пробуют на
вкус: то ль сольцы добавить, то ли
перчику или лучку свежеподжарен-
ного? Так и здесь. Беспрерывно берут-
ся пробы — отправляются в экспресс-
лабораторию. Замеряется температура.
Тут, сталевар, гляди в оба! Ответст-
венный момент!
Подошел Петр Павлович к сыну, по-
стоял молча, поглядел через глазок в
заслонке на мелко булькающую
сталь, осмотрел пробу, испытанную
на излом. Ничего не сказал. Он всег-
да так, правило у него выработа-
лось: если даже видит, что сын
ошибается, не вмешивается. Во-пер-
вых, поправлять сталевара — дело
сменного или старшего мастера. Во-
вторых, сын—такой же бригадир, как
и отец, а значит, полновластный хо-
зяин у своей печи. Но, главное, Петр
Павлович, даже когда сын его еще
ребенком был, никогда не понукал
его, не прикрикивал, не одергивал:
дескать, делай, как я говорю, а не как
сам надумал. Чтобы не сбивать с тол-
ку. Не лишать драгоценного чувства
уверенности в себе... Закончи дело —
тогда, что ж, и обсудить и проанали-
зировать можно во всех подробностях.
А когда человек работает, не гуди
под руку, не мешайся.
Побыл Петр Павлович у мартена
№ 2, перемолвился со старшим масте-
ром, старинным товарищем своим
Игорем Николаевичем Артюшиным, и
пошел к своей печи.
И пока Геннадий готовился к выпу-
ску металла, Петр Павлович подгонял
крановщика, стремясь ускорить
завалку. Здесь есть резерв во
времени, можно кое-что сэкономить.
Карзанов-старший, разумеется, в та-
ком случае не упустит своего. Да и
как упускать! Если станешь миндаль-
ничать и себе и другим слабину про-
щать, тогда не то что сверхплановой
стали не дашь, айв норму едва ли
уложишься. А Карзанов по полторы
тысячи тонн в год давал сверх
плана.
Карзанов-младший уже в отсутствие
отца выдал свою плавку. Тут же, чтоб
не упустить тепла, начал заправку пе-
чи.
В это время ему сказали, что на от-
цовском мартене случилась авария.
Да, случилась авария. Ничего
страшного не произошло, хотя послед-
ствия ЧП могли быть катастрофиче-
скими. Мог обрушиться свод печи или,
того хуже, взрыв 60-тонкого марте-
на... Петр Павлович в постоянном гу-
ле, реве печи, в ее зеленом рваном
пламени, бьющем через заслонки, в ее
густом рабочем дыхании вдруг уло-
вил, почувствовал, кончиками нервов
ощутил что-то необычное. Заглянул
через глазки и пытливо, метр за мет-
ром исследуя мартен, вскоре заметил,
что в багровое зарево металла хлещет
вода. Как выяснилось позже, из-за
перебоя в подаче промышленной во-
ды перегорели водоохлаждаемые тру-
бы одного из защитных экранов пе-
редней линии печи... Петр Карзанов
немедленно приказал перекрыть воду,
прекратить загрузку шихты, до мини-
мума сбавил подачу топлива.
К мартену тут же прибыла подня-
тая по тревоге ремонтная бригада. Ре-
шено было производить горячий ре-
монт печи.
83

Олег
. Хлебников
Баллада
Он забывал — она его любила.
Он уезжал — она его любила.
Он грубым был — она его любила,
Вдали подолгу жил — любила.
Все это было, в самом деле было.
Как нас никто, она его любила.
Уже и сына старшего женила
И постарела — а его любила.
Он был красив,
лихой матроск?: бывший.
Легко так живший.
Все это было, в самом деле было,
Как нас никто, она его любила.
Когда же дочку замуж выдавала,
За полчаса до свадьбы услыхала,
Что он разбился.
(Насмерть! Насмерть! Насмерть.)
И в пиджаке его помятый паспорт.
Она его по-прежнему любила,
Как нас никто, она его любила.
Она его бессмертьем наделила.
А дочке ни словца не проронила
И плакала, что замуж отдала.
Видать, такой любовь ее была.
Велосипедист
Велосипед осваивал ночами
И падал, расшибался, но молчал он,
Вставал опять.
Ему бы с детских лет
Велосипед вот этот двухколесный:
На трехколесном ездил — толку нет.
Как трудно нам опору потерять
И все же удержаться, устоять!
Из трех колес осталось два всего,
Из трех китов — теперь ни одного.
А ведь живем, привыкли — ничего.
И он учился ездить по ночам,
Но все равно прохожих огорчал:
Кто думал — пьяный, кто — чудак.
А он не мог иначе.
Ну, никак.
По инструкции сталевар и его бригада должны
здесь отступить на второй план. Бригада Карзанова
осталась с ремонтниками, и через пять с половиной
часов мартен был снова з деле.
Вот так, ничего страшного вроде и не произошло.
Сталевар, принявший смену от Петра Карзанова,
только-только погрел печь лишний часок. Петр Пав-
лович в чрезвычайных обстоятельствах оказался, как
и всегда, на высоте. И сын в этой ситуации открыл-
ся для многих в цехе сильной, мастерской стороной,
серьезно поколебал скептиков: мол, еще зелен, ку-
пается в лучах отцовской славы...
Ведь что получилось. По графику Карзанов-стар-
ший должен был выпустить плавку к 16 часам. И вот
мартен № 1 выбывает из строя. Что следует за этим?
Простой нескольких цехов, которые рассчитывали на
60 тонн карзановской стали. Это — дело нешуточное.
Разумеется, тут же все бригады взяли на себя допол-
нительную долю выплавки металла, запланированно-
го на смену. А Геннадий переплюнул всех, решил
сварить свою плавку не за восемь часов, а чуть ли
не вдвое быстрее нормы — за пять с половиной.
Есть отличные, буквально незаменимые первые
подручные сталевара — все знающие, все понимаю-
щие, но так за всю жизнь и не рискнувшие сварить
самостоятельно ни единой плавки. Бывают и стале-
вары, которые не могут решиться вести скоростную
плавку. Геннадий решился.
Карзанов-младший подошел к своей задаче творче-
ски и решил ее талантливо. Обычно для ускорения
расплава шихты в ней увеличивают дозу чугуна, а
порцию металлолома соответственно сокращают. Но
этот более легкий путь мстит за себя: потом требу-
ется больше времени для выгорания углерода. Да и
сам чугун стоит вдвое дороже, нежели металлолом.
И специальные добавки — особенно ферромарганец—
весьма дороги, а чем больше чугуна, тем больше и
добавок... Геннадий применил послойную загрузку
печи: слой лома, слой чугуна. Работал на максималь-
ном режиме. При этом была опасность сжечь насад-
ки, через которые выпускаются отходящие газы. А
насадки — это «легкие печи», подзапалишь их — и
печь сядет, не сможет «дышать». Однако можно, да-
вая максимум топлива, производить частую искусст-
венную перекантовку газа, подавать его с разных сто-
рон... Словом, сократил Геннадий и время расплава
и затраты на дорогостоящие материалы.
Впрочем, я невелик специалист, нет у меня зада-
чи во всех подробностях описывать плавку. Я говорю
о молодом человеке, превосходно и совершенно са-
мостоятельно решившем трудную задачу. Именно са-
мостоятельно — вот что очень важно, если иметь в
виду разговоры о том, будто Карзанов-младший —
всего лишь старательный и способный исполнитель,
руководимый и направляемый в каждом его шаге
отцом, великолепным мастером... Так вот, в тот
день, в день аварии на мартене № 1, не только Петр
Павлович, но и мастера, и заместители, и начальник
цеха — все специалисты были заняты срочным и
сложным горячим ремонтом печи, Разумеется, Кар-
занов-младший не был предоставлен сам себе, конт-
роль за ним был. Но ни о какой опеке не могло
быть и речи...
Конечно, младший Карзанов не обладает пока от-
цовской закалкой, он мягче, ранимее, тоньше. Но кю
сказал, что эти черты характера — недостаток? И так
ли уж редко они проявляются как достоинство?
Жизнь не повторяется от отца к сыну да и не может
повториться. Жизнь расширяет, обогащает и профес-
сиональные и человеческие достоинства каждого из
них.
84

Анатолий
СТРЕЛЯНЫЙ
В
РАСОВКЕ
Рисунки
Е. МАЦИЕВСКОГО.
®пектакль был намечен на семь, выехать пла-
нировали в четыре, а зыбрались ровно с
шесть. Исполнитель роли слабохарактерного
Карпа, тракторист Анатолий Иванович Герасименко,
явившийся одним из первых, сидел в фойе и молча,
ни во что не вмешиваясь, со смирением рабочего
человека, привыкшего к простоям по независящим
причинам, посматривал на озабоченных, куда-то убе-
гавших и возвращавшихся с узлами и сумками деву-
шек и женщин. От мартовской сырости, которую
источали холодные батареи у него за спиной, он
озяб, но не жаловался — в Доме культуры все-таки
не дуло. Отопительная система, очевидно, заранее
настроила себя на теплую раннюю весну, и если
весна теперь сильно запаздывала, го по ее же адре-
су следовало направлять и все претензии.
В одну машину были погружены декорации, трех-
метровые верхушки сосен, срубленных в порядке чи-
стки колхозного леса, и прочий инвентарь, включая
тяжелые железные треножники для установки этих
сосен на сцене. В другую машику, под фанерную ко-
робку, установленную в кузове, полезли артисты В
плащах, сапогах и теплых платках, они казались соб-
ранными для поездки на полевую работу. Только од-
на девушка была в нарядных расклешенных брюча-
тах, и ее можно было принять за молоденькую на-
чальницу, которой не придется хлюпать по грязи.
Виктор осмотрел крепления бортов и сел за руль.
Оказывается, это не такая простая вещь — органи-
зовать гастроль в другое село. Сначала он звонил ту-
да сам, после него звонил секретарь колхозного парт-
кома, согласовывали день и час, уславливались о це-
не входного билета и насчет «объявы». «Объяву» та-
расовцы обещали вывесить одну на все село, зато в
самом надежном месте, возле хлебного ларька. По-
том был послан человек в райотдел культуры, где
подписали, снабдив печатью, разрешение на спек-
такль и проштемпелевали билеты. Еще несколько
звонков, разговор с председателем о выделении ма-
шин, и только тогда можно было созывать артистов
на последний прогон наиболее трудных сцен пятиакт-
ной «Лимеривны». Перед тем ее ставили только один
раз, дома, седьмого марта. Зал был набит до отказа,
пожилые женщины плакали, и все остались очень
довольны — особенно тем, что свои слова участники
знали наизусть. После премьеры, затянувшейся поч-
ти до часу ночи, труппа, не покидая сцены, хорошо
отметила успех. До постели, чего не бывало и по хо-
лостому положению, Виктор добрался под утро и
весь день чувствовал малознакомую разбитость в те-
ле. А приезжал потом городской народный театр с
«Наймичкой», так в зале никто и не всхлипнул: с
народных, видно, другой спрос.
Не знаю, как где, а в наших местах ставили, ставят
и, наверное, долго еще будут ставить главным обра-
зом украинскую классику — ту же «Наталку-полтав-
ку», «Сватання на Гончар1вцЬ> или вот «Лимеривну».
Дело, кроме прочего, видимо, в том, что они требуют
национальных костюмов. Мне припоминается, как
после войны мы разыгрывали однажды в порядке
исключения пьесу из жизни лагеря для перемещен-
ных лиц в Германии и как мне было досадно, что
выступать (у меня там была роль малолетнего борца
за возвращение на Родину) я должен был в обычном
затрапезном виде. Латаные штаны, кепка с мятым ко-
зырьком, грохочущие, стирающие ноги солдатские
башмаки... Стыд и срам. Вот если бы запорожские
85

шаровары да вышитая косоворотка, тогда я был бы
артист. В них человеком себя чувствуешь!..
Зная себе цену, встречи с тарасовской публикой
ждали без тревоги. Несколько смущало только то,
что Тарасовка — село русское, а пьеса будет идти
на украинском, местами зело крепком: сумеют ли по-
нять и верно оценить? Сожалели еще, что не удалось
прихватить с собою роскошный, изображающий не-
здешнюю, но весьма сочную природу, задник. Судя
по этому, а также по объему и разнообразию взятого
груза, современные веяния, согласно которым обста-
новку действия зритель должен рисовать в вообра-
жении, рябиновские режиссеры, они же и актеры,
обошли своим вниманием с отменным равнодушием.
К то сказать: что ж это за подготовка спектакля,
если она не включает плотницкой, кузнечной и
швейной работы, позволяющей, как разъяснил
мне Виктор, приобщить хотя бы два-три десятка
человек?
Политик, мать честная!
Слышать такие рассуждения, вникать во все эти
згботы племянника мне было радостно и совершенно
непривычно.
Не виделись мы с ним меньше года, а событий в
ею жизни произошло больше, чем за предыдущие
десять лет. Событий, притом таких важных, что да-
же полученная им от меня в подарок бензопила, ра-
зом превратившая в забаву тяжкую прежде работу
по заготовке дров, оказалась сущей мелочью. Мне,
правда, достать эту пилу стоило трудов. Знакомства
в лесных ведомствах были шапочные, срабатывали
медленно, со скрипом, и прошло немало времени, по-
ка, наконец, я не ощутил в руках приятную тяжесть
пахнущего обгоревшей краской не совсем еще изно-
шенного механизма. Вечером отбил телеграмму, а ут-
ром уже встречал в Москве явившегося за ним с ме-
шком Виктора. Сегодня и домой, сообщил он с поро-
га,— завтра у него начинается практика в колхозе,
будет исполнять обязанности агронома-химика. Вре-
мя было летнее, горячее не только на полях, и обрат-
ный билет удалось взять лишь в общий вагон. Глядя,
как неопытно ведет он себя перед тамбуром (пропу-
скает пожилых, остерегается толкнуть кого-нибудь
своей ношей) и беспокоясь, найдется ли ему место
хоть на третьей полке, я положил себе выяснить, та-
кая ли уж это неразрешимая у нас в государстве про-
блема — обеспечить сельского человека позарез ему
нужной электрической или бензиновой пилой? Про-
блема, как и следовало ожидать, оказалась пустяко-
иой, и тем более печально прозвучала добытая у спе-
циалистов цифра: на заготовку дров средняя семья
тратит от двадцати до тридцати пяти дней. Каждый
год... И около двух миллиардов человеко-дней на ра-
боту в саду и огороде, не облегченную механизиро-
ванным инструментом. И час в день — на ходьбу с
ведром к колодцу и реке, поскольку нет оборудова-
ния для индивидуального водоснабжения. Сколько ж
это непрочитанных книг, не написанных сельскими за-
очниками курсовых и дипломных, несыгранных пар-
тий в шахматы, пропущенных тренировок на спорт-
площадках и репетиций в клубах!
Ну да ладно.
Несмотря на то, что перемены ожидались — Виктор
как-никак заканчивал заочный техникум,— их быст-
рота и значительность были встречены в семье без
особого восторга и доверия. Ведь еще вчера имелись
препятствия, учитывая которые, он сам был готов не
подниматься выше тракториста с агрономическим ди-
пломом. Во-первых, Виктор не был человеком со сто-
роны. Он родился и вырос в той же Старой Рябине,
где хотел работать по новой специальности, а это в
условиях нашего колхоза, где высшие командные ва^
кансии по неписаному, никому не понятному, но
твердо соблюдаемому правилу, райцентр заполняет
кем угодно, только не рябиновцами, большой минус.
Во-вторых, он никогда не ходил в активистах: не вы-
ступал на собраниях, не писал в стенгазету, не наде-
вал красной повязки дружинника. Одно время его вы-
бирали депутатом сельсовета, но он полностью раз-
веял домашние опасения, как бы его не нагрузи-
ли больше, чем других,— в депутатах только чис-
лился.
И вдруг — откуда что взялось! Он и агроном, и кан-
дидат в члены партии, и — кто бы мог подумать! —
секретарь комсомольской организации, к тому же,
почти освобожденный, на полставки, а хотели и пол-
ную дать, да отказался принять: «Я пойду по произ-
водственной линии». Больше того, участвует в само-
деятельности, и не в какой-нибудь,— ставят вот пя-
тиактную «Лимеривну» Панаса Мирного, и Виктор
играет в ней незаможного крестьянина, юного обли-
чителя богатеев, влюбленного в красавицу Наталью.
Наконец, в тот же год, когда все это на него свали-
лось, сумел так организоваться, что поступил в сель-
хозинститут, на заочное отделение. Перед поступле-
нием, как водится, стали перебирать с тестем Васи-
лием Свиридовичем своих людей: их где только нет,
так почему бы не найтись кому-либо и в институте
на подходящей должности? Нашелся. Молодой чело-
век, ассистент на кафедре, по выходным наезжает к
родителям. Это уже что-то — Виктор сел готовиться
к экзаменам. Каким было оказанное ему содействие,
если оно вообще было, в чем я сильно сомневаюсь,
он точно не знает, но пусть там что-то и было—асси-
стент, по-моему, может спать спокойно, он сделал
доброе дело. Кого же тогда и брать в эти институ-
ты, если не таких, как Виктор? От моей, между про-
чим, помощи (грешен, предлагал) он отказался, и до-
волен я этим фактом, как никаким другим. За пилу
спасибо, а институт — не пила...
06

Чуть не забыл: он еще и донор. Сдача крови обыч-
но организуется в неудобное время, перед самой
уборкой или во время уборки, когда здоровый народ
сильно занят в поле. Опытные руководители — из
тех, кто помоложе и се., юдится в доноры, старают-
ся совмещать приятное с полезным. Они ждут како-
го-нибудь большого совещания в районе: чтоб и от-
заседать, и заодно выполнить долг. Соответственно
подбираются люди — ке самые нужные в поле, но
подходящие для совещания и вместе с тем немало-
кровные. В этом году вызов пришел раньше, и деле-
гацию подбирал и возил Виктор. Лично он сдал две-
сти пятьдесят граммов.
— Да я и должен был сдать,— сказал он мне.— И
жене вливали и дочке.
Это когда Нина лежала в роддоме.
Из больницы их повели в чайную, где были на-
крыты специальные столы. На первое принесли хо-
роший борщ с двумя полновесными кусками мяса в
гарелке, на второе была жареная картошка и по два
ломтя нежирной свинины. Эскалопы, догадался я. Не-
которые воспользовались доброй закуской и благо-
родное мероприятие превратили в обед с тостами.
Виктор не перечил, но сам не дил.
...Миновали поселок сахзавода, село Янкивку, и
пошли Катанское, Солдатское, Крамчатка — все рус-
ские села, входящие в наш, граничащий с Россией,
район. Девушки под фанерным колпаком громче за-
пели свои песни, перемежая их частушками.
Есть у нас в колхозе баня,
И она все строится.
Председатель, видно, в ней
Никогда не люетсл...
Чайников в сельмаге
Нет и не ищите.
Даже председатель
Варит чай в корыте.
Недавно с этими частушками у Виктора была мо-
рока. На районном смотре самодеятельности они по-
мешали его девчатам занять первое место. Один
из членов жюри, кажется, работник снабжения, счел
неучтивой критику хозяйственных кадров. «Как это
понять: председатель — к не моется? — сказал он.—
У нас все председатели моются».— «Возможно,— ска-
зал Виктор.— А бани нет. Мы не говорим: зообще
ке моется, мы говорим: в нашей бане».— «Ну, это мы
С вами понимаем...» — «А люди что, глупее нас?»
Член жюри обиделся и перешел к другой частушке,
насчет чайников: «Слишком остро».— «Ничего не
слишком. Поется конкретно». Решение вопроса о
распределении мест перенесли на следующий день.
Шло к тому, чтобы дать нашим второе — дали тре-
тье. Что ж, спасибо и на том, будет знать, как всту-
пать в пререкания...
Рядом со мной в кузове сидел, подпевая, когда шли
песни, и замолкая, когда — частушки, Микола — кор-
респондент с фотоаппаратом на шее. Будет снимать
спектакль — для районной газеты и для памяти уча-
стникам. Минувшей ночью мы разошлись с ним на
рассвете, чего раньше ке случалось. Думали просто
поужинать, но слово за слово — о времени как-то за-
былось. Не с кем стало посидеть без дела, пожало-
вался он, и с этого, собственно, и началось. Что про-
исходит? Куда оно все движется? Почему? Микола
вспоминал, как было когда-то на Широкой улице. Си-
дят у дворов женщины, пасут телят ребятишки, цве-
тет ромашка. Тихо, спокойно, хорошо. Теперь же
только и слышишь со дворов: стук, грюк да азарт-
ный крик. Тот поставил такую антенну, а у меня она
ниже — надо поднимать. У того дом о четырех ком-
натах — я сделаю о пяти. Четыре набьет добром, на-
ведет в них чистоту, а жить будет в одной, без фор-
точек... Микола винил растущую зажиточность —
люди от нее становятся практичнее, это не дает им
собираться вместе, варить кашу в лесу по воскресень-
ям. Все идет только в дело, каждая копейка денег и
каждая минута времени. «О,— говорят,— Ивам глины
навозил! Видно, в отпуск собирается».
— Если б это раньше мы с тобой сидели за этим
столом,— качал головой Микола,— нас бы давно уже
на всех кутках услышали. А теперь за день кирпича
навозятся, сядут вечером, выпьют, мужик спеть захо-
чет — жена не дает: «Молчи, милиция услышит, са-
могон шукать придет».
Таким грустным я его еще не видел. В детстЕе он
любил рисовать, потом увлекся фотографией и вот
уже много лет кочует по округе, и в каждом номере
газеты — два, а то три его снимка. А домр хозяйст-
во, огород, гараж, сарай, водяное отопление, та же —
• высоченная! — антенна, и все это надо было делать,
добывать материалы, теперь переделывать, улучшать,
а душа не лежала и не лежит, но куда же денешься,
если кругом стук да грюк, если тут жена и теща, ко-
торые не хотят, чтобы им сочувствовали, считая его
нехозяйственным, если, наконец, и самого, чего гре-
ха таить, затягивает?
Я пытался рассуждать — и вчера и теперь вот в ку-
зове машины — диалектически. Раньше человек силь-
но нуждался в бескорыстной помощи соседей — те-
перь почти не нуждается, деньги есть, найму 'яужЁЕу
и сделают. То зависел от бригадира, председателя —
теперь все больше от самого себя; если что не так,
на вас свет клином не сошелся, проживу. Прибави-
87

лось чувства независимости, прелести расчета на свои
силы и способности, а что стал от этого скупее и
спесивее, так нет добра без худа.
— И все же что-то надо делать,— настаивал Мико-
ла.— Вот были у нас проводы зимы...
— Пустяки!
— Не пустяки... До сих пор вспоминают. Надо,
чтоб на каждый выходной что-то намечалось... Что-то
такое, чтоб человек ждал и тянулся. Моя бы воля,
вырубал бы СЕет по вечерам! Пусть кругом темно
и только в клубе окна светятся. Как когда-то и
было...
Через Миколу я лучше понимал Виктора, смысл
его новой жизни — жизни не только для себя, не
только для собственного хозяйства. То было встречал
он меня в Харькове, и мы прямым ходом, останавли-
ваясь только возле магазинов, ехали домой, а в этот
раз был сделан крюк на пригородную птицефабрику.
Ему надо было справиться, присылать ли машины за
куриным пометом. К сожалению, придется погодить,
сказала женщина в диспетчерской, что-то у них там
лопнуло, какие-то трубы.
— Так я буду названивать.
— Конечно-конечно, мы и сами позвоним.
— Так я буду ждать, вы уж, пожалуйста: в тот же
день, как наладите.
— Хорошо, хорошо. Мы понимаем: весна.
— Ну, спасибо вам, до свидания.
Оказывается, у колхоза с этой фабрикой коммер-
ческое соглашение. Кругом нее десятки своих, то
есть харьковских колхозов, а торговое дело с ней
имеет отдаленный, наш сумской. Вовремя «положил
на нее глаз», не подводит с машинами и расчетами,
не ленится лишний раз о себе напомнить, и сотня —
другая тонн хорошего удобрения — его. На таких-то
вещах колхозы и преуспевают — рассуждали мы, и
мне было приятно, что теперь имеет к этому каса-
тельство и Виктор.
Постоянных подчиненных у него нет, а с теми, ко-
торые придаются в его распоряжение по нарядам,
кажется, ладит. Прошло восемь месяцев, а уже не по-
нимает, как это — чтоб сказал что-то сделать, и они б
не сделали. Он хорошо закрывает им наряды. Слиш-
ком хорошо, заметили в бухгалтерии. «Сходите на
склад,— ответил он,— и посмотрите, какие мешки
там таскают на пятиметровую высоту». Платит он,
конечно, по расценкам, но по расценкам тоже можно
по-разному. В нем нет, и дай бог чтоб не было, этой
жалкой прижимистости маленького начальника: не-
доучесть чужой работы, хитростью недодать копей-
ку. Если высота пять метров, пять и пишет, не шесть,
но и не четыре. Свои правила он выводит из того, что
не нравилось ему самому, когда был рядовым кол-
хозником. Если через пару дней начинать протрав-
ливание семян, то уже сегодня он должен взять из
кладовой экипировку для рабочих, чтоб когда при-
дут на зерносклад, все было бы проверено и разло-
жено.
Откуда что берется? — радовался я то и дело.
Подлетает однажды к двору тяжеленный трехосный
грузовик. Виктора нет дома, и узнать, в чем дело, вы-
ходит Нина. Возвращается обеспокоенная: «Сельхоз-
техника» прислала пять тонн дуста, надо быстро при-
нять и разгрузить, а Виктора нигде не найдут. Пока
мы переживаем, он появляется со стороны огорода.
— Витя, там грузовик стоит.
— Пусть едет, откуда приехал.
— Витя, как же так?
— Во-первых, применять дуст запрещено. Во-вто-
рых, прислали без предупреждения. Не буду ж я
срывать людей с наряда!
Он выходит к шоферу, пожилому, смирного вида
чэловеку, о чем-то с ним строго говорит, садится к
нему в кабину, н машина, разворотив шестью колеса-
ми мокрый снег на нашей узкой улочке, уезжает.
Вечером я спрашиваю:
— Ну как, принял груз?
— И не подумал, отправил назад.
— Тебе не влетит?
— Ничего не будет.
На следующий день рассказывает. Звонили из
«Сельхозтехники», извинялись, обещали впредь пре-
дупреждать. Будут теперь помнить, что с ним такие
номера не проходят. Я вспоминаю, как вчера волно-
вался, увидев эту машину и ни в чем не повинного
водителя. Я бы из одного сочувствия к нему, из од-
ного почтения к громадной машине, полкой казенно-
го добра, сам бы кинулся разгружать! И мне бы,
почуяв слабину, вскоре б сели на шею. И стал бы
я не человеком слова и дела, а беспомощным замо-
танным добрячком на подхвате у каждого, кому не
лень — и черт бы со мной, но поля родного колхоза
оказались бы из-за меня в дусте до последней бо-
розды.
Таких, как он, считают начальниками, но, по суще-
ству, они те же крепкие, вздымающие к небу антен-
ны, хозяева, с той только счастливой разницей, что
плодами их забот пользуется семья, в которой не
три-четыре человека. Что б мы без них делали? С зи-
мы в колхозе договаривались, что подкармливать
озимые будут из расчета центнер минеральных удоб-
рений на гектар. Но под лежачий камень вода не те-
чет — взять их со склада, организовать работу дол-
жен бригадир. Один забыл, другой ждет особого при-
глашения, а третий—это тесть Виктора—сам прихо-
дит в комнатку агрономов и говорит: «Хлопцы, весна.
Пора делить удобрения. Мне,— не моргнув глазом,—
по три центнера». И хлопцы, не моргнув глазом, от-
вечают: «Бери, Василий Свиридович». Зимняя до-
говоренность — зимней договоренностью, а жизнь —
жизнью. Большой ее знаток, он решил уже тогда:
раз обещан центнер, ему должно достаться три.
Он не будет хитрить, перебегать кому-то дорогу —
просто явится без опоздания, и агрономы поймут:
значит, человек всю зиму держал это дело в голове,
и тут будет в коня корм.
Прошлым летом, как раз перед тем, как Виктору
приступать к работе, на свеклу налетел луговой мо-
тылек — насекомое ужасающей прожорливости, ни-
чего подобного Украина еще не видела. Откладывает
гусеницу, которая за ночь проползает километр.
Возьмешь ее в руки, прыгает на ладони — такая рез-
вая гадость. Ударили во все колокола. По проводам
полетели инструкции, как и каким ядом травить, а
колхозный опрыскиватель в это время преспокойно
использовался на близлежащем сахзаводе (уступи-
ли— за ненадобностью!) для побелки каменной огра-
ды (хорошая ограда, высокая и — после побелки —
красивая). Половину урожая как корова языком сли-
зала.
Виктор застал момент, когда ожидалось второе по-
коление мотылька. Поджилки дрожали... В четырэ
утра вставал, обходил по пути в контору плантации,
смотрел во все глаза — случись что, теперь спрос бу-
дет и с него. Опрыскивать надо не в росу, учитывать
направление ветра, много других тонкостей, но обо-
шлось. Второе поколение не появилось. За зевок с
первым главный агроном потерял месячный оклад и
получил порицание. «Это как по-украински порица-
ние?» — спросил он Виктора. Тот полез в словарь
(словари у нас — книжный дефицит исключительной
ценности, но Виктор благодаря знакомству с продав-
цами имеет):— «Догана».— «А-а,— обрадовался глав-
ный агроном.— То не страшно».
Нынешняя весна поздняя. Только двадцать пятого
марта побежали, проделывая русла в снегу, первые
88

ручьи, понизу — к теплу — стали летать галки. Вик-
тор встал, посмотрел на ручьи, на птиц и заторопил-
ся в район, на станцию защиты растений и в «Сель-
хозтехнику». Хоть до возможного появления мотыль-
ка остается четыре месяца, опрыскиватель надо до-
бывать уже сейчас. Прежний опять на заводе, ограда
всегда должна быть как новая. Вернулся расстроен-
ный, машины пока нет. «Будет мотылек — я вашего
председателя под суд отдам»,— заявила Виктору де-
вушка-энтомолог на станции. Он рассказывает об
этом, садясь обедать.
— Вас всех тогда отдадут,— говорит ему моя
мать.— Доставай опрыскиватель!
— Где его достанешь?..
— Где хочешь! Тебе за это гроши платят.
Она поворачивается к вошедшей Нине и коман-
дует:
— Неси бегом борщ, Витька опять в район поедет.
Потом рассуждает:
— То было: он слесарь. К восьми идет, в двенад-
цать приходит, до двух дома, а в пять — совсем. И по
хозяйству и полоть поможет, а теперь везде бегает,
ездит и насилу долаялись клен срубить — березу глу-
шит. Срубить срубил, а колоть — неколотый до сих
пор. Рядовым лучше. Рядовой человек — свободный
человек, никто его не терзает.
Мы с Виктором переглядываемся: теперь-то и
она сама — среди «терзающих»!.. Особенно по вече-
рам.
Собирается он на заседание правления по вопросу
о молоке — ей и тут есть что сказать:
— С чего там оно возьмется, это молоко? Почти
все зерно отправили на станцию.
— Комбикорм покупаем.
— Что такое комбикорм?
— Ну, то же самое зерно, только хуже.
— А почем?
— Двадцать рублей центнер.
— Вот-вот. Хорошее отвезли по семь, а плохое бе
рете по двадцать. Экономисты!
— Да при чем тут мы?
— Вот-вот. Никто ни при чем...
По примеру других наш колхоз начинает рушить
многолетние звеньевые порядки. Раньше женщины
пололи свеклу звеньями по десять человек. Вместе
выходили на плантацию, вместе, бок о бок, пололи,
отставших поджидали, вместе возвращались в село,
иногда — с песнями (подростком я писал в районной
газете, что всегда). Работа нелегкая: весь день, сог-
нувшись с тяпкой под палящим солнцем, и то, что
каждая женщина не была сама по себе, как-то помо-
гало. По очереди устраивали себе редкие прогулы —
постираться, съездить на базар, управиться с огоро-
дом. Теперь будет не так, вводится индивидуальная
сдельщина. Уже сейчас, сообщает Виктор, явившись
с очередного актива, Маруся (его мать, а моя сестра)
должна подписать бумагу, закрепляющую за ней уча-
сток свеклы, которую она одна будет прорывать и
полоть. А Марусе пятьдесят два года, отлежала не-
давно две недели в больнице с сердцем, и никаких
бумаг она подписывать не хочет: «Жива буду — вый-
ду и так». Людей в селе становится все меньше, сред-
ний возраст свекловичницы под пятьдесят, а сахар
нужен. Хорошие семена, машины, гербициды, если
было б их в достатке, могли б решить дело, но достат-
ка пока нет, и приходится думать, как лучше исполь-
зовать тяпку. Думать теперь уже и Виктору. В дру-
гих колхозах новые порядки оправдываются. Рабо-
тать женщины стали быстрее и добросовестнее; при-
ходит за ними вечером машина — не хотят, бывает,
садиться, себе на помощь привлекают мужей и детей-
подростков.
Ленивая теперь не может спрятаться за спину ста*
рательной.
Виктор старается смотреть на все открытыми гла-
зами, видеть то и это, плюсы и минусы, а бабуся —
только минусы:
— Понятно. Хотят, чтоб один за десятерых рабо-
тал!
— Но что же делать? Я сам подписался на трид-
цать соток.
Еще одна, забытая мной, нагрузка. А у него ж —
радикулит...
— Пусть молодые в города не разбегаются. Дета
едут от родных — это дело? Если б хоть учиться, а то
так, лишь бы где-то пребывать. Дали б по городам
приказ: которые сельские, вертайтесь по месту жи-
тельства. Работать в поле!
— Ну и ну,— качает головой Виктор.
— Что ну? Нужны радикальные меры.
— Дайте пожить спокойно...
Перемены в его жизни совпали с переменами в
колхозной. После года работы был не избран на но-
вый срок председатель — тот самый, который ездил
сюда из райцентра, как на службу в учреждение: к
девяти. Остававшиеся без распоряжений с вечера
бригадиры и специалисты не знали, что делать с хо-
зяйством, приходившим в движение задолго до девя-
ти, и терялись.
Вступив в должность, он объявил о своем намере-
нии по-быстрому все переиначить.
— Все у вас как-то не так,— сказал, выступая в
Доме культуры.— Взять этот зал. Что это за акусти-
ка?
В задних рядах не поняли:
— Чего-чего?
— Звука, говорит, нема,— объяснили из верк^
рядов.
Не понравилась ему и контора — добротное, объе-
мистое, но одноэтажное здание с клумбами, молоды
ми деревьями и метеоплощадкой в палисаднике:
— Сделаем на три этажа!
— За счет чего?
— Вместо дома для животноводое. По проекту он
как раз трехэтажный. Подойдет?
— Подойдет-то подойдет,— почесали колхозники в
затылках.— Кто разрешит?
— И спрашивать никого не буду.
Это вызывало всеобщее недоброе веселье, и вскоре
у председателя, поскольку веселились в открытую,
возникла новая идея.
— Собираюсь установить здесь магнитофон,— до-
верительно сообщил он однажды зашедшему огород-
нику, показывая на телефонный столик.— Как вы
считаете, надо?
— Надо,— твердо сказал огородник.— А зачем?
— Чтоб не оскорбляли. Он оскорбит, а я — на
пленку!
Это просто счастье, что вмешалась тогда газета, и
его не избрали после первого же года преобразова-
ний. А ведь могла и не вмешаться... Куда смотр эли,
о чем думали, вручая такому человеку хозяйство с
миллионными доходами? Теперь он руководит в рай-
центре мастерской, выпускающей наглядную агита-
цию. И опять же: как это можно было допускать?
Это как насмешка над селом. В райцентре, получает-
ся, знали, что топор не топор, а шило...
Теперь у нас новый председатель. Он моложе (ему
под сорок) и менее разговорчив. В свое время с от-
личием закончил институт, последние четыре года
работал инструктором райкома — и работал, по от-
зывам, хорошо. Приезжая в колхоз, не сидел без де-
ла, в беседах с руководителями вел себя скромно и
внимательно. Но здесь ему трудно. Не в пример пред-
шественнику, этот сразу стал жить в колхозе, для че-
89

го пришлось построить дом. Но людям не угодишь,
они недовольны все равно. Мало того, что дом был
построен очень быстро,— к нему от близлежа-
щей фермы, минуя две усадьбы, провели водо-
провод.
И хоть дом не собственный председателя, а колхоз-
ный, все тут же вспомнили историю старого Надо-
линного. Двадцать пять лет назад в нашем селе было
четыре артели, и вот одна из них, которой руководил
этот Надолинный, заимела электричество. А предсе-
датель жил на улице, входившей в другую артель.
Что делать? Бедность кругом была известно какая,
строгости тогдашние тоже не секрет, и тем не менее
к хате Надолинного, на улицу Широкую, рванули
электролинию. Прямо по огородам, а где и через дво-
ры побежали белые высокие столбы — как сейчас ви-
жу их длинный, километровый, пожалуй, строй,— по-
летели-загудели провода, и на последнем, перед во-
ротами, столбе победно вспыхнула, собрав толпу,
лампочка. Знать бы теперешнему эту историю, может,
и помешкал бы с персональным водопроводом или
хоть не отказал бы тем, кому сподручно было под-
ключиться, а так у людей осадок на душе и ненуж-
ные воспоминания...
Я был на общем квартальном собрании, которое он
проводил. Назначено было на десять часов утра в
воскресенье. Около девяти капельмейстер Иван Кар-
пенко построил возле Дома культуры свой духовой
оркестр и врезал «На сопках Маньчжурии». Ничего
нет лучше этих звуков, плывущих над селом и слыш-
ных в каждом дворе. Как хотелось когда-то, в детст-
ве, все бросить и, обувшись по этому случаю, бежать
на них! Тихий летний вечер, зеленые улицы... Музы-
ка все ближе, ближе, и вот ты возле клуба. Киноме-
ханик налаживает движок перед сеансом — ты сле-
дишь за его движениями и ждешь картины, стоят
взрослые парни с велосипедами — завидуешь, топчут-
ся в пыли танцующие девушки — мечтаешь. Это все
другой мир, где нет ни огорода, на котором ты це-
лый день один с тяпкой, ни короЕы и кабана, для ко-
торых рвешь и рвешь траву и крапиву по канавам,
здесь ты в обществе. А выйдет на сцену пятикласс-
ник Иван Карпенко и запоет: «Дывлюсь я на небо та й
думку гадаю»...?! С голосом Робертико, ростом с пер-
воклассника... «Чому я не союл, чому не л1таю?» —
воздевает руки, весь тянется вверх, так ему хочется,
так не терпится вырасти и улететь... Учителя прочи-
ли его в консерваторию, вышло — на курсы. Для се-
ла это оказалось лучше. Год за годом он подбирал
себе мальчишек, они вырастали на его глазах с тру-
бами в руках, уходили в армию, их места занимали
другие, и вот уже дез раза оркестр стал лауреатом
всеукраинских конкурсов. Недавно Иван купил дом
90
в райцентре, где живут родители жены, надо переби-
раться. Там ему такого оркестра уже не создать, и
он, зная это, все тянет, тянет с переездом...
Минул десятый час, а оркестр продолжал играть.
Около одиннадцати от Дома культуры донеслись
«Амурские волны», и я решил идти: в половине две-
надцатого, в крайнем случае в двенадцать, должны бы
все-таки начать. Как обычно, было много опоздав-
ших. Они входили, снимали шапки, спокойно приг-
лаживали волосы и, здороваясь направо и налево,
принимались высматривать удобные места. Потом
включались в общий крик, волны которого катились
к сцене, разбивались о трибуну, брызгами пронзи •
тельных женских голосов обдавали стоявшего там
председателя. Это был рослый плотный человек в
костюме с галстуком, и оттого, что он стоял разде-
тый, а остальные все сидели в плащах, пальто и плю-
шевых жакетах, председатель казался зашедшим сю-
да случайно, на минуту: чуть посмотрит и, не давая
себе продрогнуть, вернется назад, в тепло и уют, к
прерванному делу. Не обращая внимания на проте-
стующий шум, не считая голосов, он проводил реше-
ние за решением, и только один раз, когда он, руба-
нув ладонью воздух, объявил принятым весенне-лет-
ний трудовой распорядок, за который не поднялось
ни одной руки (люди требовали начинать работу не
в семь, а в восемь), в зале установилась полная ти-
шина, и в ней прозвучал чей-то изумленный, протяж-
ный голос: «Что де-е-лают, а? Зачем же вы нас соби-
рали?» Заныло сердце о Викторе... Неужели и он ког-
да-нибудь так научится?
После собрания в фойе к нам с Мкколой подошел
председатель.
— Ну, как собрание? — спросил он, отводя глаза.
Нам было неловко, мы что-то промычали.
— Народ сложный,— сказал он.— Шумят.
Это была правда.
— И все-таки плохая слышимость в зале.
Тоже правда.
— К следующему разу установлю микрофон!
И то выход.
...Где-то на полпути к Тарасовке, возле двух гру-
зовиков, перегородивших дорогу и не решавшихся
ехать дальше из-за грязи, к нам попросился человек
с фанерным чемоданом. Уверяя, что будет идеальным
проводником, он проворно, но с величайшей нату-
гой втащил в кузов свой чемодан. «У сястры в Харь-
кове гастил,— заакал он, осматриваясь в кузове.—
Крыхтя ' крупы, крыхтя муки,— ано и набралось».
Толика, крошка.

Всю дорогу сидел как-то бочком, не встревал в раз-
говоры, только глазами показывая готовность отклик-
нуться на любой вопрос. Вблизи Дома культуры сму-
щенно завозился, не решаясь попросить об останов-
ке. Микола постучал по кабине, я взял чемодан. Пас-
сажир спрыгнул на дорогу, принял свой груз и за-
чем-то сказал: «Я мигом!» Действительно, когда мы
вносили первую декорацию, наш Крыхтя, сменивший
телогрейку на выходную болонью, уже вертелся на
сцене с топором в руках и гвоздями в зубах. Возле
черного хода, открытого на время разгрузки, твори-
лось тихое, полное тайного смысла — взявшись что-
нибудь нести, проникнуть без билета — столпотворе-
ние мальчишек. Давайте, братцы, давайте, это нам
знакомо!..
В артистической, вокруг длинного стола, враз став-
шего похожим на прилавок, заваленный грудами раз-
ноцветного тряпья, толпились наши девушки. Бла-
женство этой лихорадки — с чем его сравнить? Что-
то оказалось забытым, что-то куда-то завалилось —
все это обсуждается, ищется, приглушенные попре-
ки, понуканья, мольбы, неосознанно счастливое от-
чаяние блещущих глаз, заламываемых рук, нежно-
розовое сияние выскальзывающих плеч — ты что, тут
мужики, отвернитесь, бесстыжие! Да мы ничего, нам
не до того, у Виктора вон что-то с шароварами. Бу-
лавка! У кого булавка? (А тем временем в углу, пе-
реводя бессмысленный взгляд с книжки на потолок,
кто-то повторяет свои слова, и оттуда доносится от-
решенное бубнение: бу-бу-бу...) Станьте кто-нибудь у
входа в зал — без билетов набьются... Девочки, а лю-
дей должно быть мно-о-го! Какие там люди — одни
школьники... У кого билеты? Надо быстренько ис-
править — они сорскакопеечные, а объявлено по
тридцать. Не на-а-до. Как это не надо?! А так, пусть
человеку удовольствие: сорокакопеечный купил за
тридцать... Ха-ха-ха!
В фойе — толкотня и причудливая, изумительно
беспечная мешанина русского и украинского, кото-
рую нигде, кроме как по русским границам Украины,
не услышать. «Чи канцерт, чи пастановка? Люди ка-
жуть, пастановка... А девки у них — здаровше наших,
не падумаешь, што восьмиклассницы, у нас таких и в
дясятом няма».
Потолкавшись в фойе, мы с Миколой возвращаем-
ся в артистическую, и нашим взорам предстает вос-
хитительная картина закончившегося переодевания.
Оранжевые сапожки, узкие юбочки выше колен, лег-
кие вышитые кофточки наших девушек сотворили
чудо. Где были раньше эти длинные прямые ноги,
осиные талии, плавно-стремительные шеи — весь этот
хрустальный звон фигурок? Что ж они с вами дела-
ли, эти магазинные, разбросанные по стульям пла-
тья, превосходящие вашу природную норму на раз-
мер, а то и два? Ну когда же оно кончится, это уны-
лое упорство, с которым от моря до моря, поколение
за поколением выбирают пятидесятый вместо сорок
шестого? И мужчины... Мечта моего актерского дет-
ства, где ты? Ядовито-зеленые шаровары, красные
пояса (не намотать без посторонней помощи), казац-
кие шапки, тушью наведенные усы, ею же усилен-
ные брови, и от этого всего возникшая — тяжеловес-
ная важность движений.
Все было готово, билеты быстро продавались.
Нина Михайловна Перепелица, исполнительница ро
ли жадной и сварливой Лимерихи, отдающей свою
дочь, красавицу и умницу Наталью, за дурня-богатея
Карпа, сбегала, шелестя юбками, взглянуть со сцены
в зал и дала команду начинать. В последний момент
меня толкнуло: пьеса из жизни бедного старинного
украинского села, история рассказана невеселая, а
тут такая нарядность... Батрак Василь должен бу-
дет предстать на сцене явившимся со двора, где чи-
нил телегу, но кто ж поверит Виктору, что телегу чи-
нят в этих шароварах и белоснежной вышитой ру-
башке.
Однако ничего не поделаешь, в чужой монастырь
со своим уставом не ходят.
Зато Виктор хорошо, пожалуй, лучше всех знал
свои слова и с чувством их произносил, особенно то
место, где Василь рассуждает о пороках накопитель-
ства и стяжательства, о неумении его односельчан
жить по-братски, о взаимной зависти и жестокости.
Это звучало у Виктора без должного негодования, в
голосе и страдальчески вытягиваемой шее почему-то
не было и следа той скучной туповатой уязвленно-
сти бедняка, за которую порицала Василя веселая
Маруся: что ты, мол, все делишь: зажиточные —
незажиточные, надоело. В обращении Викторова ге-
роя к не так живущим людям было больше, чем, ви-
димо, хотел наш непреклонный классик, недоумения,
доброты и боли. Я слушал его, и по неисповедимым
законам сознания в голове опять начинала биться
мысль, впервые возникшая на том злосчастном квар-
тальном собрании. Только теперь в ней было меньше
тревоги и больше, чем тогда, надежды. Так не ува-
жать людей он не научится, нет!.. Не в своем, так е
другом селе сделается в конце концов и главным аг-
рономом, и председателем, пойдет, возможно, и выше,
хотя выше не надо б, выше должности, чем пред-
седатель, для настоящего агронома нет, но перед все-
ми и против всех стоять, не считая поднятых рук, и
объявлять: «Принято!» не будет...
И вслед за тем, под влиянием дорогого моего «ар-
тиста», сами собой становились мягче и не так уж
пекли слова, которые я не мог, не решился выска-
зать на том собрании, и теперь был рад, потому что
тогда в них было бы слишком много ясности бесплод-
ного гнева. Я ж знаю совершенно точно: не всюду
так! Десять лет строится баня стоимостью в несколь-
91

ко тысяч и за пару лет была построена мясная фер-
ма стоимостью в несколько миллионов. На обозримое
будущее нет даже в планах тротуаров, требующих
крохотных затрат, а тем более водопровода, и будет
сооружена площадка для откорма восьмисот быков...
Куча денег истрачена на тракторы, комбайны, грузо-
вики и ничего — на какой-нибудь цех, мастерскую,
па какое-нибудь подсобное производство, где бы по
зимам можно было занять женщин, требовавших на
собрании: «Работы нам давайте! Под таким руковод-
ством толстыми делаемся, в двери не влазим». Нес-
колько лет не могли приспособить к делу консервное
оборудование, оно лежало и гнило, и как раз в мо-
мент, когда вдвое увеличился овощной план и рас-
ширяется огород, оно оказалось сбытым с рук... То
проедали две трети валового дохода, не думая о зав-
трашнем дне, а теперь жмутся с зарплатой, и Иван
Павлович Ильин, вывозя за сутки до двухсот цистерн
навоза на ферме, просит учетчицу записывать по во-
семьдесят — все равно, мол, срежут, сочтя высоким
заработок...
Не об этих нескладухах мне теперь хотелось ска-
зать на собрании, а больше о том, что так было, есть
и будет не везде. Когда у покойного Макара Посмит-
ного были такие урожаи, как у нас сейчас, Макар
имел и тротуары, и водопровод, и плазательный бас-
сейн, и полдесятка подсобных производств, и никто
у него не держал коров, а молока хватало всем, и
никто не гонобился с индивидуальным строительст-
вом, а строил всем колхоз. Перед Макаром, конеч-
но,— дважды Героем, депутатом,— распахивались все
двери, но не всегда же, не с первого дня! Сначала че-
ловек сам должен был проникнуться мыслью, что
тротуары так же важны, как и коровники, эта мысль
должна была стать его страстью, главной целью всей
его долгой жизни, и уж потом явились слава, влияние
п возможности, которым завидовали. Почему же при-
ходит еще довольно молодой человек, приходит в го-
товое, старое, крепкое хозяйство, только что сдю-
жившее ферму на две тыщи быков, и в голове у не-
го, в планах — все, кроме тротуара, водопровода?..
Я понимаю: трудно, каждая муфточка для того водо-
провода — дефицит, на вес золота, но хотя бы мечта,
думка б такая была! Видное всем сожаление хотя бы
было, что это пока невозможно, а рядом — и нескры-
ваемое понимание того, что обменивать всевозмож-
ный дефицит в сельпо на яйца неприлично... И то
бы люди ободрились,— зная, что председатель им со-
чувствует, не отделяет себя от них. Я ведь слозпо
сейчас вижу, как четырнадцать лет назад Макар
Посмитный, получив расстроившую его хозяйствен-
ные планы заготовительную разнарядку, сидит на
лавке возле конторы и плачет, окруженный людьми,
а они его утешают: «Ничего, Макар Анисимович,
как-нибудь выполним. Что ж теперь?»
...Спектакль заканчивался. По сцене бежала, взма-
хами рук изображая птицу, ставшая причинной ' от
жизни с нелюбимым Наталья и не узнавала вернув-
шегося с заработков Василя. (На длинном столе в ар-
тистической освободившиеся от участия в спектакле
накрывали ужин, доставая из сумок кто что привез:
сало, колбаса, курятина, соленые огурцы, пироги).
«Наталю, это ж я, твой Василь!» — восклицал он. «Я
не Наталя,— отвечала она.— Я птица».— «Вот что де-
лают с нами богатые и жадные»,— горевал Василь.
(Лучшей закуской в артистической будут признаны
не пироги и сало, а холодные котлеты из кроличьего
мяса с чесноком.) Наталья улетала от Василя, пока-
чивая крыльями, и школьники в зале весело смея-
лись, потому что они, в отличие от нескольких пожи-
лых женщин и мужчин (среди них и наш Крыхтя)
1 Помешг.нн&Н,
92
хорошо знали, что Наталья с ума не сошла, что ни-
какая она не птица и что она вообще не Наталья, а
учетчица Нина Севидова, как и Василь — не батрак,
слишком поздно заработавший на свадьбу, а агроном-
энтомолог, секретарь комсомольской организации
колхоза «Червона Украина» Виктор Петров...
Село спало глубоким сном, когда мы, развезя ар-
тистов по домам и поставив в гараж машину, возвра-
щались на наш Татьянин хутор. Шли через поле, под
ногами хрустел подмороженный снег. Голубоватым
мертвым блеском отливала ледяная, губительная для
озимых корка. Поздняя, очень поздняя весна. В ти-
шина поля, под ясными звездами, не хотелось думать
о тревожном, а думалось. На днях, рассказывал Вик-
тор, брали монолиты пшеницы, запасы влаги — пять-
десят—семьдесят миллиметров. А для хорошего уро-
жая нужно не меньше двухсот. Придем домой, и
мать, белым привидением бродя по комнате, будет
бормотать: «Дня вам мало. Рядовой человек — свобод-
ный человек, никто его не терзает»...
Возле фермы гудел трактор. Ночью ему там делать
нечего, значит, вытаскивал какую-нибудь машину,
застрявшую на большаке, и вот возвращается. Шо-
фер прибежал в село, разбудил тракториста, завтра,
вернее, сегодня, они по этому случаю посидят в доме
шофера... На ферме старый ночной скотник Степан
Павлович, по необидному прозвищу Степанчик, на-
верное, укладывается подремать на коротком топча-
не, застеленном соломой и телогрейкой. А может, и
наоборот: встал и прохаживается между рядов, под-
чищая свежие дымящиеся лепешки. Горит несильный
свет, лежат, мерно вздыхая, коровы.
— Зайдем к деду? — вдруг сказал Микола-коррес-
пондент. Мы открыли дверь коровника, и на нас пах-
нуло влажно-теплым, уютным запахом силосз, наво-,
за, соломы. Степанчик обрадовался, спросил меня, на
месте ли сто/шца, и принялся подробно рассказывать,
как она выглядела во время войны: после побега из
плена он несколько лет работал на минном заводе в
Подмосковье. Никак не мог привыкнуть, глядя по ут-
рам из окна казармы на заваленный минами завод-
ской двор, что это мины, а не буряки, и что надо не
быков запрягать идти на воловню, а — в дым, жар и
сквозняки литейки. Хвалился, что в прошлом году на
день Победы был ему от колхоза подарок: зеркаль-
це, духи и утиральник.
— Что с духами-то делаете, Степан Павлович?
— Душимся! — смеялся Степанчик, похлопывая се-
бя пс бритой сморщенной щеке.
Мы пошли дальше, и свет из окон фермы, сливав-
шийся позади нас в теплую желтую полоску, казался
тем самым светом, на который, по мечте Миколы, хо-
рошо бы, оставляя хитрые хозяйственные мысли, со-
бираться людям.
~:

3. ШЕЙНИС
®вадцать второго октября 1918 года около
двух часов дня к пароходной пристани ку-
рортного города Лугано в южной Швейцарии
подошел средних лет мужчина в темном
пальто и такого же цвета шляпе. Вместе с
ним была женщина и семилетний мальчик.
Не задерживаясь на пристани, все трое направи-
лись в сторону мостков, к которым были привязаны
прогулочные лодки. Мужчина подхватил на руки
мальчика и шагнул в лодку. Вслед за ними туда про-
шла женщина и уселась за руль.
В это время к пристани причалил небольшой паро-
ходик и начал медленно швартоваться. Пристально
вглядываясь в лицо человека, стоявшего на палубе
парохода и наблюдавшего за швартовкой, мужчина
в лодке все не садился на весла.
— Мосье Доманский, почему мы не отчаливаем? —
спросила по-французски женщина в лодке.
Словно не слыша обращенного к нему вопроса,
Документальное
повествование
«Среди первых советских дипломатов
находились Г. В. Чичерин, Л. Б. Красин,
В. В. Боровский, Я. А. Берзин,
М. М. Литвинов, А. М. Коллонтай,
В. Р. Менокинский, Д. 3. Мануилъский и другие
видные партийные и советские работники.
Советские дипломаты,
как бойцы на фронтах гражданской
войны,
с революционной самоотверженностью
боролись за наше великое дело
и подчас, как бойцы,
погибали на своих постах^».
1 Из доклада А. А. Громыко
29 декабря 1967 года
в Кремлевском Дворце съездоз
на торжественном собрании,
посвященном 50-летию
советской дипломатической службы.
Доманский продолжал разглядывать человека на па-
лубе. Тот поймал взгляд Доманского, пожал плеча-
ми, как бы уверяя себя в нелепости промелькнувшей
мысли, сошел на пристань и исчез в толпе.
— Что с вами? — спросила женщина, понизив го-
лос; в ее глазах промелькнула острая тревога. Не
отвечая, Доманский налег на весла. Лодка понеслась
вперед.— Что случилось? — повторила свой вопрос
женщина.— Кто этот человек?
Доманский, помолчав, сказал:
— Это мой старый знакомый. • •-•
— Но кто он?
— Локкарт.
— Локкарт? Не может быть. Вы не ошиблись?
— Нет. Ошибка исключается.
— Что же вы намерены делать? — спросила жен-
щина.
— Что делать? А вот что: когда отходит из Лугано
вечерний поезд в Берн?
— Двадцать минут восьмого.
— Прекрасно.
— Вы хотите сказать, что мы уезжаем сегодня,
а не завтра? Так я вас поняла?
— Да, Софи, именно сегодня... но у нас еще есть
время, и мы славно покатаемся. После прогулки по-
обедаем, отправимся в отель, я соберу вещи, а вы
пойдете на почту и отправите телеграмму. Когда
наш поезд должен прийти в Берн?
— В семь утра.
— Очень хорошо. Так и сообщите: «Берн, Шванен-
гассе, 4, Русскому послу Яну Берзину. Буду первым
утренним поездом». И подпишите свое имя...
93

Тот, с кем месье .Доманский .едва не столкнулся
:2а пристани озера Лугано, действительно был Лок-
кг/от, английский дипломат, один из главных органи-
заторов заговора иностранных послов, пытавшихся
уничтожить правительство Ленина и покончить с Со-
ветской властью. Заговор был раскрыт, Локкарт аре-
стован, и его допрашивал Феликс Эдмундович Дзер-
жинский.
Локкарта должны были судить. Но тотчас после
' его разоблачения и ареста советскими органами ан-
глийские власти, не прикрываясь никакими доводами,
арестовали народного посла Советской России в
" Лондоне Максима Максимовича Литвинова. Его
бросили за решетку тюрьмы Брикстон и на двери
камерь:: повесили табличку: «Пленник Его Вели-
чества». • •
Тогдашним, и без того слабым связям Советской
России с' внешним миром арест Литвинова наносил
серьезный ущерб. Ленин предложил обменять Лок-
карта на Литвинова. Английское правительство согла-
силось. Было договорено: Локкарта отправят На
границу, и пересечет он ее лишь-тогда, когда в Мо-
скву поступит сообщение, что Литвинов выехал из
Англии и находится уже в Норвегии, откуда напра-
вится в Советскую Россию.
Однако в Москве не знали, что Локкарт после
отъезда из России окажется не в Лондоне, а в Лу-
гано.
Но кто такой мосье Доманский?
Наберись, дорогой читатель, терпения и перене-
сись мысленно в прошлое, в первые месяцы револю-
ционной России.
Одним из первых шагов Советской власти на дру-
гой день после победы Октябрьской революции бы/:
Декрет о мире. В этом декрете правительство рабо-
чих и крестьян России обратилось к народам и пра-
вительствам всех воюющих стран с предложением
немедленно начать переговоры о справедливом демо-
кратическом мире — мире без аннексий и контрибу-
ций. Однако империалистические державы не желали
и думать о прекращении мировой бойни. Лишь Гер-
мания, зажатая между двумя фронтами, пошла на
мирные переговоры с Россией. Переговоры начались
в Брест-Литовске. Троцкисты и прочие сторонни-
ки так называемой «революционной войны» сорвали
установившееся было перемирие. Немцы продолжали
военные действия, захватили Двинск и начали насту-
пать на Украину. Перед кайзеровскими дивизиями ле-
жала, в сущности, безоружная страна.
Бывшие союзники царской России готовили заго-
воры против молодой Советской власти. В один из
дней февраля, поздно вечером, к особняку американ-
ского посольства в Петрограде подъехали грузовики.
На них спешно погрузили имущество. Весь состав
американского посольства во главе с послом Фрэнси-
сом выехал в Вологду. Вслед за ними демонстративно
оставили Петроград посольства Англии, Франции и
других «союзных» стран. Отъезд иностранных ди-
пломатов из Петрограда означал, что стала еще боль-
шей внешнеполитическая изоляция Советской Рос-
сии. Со дня на день ожидалась фронтальная интер-
венция империалистических держав.
Положение осложнялось еще и тем, что были пол-
ностью прерваны связи с революционными социали-
стами Запада, а в то же время правые социалисты
ряда стран готовили свою конференцию. В противо-
вес ей была предпринята попытка срочно созвать
международную конференцию левых социалистов —
за ее созыв высказались представители ряда левых
партий Запада. В качестве одного из условий
предстоящего совещания было выставлено тре-
бование поддержки Октябрьской резолюции в
России.
И вот тогда, в феврале 1918 года, было решено
направить в Швецию для участия в этой конферен-
ции делегацию ВЦИК — с тем, чтобы она потом от-
правилась в Англию и Францию. Это позволило бы
рассказать народам правду о России и об Октябрь-
ской революции.
Главой советской делегации Ленин предложил на-
значить Коллонтай. Александра Михайловна была
хорошо известна всей партии и пользовалась большой
популярностью за границей.
Позже она писала в журнале «Пролетарская рево-
люция»: «В феврале 1918 года в качестве члена рус-
ской делегации вместе с товарищами Натансоном,
Берзпным и др, пытались проникнуть в Швецию».
Марк Андреевич Натансон (партийный псевдоним
Бобров) принадлежал к старой когорте русских рево-
люционеров. Он родился в середине прошлого века,
был участником Первого Интернационала. В девят-
надцатилетнем возрасте вместе с молодым помещи-
ком Николаем Чайковским Натансон организовал
революционный кружок, но вскоре был арестован и
выслан в Архангельскую губернию, где провел пят^
лет. В 1876 году он создал новую конспиративную
организацию и с группой ближайших друзей совер-
шил налет на тюрьму, где томился его друг и сорат-
ник по кружку «чайковцев» ккязь Петр Алексеевич
Кропоткин. Кропоткина удалось освободить. Натансон
помог ему бежать за границу. Сам же, оставшись в
России, стал одним из основателей «Земли и воли»,
а после раскола этой партии — народовольцем. Был
арестован, отправлен на каторгу в Восточную Скбирь.
где провел десять лет. Вернулся, продолжил борьбу,
был заключен в Петропавловскую крепость и затем
снова сослан в Сибирь. Когда в России была создана
партия социалистов-революционеров (эсеров), Натан-
сон вошел в ее Центральный комитет, был на Цим-
мервальдской конференции, где поддержал програм-
му Ленина. После революции Натансон был избран
членом Президиума ВЦИК.
А теперь познакомимся с Яном Антоновичем Бёр-
зиным, которому мосье Доманский направил телег-
рамму в Берн.
4 июня 1929 года по просьбе Института Ленин?
Ян Берзин (Зиемелис) написал свою автобиогра-
фию: «Я родился в 1881 году в Фегенской волости...
Родители — латышские крестьяне-середняки. Рано, в
возрасте 6 или 7 лет, начал работать в отцовском хо-
зяйстве, сначала пастухом, потом фактически батра-
ком. Учился (в зимние месяцы) в Цпрстенской воло-
сти, потом в Старо-Пебальском приходском училище.
Впоследствии удалось поступить в учительскую се-
минарию в Риге. По окончании последней два года
был сельским учителем».
В тот же июньский день Ян Берзнн заполнил анке-
ту для старых большевиков. Было ему тогда сорок
семь лет, из которых двадцать семь он находился
в рядах большевистской партии, вступив в нее с
1902 году. Ответы Берзина кратки:
«— Какова ваша основная профессия, заработок,
средства существования?
Ответ. Дипломат, журналист, получаю партмак-
симум.
— Были ли в тюрьмах и ссылке?
Ответ. В тюрьме три раза (в 1903, 1904, 1905 —
1906 годах). В административной ссылке в Олонец-
кой губернии в 1904—1905 годах.
— Был ли в эмиграции?
и

■И
- -
Петроград, февраль 1918 года. Проводы делегации ВЦИК. В центре — А. М. Коллонтай.
Ответ. С 1908 по 1917-й в Цюрихе, Париже,
Брюсселе, Лондоне, Бостоне, Нью-Йорке.
— Работаете ли вы и теперь в интересах Совет-
ского государства?
Ответ. Член ЦК КП(б) Украины.
— Чем можно улучшить не только ваше здоровье,
но и ваши способности к борьбе за наши идеалы?»
На этот вопрос Ян Берзин не ответил; о своем здо-
ровье он не любил говорить.
В состав делегации, возглавляемой А. М. Коллонтай,
входили также два финских коммуниста. Одним из
них был Аллан Валлениус.
Швед по национальности, Аллан Валлениус родился
в 1890 году на острове Чимито. Окончил классиче-
ский шведский лицей в Або, ныне Турку, учился в
Гельсингфорсском университете и там вступил в со-
циал-демократический молодежный союз. Сотрудни-
чал в рабочей печати, писал стихи. После завершения
образования работал в городской библиотеке.
После Октября 1917 года Аллана назначили комис-
саром почт и телеграфа города Або. В январе 191в
года финские коммунисты послали его в Скандина-
вию рассказать о русском Октябре. Он приехал в
Стокгольм, оттуда пробрался з Северную Норвегию.,
выступал на митингах. Его выслали. На шхуне Ал-
лан добрался до Мурманска, приехал в Петроград.
Здесь ему сообщили, что ЦК большевистской партии
предлагает отправиться с делегацией ВЦИК в За-
падную Европу.
Аллан молча кивнул головой, написал в тот же ве-
чер- своей невесте Алисе, что, возможно, по дороге
в Швецию сделает остановку на Аландских остро-
вах, где она живет, и тогда они увидятся.
17 февраля делегация ВЦИК на небольшом парохо-
де выехала из Петрограда. Ледокол пробил дорогу,
вывел судно на просторы Финского залива, и оно
взяло курс на Швецию.
Днем делегация собралась в каюте Александры
Михайловны. «Старый каторжанин» Натансон взял па
себя обязанности каптенармуса — поровну разделил
буханку хлеба, каждому дал по тараньке. Чай уда-
лось раздобыть на матросской кухне,
К вечеру второго дня плавания ударил сильный
мороз. Разводья покрылись слоем льда. Несколько
лет спустя Коллонтай писала в журнале «Пролетар-
ская революция»: «Пароход наш попал на ледяное
поле, был затерт льдинами, дал течь. Пришлось ис-
кать спасения на Аландских островах, где чуть не
попали в руки финских белогвардейцев и немцев,
и оттуда бежали. Попавшийся им в руки член на-
шей делегации, финский товарищ был тут же рас-
стрелян...»
Делегация решила пробиваться дальше, но сделать
это можно было только через несколько дней, если
судовой команде удастся своими силами заделать
пробоину.
До 2 марта 1918 года, когда на Аландские острозз
прибыл шведский батальон, в порту Мариенхампп
хозяйничали белогвардейцы. Это крайне осложняло
положение делегации. Формально пароход пользо-
вался своеобразной экстерриториальностью. Пока
члены делегации находились на пароходе, их не
трогали. Как только они спустятся на берег, их
арестуют.
Время тянулось медленно и тоскливо. В один из
вечеров с борта парохода на берег тайно спустился
Аллан Валлениус: он решил отправиться к Алисе,
которая жила неподалеку в небольшом городке. Ра-
зыскал возницу, который согласился отвезти его за
два десятка верст, и они помчались через пустынное
безбрежное поле сквозь пургу.
В это время к побережью из города, что за Мари
енхамином, летели другие сани. В этот город дошел
слух, что где-то поблизости стоит пароход с русски-
95

мп. Алиса решила: возможно, на этом пароходе на-
ходится Аллан.
В порту Маряенхамина у причала стоял пароход.
На палубе прогуливался матрос. Алиса умоляюще
приложила руки к груди, спросила, есть ли на борту
иностранцы, кажется, они русские. Матрос пожал
плечами: если девушке это очень важно, он может
позвать кого-нибудь из пассажиров.
На палубу поднялся Ян Берзин, увидел у причала
девушку, молча ушел и позвал Коллонтай. Александ-
ра Михайловна подошла к борту, пристально посмот-
рела на Алису, спросила:
— Что вам нужно?
— Вы шведка? — спросила Алиса, услышав родную
речь.
— Нет, милая.
— Нет ли у вас на борту Аллана Валлениуса?
— Кто вы, девушка? — спросила Коллонтай.
— Я Алиса, невеста Аллана... Может быть, он
здесь.
Александре Михайловне очень хотелось сказать,
что Аллан Валлениус мчится сейчас на санях к Алисе
и, может быть, он уже там и ждет ее. Но она ко
имела права сказать это. И, еще раз взглянув на Али-
су, она ответила:
— Милая девушка, вы что-то напутали, не там,
где надо, ищете своего жениха. Нет здесь никакого
Валлениуса.
Возвратившись домой, Алиса узнала, что к ней
приезжал какой-то парень в тулупе, но когда
ему сказали, что Алисы нет дома, он себя не
назвал...
Лишь через два года, когда Валлениус уже работал
в Стокгольме в коммунистической газете «Фолькетс
дагблад политикен», Алиса приехала к нему с Аланд-
ских островов, и они поженились.
В последних числах февраля делегация ВЦИК по-
кинула судно. На рыбачьей лодке удалось пройти не-
сколько километров. Дальше кончались разводья.
Лед казался прочным, морозы сковали море. Решили
продолжить путь пешком. До Стокгольма оставалось
около 150 километров, а до ближайшего пункта
на побережье, города Харгсхамна, около 100 кило-
метров. И они пошли. Пурга рвала с них одежду,
сбивала с ног, леденила кровь. А они все шли
вперед.
Кончились продукты. Обессиленным путешествен-
никам пришлось вернуться в Мариенхамин.
К этому времени, после прибытия шведского ба-
тальона, положение изменилось. Теперь можно было
переждать до окончания ремонта парохода, посе-
литься в гостинице Мариенхамина. Но и здесь покоя
не было. Шведские солдаты получили приказ «реви-
зовать» чемоданы некоторых членов делегации. Об
этом пишет в своей книге, вышедшей в 1965 году в
Стокгольме, бывший начальник штаба обороны Шве-
ции Карл-Август Зренсверд (он в марте 1918 года
командовал шведским батальоном, прибывшим на
Аландские острова):
«Уходя с чемоданами, стуча сапогами, солдаты под-
няли шум. Мадам Коллонтай, красивая и рассержен-
ная, открыла дверь в своей комнате гостиницы. По-
лагая, что мы хотим забрать дипломатический багаж
делегации, она запротестовала, закончив свой про-
тест следующими словами: «Как это понять? Это
война между Швецией и Россией? Если еще нет вой-
ны, то она может начаться...»
...Много лет спустя, когда мадам Коллонтай была
послом в Стокгольме, а я начальником штаба обо-
роны, я был приглашен е Советское посольство на
прием и оказался за столом рядом с Коллонтай. Я
напомнил об эпизоде на Аландских островах. Кол-
лонтай от души посмеялась над своей угрозой по по-
воду войны».
В начале марта ремонт парохода был закончен. Де-
легация ВЦИК покинула Аландские острова и 10 мар-
та возвратилась в Петроград. Ян Антонович позже
констатировал: «Делегации ВЦИК... не удалось
проехать за границу, и конференция не была
созвана».
Прямо из гавани Александра Михайловна и ее
друзья направились в Смольный. Там шли последние
приготовления к отъезду: на Николаевский вокзал
увозили ящики с документами. В ночь на 11 марта
1918 года Советское правительство выехало из Пет-
рограда в Москву.
НУЖНЬЕ КРЕПКИЕ ПАРНИ
ем временем положение Советской России ос-
тавалось крайне сложным. Необходимо было
наладить контакты с Западной Европой, хотя
не было серьезных надежд, что империалистические
правительства признают правительство большевиков.
Значит, надо было, добиваясь признания де-факто,
послать в какую-либо из стран Европы официальную
государственную миссию. Вопрос этот обсуждался в
ЦК и Совнаркоме, и 10 апреля 1918 года председа-
тель Совнаркома В. И. Ленин (Ульянов) подписал ре-
шение о назначении Яна Антоновича Берзина Пол-
номочным представителем Советской России в Швей-
царской Республике.
Разумеется, Ленин не случайно остановил свой вы-
бор на Швейцарии. 21 января 1925 года, в первую го-
довщину кончины Владимира Ильича, Ян Антонович
поделился на страницах «Правды» своими воспоми-
наниями о Ленине в связи с работой в Швейцарии.
Он писал:
«Перед отъездом в Швейцарию я имел много раз-
говоров о предстоящей там работе, и от Ленина я по-
лучил все инструкции по поводу нее. Владимир Иль-
ич... придавал чрезвычайное значение работе инфор-
мационного характера и был уверен, что именно
Швейцария является тем местом, откуда можно бу-
дет знакомить страны Запада со всем, что происхо-
дит у нас, в России. Все его советы относились глав-
ным образом к этой стороне нашей работы. При этом
он не переставал повторять:
— Нужно работать так, чтобы вас не могли обви-
нить в пропаганде. В Швейцарии как-никак свобода и
демократия, там мы всегда находили приют, будучи
эмигрантами, и свободно издавали свои органы. Там
не может быть легальных препятствий для интервью
в газеты, для статей, для издания брошюр о Рос-
сии и т. д.».
Еще до официального решения Совнаркома Берзин
начал готовиться к отъезду. Посоветовался со
Свердловым о будущем составе Миссии.
— Ваши предложения? — спросил Яков Михайло-
вич.
— Нужны крепкие парни. Аллана Валлениуса про-
шу включить в состав миссии. Помогите подобрать
смелых ребят.
Фактическим заместителем Берзина был Григорий
Львович Шкловский. Член РСДРП с 1898 года, полит-
эмигрант с 1909 года, Шкловский жил в Швейцарии,
входил в Бернскую секцию большевиков. Вернулся в
Россию после Февральской буржуазно-демократиче-
ской революции 1917 года и был участником Ох*
тября.
96

Одним из ближайших сотрудников Берзина стал
Алексей Сергеевич Черных. Он родился в 1892 году
в Сибири, где находились в ссылке его родители.
Учился в Московском университете на юридическом
факультете, принимал участие в студенческой рево-
люционной организации, был исключен из универси-
тета, потом снова возвратился туда. Но так и не
окончил его: революция захватила молодого больше-
вика, а о дипломах тогда не думали.
Самый молодой сотрудник Берзина Морис Лей-
тейзен родился в семье профессионального револю-
ционера-большевика Гавриила Лейтейзена (Линдова),
которого близко знал Ленин. После февраля 1917 го-
да студент-медик Морис Лейтейзен по поручению
Московского окружного комитета партии большеви-
ков выступал на рабочих собраниях в Туле, разъяс-
нял позицию ленинской партии. В апреле на митин-
ге в Петровском парке в Туле он закончил свою
речь призывом: «Долой войну!» Проходивший в это
время полк был по приказу офицеров остановлен, и
солдаты набросились на большевистского оратора.
Его спасли рабочие патронного завода. Митинг про-
должался. После Октября Мориса направили на дип-
ломатическую работу.
Секретарем-машинисткой миссии назначили Лю-
бовь Николаевну Покровскую, жену известного исто-
рика Михаила Николаевича Покровского.
Берзин понимал, что в Швейцарии он столкнется с
чрезвычайными трудностями. Понадобится величай-
шее терпение и такт, чтобы их преодолеть, и тут не
обойтись без помощи швейцарских друзей-интерна-
ционалистов. Особенно будет необходима помощь и
опыт человека, который уже в те годы стал искрен-
ним и бесстрашным другом революционной России.
Но прежде чем назвать его имя, необходимо обра-
титься к событиям, предшествовавшим поездке Бер-
зина в Швейцарию.
14 января 1918 года Ленин выступал в здании Ми-
хайловского манежа в Петрограде перед первым ба-
тальоном Красной Армии, который отправлялся на
фронт. Машина, в которой Ленин возвращался в
Смольный, была обстреляна. Пуля, посланная быв-
шим царским офицером Ушаковым, не попала в Ле-
нина, его прикрыл своим телом находившийся в ма-
шине человек. Это был Фриц Платтен, швейцарский
коммунист, незадолго до этого приехавший в Петро-
град.
Сын столяра-краснодеревщика из кантона Сант-
Галлен, Фриц Платтен уже в начале нашего века свя-
зал свою судьбу с революционным движением Рос-
сии. В дни революции 1905 года он находился в Риге,
где принимал участие в боях против царского ре-
жима.
Человек яркой индивидуальности, он стал одним из
популярнейших лидеров швейцарской социал-демо-
кратии, близко сошелся с русской большевистской
эмиграцией в Швейцарии, участвовал в Циммервальд-
ской конференции, где без колебаний поддержал
большевиков. Платтен организовал переезд Ленина и
всей первой группы большевиков-эмигрантов из
Швейцарии в Россию в апреле 1917 года. А в апреле
1918 года, находясь в Швейцарии, Фриц Платтен на-
чал подготовлять почву для прибытия советской мис-
сии.
Опытный и тонкий политик, Платтен знал о сим-
патиях своего народа к русским. Швейцарцы много
лет наблюдали жизнь русской революционной эми-
грации. Высокие моральные качества этих людей, кх
любовь к угнетенной России, их борьба за социаль-
ную справедливость и равноправие всех народов,
скромность и бескорыстие, разносторонняя образо-
ванность, интеллигентность снискали глубокое ува-
жение швейцарцев. И для них эти качества с особой
силой и яркостью фокусировались в личности Влади-
мира Ильича Ленина, долгие годы жившего в Швей-;
царии.
Именно в те годы Владимир Ильич познакомился
с Фрицем Платтеном и другими крупными деятелями
швейцарской социал-демократии, с руководящими
социал-демократами других стран, наезжавшими в
Швейцарию. На этих людей опирался Фриц Платтен,
готовя приезд советской миссии. На этих людей дол-
жен был опираться и Берзин во время своей деятель-
ности в Швейцарии.
Швейцарское правительство отказывалось признать
Советскую Россию, пока она не будет признана вели-
кими державами. Это крайне затрудняло отправку
миссии. Тем не менее в начале мая Берзин и его со-
трудники выехали в Швейцарию.
На перроне Александровского (ныне Белорусского)
вокзала собрались участники и друзья этой еще не
признанной миссии, которой предстояло проехать че-
рез пространства, где еще шла война. Михаил Ни-
колаевич Покровский, провожавший жену, бодрился,
шутил, кричал ей через окно:
— Выпей там за меня чашечку кофе. Я забыл, ка-
кой у него вкус.
Наконец поезд тронулся и, набирая скорость,
скрылся между заржазленными, разбитыми вагонами,
заполнявшими станционные пути.
17 мая, после краткой остановки в Берлине, Берзин
и его сотрудники прибыли в Берн.
Перрон был пуст, но невдалеке стояла группа лю-
дей, и Берзин сразу узнал среди них Фрица Платте-
на. Он издали делал успокоительные жесты: дескать,
Есе в порядке, не волнуйтесь.
Берзина и его сотрудников тепло приветствовал
Платтен. Ян Антонович передал ему привет от Лени-
на. Все уже хотели садиться в такси, заботливо зака-
занное Платтеном, но прибежал сапожник Камме-
рер, на квартире которого в 1915 году жил Ленин, и
снова начались приветствия и расспросы.
— Как там живет господин Ульянов? — и все уго-
варивал: — Вы придете ко мне, и я вам покажу ком-
нату, которую он занимал. А теперь он живет в
Кремле. Воображаю, какие там у него комнаты...
Полицейский молча наблюдал сцену встречи, всем
своим видом давая понять, что не следует задержи-
ваться. Наконец все расселись по машинам, и через
несколько минут комнаты гостиницы «Левек» на од-
ной из тихих улиц Берна огласились русской речью.
В БЕРНЕ
®ладимир Ильич с нетерпением ждал вестей от
Берзина. 2 июня 1918 года Ленин послал с
курьером в Швейцарию свою первую записку:
Тов. Берзину
или Шкловскому.
Дорогие друзья! Удивляюсь, что от Вас до сих пор
ни звука...
...Жду вестей.
Ваш Лени я».
Ян Антонович передал с курьером ответную запис-
ку Ленину, но обстоятельного письма пока не писал.
Он хотел осмотреться, ознакомиться с обстановкой в
Швейцарии, попристальнее взглянуть из «швейцар-
ского окошечка» на Европу, почерпнуть побольше
информации, а затем уже написать Ленину.
Постепенно, шаг за шагом, первое советское полно-
мочное представительство в Швейцарии расширяло
7. «Юность» № 9.
97

свою деятельность. Берзин, как и советовал Владимир
Ильич, создал «Русское информационное бюро», по-
ручне ему издавать ежедневный бюллетень на немец-
ком, французском и итальянском языках и публико-
вать в нем сообщения о положении в Советской Рос-
сии, декреты Советской власти и другие материалы.
Руководителем Бюро и первым секретарем миссии
был назначен Шкловский, а в помощники пригласили
швейцарских друзей.
Вторым секретарем миссии стал Стефан Братман-
Бродовский. Он был известным деятелем Социал-де-
мократической партии Польши и Литвы (СДКП и Л),
а с 1912 года секретарем Главного правления этой
партии и секретарем Бюро заграничных организаций
СДКП и Л, осуществлял связь с подпольным центром
в Польше. После Февральской революции он остался
в Цюрихе, сразу же охотно принял предложение Бер-
зина и переехал в Берн, а вскоре к нему приехала
жена Марыся с малолетним Янеком.
Положение русского полномочного представителя
резко отличалось от положения дипломатов буржу-
азных стран. В сущности, Берзин подвергался бойко-
ту. После приезда он был сухо и полуофициально
принят президентом. Его не приглашали на приемы и
встречи. Буржуазные дипломаты разъезжали на авто-
мобилях, у Берзина же автомобиля не было, а это
немало значило для престижа. Берзин ходил пешком
и лишь иногда пользовался извозчиком.
И все же он стал одной из самых популярных фи-
гур в швейцарской столице. Его называли по-разно-
му: «большевистский посол», «красный дипломат».
Журналисты пытались добыть компрометирующие
материалы о нем, но безуспешно. Всегда подтянутый,
худощавый, отчего он казался выше ростом, в недо-
рогом, но очень ладно сидевшем на нем костюме,
он производил благоприятное впечатление даже на
мещан, которых было хоть отбавляй в мелкобур-
жуазном Берне. Он появлялся в книжных магазинах,
куда другие дипломаты не заглядывали, подолгу рыл-
ся в развалах букинистов; его можно было встретить
в дешевом кафе за чашкой кофе, в театре и на ху-
дожественной выставке.
Его родным языком был латышский, он горячо лю-
бил песни своего народа, его литературу, историю.
Русским он владел безукоризненно, но говорил с
легким акцентом. Немецкий знал в совершенстве,
английский и французский — хорошо, немного —
итальянский. В многоязычной Швейцарии все это
особо ценилось, и бывший пастух из Фегенской воло-
сти и в этом смысле выглядел куда лучше иных бур-
жуазных дипломатов княжеских и графских кровей.
И в умении постоять за интересы своей страны он
им тоже не уступал. Регулярно появлялся в полити-
ческом департаменте, вел деловые переговоры, пред-
лагал наладить торговые отношения. Очень скоро он
заставил уступить в одном вопросе, весьма престиж-
ном.
В центре Берна, на Шванеигассе, 4, много лет по-
мещалось царское посольство, и к лету 1918 года
там все еще находились царские чиновники, теперь
именовавшиеся «представители Временного прави-
тельства»; они надеялись, что колесо истории повер-
нется вспять.
Уже в мае Берзин начал добиваться выселения
царских чиновников из здания русского посольства.
С этой целью он официально ввел должность совет-
ского консула в Берне, назначил консула, и это ре-
шение опубликовал в газете Миссии «Русские ново-
сти» — «Нувель де Рюси». В Берне оказалось два
консула: царский, он же представитель Керенского,
которого народ сверг, и советский, который пред-
ставлял правительство, официально еще не признан-
ное швейцарскими властями. Швейцарское министер-
ство иностранных дел оказалось перед необходимо-
стью решать вопрос. Победил реализм: царскому чи-
новнику пришлось освободить помещение.
В конце 1918 года, уже возвратившись в Совет-
скую Россию, Берзин в своем докладе сессии ВЦИК
сказал по этому поводу: «Это была наша первая и
наиболее крупная победа».
Вскоре после приезда Ян Антонович и его сотруд-
ники приступили к выполнению важнейшего задания
Советского правительства. В упомянутом докладе
сессии ВЦИК Берзин следующим образом сказал об
этом задании:
«В Швейцарии еще осталась часть русских рево-
люционеров-эмигрантов, потом в Швейцарию направ-
лялись наши солдаты пленные из Австрии и Фран-
ции, и наша задача была — защита их интересов.
Тех эмигрантов и солдат, которых могли, отправля-
ли в Россию, и в дальнейшем принимали меры, что-
бы отправить солдат, находящихся во Франции».
Невероятно трудным было это поручение Москвы.
С революционными эмигрантами было сравнительно
просто. Они сами всей душой стремились на роди-
ну. Но и им нужны были официальные документы,
визы, материальная помощь. А денег у Берзина
было крайне мало. Из Москвы поступали мизерные
средства на содержание Миссии и на информацион-
ную работу. И все же Берзин, проводя жесточайший
режим экономии, сумел отправить много революцио-
неров-эмигрантов в Россию, а несколько человек ос-
тавил работать в Миссии. Кстати сказать, этим об-
стоятельством воспользовалась разведка Антанты, и,
как читатель увидит дальше, в штат Миссии был
заслан провокатор.
Труднее было с отправкой солдат. Иные из них
бежали из лагерей, прибывали к Берзину голодные,
оборванные, напуганные антибольшевистской про-
пагандой. Их надо было одеть, накормить, успоко-
ить, разъяснить, что произошло в России в Октябре
1917 года.
В дальнейшем я введу в свое повествование доку-
менты, имеющие прямое отношение к описываемым
событиям. Они помогут читателю понять, как дей-
ствовал в Швейцарии Ян Берзин, как жила, работа-
ла, что переживала горстка коммунистов, оторванная
от центра революции. Это письма из Швейцарии в
Россию. Листочки, вернее, обрывки листочков, пере-
жившие десятилетия, сохранились. Необходимо ска-
зать и об авторе этих писем — человеке, о котором
я упомянул лишь вскользь,— Любови Николаевне
Покровской, о ее муже и об их сыне.
Дочь богатых родителей, выросшая в обстановке
полного благополучия, Любовь Николаевна в двадца-
тилетнем возрасте, в 1898 году, ушла в революцию.
Вскоре судьба свела ее с приват-доцентом Московско-
го университета Михаилом Николаевичем Покров-
ским, ученым-историком, профессиональным револю-
ционером-большевиком. Несколько лет спустя, в 1905
году, Покровский принимал активное участие в Мо-
сковском вооруженном восстании, был избран чле-
ном Московского комитета большевиков и делегатом
на V съезд партии. После возвращения в Москву Ми-
хаил Николаевич был выдан провокатором охранки,
перешел на нелегальное положение и вынужден был
эмигрировать из России вместе в женой и малень-
ким сыном Юрием.
Любовь Николаевна прекрасно владела тремя ино-
странными языками. Была еще одна причина, по ко-
торой Берзин предложил ей поехать в Швейцарию.
В августе 1917 года Михаил Николаевич к Любовь
Николаевна после десятилетнего изгнания возврати-
лись в Россию, но сына Юрия были вынуждены оста-
вить в Швейцарии: он был тяжело болен. Берзин
знал об этом и предложил Любови Николаевне ме-
98

сто секретаря-машинистки, И еот ее письма, отправ-
ленные из Берна в Москву Михаилу Николаевичу
Покровскому и десятилетнему сыну Юрию в швей-
царский городок Лезай, где он находился в клинике
доктора Роллье.
«Мишенька, милый.
Вот как проходит мой день. Утром... прихожу в по-
сольство, распечатываю и распределяю корреспон-
денцию до 12. В 12 лезу на 4 зтаж в нашу столовую...
Тов. Соловьев (дипкурьер.— 3. Ш.) тебе расскажет,
если увидит тебя, а после, с 2-х до 5-ти, редактирую
французские переводы и сама перевожу. В б часов
вечера опять обедаем, а потом иду домой в отель
«Лёвен» и вскоре ложусь спать, так как вставать
приходится в 7 часов, а работаю я очень напряжен-
но...»
В первых числах июня Япу Антоновичу сообщили
из Москвы, что в Швейцарию приедет Натансон во
главе делегации ВЦИК. О предстоящей поездке напи-
сал и Покровский, известивший Любовь Николаевну.
Натансона ждали в советской колонии с большим
нетерпением.
Уже в конце мая буржуазная пресса, торжествуя,
сообщила о мятеже в России сорокагысячного кор-
пуса военнопленных чехословаков. Газеты утверж-
дали, что дни Советов сочтены. И одно тревожное
письмо за другим шло из Берна в Москву:
«Мишенька, мой родненький, что у вас там?., о че-
хословаках и прочем мы тут читали с замиранием
сердца, о том, как вы там голодаете, так горько ду-
мать...»
Но Москва молчала, не отвечал на письма Покров-
ский, А Натансон все не приезжал, 23 июня Любовь
Николаевна писала мужу,-
«Натансон все еще до нас не доехал. Разве вот за-
втра в понедельник объявится».
Но ни делегация ВЦИК, ни Натансон не приехали
ни в ближайший, ни в следующий понедельник — из-
за задержки в Берлине. И никто тогда в Берне, в
том числе и Ян Антонович, не могли себе предста-
вить, какой оборот примет поездка Натансона.
Марк Андреевич Еыехал из Москвы в середине ию-
ня. Медленно, то останавливаясь из-за нехватки топ-
лиза, то сутками задерживаясь на разъездах и стан-
циях, тащился поезд на запад. А в то время в Мо-
скве вспыхнул эсеровский мятеж. Стремясь любыми
средствами сорвать Брестский мир, провокаторы уби-
ли германского посла графа Мирбаха. Мятежники по-
пытались уничтожить правительство, арестовали
Дзержинского. Ленин и его революционный штаб
прилагали титанические усилия, чтобы подавить мя-
теж, спасти Советскую власть.
А тем временем делегация ВЦИК находится в пу-
ти, И возглавляет ее не просто член Президиума
ВЦИК Натансон, а член ЦК партии левых эсеров На-
тансон. Не причастен ли он к эсеровскому мятежу?
Ведь в делегацию входят еще некоторые левые эсеры,
Берзин, Валлениус, Лейтейзен и Черных встречают
делегацию на вокзале. Еще зимой, при поездке в Шве-
цию, Натансон выглядел бодрым, Его светло-голубые
глаза на розовом лице, обрамленном окладистой боро-
дой, светились, как два маленьких озерца. Теперь из
вагона вышел больной старик, и Любовь Николаевна
скажет об этом с горечью в своем письме: «Бедный
Натансон, он совсем уже одряхлел».
Берзин привез Натансона в посольство; старик с
трудом поднялся на четвертый этаж е столовую, его
окружили, забросали вопросами и все спрашивали:
как «там» дела? что происходит в Питере? как жи-
вет Москва? что Владимир Ильич? Спать Натансон
ушел лишь под утро, когда сотрудники посольства
сами устали до изнеможения.
Марк Андреевич привез статьи Ленина, обзоры со-
ветской прессы, последние декреты Советской влас
ти.
На следующий день, чуть поспав, забрался с Бер-
зиным в его кабинет, передал все, что ему было по-
ручено. И все рассказывал о Москве, о Владимире
Ильиче. Наркомпрос готовит школьную реформу, и
скоро дети получат новые учебники. В Москве и Пи-
тере проходят митинги и собрания. Александра Ми-
хайловна прочитала в здании бывшего дворянского
собрания лекцию о будущем социализма, а Луначар-
ский выступает иногда по три раза в день, и народ
валом валит на эти лекции, хотя правду надо ска-
зать, голодно в столице и вечерами Москва часто
остается без света.
Берзин слушал Натансона и думал: если этот, уже
старый и больной человек, сам пришедший к боль-
шевикам, хотя еще и не порвавший с эсерами, так
верит в будущее и весь живет им, то нет такой си-
лы, которая опрокинет дело, начатое в Октябре. Вол-
на теплого чувства поднималась в его груди. И ког-
да Натансон спросил, что передать в Москву Влади-
миру Ильичу, Берзин хотел сказать многое, но он не
привык к громким и красивым словам и просто отве-
тил:
— Передайте, что мы стараемся делать все воз-
можное.
Натансон встретился с некоторыми лидерами
социалистов и, не дав себе отдохнуть и вволю
поесть после голодной Москвы, собирался через не-
сколько дней в обратный путь. И тут пришло сооб-
щение об эсеровском мятеже в Москве...
Медленно перечитывал Натансон сенсационные со-
общения Гаваса и Рейтера. Долго молчал, погрузив-
шись в глубокие раздумья. Потом сказал:
— Я осуждаю это злодейское преступное выступ-
ление, направленное против величайшей из револю-
ций.
Он не мог теперь ни минуты оставаться в Берне.
Ян Антонович его не задерживал, Марк Андреевич
выехал в Советскую Россию и в Москве уже публич-
но осудил контрреволюционный авантюристический
курс левых эсеров.
Владимир Ильич счел необходимым, чтобы ни у ко-
го не оставалось сомнения в честности Марка Ан-
дреевича и его верности революционным идеалам. И
когда в 1919 году старый революционер скончался,
Ленин сказал о нем: «Натансон умер... будучи впол-
не близким к нам, почти солидарным с нами «рево-
люционным коммунистом»-народииком».
(Окончание следует)

Филипп БОНОСКИ,
американский писатель
СИНИЕ
ДЖИНСЫ
®аконец, пришло время пого-
ворить о синих джинсах...
В детстве, которое я про-
вел в небольшом городке сталели-
тейщиков возле Питсбурга в За-
падной Пенсильвании, у нас было
две смены одежды: «школьная» —
ее мы сбрасывали с себя тотчас же
после возвращения из школы; и
синие брюки, похожие на совре-
менные джинсы. Их мы носили
«после уроков», по субботам, во
время праздников и длинных лет-
них каникул. Для нас джинсы бы-
ли своего рода домом — мы жили
в них. Их можно было мгновенно
натянуть на себя и с такой же
легкостью выскользнуть из них.
Их можно было сбросить где по-
пало и бултыхнуться в реку в жар-
кие летние дни. Правда, «синие
джинсы» моей юности несколько
отличались от современных синих
джинсов. Хотя их и тогда делали
из прочной холщовой синей тка-
ни; спереди они походили на фар-
тук, а сзади застегивались на две
перекрещивающиеся лямки. С та-
кими джинсами не надо было но-
сить рубашки и даже нижнего
белья. Это было очень кстати, по-
тому что в те суровые, нищие вре-
мена наши матери сами шили для
нас одежду из любого материала,
который был под рукой. Нижнее
белье наши матери обычно шили
для нас, детей, из старой мешко-
вины. В те дни в каждой семье
оставалось много мешков из-под
муки, потому что хлеб тогда пек-
ли дома. Клеймо фирмы «Мука
Пилсбири» не отстирывалось, и на
нижнем белье всегда были видны
эти унизительные слова. Летом я
предпочитал обходиться без него.
Боялся, что вдруг стану жертвой
несчастного случая, и незнакомые
люди по моему нижнему белью
узнают все о моей жизни...
В детстве мы все ходили в си-
них джинсах, они назывались ком-
бинезоном; летом — ничего, кроме
Рисунок
М. ФЕДОРОВА.
ЗЙЕЗЕТИИ

них, даже ботинок, не носили,
предпочитали бегать босиком.
Из взрослых рабочих такие же
холщовые синие джинсы носили
только кочегары, механики (вмес-
те с такой же холщовой синей
курткой) и фермеры. Ни один па-
рень из буржуазной семьи, не го-
воря уже о взрослом мужчине, ни
за что не согласился бы надеть их,
потому что синие джинсы были
неизменной одеждой рабочего че-
ловека. Они были прочными и
удобными, кроме того — хотя в
то время это не приходило мне в
голову,— их окружал ореол свое-
го рода романтики, как отметил
много лет спустя известный аме-
риканский писатель Синклер
Льюис.
Ведь синие джинсы были одеж-
дой трудовых людей, энергичных,
людей действия, которым нередко
приходилось сталкиваться с опас-
ностью, объединенных одной жиз-
нью, одной судьбой. Обычно джин-
сы плотно облегали бедра, были
удобны в носке (рабочая одежда
должна быть удобной и надежной)
и подчеркивали, когда мужчина
трудился, его физическую силу. В
такой одежде было по-настояще-
му удобно работать, а работа —
это самое главное в человеческой
жизни. Когда после работы чело-
век снимал джинсы и вешал их
на гвоздь или просто бросал на
пол, они и тогда не превращались
в безликую принадлежность туале-
та: по ним можно было судить,
для чего они существуют, какую
работу выполнял их хозяин. В
противоположность «хорошей оде-
жде» синие джинсы раскрывали
суть жизни человека, а не маски-
ровали ее. Случилось так — и это
произошло само собой,— что с те-
чением времени синие джинсы
превратились в форменную одеж-
ду рабочих людей.
Мой старший брат удрал из до-
му и нанялся моряком на один из
пароходов, плавающих по Вели-
ким Озерам. Великие Озера — это
пять громадных озер, расположен-
ных на границе США и Канады.
По этим озерам пароходы достав-
ляли руду из железного рудника
в горах Мессаби, в верхней Мин-
несоте, родине Гэса Холла, лидера
американских коммунистов, к ог-
ромным сталелитейным заводам в
окрестностях Питсбурга, находя-
щихся на слиянии двух рек, нося-
щих индийские названия Монон-
гахела и Аллигени, с рекой Огайо,
притоком Миссисипи, рекой, про-
текающей через места, где жил
Марк Твен.
Брат работал все лето до осени,
а когда Великие Озера замерзали,
он возвращался домой, привозил
все заработанные деньги и пока-
зывал нам пачку долларов — она
казалась нам целым состоянием.
Брат рассказывал о далеких краях
и удивительных людях, с которы-
ми ему довелось встретиться, о
приключениях и опасностях, ко-
торые ему удалось преодолеть.
И мы, младшие, раскрыв рот, слу-
шали эти удивительные истории,
расцвеченные самыми необыкно-
венными красками невиданного,
необычного, чему не было места
в нашей повседневной жизни.
Столь же экзотичной была и его
одежда: темно-синяя, плотно об-
легающая голову матросская ша-
пка с кисточкой, которой не
страшны были никакие ураганы,
и потрепанные, изношенные синие
джинсы; не тот синий, бесформен-
ный холщовый комбинезон, кото-
рый в те дни носили мы, дети.
Это были настоящие джинсы — то-
гда их называли «дангари». Они
доходили только до талии и неред-
ко были туго перетянуты настоя-
щим великолепным кожаным рем-
нем с огромной медной пряжкой.
Эта рабочая одежда была нераз-
рывно слита с жизнью матроса —
невозможно было представить, что
она станет модой, превратится в
предмет вожделений для молоде-
жи последующего поколения, рас-
пространится по всему свету и
достигнет, к моему удивлению, са-
мой Москвы.
Вспоминаю один субботний день
во время кризиса 30-х годов. Как
и миллионы других американцев,
мой брат был безработным. В то
время я еще ходил в школу и пос-
ле уроков по субботам играл с ре-
бятами на улице в баскетбол. Мы
прибивали к телефонному столбу
в нашем переулке обруч и, раз-
бившись на две команды, играли в
баскетбол. Сражение это казалось
нам бесконечным: беспросветным,
серым дням также не видно было
конца.
Брат был дома; он метался по
террасе, как лев в клетке. Стале-
литейный завод бездействовал уже
много месяцев. Отцу удавалось
получать работу лишь раз в неде-
лю, а иногда — раз в две недели.
В магазине ему пока еще отпус-
кали продукты в кредит, и он по-
купал все только самое дешевое.
Постоянную работу найти было
невозможно ни на заводах, ни в
шахтах, и чтобы отапливать дом,
мы, дети, собирали уголь на хол-
мах и в старых заброшенных шах-
тах (занятие весьма опасное); по
крохам выискивали остатки угля,
складывали их в игрушечную ва-
гонетку и привозили домой. От
городских властей мы получили
на окраине города небольшой уча-
сток земли и выращивали на кем
овощи.
Но для моего старшего брата,
который бывал так далеко и так
много видел, было сущей пыткой
оказаться привязанным к неболь-
шому сталелитейному городку, от-
куда он никак не мог вырваться,
и в конце концов он решил пере-
браться в расположенный на од-
ном из Великих Озер город Буф-
фало, откуда моряки обычно ухо-
дили в плавание. Брат знал, что и
там дела с работой плохи: бездей-
ствующие сталелитейные заводы
не нуждались в руде, но он, ква-
лифицированный матрос, надеял-
ся, что в конце концов получит ра-
боту на одном из немногих паро-
ходов, которые все еще выходили
в плавание. У него не было денег
на билет до Буффало. Но в те тя-
желые дни десятки тысяч людей
остались без работы и крова и по-
стоянно кочевали по стране. В по-
исках работы они забирались в
товарные поезда, переселялись из
города в город и ехали куда глаза
глядят. Такое переселение счита-
лось беззаконным, но когда оно
стало массовым, полиция того или
иного города ограничивалась тре-
бованием, чтобы безработные не
оседали в их городе, а продолжа-
ли двигаться дальше. Прежде же-
лезнодорожная полиция аресто-
вывала либо избивала безбилет-
ных пассажиров, либо заставляла
их спрыгивать с поезда на ходу,
что нередко кончалось смертью.
Но теперь все эти меры были бес-
полезны.
Итак, мой брат, которого тогда
все называли «Большой Бил» или
«Бродяга Бил», решил отправить-
ся на Север зайцем на товарном
поезде.
Мы, как оголтелые, играли на
улице в баскетбол, когда он спус-
тился с холма вниз по переулку.
Как сейчас помню его матросскую
шапку, грубый свитер и мускулис-
тые, сильные икры, обтянутые до
самых щиколоток синими джинса-
ми. Он казался нам воплощением
силы и мужества, и мы прекрати-
ли игру, чтобы попрощаться с ним,
когда он, не останавливаясь, шел
мимо нас вразвалку, и посмотреть
ему вслед, пока он не скроется из
виду.
Таким нам уже больше не суж-
дено было его увидеть.
В тот самый вечер, когда я воз-
вращался домой из местной биб-
лиотеки, где проводил за чтением
все свободное от игры в баскет-
бол время, меня встретила залитая
слезами сестра. Рыдая, она сказ?-
101

ла, что брат сорвался с товарного
поезда, упал на полотно между
двумя составами и лишился обеих
ног.
Вот что потом рассказал об этом
он сам. Да, в местном депо он сел
на товарный поезд, направлявший-
ся на Север. И поначалу все шло
хорошо, до тех пор, пока поезд
не подошел к Алтуне. Здесь в спе-
циальном депо товарные поезда
обычно переформировывались: не-
которые вагоны отцеплялись, к со-
ставу добавлялись новые, после
чего переформированные составы
направляли по разным маршрутам.
Бродяга Бил (будем его называть
именно так) забеспокоился, что
будет с его составом, и стал пе-
редвигаться вперед, поближе к па-
ровозу, перепрыгивая на ходу с
одного вагона на другой. За не-
сколько лет до этого во время не-
счастного случая брат повредил
ногу, и вот теперь эта нога под-
вернулась, и, потеряв равновесие,
брат упал с поезда, идущего пол-
ным ходом.
Когда брат пришел в себя, были
уже сумерки. Он посмотрел на
ноги и увидел сплошное кровавое
месиЕО. Одна нога держалась на
обрывке мяса и синего холста, на
другой была перерезана ступня.
Брат решил ждать следующего по-
езда и лег на рельсы...
Какой-то свет неожиданно осле-
пил его, и кто-то вскрикнул: «Гос-
поди!» «Дай прикурить»,— сказал
Бродяга Бил. Это был железнодо-
рожный полицейский. Он вызвал
машину «Скорой помощи». Но ма-
шина не могла проехать к желез-
нодорожному полотну, обнесенно-
му высокой проволочной оградой.
Бродяга Бил приказал санитарам
ждать на другой стороне, а сам,
подтянувшись на руках, перелез
через ограду и упал вниз с другой
ее стороны.
«Доктор,— сказал он больнично-
му врачу перед тем, как тот дал
ему наркоз,— постарайтесь спасти
другую ногу. Может быть, я еще
выживу».
И он выжил. Когда мы пришли
к брату в больницу, помню, как
он утешал какого-то итальянца,
который стонал от боли на сосед-
ней койке. «Мужайся, парень»,—
повторял брат. У него самого бы-
ло распухшее от ушибов лицо,
вдвое больше обычного, все в сса-
динах, желтое от йода. В уголке
глаза застыла одинокая слеза.
«Что же ты будешь делать те-
перь?» — спросил отец. «Куплю
кружку и стану просить милос-
тыню»,— ответил брат.
Когда мы уходили, медсестра
возвратила нам узел с его одеж-
дой, чтобы мы ее выстирали. В
узле были: матросская шапка, сви-
тер, рубашка? никаких ботинок.
Не было там и синих джинсов.
Бродяга Бил выжил и стал про-
фессиональным картежником. Но
это уже совсем другая история.
Так или иначе, вскоре после все-
го этого синие джинсы исчезли из
моего поля зрения или просто из
моего сознания. Не уверен, откуда
именно. В последующие годы боль-
шинство мужчин (и женщин) во
всем мире облачились в военную
одежду цвета хаки и носили ее
долгое время, а после окончания
Большой войны начались малые
войны. Пятидесятые годы в Со-
единенных Штатах — «Грязные
пятидесятые», как мы их называ-
ли,— были годами безграничной
реакции; и американская моло-
дежь, где бы она ни находилась в
то время — в колледжах, на фер-
мах,, на заводах,— хранила молча-
ние. Молодых этого десятилетия
называли «молчаливым поколе-
нием».
И вдруг, совершенно неожидан-
но, в какой-то таинственный мо-
мент — невозможно установить, в
какой именно, молчание это сме-
нилось бурным взрывом протеста;
шумом, «длинноволосыми», при-
чудливыми одеяниями. Одежда,
какой мы ее представляли себе
до сих пор, исчезла. Молодые лю-
ди облачились в странные «одея-
ния». Казалось, вы постоянно на-
ходитесь на сцене в окружении
молодых актеров, облаченных в
театральные костюмы, удивитель-
но напоминающие далекие роман-
тические времена, такие, напри-
мер, как «завоевание американско-
го Запада», когда ковбои носили
енотовые шапки, кожаные куртки
и брюки. Черные стали носить аф-
риканские туники, медальоны; на
головах у них появились причуд-
ливые башни из волос, именуемые
«естество» и «афро». Молодые
женщины во всем мире стали по-
ходить на королев или Офелий.
И все это, вместе взятое, созда-
вало атмосферу «Уличного теат-
ра» — выражало стремление моло-
дежи жить иной жизнью, отлич-
ной от той, которую им навязыва-
ло буржуазное общество.
И вдруг среди всей этой пест-
рой костюмированной экзотики и
позерства появились старые зна-
комые моего детства — синие
джинсы.
Не сразу удалось мне привык-
нуть к этому. Юноши и девушки
из буржуазных семей среднего
класса, живущие в предместьях
городов, сбрасывали с себя доб-
ротную, дорогую одежду, о кото-
рой мы в детстве могли лишь меч-
тать, и осаждали городские мага-
зины в поисках старых синих
джинсов, непременно старых и
поношенных — именно в этом и
заключалась их удивительная при-
чуда. И если молодым приходи-
лось довольствоваться новыми си-
ними джинсами, они нашивали на
них сзади заплаты и обтрепывали
снизу манжеты.
Почему дети из состоятельных
семей стремились выглядеть бед-
няками? Чем привлекала их одеж-
да рабочих? Поначалу для меня в
этом было нечто оскорбительное.
Мне казалось, что богачи, их дети,
на свой лад пытаются украсть у
нас даже нашу бедность. Точнее
говоря, купить по дешевке наши
воспоминания о тяжелом труде и
тяжелой жизни, с которыми не-
разрывно были связаны синие
джинсы, напялить их на себя
как некое своеобразное украше-
ние. Мне это представлялось лег-
комысленным и неуместным — все
равно, что моды ради украшать
шляпку окровавленными бинтами
раненого солдата. Более того, это
казалось мне насмешкой. Они не
имеют права на синие джинсы,
говорил я себе ревниво. Они не
заработали на это права своим по-
том и кровью. Я стремился защи-
щать то, что принадлежало нам,
все то, что было нашим, что было
порождено нашей жизнью. Если
они хотят заполучить нашу одеж-
ду, они должны разделять нашу
судьбу, нашу жизнь,— говорил я
себе, забыв о великодушии.
Но со временем я изменил свое
отношение ко всему этому. В кон-
це концов я понял все это и при-
нял. Я принял это как своеобраз-
ную пусть неосознанную дань
юных бунтарей из буржуазной
среды жизни, по их мнению, более
достойной, настоящей и правдивой,
жизни без лицемерия, жизни, к
которой они стремятся в своих
мечтах и чаяниях. Они готовы бы-
ли бороться с реакцией против
войны во Вьетнаме, за граждан-
ские права черных. И хотя наша
молодежь не имеет настоящего
представления о том, что такое
рабочий класс, она хочет, чтобы
мир был таким, каким его могут
создать только рабочие, чего мно-
гие из молодых не понимали рань-
ше и не осознают до сих пор.
Итак, носите синие джинсы. Это
одежда рабочих людей, неофици-
альная форма рабочих, которую
невозможно связать ни с чем
иным, кроме труда.
Синие джинсы — это люди тру-
да. И это прекрасно.
Перевод с английского
Ф. ЛУРЬЕ.
102

®то пз нас, отдыхая на черно-
морском побережье Кавказа,
не встречал в горных ущель-
ях тонкие, но твердые, как сталь,
деревца самшита? Своей легкостью
и крепостью они приводят в изум-
ление. Мы знаем, что некоторые
художники-графикн применяют се-
годня самшитовые дощечки для
создания с помощью острого рез-
ца филигранного рисунка — тор-
цовой гравюры. И книжные ил-
люстрации, выполненные способом
торцовой гравюры на самшите,
выдерживают большие тиражи.
Но мало кому известно, что еще
в конце третьего и начале второго
тысячелетия до нашей эры резьба
по самшиту использовалась для
украшения домашней утвари и
храмов. Об этом поведали нам ар-
хеологи, нашедшие чудесные сам-
шитовые рельефы при раскопках
Триалетского и Самгорского кур-
ганов.
С годами камень и металл вы-
теснили традиционную резьбу ко
дереву в грузинском прикладном
искусстве. Но художники — пыт-
ливый народ; почти во всех наших
республиках молодые художники
Еозрождают сейчас забытые от-
расли прикладного искусства. Вот
и в Грузии возрождается искусст-
во резьбы по дерезу. Одним из
первых зачинателей этого дела
стал артист государственного сим-.
фонического оркестра Грузии Ар-
сен Почхуа. Почему артист, поче-
му музыкант? Как музыкант стал
художником? Помог случай. Ча-
сто бывает, что талантливый че-
ловек не может предугадать, ка-
кой из муз он раскроет свое да-
рование. Так случилось и с Арсе-
ном Почхуа. Молодой оркестрант
когда-то переписывал ноты для
маститых «маэстро», а так как с
детства он обладал даром худож-
ника, то, желая угодить своим за-
казчикам, вкладывал переписан-
ные ноты в красочную обложку,
им выполненную. Некоторые его
обложки стали печататься в изда-
тельствах, а затем. А. Почхуа при-
няли в союз художников — в гра-
фическую секцию. В графическом
решении этих обложек Почхуа
нередко имитировал старинную
грузинскую резьбу по дереву. Од-
на из таких обложек попала в ру-
ки к народному художнику СССР
Ладо Гудиашвили. Старый ма-
стер познакомился с Арсеном Поч-
хуа и предложил ему работать
под своим руководством. Гудиа-
швнли посоветовал Арсену не
только имитировать деревянную
резьбу на бумаге, но и самому
взять в руки резец и попробовать
создавать рельефы на настоящем
дереве.
Почхуа много лет проработал
вместе с Ладо Гудиашвили и, поль-
зуясь его добрыми советами, при-
обрел большие познания в изобра-
зительном искусстве. Своим мате-
риалом он избрал самшит. Но.
чтобы овладеть секретом работы
с таким твердым материалом,
художнику тоже необходимо при-
обрести упорство и твердость.
Гудиашвили как-то сказал о сво-
Мудрость и красота (самшит).
ем ученике: «...успех не так уж
легко пожаловал к этому страст-
ному художнику, которому с пер-
вых же попыток сопутствовали
трудности, ибо ему суждено было
осваивать неизведанную целину,
приходилось без путеводителя и
попутчиков, одному пробираться
к верному пути, идя нехожеными
тропами».
Арсен Почхуа упорно постигал
тайны непокорного самшита. Ему
было необходимо преодолеть не
только твердость, но и хрупкость
самшита, особенно в тех местах,
где проступают сучки и годовые
кольца дерева. Надо было само-
му изобретать технологию и инст-
румент самой высокой закалки. И
вот из-под резца бывшего музы-
канта стали выходить превосход-
ные рельефные женские портре-
ты, портреты известных поэтов,
философов, музыкантов, а также
целые аллегорические композиции.
Так стальной самшит подчинился
музыканту-художнику.
Ю. ЦИШЕВСКИЙ

Заслуженный мастер
спорта СССР
Иосиф Кахиани —
одна из наиболее
ярких личностей
в нашем альпинизме.
Знаменит целым рядом
альных технически сложных
восхождений.
Рассказы Иосифа Кахиани
записал Александр Берман.
Фото
В. ГИППЕНРЕЙТЕРА.
®диши — самое высокогорное селение в Сванетии, кроме
Ушгури, которое выше, но ненамного. В Адиши зима на-
чинается рано — в сентябре уже снег. Там, в доме ма-
тери, как требует сванский обычай, я и родился 16 февраля
1921 года. Когда я родился, брат моей матери, Романоз Авалиа-
ни, дал мне в руки комочек снега, чтобы я нигде и никогда не
замерзал. Через три месяца Романоз поместил меня в рюкзак
и отнес через перевал в Жабеши, в дом отца.
Когда мне было четырнадцать лет, Годжи Зурабиани, ко-
торый наряду с Романозом считается первым сванским спаса-
телем, взял меня на перевал Китлод, откуда нам пришлось
выносить сорвавшихся с гребня украинских альпинистов.
Зурабиани нравилось, как я хожу в горах, и он как-то сказал
мне: «Ты будешь альпинистом».
Я стал самостоятельно тренироваться на скалах, лазил нэ
старые сванские башни. Я так увлекался, что забывал про
коз, которых пас, а козы однажды ушли в горы. Я боялся
идти домой и заночевал в башне. Меня искали. В селении
горели костры, я видел: люди находились в волнении. Дума-
ли, что я сорвался где-нибудь. Потом я вышел, потому что
услыхал, как кто-то крикнул: «Козы вернулись, приходи до-
мой!» А это мать догадалась так крикнуть. Меня не ругали,
все говорили: «Человек жив! Человек жив!»
Уже много лет мама меня спрашивает: «Сколько тебе еще
нужно одолеть вершин, чтобы получить такое званиэ, которое
разрешает уже больше не ходить на самый верх?» И по сей
день я отвечаю ей: «Мама, еще немного осталось».

Самое надежное средство транспорта в наших го-
рах — это бык. Он всюду пройдет и протащит груз.
Вот только на льду быку плохо: скользят копыта, и
под все четыре ноги ему надо рубить хорошие сту-
пени. В детстве мне не раз приходилось сопрово-
ждать быков, и однажды в крутом русле замерзшего
ручья на самом краю высокого обрыва мой бык
заскользил.
У меня в руках была палка с самокованым
трехгранным наконечником. Бык полз к обрыву —
вот-вот упадет, а я бегал вокруг по льду, как по
земле, и работал очень быстро. Так я учился чув-
ствовать лед.
Нельзя сказать, что можно любить лед. Альпини-
сты знают, что самое опасное — идти по льду. А ча-
сто он такой хрупкий, что одним неосторожным уда-
ром можно сколоть большой кусок и обрушить гото-
вые ступени — подрубить себя.
Но я чувствую себя на льду хорошо. Могу целый
день идти впереди группы и, не сменяясь, рубить
лед. Мне однажды крикнули снизу, из второй связ-
ки: «Хватит, ты уже восемь часов рубишь лед».
А я, помню, ответил: «Что восемь часов — я всю
жизнь рублю его».
Самым близким моим другом был Миша Хергиани.
Он был моложе меня на одиннадцать лет...
В альпинизме не принято одного возвышать над
другим. В альпинизме нет прямого соревнования, но
Миша занимался не только альпинизмом, но и спор-
тивным скалолазанием, где был первым на любых
соревнованиях. Много раз был чемпионом страны.
Сам я никогда не занимался спортивным скалола-
занием, где соревнуются в скорости на теплых ска-
лах, с верхней страховкой, где, допустив ошибку, не
погибнешь, а будешь просто снят с соревнований.
Я никогда не занимался спортивным скалолазанием,
потому что прежде всего боялся, как бы этот стиль
не укоренился во мне и не подвел там, где верхней
страховки не будет.
Теперь иногда говорят, что Миша ходил и в горах
скорее не как альпинист, а как скалолаз. Нет, Миша
был альпинистом самого высокого класса. Многих
смущала скорость, с которой он шел на восхожде-
ниях. Но эта скорость определялась его физическими
возможностями. Да, он был очень азартен, и, что го-
ворить, было несколько случаев, когда он повисал на
страховке. У меня таких случаев не было.
Когда Миша шел со мной, оп принимал мой стиль,
тоже достаточно быстрый, но более надежный.
Когда в паре с Мишей мы в своем темпе прошли
сложнейшие маршруты на скалистых стенах Север-
ного Уэльса, англичане поздравили нас и окрестили
«Тиграми скал».
Миша верил в мою интуицию. Когда я кричал
ему: «Миша, стой, прижмись!» — он так и делал.
А потом удивлялся: «Как ты угадал, что пойдут
камни?» Но я не могу объяснить это...
В пятьдесят седьмом году мы с Мишей прошли
маршрут, который ни до этого, ни после этого ник-
то не рискнул пройти. Мы взяли северную стену и
нависающую над ней ледяную шапку Донгуз-Оруна
(Центральный Кавказ).
Помню, как мы приближались к стене по ущелью,
по старой донгуз-орунской тропе и все высматрива-
ли апфх — так по-свански называется жаба. А может
быть, лягушка, не очень я их различаю, все они в
горах худощавые и далеко прыгают. Идем по росе,
и вдруг как выпрыгнет такая с длинными ногами —
и на целый метр через тропу справа налево. Ну,
значит, теперь будет удача. И мы запели старую
сванскую песню: «Буба, буба, какучелла, буба —
старый человек, выпить хочет араку для веселия ду-
ши, буба, буба, какучелла...» Развеселились, идем на
подъем. И постепенно — уже лес прошли, на ледник
вступаем, по леднику идем — загораживает стена от
нас целый мир, мы на нее смотрим, притихли.
— Вот она, Миша,— сказал я.
— Вот она, Иосиф,— сказал он,— сами к пей
идем...
Под стеной, лежа в палатке, слышали, как падают
камни. Знали, в палатку не попадут, по грохот про-
никал в душу. Тут-то мы и поняли, почему с этой
ночевки многие возвращались.
Нам было тоже страшно, ко мы с Мишей слишком
сильно любили друг друга и стремились туда, где
предстояло вместе побороться за жизнь. Не знаю,
понятно я объяснил или нет? Одним словом, эта
стена явилась для нас чем-то очень личным.
В работе альпинистам почти не надо говорить.
Когда в Северном Уэльсе я ходил по скалам в паре
с англичанином Ральфом Джоунсом, у нас не было
общего языка слов. Был лишь язык веревки, по, дай
бог, чтобы те, кто говорит помногу слов в минуту,
понимали друг друга так, как мы с Ральфом Джоун-
сом молча. С Мишей мы время от времени перекли-
кались: «Иосиф, идешь?» «Иду, Миша!»
Зато на ночевках, когда мы висели рядом, пыта-
ясь спать, переговорили многое. И так отдыхали ду-
шой при этом, что я решил: для организма полезнее
хорошо разговаривать, чем плохо спать. Миша тогда
недавно женился и, помню, спрашивал меня, как
сделать семейную жизнь возможно лучше? Я гово-
рил ему, что это сложнее, чем работа на скалах,
когда ты знаешь, что чем сильнее забил крюк, тем
лучше для жизни...
' А первую ночь мы почти всю шли. Нижний уча-
сток стены, где днем очень сильный камнепад, ночью
был безопаснее.
В свете налобного фонаря выглядывал малый ку-
сок стены, а вся она уходила во мрак. Я видел Ми-
шин фонарь и пятно света, а иногда ничего не видел,
и только веревка уходила от меня. Стук камней вол-
новал нас в темноте: куда летят эти камни? Пока они
летели мимо.
Прошло несколько часов, и первые двести метров
стены утонули в темноте под нами. Теперь крутой
лед вел нас влево, и я пошел первым...
Уже на рассвете мы подошли к трещине между
льдом и скалой. Край льда был так исковеркан кам-
нями, что страшно было вступать на него. Тут камни
били сплошным потоком. Под таким камнепадом, ко-
торый мог возобновиться каждую минуту, спасения
нет. До края оставалось метра два, когда мы услы-
шали гул. Всходило солнце. Камнепад проснулся.
Мы рванулись вверх и прыгнули в тот провал, кото-
рый еще минуту назад не знали, как преодолеть.
На глубине трех метров был маленький мостик, за
который мы зацепились. Конечно, мы увидели его
прежде, чем прыгать, но что бы мы делали, не ока-
жись там этого мостика?..
Над щелью, на фоне неба, мелькали камни и ки-
ски льда... Под нами была черная бездна. Некоторые
камни, ударяясь в край трещины, залетали внутрь.
Два часа мы ждали, что очередной камень угодит с
нас...
— Иосиф, на войне было так же страшно? — спро-
сил Миша.
Я сказал, что на войне было хуже. На войну я ушел
добровольно. Между прочим люди, которые меня
тогда спрашивали: «Зачем сам идешь на войну?»,—
105

чем-то похожи на тех, которые спрашивают теперь:
«Зачем ты рискуешь жизнью — лезешь на эту гору?»
Мы шли по стене, сверкающей от натечного льда
и снега. Мы старались обходить эти яркие пятна, но
нелегко было выдержать намеченный путь. Стена
влекла нас в ловушки, которые мы обходили с боль-
шим напряжением. А иногда даже на трудных уча-
стках становилось совсем легко, каждый шаг при-
носил успех, прочные зацепки радовали тело.
Какое счастье, когда чувствуешь и применяешь свою
силу!
Миша выходил вверх, а я его страховал. Надо
очень напрягаться, чтобы как можно раньше почув-
ствовать, когда случится срыв. И руки должны ус-
петь насколько можно выбрать веревку, пока сор-
вавшийся падает и еще не натянул веревку, и с то-
чностью до очень малого мгновения предчувствовать
руками и телом рывок и принять его на себя, ис-
пользовав всю свою силу и одновременно сохраняя
мягкость.
Но я уже говорил, что при мне еще никто не
срывался. Мне ребята не раз говорили: «Ты так на
нас смотришь, что мы не срываемся». Конечно, че-
ловек всегда чувствует, как за ним смотрят.
Последнюю ночь мы провели под самой- шапкой.
Увидели маленький каменный карнизик, а под ним
горизонтальную трещину и решили, что в нее забь-
ем крючья, а головы спрячем под карнизик.
Я прицепил две лесенки, вдел в них ноги, а на
коленях пристроил примус. Ничего, кроме чая, нам
не хотелось. Даже мысли не появлялось о еде —
так хотелось чая. Я разжег примус, поставил на не-
го кастрюльку и привязал ее для страховки к одно-
му из крюков, на котором висел сам. Примус при-
вязан не был, я сжимал его коленями, и он уже на-
чинал приятно согревать их. Пока в кастрюле рас-
тапливался снег и лед, Миша немного в стороне
продолжал забивать крючья — благоустраивался. Мы
уже привыкли к разным висячим положениям. Вот и
сейчас так спокойно готовились к чаепитию, словно
и не было под ногами зияющей пустоты. Но я уже
не раз замечал в своей жизни, что стоит только
ощутить покой и умиротворенность, как обязательно
произойдет что-нибудь неприятное. Вот и в это мгно-
вение на нас уже бесшумно летели глыбы льда...
Меня вдруг швырнуло куда-то в сторону; боль в
плече, в ногах...
— Эрмиле-е! — услышал я Мишин крик.
Это мое сванское имя. Перед войной в Тбилиси,
когда я учился в техникуме физкультуры, меня пе-
реименовали в Иосифа, и в книжке мастера спорта
по гимнастике я уже был Иосифом Георгиевичем.
С тех пор так и зовусь. Потом, с легкой руки ан-
глийских альпинистов, я стал «мистером Джозефом».
Прижилось, некоторые ребята и до сих пор меня так
зовут. Вот сколько я имею имен.
Но в тот раз Миша закричал: «Эрмиле!»
Когда я начал приходить в себя, увидел, что вишу
на самостраховке. Удар опрокинул меня, хотя ноги
остались вдетыми в лесенки. Если бы не кастрюлька
и примус, которых теперь не было, кусок льда раз-
дробил бы мне колени.
Миша мгновенно оказался около меня I* ощупал
мое рассеченное плечо.
— Иосиф, как ты, Иосиф? — говорил он.
— Чай, кастрюлю — все унесло, Миша,— сказал я.
Но рука, слава богу, работала.
Тем временем наступила ночь, и внизу, в долине,
наши друзья уже ждали от нас условленного свето-
пого сигнала.
Там были наши учителя: заслуженные мастера
спорта В. Абалаков и Н. Гусак. Из Сванетии, из-за
перевала, пришли болеть за нас заслуженные масте-
ра спорта Б. Хергиаик и Г. Зурабиани. Для нас, сва-
нов, это было большой честью.
Мы тогда никак не могли понять и все время
удивлялись: почему так получилось, что такие ува-
жаемые и знаменитые люди пришли смотреть на на-
ше восхождение, и достойны ли мы этого?
Я помню еще многих друзей, которые ждали нас
внизу, но не могу сейчас всех перечислить, потому
что о каждом что-то обязательно надо рассказать.
Когда ледяной обстрел прекратился, мы не сразу
пришли в себя. Это была уже третья бессонная
ночь. А когда пришли в себя, я наконец вспомнил
про световой сигнал. Мы зашевелились, начали ра-
зыскивать пленки и от волнения найти не могли.
Мы боялись, что спасатели уже идут в темноте и
рискуют из-за нас. Ракет мы не взяли ради экономии
веса, рацию тоже. Сигналы подавали, поджигая кус-
ки пленки. Но я никак не мог их нашарить рукой
в рюкзаке. Тогда Миша вытащил пленку из фотоап-
парата, и я поджег ее.
Еще не начало светать, а мы уже собрали рюкза-
ки, готовясь выйти на отрицательную ледяную сте-
ну шапки Донгуз-Оруна.
Я забил в щель рядом с двумя скальными еще
один ледовый крюк. Скальные крючья плоские, из
мягкой, вязкой стали. Они повторяют трещину б глу-
бине камня и заклиниваются. Ледовый крюк жест-
кий, четырехгранный, но он в два раза длиннее
скального, а мне спокойнее, когда что-то забито
очень глубоко...
Я выпустил Мишу ка двух веревках. Одну он про-
пускал в карабины каждого из промежуточных
крючьев, а другую через один. Так веревки легче
идут, и было больше надежды, что одна из них оста-
нется цела, если другую перебьет глыба падающего
льда.
И вот Миша подошел к многолетнему льду шап-
ки. Лед оказался слабым.
— Нет, не держится крюк! — услышал я.
Потом он все-таки забил крюк и подвесил к нему
лесенку — три ступеньки ка репшнурах, взял верев-
ки, соединяющие нас, и тоже их защелкнул в кара-
бин. Потом на первую ступеньку лесенки поставил
ногу, а я потихоньку потянул веревки, приподнимая
Мишу и прижимая его ко льду.
Крюк держался. Миша переступил на вторую сту-
пеньку, а коленом оперся на третью. Теперь заби-
тый крюк был у него на уровне груди, а я притя-
гивал его к нему. Тогда он начал освобождать руки
и поднимать их над головой. 3 одной он держал
крюк, а в другой айсбайль (ледоруб, совмещенный с
молотком). И сноев по звуку я слышал, как нена-
дежно заходит г, лед следующий крюк...
Четыре часа длилась зта работа на слабом, навис-
шем над пропастью льду. Потом с каждым шагом и
полушагом лед начал прочнеть. И наконец, одолев
крутизну, мы ступили на снег и спокойно вышли по
нему на самую вершину.
После Донгуз-Оруна мы редко ходили вместе. Ми-
ша руководил рекордными восхождениями, и я тоже.
Понятно, что з одной группе не может быть двух
руководителей. Мы ходили в разных ущельях, в раз-
ных горных районах. Но когда встречались и снова
шли вместе, это был для нос незабываемый празд-
ник. Я в такие минуты ясно чувствовал, что, не будь
званий, значков, медалей, разрядов да и самого поня-
тия «альпинизм», мы все равно ходили бы и ходили
на вершины.
Едва мы приехали с Мишей в альплагерь Шхельда
из Нальчика, где провели два дня после Донгуз-
Оруна, к нам подошел начальник лагеря Шевелев:
— Ребята, хорошо, что приехали. Группа Володи
Гавы гибнет на Годаль-Башкаре. Мы ничего не мо-
106

жем сделать: только что вернулась третья группа
спасателей — стена обледенела. Там слышны крики,
девушка кричит: «Позовите Мишу, Иосифа...»
Мы сразу вышли втроем: Миша, я и Миша Хер-
гкани-младший, двоюродный брат Миши, который
вообще-то был старше, но так уж звали его в аль-
пинизме. Нам удалось подняться на маленькую
площадку, где было четверо пострадавших. Ночью
ветер сорвал их палатку — люди переохладились, ве-
ревки обледенели. Одного парня нужно было немед-
ленно спускать, что мы и стали делать вдвоем. Ми-
ша-младший тем временем готовил к спуску осталь-
ных. Мы очень спешили. Пострадавший приходил в
себя и говорил: «Не рискуйте из-за меня, я подо-
жду...» Но он не выдержал спуска. Остальных нам
удалось спасти.
Мы с Мишей переживали: почему оказались в ла-
гере так поздно?
Много было у нас спасательных работ. Запомнился
мне случай в Чечено-Ингушетии. Зима, февраль,
снегопады. Мы шли втроем по острому гребню: два
Миши и я. Мы шли по гребню спасать группу, и
нам дали сигнал: «Возвращайтесь, очень опасный
снег». Мы сделали еще несколько шагов, и из-под
ног ушла большая лавина. Это было страшно: каза-
лось, весь снег вокруг стронулся с места. Мы хоро-
шо понимали язык гор и остро почувствовали свое
право жить, но мы сознавали, как хотят жить и
ждут нас те, кого мы ищем.
Мы двинулись вперед, и все закрыла пурга. Потом
она ушла, а пространство заполнил туман. В тумане
тревога вселяется в душу. Тут уж надо бороться с
собой и представлять, что видишь больше, чем есть
на самом деле.
Часов через пять нас как-то сразу потянуло в
каньон с очень опасным снегом на склонах. Почему-
то мы были уверены, что именно там потерявшиеся
туристы.
Нам было страшно идти в тот каньон. Умом я по-
нимаю, что в такие моменты может возникнуть
злость на пострадавшего. Но сердцем я этого не при-
му. И ни у меня, ни у тех. с кем я ходил на спа-
сательные работы, никогда не появлялось такого
чувства. Но мне иногда случалось услышать от лю-
дей со спасательными значками на груди (спасателя-
ми я их назвать не могу) такие слова: «Вот мы их
найдем и поколотим, чтобы ке лезли, куда не надо».
Я с таких людей значок спасателя своей рукой сры-
вал, и счастье их было, если при этом они не дума-
ли сопротивляться. Я не стесняюсь об этом говорить,
потому что тот, кто позволил себе так угрожать по-
терпевшим, для меня вне закона.
Когда мы в тот раз увидели пострадавших — их па-
латка появилась перед нами сквозь снегопад,— мы
сразу почувствовали, что они живы. Чтобы их не на-
пугать, мы запели по-свански песню, которая назы-
вается «Лиле». Между прочим, эта песня у нас хо-
рошо получалась. Но нам вдруг закричали: «Кто вы
такие?! Уходите! Зачем вы пришли в наш дом?!»
Они были невменяемы. Мы ничего не могли им
объяснить. Тогда я сказал, что мы пришли в гости,
как это принято по кавказским обычаям. Там были
две девушки и один парень. Фамилию парня я за-
помнил: Булгаков. Он не подпускал девушек к на-
шей еде и протягивал им два кусочка сахара, кото-
рые сохранил. Мы уложили пострадавших в наши
сухие спальные мешки, но они не могли сами со-
греться. Тогда мы легли с ними в мешки и грели
их, пели им сванские песни. К утру они поняли, что
мы их спасатели.
На следующий день каждый из нас нес одного че-
ловека на плечах по глубокому снегу. Это было
очень тяжело, но у нас в тот день откуда-то появи-
лось невероятное количество сил. Потом погода про-
яснилась, и маленький вертолет повис над нами...
К спасенным мы приходили в больницу. Когда они
видели нас, очень радовались и каждый раз не хо-
тели, чтобы мы уходили. Расставаясь, мы сказали
им, что всю жизнь будем принимать их у себя как
друзей.
В шестьдесят девятом году мы с Мишей задумали
восхождение на пик Коммунизма по самой слож-
ной в наших горах стене, которою этот пик срезан
с южной стороны от основания и почти до самой
вершины. В штормовую группу входили Джокия Гу-
гава, Джумбер Кахиани, Томазе Боканидзе, Рома Га-
уташвили и мы с Мишей.
В мае мы должны были перед вылетом на Памир
пройти тренировку на Кавказе в альпинистском ла-
гере Айлама. 10 мая мне в Терскол пришло от Ми-
ши письмо из Тбилиси. Он писал о делах, а потом
просил у меня совета: «...Иосиф, теперь ты мне дол-
жен дать один совет. На время, пока будут сборы в
Айламе, меня приглашают в Италию. Надо мне
ехать? Конечно, оттуда я бы привез газовые приму-
сы, которых бы нам хватило на стене. Можно еще
оттуда привезти кое-что из снаряжения, очень по-
лезного на стене. 11 мая еду в Москву по вопросам
снаряжения...»
Когда случается несчастье, часто потом говорят о
предчувствии. Я не буду об этом говорить, но так
получилось, что, прочтя Мишине письмо, уже через
час я был в дороге. В Нальчике подвернулась маши-
на до Тбилиси, но, доехав до Орджоникидзе, она
сломалась. Шофер пошел искать запасные детали и
возвратился только утром. На Крестовый перевал
поднимались медленно — машина плохо тянула...
Лишь в полдень я оказался у Мишиного дома в
Тбилиси.
— Так это ты, Иосиф? — сказала, открывая мне
дверь, Мишина жена Като.— А я думала, Миша
опять вернулся. Он два раза возвращался, надеясь
увидеть тебя. А теперь это ты...
Я позвонил в аэропорт и узнал, что Миша уже
улетел в Москву. Конечно, я бы мог полететь в Мо-
скву и найти там Мишу. Я думал об этом. Но тогда
мне надо было твердо сказать ему: «Не езди туда!
Поедем сразу на Памир, и я сам буду держать твою
веревку!» Но разве я мог так сказать?
Я не мог так ему сказать потому, что Слава
Онищенко, с которым он отправлялся в Италию, от-
личный альпинист, и потому, что Миша сам стал та-
ким альпинистом, что должен был быть главным е
связке и старшим, а мое желание лично охранять
Мишину жизнь и всегда держать его веревку было
не более чем мое желание... Хотя в прошлом году
в августовском номере «Юности» мой бедный друг
Олег Куваев (горько мне, что Олег, такой талантли-
вый человек и писатель, тоже умер) написал обо
мне такие слова: «...его опыт и нюх солдата всегда
вовремя сдерживали экспансивного Хергиани...»
В Тбилиси, за два дня до отъезда, Миша встретил
нашего общего друга Жору Бараташвили и сказал
ему: «Оставляю большой альпинизм. Многое понял,
хочу передать другим; иначе, зачем ходил. Сейчас
съезжу в Италию, потом сходим на самую большую
стену опять вместе с Иосифом, потом принесу Илико
на родную землю (сванский альпинист Илико Габли-
ани погиб на высоте около семи тысяч метров в
Тянь-Шане), и все,..»
Он не первый раз говорил, что остазит большой
альпинизм. Быть сильнейшим альпинистом — это не
шутка! Миша был одним из сильнейших в мире,
и это требовало напряжения всех его сил у всех на
виду. Свернуть с этого пути он уже не мог. И вино-
ват ли кто-нибудь, что так бывает? Я не знаю...
107

Миша погиб в Доломитовых Альпах в Италии на
стене Су-Альто. Взяли ее впервые два француза.
Фамилия одного из них — Габриэль. А Мишин дядя,
Габриэль Хергиани, погиб перед тем в горах — вы-
стрелил из ружья на охоте, и лавина сошла на не-
го. Вот Миша и попросил Славу пойти именно на
Су-Альто. Я ни в чем не виню Славу (и разговора
такого быть не может), но если бы я там был, то,
наверно, решил бы идти на двух веревках, а две
веревки сразу камень не перебьет...
Мы ждали Мишу уже на Памире, когда пришла
тяжелая весть. Свернув экспедицию, вылетели в
Тбилиси. Там я принял гроб Миши. Слава сопровож-
дал его. Кое-кто пугал Славу: «Не езди в Сванетию,
там тебя убьют». Пусть краснеют те, кто так гово-
рил. Слава, конечно, поехал в Сванетию и был
принят моим народом как друг погибшего нашего
дорогого Миши.
Джон Хант, руководитель первой победной экспе-
диции на Эверест, в своей книге «Красные снега»
пишет: «...Такая связка, как Кахиани — Хергиани,
могла бы добиться успеха в Гималаях». А сэр Джон
понимает в высотном альпинизме. Мы с ним позна-
комились у нас в горах и поднялись вместе на пик
«Кавказ». Это было очень приятное восхождение:
хорошая погода, красивая вершина. Помню, на ма-
ленькой вершинной площадке, на самом краю пропа-
сти, Хант вдруг задремал. Я подобрал веревку поту-
же и сижу его сторожу. Потом он вроде забыл, как
тогда заснул, но у меня есть фотография...
Сам он на вершине Эвереста не был, пожертво-
вав личной славой ради успеха всей экспедиции.
И первыми на вершину Мира взошли шерп Тенцинг
и новозеландец Хиллари.
С Тенцингом мы тоже встречались на Кавказе и
очень подружились. Я принимал его в своем доме.
Потом получил от него такое письмо:
«Мой дорогой Джозеф! Я вернулся в Индию
19 марта 1963 года. Я получил очень большое удо-
вольствие во время моей поездки в вашу чудесную
страну и при восхождении с тобой на гору Эльбрус.
Большее спасибо за подаренные мне кожаные брю-
ки. Они мне очень нравятся. Я надеюсь, что ты и
Миша приедете в Дарджилинг в следующем сезоне.
Как замечательно, что мы вместе поднимались на
гору Эльбрус. Для меня это большая честь. Посы-
лаю тебе значки Гималайского института альпиниз-
ма «Дарджилинг» и нашей Ассоциации шерпов-аль-
пинистов и надеюсь, что ты их получишь. Искренне
твой Тенцинг Норгей».
Помню, когда мы только познакомились и подня-
лись на плечо горы Чегет, чтобы оттуда рассмотреть
Эльбрус, он обернулся к стене Донгуз-Оруна и спро-
сил Женю Гиппенрейтера: «А взял ее кто-нибудь?»
Женя ему ответил: «Да. Вот эти два человека»,— и
показал на нас с Мишей. Мы стояли немного ниже
по склону и в стороне. Тенцинг подошел и обнял нас.
Самые большие вершины у нас в стране не пре-
вышают семи с половиной тысяч метров. И я и Ми-
ша поднимались на них. Будь у нас восьмитысячни-
ки, мы, может быть, только высотными восхож-
дениями и занимались бы, ибо стремились ре-
шать в альпинизме задачи самые сложные. А до-
стойных стен у нас хватает. Вот мы и занялись
стенами.
Но многие технически очень сложные свои стен-
ные восхождения я бы отдал за попытку подняться
на восьмитысячник. Как мы с Мишей мечтали об
Эвересте! Мы были включены в состав советской
Гималайской экспедиции. Но она не состоялась до
сих пор.
Теперь уже многие альпинисты из разных стран
побывали на Вершине Мира. Наши альпинисты до-
стигли такого высокого класса, что им просто необ-
ходимо взойти на Эверест. Это—дело престижа на-
шего альпинизма и всего нашего спорта.
Высотная вершина — это переход в другой мир:
себя не узнаешь, не узнаешь и то, что видишь.
Я читал и перечитывал впечатления от выхода на
вершины восьмитысячников Тенцинга, Хиллари,
Эрцога, Эванса, Тихи... Их слова проникают мне в
душу, и я ощущаю, что мои впечатления слабее:
значит, я мог бы подняться выше.
Я полон сил, мне еще только пятьдесят пять лет,
и у меня захватывает дух при мысли: «Идти на
Эверест!» Но мне уже, наверное, не придется, я по-
нимаю... Есть много сильных молодых альпинистов.
И если кто-то из них получит возможность идти на
Эверест, я буду тоже счастлив.
Большую часть года я живу в Баксанской долине,
в поселке Терскол. Работаю инженером по техпике
безопасности — читай, спасателем — в Высокогорном
геофизическом института.
Я бережно храню фотографии друзей-альпинистов
и пройденных стен. На шкафу стоят окованные три-
конями ботинки, которые лопнули по всем швам,
когда на гребне Улу-тау-Чаны в меня ударила шаро-
вая молния. В литературе этот случай называют то
уникальным — фотоаппарат на груди расплавился,
одежда в клочья, а человек выжил, то курьезным —
человека вышвырнуло из ботинок... В шкафу висит
пиджак, на котором все мои боевые и альпинист-
ские медали. На противоположной стене укреплены
две лесенки, которые послужили нам с Мишей на
донгуз-орунской стене.
А в моем сарае стоит мотоцикл, который я сейчас
ремонтирую. На этом К-175 КС я проехал по ледни-
ку Федченко на Памире, побывал на седловине Эль-
бруса на высоте 5300 метров. В 1972 году вместе с
тремя мотоциклистами-кроссовиками прошел слож-
ный маршрут по Центральному Кавказу. Главный
хребет мы прошли перевалом Бечо, где и пешком не
каждый пройдет. Конечно, здесь пришлось и тащить
мотоциклы на себе и страховаться. Оператор Толя
Панин рассказал об этом в фильме «Преодоление», ко-
торый показывали по Центральному телевидению.
Некоторые говорили: «Совсем сошел с ума Кахиани,
ходил бы по горам в свое удовольствие, а то еще
возит на себе мотоцикл». Но надо знать, какое это
огромное удовольствие — на большой скорости про-
ходить горные склоны! Мне и самому раньше не ве-
рилось, что можно на мотоцикле ездить по крутому
льду, по снегу, по скальным ступеням, каменным
осыпям, хотя я давний мотоциклист.
Мы прошли 3 200 километров — из них две тысячи
по горам, никогда не видавшим колеса, прошли че-
рез семь больших перевалов. И все это за двадцать
дней! Попробуйте повторить наш маршрут пешком
хотя бы за два месяца!
Несколько лет назад в газетах промелькнуло сооб-
щение, что на вершине Эльбруса установлен мото-
цикл. Я эту историю знаю. Один «спортсмен» нанял
за ящик коньяка и барана несколько здоровых пар-
ней, и они затащили его мотоцикл на Эльбрус. По-
том, «забыв» про коньяк и барана, он торопливо
уехал в Нальчик, а его мотоцикл альпинисты с Эль-
бруса сбросили...
Я вспомнил эту курьезную историю, потому что
всерьез думаю сейчас об Эльбрусе — о групповом
мотовосхождении на вершину Эльбруса и возвраще-
нии обратно. Дело трудное, опасное, но возможное.
Все зависит теперь от того, как скоро я приведу в
порядок свой старенький мотоцикл.
108

Спасибо,
меня по
идимо— и
спал. Несут
народу види-
крышах и на
балконах. Все кричат,
шут. Вертолет над городом летит,
бумажки разбрасывает. Поймал я
одну, а там опять через каждое
слово — Иванов да Иванов. Зано-
сят меня в какой-то дом, а на-
встречу мне сам премьер и чле-
ны правительства идут. Я в знак
благодарности решил помочь им
в разных мелочах, а то они со
многим сами справиться не могут.
Выступил по телевидению, объяс-
нил гражданам вред наркомании,
преступности, авторитетом своим
подействовал. И что же? В не-
сколько дней вся наркомания и
преступность как сквозь землю
провалились.
Конечно, там еще осталось над
чем поработать. Да командировка
к концу подошла. На аэродром
весь город пришел меня прово-
жать. А как взлетел наш самолет
и взял курс на Москву, так до
самой границы его почетный эс-
корт истребителей сопровождал,..
Вот так и закончилась моя коман-
дировка.
— А как насчет деталей машин,
Иванов? — это наш главный инже-
нер, как всегда, торжественность
минуты портит.
— Так ведь не было времени,
Михаил Ипатьевич!
— Ты в своем уме!!! — кричит
главный инженер.
— Да вы не волнуйтесь, Миха-
ил Ипатьевич, я премьеру ихнему
сегодня же телеграмму отобью,
и будут вам любые детали!
— А мне любые не надо. Мне
те самые нужны!
— Не горячись, Ипатьич,— всту-
пается за меня замдиректора.—
Видишь, человек после дороги
уставший. Командировка у него
серьезная получилась.
— Предприятию недостающие
детали заказанных машин нуж-
ны!— нажимает главный инже-
нер.— Зачем же мы его в коман-
дировку так далеко посылали?
План горит!
И тут на меня начинает кричать
сам директор...
Нет, моя версия с «боингом»
не проходит. Надо срочно выду-
мать что-то другое, какую-нибудь
железную причину того, почему я
не выполнил задания моей дело-
вой поездки.
Я смотрю на часы, у меня есть
еще минут пятнадцать, и я изо
всех сил напрягаю свои мозги.
Андрей КУНАЕВ
ЛЮБОВЬ
Рисунок
В. МАНЖУЛО..
®!
олодожены Света и Гера
первый в совместной жизни
вечер коротали вдвоем. Оба
сидели на диване. Гера читал га-
зету и насвистывал: «На тебе со-
шелся клином белый свет». Света
вязала полосочку из мохера.
В голове у Геры было:
— Хорошо быть мужем. Не со-
всем еще ясно почему, но хоро-
шо... Так. Основной состав про-
играл. Уроды. «На тебе сошелся
клином белый свет...»
В голове у Светы было:
— Хорошо быть женой. Не вся-
кой удается, уже поэтому хоро-
шо... Одна лицевая петля, одна —
изнаночная... «На тебе сошелся...»
Далась ему эта песня!
— Определенно хорошо быть
мужем,— длил свою мысль Ге-
ра.— Хорошая у меня жена, ум-
ная, повезло мне. Сидит вяжет...
Дублеры тоже проиграли. Чайни-
ки. «На тебе сошелся клином бе-
лый свет...»
— Хорошо быть женой,—умиль-
но думает Света.— Телефон не
волнует, никуда не надо бежать.
Две наружных петли, одна изна-
ночная. «На тебе сошел...» Тьфу!!
Да что же это он заладил?
— Семья великая вещь,— со-
лидно размышляет Гера.— Осо-
бенно если жену правильно вы-
брать. Я правильно выбрал. С
зысшим образованием. Домови-
тую. Сидит вяжет... Юноши тоже
проиграли. Валенки. «На тебе со-
шелся клином белый свет...»
— Конечно, приятно, когда у
тебя есть муж.— Света шевелит
губами, считая петли.— Красить-
ся не надо. Только если в гости...
Одна простая, три изнаночных...
«На тебе...» Да что же это! Пе-
рестанет он свистеть?! Сейчас
встану вот и ударю... кулаком...
по столу.
— Отличная у меня жена, че-
го там!— Гера хозяйски оглядыва-
ет полотнище «Советского спор-
та».— Умная, красивая, начитан-
ная, любящая... Мальчики тоже
приложились. Упыри. «На тебе со-*
шелся клином белый свет!»
— Муж, муж... Дэ, конечно..,
Три лицевых, три изнаночных...
Если он не перестанет свистеть
сию минуту, встану и стукну его
полосочкой из мохера! Сил нет!
«На тебе...» Да что же это?!
— Для такой, как моя, ничего
не жалко,— сурово размышляет
Гера.— Ни друзьями пожертво-
вать, ни спортом, ни... жизнью!
Женщины тоже проиграли! Голуб-
ки вы мои сизокрылые... «На те-
бе сошелся клином белый свет!»
— Изнаночная, простая, одна,
две, семья, дом... Если он сию
минуту не перестанет свистеть,
я... я... возьму вот эти спицы и...
— Ха! — восклицает про себя
Гера.— Девушки выиграли! Умни-
цы вы мои золотые, хорошие! А
моя жена всех лучше! Сейчас
встану, подойду к ней и поце-
лую! «На тебе сошелся клином
белый свет!»
— Все! Лопнуло терпение! Сей-
час встану, подойду к нему и...
Гера складывает газету и встает.
Света сжимает в руках спицы
с вязаньем и встает.
Молодожены приближаются
друг к другу.
— Знаешь, что...— говорит Све-
та.
— Знаешь, что...— говорит Ге-
ра.
— Я тебя сейчас...— Света крас-
неет.
— Нет, это я тебя сейчас! Я! —
Гера обнимает и целует жену.—
Я тебя люблю, Светка.
— Я тебя тоже... люблю.
«На тебе сошелся клином бе-
лый свет!» — тихо поет Света,
вторя художественному свисту
своего супруга.

В НОМЕРЕ
ПРОЗА
оорис АГЕЕВ. Текущая вода. Повесть
Вениамин СМЕХОВ. «Спужсмьо муз ко терпит суеты...»
Повесть
ПОЭЗИЯ
Анатолий ЗЕМЛЯНСКИЙ.
Михаил ЛЬВОВ
Вадим ШЕФНЕР. . . .
Юрий ЛЕВИТАНСКИЙ. .
Василий КАЗАНЦЕВ. . .
Григорий ПОЖЕНЯН. .
Мамед ИСМАИЛ . .
Олег ХЛЕБНИКОВ. . .
КРИТИКА
Виктор ШКЛОВСКИЙ. Четырежды золотой век .
Евгений ЕВТУШЕНКО. Гений выше жанра . . .
Владимир ОГНЕВ. Трагикомедии Георгия Данели
Круг чтения
35
36
37
60
71
72
73
34
62
65
67
68
Главный редактор
Б. Н. ПОЛЕВОЙ
Редакционная коллегия:
А. Г. АЛЕКСИН,
В. И. АМЛИНСКИЙ,
В. Н. ГОРЯЕВ,
А. Д. ДЕМЕНТЬЕВ
(зам. главного редактора),
Л. А. ЖЕЛЕЗНОВ
(отв. секретарь),
К. Ш. КУЛИЕВ,
Г. А. МЕДЫНСКИЙ,
В. Ф. ОГНЕВ,
С. Н. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ,
М. П. ПРИЛЕЖАЕВА.
ПИСЬМО СЕНТЯБРЯ
В. СУВОРОВА. С любви к природе начиная...
*^| ПУБЛИЦИСТИКА
Марк ГРИГОРЬЕВ. Тропа на Уренгой
Борис КАЧЕНОВСКИЙ. Отец и сын
Анатолий СТРЕЛЯНЫЙ. Гастроль в Тарасовке.
3. ШЕЙНИС. Миссия Яна Берзина
74
81
85
93
ЗАМЕТКИ И КОРРЕСПОНДЕНЦИИ
Филипп БОНОСКИ. Синие джинсы 100
Ю. ЦИШЕВСКИЙ. Самшит и музыка 103
СПОРТ
Из рассказов Иосифа Кахиани 104
К1ТшГЛГХор
На 1—4-й стр. обложки
рисунок О. КОКИНА.
Адрес редакции:
10.1524, ГСП. Москва, К-б.
Улица Горького. № 32/1.
Телефон редакции 251-32-83.
Рукописи
не возвоашаются.
Сдано в набор 28/У1 1976 г.
Подп. к' печ. 9/УШ—1976 г.
Формат бумаги 84x108 '/,«.
Объем 12,18 усл. печ. л.
Йл^22о1^003°ака"3'.\ь 2471.
ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ
Михаил МИШИН. Исповедь экзаменатора 109
Леонид ЗОЕВ. Из дальних странствий возвратясь 110
Андрей КУНАЕВ. Любовь 111
Революции
ул. «Правды», 24.