Исай Калашников

ЧЕРЕЗ
ТОПИ

ПОДЛЕСОК

Бурятское книжное издательство
Улан-Удэ 1973
с

К 17

Издание 2-е

7-6-3

48-73М
ЧЕРЕЗ

ТОПИ
В книгу включены две повести, объединенные
общей темой — человек и природа. Сибирская
тайга с ее ручьями и болотами-калтуса мн, бур-
ными реками и крутыми горами стала как бы
молчаливым персонажем произведений. Отноше-
ние к живой природе зачастую предопределяет
отношение героев и к человеку.
I

Притихла в знойной истоме тайга. Где-то попрята-
лись птицы и звери. Вялые листья кустарников висели
безжизненно; по коре сосен сползала тягучая смола и
беззвучно падала на землю чистыми каплями. Голову
дурманил запах багульника и трав. Жарко, ох и жарко!
Лешка часто останавливался, смахивал пот с разгоря-
ченного лица, поправлял ремни рюкзака. В тех местах,
где тропа поворачивала, сквозь кусты и деревья Лешка
видел своих спутников. Первым шел Мартын Семено-
вич, человек уже немолодой, лысый. Узкоплечий, не-
крупной фигурой он напоминал подростка. За Марты-
ном Семеновичем отмерял широкие шаги Макар Ива-
нов, здоровый и сильный парень. Прямо перед Лешкой
горбатился под тяжестью рюкзака Антон Воронцов. Из-
редка Антон оборачивался, и тогда Лешка видел его
профиль с чуть крючковатым носом и черной ретушью
небритой щетины на подбородке.

— Ну как ты?—спрашивал Антон и кричал Мартыну
Семеновичу:— Отдохнуть пора!

Придержав шаг, Мартын Семенович поворачивал
блестевшую, как кочан капусты, голову, недовольно
ворчал:

— Когда успели устать?

Сам-то он, видать, нисколько не уставал. Без отды-
ха, неторопливым спорым шагом дошел бы до самого
зимовья. Посмотреть — какая в нем сила? А вот шага-
ет и шагает: жарища, духота, груз на спине — все ему ни-
почем. Не человек—машина какая-то. И, как у машины,
нет в нем нисколько жалости. Уж он не остановится, не
спросит, как Антон: «Тяжело тебе?» Скорей из камня
выжмешь воду, чем из него сочувствие. Подумав так,
Лешка вздохнул, сказал себе: «Будешь знать, дурак,
куда проситься! Гнали тебя сюда?»

Если бы гнали... Начитался о тайге, наслушался и
покоя не давал отцу, начальнику партии: «Возьми с со-
бой! Возьми!» Взял. Радовался этому, будто первокласс-
ник пятерке, ребятам в школе на все лады расписывал,
как будет охотиться на зверей, ловить рыбу, а словам
отца о том, что в тайге придется работать наравне со
всеми, не придал значения. Вот чем эти слова оберну-
лись: в плечи врезаются лямки рюкзака, ноет спина, за-
плетаются ноги, по ты иди и не останавливайся. Проле-
зай сквозь чащи, тащись болотами по колено в прокис-
шей воде. Вот что такое «наравне со всеми». За день до
того умаешься, что ни охота, ни рыбалка в голову не-
йдут, скорее бы до постели...

Перед подъемом па гору Мартын Семенович разре-
шил передохнуть. Сели на скинутые рюкзаки. Антон
спросил:

— Мартын Семенович, а много еще идти?

— Перевалим — будет зимовье.

— Пообедаем — и обратно?

Антону и так все известно: в зимовье освободят рюк-
заки от образцов, нагрузятся продуктами и снова, сги-
баясь в три погибели, потянутся с перевала на пере-
вал— туда, где стоят палатки партии. Снова горький
пот будет выедать глаза... Все это знает Антон, но хочет
заговорить зубы Мартыну Семеновичу и таким путем
затянуть передышку. Кого захотел перехитрить! Лешка
досадует, что хитрость Антона не удалась,-с отвраще-
нием отрывает от тела мокрую рубаху.

— A-а, черт вреднучий, чтоб тебе!..—процедил
сквозь зубы Антон, поднимая рюкзак. В его глубоко
сидящих глазах всплеснулся злой огонек.

Не раз уже замечал Лешка в глазах Антона этот
недобрый огонек. Ясно, что не может он терпеть Марты-
на Семеновича. Но почему не скажет прямо всего, что
он о нем думает? Боится? Все может быть... Но как бы
там ни было, противно Лешке: когда Антон разговари-
вает с Мартыном Семеновичем, голос у него становится
густой и тянется, будто мед с-ложки. Сам Мартын Се-
менович сколько раз обрывал Антона: «Не лебези!»
Едва заметная тропка потянулась в гору, петляя сре
ди камней и деревьев. Из-под ног Антона вылетали мел-
кие камешки, скатывались вниз, щелкали по голенищам
Лешкиных сапог. Идти становилось все труднее, просто
невозможно было идти. Лешка задыхался, останавли-
вался.

— Подтянись, ребята!—покрикивал сверху Мартын
Семенович.

Лешка нарочно не откликался. Покричи, покричи...
Одичал тут, только и знает покрикивать, подгонять. Не
видит разницы между человеком и вьючной скотиной.
Будь ты дурак дураком, но, если хребтина крепкая, хо-
рошо. Из него тоже думает сделать крепкогорбого осла.
Не выйдет. Не получится. Покричи, покричи!

Его подождал Антон.

— Замучился ты, Лешенька. А батька твой, пони-
маешь, того... Можно ли так сына родного? Мало ему
своих заработков?

От этих слов, от усталости, оттого, что все получи-
лось хуже некуда, на глаза навертывались непрошеные
слезы, и Лешка еле сдерживался, чтобы не заплакать.

За подъемом — крутой спуск. Тропа исчезла в бу-
рых камнях.

Пошли тихо, осторожно, но Лешка поскользнулся на
россыпи камней, упал и, обдирая плечо, проехал на
боку метра три. Все, что он сдерживал, вырвалось на-
ружу с криком злости и боли:

— Хватит!— Он сбросил рюкзак, пнул его сапо-
гом.— Не понесу!

Мартын Семенович вернулся, с минуту постоял, по-
кусывая губы, молча снял свой рюкзак и переложил в
пего половину Лешкиного груза; так же молча пошел
дальше. Аптон тихо засмеялся:

— Во, давно бы так!

Осталось пройти немного. Под горой в зелени леса
уже чернела крыша зимовья. Но идти становилось все
труднее. Слева — осыпь, справа — крутизна обрыва, а
битый камень под ногами шатается, того и гляди, загре-
мишь вниз. Лешка опасливо косился на обрыв, осто-
рожно, будто шел босиком по колючкам, переставлял
ноги. Испуганный вскрик Макара заставил его вздрог-
нуть, поднять голову. На краю обрыва Мартын Семе-
нович отчаянно махал руками, пытаясь сохранить рав-
новесие, но рюкзак мешал ему. Не переставая махать
руками, он полетел под обрыв.

Когда они спустились, Мартын Семенович лежал на
камнях с посеревшим лицом и стискивал руками стран-
но подвернутую ногу.

— Сломал...— просипел он.

Антон и Макар наложили па перелом бересты, лу-
чин, перетянули ногу полотенцем и понесли Мартына
Семеновича в зимовье. А через полчаса Макар налегке
пошел обратно — сообщить о несчастье.

II

Мартын Семенович лежал на широких нарах, пил из
железной кружки воду маленькими глотками.

— Вот беда-то!—Антон пощипывал щетину бороден-
ки, смотрел на засиженное мухами оконце.— Вот беда-
то. Больно? А?

— Чаю вскипятите...

— Это мы сейчас. Это мы мигом...

Суетясь, Антон выдернул из ножен большой нож,
кивнул Лешке: пошли.

Зимовье стояло на поляне, наискось перерезанной
ручейком. Рядом возвышался лабаз, в котором храни-
лись продукты. Антон сел в тень, падающую от лабаза,
принялся строгать сухую палку. Тонкие стружки свива-
лись на светлом лезвии ножа в крутые кольца и падали
под ноги.

— А ты, Лешенька, принеси водички. Вот там чай-
ничек.

Лешка принес воды, растопырил над огнищем чер-
ную треногу тагана, повесил чайник. Облупленный
Лешкин нос с крапинками синеватой новой кожи был
наморщен, в потемневших глазах смешались страх и
жалость. Он видел себя на нарах вместо Мартына Се-
меновича. Могло ведь случиться, что и он...

— Теперь, Лешенька, принеси дровишек.— Антон по-
ложил под чайник куделю стружек, чиркнул спичку.
В ярком солнечном свете огонек был совсем не виден,
только струйка дыма показывала, что спичка горит.

Насобирав поблизости тонких, просушенных до зво-
на сучьев, Лешка сел у огня, стянул с распаренных ног
сапоги, снял рубашку.
— Пойду к нему,— кивнул он в сторону зимовья.-
Может быть, что-нибудь нужно.

— Сиди, ничего ему не нужно.

Тут Антон говорил совсем иначе, чем в зимовье.
Лешке даже показалось, что Антон радуется.

— Что так смотришь?—Антон тоже разулся, лег на
траву, устало потянулся.— Нам повезло, Лешенька. Об-
ратного, понимаешь, не пойдем.

— Нехорошо.— Лешка осуждающе качнул голо-
вой.-- Зачем же так говорить?

— Мал ты еще, Лешенька, голубчик. Жизни не
нюхал.

Над горой, через которую они недавно перевалили,
дрожал нагретый воздух. Линия горизонта была нетвер-
дой, текучей: все плыло, поминутно меняя очертания, и
невозможно было понять, где зыбится дерево, где —
клык камня. Снова мерять таежную тропу усталыми
ногами Лешке тоже не хочется, ио и радоваться этому
сейчас он не может. Какая уж тут радость!

Антон встал, прислонил к лабазу лесенку — две жер-
ди с глубокими зарубками-ступенями, поднялся вверх,
сдвинул на крыше кусок бересты. Пошуршав там бу-
магой, он цокнул языком, бросил короткий взгляд на
зимовье и показал Лешке бутылку с жестяной пробкой.

— Во, видал! Спиртишко, понимаешь?

В лабазе он взял колбасы, банку консервов. Сорвав
зубами пробку, налил немного спирта в кружку, понес
в зимовье.

— Примите, Мартын Семенович, полегчает,— до-
несся оттуда его воркующий говорок. — Тяжесть с ду-
ши снимет.

— Пронюхал уже? Самому заложить хочется?

— Мартын Семенович!.. Все еще худо обо мне ду-
маете? При вас, сам чувствую, другим становлюсь. Вот
колбасочка, закусите.

Чуть погодя Антон заговорил снова:

— Лечить вас дома придется. Так я вас не оставлю,
даже не думайте.

Вернулся он с пустой кружкой, задумчиво помурлы-
кал себе под нос, тронул Лешку за плечо:

— А тебе может нагореть за это дело.

- - Мне? Как так?

— Рюкзачок-то был тяжеленький. А почему?
— Он сам взял! Сам!

— Ну-ну, не спеши. Все это так, но, понимаешь,
иной раз повернется... Ты не бойся, я-то на что? Увезу
его отсюда, и все будет шито-крыто. Ты только бате
своему, если запоперечит, словечко кинь: пусть меня не
держит.— Антон опять налил в кружку спирту, сунул в
карман колбасы.— Не кисни, Лешенька! Пойдем
умоемся.

На берегу ручья Антон сел, показал рукой Лешке,
чтобы он садился рядом, протянул кружку:

— Дерни немного.

— Я не пью. Не могу.

— Как хочешь. С устатку хлебнуть такой благода-
ти— эх-эх, слов не найдешь обсказать...— Он зажму-
рился, запрокинул голову и одним большим глотком
опорожнил кружку, запил водой из ручья.— Крепкий,
черт! Переборщил малость, на двоих рассчитывал.
А тебе пить надо, посмотри на себя, Лешенька. Хилый
ты, тонкий, продолговатый. Тебе бы, понимаешь, не по
тайге шататься, а сидеть где-нибудь в холодке и брен-
чать на балалайке Легко, не жарко, и звуки при-
ятные.

Лешка черпал ладонями воду, плескал себе в лицо.
Прохладные струи сбегали по щекам, падали обратно в
ручей, на траву, на запыленные брюки. В сознании ржа-
вым гвоздем засело: «Рюкзачок-то был тяжеленький».
Ну и что из того? Просил его Лешка наваливать груз
на себя?

— Тебе про рюкзак он говорил?—спросил Лешка.

— Да нет. У него сейчас вся память отшибленная.
Отойдет, тогда припомнит.— Антон содрал кожуру с
колбасы, откусил, прожевал.— Ты не тревожься... Увезу
его отсюда. И сам попутно смотаюсь. Эх, Лешенька,
жизни ты совсем не понимаешь. А я-то ее давно раску-
сил и на язык попробовал. Воротит меня от того, что в
рот суют. А бывает, ничего не сделаешь: лихо, горь-
ко — глотай.

Закатав до колен штаны, Лешка опустил ноги в
прохладную воду ручья. Эх, на Селенгу бы сейчас, бул-
тыхнуться с крутого яра вниз головой, поплавать, по-
лежать на песочке, опять поплавать. И спина не гудит,
и о Мартыне Семеновиче не надо думать.

Лешка вздохнул.
— Во, вздыхаешь, а жизни еще не видел, принужде-
ния тебе не было. А вот меня... Такая складная жизнь
была у меня, Лешенька! Сам над собой начальник. Иду,
бывало, в тайгу, бью шишку — деньги. Собираю грибы,
ягоды — деньги. Потрудился — год живем, не тужим,
понимаешь, на полную свободу. Мешал я кому-нибудь?
Скажи, Лешенька, мешал?

— Я не знаю.

— Мешал! В тунеядцы зачислили — вот что выки-
нули. /\ кто тунеядец? Тот, кто чужой хлеб ест. Таких в
городе надо искать. По тротуарам шляются лбы — ого-
го!— а я не тунеядец. Они на родительских хлебах отъ-
едаются, а меня — в тунеядцы. Дураки вы: добро-то в
тайге пропадает. Не понимают. А самая горькая обида
мне, Лешенька, что свои же родственники яму под
меня подкопали. Этот лысый — брат моей жены. Созна-
тельности в обоих — на полдеревни хватит. И черт до-
гадал жениться на ней! Бестолочь она, понимаешь, ка-
ких свет не видывал. В колхозе за копейку горбатится
и довольнехонька. Медаль ей па грудь повесили, так она
совсем умишком тронулась. Ей, с ее медалью, совестно
стало иметь такого мужа. Наябедничала раз, два. Схва-
тил я ее за космы, оттаскал, как положено. Она, пони-
маешь, в суд подала — во до чего зловредная бабенка.
Упросил вот его, братца ее, взять меня на исправление.
А теперь расплююсь и с ним, и с его сеструхой, но тайге
буду ходить, на глаза им не покажусь. Он мне, когда на
поруки брал, говорил: чуть чего—к прокурору. На
одной ноге пущай скачет жаловаться, не скоро до-
скачет.

«Хитер бобер»,— подумал Лешка. Ему почему-то
вдруг стало тоскливо, так тоскливо, что пешком бы
ушел домой. И пьяная откровенность Антона раздра-
жала, хотелось возражать ему, злить его. А Антон, рас-
тягивая слова, с шепелявннкой жаловался:

— Такая у меня проклятая жизнь, Лешенька. Но те-
перь я с себя этот хомут сниму. Я никого не трогаю, не
ворую, меня тоже не трогайте. Такая у меня линия
жизни, понимаешь. Да и у других такая же, но они
втихую к себе добро прискребают.

— Врешь ты!

Антон споткнулся, глянул на него косо, потом
хмыкнул.
— Хм! Тоже вроде что-то смыслишь.— Посидел
молча, босой пяткой разворотил муравьиную кучу,
встал.— Гляди, вот он, колхоз. Мурашам иначе никак
невозможно, мелкие твари потому что. А если у меня
котелок исправно варит и руки крепкие — зачем мне вся
эта лавочка? Пальцы, Лешенька, у каждого к себе гнут-
ся. Природой так определено.

Лешка вытянул руки, сжал и разжал кулаки, рас-
сматривая пальцы с подковками грязи под ногтями.
И верно, к себе...

III

Жиденький свет из оконца падал на лицо Мартына
Семеновича. За одну ночь он заметно похудел. Под
глазами обозначились темные полукружья; кожа одряб-
ла, слеглась у рта глубокими складками. Лешкин отец
наклонился над ним, тихо спросил:

— Ну, как ты?

— Пока ничего, терпимо.

— Садитесь, Иван Петрович.— Антон придвинул
Лешкиному отцу скамейку.— Может, чайку желаете?

— Я самолет вызвал, Мартын Семенович. Неисправ-
ный он у них, но обещали.

— Какой самолет придет, сколько в нем мест?

— Самолет трехместный, а что?

— Антона хочу с собой забрать.

Антон придвинулся к Лешкиному отцу, рассудитель-
но заговорил:

— Одного нельзя отправлять. Тяжело ему будет
без присмотра и помощи. А кому другому за ним при-
сматривать, если не мне?

— М-да-а,— неопределенно протянул Иван Петро-
вич.— С одной стороны, все так, с другой... Мы тут по-
садим, там снимут. Выходит, можно обойтись без со-
провождающего.

— Не то, нет,— отрицательно качнул головой Мар-
тын Семенович.— С женой ему помириться надо, пока
начисто все не расклеилось.

— Да-да, с женой...— Антон вздохнул.— Камень на
сердце давит. Свижусь с ней, покаюсь — и сразу же
сюда. Другой дороги у меня нет: полюбил, прикипел ду-
шой к нашему коллективу...
Во время этого разговора Лешка стоял у распахну-
тых дверей зимовья. При последних словах Антона
брезгливо дернул губы, пошел к лабазу. Под ним двое
парией складывали в рюкзаки продукты. Рюкзаков Леш-
ка насчитал пять. Значит, для отца, для него, для Анто-
на и этих парней. Но Антон, видать, улизнет. Отпустит
его отец: не может он не отпустить, если сам Мартын
Семенович того хочет. А в самолете еще одно место
останется свободным.

— Ленька!—Отец вышел из зимовья.— Ты бы пись-
мо матери написал.— Он остановился рядом, положил
руку на Лешкино плечо.— Ты чего такой?

— Так, ничего... — Лешка смотрел вниз, сколупывал
с подола рубахи кусочки коры.

— А все-таки?— Отец слегка сжал плечо.

— Хочу... домой,— через силу выдавил Лешка.

— Вот тебе раз! Это почему же так?

— Мне... у меня...— замялся Лешка.— С математи-
кой слабо. Заниматься надо.—У него огнем вспыхнули
уши. Не умеет он врать, как Антон, не получается. От
злости и стыда он стал решительнее, торопливо доба-
вил:— Нет, не с математикой...

— С химией...— усмехаясь, подсказал отец.

— Нет, не хочу тут жить. Не люблю, ненавижу
тайгу.

— Даже ненавидишь?— Отец убрал с плеча руку.—
Не успел разглядеть, а уже ненавидишь. Как же это?
Эх, Ленька, Ленька... Я думал, ты у меня орел, а ты —
сорока. Стрекотал, стрекотал, но дошло до дела — к ма-
меньке потянуло. Что же это получается? Разъясни.

— Не знал, что тут... в книжках написано...

— Ага, книжечки обманули. Не то говоришь, Лень-
ка. К нянькам привык. В школе — учителя, в лагере —
воспитатели, дома — мать. А тут полное самообслужи-
вание: ни нянек, ни мамок. Лучше бы ты лень свою, свое
безволье ненавидел.

— Но...

- Помалкивай!—Отец хмуро смотрел на Лешку.—
Не по вкусу тебе наше дело — ладно. Не это меня в
первую голову беспокоит. Жизнь, как я понимаю,
сплошные переходы через горы. Не научишься ходить,
на пустяковый холмик не подымешься. Огорчил ты меня,
сынок, огорчил...
Он отошел к ребятам, сказал:

— Собирайте три рюкзака,— и, слегка сутуля плечи,
вернулся в зимовье.

Суровые слова отца смутили Лешку. Он растерялся
и не знал, что ему делать. Может быть, остаться, прому-
читься до осени?

— Иди-ка сюда.— Антон поманил его за угол зи-
мовья, зашептал:—Ты на уговоры не сдавайся. Он тебе
наговорит.

— Не знаю как...— уныло проговорил Лешка.

— Останешься — дураком будешь, попомни мои
слова.

Самолет прилетел под вечер. Сделав круг над по-
ляной, он сел за ручейком. Из него вышел летчик в тем-
но-синем форменном костюме. У летчика было скула-
стое, монгольского типа лицо, узкие, как бы прищурен-
ные глаза.

— У вас все готово?— спросил он.

— Да,— ответил Иван Петрович.— Но пойдем, Жар-
гал, перекусим на дорогу.

— Не могу, надо спешить.— Летчик показал на се-
веро-восток.

Оттуда наплывали, затягивая линялую синь неба,
густые, с черными подпалинами облака. Но воздух был
['о-прежнему неподвижен, зноен; в тайге стояла глухая,
густая тишина. Эта тишина была подозрительной, каза-
лось, в ней что-то назревает.

Иван Петрович усадил Мартына Семеновича, поло-
жил под ноги рюкзак с нехитрым походным имуществом.

— Ружье-то свое взял бы...

— Зачем взад-вперед таскать?

— Думаешь вернуться до осени?

— Вернусь обязательно, Иван Петрович.

— Дай-то бог... А ты, Антон, зачем тащишь свою
двустволку?

— Я? — Антон для чего-то погладил спрятанное в
чехол ружье.—Вы меня спрашиваете? Я без ружья,
Иван Петрович, никуда...

Прощаясь с Лешкой, Иван Петрович подал, как
взрослому, руку.

— Ну, будь здоров!— Ему хотелось сказать еще
что-то, может быть, попросить, чтобы он не улетал,
остался, но сын нетерпеливо переминался с ноги на
ногу, беспокойно оглядывался, и, вздохнув, Иван Петро-
вич повторил;— Будь здоров!

Пока собирались, усаживались, тайга очухалась от
усыпляющего зноя, сдержанно зашумела. Порыв ветра
пробежал по поляне, причесывая жесткую траву, запу-
тался в кустах черемухи, угас.

Подпрыгивая на неровностях, самолет пробежал не-
много, оторвался от земли и пошел низко над лесом.
Иван Петрович постоял на месте, провожая взглядом
самолет, снова вздохнул. Неловко получилось с Лень-
кой, ох и неловко!

Немного погодя он и двое его товарищей пошли друг
за другом, как обычно ходят таежники, к палаткам пар-
тии. Дорогой их застала гроза. С быстро потемневшего
неба хлестнул крупный дождь, зеленое жало молнии
впилось в горб хребта, и мощные раскаты грома прока-
тились по падям. Они быстро сделали шалаш, укрылись
иод ним. Иван Петрович взглянул на часы. Смог ли
летчик увести самолет от грозы?

Дождь шел всю ночь. К палаткам они пришли на
другой день. Иван Петрович сразу же связался по ра-
ции с базой. Говорил он недолго. Вышел из палатки,
сел на пенек, попросил закурить, чего с ним никогда не
случалось.

— Самолет пропал,— сказал он, разминая папиросу
непослушными пальцами.— Где он, пока ничего не из-
вестно.

Последующие дни не принесли ничего нового. Над
тайгой кружили самолеты и вертолеты, две группы охот-
ников отправились по земле, держа путь к зимовью, но
самолет с летчиком и пассажирами как в воду канул.

IV

А с самолетом случилось вот что...

Пытаясь обойти грозовую тучу, летчик сбился с кур-
са. Кончалось горючее. Надо было садиться, но ему
долго не попадалось подходящей прогалины или поля-
ны. Наконец сквозь дождевую завесу Жаргал увидел
узкий язык земли, свободный от леса. Может быть, это
было не совсем то, что нужно, скорее, даже наверняка
не то: зеленая полоска далеко вдавалась в болото. Но
выбора не было...

Глаза Жаргала сузились в лезвия, ноздри слегка
приплюснутого носа побелели.

Самолет коснулся земли, подскочил, накренился, вы-
правился и побежал, переваливаясь с боку на бок, с
каждой секундой замедляя бег. Вдруг он споткнулся,
клюнул носом и мягко осел. В наступившей тишине по
крыльям и фюзеляжу звучно застучал дождь. За стек-
лами метались под ветром упругие метелки камыша.
Жаргал оглянулся. Пассажиры сидели с напряженными
лицами, будто ждали еще чего-то. Открыв дверцу, Жар-
гал выпрыгнул под хлесткие струи дождя, съежился,
поднял воротник пиджака. Самолет продавил травяни-
стый слой и распластался на земле подстреленной пти-
цей. Как его теперь выручать отсюда? Едва возникнув,
этот вопрос раздробился на десяток других. Где они
сели? Далеко ли селенье? Удастся ли сразу связаться со
своими?..

Он вернулся в кабину, закурил.

— Что случилось?— проскрипел за стеной требова-
тельный голос Мартына Семеновича.

До последнего момента Жаргал ничего им не гово-
рил; уже разворачиваясь над болотом, велел пригото-
виться к посадке.

— Нет горючего,— коротко ответил Жаргал, замол-
чал, будто этим все исчерпывалось.

Почти в один голос они засыпали его теми вопроса-
ми, которые он только что задавал себе.

— Ничего страшного, не беспокойтесь,— уверенно,
слишком уж уверенно сказал он.

Ему самому хотелось убедиться, что так оно и есть,
хотя он точно знал: положение незавидное. К зимовью
он вылетел без радио. В рации перегорела лампа, а за-
пасной не оказалось...

На землю надвигалась ненастная ночь. Жаргал
включил свет, и тьма сразу стала черной и плотной.

— Поужинаем?— Он достал из своего саквояжа
хлеб, масло, конфеты в розовых бумажках. Проделал
это неторопливо, спокойно, так, будто и в самом деле
ничего особенного не случилось; пробовал шутить, но на
шутку никто не отозвался.

Утром дождь перестал. Тучи рассеялись. В синеве
неба, густой и чистой, проплывали розовые хлопья об-
лаков. Мокрая трава, ветви кустарников искрились все-
ми цветами радуги. Над обширным болотом висели
клочья рыхлого тумана; со свистом стригли воздух быст-
рокрылые чирки; в камышах перекликались кряквы. На
северо-западе за вершинами деревьев в небо врезались
зазубрины хребта. Острые грани гольцов стремительно
падали вниз, исчезали в зелени леса. Жаргал сидел на
корточках у крыла самолета, наносил на лист бумаги
колонки цифр. На скуластом, бронзовеющем под лучами
солнца лице была хмурая задумчивость. Скорость само-
лета, скорость ветра, время полета — из всего этого по-
лучалось, что до ближайшего селения самое малое сто —
сто пятьдесят километров. Пересчитав несколько раз, он
смял бумагу, поднялся.

— Давайте выбираться на солнце.

Лешка высунулся из самолета, зажмурился от ярко-
го сзета, иротер кулаком заспанные глаза.

— Утки летают, да? Антон, утки летают. Пойдем по-
стреляем?..

— Пострелять, конечно, можно бы, но сейчас не до
этого...

Жаргал помог им вынести Мартына Семеновича. Его
посадили на бугорке, под кустом тальника. Он осмот-
релся, протянул руку к гольцам, спросил у Жаргала:

— Знаешь, что это такое? По-моему, Аретиканские
горы. Наверно, они. Понимаешь, куда упорол?

— Понимаю,— виновато сказал Жаргал.— Давайте
советоваться...

Он рассказал о результатах своих расчетов.

— Так и должно быть, если это Аретиканские горы,—
подтвердил Мартын Семенович.

Он кряхтел и морщился — от боли в ноге или отто-
го, что влип в эту историю. На Жаргала он ни разу не
взглянул. Зато Антон не спускал с летчика неприязнен-
ного взгляда, удивленно хмыкал, осуждающе качал го-
ловой.

— Вот это ловко! Вот ловко дак ловко!

Один Лешка, видимо, еще не осознал всего, что про-
изошло. Он протирал и собирал Антонову двустволку
и вряд ли прислушивался к разговору.

— Несите сюда все съестное,— угрюмо приказал
Мартын Семенович.

2 Чере> топи

17
Продуктов оказалось немного: полторы булки, грам-
мов двести масла, кусок колбасы и банка омуля в то-
мате,— хорошо поесть один раз.

— Пропадем с голодухи,— простонал Антон.— Как
быть-то, Мартын Семенович?

— Нас будут искать...

— Это еще неизвестно.

— Как — неизвестно?— удивился Жаргал.— Искать
будут. Но могут не найти: слишком уж далеко я от
маршрута отклонился.

— Успокоил, — буркнул Антон.

Замолчали. Лешка собрал ружье.

— Пойдем, Антон, постреляем.

— Положи ружье!— резко, со злостью сказал Мар-
тын Семенович.— Одни забавы на уме.

Удивленно моргнув глазами, Лешка поставил ружье
и повернулся к Антону, ища у него сочувствия. Но Ан-
тон, занятый своими мыслями, хмуро пощипывал щети-
ну бороды.

Мартын Семенович провел рукой по спеленатой ноге.

— Если бы не это... Я все равно что колода. Придет-
ся мне тут остаться, а вы идите.

— Один останетесь?— усомнился Антон.

— А как же? Найдут, может. Не найдут — вы при-
летите.

— Вот беда-то!— горестно вздохнул Антон.— Сколь-
ко мучений примете...

— Нет, — Жаргал покачал головой. — Оставаться
вам нельзя. Мы понесем вас.

— Как же, интересно?— криво усмехнулся Мартын
Семенович и впервые взглянул на Жаргала. Несмотря
на кривую усмешку, в его серых глазах промелькнуло
что-то похожее на благодарность.

— Понесем вас на носилках.

— Это понятно. Но идти придется неделю, а то
и две.

— Не меньше, Мартын Семенович! За это время без
кормежки, понимаешь, все окочуримся. Без носилок дай
бог добраться.

— Ты хочешь, чтобы я остался?— снова криво, с пре-
зрением усмехнулся Мартын Семенович.

— Я хочу? Нет, я как вы, Мартын Семенович, как
вы...— заторопился Антон.— Но и помирать мне неохота.
— Напрасный спор. Пойдем все вместе,— твердо, с
расстановкой, произнес Жаргал. Он был уверен: оста-
вить здесь Мартына Семеновича — значит обречь на
верную гибель. И не понимал, почему Антон так легко
соглашается бросить беспомощного человека.

Мартын Семенович отрезал от булки ломоть в палеи
толщиной, разделил его на четыре части, каждый кусо
чек намазал маслом.

— Завтракайте.— Он, было видно, еще не принял
никакого решения. Думал.

Лешка в два счета съел свой кусочек хлеба, потя-
нулся к булке. Мартын Семенович отвел его руку,
сказал:

— Вес. Пока хватит. От этого хлеба, может быть,
наша жизнь зависит.

Лешка сконфузился, покраснел, не знал, куда девать
глаза. Жаргалу стало жалко его. Разломив свой кусо-
чек, он протянул половину ему.

— Нет, я не хочу... Я так... Просто забылся,— еще
больше смутился Лешка.

— Стало быть, так сделаем. Задержимся тут на ма-
лое время, настреляем уток. Дорогой попадет дичь или
нет, а тут ее вон сколько... Патроны, Антон, зря не жги.

V

Время утреннего перелета они упустили. Утки на все
голоса кричали в камышах, но в воздух почти не под-
нимались, лишь изредка, словно кем-то вспугнутые, за-
хлопают крыльями, зашумят, пронесутся над болотом и
тут же посыплются в воду. С час таились в кустах Ан-
тон и Лешка и не сделали ни одного выстрела. Поло-
жив ружье на колени, Антон смотрел сквозь ветви на бо-
лото и тихо ругался:

— Сидят, подлые!

Наконец ему надоело ждать и ругаться; он отдал
ружье Лешке, сам лег на траву, закрыл глаза кепкой

— Дурак этот летчик...— сказал он немного пого
дя.— Сто пятьдесят километров с носилками на руках —
шуточки!

Солнце поднималось все выше, и блеск болотных
окон начинал слепить Лешку. Жмурясь, он смотрел, как
в окнах полощутся утки. Вокруг них взлетали и сверкали
капли воды, горячие, будто искры электросварки.

— Одни, то ли дело, километров тридцать прошли
бы: через пяток дней, понимаешь,— на месте...— рассуж-
дал Антон.

Лешка хотел спросить у него, что бы стал делать эти
пять дней Мартын Семенович, но тут — свись, свись,
свись — запели где-то сбоку крылья. Он быстро повер-
нулся, вскинул ружье. Низко над болотом, шагах в
двадцати пролетали две утки. Бах!— рубанул первый
выстрел. Утки взвились вверх. Бах!— прогремел вслед
второй выстрел. Антон вскочил, отобрал у него ружье.

— Эх ты, мази-ила! Сказано было: береги патроны.

Выстрелы подняли птиц. Над болотом будто ураган
зашумел. Черной тучей поднялись утки в небо, пошли
кругами над болотом. Антон с ружьем на изготовку за-
таился за кустом, шепнул Лешке:

— Замри!

Стайка уток вывернулась из-за камышей. Антон уда-
рил дуплетом. Одна птица комом упала в осоку; вторая
вильнула в сторону, часто-часто взмахивая крыльями,
стала снижаться. Она тяжело шлепнулась на воду, по-
плыла. На ходу перезаряжая ружье, Антон бросился за
ней. Лешка побежал к первой утке. Она еще слабо тре-
пыхалась в траве, окрашивая зеленые стебли кровью.
Лешке стало жалко птицу. Он поднял ее, расправил
крылья, смыл с перьев кровь и грязь, положил на траву
под куст. Антон, расхлестывая ногами воду, гонялся за
подранком. Вдруг он сразу ушел по плечи в воду. Леш-
ка засмеялся. Вот это да, искупался!

— Тону!— заорал Антон.

Лешка подошел к нему ближе, со смехом посове-
товал:

— Ты плыви. Кролем не умеешь, греби по-собачьи.

— Палку подай! Быстро! Увяз я!

Алешка перестал смеяться, срезал прут тальника, по-
бежал к нему. Болотное дно продавливалось под нога-
ми. На поверхность воды выпрыгивали пузырьки и ло-
пались, распространяя отвратительный запах. Недалеко
от Антона торчал кустом камыш. Лешка подмял его
под себя, подал прут Антону. Жадно схватился за него
Антон и так потянул, что Лешка еле-еле удержался —
чуть не съехал к нему. Грязный, в ослизлой тине, Антон
выбрался из болота, упал плашмя на берегу, схватил-
ся за голову:

— Что я натворил, дурья башка!

— А что случилось? Что сделал?— Лешка присел
возле него.

— Ружье! Мое ружье!

Лешка оглянулся. Ружья нигде не было.

— Утопил!—Антон встал на колени, ударил кулаком
по земле.— Пропали мы теперь. Что я наделал!

— Пойдем поищем.— Лешка испугался: как же они
теперь без ружья? — Пойдем скорее, слышишь!

— Куда	пойдешь?!—взъярился	Антон.— Совсем

ушло! Только булькнуло.

Через минуту он не выдержал, вскочил, нарезал
прутьев.

— Пошли.

Из прутьев связали что-то вроде веревки. Держась
за нее, Антон опять сполз в яму, из которой только что
выбрался; с полчаса бултыхался в грязи, но ружья не
нашел. На берегу он с чувством обреченного сказал:

— Теперь все.

Лешка сидел под кустом, подтянув к подбородку
острые коленки; льняной непричесанный чуб куделей
нависал на глаза. А в глазах застыл страх. Как-то враз,
в одну минуту он понял, какая грозная опасность их
ждет впереди. Он, конечно, не знал тайгу так, как ее
знали Мартын Семенович, Антон, но достаточно для
того, чтобы ясно осознать: тайга может вытянуть все
силы, прежде чем они доберутся до людей.

А Антон молчал. Даже когда вернулись к самолету
и Мартын Семенович обругал его балбесом, рохлей, Ан-
тон ничего не ответил.

Носилки были готовы. На них положили Мартына
Семеновича, потом пустые рюкзаки; пошли краем боло-
та. Птицы галдели в камышах, не умолкая ни на мину-
ту. Пекло солнце. Теплый ветер, пахнувший с болота,
принес запах гниющих растений — приторно сладкий за-
пах тления, такой противный, что Лешка брезгливо от-
ворачивался. Несли Мартына Семеновича поперемен-
ке, не останавливаясь на отдых, но двигались очень мед-
ленно. Приходилось все время пробираться сквозь ку-
сты, перелезать через валежник.
В самую жару остановились обедать у небольшого
родничка. Ощипали и изжарили на огне утку. Одну по-
ловину разделили и съели, другую оставили про запас.
Обед был более чем скудный. От такого обеда только
больше захотелось есть. Взгляд Лешки так и притяги-
вал хлеб; он бы сейчас один съел полбулки, без масла,
без всего. Макал бы в воду и ел.

Антон стал складывать остатки продуктов в рюкзаки.
Целую булку сунул в рюкзак Мартына Семеновича, а
то, что осталось от половинки,— в свой. Лешка сел око-
ло него, спросил:

— Километров пятнадцать прошли?

— Чего захотел — пятнадцать! Пять, не больше.

— Как мы дойдем, не знаю.

— Дойдем. Рано, понимаешь, горевать начал.— Ап-
тон говорил бодро, почти весело. С ним произошла ка-
кая-то перемена.— Пока отдыхаете, я пойду грибков по-
ищу. Как, Мартын Семенович, можно мне поискать?

— Иди. Далеко не уходи.

— Яс тобой пойду.— Лешка хотел подняться, но
Антон надавил на его плечо.

— Сиди, береги силы.— Кинув за спину рюкзак, он
скрылся в лесу.

Прошло полчаса, прошел час... Мартын Семенович
забеспокоился, попросил Жаргала покричать. Крик
остался без ответа.

Остаток дня Жаргал и Лешка бродили по лесу,
кричали, звали Аптона, но ни его самого, ни его следов
не нашли. Когда вернулись к Мартыну Семеновичу, он
их ни о чем не спросил. Он полулежал, наваливаясь спи-
ной на ствол сосны; меж бровей врубилась глубокая
складка; набрякшие, воспаленные веки мешочками ви-
сели над глазами.

— Вот подлец!—удивленно прохрипел он.— Какая
сволочуга!

— Кто?—не понял Жаргал.

— Антон, кто же епде!

Жаргал недоуменно пожал плечами, с укором
сказал:

— Зачем же так? Вы же не знаете, где...

— Я его знаю. Он теперь за десять километров че-
шет отсюда. Ах, подлец!
VI

Березовые палки носилок больно резали ладони
ныли натянутые мускулы рук. Лешка то и дело останав-
ливал Жаргала на отдых. А что будет дальше?

Солнце грело с самого утра. Сырой, пропитанный бо-
лотными испарениями воздух стал тяжел, как в бане. От
запахов или оттого, что хотелось есть, у Лешки слегка
кружилась голова, к горлу подступала тошнота. И Жар-
галу, наверно, было не сладко. Он скинул с себя и пиджак,
и рубашку, и майку. Загорелая спина блестела от пота;
казалось, что она густо смазана маслом. Глядя на него,
разделся и Лешка, но легче от этого не стало. Кровь
звонкими толчками стучала в висках, и на каждый тол-
чок в затылке отзывалась тупая боль. Чтобы как-то от-
влечься, Лешка начинал считать, загадывал: досчитает
до тысячи, и Жаргал остановится на отдых. Но быстро
сбивался со счета. В голову лезли всякие мысли. То ка-
залось, что над ними вот-вот загудит вертолет, они по-
ставят носилки на землю, начнут махать руками, кри-
чать, разожгут огонь. Вертолет сядет, возьмет их на
борт, и поплывут они высоко над болотом и тайгой. Ввер-
ху воздух чистый, прохладный; запахов гнили, этой не-
выносимой вонищи там нет. Временами ему явственно
слышался шум мотора, он придерживал шаг, но тут же
убеждался: всего-навсего шумит в голове. Носилки пос-
ле этого казались вдвое тяжелее, а мускулы рук ныли
так, будто их раздергивали на нитки. Чувствуя себя
обманутым, он с отчаянием принимался снова бормо-
тать про себя цифры, пока новая надежда не захватыва-
ла его воображение. Например, Антон одумается, по-
дождет их, и тогда Мартына Семеновича можно будет
нести попеременно. Как хорошо идти, когда руки не от-
тягивают тяжелющие носилки! Шагай себе, смахивай
рубашкой с лица пот...

Лешка пристально всматривался вперед, в густое
сплетение ветвей кустарника, в белый частокол берез-
няка, в сосновый подрост. Обгорелую корягу, выворо-
тень, пень или просто черновину в лесу он принимал за
человека, а убедившись в ошибке, чуть не плакал от
горя.

Мартын Семенович лежал, плотно прикрыв глаза;
можно было подумать, что он крепко спит. Но он не спал.
Складка меж бровей не расходилась, измученное лицо,
было озабоченным. Болезнь сделала Мартына Семено-
вича неузнаваемым. Кожа на щеках обвисла, на под-
бородке выбилась редкая седая щетина.

Лешка холодел от одной мысли, что так идти придет-
ся много-много дней подряд и никто ничем не поможет.
Будут идти, пока не упадут, вконец обессиленные.
А могло быть иначе... Не сиделось дома, в старом ку-
печеском доме с каменными стенами толщиной в метр.
Любая жарища, а в доме — прохладно. Прямо под окна-
ми все лето лоточница торгует мороженым. Возьмешь
стаканчик, от него поднимается холодный парок, засты-
вают пальцы...

В обед Мартын Семенович разделил остатки утиного
мяса, дал по кусочку хлеба, намазанного маслом. Сам
мяса есть не стал и хлеб свой маслом не намазал. Жар-
гал, заметив это, сказал:

— Надо поровну.

— Я поровну и даю. А масла мне не нужно. Не
хочу.

Лешка лег на берег ручья, уткнулся губами в воду.

— Сильно не нажимай, от воды ослабеешь,— преду-
предил Мартын Семенович.— В, такую жару пить надо
как можно меньше.

Лешка будто не расслышал, все так же сосал про-
хладную воду, раздраженно думал: «Боишься, что тебя
нести не смогу». Напился досыта, отполз от ключика.
Жаргал все еще ел свой хлеб, отламывая от куска крош-
ки, и как семечки забрасывал в рот. Лешка встал на но-
ги. Недалеко за кустами тальника, за камышами плеска-
лись утки; у самого берега важно прохаживалась голе-
настая цапля. К уткам можно свободно подобраться и
подбить одну, а то и двух палкой...

Подобрав увесистый сук, Лешка, крадучись, пошел к
болоту. За последним кустом присел на корточки. Утки
плавали, то приближаясь к берегу, то удаляясь, негром-
ко покрякивали. Они подплывали не настолько близко,
чтобы можно было добросить до них палку. Лешка не
шевелился, терпеливо ждал: а вдруг подплывут? Но тер-
пения хватило ненадолго. Размахнулся, кинул. Не успел
сучок шлепнуться в воду, птицы снялись с места, закря-
кали, полетели над камышами, поднимая в воздух новые
стаи.
Лешка, кусая губы от досады, понуро побрел обрат-
но, лег под сосну, на пятно рыжей хвои.

— Может быть, тронемся?— спросил Мартын Семе-
нович.

«Торопится!—с неодобрением отметил Лешка.— Ему
что, лежи покачивайся. Хочешь — спи, хочешь — приро
дой любуйся».

— Можно, конечно, идти,— отозвался Жаргал,— но
далеко мы не уйдем. Не сделать ли нам дневку, не за-
пастись ли хотя бы грибами?

— Нет, надо идти,— настаивал Мартын Семено-
вич.— Пока свежие силы, мы должны переправиться че-
рез болото. Потом уже отдохнем и заготовим пищу.
Кстати, грибов сейчас нет или очень мало: была засуха.

После обеда идти стало еще тяжелее. Жара была не-
переносимой. Пробовали идти по лесу, в тени деревьев,
но пробираться с носилками по густым зарослям берез-
няка, соснового подлеска оказалось просто невозможно,
и они снова пошли по краю болота, вдыхая удушливые
испарения.

Болоту не предвиделось ни конца ни края; оно все
так же простиралось вдаль, обширное, однообразное,
зловонное. К вечеру они стали замечать, что болото по-
степенно теснит их к скалистому кряжу. Лешка к этому
времени умаялся так, что плохо соображал, куда, зачем
они идут. Шагал, обливаясь потом, поддерживая оде-
ревенелыми руками носилки, и думал только об одном:
скорей бы ночлег, упасть на землю и спать, спать,
спать... Ничего ему сейчас не надо: ни еды, ни питья,
только дайте спать.

На одном из привалов Лешка привалился головой к
стволу сосны, да так и заснул. Он не слышал, как Жар-
гал и Мартын Семенович советовались — будить или
нет, как Жаргал насек ножом мелких веток, настелил их
на землю, положил его на эту постель. Пробудился Леш-
ка только на рассвете, встал и еле разогнулся: тело, как
избитое, болит все — руки, ноги, спина, шея.

Первые шаги с носилками были мучительно трудны-
ми. «Вот упаду и не встану»,— думал Лешка. Но тело
понемногу размялось, боль исчезла.

В этот день прошли еще меньше. К вечеру, когда
солнце застряло в вершинах сосен, распластав по земле
косматые тени, болото прижало их вплотную к утесам.
Дальше дороги по берегу не было: прямо из воды в за-
облачную высь устремлялись неприступные скалы. Оста-
валась надежда, что им удастся перебраться через бо-
лото у подножия серо-грязной, обросшей лишаями, по-
зеленевшей у воды каменной стены.

Сняв брюки, Жаргал пошел на разведку, придержи-
ваясь одной рукой за скалу, другой — опираясь на пал-
ку. Чем дальше шел Жаргал, тем чаще увязал в топ-
ком дне, все с большим трудом вытаскивал ноги. Метрах
в десяти от берега болото было ему уже по пояс. Где
уж тут соваться с носилками!

VII

Там, где закатилось солнце, небо было еще светлым,
красновато-оранжевым, а на противоположной стороне
ночь уже затеплила первые звезды. Стало прохладно.
Освежающий запах соснового леса перебивал тяжелый
дух болота. Костер медленно угас, угли покрылись пеп-
лом. Возле костра, спрятав голову под рюкзак, похра-
пывал Жаргал; рядом с ним беспокойно ворочался,
всхлипывал и стонал во сне Лешка. Его, видать, беспо-
коила мошка. Она кишела в воздухе, липла к лицу, лез-
ла под рубаху. Мартын Семенович махал руками, тер
шею и уши, наконец не вытерпел, пополз по земле, на
ощупь насобирал полуистлевших листьев. Развел дымо-
кур. Стало немного легче. Но заснуть он все равно не
мог. Мучила боль в ноге, мучили тяжелые думы. С неба
сорвалась, прочертила огненный след и угасла звездоч-
ка. В детстве он слышал: звездочки падают, когда кто-
то умер. Родится человек — зажигается его звезда и го-
рит, пока он топчет землю. Где его звездочка? Когда
она сорвется?

Ему нельзя было соглашаться с Жаргалом, уходить
от самолета. Особенно после утери ружья. Побоялся
остаться, не надеялся, что выдержит, дождется, когда
за ним прилетят. Струсил? Нет, не струсил. Полагался
на Антона. Тайгу он знает, силен, сметлив. С ним, пожа-
луй, вышли бы. А с этими — нет. Леша — размазня, ма-
менькин сынок. Не любил его Мартын Семенович. Ни
себе, НИ'другим никогда не прощал слабостей. Жаргал?
Парень, кажется, ничего, но в тайге с Антоном ему не
сравняться. Ну и сукин сын этот Антон! Совсем было
ему поверил. Хотелось верить, что он распознал жизнь
и встает на ноги. Обидно...

До самого рассвета он не сомкнул глаз. Из тяготы
мыслей медленно вызревало решение. Но он еще долго
не мог принять его, закипая яростью на свою беспомощ-
ность.

В прохладной синеве неба вырисовывались острия
горных вершин. Скоро по ним полыхнули лучи солнца,
еще не выползшего из-за леса. Вблизи этих гор Мартын
Семенович никогда не был. Несколько лет назад дове-
лось работать километрах в тридцати отсюда. Тогда
проводник-эвенк рассказал, что Аретиканские горы —
жилище духа лесов; он никого не подпускает к своим
каменным чумам. Слаб оказался великий дух лесов.
Было бы куда лучше, если бы он их но подпустил к
своему жилищу километров на двадцать — тридцать.

Ребята все еще спали. Мартын Семенович насобирал
вокруг костра палок, развел огонь и ползком добрался
до болота. Еще вечером он увидел недалеко от камен-
ной стены темно-коричневые верхушки рогоза, издали
напоминающие сардельки, насаженные на тонкие спи-
цы. Мартын Семенович забрался в самую гущу высоких
стеблей, навыдсргивал корней и вернулся к огню. Корни
он очистил от шелухи, испек в золе. После этого разбу-
дил ребят.

Оба они с жадностью набросились на корни. Жаргал
даже удивился, почему такую вкусную еду люди не за-
готавливают впрок, как грибы и ягоды. Корни и в са-
мом деле были не так уж плохи, от них, вероятно, не
отказались бы и менее голодные люди. После завтрака
Жаргал и Лешка накопали целый рюкзак корней; часть
из них тут же испекли про запас — на обед. Теперь они
самое малое на двое суток были обеспечены хорошей
прибавкой к скудной норме хлеба.

-- Куда мы теперь?— спросил Жаргал.

— Обратно. Не в полном смысле... Пойдете возле
хребта. Там, возможно, удастся обойти болото.

— Думаете, и там болото?

— Да, если судить по характеру местности. Но не
исключено и другое.

— А не обойдем болото—как быть?

— Придется переваливать через горы,—Мартын Се-
менович поднял взгляд на серые вершины, с сомнением
добавил: — Не знаю, можно ли тут перевалить... До это-
го, будем надеяться, не дойдет. Минуя болото, все вре-
мя держитесь на полдень.

— Почему говорите «пойдете», «держитесь»?

— Потому что я остаюсь. Со мной вам не выйти.—
Предупреждая возражение Жаргала, Мартын Семено-
вич поднял руку.— Я все продумал. Иного выхода нет.

— Без вас я не пойду. И так виноват... Или вместе
пройдем, или вместе умрем.

Мартын Семенович облизал сухие, спекшиеся губы,
грубо оборвал:

— Слушай, что говорят старшие! О жизни надо ду-
мать, умирать раньше времени — последнее дело.

Жаргал молчал. Скулы, туго обтянутые кожей, ока-
менели, брови распрямились в стрелы. Такого криком не
возьмешь. Мартын Семенович заговорил тихо, вклады-
вая в каждое слово все свое выстраданное убеждение.

— Налегке вы в три-четыре раза скорее доберетесь.
Через несколько дней за мной прилетите. Тут рогоз — с
голоду я не умру. На случай непогоды балаган мне сде-
лайте.

Жаргал еще долго упирался, но в конце концов дол-
жен был согласиться. Напротив зарослей рогоза на су-
хом бугорке поставили балаган, внутри землю выстлали
лапником и осокой, перед входом нагромоздили кучу
сухого валежника.

— Ну вот, тут я вас и подожду,— сказал Мартын
Семенович, укладываясь на пружинистую постель.—
Идите. Вам надо спешить.

Они пошли друг за другом, раздвигая ветви руками,
и скоро скрылись в зелени леса. Некоторое время слух
Мартына Семеновича улавливал пощелкивание сучьев
под их ногами, потом все стихло. Но у него перед гла-
зами еще маячили невысокая плотная фигура Жаргала
и по-юношески поджарый, длинноногий Лешка. Увидит
ли он их снова?

VIII

У скалистого прижима, на том месте, где остался
Мартын Семенович, Антон побывал почти на сутки
раньше. Как и Жаргал, Антон попробовал перебраться
через болото у ослизлой стены. Но далеко не полез. Едва
ноги нащупали вязкое дно, бросился назад. Болото его
пугало. Через него он не пойдет — не такой дурак, что-
бы живым лезть в готовую могилу. Надо сделать иначе.
Подняться выше отвесной скалы; по кручам, по камен-
ным карнизам обогнуть прижим.

Всю дорогу он сомневался, правильно ли поступил,
удрав от своих спутников. Совесть все-таки бунтовала,
и нельзя было с этим ничего поделать. Тут, поняв, что
придется карабкаться по сумасшедшей крутизне, он
успокоился. «Одному дай бог выбраться,— сказал он
себе,— с безногим на прицепе — ни в жизнь!»

Утесы пугали мрачной неприступностью, но он бод-
рился, успокаивал себя: «Ничего, Антон, мы с тобой,
понимаешь, болото обогнем. Что нам горы, не то ви-
дали».

Он шагал вдоль хребта. Скалы либо нависали кар-
низом, либо уходили вверх скошенной гранью пирами-
ды, и как ни всматривался Антон, нигде не мог обнару-
жить ни уступов, ни расщелин.

У подножия было много рябины. С кустов свешива-
лись тяжелые гроздья созревающих ягод. Часто попа-
дался колючий боярышник. В низинах, в сырых местах
от тяжести ягод разваливались, прижимались ветвями
к земле кусты смородины. И боярка и смородина не до-
шли, были зелены и кислы до того, что выворачивало
скулы. Такая обида: через месяц тут добра — греби ло-
патой, а сейчас от него пользы ни на грош! Надо хо-
рошо примечать дорогу в эти места. Может быть, при-
дется побывать когда-нибудь. Теперь он в руки началь-
ству не дастся, выскользнет, как намыленный. Всех об-
ведет. Обвел же этих. И никто не подкопается •— пошел
по грибы, заблудился. Хитро ли в тайге заблудиться?

Внезапно стена утесов круто завернула, и Антон
увидел перед собой широкое ущелье, клином врезанное
в тело гор. В нем поднимался малахитовый кедровник,
ровный, как на подбор, не очень толстый, не Дубае, а
самый что пн на есть колотовник.

В таком черт знает сколько шишек можно набить.
Обязательно надо заприметить эти места — тут есть чем
поживиться.

Выше по ущелью кедровник стал реже, уступая ме-
сто горному пихтачу. Идти стало труднее. Ноги, как в
капкан, попадали в сплетение ветвей стланика. Антону
то и дело приходилось пускать в ход нож. Он быстро
устал, сел передохнуть. В кедраче постукивал дятел, где-
то весело лопотал родничок. В жарком небе лениво пла-
вал коршун, чуть пошевеливая широкими крыльями.
«Тварь поганая, а вот летает»,— с завистью подумал
Антон и полез в рюкзак за хлебом. Отщипывая по не-
большому кусочку, он незаметно для себя съел почти
весь свой запас. Спохватился лишь тогда, когда в руке
остался кусочек с воробья величиной. Посмотрел на
него, посмотрел и доел. Теперь рюкзак был пуст.

Где-то хрустнула ветка, Антон насторожился, сжал в
руке нож. Над стлаником промелькнули рыжевато-
красные спины косуль. Неторопливой трусцой пять жи-
вотных пробежали мимо и скрылись в кедраче. Антон
поднялся, пошел к тому месту, где они только что про-
бежали, и увидел пробитую в траве тропинку. На сырой
земле хорошо отпечатались маленькие копытца. «Ага, и
мяса здесь немало».

Дальше пошел по козьей тропе. Идти по ней было
легче, чем по целику: ноги не так часто застревали в
ветвях.

Вскоре тропа вывела его к поляне с небольшим озер-
ком, скорее даже лужей, посередине. Пологие берега
были как бы запорошены снегом, белый налет лежал и
на земле, и на зелени мелкой, чахнущей травки. Грязь у
воды была истоптана копытами коз. В одном месте Ан-
тон увидел след и другого животного — широкая, ко-
роткопалая лапа. Медведь? Этот ходит не за солью,
косуль подкарауливает. Антон стоял, озираясь по сто-
ронам: не затаился ли хозяин тайги поблизости? Ма-
ловероятно, что он бросится на человека, а все же надо
быть начеку. Тихо, крадучись, пошел дальше. Местность
стала круче подниматься вверх, ущелье заметно сузи-
лось, но скалистые стены, сближаясь, не стали ниже, по-
ложе. Взгляд Антона с беспокойством обшаривал уте-
сы — все та же серая стена, ни одного пролома, трещи-
ны. И только у самой вершины ущелья заметил, что
стена растрескалась, из нее высыпались куски, образо-
вав неровные уступы. Дотянулся до первого уступа ру-
ками, ухватился за кромку. Камень крошился, осыпал-
ся. Высота была головокружительная, но, подумав, он
решил подниматься тут. Оставил подъем до утра. Лезть
на стену, когда день кончается,— искать своей гибели.
Выбрал под стеной углубление, подстелил под бок те-
логрейку, под голову — пустой рюкзак и, не разводя
огня, лег спать.

Утром на ветви стланика, на траву выпала обильная
роса, и все кругом стало седым, переливчатым, только
скалы оставались по-прежнему серыми, мрачными. Ан-
тон разулся, сложил сапоги и портянки в рюкзак, за-
кинул его за спину, крепко связал на груди лямки, раз-
вел руки: не метает ли что, не стесняет ли движений,—
все было в порядке.

На первый, па второй уступ он поднялся сравнитель-
но легко, хотя камень крошился под руками, как ссох-
шаяся соль, и крошка сыпалась в лицо, запорашивала
глаза. Дальше дело пошло хуже. Уступы были до того
узкие, что на них не умещались даже ступни ног; при-
ходилось все время опираться па пальцы, а они, поре-
занные о каменную крошку, кровоточили, болели. То же
было с пальцами рук. А кроме того, от постоянного на-
пряжения тело уставало, каждый новый шаг давался
все с большим трудом. В душу вползал страх. Антон ча-
сто, прерывисто дышал, проводил зачерствевшим язы-
ком по губам, слизывая горький пот, и кое-как за-
ставлял себя отрывать пальцы от уступа, чтобы уцепить-
ся за другой.

Еще с земли он заметил большой выступ, образовав-
ший площадку величиной с разостланную телогрейку.
«Только бы добраться до него!..»—твердил он, чувствуя,
что силы уходят с непостижимой быстротой, а каменные
уступчики становятся как будто рыхлее, ненадежнее. На
последних метрах дважды чуть было не сорвался. Пер-
вый раз под рукой осыпался уступ. Антон потерял рав-
новесие, стал падать, но пальцы другой руки успели
схватиться за какую-то щель. Удержался. Его прокололо
до пяток, обдало ледяным холодом. Долго висел, не
двигаясь, унимая частую дрожь во всем теле. Дальше
вся стена была исполосована змейками мелких трещин.
Цепляясь за них пальцами рук и ног, он добрался-таки
до заветпок! площадки. Забросил на нее левую руку,
утвердился локтем, стал переносить правую. Тяжесть
тела в это время почти целиком переместилась на паль-
цы ног. И тут-то случилось самое неожиданное — опора
из-под ног вдруг ускользнула, и он повис на руках. Ла-
дони мертвой хваткой впились в неровности на площад-
ке, ноги, как тряпичные, беспомощно болтались над пу-
стотой, а там, внизу, что-то шумело; шум быстро нара-
стал и кончился оглушительным грохотом. Ущелье
утробно рявкнуло, и гул покатился, затихая, к лесу. Ан-
тон собрал все своп силы, подтянулся, перевалил свое
тело через край площадки и растянулся на ней — ни
живой, ни мертвый. Прошло немало времени, прежде
чем он осмелился глянуть вниз. А глянув, похолодел: от
скалы отвалился огромный кусок, скатился вниз, обрушив
уступчики, по которым Антон только что поднялся. Там,
где отвалился камень, в стене образовалась большая
выемка. Она была ниже метра на три и немного в сто-
роне от площадки. А еще ниже стена темнела свежими
сколами: спуститься по ней теперь было уже невозмож-
но. Остается один путь — вверх. Антон поднял голову.
Над площадкой стена была иссечена трещинами, щеля-
ми; она была не более надежной, чем внизу. Антон даже
опасливо отодвинулся; ему казалось: заденешь стену
нечаянно локтем — она обрушит на голову град
камней.

Антон понял: никакая сила не заставит его висеть на
кончиках пальцев над пропастью, ожидая каждую ми-
нуту нового обрушения проклятой скалы. Но и вниз
вернуться невозможно. Как же быть?

Никакого выхода Антон не видел. С тоской смотрел
он в Ту сторону, где в лучах солнца зеркальным блес-
ком светились болотные окна, зеленел лес. В той сторо-
не, на краю болота, должен быть Мартын Семенович,
Лешка, Жаргал. Или они ушли? А что, если за ними
прилетит самолет? Он будет тут сидеть, как заяц на
суку... Ни ждать, ни искать они не станут. Вот прокля-
тие! Всю жизнь получал от людей одни неприятности, а
тут они совсем доконают, заставят сыграть в ящик.
И черт дернул отколоться, путем не подумав. Хотя
бы Лешку прихватил с собой. Балда, чурка с глазами —
вот ты кто, Антон!

Он сел, стараясь не делать резких движений, поджал
под себя ноги, опасливо покосился на скалу. Камни
были безмолвны; не узнать, не угадать, какую еще ка-
верзу таят они в себе.

Проходил час за часом, а Антон сидел все в той же
позе, скрючившись, поджав под себя ноги. Самолет не
появлялся, и он со злостью подумал: «Разевайте рот
шире — найдут!»

Солнце поднималось все выше, нагревало камни; от
них несло жаром, будто от печки-чугунки. Антону не-
стерпимо хотелось пить. Язык совсем пересох, ворочал-
ся во рту корявым рашпилем. Перед глазами поплыли
радужные круги; гребень противоположной стены
ущелья, лес, сверкающие блестки на болоте закачались,
налезая друг на друга. В белесом небе черными хлопья-
ми кружились какие-то птицы, должно быть вороны, а
может быть, и не вороны, не птицы вовсе — все это ему
грезится.

Он достал из рюкзака телогрейку, накрылся ею.
Солнце пекло меньше, но дышать под ней было нечем,
и он то стягивал ее с головы, то снова укрывался. Толь-
ко ночь принесла облегчение: воздух стал прохладным,
камни остыли. Антон сидел все в той же позе, в стран-
ной полудремоте, больше похожей на забытье, глубокое
и вместе с тем чуткое. Страх не давал ему уснуть: каза-
лось, что, если заснет, свалится с площадки, расшибет-
ся всмятку.

Он надеялся, что те трое, если за ними не придет
самолет, пойдут по его следу. Через болото они не пе-
реправятся, повернут сюда. Мимо не пройдут — он их
заметит издали. Только бы не ушли через болото. Что,
если оно лишь показалось непроходимым? Лысый в та-
ких делах дока, вынюхал, поди, какой-нибудь переход.
«Нет,— успокаивал он себя,— куда им!.. Там, где я не
прошел, им делать вовсе нечего». Он их дождется. Мо-
жет быть, пойдет дождик. Под дождевые струи он под-
ставит кепку и напьется. За тучами скроется солнце и
не будет жарить.

Но утро наступило такое же ясное, как вчера. На
небе не то что туч — редких облаков и тех не было.
С отчаянием смотрел Антон на лес, залитый яркими лу-
чами солнца. Скала, его площадка, оставалась пока в
тени; тут еще держалась прохлада, но так будет недол-
го— клин тени укоротится, и ему опять придется кор-
читься на горячих камнях. Не вытерпеть ему, не вынести
иссушающей жарищи: лучи выпьют из тела все соки, он
загнется и засохнет, как омуль, которого повесили вя-
лить. Уж лучше прыгнуть вниз: так он, если здорово
повезет, останется в живых, а не повезет — разом покон-

3 Через топи

33
чит счеты с жизнью. Все лучше, чем подыхать в этом
аду. Может случиться и так: те трое подойдут, он их
увидит, а крикнуть не сможет. Попробуй крикни, если
язык у тебя присохнет... А прыгать страшно. Внизу кам-
ни, стланик, есть о что расшибиться. Будь у него верев-
ка метров двадцать — двадцать пять... Веревка? Ты стал
глупее ягненка, Антон, у тебя есть рюкзак, брюки, ру-
башка— делай веревку.

Он чуть не подпрыгнул от радости, чуть не завопил
во все горло: «Спасен!» Но радость тут же угасла. За
что привязать веревку? Не за что. Площадка плоская,
на ней нет ни единого выступа, годного, чтобы захлест-
нуть на нем петлю.

Исчезла последняя надежда. Он никак не хотел ми-
риться с этим, лихорадочным взглядом осматривал кам-
ни, забыв о страхе, ощупывал стену над головой — ниче-
го! Его взгляд задержался на выемке, образованной при
обвале. Если бы сползти в нее! Дальше он может спус-
титься и без веревки — там есть за что зацепиться. Но
как сползешь? Разве спрыгнуть? Промахнешься — ко-
нец. Тут останешься — конец. А, будь что будет! Он
поднял рюкзак, бросил, загадав: «Не сорвется — пры-
гаю». Рюкзак упал точно в намеченное место, подскочил
и лег на самой кромке; лямки свесились вниз. Надо от-
толкнуться от площадки чуть-чуть. Когда ноги коснутся
выемки, сразу падать на правый бок, к стене. Набрав
полную грудь воздуха, он прыгнул. Все получилось так,
как и рассчитывал; только падая на бок, он столкнул
рюкзак. Долго лежал, обнимая руками корявые камни,
еще не вполне уверенный, что жив, невредим; потом
громко засмеялся, сказал:

— Ну и молодцы мы с тобой, Антон!

Спуститься вниз отсюда было далеко не так уж
сложно, хотя он опять ободрал в кровь руки и ноги, а
под конец, метрах в двух от земли, сорвался, больно
ушиб колено. Все это были пустяки по сравнению с
главным — он жив! Жив! Прямо тут же под самой ска-
лой он лег на упругие ветки стланика, снисходительно
прищурился на припекающее солнце. «Понятно, с кем
имеешь дело? А тем трем — труба. А мы с тобой, Антон,
еще поживем, еще поедим хлебца с маслицем».
IX

Нога горела так, будто ее ошпарили кипятком. Мар-
тын Семенович метался в балагане на мягкой подстил-
ке, глухо стонал. Временами его оставляло сознание,
он проваливался в черную бездну, падал, растопырив
руки, пытаясь за что-то схватиться, остановить стреми-
тельное падение, от которого сердце подскакивало к гор-
лу и перехватывало дыхание; затем вдруг все обрыва-
лось, он переставал чувствовать удары сердца, боль,
рвущую ногу, наступало небытие. Когда сознание воз-
вращалось, он видел над собой увядшую зелень листьев
на крыше, солнечные спицы, проколовшие балаган на-
сквозь, слышал щебет птиц в ветвях деревьев. Его рука
тянулась к свернутой в ком рубашке, ощупывала ее, те-
ребила складки. Рубаха была сухой, как прошлогодние
листья: в ней не осталось ни капли влаги; пустой была и
кружка. Он припоминал, что последний раз ползал за во-
дой сутки назад. А сколько суток прошло с тех пор, как
он остался один?

К вечеру того же дня, когда ушли Жаргал и Лешка,
он почувствовал себя хуже. Он думал, что недомогание
пройдет, если будет двигаться как можно меньше, не
тревожить рану, не расходовать силы. До утра пролежал
в балагане, засыпал на короткое время тяжелым, не
приносящим облегчения сном. А утром пополз в заросли
рогоза, накопал корней. Голода не чувствовал, есть со-
вершенно не хотелось, однако он разделил корни на три
равные части — завтрак, обед, ужин — и заставил себя
съесть утреннюю норму. Мучила жажда, но поблизости
чистой воды не было. Хотел пить болотную; зачерпнул
в кружку, глянул — желтая, как густо заваренный чай,
с множеством мельчайших живых существ, с отврати-
тельным запахом гнили. Пить ее было нельзя. Мало
того, что воняла тухлятиной,— от такой воды можно
было в два счета протянуть ноги.

С кружкой в руках он пополз в лес на поиски све-
жей воды. Перебитая нога волочилась по земле дере-
вянной колодой, цепляясь за кочки, сучья и ветки, при-
чиняла глухую, ноющую боль. Он часто останавливался,
лежал, уткнув лицо в траву, ждал, когда боль немного
утихнет.

Воду он нашел метрах в трехстах от балагана. Меж
камней булькал небольшой родничок.
Мартын Семенович сунул в него руку
и тут же отдернул — вода была го-
рячей. Набрал в кружку, попробовал
на вкус. В ней тоже было что-то от
болота, но искать холодный ключ или
ручей не было сил. Напился, намочил
голову, перед возвращением снял с
себя рубаху, погрузил в родник — так
он хотел унести с собой как можно
больше драгоценной влаги. По дороге
к балагану вода из кружки почти рас-
плескалась, и на месте он отжал руба-
ху, наполнил кружку до краев. Из
кружки пил, мокрую рубаху приклады-
вал к горячему лбу. Ему становилось
все хуже и хуже. А воды хватило толь-
ко до вечера, хотя он экономил каж-
дый глоток. Утром пришлось ползти
опять. Путь к источнику и обратно от-
нял почти полдня; измучился так, что
в глазах потемнело и все предметы по-
теряли объемность, стали плоскими,
будто вырезанными из черной бумаги, но зато он намо-
чил и рубашку и полотенце...

Сейчас воды снова нет ни капли. Без воды ему не
жить. А жить надо! Надо! Ребята теперь уже далеко.
Они выйдут к людям. Люди придут за ним. Они будут
спешить. Спешат к живому. У мертвых — целая веч-
ность. Только живые могут и умеют ценить время. Что-
бы жить — надо спешить. Надо спешить... А он не дви-
гается, врос в постель, будто валежина в землю.

Непослушными руками собрал в рюкзак рубашку,
полотенце, кружку, пополз. Каждое движение давалось
с большим трудом. Теряя сознание, он лежал неподвиж-
но, вцепившись пальцами в траву. Очнувшись, снова
полз. Вскоре он уже и забыл, куда, зачем ползет; в со-
знании осталось только одно: надо двигаться, двигать-
ся... Хватаясь за ветви кустов руками, он волоком под-
тягивал свое огрузневшее тело, ощупью находил другую
ветку, снова подтягивал. Когда сознание совсем уходи-
ло, руки разжимались, опускались, голова безвольно
падала на траву. Лежал мертво, неподвижно, но немно-
го погодя руки слепо тянулись вперед, нащупывали
ветку...

Последний раз потерял сознание у самого родника.
Руки протянулись вперед, коснулись родника, взболтну-
ли воду и замерли. Лежал так долго. По гладкой лыси-
не сновали муравьи, ползали зеленые лесные мухи, в
кустах цвикали примолкшие было пичуги — человек
уже не внушал им страха. Когда, наконец, он приподнял
голову, взгляд его воспаленных, затуманившихся глаз
не сразу стал осмысленным. Он уставился на булькаю-
щий родничок, будто не понимал, как здесь очутился.
Зачерпнул ладонями воды, припал к ней ссохшимися
губами. Вода обжигала рот, стекала по подбородку, за-
стревая крупными каплями в щетине редкой бороден-
ки. Утолив жажду, оперся на локоть одной руки, другой
стал плескать воду в лицо, на волосатую грудь, на лы-
сину. Вертел головой на короткой жилистой шее, стонал
и охал, продолжая плескать, пока не изнемог. Обесси-
ленный, но в полном сознании опустил голову на кам-
ни, нагретые солнцем, закрыл глаза. Боли в ноге уже
не было: удесятеренная, она растеклась по всему телу,
охватила его огнем и жгла, жгла с неубывающей силой.
В голове беспрестанно позванивали колокольчики, что-то
лумело и потрескивало. Мысли были вялые; они верте-
лись вокруг каких-то пустяков, глупых, вздорных, со-
всем ненужных. Больше всего почему-то думалось: за-
крыл Жаргал дверцы самолета или оставил так? Если
дверцы открыты, машина поржавеет быстро: сыро на бо-
лоте-то. И сам он понимал никчемность этих мыслей,
они заслоняли что-то куда более важное, позарез нуж-
ное. А что — вспомнить никак не мог. И не мог никак
заставить себя вспоминать. Только начинал напрягать
память, мысль сама собой переключалась на другой пу-
стяк. «Умру я»,— подумал он равнодушно, как о чем-то
постороннем, незначительном; вслух повторил:

— Умру.

Голос прозвучал хрипло, чуждо. И эта хрипота, и это
равнодушие испугали его; он как-то сразу встряхнулся
и тут же припомнил: надо посмотреть, перевязать ногу.
Сейчас это самое главное. Не хочется двигаться, бере-
дить рану, дразнить и без того озверевшую боль (по-
тому-то мысли увиливают к пустякам), так бы и лежал,
не двигаясь, не открывая глаз. Но надо подниматься,
двигаться. Человек живет, пока двигается.

Опираясь на руку, он сел. Все потемнело перед гла-
зами, звон колокольчиков в голове превратился в бум-
канье огромных колоколов. Он посидел с закрытыми
глазами, переждал немного и полегоньку, с передышка-
ми распеленал ногу. Она вздулась, покраснела, натяну-
тая кожа глянцево поблескивала, как синтетическая
пленка. Мартын Семенович плеснул на рану воды из
родника и заскрежетал зубами от невыносимой боли.

В полуобморочном состоянии он промыл, прочистил
рану, перевязал, поверх повязки снова наложил^ шины,
затянул. Едва завязал последний узел, без сознания
упал навзничь.

Причудилось, что он плывет на пароходе по какой-то
сибирской реке. На фоне звездного неба с той и с другой
стороны тянутся зубчатые каемки леса, прохладный
сырой ветер обдувает лицо. Он лежит на открытой па-
лубе, на каких-то мешках и тюках, неловко поджав под
себя ноги. Одна нога занемела, отекла, ничего не чув-
ствует, а ему неохота повернуться, лечь удобнее: так
хорошо чувствовать на щеках прохладный ветер.

Где-то сбоку с печалью звучит голос Жаргала.

— Не выдержит старик. Кончится.
— Все теперь кончимся,— бормочет Лешка.

— Не умирай раньше времени.

— А куда денешься? Идти некуда, есть нечего. Куда,
ну, куда?— с раздражением и злостью допрашивает
Лешка.

— Что-нибудь сообразим.

— Ну да, сообразишь! Мог — давно бы сообразил.
Мартын Семенович кончится, ты ничего не придумаешь.
Конец нам подходит.

— Не хнычь! Надоело слушать. У тебя, между про-
чим, голова тоже, кажется, есть, сам думай. Привык на
других надеяться,— беззлобно возражает Жаргал.—
Подбрось в костер дров, угасает.

«Что за чушь они несут, почему я должен кончить-
ся?— удивился Мартын Семенович.— И костер жгут,
спалят пароход». Его слух уловил потрескивание огня.
«С ума сошли!»

— Эй, Лешка, ты что там делаешь?— крикнул он,
но голос прозвучал отчего-то слабо.

Послышались мягкие шаги; закрывая звезды, над
ним кто-то наклонился:

— Мартын Семенович, а Мартын Семенович... Вы
что-то сказали?

Отблески огня заиграли на верхушках деревьев, упа-
ли на склоненное к нему скуластое лицо.

— Какого черта балуетесь? Пароход сожжете.

— Какой пароход, Мартын Семенович? Вы меня
узнаете? Это я, Жаргал.

— Знаю, что Жаргал.— Мартын Семенович повернул
голову, увидел не палубу, а стволы деревьев, ветки ку-
старника, освещенные огнем; Лешку, подбрасывающего
дрова. «Ага, у меня бред»,— подумал он, закрывая
глаза.

— Мартын Семенович, вы меня слышите?

Странно, это вовсе не бред. Он еще раз посмотрел
на огонь, на лицо Жаргала. Нет, все, что он видит,— ре-
ально.

— Вы почему здесь? Почему вернулись?—встрево-
жился он.

— Нам не удалось найти проход через болото. А че-
рез горы и вовсе пройти невозможно, кругом — непри-
ступные скалы.
Подошел Лешка; тихо, вежливо поздоровался. И это
робкое «здравствуйте» прозвучало здесь, как отголосок
чего-то давнишнего, бесконечно далекого.

— С той стороны все скалы чуть ли не руками про-
щупали,— говорил Жаргал.— А как вы?

Мартын Семенович переводил замутненный взгляд с
одного на другого; глотал тугие комья, подступающие к
горлу. Он перестал вслушиваться в то, что они говори-
ли. Не это было важно. Главное, ребята здесь, рядом.
Кончилось его беспомощное одиночество, единоборство
с собственной немощью. «Родные вы мои!»—жалостли-
во звучали в нем непроизнесенные слова.

— Как вы-то? Намучились?— просипел он и дотро-
нулся слабой рукой до Лешкиного колена.

Непривычный к такому обращению, Лешка смутил-
ся, стал многословно и путано рассказывать:

— Мы — ничего. А вас едва нашли. Глядим — бала-
ган пустой. Очень уж есть хочется, Мартын Семенович,
прямо живот к спине прилипает. Тут медведи есть. Здо-
ровущие... У пустого балагана я подумал: унесли вас
медведи. Корешки ваши там подобрали, сейчас испе-
чем. Испугался я, Мартын Семенович, когда нашли
вас,— лицо чернее головешки...

Жаргал слегка толкнул Лешку в бок, и он замолчал.

— Вы что-нибудь ели?

— Почти ничего. Тайга пустая, как школа в воскре-
сенье.

— Она не пустая, Лешка. Целая кладовая... Ключ
от нее вот где.— Мартын Семенович провел пальцем по
виску.

Этот недолгий разговор утомил его. Сказал ребятам,
чтобы ложились спать. Задремал и сам. Дремота неза-
метно перешла в глубокий сон, и впервые за эти дни он
хорошо выспался. Утром почувствовал себя лучше. Боль
схлынула, оставила тело, приутихла и в ноге. С по-
мощью Жаргала он опять обмыл ногу, обложил грязью
из горячего родника.

Вчерашний разговор помнился смутно, как полуза-
бытый сон.

— Ты думаешь, выхода отсюда нет?— спросил он у
/Жаргала.

— Возле скал — нет.

— Понимаю... Куда в таком случае делся Антон?
— Трудно сказать. В ущелье его след видели. Ка-
жется, на скалы подняться пробовал.

— А камни осыпались,— вставил Лешка.— Под
стеной большая кучка камней. Мы подумали: Антон под
ними. Целый час разбирали.

В душе Мартына Семеновича вновь шевельнулось
недоверие к Жаргалу и Лешке. Не могут они... Антон
прошел, разыскал дорогу, потому что прирожденный
таежник. А они...

Тревога отодвинула, заслонила вчерашнюю радость.
Если правда, что с этого клочка леса, притиснутого к
скалам топью, нет хода, то... Но Антон-то ушел или не
ушел? Должно, не ушел. Утонул в болоте, сорвался с
утеса — мало ли что. Эх, Антон, Антон...

— Что будем теперь делать?

— Не знаю,— печально развел руками Жаргал.—
Дела наши совсем плохие.

— А я что говорил!— воскликнул Лешка.— Конец
нам тут,— вот что я говорил.

— Не егози!—остановил его Мартын Семенович.—
Не безмозглые же мы кролики, в конце-то концов,—
люди! Будем искать проход. Через болото, через горы,
не на ногах, так на карачках выйдем. Не выйдем — лю-
дей дождемся.

— А что будем есть?— спросил Лешка и, не дожи-
даясь ответа, отошел, сел возле родника, стал бросать в
него палочки.

Сильно отощал Лешка за эти дни, прозрачный стал,
как байкальская рыба голомянка. Мальчонка ведь еще,
его и слабый ветер к земле приклонит, а тут вон какая
кутерьма...

X

Мартын Семенович поднял кружку. Рука затряс-
лась— кружка выскользнула из пальцев, упала. Он
поднял ее еще раз, пустую, с яростью отшвырнул. Те-
перь придется ждать, когда ребята вернутся с болота и
кто-нибудь сбегает к холодному ключику. Но ни это
привело его в ярость — бессилие мучило хуже всякой
жажды.

Один раз в жизни с ним случилось подобное. Давно
это было, еще в детстве. Подрался со своим сверстни-
ком Митькой. Тот Митька был здоровенный парнишка.
Не совладал с ним. Свалил его Митька, притиснул к
пыльной дороге — не двинуть ни рукой, ни ногой. Дер-
жит и смеется: «Куды, замухрышка, рыпаешься!» Если
бы ярость могла жечь, он спалил бы Митьку одним-
разъединственным взглядом. Задыхаясь, пообещал:
«Я тебя все одно побью!»—и побил. Научился у Авдеи-
ча, старого кулачного бойца, всем хитростям мордо-
боя, уделал Митьку что надо — неделю синяками све-
тил. Потом в жизни всякое бывало, но он, мухленький,
тонкий в кости, никогда, нигде, никому не позволял при-
жимать себя затылком к земле. И ни в чем не уступал
своим широкоплечим товарищам. Втайне гордился тем,
что он может все, что могут и другие.

Пришли Жаргал и Лешка. Веревку, связанную из
поясных ремней и лямок рюкзаков, мокрую, в зеленой
тине, Лешка кинул под куст. Жаргал поднял ее, пове-
сил на сосновый сук. Молодец он, Жаргал. Не очень
расторопный, он всегда спокоен, всегда что-нибудь де-
лает. Странно, но Мартын Семенович рядом с ним как-
то сразу успокаивался, обретая уверенность в себе.

— Болото — беда.— Жаргал разложил огонь.— Куда
ни ступи — везде по уши вязнешь.

— Не посмотреть ли еще раз горы?

— Горы посмотреть можно, но раз взялись за боло-
то — до конца надо прощупать.

— Полгода будем хлюпаться.— Лешка с тоскливой
задумчивостью грыз обгорелый корешок рогоза. Руки,
лицо выпачканы в саже; из голенища сапога вылез, све-
сился угол портянки.

— Ты сегодня умывался?— спросил Мартын Семе-
нович.

Лешка слабо дернул плечами — не то в недоумении,
не то протестуя: еще чего, мол!

— Ты иди умойся. И наперед давай уговоримся:
мыться каждый день.— Мартын Семенович знал, как
быстро опускается, дичает слабый в тайге. Сначала пе-
рестает бриться, умываться, потом озлобляется, угрю-
меет, теряет интерес ко всему на свете.

— Утки целый день горланят.— Жаргал перебирал
на траве корни.— Ни одну не возьмешь. А будь на на-
шем месте первобытный охотник, давно бы на костре
жарилось мясо. Цивилизация человека равным богу де-
лает и одновременно в беспомощного ребенка превра-
щает.

Схрумкав испеченные корни, Лешка порылся в золе,
ничего больше не нашел и лег под рябую тень талового
куста.

— Мы ничего не можем,— вздохнул он,— жуем кор-
ни, как поросята. А древние индейцы уток голыми рука-
ми ловили.

Может быть, Лешка и не думал никого упрекать, но
Мартыну Семеновичу показалось — для него говорит.

— Скажи, какой знающий! Откуда тебе известно,
как индейцы уток добывали?

— Читал... Про загадки древней истории. Индейцы
и китайцы в древнее время одинаково уток ловили.

— А как?

— «Как, как»!.. Сказал же: голыми руками.— Леш-
ка почесал за ухом, отвернулся, кислый, вялый, разго-
варивать ему, видать, совсем не хотелось.

— Но все-таки?..— не отставал Мартын Семенович.

— Что об этом говорить. Ну просто все. На воду,
где утки садятся, бросают столько-то тыкв. Сначала
утки их боятся, а потом привыкают и тут же, между
тыквами, плавают. Тогда индеец берет пустую тыкву,
прорезает дырочки для глаз, надевает на голову и лезет
в воду. Сам весь в воде, сверху одна голова под тыквой.
Подплыла утка — цап ее за ноги.

— Ловко!—удивился Мартын Семенович.

Жаргал зарыл в золу пригоршню корней, сказал
Лешке:

— Умываться будешь? Пойдем вместе, грибов по-
ищем. Присмотрите за огнем, Мартын Семенович.

Огонь горел ровно, языки пламени разворачивались
лепестками таежного жарка, сухие дрова постреливали
алыми угольками. Тысячелетия провел человек у такого
вот огня, прежде чем научился заключать тепло и свет
в тонкие нити проводов. Многому он научился за эти
тысячелетия — хорошему и дурному. Лешка пеняет, что
мясом его не накормили, ишь какой! Просить, требо-
вать теперь умеют все, едва на ноги встанут; сам еще
ничегошеньки не сделал, а руку протягивает — дай!

Но, подумав так, Мартын Семенович горько усмех-
нулся. До чего же он все-таки обессилел, если на маль-
чишку обиду нянчит. Глупо все это... Не по-мужски.
В нем опять всколыхнулась было ненависть к своей бес-
помощности и боли, угнездившейся в ноге, но тут же
улеглась: даже на ненависть не осталось сил. Временами
с болота потягивал влажный гнилой воздух, сваливал на
одну сторону лепестки огня. Над костром топырилась
корявыми ветвями старая кривуля-береза. Нижние лис-
тья, подпаленные огнем, свернулись и сухо шуршали.
К стволу перевернутым лошадиным копытом прилип се-
рый древесный гриб. Присосался, проклятый, калечит
березу, выест все нутро. Упадет она и будет лежать
с виду целая, а тронешь — под берестяной оболочкой
одна труха. С человеком тоже случается что-то похожее.
Взять Антона... внедрился в него, пустил корни гриб-па-
разит...

Он стал думать об Антоне. Но в уме все время вер-
телась эта самая оболочка, пустая внутри.

— Берестяная оболочка... Берестянка...— вслух про-
изнес он, стараясь понять, чем это она его притягивает.
Ага, вот что... Берестянки можно на болоте поставить.
Будто пни торчат... Утки здешние не напугаются, при-
вычны. А надевать берестянку на голову даже способнее,
чем пустую тыкву.

Из лесу Жаргал и Лешка принесли три луковицы
сараны да полдесятка не первой свежести грибов. Скуд-
ность добычи совсем расстроила Лешку. Мартын Семе-
нович не сразу рассказал им о своей задумке — боялся:
ну как примут все близко к сердцу, а на деле ничего
путного не выйдет?! Одной порушенной надеждой ста-
нет больше. И еще неизвестно, какой тяжестью она ля-
жет на души Жаргала и Лешки...

Но опасался он напрасно. Выслушали они его без
всякого интереса. Кажется, из-за одной только вежли-
вости Жаргал протянул неопределенно:

— Не знаю...

А Лешка, как видно, и вовсе не вник в суть дела,
одно уловил — работа предстоит. Спросил:

— Берестянки делать надо?

Без очков видно: шевелиться ему смерть как неохо-
та, вот он и задает дурацкие вопросы.

— Зачем делать?— сказал ему Мартын Семенович с
сердцем. — Сами, по-щучьему велению, в воду навалят-
ся... Без вас, один сделаю, только бересты надерите.

Но сам ничего не сделал. К вечеру его зазнобило,
ежился у огня, приникал грудью к теплой золе и, пере-
силивая себя, растолковывал Жаргалу, как делать бере-
стянки, чтобы они держались на воде стоймя, были по-
хожими на пни и чтобы не тонули.

Наделанные таким путем берестянки утром они унес-
ли на болото, раскидали в губе с твердым, нетопким
дном, посидели в кустах, наблюдая за птицами. Утки,
налетая из-за камышей, сразу же замечали незнакомые
им предметы, сворачивали в сторону и садились в от-
далении.

Успокаивая ребят и самого себя, Мартын Семенович
проговорил с небрежной уверенностью:

— Пообвыкнут — сядут.

Жаргал молча принялся готовить обед. Все делал
сам, Дешку не тревожил. Лешка валялся под кустом,
Равнодушный ко всему на свете. Как вернется с боло-
падает под куст. Беда... Один без ноги, другой без
пружины в душе. А надолго ли хватит Жаргала? Исху-
дал, скулы по кулаку стали.

'После обеда Лешка пошел к берестянкам один —
Жаргал остался заготовить корней.

— Худо, брат,— сказал ему Мартын Семенович,—
сбаламутил я вас, надо бы у самолета табор держать.

— А что он нам даст?

— Ты же говорил: медведей видел, козьи следы.
Тросы из самолета повыдергивать, петли поставить.

— Я могу за тросами сходить.

— Не так надо. Всем туда подаваться надо. Пома-
леньку. Пронесёте меня километра три-четыре — под
куст, а сами дорогу пощупаете.

— Можно и так. Корней больше запасти придется.

Лешка вернулся с болота на закате солнца, мокрый,
искусанный комарами. Ни слова не сказал, съел остав-
ленные для него корешки.

— Ну, что там?— не выдержав, спросил Жаргал.

— А-а...

— Садились?— не отставал Жаргал.

— Ну, садились...

— Сразу не поймать. Походишь... А я корни копать,
сушить буду. Заготовлю много, к самолету пойдем. На
тебя мы сильно надеемся — Жаргал как мог тормошил
Лешку, а он — ничего.

Раньше Мартын Семенович отругал бы его, и делу
конец. Сейчас молчал. Сам на одинаковом положении,
то есть нет, что-то другое мешает цыкнуть на него, как
сделал бы раньше.

Два дня Жаргал пек в золе корни, очищал и скла-
дывал в рюкзак. А Лешка сидел на болоте. Накусанные
мошкой, комарами, уши у него распухли и топырились
толстыми лепешками. Мартын Семенович все больше
жалел его и дивился: как это он нюни не распускает?
Опять — кто знает. Поди, уйдет на болото и ревмя
ревет.

— Кончай с индейской охотой,— сказал ему.— По-
дадимся к самолету.

— Погодите день, вчера совсем близко проплыла
утка.

Утром Лешка поднялся чуть свет, набил в карманы
корешков, ушел. Часа через два со стороны болота по'
слышался топот, треск, будто кто-то напрямую ломи?^'
сквозь чащу. Жаргал вскочил, зацепил ногой рюкзак,
рассыпал корни.

На поляну вылетел Лешка, завопил:

— Во! Поймал!— Больше он ничего говорить не мог:
запыхался. Тряс над головой синеперого селезня. На
бледном лице от уха до уха расплывалась улыбка.

— Ты руку поцарапал, дай перевяжу,— предложил
Жаргал.

Но Лешке было не до таких мелочей, он, наверно, и
не понял, что говорит Жаргал. Не успел отпыхаться,
стал рассказывать, как сцапал селезня, и заново пере-
живал все, и волновался заново, и, кажется, плохо ве-
рил, что он, Лешка, оказался таким счастливцем.
И Жаргал смеялся, щупал селезня руками, похлопывал
Лешку по костистой спине:

— Молодец! Ай да молодец! Ай, какой молодец!

Селезня начинили крошкой из корней, обмазали гли-
ной, закопали в золу. Ох и вкусная штука получилась!
Начинка пропиталась жиром и рассыпалась, как плов.
А запах томленого мяса! Что стоит один запах! От него
кружилась голова и сосало под ложечкой.

Мясо Мартын Семенович разрезал на небольшие ку-
сочки. Хотел растянуть эту прибавку к пресным корням
на день-два. Да разве что выйдет! Лешка съел свою
долю, обсосал пальцы, с веселой хитрецой подкатился к
Мартыну Семеновичу:
— Давайте еще по кусочку...

Дал. Маленько погодя Лешка опять:

— Может быть, еще по кусочку? По крошечному.

Так и съели всего селезня, каждую косточку обгрыз-
ли, обсосали.

— Вы не беспокойтесь, Мартын Семенович, мы те-
перь добудем сколько надо,— пообещал Лешка.— Мы
берестянки снимать не станем. Пронесем вас — сами на-
зад за уточками.

С ним согласились. Но на следующий день не пойма-
ли ни одной утки. Еще день — еще одна неудача. За это
время ушли от берестянок на порядочное расстояние;
возвращаться стало нелегко. Решили как можно быст-
рее двигаться к самолету. Берестянки можно поставить
и

XI

На/скалы больше он не полезет. А что делать?

Тупая боль в желудке напоминала, что он давно ни-
не ел. Мрачный, злой, спускался Антон в лес по
козьей тропе. Хромал. Побаливал ушиб; расцарапанные
О камни ступни кровоточили; чувствовалось, как в сапо-
гах к ним липнут портянки.

В лесу он нашел четыре масленка, развел огонь, из-
жарил. Грибы сморщились, стали до обидного малень-
кими; их не хватило бы на обед и двухлетнему ребенку.
Он попробовал есть траву — жесткую, как пеньковая ве-
ревка, и питательную не больше, чем она. Полез на
кедр, хотя знал, что шишка еще не созрела. Будь шиш-
ка зрелой, он ни о чем бы не печалился. Раньше кедр
кормил его неплохо, прокормил бы и сейчас. Прямо на
дереве он расколупал засмоленную, едва начавшую бу-
реть шишку. Орехи были в мягкой белой скорлупе; жид-
кие, водянистые ядра напоминали капельки молока.
Антон бросил шишку. Надо сутки без сна и отдыха вы-
сасывать эти капельки, тогда, может быть, они что-то
дадут пустому желудку. А ему сидеть нельзя, надо
идти, пока несут ноги...

Ночь застала его на краю леса, у болота. Засыпая,
он слышал кряканье уток, чувствовал запах гниющих
водорослей. Сон не освежил его, не восстановил сил. Все
больше мрачнея, он побрел краем болота.

Так добрался к тому самому месту, где болото снова
вплотную прижималось к утесам и где недавно Лешка с
Жаргалом, оставив Мартына Семеновича одного, без-
успешно пытались пройти. На сырой земле у воды он
увидел следы их ног, нарезанные и связанные в веревку
прутья.

— Ушли, они ушли!— с глухой яростью пробормотал
он, без сил опустился на землю.

День догорал. Красными отблесками вспыхивала
вода на болоте. Теплый ветер раскачивал камыши, и
они шумели приглушенно, бездушно. Тень от хмурой
громады утесов закрывала кусты черемухи у подножия,
медленно наползала на лес. Кругом ни одной живой
души, только болотные птицы кружатся над камышами,
орут во все горло. Антону стало страшно. Он боялся бо-
лота. Один, голодный, обессилевший, как пойдет через
него! Упадет где-нибудь, захлебнется. Лысый сатана, все
из-за него! «Не ногу бы тебе сломать, черту, а шею. Тог-
да бы знал, как чужой груз на свои плечи наваливать
А тот, сопливый выкормыш начальника... Таких оболту-
сов ремнем учить надо, стегать по голой спине, пока
дурь не выйдет. Если бы не они — дотянул до осени,
протерпел. Про тунеядцев дома, наверно, уже забыли,
опять подался бы за орехами. Теперь вот кукуй тут. Что
буду делать? Что делать?»

Мысль металась, как лиса, попавшая в капкан. То
он решал вернуться к самолету и там ждать, когда за
ним прилетят, но тут же соображал: пока прилетят, он
успеет шесть раз издохнуть; то хотел засесть у соленого
озерка подкараулить и убить козу, а уж потом, с восста-
новленными силами, с запасом мяса, идти через болото,
но и этот план через минуту начинал казаться несбы-
точным. Убить резвую козу, имея в ослабевших руках
только нож,— попробуй-ка...

Тут ему пришло в голову то, что должно было прий-
ти с самого начала: все они не могли уйти через боло-
то. С носилками тут не пройдешь. Лысого они, по всей
вероятности, оставили у самолета. Добро бы так! Какая
будет польза от того, что Мартын Семенович остался,
Антон не знал. Просто ему хотелось увериться, что он
здесь не один, что рядом есть человек, пускай обезно-
женный, враждебный, но человек, а не эти горластые
сытые птицы. Докумекался, нет ли Мартын Семенович,
что смотался от них? А, черт с ним, если и докумекал-
ся. Ты, мол, думай что хочешь, я заблудился — и все.
Поверит.

Он пошел к самолету. Шел торопливо, будто боялся
опоздать. Чтобы легче было идти, вырезал палку. На-
ступившая темнота заставила его остановиться. Пере-
ночевал под выворотнем и, едва наступил рассвет, снова
отправился в дорогу. На этот раз он шел не по краю
болота, а лесом, напрямую пересекал мыски. Под де-
ревьями держалась утренняя прохлада; солнечные лучи
лишь кое-где пробивали густую крону и яркими пятнами
ложились на землю. Вдруг он вышел на поляну, зажму-
рил глаза, привыкшие к сумраку, а когда открыл, гля-
нул перед собой — попятился назад. В какой-нибудь по-
лусотне шагов от него рыл землю кабан. Он был так
увлечен своим занятием, что не заметил Антона. Кабан
был некрупный, молодой, взять такого с ружьем — пара
пустяков. Но что сделаешь с ножом? Антон на цыпоч-
ках, стараясь не хрустеть сучьями, обогнул полянку.
Дальше пошел тише, озираясь по сторонам, вгляды-
ваясь в лес перед собой. Встреча со старым секачом
или медведем ничего хорошего ему не сулила. Завидев
самолет, обрадовался ему, как родному дому.

Он почти не сомневался, что Мартын Семенович
здесь. Подходя к самолету, сбавил шаг, поволочил ноги,
будто они были перешиблены. Пусть лысый поглядит,
как тайга его вымотала-выкрутила. Поняв, что ни воз-
ле самолета, ни в самолете Мартына Семеновича нет,
он остолбенел от удивления. Куда он мог деться? Не-
ужели унесли через болото? Не может этого быть! Сел
в пилотское кресло, ссутулился. Перед глазами без-
жизненно мерцали стекла приборов, неподвижные стре-
лочки, рычажки, кнопки. А что, если его обманули? Ког-
да ушел, Жаргал исправил рацию, связался с какой-ни-
будь изыскательской партией — мало ли их по тайге
бродит!—люди пришли, забрали Мартына Семеновича
и преспокойно переправились через болото. Ты поды-
хай тут, а они где-нибудь сидят у костра, пьют чай с бе-
лыми сухарями и о нем даже не вспоминают.

Антон что есть силы хватил палкой по стеклышкам
приборов. Осколки брызнули во все стороны. Антон уда-
рил еще раз, выскочил из самолета и пошел, по-стари-

4 Через топи

49
ковски шаркая ногами, тяжело опираясь на палку. Шел,
не зная, куда и зачем идет.

А шел он помимо своей воли к соленому озерку. Там
была его последняя надежда.

XII

— Вот и пришли.— Жаргал остановился.

Лешка глянул из-за спины — верно, пришли. У бо-
лота, растопырив беспомощные крылья, лежит самолет.
Под кустом на бугорке, откуда тронулись в дорогу, жел-
теет прибитая к земле бумажка. Опустили носилки.
Жаргал помог Мартыну Семеновичу сесть, пошел к са-
молету. Лешка тоже хотел пойти, но передумал, подняв
бумажку, расправил на коленях. Это был обрывок газе-
ты — крупные заголовочные буквы, тусклая фотография
пожилой женщины... Клок газеты напомнил о доме, и
вновь заныло, затревожилось сердце.

— Ходили, ходили — пришли. Так и будем кру-
титься?

Ничего не ответил Мартын Семенович. Да и что бы
он, интересно, ответил? Будешь молчать, если сказать
нечего.

— Не пошли бы, не намучились...— досаждал ему
Лешка.

— Ох, Лешка, Лешка... Задним-то умом и дурак
крепок,— миролюбиво проговорил Мартын Семенович.

Вернулся Жаргал — растерянный, не похожий на
себя.

— Какие люди есть: приборы взяли да и покорежи-
ли,— с горечью вздохнул он.

— Да ну?!—не поверил Мартын Семенович.

Лешка рысью сбегал к самолету, убедился, что Жар-
гал говорит правду, набрал горсть стеклянных осколков,
рассыпал перед Мартыном Семеновичем. Они жарко
вспыхнули в траве.

— Что я говорил? Не надо было отсюда уходить, вот
что я говорил!—закипятился Лешка.— Прилетали за
нами.

— Помолчи ты, помолчи!—Мартын Семенович под-
нес осколок к глазам, зачем-то посмотрел сквозь него на
болото.— Никто не прилетал, зря не бушуй. Стали бы
50

приборы хрустать? Но кто же тут был — в этом гвоздь.
Упустили, прошляпили...

— Упустили,— согласился Жаргал.— Жалко, а сде-
лаешь что? Прошлогодняя трава зеленой не станет. Но,
что дорога есть, теперь точно знать будем. Искать завт-
ра пойду.

Жаргал вроде бы успокоился, но, когда они с Леш-
кой стали делать балаган, он несколько раз повторил:

— Зачем приборы бил? Какой человек нехороший.
— Что тебе эти приборы!—наскочил на него Лешка.
Он злился на обоих одинаково. Проморгали, теперь
стонут. Приборы ему жалко! Да пропади они все до
одного, если от них толку нет. Нашел о чем жалеть. До-
ма, в школе, и то таких чудаков не было. Сенька Гаври-
лов однажды потерял ранец с учебниками и тетрадями,
так нисколько не переживал... Мать поругала немного
и новый ранец, новые учебники купила.

Сделали балаган, надрали коры и насшивали бере-
стянок. Вечером у костра Мартын Семенович и Жаргал
долго обсуждали, что делать дальше. Жаргал хотел
сразу же приняться за розыски дороги, но Мартын Се-
менович с ним не соглашался.

— Прежде всего требуется найти пропитание,— го-
ворил он.

Лешка свернулся калачиком у огня, положил голо-
ву на рюкзак с корнями, закрыл глаза. Спать не хоте-
лось и разговаривать не хотелось. С корней, должно
быть, мучила изжога. Как им не надоест спорить? Це-
лый час — об одном и том же.

— Наверно, близко выход, найду скоро.

— Скоро не найдешь — следа нету. Может, еще не-
делю тут придется торчать.

— Зато будем знать: выйдем.

— И так известно: вековать тут не будем.— Мартын
Семенович понизил голос.— Только бы силенок хвати-
ло. Тяжело вам на одних корнях, парнишка совсем
охлял.

Лешка не совсем понял, что значит слово «охлял»;
какое-то, видимо, бородатое словечко, но ясно, что Мар-
тын Семенович считает: дошел. Потаскай носилки туда-
сюда без всякой пользы — дойдешь! Мартын Семенович
с виду маленький, а весу в нем достаточно.

— Замечательный парнишка,— вполголоса продол-
жал Мартын Семенович.— В отца пошел. Чтоб лениться
или киснуть — этого нет. Едва живой от голода, а... Да
что я тебе говорю, сам знаешь! Он еще не раз утятиной
накормит.

«Утятина пришлась ему по вкусу»,— думал Лешка
все еще сердито, но уже не очень. Наконец-то этот вред-
ный старикан понял: не одни таежники что-нибудь стоят.
Вот как тяжело было — вытерпел. А селезня кто пой-
мал?

— Подкрепимся, тогда и по болоту, по тайге лазать
будет легче. Ты можешь сделать что-нибудь вроде ко-
телка?

— Попробую.

— Хорошо бы сделать. Эти же корни, если сварить,
много лучше. Мяса добыть надо. Петли поставить.

Засыпая, Лешка подумал, что Мартын Семенович
рассуждает правильно. Надо уток наловить. Медведя...

Во сне он видел себя за большим столом. Дымились
большие жаровни с мясом, тарелки с супом. Напротив
сидел Мартын Семенович, грыз крепкими зубами кость
и весело подмигивал.

Сон так врезался в память, что утром Лешка еле
проглотил сухие, отдающие гарью корни.

Пошел на болото. Сидел там и этот, и следующий
день впустую. Очень уж близко от самолета поставили
берестянки. Жаргал звякает железом — все слышно.
Утки только сядут — дзинь, дзинь... Фырр — утки уле-
тели. Голый, с берестянкой на голове, Лешка вылезал
из вонючей воды, отдыхал на солнце. А у самолета все
дзинь да дзинь. Побежал Лешка на табор. У балагана
возится с тросами Мартын Семенович. Жаргал на камне
долбит раскаленную железку.

— Из-за тебя голодные сидим!—набросился на
Жаргала Лешка.— Всех уток распугал.

Жаргал толкнул железку в огонь, подул на обож-
женные пальцы.

— Ладно, не буду больше стучать, на болоте вместе
посидим.

Податливость Жаргала смягчила Лешку.

— А что ты делаешь?

— Вот...— Жаргал поднял оструганную березовую
палку, приложил к концу коряво оттянутую железку.—
Привяжем — рогатина будет.
— На медведя пойдем?

— На медведя пойдем,— отозвался Жаргал просто и
буднично.

Лешка верил и не верил. Представил, как он с этой
рогатиной идет на косматое страшилище, и ощутил в
груди холодок.

— Нам и уток хватит, если с умом ловить,— рассу-
дительно, невольно подражая неторопливости Жаргала,
сказал он.

На другой день им повезло прямо-таки невероятно.
И он и Жаргал принесли на табор по утке. Но потом
снова началась полоса неудач. И Жаргал сказал, что
хватит мокнуть в воде, надо ставить петли. Однако
утром Лешка не выдержал.

— Пока собираешься, я посижу.

Камыши в неверном свете рани темнели грядами;
над ними с коротким посвистом крыльев проносились
утки. Трава, кусты были мокрыми от росы. Неосторож-
ное прикосновение к ветке — ливнем сыплются холод-
ные капли. Пока дошел до болота, весь промок и про-
дрог. Нехотя разделся. Вся кожа на теле покрылась пу-
пырышками. Он оглядел себя, остался недоволен —
ощипанный селезень. Зябко поеживаясь, потихоньку по-
шел в воду. Она была теплой и приятно ласкала голые
ноги. Подобрался ближе к камышам, надел на голову
берестянку и сел на мягкое дно. Вода теперь была до
горла и грела его лучше любого одеяла.

Прямо перед ним на полнеба разлилась заря. Вода
плескалась пестротой малиновых бликов. Медленно, не-
заметно заря бледнела, становилась прозрачнее, и вдруг
ее прошили раскаленные нити. Это солнце брызнуло пер-
выми лучами. Болото разом вспыхнуло: запылали вер-
хушки осоки, метелки камышей, рябь воды меж камы-
шами. Лешка позабыл, зачем пришел на болото, поднял
берестянку на лоб, зажмурился от лучистых звонких
красок. Впервые за все время он ощутил свое родство с
этим огромным миром красок, звуков, запахов. И все,
что мучило, раздражало и злило его с тех пор, как уехал
из дому, показалось сейчас таким ничтожным, что даже
стыдно было вспомнить, как он ныл и хныкал. Сейчас
он верил, что все будет хорошо; не может быть плохо
человеку, когда сверкает такой ливень красок, если че-
ловек, как любит выражаться Мартын Семенович, не
размазня, не тюря. А разве он тюря? В отца по-
шел...— так сказал о нем тот же Мартын Семенович.
Хвалит... А в кого бы ему быть, если не в своего отца?
Старик, а таких пустяков вроде бы не понимает.

За камышами тяжело плюхались на воду утки, при-
зывно покрякивали, булькались и хлопали крыльями.
Отдельные звуки сливались в сплошной неумолчный
гомон. Лешка толкнул со лба берестянку, затаился.

Сбоку что-то всплеснулось. Лешка повернул голову.
Из-за камышей выплыла большая, толстая и важная
кряква. За ней тянулись четыре утки поменьше, навер-
но, выводок, утята, ставшие почти взрослыми. «Тю-тю-
тю, тю-тю-тю»,— разговаривали утята и совали плоские
коричневые носы в воду. «Кря-я, кр-р-яа»,— ворчала на
них утка-мать.

Между Лешкой и утками из воды торчали берестян-
ки. «Испугаются или нет?»— подумал он. Недалеко от
берестянок утка вытянула шею, повернула голову на-
право, налево, как бы осматривая незнакомые предметы
со всех сторон. Не обнаружив ничего подозрительного,
опустила клюв в воду, опрокинулась, выставив наружу
острый хвост. Утята шустро обогнули берестянки, на-
правились прямо к Лешке. Вынырнув, утка недовольно
крякнула, обогнала утят и оказалась в двух шагах от
Лешки. Он застыл, затаил дыхание. Прямо на него
смотрели круглые в радужном ободке глаза птицы. Но
и тут она не нашла ничего, что испугало бы ее, припод-
няла крыло, потеребила клювом перья под мышкой, еще
раз посмотрела и нырнула. Лешка чуть было не бро-
сился к ней. И ладно, что удержался. Должно быть, не
найдя корма, она сразу же вынырнула. Ближе подплы-
ли утята. У Лешки от сдерживаемого дыхания распи-
рало грудь и шумело в голове. Медленно-медленно на-
чал он вытягивать руки к утке, и в это самое время она
нырнула опять. Он поймал ее прямо за шею. Вода во-
круг него закипела, забурлила, по берестянке застучали
брызги. Утята бросились в разные стороны, шлепая по
воде крыльями и красными лапками, громко крякая...

XIII

Антон тоже пробовал добыть пропитание.

К соленому озерку он пришел, не имея понятия, как
будет охотиться на коз. Раньше ему доводилось убивать
не только коз, а и сохатых, и изюбрей, так то — с
ружьем. Поймал на мушку передние лопатки, шарах-
нул жаканом — готово дело, любой гуран с копыт до-
лой. Тут одна надежда — нож.

Осмотрелся. У озерка засаду устроить невозможно:
кустарники, деревца растут далековато от берега. Пока
пробежишь это расстояние, козы будут черт знает где.
Засесть у тропы? А что, можно. Спрятаться есть где, и
козы тропу не минуют. Худо, что даже малое движение
воздуха по направлению к козам запросто выдаст его.
Козы, они чуткие, а дух от него исходит густой и креп-
кий. Одежда-то вся пропиталась потом.

Антон спустился обратно в лес, нашел один из ве-
ликого множества горячих родников, разделся догола,
вымыл свое тело, выстирал одежду, сапоги и те сполос-
нул. Теперь от него не будет за километр разить про-
горклым запахом.

Место для засады выбрал на повороте тропинки.
Очень удобное место попалось. Из-за веток стланика он
мог еще издали заметить козу и заблаговременно при-
готовиться к встрече. Сел на караул под вечер. В лесу
было очень тихо, время тянулось медленно. Солнце до-
бела раскаленной сковородкой висело на одном месте,
будто его привязали. Дома солнце и не замечаешь —
виси оно на одном месте хоть трое суток, даже не по-
чешешься. В избе прохладно от свежескошенной травы,
натрушенной на пол, свежестью и медом пахнет. Лю-
бит Наташка пол застилать травой. Чем она сейчас за-
нимается? На работе за коммунизм борется или дома?
Какой день-то сегодня? Если воскресенье, то дома. На-
рвет на грядках огурцов, луку, редиски, искрошит, за-
правит сметаной, натрескается как надо... Обожди же,
я тебе все припомню! Я твои новые кудри расчешу, об-
ратно раскудрявлю, дура этакая! Другая бы получала
от мужа деньги и помалкивала, а то и спасибо говори-
ла, а эта — нет, в сознательность ударилась...

Ближе к солносяду из травы поперла мошка. Не
было никакой возможности сидеть тихо, смирно. Антон
вертел головой, хлопал себя по щекам и шепотом ругал
гнус самыми последними словами.

Ни вечером, ни утром козы не пришли. Измученный
мошкой, Антон спустился ниже и увидел, что козы шли
к озеру, но остановились, потоптались на месте и по-
вернули обратно. Им как-то удалось унюхать или услы
шать его.

— У-у, подлые!— погрозил он лесу кулаком, вкла-
дывая в это слово всю злобу, жегшую нутро.

День провел поблизости от ущелья, бродил по лесу,
разыскивая грибы, луковицы сараны. В низине наткнул-
ся на продолговатые листья дикого медвежьего лука —
черемши. Обрадовался. Но черемша успела состариться:
листья — толстые, грубые черенки одеревенели. Не-
множко грибов и две луковицы сараны сил ему не при-
бавили. Вечером вернулся к тропе.

На этот раз он решил действовать иначе. Выбрал де-
рево с толстыми ветками, залез на него, повис над тро-
пой. Теперь козы не учуют... Но и эта ночь прошла без
пользы. У него уже не хватало сил злиться. Спустился
с дерева, поплелся осматривать заметки на тропе. Сле-
дов на них не было: козы, настороженные прошлый раз,
не приходили совсем. По-доброму надо было уходить
отсюда, искать какое-то другое пропитание, но он не
знал, где искать, что искать. Раньше думал: тайга для
него все равно что дом родной; оказалось, она хуже
тюрьмы — там, по крайней мере, кормят.

Остался еще на одну ночь. Экономя силы, не пошел
даже искать грибы, целый день пролежал в тени под
скалой. Солнце было еще высоко, когда он устроился на
ветках, вытянувшись во весь рост. Прождал до темно-
ты, вложил нож в ножны и тут же, на ветвях, уснул
коротким, чутким сном. Проснулся, едва начало отбели-
вать. Снизу, из леса натягивал легкий ветерок. За вер-
шины гор зацепились хлопья облаков. Вскоре они
осветились лучами еще не взошедшего солнца. Антон
повернул голову, вгляделся в ту сторону, где петляла
тропа, и замер. По ней неторопливыми скачками двига-
лась коза. Антон весь подобрался, напружинился, как
рысь, готовая к прыжку, стиснул рукоятку ножа. Он
боялся одного: в последний момент коза учует его, оста-
новится и прямо из-под носа убежит обратно. Но коза
чуть приостановилась, повела ушами и скок-скок, все
ближе, ближе... Вот она уже в десяти шагах, в пяти...
Пора! Антон метнулся вниз. Заслышав треск, коза с
быстротой молнии бросилась в сторону. Антон всем те-
лом шлепнулся на землю, заскрежетал зубами.
Теперь стало окончательно ясно, что мяса он не
добудет.

Он опять вернулся к болоту, где, как предполагал,
переправлялись те трое. Но и на этот раз не решился
отправиться в опасный путь через топи. Стал поблизо-
сти собирать грибы. Ходил отощавший, тяжело опи-
раясь на палку, разрывал бугорки листьев, хвои, одна-
ко грибы редко где прятались. Однажды из-под ног
выскочила зайчиха с двумя зайчатами. Забыв обо всем,
Антон бросился в погоню. Бежал, подняв над головой
палку, сверкая черными глазами, оскалив зубы. Ветки
хлестали по лицу, царапали щеки. Зайцы серым дымом
растаяли в кустах, а он все бежал и бежал, пока не за-
пнулся. Упал на косогоре, выронив палку. Сердце, как
молот, колотило по грудной клетке, дыхание было хрип-
лое, будто у насмерть загнанного зверя. Он рванул во-
ротник рубашки, сел, подумал: «Скоро спятим с ума,
Антон».

День сменялся ночью, а он ничего не мог добыть
и все больше слабел... В голове не осталось никаких
мыслей; испорченной пластинкой в ней звучало лишь
одно-единственное: «Есть хочу, есть, есть!» Уже не хва-
тало терпения жарить найденные грибы, ел их сырыми.

Как-то раз наклонился над лужицей — хотел напить-
ся — и отпрянул. Из воды глядело желтое, изможденное
лицо. Диковатые глаза, тонкий, большой и острый, как
зубило, нос, клочковатая, неряшливая борода с застряв-
шими в ней соринками — это был он!

Тут Антон опомнился. Что он делает, о чем думает,
на что надеется? Сколько ни кружись по лесу, от смерти
не отвертишься. Надо идти. За болотом он может най-
ти охотничье зимовье. В них для случайных путников
всегда есть немного еды. А может, наткнется на каких-
нибудь геологов. В крайнем случае, доберется до реки,
свяжет две валежины, поплывет. Хотя полумертвого, но
река к людям вынесет. А тут оставаться, наверняка
каюк...

На берегу болота он вырезал длинный шест, пере-
обулся, переложил спички из грудного кармана под кеп-
ку. Рюкзак не взял, достал из него лишь кружку, при-
цепил к поясу.

Близ берега воды было всего по щиколотку, дальше
немногим глубже, но дно, сначала крепкое, затравенев-
шее, становилось зыбким, податливым, словно перина:
оно прогибалось, пружинило под ногами. Антон шел,
как ходят незрячие, шестом прощупывая дорогу. Чем
дальше, тем зыбче, ненадежнее становилось дно. Шест
то и дело протыкал пружинящий слой водорослей и по-
гружался в вязкую грязь. Антон остановился, оглянул-
ся: не вернуться ли назад, пока не поздно? В это время
зыбучая опора под ногами продавилась, и он ухнул в
болото. Вокруг забулькали пузыри воздуха, выжатого
из одежды; теплая вода, жидкая грязь мягко и ласково
обволокли тело. Попробовал опереться на шест, однако
сн, как игла в мыло, вошел в болото. Выпустив шест,
Антон схватился за водоросли. Они оторвались, запута-
лись меж пальцев... Ничего не соображая от страха,
хватал обеими руками ослизлые плети водорослей и
увязал все глубже. Вода подпирала подбородок; еще
немного — и ржавая, отвратительная жижа хлынет ему
в глотку...

— А-а-а!—рванулся из груди Антона крик.

XIV

— Жaptaл, ты слышишь? Где-то недалеко...

Крик, полный отчаяния, повторенный эхом, невоз-
можно было не услышать.

Жаргал поправил рюкзак, напрямик, через заросли
кустарника побежал к болоту. Лешка, высоко вскиды-
вая длинные ноги, обогнал его, первым выскочил на
берег. У воды остановился, не понимая, что это такое.
Кажется, какая-то птица часто-часто бьет большими
крыльями, разбрызгивая воду, и никак не может под-
няться в воздух.

В обычное время неторопливый, тут Жаргал оказал-
ся проворнее и сообразительнее Лешки. Он схватил
прутья, связанные в веревку, те самые, при помощи ко-
торых они страховали друг друга, когда искали тут до-
рогу через болото, и вошел в воду. Тут и Лешка понял,
что на болоте вовсе не птица.

Вдвоем они выдернули Антона из топи, под руки вы-
вели на берег.

Не так-то просто было узнать в этом грязном, кост-
лявом человеке с ошалелыми, почти безумными глазами
прежнего Антона. Он выплевывал болотную воду, по-
синевшее лицо его кривилось, губы дергались, и не по-
нять было, смеется он или плачет. На берегу Антон сел,
вцепился обеими руками в траву, будто боялся, что и
тут земля разверзнется перед ним.

Дав возможность Антону отдышаться, Жаргал
спросил:

— Идти можешь?

Антон покорно встал; сутулясь, болтая длинными
бессильными руками, сделал несколько шагов. Ноги в
коленях у него вдруг подогнулись, и он мешком осел на
землю. На лице промелькнул испуг; взгляд огромных,
затуманенных глаз стал просящим, заискивающим.

— Вы не бросите меня?— Это были первые слова,
произнесенные Антоном, и голос его проскрипел давно
не открывавшейся дверью.

Лешка отвернулся — не смог выдержать этого взгля-
да. Жаргал полез в рюкзак. Там у них хранился запас
пищи — немного печеных корней и крыло утки. Жаргал
вынул крыло, обтер его о рюкзак, сдул соринки, про-
тянул Антону:

— На, подкрепись.

Антон некоторое время смотрел на протянутую еду,
словно не знал, не понимал, что это такое, что с ней де-
лать, потом торопливо схватил, стал есть, с хрустом
раздавливая челюстями тонкие косточки. Торопливость,
жадность, с которой рвал и глотал Антон мясо, покоро-
били Лешку.

— Потише ты, подавишься!— сказал он.

Мигом покончив с крылом утки, Антон просящим
взглядом посмотрел на них. Лешка взял в рюкзаке
горсть корешков, хотел дать их Антону, но Жаргал от-
вел руку:

— Пока хватит. Ему сейчас нельзя наедаться. Воды
принеси, пусть попьет. А я, наверно, пойду. Ты подожди,
когда он оправится, и вместе придете.

— Нет, нет,— торопливо возразил Лешка.— Ты то-
же подожди.

— А что?— В щелочках глаз Жаргала мелькнула и
пропала усмешка.

— Думаете: боюсь?—Лешка вспыхнул.— Не хочу
тут сидеть без дела.

— Это верно,— по-своему повернул Жаргал.— Вдво-
ем тут незачем сидеть. Там у нас делать есть что.
Уговаривать Жаргала было бесполезно. Тихо, не по-
вышая голоса, он будет доказывать свое и заставит в
конце концов согласиться. Не раз уж так было. Пусть
идет. Может, и ничего он, Антон-то, может, только с
виду ненормальный.

— Ты раскроши помельче корни и развари в круж-
ке,— посоветовал Жаргал, собравшись уходить.— С го-
рячего он скорее встанет.

Насобирав дров, Лешка разложил огонь, поставил
кипятить воду. Антон сидел, понуро опустив косматую
голову, словно бы дремал. Уж не рехнулся ли он? А что,
вполне мог умом тронуться. Сидит так вот, сидит да
что-нибудь и выкинет.

— Пока буду варить тебе кашу, ты бы снял с себя
одежонку и постирал,— осторожно проговорил Леш-
ка.— Пахнет от тебя прелью, прямо невозможно как
пахнет...

Антон посмотрел на рубашку, на брюки — все в бо-
лотной грязи; пошел к ручейку, разделся. Из-под кожи
у него выпирали обручи ребер, торчали острые лопатки.
Еле двигая руками, как неживой, он полоскал брюки.
Ремень с пристегнутым к нему ножом лежал сбоку, на
траве. Лешка тихо, незаметно отодвинул ногой нож по-
дальше от Антона, нагнулся.

— Я твоим корешки порежу, мой что-то не берет.—
Не дожидаясь разрешения, в один миг выдернул из
ушка ножен ремень, бросил его Антону. Теперь все в по-
рядке. Теперь и разговаривать можно по-другому.

Однако предосторожности были излишни. Антон
даже не обернулся, кивнул в ответ головой: бери, мол,
если нужно. Лешка почувствовал легкое смущение, но
тем не менее, накрошив корней, нож не вернул, спрятал
в рюкзак.

Выпив жиденькую кашицу, съев остатки корней, Ан-
тон снял с кустов волглую одежду, натянул ее на себя,
спросил:

— Пойдем?

— Если не завалишься — пошли. На своем горбу
тебя не понесу, учти заранее.

Двигались медленно, с частыми остановками. Антон
садился, приваливался спиной либо к дереву, либо к
валежине, вытягивал ноги, смотрел перед собой неми-
гающими глазами, молчал, о чем-то думал.
На одной из остановок Антон спросил, почему они
до сих пор здесь, не ушли.

— Хы!—насмешливо хмыкнул в ответ Лешка.— На-
шел о чем спрашивать! Ты-то почему застрял? Вставай,
пошли...

Он уже не боялся Антона. Что он может сделать,
когда сам себя тащит с трудом.

— Вы меня разыскивали?— спросил немного погодя
Антон.

— «Разыскивали»?! За дурачков нас принимаешь!
Бросил, убежал, и после этого тебя искать!.. Нет уж, та-
ких дураков ты поищи в другом месте, тут их нету.

Лешка разозлился. Вспомнилось, как он в первый
день всматривался во все черновинки леса, ждал, на-
деялся, что Антон одумается, вернется, сменит у носи-
лок. Такой вернется! Жди, он тебе поможет! Долго
ждать придется.

Ожесточился:

— Не надо было тебя из грязи вытаскивать! Очень
уж ты хороший. Твое счастье, что подумать обо всем не
успели. Теперь бы ты уже и хлюпать перестал.

Антон как раз шел впереди Лешки. При этих словах
плечи его перекосились, он дернул головой, точно от-
шатнулся от чего-то.

— Не убегал... Заблудился!— вскрикнул Антон.

— Он заблудился! Даже слушать тошно такое
вранье!—Нисколько, ну ни капельки не жалел его сей-
час Лешка.

XV

С той самой минуты, как понял: вот-вот захлебнется
в вонючей воде, его разум находился в каком-то оцепе-
нении. Мозг работал вяло, лениво. И все, что видел,
слышал Антон, распадалось, дробилось на отдельные
куски, и он никак не мог соединить, свести их в одно це-
лое. Так было до того, пока Лешка не жиганул его сло-
вами: «Зря вытягивали... Теперь бы и хлюпать пере-
стал». Весь ужас того, что с ним могло произойти,
хлестнул Антона по глазам, и мысли завертелись, как
щепки на полой воде. Теперь он и вовсе ничего не мог
понять. Как оказались здесь Жаргал и Лешка? Откуда
у них мясо? Куда его ведут? Прилетали на самолете?
Он бы слышал.
Спрашивать Лешку боялся. И не потому, что Лешка
такой злой: что-то другое страшило его. Когда мысли
немного улеглись, сообразил, чего боится. Если они блу-
дят здесь, как и он,— что тогда? Жив ли Мартын Се-
менович? И что лучше: чтобы был жив или нет? Лучше,
чтоб его не было. А если жив? Неужели прогонит? Куда
идти, если прогонит? Некуда. Всюду таится смерть.
А может быть, поверит, что заблудился, что не по зло-
му умыслу отстал?

Теперь, когда они углубились в лес, Лешка пошел
впереди. Он всматривался в приметы. Если Лешка взду-
мает от него убежать, он один найдет к ним дорогу. Сил
у него совсем не осталось, еле поспевал за Лешкой, а тот
поглядывал на солнце, все прибавлял и прибавлял шаг,
все неохотнее останавливался на отдых. Покрикивал:

— Шевелись! Не ночевать же из-за тебя тут!

— Далеко еще идти, Лешенька?

— Будто не знаешь? У самолета наш табор.

— Иди потише, Лешенька.

— Что ты — «Лешенька, Лешенька»! Ребенок я, да?

— Всегда так звал,— растерянно пробормотал
Антон.

— А теперь не зови!—отрезал Лешка.

Когда Лешка терял направление, он, оставив Анто-
на, шел в сторону или возвращался назад, разыскивая
заметки. Антон напряженно вслушивался в шум его ша-
гов: ему все казалось, Лешка не вернется, растворится
в темной зелени леса.

С наступлением сумерек ориентироваться стало со-
всем трудно, и Лешка окончательно сбился с дороги.

— Давай подождем до утра,— робко попросил
Антон.

— Можешь ждать, если хочешь, чтобы медведи
съели.

Антон смекнул: трусит. И оттого что он боится, Ан-
тону стало легче, он будто скинул с себя тяжесть его
жесткой власти.

— Огоньку разведем, Лешенька.— Антон сел.— Где
твои корешки-то? Перекусим.

— Корни ты все уже слопал! Из-за тебя я целый
день голодный. Вставай!

— А куда пойдем? Ты знаешь куда?

Лешка, конечно, не знал± Стало совсем темно: в
сплошной черноте леса лишь кое-где полосками белели
березы.

— А вы куда ходили?— спросил Антон.

— Петли ставили.

— Какие петли?

— Помолчи. Слышишь?

Тихо-тихо шептал лес. В кроне над головой цвикала
птичка. Издали доносился звук особый, не лесной. Ан-
тон приложил ладонь к уху. Вроде бы позванивало же-
лезо; дребезжащий, несильный звук увязал в тихом
шуме деревьев.

— Теперь найдем! — Лешка шагнул вперед, отводя
в стороны ветви.

Звон железа на время прекращался, и они останав-
ливались, ждали, потом снова шли, спотыкаясь в темно-
те. Антон еле передвигал ноги. Колючие ветки лезли в
глаза, царапали щеки.

— Огонь!— крикнул Лешка и, уже нимало не забо-
тясь, следует ли за ним Антон, побежал в темноту, про-
сверленную мигающим огоньком.

Антон за ним не погнался, наоборот, пошел медлен-
нее. Что ждет его у этого огня? Увидит ли он Мартына
Семеновича? А если увидит, что ему скажет? Что ска-
жут ему они? Будут ругать? Совестить? Пускай. Разве
он виноват, что заблудился? Попенять им: бросили, мол;
слезу пустить... Размякнут.

В лесу кажется: огонь горит где-то далеко-далеко;
думаешь, до него идти да идти, а сделаешь несколько
шагов — вот он, рядом. Антон протиснулся сквозь моло-
дой сосняк и остановился, прикрыл ладонью глаза.
Огонь пылал, раздвигая темноту, гонял по фюзеляжу и
стеклам самолета рыжие сполохи. Шагах в пяти от
огня, под толстыми соснами, темнел зев односкатного
балагана; возле него на пилотском кресле, извлеченном
из самолета, сидел Мартын Семенович и что-то строгал.
За костром, перед плоским камнем, стоял на коленях
Жаргал, постукивая по жестяной посудине.

Антону никто не сказал ни слова, ни полслова. Он
стоял, втянув голову в плечи, ждал первого удара, боял-
ся этого удара и в то же время хотел, чтобы все про-
изошло как можно скорее. Стоял так, может, минуту
может, две; изнемог, сел на кучу дров, украдкой глянул
на Мартына Семеновича. По-прежнему занимался сво-
им делом Мартын Семенович. Вот он спихнул с колен
мелкую стружку, наклонился, что-то разглядывая в
траве; лысина склоненной головы отсвечивала, как хро-
мированный бок самовара, и Антону внезапно захоте-
лось треснуть по ней чем-нибудь поувесистей, чтобы
Мартын Семенович заорал лихим матом, схватился за
голову руками...

Из балагана выполз Лешка, что-то прожевывая,
спросил у Мартына Семеновича:

— Ложки вырезаете?

— Пробую... Ты бы корней накрошил, супу сейчас
наварим. К корням рогоза прибавка есть — корни
кипрея.

— А какие они?

— Посмотри, там вон лежат. Ты видел на опушках,
на полянах высокие такие стебли, сверху почти без
листьев, усыпанные лиловато-красными цветочками?
Это и есть кипрей, а еще по-другому его называют
иван-чай.

— Так его здесь, недалеко, полно.

— То-то и оно-то. Стал я припоминать, что съедоб-
ного в тайге имеется, рассказал про кипрей Жаргалу.
Он пошел и накопал. Это знатное растеньице. Лист
раньше заместо чая потребляли, а молодые, неокрепшие
корешки — та же капуста.

От болезни Мартын Семенович, видно, немного опра-
вился. По голосу судить — не болеет. Но с лица сменил-
ся. Вес в морщинах; будто усохшая картофелина у него
лицо. Нога толстым неподвижным чучелом лежит на
земле; не его вроде бы нога.

Жаргал приделал к котлу проволочную дужку, при-
нес воды, вымыл его, выполоскал, протер травой. Пове-
сив на руку, слегка тюкнул по боку — котел глуховато
бумкнул.

— Дребезгу нет — хорошая посуда,— заключил он.—
Будем суп ставить?

Его все так же не замечали, ни о чем не спрашивали.
Неужели им неинтересно знать, где он был, как маялся?
Или специально не замечают? Презирают? Черт с ни-
ми! Пусть... Только бы дали есть. Что, если не дадут?
Должны бы дать. В тайге положено делиться последним.
Не посмеют переступить закон тайги.

5 Через топи

65
Корни варились, наверно, сто сорок лет. Жаргал хо-
дил вокруг огня, кружкой, привязанной к палке, поме-
шивал варево; обжигаясь, пробовал на вкус. Лешка пек
в золе корни и тут же без зазрения совести уплетал их
за обе щеки.

Когда наконец все было готово, Жаргал снял котел,
поставил его возле Мартына Семеновича. Лешка насы-
пал на разостланный рюкзак те корни, которые не успел
съесть, пока пек. Варево — что-то среднее между кашей
и болтушкой — разлили по кружкам. Антон с удивлени-
ем обнаружил, что его кружка тут; должно, Жаргал
поднял рюкзак и принес с собой сюда. Кормить, кажись,
будут, иначе зачем же наливать в четыре кружки... Его
кружка много больше, пожалуй вдвое больше, чем дру-
гие. Не взял бы кто ее; у них, поди, не разбираются, где
твое, где мое.

Суп ему подал Жаргал. К своему удивлению, Антон
заметил в его узких глазах сочувствие и жалость.

Котел дочиста промыть Жаргал не сумел — варево
слегка отдавало керосином, но Антон хлебал горячую
жижу с неизъяснимым наслаждением. Опорожнил круж-
ку, провел пальцем по ее стенке, обсосал палец и, тре-
вожась — дадут ли?— робко протянул кружку Жаргалу.
Тот опять наполнил кружку до краев. Антон осмелел,
подавал кружку еще два раза; последняя, четвертая
вышла неполной: в нее Жаргал вылил из котла
остатки.

Чувство голода не прошло, но Антона прошибло пб-
том, все тело размякло. Теперь он знал, что и завтра
съест столько же. И это согревало его не меньше, чем
само варево. Отяжелевший, смотрел он на огонь осо-
ловело, сонно. Над догорающими головнями скручива-
лись в кудри сизые струйки дыма; неверное пламя под-
свечивало бронзу ближних стволов. Антон, подремав,
приладился тут же у костра спать. Но Жаргал растол-
кал его, указал место в балагане.

Утром он опять наелся до истомы, до изнеможения.
Отдыхая, слушал, что они говорят. Разговор был о том
о сем, без особого значения, а его и вовсе не задевал —
тек мимо, огибал, как ручей голый камень. Вставить в
разговор хоть одно свое слово не хватало духу. Все
слова, какие у него были, казались теперь пустяковыми,
легкими, как сухая мякина.
После завтрака Лешка ушел на болото, Жаргал в
лес. Антон побоялся остаться наедине с Мартыном Се-
меновичем; тоже подался в лес, забрался в чащу, лег.
Тут было тихо, как в могиле; от преющей подстилки нес-
ло сырым теплом. И ему вдруг захотелось глотнуть дру-
гого воздуха — полевого, с горьким духом полыни.
Вспомнил свою Наташку. Она, конечно, дура, тут на-
двое не скажешь, однако Наташка таким манером от
себя не отшивала. Покричит, поругается, поплачет от
злости, потом зачнет уговаривать, а чтобы глядеть на те-
бя и не видеть, будто тебя нет и никогда не было, до
этого не доходило.

Он чувствовал себя подло обманутым. Жизнь, стерва
этакая, и тут надсмеялась, обдурила. Где же справед-
ливость? Один — калека, другой — неженка тонкожи-
лая, третий видел настоящую тайгу только сверху, и
ничего, от страха голову не потеряли, сыты, в себе уве-
рены? Каждый из них втрое слабее его. Да что там
втрое! А вот поди же ты: не им, ему тайга намяла бока,
без малого прикончила. Почему же так? Он всегда ду-
мал: тайга силе покоряется. И сейчас так думает. Но
отчего же?..

XVI

Проверив медвежьи петли, Жаргал пошел на табор
кружным путем. Надо было посмотреть, где лучше,
удобнее поставить петли на коз. Во всех этих делах
он смыслил не так уж много. Правда, в детстве прихо-
дилось бывать в тайге вместе с отцом, но это было дав-
но, многое позабылось. Самое лучшее — порасспро-
сить бы Антона: он, наверно, лес весь обегал. Однако
Мартын Семенович запретил с ним разговаривать. Ста-
рик считает — удрал Антон. А Жаргал не верил и не ве-
рит в это. Сколько раз думал, ставил себя на место Ан-
тона— нет, он бы не убежал! Он бы остался, если бы
даже знал, что это грозит ему гибелью. С таким пятном
на совести — как потом жить?

Он вышел на берег ручейка, лопотавшего в траве.
Из травы выглядывали голубые, как осколки неба, ча-
шечки синюхи, хлопьями пены висели цветы ятрышника.
В дремотно-спокойной тишине жужжали зеленовато-
оранжевые луговые пчелы-медуницы. Под старой, за-
мшелой елью Жаргал увидел два крупных цветка лес-
ной сараны. Рогатиной выкопал крупные луковицы,
сполоснул их в ручейке, положил в карман.

На том берегу в густом ельнике хрупнула ветка.
Жаргал всмотрелся. Недалеко от него резко качнулись
ветки, и над зеленью ельника вскинулись огромные рога
сохатого. Жаргал ступил за ель, прижался к стволу,
смотреть ему мешала ветка; он отклонил ее. Сухо
щелкнув, ветка сломалась. В ельнике зашумело, захру-
стело, и все стихло. Жаргал перепрыгнул через ручей,
прошел к тому месту, где увидел рога сохатого. Трава
там была истоптана, верхушки веток обкусаны. На зем-
ле отпечатались следы продолговатых раздвоенных ко-
пыт. Вот бы какого зверя убить!.. Тогда бы мяса им
хватило! С таким запасом можно пройти и тысячу кило-
метров. Теперь, когда отыскался Антон, идти будет лег-
че. Только бы дорогу через болото найти... У самолета,
видать, был Антон, а не кто-то другой. Возможно, доро-
ги и нет. Тогда что — ждать зимы? А как идти в летней
одежонке?

Вместе с этими размышлениями к нему вернулись и
те, что тревожили его с той самой поры, как понял: вы-
нужденной посадки не миновать. Он виноват перед Мар-
тыном Семеновичем, Лешкой, Антоном. Будь на его ме-
сте другой летчик, более опытный, все, видимо, было бы
по-другому. А может быть, другой и не стал бы подни-
маться в воздух без радио? И он тоже не полетел бы без
радио, но тут случай исключительный, ждать было не-
возможно. Или ему все это лишь кажется? Может быть,
и в этом случае надо было ждать?

Сколько он ни думал, ничего решить для себя не мог,
но чувствовал, что решить эти вопросы как-то нужно.
В жизни, вероятно, еще не раз будет подобное, и он точ-
но должен знать...

Приближаясь к табору, Жаргал увидел Антона. Он
сидел под сосной и смотрел в просвет между деревьями
на серые вершины гор. Услышав шаги, резко обернулся,
встал. Вонзив в землю рогатину, Жаргал вынул из кар-
мана саранки; одну, побольше, протянул Антону, другую
очистил и стал есть.

— Ты сохатых видел?

— Тут, что ли? Тут не видел. Козы есть, а сохатых
не видел.— Антон сосредоточенно общипывал усы са-
ранки, на Жаргала не смотрел.
— Где, по-твоему, надо петли на коз поставить?

— Там.— Антон показал рукой в сторону ущелья.—
Там, понимаешь, тропа. Хочешь, я покажу? Или сбегаю
поставлю. Зачем ты будешь маяться, я сам, один по-
ставлю. я ту тропу знаю.

Антон все вертел в руках саранку, общипывал, об-
дувал, обтирал. Он вроде бы стеснялся есть ее при
Жаргале.

— Ты как тогда отстал?

— Как отстал?— Антон кашлянул.— Как, говоришь,
отстал?— Еще раз кашлянул.— Пошел по грибы и за-
кружал. Иду туда — лес. Иду сюда—лес. Лес и лес,
лес и лес...

— Я так и думал...— кивнул головой Жаргал.

— А то еще что...— взбодрился Антон.— На другой
день выбрался я туда, где вы оставались. Глянул —
нету. Зашлось у меня, понимаешь, сердце. Ну, думаю,
пропал, дурья твоя голова. Ох, Жаргалушка, знали бы
вы, какие мучения я принял, какого страху натерпелся!
Не приведи бог!— Он виновато улыбнулся, добавил:—
Бога помянул, хотя и неверующий.

— Ты сарану ешь.

— Большое спасибо за угощение. Наголодовался я
за эти дни... А чего это Мартын Семенович на меня ко-
сится? Поди, думает, скрылся от него?..— Антон за-
смеялся принужденно, откусил сарану.

— Это он так...— Жаргал не нашел ничего в оправ-
дание Мартына Семеновича, почувствовал себя неловко
за него.— А зачем ты в самолете все поковеркал?

— В каком самолете? Что поковеркал?

— В нашем самолете, в каком же еще!..

— Да что вы! И близко не подходил. И зачем бы я
стал, Жаргалушка, калечить машину?— с жаром начал
отрицать Антон, но в его черных, глубоко посаженных
глазах мелькнуло что-то такое, что вдруг заставило
Жаргала усомниться.

Он больше не стал его ни о чем расспрашивать. Как-
то неловко сделалось Жаргалу.

— На табор идти надо.— Он выдернул из земли ро-
гатину, бросил на плечо.
XVII

С болота Лешка пришел пустым. Сел к огню, огор-
ченно развел руками.

— Никак, ну никак не получается! Невезучие мы.

— Надо в другое место, подальше берестянки по-
ставить. Ходим тут, разговариваем, шумим — что же бу-
дет!— Мартын Семенович был огорчен не меньше
Лешки.

Опять пустая баланда, из корней. Одно дело —
опостылела, другое — сил с нее не больно прибавится,
третье — падут духом ребята. Этого он боялся больше
всего. Где-то в глубине души все еще жило к ним не-
доверие, правда слабое, едва заметное. А вообще-то на
ребят он смотрел совсем не так, как в первый день. И не
только на них. Себя, свою жизнь увидел как бы с другой
стороны. Стремление никому ни в чем не уступать не-
заметно задушило в нем сострадание к более слабым.
Для них не находилось ничего, кроме презрительной
усмешки. Со своей мерой подходил ко всем, даже к
Лешке. А слабого иногда надо и поддержать, глядишь —
он распрямится. В чем она, сила-то человека? Вдруг и
не скажешь. Антона считал сильным, хвалил про себя за
верткость, выносливость, порой забывая и его плохое к
Наташке отношение, и приверженность к приторному
сладкоречию. Никогда, наверно, не сможет простить ему
обмана. До чего исподлился, негодник!

Мартын Семенович забылся и стукнул кулаком по
колену сломанной ноги. Охнул от боли, выругался.

— Давай, Лешка, обед налаживать.

— Сейчас, Мартын Семенович.— Лешка уже пере-
стал сокрушаться из-за неудачи, срезал тальниковую
палку и, уперев один конец в землю, другой себе в жи-
вот, сгибал ее в дугу.

— Ты что делаешь?

— Лук хочу согнуть. Можно ведь с луком охотиться?

— Не пробовал. Делай, увидим, что получится.

Совсем другим стал парнишка. Хороший, должно,
человек из него выделается. Вот ведь как бывает... Там,
на работе, не разглядел в нем струнку самостоятель-
ности.

Пришли Жаргал и Антон. Жаргал принялся чистить
и крошить корни. Между делом рассказал, как увидел
сохатого. Чувствовалось, еще что-то хочет сказать, но
не знает, надо ли говорить, на Антона посматривает
как-то по-особому. Уж не натворил ли еще чего этот
Антон? Мартын Семенович попробовал исподтишка вы-
ведать, что держит в себе Жаргал. Но тот увернулся от
ответа.

Антон как неприкаянный побродил у огня, подсел
к Лешке.

— Дай помогу.

— Без тебя управлюсь. Не тут надо было помогать.

И крыть нечем Антону. Опять начал бродить по та-
бору приблудным псом.

Лешка натянул тетиву из куска электропровода, на-
резал тальниковых прутьев — стрел. Выпустив одну
вверх, повесил на сук кепку, отмерил от нее тридцать
шагов, натянул лук. Тетива слегка тенькнула, и стрела,
взблеснув на солнце, ткнулась в землю, не долетев до
кепки.

— Слабоват лучок-то, слабоват,— сказал Мартын
Семенович.— Но воробья с ног собьет. Как думаешь,
Жаргал?

Помедлив с ответом, Жаргал так же серьезно со-
гласился:

— Шагов с десяти, думаю, собьет.

— Вам бы только смеяться...— вспыхнул Лешка.—
А вот посмотрю на вас, как засмеетесь, когда уток на-
щелкаю.

— Брось лучок, Лешка,— посоветовал Мартын Се-
менович.— Из него и пташек не настреляешь. Но ты
меня надоумил. На коз, на сохатых мы можем самостре-
лы насторожить. Они будут понадежнее, чем петли.
Жаргал, ты видел когда-нибудь, как ставят само-
стрелы?

— Я сам ставил. Могу один поставить,— сказал Ан-
тон.— Делается большой, тугой лук, накладывается око-
ванная стрела...

— Не видел, значит...— Мартын Семенович даже и
не взглянул на Антона.

Может, это и глупо, но сейчас он лучше согласится
с голоду пропасть, чем принять что-нибудь из рук Ан-
тона. Ишь ловкач, услужливостью хочет глаза зама-
зать! Шалишь! Я тебя проучу: внукам закажешь, как
паскудничать.
— Что же нам сделать? Может, меня туда донесете?
Далеко это?

— Далековато.— Жаргал показал глазами на Анто-
на: «Пусть поставит».

Мартын Семенович насупился: «Ни за что!»

— Я согласен,— проговорил Жаргал,— не знаю, как
Лешка.

— И сразу же обратно вас нести?—- уточнил задачу
Лешка.

— Да нет. Нам что: где место облюбуем, там и ота-
боримся. Так ведь?

Польщенный тем, что с ним говорят как с равным,
Лешка утвердительно качнул головой:

— Так, конечно. Тогда пойдем. Мне уже надоело
зря сидеть в болоте. Сейчас идем?

— Придется завтра. Жаргал сделает стрелы, а ты
тем временем корней накопай.

XVIII

Вместе с Лешкой Антон пошел копать корни. Выдер-
гивая из земли стебли кипрея, он с горечью вспоминал
дни скитаний по тайге. Бродил голодным волком, топ-
тал ногами этот самый кипрей и не
подумал, что он может заменить
хлеб. У них хватило небось ума за-
цепиться за эти самые корни. Они
не перли на скалы, не висели с но-
жом над козьей тропой. И что де-
лать, и чего не делать — на все ума
хватило. Осталось ума и на то, что-
бы его раскусить. Да и трудно ли
такого дурака раскусить, если сам
помогает. Зачем надо было отпи-
раться, что побил стекляшки в само-
лете? Спугнул Жаргала, оттолкнул.
А чего бы не сознаться? Не в своей,

мол, тарелке был, когда вас потерял.
На пользу себе обернул бы. Теперь

все во вред и ничего не подпра-
вишь. А может, и не надо ничего

подправлять? Какая в этом корысть,
если не выберутся отсюда до зимы?

При первых же морозах все закоче-
неют— правые и виноватые. Неуже-
ли дойдет до того? Эх, судьба-доля
проклятущая — холодно, голодно, смерть сторожит-под-
жидает. И душу облегчить не с кем. Поневоле дом свой
вспомнишь.

Попервости-то, сразу после свадьбы, жизнь была
добрая. К завтраку тебе — блины либо шаньги с творо-
гом. Наташка, она проворная, зря не проспит, все успе-
ет сделать. Тут уж ничего худого о ней не скажешь.
И не ругались с ней попервости. Потом уже началось и
потянулось, потянулось без остановок. Один — задири-
ха, другая — неспустиха, какая уж тут остановка.

Антон так раздумался, что и про корни позабыл. Сел,
упер кулаки в щеки и просидел бы так, наверно, долго.
Но Лешка привел его в память.

— Расселся, как на курорте,— сказал он,— Я уже
вот сколько накопал, а у тебя — горсть.

Антон поднялся, стал с остервенением рыть мягкую
песчаную землю, выдергивать бурые кривули корешков.
Хотело- ь хоть на время отшатнуть от себя бесполезные
думы. Пускай все идет своим ходом. Но нет — от дум не
отгородишься.

Проснулись утром — кругом туман, густой и белый.
Будто облака прилегли ночью на землю отдохнуть да
застряли, запутались в ветках деревьев. Тусклым
яичным желтком плавало в тумане солнце.

— В лес не пойдем?— спросил у Мартына Семено-
вича Лешка.— Петли я могу проверить с Жаргалом или
с Антоном.

— Должно разъяснить. Пойдем все, как условились.

В уме Антона сразу же отпечаталось: «Петли прове-
рить с Антоном». Выходит, Лешка перестал таить на
него обиду.

И, когда понесли Мартына Семеновича, Антон при-
строился в ногу с Лешкой, попросил:

— Давай понесу.

— Сами как-нибудь справимся,— уязвил его Лешка.

Антон поплелся сзади, отстал. Сырая трава заглуша-
ла их шаги, туман скрыл из виду. Антон огляделся. Ту-
ман все затянул, все спрятал, мир стал тесным, уныло-
серым — ни окна, ни просвета. Антону стало не по себе,
на минуту мелькнула мысль, что туман так никогда и
не исчезнет и он заблудится в нем. Прибавил шагу,
едва не закричал, чтобы подождали.

Они остановились в березняке. Мартын Семенович
попросил сорвать невысокое растение, увенчанное мел-
кими белыми цветами, собранными в зонтик.

— Это сныть.— Он отщипнул несколько листков,
разжевал сам, дал попробовать Лешке.— Как на вкус?

— Ничего, сочные.

— То-то и оно-то — сочные. С ними можно щи ва-
рить.

— А почему вы раньше о них не говорили?— спро-
сил Жаргал.— Я бы нашел.

— Есть другое растение, вех называется. Такие же
у него листья, цветы разве помельче. Не дай бог суп из
него сварить. Ученые поговаривают, что Сократа отра-
вили ядом веха. Я умею отличать сныть от веха и вас
научу. Так что щи у нас будут.

Туман помаленьку редел. Он уже не нависал сплош-
ной пеленой, а стлался между деревьями растрепанны-
ми космами. А когда подошли к первой петле, засвети-
лось солнце.

Петлю Жаргал и Лешка поставили хитро, с подве-
сом, но приманку привязали слишком высоко. Если
медведь не очень голодный, не полезет ни за что. Антон,
заметив эту ошибку, вроде бы даже обрадовался: не все,
за что берутся, выходит у них гладко. Уж он-то бы так
не поставил.

Ошибку заметил и Мартын Семенович. Петлю тут
же переставили. Все были уверены, что и вторая петля
стояла без пользы. Шли к ней без опаски. Треск дерева,
сдавленный хрип заставил остановиться. За деревьями
билась, ворочалась бурая копна.

Антон отвел рогатиной ветки, замер. Трос перехва-
тил медведю брюхо, подтянул к стволу сосны. Учуяв
людей, зверь рванулся в сторону, скоблинул когтями
землю. Валежина, натянувшая трос, подскочила, грозя
сорваться.

С рогатиной наперевес, боком, боком, мелкими шаж-
ками Жаргал стал приближаться к зверю. Антон пошел
за ним.

Медведю удалось вцепиться в землю всеми лапами.
Натянутый до предела трос стонал; скоба, вбитая в
ствол, скособочилась, выворачивая белые щепки. Обо-
стренным зрением Антон вбирал одновременно и скобу,
и медведя с разинутой пастью, маленькими злыми гла-
зами, и Жаргала, с лицом желтым, как осенний лист.
Целясь в грудь, Жаргал взмахнул рогатиной. Когти зве-
ря вырвались из земли, и трос поволок его к стволу. Ро-
гатина скользнула у него около уха, вонзилась в землю.
Медведь бил, рвал лапами землю, хватал ее ртом и вы-
плевывал с яростным рыком. Антон заторопился, занес
над головой рогатину, рубанул ею, как топором. Со зво-
ном лопнул трос, хлестнул концом по сосне. Медведь ку-
барем полетел мимо Жаргала, заревел и нырнул в
кусты.

Ничего не понимая, Антон оглянулся. Лешка стоял у
носилок с ножом в руке. Глаза у него были большие-
большие. Душа, конечно, ушла в пятки и еще не верну-
лась на законное место. Мартын Семенович сидит, по-
давшись вперед, крепко стиснув руками носилки. Жар-
гал с недоумением уставился в ту сторону, где исчез
медведь, и кровь медленно приливает к его лицу. Антон
глубоко, жадно, будто ныряльщик, только что выско-
чивший на поверхность воды, вдохнул в себя воздух,
посмотрел на небо с поредевшими перистыми обла-
ками.

Позднее, когда возбуждение улеглось, Антон наконец
сообразил, что медведя упустил он. Хрястнул по тросу.
С перепугу не совладал сам с собой. А они молчат... На-
верно, ничего не заметили. Лучше бы заметили, пору-
гали, поворчали.

Лешка только что вернулся из лесу, принес целую
охапку сныти. Мартын Семенович стал отщипывать
листья и бросать в котел. Жаргала и Антона на новом
таборе не было. Рано утром они ушли на болото — ис-
кать дорогу, а Лешка остался, чтобы сготовить обед.
День стоял пасмурный, с неба, как пыль, тихо трусил
дождик.

Спички у них кончились. Огонь добывали из камня
при помощи откованного Жаргалом огнива. Лешка при-
готовил сухой травы, смолистых щепок, вынул из бере-
стяной скрутки фитиль с нагаром (на него пошла вата
из телогрейки Антона), приложил его к осколку белого
камня, ударил огнивом. В сумраке балагана вспыхнули
искры. Как Лешка ни бил, искры летели вниз, на коле
ни, и фитиль не загорался.

— Не получается, Мартын Семенович.

— Получится. Дело-то пустяковое.

— Ну да?— усмехнулся Лешка.

— Не «ну да», а да! Надо уметь делать все. Приго-
дится. Жизнь иной раз видишь как поворачивается.
А ты над ней всегда хозяином будь. Не станешь хозяи-
ном, если ничего не умеешь.

— Всего не узнаешь, всему не научишься.

— Ты гляди — усвоил!—Мартын Семенович обер-
нулся, взял у Лешки огниво.— Может, и верно, что все-
му не научишься. Но истину эту, замечаю, чаще всего
вспоминают дремучие невежи да ленивого ума люди.
А помнить надо бы другое: знание, умение — не груз в
котомке. Чем больше, тем легче идти.

Корявыми, с виду неловкими пальцами Мартын Се-
менович зажал камень с фитилем, одним ударом запа-
лил вату.

— Здорово!— засмеялся Лешка.

Улыбнулся и Мартын Семенович:

— Ничего не здорово. Поучись — и у тебя выйдет.
Ты же сметливый парень.

Разложив костер, Лешка долго бил по кремню огни-
вом. Тонкие губы были упрямо сжаты, на лбу сползлись
морщины. Сейчас он сильно походил на своего отца, че-
ловека упрямого до своенравия. Лешка даже не заме-
чал, что мокнет под дождем. Мартын Семенович позвал
его в балаган — не откликнулся. На новом месте бала-
ган сделали добротный, на два ската, с небольшой ды-
рой входа. Сейчас в нем было сухо, тепло.

— Зажег!— Лешка поднял фитиль с синей струйкой
дыма.

— Я же говорил — ничего хитрого. Все дело в том,
чтобы в нужное место уронить искорку.

«Да, все дело в том, чтобы уронить искорку,— ого?
нек сам разгорится»,— повторил он про себя. Это очень
просто. Но многие этого не понимают. И сам он тоже
понял это недавно. Правда, что век живи, век учись...

С болота Жаргал и Антон вернулись мокрые с ног
до головы. Никакого хода в топях не нащупали.

Они подбросили в огонь дров, повесили сушить одеж-
ду. Растирая голую грудь, Жаргал проговорил:
— Следы сохатого опять видели. Думаю, сохатые
на берег из болота вышли.

— Ничего чудного. В болоте они кормятся.

— А не могли с той стороны прийти?

— Кто же их знает? По топям они ходят ловко, ни
один зверь с ними не справится. А что?

— Так просто.

После обеда все трое пошли проверить самострелы.
Мартын Семенович остался один. Сидел в балагане,
ошелушивал корни. Погода не прояснялась. Небо было
затянуто грязно-серой пеленой, с неровными светлыми
потеками. Оно было как давно не мытое окно. Вверх по
склонам скалистого кряжа тянулись веревки тяжелого,
сырого тумана и пропадали в серой мути, скрывающей
вершины. Лес напитался влагой; ветви деревьев, ку-
старников прогнулись, огрузнев от тяжести капель; зем-
ля набухла и уже не принимала в себя воду. Мутные
ручейки сползали в лужи.

Сгущались сумерки. Дождь усиливался. Мартын Се-
менович выполз наружу, набросал дров в затухающий
огонь, прислушался. В лесу, кроме тихого шелеста дож-
дя, не было никаких звуков.

Он забеспокоился. Не случилось ли что с ребятами?
Самострелы стоят недалеко, должны бы давно обер-
нуться. Что бы им так-то, ни с того ни с сего, задержи-
ваться в мокром лесу до потемок?.. Но что могло слу-
читься? Мало ли всяких неожиданностей и случайно-
стей поджидает человека на звериных тропах. Что, если
опять в петлю залез медведь и они не совладали с ним?
Или самострел ранил кабана? Хватит у них догадки не
лезть на клыки раненого зверя?

У огня он просидел до наступления ночи. В шепчу-
щем мраке растворились деревья. Он заполз в балаган,
сел у входа. Может быть, ничего не случилось, просто
не подрассчитали время и теперь блудят в темноте. По-
пробуй найти дорогу, если в трех шагах ничего не
видно.

Он снова вылез наружу, повесил пустой котел на та-
ган, отвернутый от огня, ударил по нему палкой. Котел
глуховато бумкнул, звук застрял в сырых ветках де-
ревьев, запутался в нитях дождя. Вряд ли его услышат...
Но он бил и бил по котлу, пока рука не устала. Остано-
вился. Ни ответного крика, ни хруста ветвей под нога-
ми, только шепот дождя. Капли сыпались на лысину,
скатывались по ней на щеки, застревали, скапливались
в редкой бороденке. Сидел неизвестно сколько, на-
сквозь промок, продрог. Вернулся в балаган. Теперь уж
они не придут. Если бы были близко — услышали. Зна-
чит далеко. Только бы не вздумали блудить в темноте,
дождались утра. Спать под открытым небом в такой
дождь едва ли придется, но огонь гореть будет — на-
мерзнутся не очень.

XIX

А с ними ничего особенного не случилось.

Как обычно, вначале они проверили петли. Нажива
оставалась нетронутой. Пошли к самострелам. Стрела
одного из них оказалась спущенной, но ни стрелы, ни
убитого зверя поблизости не было. Наконец после дол-
гих поисков обнаружили обломленное, залитое кровью
древко, капли крови на траве, на ветках. Коза — это
было видно по следу — напоролась на самострел недав-
но, иначе дождь успел бы смыть кровь. Не теряя вре-
мени, они пошли по следу, держаться которого было не
просто. Местами капли крови совсем исчезали, и тогда
приходилось идти по следам, оставленным копытцами.
Хорошо, что они на сырой земле отпечатывались отчет-
ливо. Коза часто останавливалась, ложилась на землю.
В трех местах, где она лежала, расплывались лужицы
крови.

— Мучится, бедная,— пожалел ее Лешка.— Куда
идет с такой раной?

— Коза на рану крепкая,— сказал Антон.— Может
сутки бродить, обрызгивая след кровью. По-доброму-то
за ней ходить не надо бы. Полежит подольше на одном
месте, уснет...

— Не ходить можно бы, но как потом след най-
дем?— спросил Жаргал.— Дождь все смоет.

— В том-то и дело, Жаргалушка. Она, понимаешь,
убежит, честно говорю, убежит!—заторопился Антон,
даже не скрывая своей радости, что его слушают, с ним
говорят.

На каждом новом месте крови оставалось больше, а
лежки становились чаще.

— Доходит. Теперь не разговаривайте,— предупре-
дил Антон.— Должна быть где-то тут.
И верно, прошли еще немного — впереди что-то вро-
де бы треснуло, прошумело. Бросились туда, увидели
под кустом боярышника придавленный к земле круг
травы, кровь, выковырнутую ногами землю. Коза только
поднялась, дождь еще не успел разбить комочки земли,
повисшие возле следа на травинках. След уходил в ча-
щу. Они побежали по нему. И вдруг совсем близко, за
зеленью ветвей, метнулось рыжее пятно... Гуран, вски-
нув голову, увенчанную ветвистыми рогами, выскочил
на поляну, тяжелыми прыжками пересек ее, исчез в за-
рослях жесткого ерника.

С этой минуты они почти не выпускали его из виду.
Отбежав немного, гуран ложился, но, стоило им при-
близиться, вскакивал и бежал, вытянув голову. Пере-
бежки становились все короче, и вот наступил момент,
когда он уже не смог подняться.

И тут только заметили: приближается вечер, а где
они находятся, в каком месте — неизвестно. Гурана
убили на поляне, усеянной крупными угловатыми кам-
нями. В двухстах шагах возвышался гладкий, будто
обструганный, утес, наискось перечеркнутый узкой
щелью. Под утесом взбитой пеной шумела под дождем
густая зелень кустарников.

— Надо будет огоньку... Подсушимся, печенку под-
жарим. А?— спросил Антон.

— Печенку жарить — это хорошо,— одобрил Жар-
гал. Чуть подумав, добавил:— Ночь застанет, что делать
будем?

— Все равно в дороге ночевать. Пошли.— Лешка
дернул Жаргала за рукав.— Дровишек насобираем,
пока Антон обдирает...

За кустами у подножия скалы сохранилась узенькая
полоска сухой земли. На ней и развели огонь. Сухих
дров поблизости было мало. Жаргал и Лешка разошлись
в разные стороны, собирая у скалы намокшие палки,
сучья. Лешка подобрал толстый обломок валежины, по-
ставил его к скале, намереваясь взвалить на плечи.
И тут его взгляд упал на трещину, видную издали. Па-
дая с вершины, она не достигла метров двух до под-
ножия скалы и закончилась дырой с рваными краями.
Трещина и дыра были как восклицательный знак, вре-
занный в монолит утеса. Лешка подтащил валежину к
дыре, взобрался по ней, заглянул внутрь. У края топор-
щились палки заброшенного орлиного гнезда, а за ним
чернела пустотой пещера.

— Жаргал, иди сюда! Тут пещера.

— Большая?

— Не видно, темнота...

— Обожди, сейчас посмотрим.— Жаргал наснимал
с березы коры, взял из костра головешку.— На, по-
лезай.

Лешка пролез в дыру, сел на орлиное гнездо, запа-
лил бересту. Пещера постепенно расширялась, дно ее
покато опускалось вниз. Пламя трепетало на серых
сводах, проваливалось в глубокие трещины. Дальше пе-
щера, расширяясь, стала настолько высокой, что они
могли распрямиться во весь рост. Свод был неровный;
из него выпирали острые глыбы, готовые, кажется, со-
рваться в любую минуту. То расширяясь, то сужаясь
так, что приходилось протискиваться боком, пещера ухо-
дила вниз. Закончилась она щелью с острыми краями.

Воздух в глубине пещеры был сухой, застойный, с
прогорклым запахом пыли; ближе к выходу со сводов
свешивались клочья засохшей паутины.

— Тут мы и заночуем,— сказал Жаргал.— Повезло...

В пещеру натаскали дров, втянули гурана. Костер
разложили неподалеку от входа, и дым вытягивало в
щель, точно в трубу. Пока жарили на углях печень гу-
рана, просохла одежда, развешанная на стенке у кост-
ра. После ужина отгребли огонь, настлали на горячие
камни веток и легли спать, тесно прижавшись друг к
Другу.

Утром Лешка поднялся, чтобы разложить огонь.
Дров было маловато, и он пополз к выходу. Дождь все
еще не перестал, но был реденький, мелкий. Холодный
ветер гулял над лесом, взлохмачивал крону деревьев,
трепал листья кустарников, заворачивая их вверх ис-
подней, светлой стороной, приглаживал траву на поля-
не. Сверху камни на поляне были как стадо овец на
пастбище. Но что это? Один из камней, там, у самого
леса, как будто шевелится? Ну точно!

— Ребята, смотрите-ка, что там?..

Рядом с ним, теснясь, высунулись из дыры Жаргал
и Антон.

— Однако, это медведь?—Глаза Жаргала сузились
в щелки.— Медведь.

6 Через топи

81
— А ведь верно!— подтвердил Антон.— Чего он тут
лазает?

Медведь медленно передвигался против ветра, оста-
навливался, к чему-то принюхивался.

Сосредоточив все свое внимание на медведе, они не
видели, что на другой стороне поляны из чащи вылез
огромный кабан. Он тоже держал нос по ветру и быстро
трусил по траве, будто плыл в ней, рассекая зеленые
волны клином мощной головы. Не сразу сообразили ре-
бята и то, что медведя (кабана тоже) манил к себе за-
пах внутренностей гурана, брошенных Антоном.

Медведь добрался до внутренностей, обнюхал их, по-
шевелил лапой, с хозяйской неторопливостью обошел
вокруг, как бы оценивая находку. Появление кабана,
который вылетел из-за камней в трех шагах, было для
медведя (и для людей тоже) полной неожиданностью.
Он попятился, чифкнул. Кабан резко щелкнул клыками,
ринулся на медведя. Хрипло рявкнув, медведь ловко
уклонился от встречи. Кабан, прямой, как обрубок брев-
на, проскочил мимо, моментально развернулся, взрыв
копытами землю, и сразу же бросился в новую атаку.
Сшиблись. Шум, возня, пыхтение... И вдруг горы рас-
кололись от леденящего душу рева медведя, хриплого
и гулкого. Когда противники разошлись, ребята увиде-
ли на боку медведя огромную рану: будто острым как
бритва ножом его полоснули. Обезумев от боли и яро-
сти, медведь уже не уклонялся от встреч с кабаном,
орал, прыгал за ним, хватал зубами горбатый загри-
вок, молотил по спине лапами, не замечая, не чувствуя,
что страшные клыки противника изрезали всю брю-
шину.

Во все стороны летели ошметки грязи, клочья шер-
сти, брызги крови. Битва кончилась так же внезапно,
как и началась. Медведь изловчился и обрушил на спи-
ну кабана могучую лапищу. Будто сломанная жердь,
хрустнула кость. Кабан осел на задние ноги, потащил
их за собой. Медведь — за ним, клацнул зубами, но сил
у него уже не было, свалился и пополз, оставляя за собой
темную полосу. Он уползал к лесу, слабея с каждой
минутой. Наконец остановился, судорожно дергаясь, и
замер. Кабан волочил перебитый зад в другую сторону.
У него хватило сил добраться до леса, но и он ткнулся
носом в чащу, затих.
На том месте, где они бились, остались круг истол
ченной травы и вбитая в землю требуха гурана.

Потрясенные буйством дикой, необузданной ярости
и силы, люди долго молчали. Им не верилось, что все
уже кончилось, казалось, кабан и медведь разошлись
для передышки. Но проходили минуты, а недавние про
тивники оставались неподвижными.

— Что, они так и будут лежать?— шепотом спросил
Лешка.

Ему никто не ответил.

Антон спустился, насобирал дров, подал Лешке.
Каждый для себя изжарил кусок мяса; позавтракали.
Звери по-прежнему не подавали признаков жизни.

— Ну что, пойдем?

— Пошли.

Осторожно, с рогатинами наготове приблизились к
медведю. Предосторожность оказалась излишней: мед-
ведь истек кровью.

Кабана пришлось добивать. Жизнь слишком мед-
ленно, неохотно покидала могучее, будто литое тело...

Ни с того ни с сего они оказались обладателями
огромного количества мяса. Кабана и медведя раздела-
ли, подняли в пещеру. С собой взяли столько, сколько
могли унести.

XX

В лесу, продутом ветром, было солнечно. Свет про-
бивал крону деревьев, косыми столбами падал на сы-
рую землю. В нем купались метляки, сверкали слюдя-
ными крыльями стрекозы. Лес будто обновился, напол-
нился бодрой свежестью. Эту свежесть Лешка вбирал в
себя, как вбирают травы тепло солнца.

В пещере они забрали остатки мяса. Лешка шел поч-
ти с пустым рюкзаком. В рюкзаке Жаргала мяса было
тоже немного. Больше, чем у них двоих вместе, раза в
два больше, нес Антон. Никто ему столько не навали-
вал,— сам нагрузился. Лешку так и подмывало поехид-
ничать. С чего это, мол, ты стал таким падким на рабо-
ту? Уж и начал было, но Жаргал дернул его за рубаху:

— Нехорошо...

И Лешка замолк. Но совсем не потому, что был со-
гласен с Жаргалом. Начнешь задирать Антона, он
возьмет и взбрыкнет, откажется нести... Пусть попотеет,
долго прохлаждался. Там, в тайге, когда работали,
лишней иголки не брал. А мог бы иногда и помочь. Чер-
та с два такой поможет. У тебя ноги подламываются,
а он только сочувствует, только жалеет: «Тяжело? Бед-
ненький!» По глупости своей Лешка в ту пору жался к
нему. Теперь такими словами не подманит — учен.

На сыром песке Жаргал увидел след сохатого. По-
стоял, что-то прикидывая в уме.

— Вы на табор идите. Я по этому следу пройду.

Лешка не захотел от него отставать. Антон помялся
маленько и тоже за Жаргалом потянулся.

След петлял среди омытых дождем деревьев. Давно
ли все деревья леса казались Лешке на одно лицо; не
вдруг бы, пожалуй, отличил лиственницу от кедра, пих-
ту от ели. А много ли ума надо, чтобы отличить? Вон он,
кедр... Высится зеленым утесом, клочья моха на нем,
как седая борода. Лиственница совсем не то: она не
косматая, постройнее и посветлее. И меж собой деревья
разнятся. Тут, на поляне, сосны приземистые, в зеленой
хвое, будто в шубах, а там одна — без одежды, только
шапка на макушке. Проломилась она желтым стволом
сквозь гущину подлеска, подняла шапку свою до самого
неба.

Антон сначала шел впереди Лешки, потом стал от-
ставать. По его лицу градом катился пот, он все ниже
сгибался под тяжестью рюкзака.

Лешке стало жалко его, и, злясь на себя за эту жа-
лость, он резко потребовал:

— Давай понесу!

— Ничего... Я ничего, Лешенька.

— Давай же!

— Что у вас?— Жаргал вернулся.— О чем спор?

Чуть заметно улыбаясь и щуря глаза, он разделил
мясо.

Откуда-то прилетела желна, завертелась, застреко-
тала, будто хотела весь лес оповестить: «Трое тут!
Трое тут!»

— Зря вы, ребята...— радостно и виновато говорил
Антон.— Я бы, понимаешь, и так...

След сохатого вывел их к берегу болота, промятой
дорожкой в осоке сполз в ржавую воду. Лешка и Антон
повалились на траву. Жаргал сбросил рюкзак и пошел
по берегу, раздвигая руками траву. Ходил он долго,
чуть не ощупывая прибрежную грязь руками. Лешка не
понимал, чего он ищет. Мяса у них теперь хватит —
ешь сколько хочешь. За сохатым бегать надо было
раньше.

Жаргал вернулся, посидел немного, неуверенно про-
говорил:

— Обратно следа нет.

— Ну и что?

— Сохатый, я думаю, через болото ушел.— Жаргал
огляделся.— Место то самое, вон обгорелая коряга тор-
чит. Тут же и тогда след был. Тут есть дорога.

— Дорога?— Лешка недоверчиво засмеялся.— Какая
дорога?

— Через болото, конечно, дорога.

— Так давайте проверим. Антон, ты что сидишь?
Пошли.

— Не торопись,— остановил его Жаргал.— Дел тут
хватит. На табор сходим, потом вернемся.

На таборе вокруг огня валялись нанизанные на про-
волоку лоскуты мяса. К горьковатому дыму костра
явственно прибавлялся запах жаркого.

Мартын Семенович, с закатанными до локтя рука-
вами рубашки, срезал с костей мясо.

— Мы дорогу нашли,— сказал ему Лешка.

— Ну?— с недоверием и надеждой Мартын Семе-
нович посмотрел на Жаргала.

— «Нашли»!.. Зачем, Лешка, говоришь так?—
упрекнул Жаргал.— Дорогу еще надо искать.

— Будто не найдем! Скажи ему, Антон. Ты в таких
делах профессор.

Антон поскреб ногтем в бородке, пощупал для чего-
то свой острый нос. Лешка не дождался, когда он что-
нибудь скажет.

— Искать боитесь? Или помощи ждете? Нечего
ждать, самим надо. Давно ли голодовали, а теперь
мяса — завались, и все сами, одни, без помощи...

— Храбрый ты стал, как я посмотрю!—засмеялся
Мартын Семенович.— А что такое помощь, кумекаешь?

— А то нет?

— Навряд ли,— возразил Мартын Семенович уже
без смеха.— Поддерживать человека на ровном месте
под руку — не помощь. Тянуть за волосы из болота, ког-
да он сам туда лезет,— не помощь. Вспомни наш раз-
говор о знаниях.

— Это я помню, а что?

К чему клонит Мартын Семенович, непонятно было
Лешке. Зачем-то Антона поддел? Для чего Антон, если
разговор о дороге?..

— Без знаний, Лешка, да без навыков мы бы давно
пропали. А откуда у нас знания? От людей. Один тебя
научит топор в руках держать, другой не хлюпать но-
сом при неудаче, третий повернет на правильную до-
рогу. В том и сила твоя.

— Это само собой.

— Да нет, пожалуй что... Силен человек, видишь ли,
не сам по себе, а когда среди людей. Ты расхвастался:
одни остались, а в сытости, в тепле... Одни — не один.
Это понимать надо...

Хитро повернул разговор Мартын Семенович. Колет
и колет Антона. А тому что делать? Нечего делать. Си-
дит, уперев взгляд в колени, беспокойно шевелит паль-
цами. А виду не подает, будто не о нем разговор. Под-
дать тебе жару, а?

— Мартын Семенович, один человек мне так гово-
рил: у каждого пальцы только к себе гнутся — это как?
Тот человек говорит: природа так распорядилась.

— Старая побаска. Вот она, рука.— Мартын Семе-
нович вытянул жилистую руку в светлых волосинках,
сжал, разжал пальцы.— К себе гнутся — правда. Но
правда, Лешка, и другое: пять пальцев на руке челове-
ка. И оттого что пять, она может держать и топор, и ка-
рандаш, и ружье, и иголку. А один палец? Одним, друг
мой Лешка, только в носу копать способно.

Будто и ветру не было, а Антону запорошило глаза.
Он яростно тер их кулаками.

XXI

В ветвях старой сосны, высоко над землей, вороньим
гнездом чернела связанная из тальниковых прутьев сид-
ка. В ней, ничем не выдавая своего присутствия, таился
Жар. ал. Антон постучал сучком по стволу.

— Слезай.

— Тише! Слушай!— шепнул сверху Жаргал.

Антон замер, медленно поворачивая голову то в
одну, то в другую сторону. На болоте галдели птицы
За спиной стрекотнула и смолкла сорока. Антон ждал
что треснет сухая ветка, фыркнет зверь, но ничего нс
было, никаких звуков, кроме колготни болотных птиц.

Жаргал спустился с дерева, поправил съехавшую на
затылок фуражку.

— Ничего не слышал?

— Нет.

— Как будто мотор самолета гудел. Вон там.— Жар-
гал кивнул в сторону болота.

— Показалось, наверно.

— Возможно, и показалось.— Жаргал вздохнул,
вприщурку посмотрел на заходящее солнце.— Тебя ког-
да сменить?

— Когда хотите, мне всё равно.

— Я приду утром.

Жаргал ушел. Антон залез на дерево. Сидка была
удобная. Он расположился в ней, как в плетеном кресле,
достал из кармана кусок отваренной медвежатины, вы-
нул нож. Поужинал он, собственно, неплохо на таборе.
Но, когда под руками еда, время коротать способнее.

Сидку придумал Антон. Поиски дороги через болото
напротив следа сохатого ничего не дали. Вначале дно
было крепкое, а потом пошла непроходимая топь. Чуть
чего — готово, ухнул в тину по самые уши.

Теперь они будут ждать, когда через болото пойдет
сохатый. Посмотреть, как он минует опасное место,— и
порядок.

Над камышами проносились быстрые утки, важно
проплывали цапли. За болотом синели горбушки поло-
гих гор — близкие и недоступные. Но, так или иначе,
они доберутся до этих гор, выйдут к людям. Если сейчас
не удастся — зимой, по льду. Дома-то их теперь, навер-
но, и в живых не числят. Что было, интересно, с Наташ-
кой, когда узнала?.. Обрадовалась, поди? Не должна
бы. Ругалась, правда, кляла всяко, но погибели не же-
лала, такой дурости ни разу от нее не слышал. Нет, не
радовалась. Какая уж там радость! Сердце у нее от-
ходчивое, зла в нем подолгу не держала никогда. Надо
было в этот раз, дураку, повиниться перед нею, дак
куда там! А что теперь будет? Мартын-то ей сразу рас-
скажет про него: бросил, убежал, оставил больного,
немощного. Обязательно расскажет и, мало того, на-
стропалит ее, подожжет. Мировой тут не жди, разводом
дело пахнет.

Раньше бы его этим не шибко испугали — развод так
развод. Теперь все видится иначе. Одному, конечно,
жить можно, и даже неплохо. Денег сколько надо за-
всегда добудет. А куда с ними? Дружки, которые не
прочь выпить на даровщину, завсегда, понятно, найдут-
ся. А на кой черт они сдались?! Пока пьют — друзья-
товарищи, а вышли денежки — знать тебя не знают.
Нет, Антон, жизнь надо как-то переиначивать. Не пере-
иначишь, будет бить она тебя, как приблудную собаку,
гнать от тепла своих костров.

А что делать, как повернуть свою жизнь? Может, по-
каяться перед Мартыном Семеновичем, сознаться во
всем?

От земли к небу всплывали сумерки. Не видно стало
ни синих горбушек гор за болотом, ни самого болота.
С вершин скалистого кряжа потянуло свежестью. Антон
накинул на плечи телогрейку, застегнул под бородой
пуговицу. Можно было немного вздремнуть, все равно
ничего не видно. Пройди сейчас через болото целое ста-
до сохатых — не узнаешь, откуда и как шли. Вспомнив
про мясо, Антон стал на ощупь отрезать маленькие ку-
сочки и есть без всякого аппетита.

А может, не сознаваться? Может, поверит Мартын
Семенович, что ненароком откололся? Неужели не по-
верит, если хорошо поговорить с ним? Верил же рань-
ше, почему бы сейчас не поверить?

Поднялась луна, посеребрила метелки камышей и
сонные деревья; луна была полная, светила щедро, но
свет этот был какой-то обманчивый, будто и все видно,
а приглядишься — не различить, где кончаются кусты и
начинаются заросли камышей, и лесину одну от дру-
гой не отделишь. Все в этом свете сливается в одно, и
всюду лежат черные тени.

«Нет, не поверит Мартын Семенович»,— подумал
Антон и снова начал прикидывать, как ему жить даль-
ше. Так и эдак прикидывал — хорошего получилось не-
много.

С рассветом лес оживился, наполнился стрекотом и
щебетанием птиц. Вдали, за вершинами деревьев, под-
нялся столб дыма, подкрашенный с одного бока пер-
выми лучами солнца. На таборе встали и варили завт-
рак. Скоро придет Жаргал...

Антон повернулся к болоту, обшарил глазами осоку,
камыши. Вправо от него, далеко в болоте, что-то чер-
нело; этой черновины вчера будто не было. Или была?
Разглядеть, что там чернеет, мешало солнце. Антон
поднес к глазам кулаки и сквозь них, как в бинокль,
попробовал вглядеться в черновику — все равно ничего
не видно: очень уж. далеко. Но, кажись, это что-то жи-
вое, кажись, подвинулось немного ближе. Что, если это
сохатый с той стороны?

Уже не отрываясь, Антон следил за черновиной.
Чуть погодя она, приближаясь, раздвоилась. Теперь
Антон не сомневался, что через болото идут сохатые. Он
спохватился, что совсем не примечает, где они прохо-
дят. Животные двигались как бы вдоль берега. «Длин-
ная гряда камышей... Плешина чистой воды... Остро-
вок...»— отпечатывал Антон в памяти наиболее замет-
ные приметы.

На берег звери вышли недалеко от сосны, на кото-
рой таился Антон. Это была самка и здоровенный ро-
гач. Они постояли, потаращив уши, вглядываясь в сте-
ну леса, и скрылись в чаще.

Антон слез с дерева, устало потянулся, бросил на
траву телогрейку, лег. У него было такое чувство, какое
бывает, когда сделаешь что-то очень важное.

Через несколько минут он крепко спал.

XXII

В тот же день они прошли по следу зверей, отмечая
дорогу вехами — завязанными в узлы камышинами и
пучками осоки. Идти было трудно. Иногда брели по
пояс в воде, иногда, сбиваясь с направления, попадали
в топь. Возвращались назад и, прощупывая шестами
дно, шаг за шагом двигались дальше. Пока добрались
до крутого берега, выбились из сил. Мокрые с головы
до ног, вышли к чахлому ельнику, сели на кочки.
В трех шагах от них из болота вытекал ленивый, почти
задушенный водорослями ручей.

— По ручью и будем двигаться,— сказал Антон.—
Он выведет нас к реке, а река — к людям.

— Река близко?— спросил Лешка.
— Это я не знаю. Но ручьи всегда впадают в реки.

Серые зубцы скалистого кряжа с этого берега каза-
лись еще более острыми. Кое-где за них зацепились бе-
лые хлопья облаков. Лес у подножия синел сплошной
полосой. Где-то там их ждет Мартын Семенович. Томит-
ся от одиночества и неизвестности. Лешке захотелось
как можно скорее вернуться на табор, обрадовать его.
Ему досталось больше всех. А из-за кого? Не расхны-
кался бы в тот раз, и Мартын Семенович не сломал бы
ногу. До чего нежный и хлипкий был — вспомнить про-
тивно!

Передохнув, пошли обратно. Возвращаться было
много легче. Теперь они уже знали и направление, и
опасные места.

Даже с Мартыном Семеновичем на носилках идти
будет не так уж трудно, когда знаешь дорогу. К тому
же их трое. Устал — сменись, отдохни.

— Стойте!—Жаргал поднял предостерегающе руку.

Лешка быстро огляделся, ничего не заметил. А Жар-
гал смотрел назад поверх леса.

— Слышите?— спросил он.

Лешка приложил ладонь к уху. За лесом, похоже,
гудел мотор. Гул становился яснее, отчетливее.

— Самолет!— закричал Лешка.— Самолет гудит!

— Нет, не самолет... Тише.— Жаргал подмял под
ноги камыши, встал на них.

Вдруг из-за гор зеленой стрекозой вывернулся вер-
толет; сверкая лопастями винта, поплыл над кромкой
болота. Они закричали в один голос, будто там, на вер-
толете, их могли услышать. Первым опомнился Жар-
гал. Он сбросил пиджак, накинул его на шест и стал
размахивать им, как флагом.

Вертолет качнулся, стал заворачивать к ним.

— Увидели! Увидели!—Лешка приплясывал, раз-
брызгивая ржавую воду.

Снизившись над ними, вертолет повис, оглушая гу-
лом мотора. Вихри, поднятые винтом, ломали, пригиба-
ли к воде камыши. Открылась дверца, и к ним упала
веревочная лестница. Лешка уцепился за нее обеими
руками, будто боялся, что вертолет улетит.

— Поднимайся,— подтолкнул его Жаргал.

Зажмурив глаза, Лешка полез по качающейся лест-
нице.
Чьи-то руки подхватили его, втянули внутрь машины.
Кто-то, перекрикивая шум мотора, прокричал над ухом:

— Где четвертый?

— Там, в лесу!—закричал Лешка.

Последним в вертолет поднялся Антон. Жаргал и
Лешка протянули ему руки...

Захлопнулась дверца кабины. Покачиваясь, вертолет
поплыл над болотом к лесу, к синей струйке дыма,
ввинченной в небо.

ПОДЛЕСОК

ПОВЕСТЬ

1

Горная река норовисто вскипала на перекатах и с
шумом мчалась сквозь дремуче-косматый лес, весь в
пятнах увядающего березняка. Местами она подрезала
берега, и к воде свисали голые корни, бились на волне
ветки подмытых кустов тальника и черемухи.

У самой реки на поляне-лысине стояли сарай и кро-
хотная избушка, крытая неровным драньем. Перед рас-
пахнутой настежь дверью горел огонь, над ним на тре-
ноге тагана висел черный котелок с булькающим ва-
ревом. Старик-сторож, отворачиваясь от сизого дыма,
чистил красноперого ленка. Григорий сидел на чемо-
дане, посасывал потухшую папироску и прислушивался
к затихающему рокоту моторки. Лодка всего лишь ми-
нуты две назад отвалила от берега и, подхваченная
стремительным течением, мгновенно скрылась за пово-
ротом. Скоро и стук мотора растворился в шуме реки.

Неожиданно Григорий подумал, что допустил непо-
правимую оплошность: надо было с этой же лодкой вер-
нуться обратно. Почему такая простая мысль не пришла
ему в голову раньше? И вообще, почему он сюда по-
ехал? Почему?

Вроде бы и понятно «почему», а начинает разби-
раться, и нет уже никакой ясности. Снова, в который
уж раз, он восстановил в памяти злополучную историю
с подростом. Началось все это давно, когда он еще
учился в институте и проходил производственную прак-
тику в одном из леспромхозов Костромы. И вот там-то
его внимание привлекла новинка: лес костромичи вали-
ли не на землю, как это принято повсеместно, а на
подкладки. Простой и мудрый способ помогал им со-
хранить почти половину подрастающих елочек.

Родился и вырос Григорий в тайге, в поселке лесо-
рубов. На его глазах горы, покрытые лесом, оголялись,
трава гибла от зноя, и земля, в пупырях пней и желтых
потеках сыпучего песка, оставалась мертвой многие
годы. Несчастье — неизбежное, как считали,— было как
раз в том, что, вырубая спелый лес, лесорубы губили
и подлесок.

После института Григорий стал работать в управле-
нии. Освоившись с делом, принялся за разработку
рекомендаций по внедрению новой технологии лесоза-
готовок. Перечитал массу специальной литератуты, за-
вязал переписку с костромичами. Все подготовив, ре-
шил поделиться своими мыслями с начальником отдела.
Тот сдержанно похвалил, обещал поддержку и помощь.
Человек он был мягкий, сговорчивый, но не очень рас-
торопный. Забрав рекомендации Григория, положил в
стол. Дать им ход он почему-то не торопился. Григорий,
как мог, тормошил его, но ничего не добился. Тогда
спросил без обиняков:

— Долго еще собираетесь мариновать, Яков Про-
хорович?

— Экий Tbj быстрый.— Яков Прохорович добродуш-
но усмехнулся.— Так дела не делаются. Подсуну я твое
предложение, его — хоп!— приняли. Чтобы оно укорени-
лось, прижилось, следить будет кто? Мы с тобой.
А вдруг какая неувязка? Шкуру сдерут. Надо тщатель-
но изучить, продумать. Тщательно!

Григорий считал, что изучать нечего, надо пробо-
вать. Не убедив Якова Прохоровича, попытался дейст-
вовать через его голову и этим окончательно испортил
дело. Яков Прохорович рассердился, назвал его ябед-
ником, заносчивым мальчишкой. Григорий вскипел,
наговорил в ответ черт знает что, пригрозил, что под
его началом работать не будет.

— Как хочешь,— сказал Яков Прохорович.

Тут же Григорий написал заявление. А через не-
сколько дней получил назначение в Сосновский лес-
промхоз, на отдаленный участок.

Вскоре после спора с Яковом Прохоровичем Григо-
рий одумался. Его уход из управления означал, что
рекомендации так и останутся рекомендациями. Но у
него не хватало решимости взять обратно заявление и
вести открытую борьбу со своим начальником. Ждал,
что случится чудо, его оставят, рекомендации рассмот-
рят. Но старая истина, гласящая, что чудес на свете
не бывает, подтвердилась еще раз.

А сейчас он упустил последний шанс вернуться, до-
вести до конца задуманное. Почему не вернулся? По-
чему поехал? И впервые его пронзила беспощадная в
своей наготе мысль: «Струсил». Уклонился от схватки,
удрал, даже не пытаясь отстоять то, что считал самым
важным, значительным в своей работе.

С тоской огляделся. Кедры, обступившие поляну,
хранили молчание. В лесу стояла дремотная тишь,
только река шумела, плескалась у подмытых берегов и
неудержимо несла свои воды к седому Байкалу. Ста-
рик разрезал ленка, спустил в котелок и, поправив но-
гой дрова, потянулся.

— Однако, паря, будет дождик. Чую, доведется тебе
тут ночевать. Не придет машина, потому как грязища.

Подняв взгляд от тускло поблескивающей реки на
замутненное небо, Григорий равнодушно подумал: «Ка*
кая разница, где ночевать?»

2

Шел дождик — мелкий, холодный.

Свет фар скользил по размытой дороге, ощупывая
корявые стволы деревьев, черные испятнанные лишая-
ми скалы, то и дело выпиравшие из стены леса. В ка-
бине мерцал слабый свет приборного щитка, выхваты-
вая из темноты курносое лицо шофера, надвинутый на
глаза козырек кепки. Автомашина—лесовоз без прице-
па — бойко катилась по грязной, разбитой дороге. Ко-
леса то и дело проваливались в рытвины, заполненные
водой, поднимали тучи брызг, сверкавших в ярком све-
те фар.

Григорий сидел в кабине, крепко уцепившись за руч-
ку дверцы. Машину немилосердно трясло и мотало с
боку на бок, того и гляди расшибешь голову. Шофер,
несмотря на это, пытался завести разговор. Но Григо-
рий, занятый своими горестными размышлениями, боль-
ше отмалчивался.

Впереди разлилось целое озеро изрешеченной дож-
дем воды. Притормозив, шофер вгляделся вперед, ре-
шительно сбил на затылок кепчонку, на малой скорости
въехал в воду. С тихим урчанием, пробуксовывая, ма-
шина тяжело выползла на крутой песчаный косогор.

— Выбрались!— шофер облегченно вздохнул.—
А могли бы сесть.

Дальше дорога была сносной, и машина пошла бы-
стрее. На ветровом стекле, разгребая ломаные струйки
воды, мотался из стороны в сторону «дворник», в не-
плотно задвинутое боковое стекло втекал густо-сырой
воздух.

— Дороги у нас никуда не годятся.— Шофер искоса
взглянул на Григория.— Ямы, камни, пни.

Григорий вежливо согласился: «Ага, ямы». Шофер,
подождав, продолжал:

— Без привычки наш брат шофер на этих дорогах
не столько ездит, сколько вокруг машины на брюхе
ползает. Чуть что — засел, а то и авария. Я тут работаю
после десятого класса с прошлого года. Первое время
не мог ездить по таким дорогам. Тут я бы обязательно
врюхался.— Усмехнулся.— Вам бы, конечно, пришлось
лопаточкой поработать.

Чувствовалось, что шоферу до смерти охота побол-
тать со своим пассажиром. Односложные реплики Гри-
гория его, видать, нисколько не устраивали.

— Как вы, например, относитесь к таксистам?— Не
дождавшись ответа, с пренебрежением заметил:—Тоже
будто бы шоферы, а приглядись — извозчики. По ас-
фальту гонять кто хочешь будет, ты тут попробуй...

Машина подминала ленту песчаной дороги, светом
фар словно вырубала во тьме леса узкий коридор. По-
теряв надежду почесать языком со своим спутником, шо-
фер умолк. Немного погодя, он сказал с нескрываемым
неодобрением:

— А самая муторная работа — начальство возить.
Сидит с тобой, например, важная личность и словом
перемолвиться не желает. Бревна возить все-таки
лучше.

В поселок приехали поздней ночью, когда в окнах
уже не горели огни. Шофер долго барабанил в дверь,
звал какую-то Марусю. По жести кабины уныло посту-
кивал дождь, в непроницаемой темноте сдержанно шеп-
тались деревья. Шофер вернулся к кабине.
— Где будете ночевать?

— Ночевать? Тут в кабине и заночую.

— Вот еще!—фыркнул шофер.— Кабина не гости
ница, в ней спать не полагается. Пошли к нам.

3

За побеленной дощатой перегородкой кто-то возил-
ся с посудой: оттуда слышался звон тарелок и ложек.
Шофер успел умыться, голый по пояс он стоял перед
зеркалом и причесывал жесткие, свитые в крутые спи
рали волосы. В них застревала расческа, и парень стра-
дальчески морщился, скалил белые крупные зубы.
У него было красивое, загорелое тело с буграми разви-
тых мускулов, а лицо — угловатое, губы пухлые, нос ма-
ленький и слегка приплюснутый.

Домик был крохотный, разделенный перегородкой
на две комнатки и кухню. В комнатке, где сидел Гри-
горий, стояли стол под клетчатой клеенкой, узкая же-
лезная кровать, застланная серым суконным одеялом,
и этажерка с книгами — вот и вся обстановка, если не
считать стульев.

— Маруся, ты скоро?— спросил шофер.

— Сейчас... Вы где будете ужинать: в комнате или
на кухне?— В дверях показалась девушка в ситцевом
халате — такая же кудрявая, как шофер, такая же
круглолицая.

— Обожди, я посмотрю, чего ты наготовила.

Они ушли на кухню. Из-за перегородки Григорий
услышал ворчливый голос шофера:

— Опять пересолила. Эх ты...

— Будет тебе, Гоша, в самый раз.— Понизив голос,
Маруся спросила:— Это кто с тобой? Новый технорук?

— Да, новый технорук.

— Такой молодой! Слушаться не будут.

— Верно подметила, слушаться не будут, но не по-
тому, что молодой, а потому, что важность на себя на-
пускает. Надулся, как индюк.

— Ну уж, не скажи!— с тихим смехом возразила
Маруся.— На индюка он не походит ни капельки. Он,
как бурятский бог Будда. Помнишь, была у нас брон-
зовая статуэтка?..

Григорий невольно посмотрел на себя в зеркало.
Под черными, почти сросшимися у переносья бровями,
серо-голубые, сосредоточенно-угрюмоватые глаза, пря-
мые волосы упали на виски крыльями подбитой птицы.
Воротник рубашки смялся, слабо затянутый галстук
съехал набок. Ни на индюка, ни, тем более, на Будду
он не похож, это они зря говорят. Больше всего он по-
хож на побитую собаку. И то, что он так нелестно ду-
мал о себе, доставляло ему какую-то злую радость.

Приглашая к столу, шофер спросил:

— Как вас зовут?

— Григорий Владимирович Доронин.

— А меня — Гоша. Георгий Васильевич Аремпилов.
А это моя сеструха — Маруся, Мария Васильевна Арем-
пилова. Тоже, между прочим, десятиклассница, как и я,
добровольно пошла на производство.

— Рад познакомиться...— сказал Григорий и с ус-
мешкой добавил:— Вы хорошие ребята. А есть — важ-
ничают, как индюки, есть — ничего не понимают, как
меднолобые статуи. Правда же?

Не моргнув и глазом, Гоша задорно подхватил:

— Что правда, то правда! Всех возит на своем хреб-
те наша древняя планета, но не всем дано летать на
ее спутниках. Это, между прочим, понимать надо.

«Ну и гусь же ты!»—с удивлением подумал Гри-
горий.

4

Дождь не перестал и утром. С блекло-серого неба
неслышно сыпалась мелкая морось. За штакетниковой
оградой в мутном свете ненастного дня вставали размы-
тые очертания вздыбленных гор, темнели провалы глу-
боких падей. Кое-где к склонам гор липли клочья рых-
лого тумана.

Во дворе у самого крыльца расплылась большая лу-
жа, вокруг нее земля сочилась мутной влагой. Григорий
остановился на нижней ступеньке, примериваясь, как
лучше миновать лужу, не замочив ног, обутых в лег-
кие городские туфли.

На улице звучно прочвякала грязь и, разбрызгивая
воду блестящими резиновыми сапогами, в ограду во-
шел Гоша. С его замасленной телогрейки капала вода,
намокший козырек кепки навис над глазами. Гоша при-
ветливо улыбнулся, взглядом карих внимательных глаз
100
ощупал куртку Григория, брюки, туфли, покачал го-
ловой.

— Например, тротуаров у нас пока не имеется.
Могу уступить свои сапоги. Хотите?

— Нет, не хочу. У меня кожа непромокаемая. Будь
здоров, доброволец. За чемоданом я приду вечером.

Ему, наверное, следовало быть чуть повежливее с
этим разговорчивым парнем, да и сапоги были бы кст
ти. Но он не хотел, чтобы его кто бы то ни было считал
этаким городским пижоном в узких брючках. Таким он
никогда не был и уж, конечно, исходил столько таеж-
ных троп и дорог, сколько Гоша, должно быть, не изъез-
дил на машине.

Шагнув с крыльца прямо в лужу, Григорий вышел
на улицу. В туфли сразу же налилась вода, при каж-
дом шаге она противно чавкала и цедилась сквозь
пальцы.

Поселок был небольшой, в одну улицу, все домики
новенькие, с неуспевшими потемнеть срубами. Контора
стояла на самом краю улицы, упиравшейся в густые
заросли кустарников, над которыми то тут, то там воз-
вышались темные конусы елей. Тщательно счистив с
туфель липкую грязь, Григорий толкнул дверь и ока-
зался в просторном, не разгороженном на кабинеты по-
мещении. На сосновых лавках сидели люди, курили,
разговаривали. В густом дыму расплывались, как в ту-
мане, лица. На полу валялись окурки и ошметки грязи.

В углу за некрашеным столом, наскоро сколочен-
ным из досок, сидел белокурый худощавый мужчина.
Дождевик с откинутым капюшоном торчал на нем ко-
робом, от этого плечи мужчины казались непомерно
широкими, а голова, наоборот, очень маленькой.

Григорий подошел к столу.

— Вы — Федор Петрович Стрельцов?

— Да, я. А вы — новый технорук?— Он протянул
крепкую жилистую руку, скупо, одними губами, улыб-
нулся и сразу же перешел на «ты»:— Садись, вникай в
наши дела.

Разговор шел о дороге, которая из-за дождей места-
ми пришла в полную негодность. Стрельцов, кажется,
настаивал на продолжении вывозки леса, но ему упрямо
возражал грузный мужчина с вислыми усами репинско-
го запорожца.
— Шутка сказать — возить!— ворчал он.— Оконча-
тельно испортим дорогу, покалечим технику-

Слушая его, Стрельцов нетерпеливо ерзал на стуле,
едва тот кончил, отчеканивая каждое слово, сказал:

— Будем возить! План мы должны выполнить при
любой погоде, в любых условиях. Ясно?— помолчал,
будто ожидая возражений, и тихо, мирным голосом
продолжил:—Сидеть дома, поглядывать — не проясни-
ло ли — легче всего. Таким путем и технику сохранишь,
и мозолей на руках не набьешь.

Усатый дядя опять было начал тянуть свое, но
Стрельцов не дал ему говорить:

— Хватит, Матвей Михайлович, все понятно. Сегодня
будем ремонтировать дорогу, завтра —возить лес. Точка!

Ребром ладони Стрельцов слегка стукнул по столу,
как бы обрубая сомнения. Григорию была по душе его
напористость, решительность. Такой не станет тянуть
волынку, выжидать, в раздумье почесывая затылок, при-
кидывать — выйдет или не выйдет, получится или не по-
лучится.

Люди разошлись, Григорий и Стрельцов остались
вдвоем. Твердый взгляд светлых глаз Федора Петрови-
ча уперся в лицо Григория.

— Направили? Или сам, по доброй воле приехал?

— По доброй воле...— Григорий запнулся под его
изучающим взглядом (какая уж там добрая воля!),
смутился и, сердясь на свое смущение, с ожесточением
уточнил:—По доброй воле начальства.

— Вот как?— Стрельцов отвернулся.— Давно из ин-
ститута?

— Нет. Но очно я учился всего последних два года.
После средней школы работал в леспромхозе: немно-
го — вальщиком, еще меньше — трактористом, совсем
мало — мастером лесопункта. Опыта — кот наплакал.

Григорий словно бы задался целью выставить себя
в самом невыгодном свете. А на самом деле он сейчас
не знал, чего больше хочется — расположить к себе это-
го человека или с первой же встречи дать ему понять,
что на энтузиазм своего технорука он может не рассчи-
тывать. Пока что он твердо знал одно: лукавить тут
нечего, пусть знает все.

— Я приехал сюда без всякого желания и даже не
знаю, смогу ли работать. Скорей всего вернусь...
— О желании я не спрашиваю,— Стрельцов смотрел
в заплаканное окно, потирал ладонью впалую щеку.—
Это твое, так сказать, внутреннее дело. Но болтаться
туда-сюда не позволю, учти наперед. Работы у нас
полно. Лесопункт новый, коллектив еще не сложился,
а неполадок хоть отбавляй.— Он встал, пробежал паль-
цами по пуговицам дождевика, надвинул капюшон.—
Пойдем на трассу.

На небе по-прежнему не было ни просвета, все так
же сыпал мелкий дождик. Взъерошивая крону деревьев,
с низовьев реки потягивал холодный ветер.

5

Лесопункт Золотая Падь был если не самым отда-
ленным в Сосновском леспромхозе, то самым малодо-
ступным. До Кряжей, где сошел с лодки Григорий, мож-
но было добраться только по реке. На берега там и не
суйся — то горные кручи, то калтусы с застойной, за-
плесневевшей водой. По ним не то что на машине —
пешком не всякий пройдет. Урыка — река бойкая, свое-
нравная, грузы доставлять по ней небезопасно, а потому
на лесопункт забрасывали только самое необходимое.

Стрельцов коротко перечислил, чего не хватает для
нормальной работы. Говорил он об этом спокойно, мо-
жет быть, даже с тайной гордостью: смотри, дескать, у
нас нет того, нет этого, а ничего, живем не хуже дру-
гих. Может быть, он и не гордился, но уж во всяком
случае не жаловался, принимал положение таким, ка-
ким оно и было.

Лесовозная дорога извивалась по дну узкой сумрач-
ной пади, густо заросшей пихтачом и ольховником. По
раскисшим колеям ползли мутные ручейки, в ямах и
рытвинах скапливалась вода. Почти на всей трассе ра-
ботали люди, засыпая хрящом колеи, забивая ветками
кустарников низины. В сыром воздухе вязли все звуки:
звон лопат, стук топоров...

Придирчиво осматривая дорогу, Стрельцов давал ко-
роткие, точные указания, иногда нетерпеливо хватался
за топор или лопату и показывал, как надо делать. По
хмурому, озабоченному лицу Григорий видел, что он
сомневается в надежности дороги. Когда сели переку-
рить, Стрельцов, как бы размышляя вслух, сказал:
— Если машины не пойдут, план завалим.

Они сидели на колодине под косматой, замшелой
:'лью. Ветер покачивал ее слегка, и на них падали
крупные капли, стучавшие по дождевику Стрельцова,
будто по жести. Придавив к колодине окурок, Федор
Петрович поправил острый конус капюшона.

— Ничего, вытянем. Не может быть, чтобы не вы-
тянули.

Григорий повторил про себя: «Ничего, вытянем»—и
представил Стрельцова на своем месте там, в управле-
нии. Уж он-то наверняка не стал бы писать заявление...

Пошли дальше. Дорога, припадая к подножию гор,
огибая крутяки, поднималась все выше, но и тут, точно
так же, как в пади, по колеям текла вода. Почти у са-
мой лесосеки Григорий увидел Марусю. На ней были
брюки, заправленные в кирзовые сапоги, непромокаемая
туристская куртка с застежкой «молнией». Втаптывая
в колею охапку веток, она приветливо помахала ему
рукой, улыбнулась.

— Может быть, помочь?—спросил Григорий.

— Справлюсь.

— Ты здесь и работаешь?

— Нет, я лес принимаю. А сегодня всех сюда напра-
вили. И Гоша тут. Вы на него, случайно, не обижаетесь?
Сначала на него все обижаются. Он вредный и беспо-
щадный к недостаткам.

— Я, Маруся, тоже беспощадный к недостаткам,—
усмехнулся Григорий.— К чужим, разумеется.

Затрещали кусты, и на дорогу вышел по-медвежьи
неуклюжий дядя с усами, тот самый, что упорно не со-
глашался с Федором Петровичем.

— Беги-ка, дочка, к Роману Сычеву, помоги ему
выбоину заделать, один-то он там никак не управится.

Григорий пошел догонять Стрельцова, и Матвей
Михайлович направился вместе с ним. Его пудовые са-
поги с хрустом давили сучья, оставляли на земле глубо-
кие вмятины.

— Принимаешь, значит, дела? Давно бы пора,
Стрельцову одному никак невозможно...

Говорил Матвей Михайлович неторопливо, прила-
живая слово к слову, как кирпич к кирпичу. Он был
очень крупный, неповоротливый, с широким невырази-
тельным лицом и носом-картофелиной. Тяжелый подбо
родок упирался в стоячий воротник телогрейки, испач
канной мазутом.

— Работать с нашим начальником, парень, все рав
но что по горной реке плот гнать, никакого передыху
не будет, вертись юлой, не то расшибешься о камни.—
Маленькие, глубоко спрятанные глаза глянули на Гри-
гория неожиданно остро, проницательно.— Зорче в дело
вглядывайся, парень, его слушай, но и своим мозгам да-
вай работу. Свой-то ум завсегда надежнее.

Работа продолжалась целый день, до самых поте-
мок. Григорий и Федор Петрович все время были вмес-
те, месили ногами грязь вдоль трассы, застланной вет-
вями и оттого похожей на толстую ковровую дорожку.
Григорий промок до нитки, устал. В темноте он потерял
Федора Петровича и вернулся в поселок с бригадой ле-
сорубов. Когда они разошлись по домам, вспомнил, что
о жилье побеспокоиться не удосужился.

В поселке мягко стучала передвижная электростан-
ция, свет из окон домов косыми полосами ложился по-
перек дороги. На поблескивающую рябь луж с черного
неба сыпались бисеринки дождя.

Григорий решил переночевать в конторе, дверь кото-
рой оказалась не запертой. Он зажег свет, присел на
скамейку у холодной печки. Никогда до этого ему не
приходилось чувствовать себя таким одиноким, не-
устроенным, как в тот вечер. Тяготило и угнетало не
то, что придется ночевать на голых скамейках (в охот-
ничьих скитаниях по тайге привык ко всему), главное —
он так и не решил для себя, что делать дальше: уехать
или остаться? Остаться, значит, покорно снести урок,
преподанный Яковом Прохоровичем. Уехать — тоже не
лучше. Теперь, когда он приступил к работе, это будет
выглядеть как самое заурядное дезертирство.

Так ничего и не придумав, он отправился за чемо-
даном. Мокрая одежда липла к телу, вызывая озноб,
капли дождя, попадавшие за воротник, заставляли
ежиться.

В домике Аремпиловых жарко топилась печь, на
плите кипел, позванивая крышкой, пузатый эмалирован-
ный чайник. За столом, кроме Гоши и Маруси, сидела
девушка в теплом свитере, пила с блюдечка чай.

Маруся пригласила, его ужинать.
— Спасибо, я не хочу,— отказался Григорий.—
Я за чемоданом.

— Где устроились?—осведомился Гоша.

Григорий промолчал. С его одежды капала вода и
расплывалась на полу темным пятном. Гоша посмотрел
на это пятно, на Григория, вылез из-за стола.

— Принять ванну вам вряд ли удастся,— сказал
он,— а потому предлагаю свою одежонку.

— Спасибо. Я пойду.— Но уходить из тепла, от
печки, в которой потрескивали дрова, ему не очень-то
хотелось. И Гоше с Марусей не стоило никакого труда
уговорить его остаться. Достав из чемодана свое белье,
сдернув со спинки кровати брюки, Гоша повел Григория
на кухню и заставил переодеться. Брюки Гоши-коро-
тышки оказались для него малы, ноги на добрую чет-
верть оставались голыми.

— Превосходный костюм для езды на велосипеде,—
зубоскалил Гоша.—Хотите, насовсем уступлю?

Григорий остался не только ужинать, но и ночевать.
В чужой одежде он чувствовал себя стесненно, прятал
голые ноги далеко под стол и почти не принимал учас-
тия в разговоре, тем более, что Гоша и девушка в сви-
тере яростно заспорили. Спор начался из-за пустяка.
Девушка вполголоса поправила Гошу:

— Не зови меня, пожалуйста, Валюхой.

— Хорошо,— быстро согласился Гоша.— Я буду тебя
звать Валечкой. А если желаешь — Валентиной Пет-
ровной. Скорей всего так и буду звать. А то и в самом
деле, комсорг лесопункта, видная фигура, а я, бесто-
лочь,—«Валюха». Некультурно получается.

— Хочешь знать — да, некультурно.

— Эх, Валя, Валечка, в смысле Валентина Петров-
на, ты всегда аксиомы знала лучше, чем теоремы. Что
такое, например, культура? Ты, помню, собирала в тет-
радочку всякие статейки о культуре поведения. В них
все сказано: как садиться, как вставать, с какого боку
котлету ковырять. А я, между прочим, плевать хотел на
все такие правила.

— И глупо! В наше время уметь вести себя не менее
важно, чем перевыполнять норму.

— Америку открыла!

— Америку не Америку, но я не стану уважать гру-
бияна и неряху, будь он хоть трижды передовиком про-
изводства.— Валя говорила резко, четко, будто отсту-
кивала слова на телеграфном аппарате. Выражение ее
смуглого лица с открытыми блестящими глазами меня-
лось тоже резко, без полутонов и переходов. Была в
ней какая-то строгая непреклонность и необычная для
девушки твердость.

— Опять ты суешь под нос аксиомы,— не сдавал-
ся Гоша.— Правила, например, изучить — пара пустя-
ков. Но жизнь не тетрадь в клеточку, а человек не за-
дачка с двумя неизвестными. Погубили тебя, Валя, ру-
ководящие должности. С первого класса в выборных
вожаках ходишь. Ты дирижировала нами, когда пели
«В лесу родилась елочка», в той же роли и сейчас, ког-
да разучиваем «Марш коммунистических бригад». А ди-
рижеры, между прочим, музыку сами сочиняют редко.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что знать назубок правила и следо-
вать им — непростительно мало. Ломать старые, созда-
вать новые — это дело!

Маруся, как и Григорий, не принимала участия в
споре. Сидела, подперев рукой щеку, необыкновенно
чистенькая, розовая, похожая на только что умытого
ребенка, и с интересом посматривала на брата, на Ва-
лю. Весь разговор ее, видать, забавлял, в глазах то и
дело появлялись озорные всплески.

— Возьмем Федора Петровича,— разглагольствовал
Гоша.— Он, например, и поздороваться позабудет, и
ругнет тебя без всяких там правил, зато на работе про-
хлаждаться не станет и другим легкой жизни не даст.
А какой толк, между прочим, с тебя?

Валя резко встала, обожгла Гошу взглядом черных
блестящих глаз и, не сказав ни слова, вышла.

— Вот и поговори с таким человеком,— смущенно
пробормотал Гоша.

— Эх, Гоша, Гоша!—Маруся осуждающе покачала
головой.— До чего же ты бестолковый!

— Подумаешь, ничего уж и не скажи,— неумело
оправдывался Гоша.— Все такие нервные...

Немного погодя, он накинул на плечи тужурку и
куда-то ушел. Маруся начала убирать со стола. Григо-
рий, закурив, сел спиной к горячей печке, сказал, думая
о Вале:

— Строгая дивчина.
— Обидно ей, когда он так говорит. Из-за него, я
думаю, сюда поехала. А он... В школе мы все трое в
одном классе учились. Там он ее тоже изводил.

— Вы вместе учились? Но Гоша старше...

— Да нет, мы с ним близнецы. А старше он кажется
потому, что спортом занимается, все организм свой тре-
нирует. Каждый день над головой гирю двухпудовую
вертит и в реке купается. Зимой тоже купается. Смеш-
ной он у нас, Гоша-то.— Помолчав, Маруся предложи-
ла:— Вы оставайтесь жить у нас. Тут вам будет луч-
ше, чем в общежитии. Ужин и завтрак я завсегда сго-
товлю. Дом этот наш, папа строил. Сам он сейчас на
пенсии, в Сосновке живет.

Чем-то Маруся сразу же располагала к себе — мо-
жет быть, простодушной доверчивостью, может быть,
доброжелательностью, сквозившей в ее словах. Григо-
рию показалось, что он знает ее давно-давно...

6

В стороне от дороги, у крутого взлобка, уткнувшись
тупым носом в ерник, стоял трактор. Мотор работал на
малых оборотах, выбрасывая из трубы синие кольца
дыма. На гусенице, свесив ноги в заляпанных грязью
сапогах, сидел тракторист — парень с рыжим чубом,
наползающим на брови.

Крепкими выпуклыми ногтями он шелушил засмо-
ленную кедровую шишку и ссыпал орехи в карман тело-
грейки. Рядом с ним стояли Григорий и Федор Петро-
вич, вслушиваясь в шум лесовозов, который возникал
внизу, за ельником, дробясь, катился к вершине пади.
Мокрые ели, как бы отряхиваясь, сыпали на землю
капли воды.

Небо над головой все еще было затянуто густыми
облаками, но на западе, над зубцами гор, уже голубели
разводья. В падях белой пеной клубился, растекался
туман. Григорий испытывал полузабытое, неизъясни-
мое, почти первобытное чувство родства с этим без-
брежным миром, именуемым коротко и сухо: природа.
В памяти оживали картины далекого прошлого: охот-
ничье зимовье с широкими нарами, лохматый, похожий
на доброго колдуна дед, запах пригоревшей на углях
печенки...
— Ну что, начальство, долго я буду орехами бало-
ваться?— спросил тракторист.

— Жди,— коротко ответил Стрельцов.

— Хэ, жди. А какие монеты получу? Вчера веточки
укладывал, сегодня буду из грязи машины тягать, а ка-
кая мне за это плата?

— Известно, какая — тариф.

— Да вы что, шутите? Нет уж, гоните средний.

— За что?— спросил Стрельцов, не поворачивая
головы, вслушиваясь в гул лесовозов.

— За что?—парень бросил в кусты шишку.— За
нервное напряжение. Работенка рисковая. Не запла-
тите средний — переберусь на другой лесопункт. Пригла-
шают...

— Ладно, посмотрим,— буркнул Стрельцов.— Гони
вниз. Завязли там, что ли.

И сам, сердито передернув плечами, быстро пошел
по. обочине дороги навстречу машинам. Задетый на-
хальством тракториста, Григорий сказал, не скрывая
издевки:

— А ты, как погляжу, ловкий парень, за рубль цеп-
ко держишься.

— Материальная заинтересованность.— Окинув Гри-
гория спокойно-равнодушным взглядом, тракторист по-
лез в кабину.

— Это называется иначе — вымогательство.

— Чего?—тракторист засмеялся и выругался.—
Иди-ка отсюда к такой-то матушке, если ты шибко
идейный.

Григорий опешил и сразу не нашелся с ответом.
А тракторист, как ни в чем не бывало, захлопнул двер-
цу кабины, дал газу, и машина покатилась вперед, ос-
тавляя на земле гофрированные ленты. Грубость трак-
ториста не столько возмутила, сколько удивила Григо-
рия. Что с ним сделать? Пожаловаться Стрельцову?
Меня обидели, обругали... Глупо! Нет, в таких делах
надо рассчитывать на себя, не искать заступников. Ис-
тория с Яковом Прохоровичем кое-чему его научила
все-таки...

С грехом пополам к перевалу подошли три лесовоза.
На переднем за рулем сидел Гоша Аремпилов, плотно
сжав толстые губы, прищурив глаза. Его руки будто
прилипли к баранке руля. Машина шла с пробуксовкой,
выбрасывая из-под колес ошметки грязи, ветки, листья...
У самого перевала остановилась, медленно оседая в
грязь. Стрельцов помахал трактористу, показал рукой:
«Бери, мол, на прицеп». Трактор, притискивая к земле
кусты, обошел машину стороной, остановился перед ней
на дороге. Гоша выскочил из кабины, проворно накинул
на «клыки» петлю троса.

На туго натянутом буксире трактор тянул машину
до лесосеки.

Вправо от дороги на огромной площади белели сре-
зы пней, валялись откомлевки, кое-где сиротливо-убо-
гие стояли деревья-калеки: одно со сбитой вершиной,
другое тянет к небу не ветки, а короткие, безобразно-
кривые, обломанные сучья, третье и вовсе изуродова-
но— лохмотьями свисает кора, белая древесина ствола,
будто обнаженная кость...

Много раз Григорий бывал на лесосеках, и всегда
вид таких деревьев вызывал у него чувство острой горе-
чи и вины перед природой, перед этой землей, оголен-
ной, обезображенной. Деревья-калеки только подчер-
кивали бесприютную ее наготу. И сейчас, окинув взгля-
дом лесосеку, Григорий острее, чем прежде, понял, ка-
кого маху он дал, уступив Якову Прохоровичу.

Машина Гоши стала под погрузку. Хобот крана на-
клонялся над штабелем, подхватывал бронзовые хлысты
и осторожно укладывал на прицеп лесовоза. Федор
Петрович постучал сапогом по переднему колесу,
спросил:

— Машина у тебя в порядке?

— Она всегда в порядке. Работает, как часики.

— Ты бы не хвастался,— досадливо поморщился
Федор Петрович.— Дело трудное. Если ты не пройдешь,
другие и подавно...

— О других не знаю, а я пройду.

Самоуверенность Гоши не успокоила Федора Петро-
вича. Когда машина тронулась от штабелей, он пошел
за ней по рубчатому следу. Метрах в двухстах от погру-
зочной площадки машина забуксовала. Стрельцов бро-
сился подбирать ветки, сучья. Все это он с лихорадоч-
ной поспешностью кидал под колеса. Ему помогал и
Григорий. Колеса вдавливали в разбухшую землю сучья
и ветви, машина еле заметно двигалась вперед. Стрель-
цов приволок жердь, сунул ее между баллонами, при-
держал за конец. Его дождевик был в темных потеках,
кисти рук запачканы грязью... То ли помогли ветки и
жердь, то ли дальше грунт был крепче, но машина пе-
рестала буксовать, подошла к спуску — самому опас-
ному участку пути. Гоша притормозил, переключил ско-
рость. Машина тихо-тихо, будто крадучись, пошла вниз.
Местами она делала резкий рывок: колеса теряли сцеп-
ление с грунтом. Чем ниже, тем круче становился спуск,
тем чаще рывки, и вдруг, сделав рывок, машина не
остановилась, а пошла все быстрее и быстрее. Она шла
юзом, сгребая под себя ветки, неотвратимо сползая к
откосу. Еще несколько метров, и многотонная махина
свалится набок, грохот бревен, скрежет железа эхом
прокатятся в горах.

Григорий застыл на месте.

Сползая, машина собрала под себя все ветки, усти-
лавшие дорогу, и это остановило ее.

— Ты чего сидел, шут гороховый!—закричал на
Гошу Стрельцов.— Видишь такое дело — прыгай. От
тебя бы мокрое место осталось! Мне бы за тебя голову
сняли!

Он машинально вытирал красное лицо рукавом дож-
девика, размазывая по щекам полосы грязи.

— Зачем прыгать?—Гоша высунулся из кабины.—
Мне было интересно, летел, как на космическом ко-
рабле.

— Ты мне эти шуточки брось!— Глаза Стрельцова
округлились от гнева.— Понадеялся на тебя... Что те-
перь делать?

— Первый блин комом, второй...

— Перестань языком трепать!— бесцеремонно обо-
рвал Гошу Стрельцов, закурил, делая раз за разом глу-
бокие судорожные затяжки.— Все испортил.

В леспромхозе, где работал Григорий трактористом,
зимой иногда спускали машины с крутых гор при помо-
щи трактора — прицепляли его сзади, и он не давал
лесовозу ходу. Григорий рассказал, как это делается.
Стрельцов взглянул на него с одобрением.

— А ты соображаешь! Что ж, это, пожалуй, по-
дойдет.

Гоша сходил за трактористом. Стрельцов объяснил
им, как они должны работать.
— Слышишь, Гоха,—ухмыльнулся тракторист,— бу-
дем тебя спускать, как пьяного с четвертого этажа. От-
пущу— шею сломаешь. Тоже мне, водители, в гору
тяни за нос, под гору — держи за хвост.

7

Перед обедом снова посыпал дождь — все такой же
мелкий, холодный, все такой же ненужный. Стрельцов,
хмуро взглянув на небо, покачал головой.

— Прорва какая-то, несет и несет. Ты оставайся тут,
на дороге, смотри за порядком, а я пойду на лесосеку.
Да, я совсем забыл, закрутился... Ты же не пристроен.
Куда тебя поместить, ума не приложу. С жильем худо.
Вот что: вселяйся ко мне. Я живу пока что один, семью
перевезти не успел.

— Меня Аремпиловы приглашают.

— Ты у них ночевал? Можешь и там оставаться.
Смотри, как лучше. А как с работой? Все еще нет же-
лания?

Григорий промолчал.

— Решай,— сказал Стрельцов.— Пока я тебя толь-
ко знакомлю с делом, но скоро и требовать стану.

Григорий и сам понимал, что надо принять окон-
чательное решение. Уедет он отсюда — кому что дока-
жет? Так или иначе работать где-то надо. А подлесок?
Его рекомендации? Все забросить, смириться? А поче-
му, собственно? Именно тут он даст решающий бой
Якову Прохоровичу. Выигрыш избавит от угрызений со-
вести за свое отступничество.

От этих мыслей Григорий повеселел, будущее пред-
ставлялось ему совсем не таким мрачным, как несколь-
ко дней назад. «Главное,— думал он,— не опускать ру-
ки, не хныкать. В конце концов вся жизнь человека —
цепь больших и маленьких сражений, и если ты не сма-
лодушничаешь, ни одно поражение не будет для тебя
окончательным, никто не сможет положить тебя на обе
лопатки».

Стрельцов прислал на дорогу еще три трактора, и
вывозка пошла более или менее нормально. Тракторы
втягивали машины на крутяки, вытаскивали из грязи,
тащились следом за ними на спусках. Надсадно ревели
моторы, нередко со звоном лопались стальные буксиры.
Но по дороге, которая превратилась в сплошное месиво,
все-таки шли машины. Это было здорово! Григорий
даже немного завидовал Стрельцову, сумевшему своей
неукротимой волей поднять и двинуть вперед всю эту
технику.

Поеживаясь от сырости, Григорий не спеша шагал
вдоль дороги, следом за порожним лесовозом. Машина
двигалась с большим трудом. Задние колеса больше
вращались вхолостую, разбрызгивая жидкую грязь.
Мотор рычал, пожирая горючее, впустую затрачивая
почти все свои лошадиные силы. И тут Григорий впервые
подумал: сколько труда, энергии затрачивается зря...
Машина двигалась все медленнее, наконец, совсем оста-
новилась и уже не могла сдвинуться с места. Немного
ниже стоял трактор рыжего Ромки. Григорий вернулся
к нему. Трактор не работал, в кабине, привалившись к
спинке сиденья, дремал Ромка.

— Там машина засела, поезжай, вытащи,— попро-
сил Григорий.

— Не могу.

— Почему?

— Мотор не работает.

— Что случилось?

— Пустяк. Штуцер один нужен, вот такой...— Вытя-
нув указательный и приложив к нему большой палец,
Ромка показал, какой именно штуцер ему нужен.

— Так чего же ты?

— У меня склада запчастей не имеется.

— Ав поселке?

— Там-то есть, а если и нет, можно выточить.

— Ну и что? Заказал?

— С кем бы я заказал? Самому надо идти. По та-
кой-то слякоти! Я уж лучше посижу. Тарифную ставку
мне так и так заплатят. С чего же я стану убиваться?
А? Залезайте и вы сюда, тут сухо, не дует. Покурим в
свое удовольствие. Оклад-то вам все равно идет.

Подавив в себе вспышку возмущения, Григорий с хо-
лодным спокойствием приказал:

— Иди сейчас же в поселок, принеси штуцер.

— Не пойду я, пожалуй, что-то не хочется. Нет, не
пойду. Сходите-ка лучше вы сами. Вы и на ногу легче
и попроворнее.

— Дай сюда штуцер!
Вынув из кармана короткую трубочку с резьбой,
Ромка подал ее Григорию. В его круглых глазах при-
таился смешок.

— Я пойду в поселок,— сказал Григорий.— Прине-
су штуцер, а ты с этого дня, с этого часа можешь не
считать себя трактористом. Будешь сучки обрубать.

— Ты сходи, а потом посмотрим, буду обрубать
или нет.

В поселке не оказалось кладовщика, и Григорию ни-
чего не оставалось, как заказать штуцер токарю. Надо
было ждать. От нечего делать он зашел в контору. За
столом сидела Валя и цветными карандашами раскра-
шивала стенгазету. На листке плотной бумаги были на-
клеены фотографии передовиков. На одной из них кра-
совался Гоша, рядом с ним... Ромка. Григорий глазам
своим не верил.

— Этот как сюда попал?— Он ткнул пальцем в фо-
тографию Ромки.

— Как и все остальные. У него хорошие показатели,
среди трактористов Сычев занимает первое место.

— Возможно. И все же ему тут не место. Послу-
шайте, что вытворяет этот передовик.— Григорий рас-
сказал о своих столкновениях с Ромкой, попросил снять
фотографию.

— Не знаю, что и делать,— в раздумье проговори-
ла Валя.— Ромка такой... Мне и самой не раз приходи-
лось с ним скандалить. Я-то считаю, что не фотогра-
фию его надо помещать в газету, а карикатуру... Но Фе-
дор Петрович не позволит, это уж я знаю.

— А что, это мысль — карикатуру! Федор Петрович
ничего не скажет, не беспокойтесь.

— Сказать-то он скажет, но поскольку я больше
согласна с вами, чем с ним, беру на себя всю ответст-
венность.— Валя решительно отодрала фотографию,
вздохнула. — Жаль, рисовать не умею.

— Я попробую, у меня иногда получается,— Григо-
рий на отдельном листочке нарисовал открытую кабину
и в ней Ромку, выковыривающего орехи из огромной
кедровой шишки.

— Здорово!— одобрила Валя и наклеила карикату-
ру на место фотографии.— А подпись сделаем такую:
«Тут должна быть фотография Романа Сычева, но по-
скольку он особо «отличился», мы даем эту зарисовку
114
с натуры. Ишывай, нию^а поймете, чем занимался Сы-
чев, когда епнаковые.ди боролись за выполнение пла-
на». Ничего 6, везде

— Сойде'Ьй побед

— Вы ход в стрисуете. Вас надо ввести в редкол
легию. ти-то

— Рисую ижет быть, не совсем плохо, но в ред-
коллегию мен*е вводить не надо. Я и без этого буду по-
могать, в порядке комсомольской нагрузки. У вас, ко-
нечно, все несут нагрузки?

— Обязательно. У меня есть специальный журнал
поручений. Вам надо немедленно стать на учет. Наша
организация по постановке учета и в уплате членских
взносов считается одной из лучших в районе. Вы уж нас
не подводите.

— Не подведу. Приятно состоять в рядах такой ор-
ганизации,— Григорий улыбнулся, вспомнив, как вчера
Гоша доказывал Вале, что она «аксиомы» знает лучше,
чем «теоремы».

8

После того как Григорий ушел в поселок, Ромка еще
долго сидел в кабине, с праздным любопытством погля-
дывая на лесовозы, проползающие по дороге, против
своей воли размышляя о техноруке. Молодой, а прыт-
кий, настырный. Черт дернул с ним связаться. Да ведь
не думал, что он побежит за этим штуцером, будь он
неладен. Покуражиться хотел, дать ему понять, что луч-
шим трактористом шибко не покомандуешь. А он — го-
тово дело!— помчался. Ну и пусть бежит, не развалит-
ся, зато в другой раз не захочет. А шустрый! «Сучки
обрубать...» Ишь чего захотел!

Спрыгнув на землю, Ромка постоял у трактора, под
ставляя лицо холодным каплям дождя, пошел на лесо-
секу. У верхнего склада разыскал Марусю. Прикрыв
блокнотик полой своей непромокаемой куртки, она
что-то записывала. Ромка присел рядом, искоса загля-
нул в блокнот.

— Все пишешь?

— Пишу. А ты почему не работаешь?

— А мне что — хочу работаю, не хочу — иду к тебе
на свидание. Соскучился я по тебе, Маруся.
— Не болтай глупостей. ТБ?УЮ тРУиочкУрил, по гла-
зам вижу.	\о круглых

— А больше ты ничего по	азам не ви-

дишь?— Ромка дурашливо ухмыль? 1 РИГ0Ь

— Тебе нравится злить людей? час

— Когда я был маленьким, люби'Учки снить дворня-
жек. Просунешь палку в щель забо1^» б-лура-дворняга
из шкуры вылезает.	\

— Врешь ты все. Строишь из себя б$?гку, людям на^-
строение портишь.

— Тебе, что ли?

— Мне не очень-то испортишь. А вот другим... Ты
думал когда-нибудь, почему тебя все сторонятся?

— Каждый живет сам по себе. Какое мне дело, сто-
ронятся или льнут. Я ни у кого ничего не прошу, пусть
и ко мне не лезут. А то никакого спокоя нет, то одно
должен делать, то другое, то там обязан, то тут. Если
все близко к сердцу принимать, за все хвататься, надор-
вешься, горб наживешь. Я так не хочу жить, Маруся.
Вот подзаработаю больше денег и устроюсь где-нибудь
лесником. Буду жить в лесу, у реки — никаких тебе ко-
мандиров, начальников, сам себе голова. Куплю хоро-
шее ружье, мотоцикл, лодку-моторку. Вот жизнь будет!

Маруся передернула вверх-вниз застежку «молнию»
на куртке, встала.

— И будешь жить один, как медведь в берлоге?

— Почему один? Женюсь, Ты за меня замуж пой-
дешь?

— Нет. И знаешь что, Ромка, даже в шутку нельзя
говорить все, что взбредет в голову. Это я тебе по-дру-
жески советую.

— А говоришь, тебя обидеть не просто,— Ромка си-
дел на прежнем месте, ковырял сучком сырую подат-
ливую землю, говорил, не поднимая головы.

— Обида, Ромка, не то слово. Не обижаюсь я, за
тебя мне неловко. Неужели у тебя нет ничего такого,
о чем попусту не треплются?

— Есть,— Ромка выпрямился, отбросил сучок.—
Здорово ты мне нравишься, Маруся. Только не умею я
этого сказать, вот и несу всякое.

— И опять ты врешь.

— На этот раз не вру. И вот еще что: уехать хочу
отсюда.
— Не выдумывай, никуда ты не поедешь. Люди,
Ромка, везде одинаковые.

— Это точно, везде одинаковые. Все маршируют
вперед, к полной победе коммунизма, по сторонам не
оглядываются. А в стороне да сзади остаются те, кто
ногу натер: сапоги-то не в у всех одинаково к ноге подо-
гнаны.

— Так кто же будет подгонять тебе эти самые са-
поги?

— Не будем спорить, Маруся. Если и ты на меня на-
падать станешь, совсем житья никакого не будет. Чест-
но признаюсь, давно бы смотался отсюда, если бы
не ты.

Маруся отвернулась, потеребила листы блокнота, по-
просила:

— Не надо об этом, Ромка.

— Ну иди, подсчитывай кубики, а я подамся на ры-
балку.

— Сдурел, в рабочее-то время?

— Технорук освободил, иди, говорит, отдыхай.

9

Дорога совсем пропала, превратилась в кашу.
В хлюпающем месиве из грязи, веток и жердей, изже-
ванных гусеницами тракторов, застревали лесовозы —
беспомощные, невообразимо грязные. Возвращаясь из
поселка со штуцером, Григорий подходил к засевшим
машинам, спрашивал у шоферов, как они думают рабо-
тать дальше. Отвечали ему разное. Угрюмый белобры-
сый водитель, сутуло сидевший за рулем, пробасил:

— Сам, поди, видишь, что это за работа.

Почти то же самое сказал и другой шофер, парень
в фуражке пограничника.

— Я-то считаю, что кончать надо это дело. Бестол-
ковая работа. Гоним, лезем напролом, а потом что?
Все станем на ремонт... Вы поговорите с Федором Пет-
ровичем.

Совсем иное сказал водитель, назвавшийся Сергеем
Семейкиным. Едва Григорий подошел, он вылез из ма-
шины, подал руку, отрекомендовался. Черный, юркий,
он сыпал скороговоркой:
— Вам здорово повезло. Федор Петрович — голова!
С ним поработаете годик-другой, начнете самостоятель-
но заправлять делами на лесопунктах в два раза боль-
ше этого. У него научитесь... Вы спрашиваете, надо ли
продолжать работу? Конечно, надо. Раз так считает
Федор Петрович, у нас иного мнения быть не может.

— Почему же это не может быть иного мнения?

— Известно, почему. Вам, руководителям, с высоты
все видно лучше.

Бойкая скороговорка Сергея Семейкина не убедила
Григория, подумав, он решил, что вывозку, действи-
тельно, лучше приостановить.

Не застав у трактора Ромку, он сам поставил шту-
цер, подождав еще полчаса, завел мотор, сел за ры-
чаги управления. Но не успел тронуться с места, подо-
шел Стрельцов.

— Ты где был? Разыскиваю тебя по всей дороге.

Рассказывая о происшествии с Ромкой, Григорий
почему-то думал, что решительные действия понравятся
Стрельцову. Как успел заметить, Федор Петрович всег-
да поступал так — круто, жестковато.

— Его прогнал, а сам за руль?

— Но машины-то стоят?!

— Да ты кто — технорук или тракторист? Кто тебя
просил снимать Сычева с работы? Надо же думать не-
много. Такое время, а ты... Кроме всего, это лучший
тракторист не только лесопункта, но и леспромхоза.

— Знаю. Мне Валя сказала. Она стенгазету выпус-
кала. Так вот, портрет Сычева мы убрали и заменили
карикатурой.

— Еще лучше!— вскипел Стрельцов.— Ну и наво-
ротил ты, брат. Нельзя так, Григорий Владимирович.
Ты хоть спрашивай...

Григорий чувствовал себя виноватым. Действитель-
но, не успел показаться на лесосеке, начал наводить
свои порядки, вершить дела через голову Федора Пет-
ровича. Это кому хочешь не понравится. Но, с другой
стороны, разве можно было спускать Сычеву? Ни в
коем случае. Таким, как он, уступи на сантиметр, от-
толкнут на метр.

Извинившись за то, что не посоветовался, Григорий
попросил, чтобы Федор Петрович не отменял его реше-
ния, не возвращал Ромку на трактор.
— А кого я посажу, дорогой мой? Где возьму за-
мену?

— Переведите на обрубку сучьев хотя бы временно.
Вывозку все равно продолжать не сможем.

— Что? Кто это тебе сказал?

— Посмотрите, что делается с дорогой.

— Видел. Но мы не можем не возить. Не можем!
Горит план!— На виске Стрельцова, обтянутом сухой
кожей, часто-часто билась синяя жилка.— Уж такую-то
простую вещь понимать надо.

10

Из всех шоферов, пожалуй, один Гоша чувствовал
себя как нельзя лучше. Впервые так открыто выяви-
лось его превосходство над другими. Подумать только,
ему, самому молодому из водителей, Федор Петрович
доверил опробовать дорогу. Конечно, другие знали де-
ло нисколько не хуже, чем он, может быть, даже лучше,
но если говорить о ловкости, смелости, то тут против
него редко кто устоит. С тех пор, как на орбиту был вы-
веден первый спутник Земли, он сознательно повседнев-
но воспитывает в себе эти качества, готовясь в одно
прекрасное время занять место у приборов звездного
корабля. Даже и профессию шофера он выбрал только
лишь потому, что она очень способствовала закалке
организма и характера. То, что Гагарин оказался летчи-
ком, его несколько смутило. Надо было, как стало ясно,
идти в летную школу. Но потом он успокоил себя: путь
от автомашины к самолету и от самолета к космическо-
му кораблю — наиболее надежный путь. Время у него
есть, успеет и поездить по земле, и полетать в воздухе,
пока не определится в школу космических пилотов.
С автомашины он уйдет в тот момент, когда поймет, что
знает ее всю до тонкостей и умеет водить лучше самых
лучших шоферов. Пока этого, конечно, нет. Но к цели
он движется успешно. Доказательство этому — сегод-
няшний день. Не за красивые глаза дал ему поручение
Федор Петрович. И он не ноет, не жалуется, как неко-
торые. Положено тебе возить лес — вози, не хныкай, не
кивай на распутицу. Если тебе это не подходит, ступай
возить молоко на мотороллере.

Пока машина стояла под разгрузкой, Гоша поднял
капот и прослушал двигатель. Все было в полном по-
рядке. Осмотрел дорогу у штабелей. Тут она была срав-
нительно сухой, машины шли без помощи трактора, но
дальше тянулась низина, через нее и груженые и по-
рожние лесовозы буксировали тракторы. Гоша решил,
что порожняком через низину есть возможность про-
скочить своим ходом. Однако скорость нужна добрая,
а набрать ее не так-то просто, потому что дорога у шта-
белей хотя и крепкая, но извивается в крендель. Не ус-
пеешь вывернуть руль, врежешься в coci.y или листвен-
ницу — вон они какие. Лесовоз, конечно, прикончишь.
Все шоферы не зря ездят тут на малой скорости, осто-
рожненько. Но он-то готовит себя в космонавты, это что-
то значит!

С места машина тронулась, как всегда, тихо, плав-
но. Но нога Гоши все больше и больше давила на ак-
селератор, и стрелка спидометра поползла вверх. Ми-
мо, в угрожающей близости, понеслись деревья. Гоша
подался вперед, готовый к любой неожиданности. Вре-
мя распалось на мгновения, в каждое из которых он
должен оценить обстановку, принять решение и момен-
тально выполнить его. Малейшее колебание — все, ава-
рия...

В низину лесовоз вылетел с бешеным воем, плюх-
нулся с ходу в лужу, расхлестнув на обе стороны мут-
ную воду. Заваливаясь то на один, то на другой бок, со
свистом разрезая жидкую грязь, лесовоз проскочил ни-
зину и, теряя скорость, подкатил к машинам, стоявшим
у трактора Ромки Сычева. На обочине дороги под
кривой осиной сбились водители, окружив Федора Пет-
ровича и Григория. Выключив мотор, Гоша подошел
к ним.

Шоферы кричали:

— Не будем возить!

— За один день кончим машины!

— У нас не тракторные тележки, чтобы таскать на
буксире!

Впалые щеки Стрельцова заливал румянец. Он мол-
ча переводил взгляд с одного на другого, и возбужден-
ные крики шоферов начали стихать. Постепенно замол-
чали все. В наступившей тишине с глухой враждеб-
ностью прозвучал голос Стрельцова:

— Не можете или не хотите?
Все еще под пьянящим впечатлением от стремитель
ного и опасного броска через низину Гоша, смеясь,
сказал:

— Не могут они, Федор Петрович. Вот когда проло-
жат асфальтированные трассы, тогда пожалуйста...

— Тьфу, хвастунишка,— белобрысый, сутулый Се-
мен Гаврилов побагровел от возмущения. А бывший
пограничник Алексей Иванов, парень выдержанный,
рассудительный, осуждающе заметил:

— Сегодня лихачишь, а завтра заплачешь.

— Я вас спрашиваю: будете возить?— нажимал
Стрельцов.

— Конечно, будем, Федор Петрович,— Сергей Се-
мейкин придвинулся ближе к Стрельцову.— Ну что вы,
ребята, гудите? Федору ли Петровичу не знать, когда
начинать, когда шабашить, ему ли не известны наши
трудности!..

Задетый репликами Семена Гаврилова и Алексея
Иванова, Гоша готов был заспорить с ними, но после
слов Семейкина промолчал. Получится, что он вроде бы
в паре с Сергеем, а этого Гоше не хотелось. Он видел
его насквозь, этого Серегу, так и подкатывается к на-
чальству, так и льнет — новой машины добивается. Шо-
феришка так себе, средненький, а наметился на новый
лесовоз, хочет первым получить. Хвастает, что Стрель-
цов новую машину, как только поступит, даст ему.

Но как бы там ни было, Серега помог-таки уломать
водителей. Они пошли к своим машинам, недовольные,
угрюмые, и стали ждать, когда подойдет очередь при-
цепиться за трактор. А один из тракторов, Ромкин,
стоял без дела, потому что сам Ромка где-то потерялся.

11

В это самое время Ромка бродил по лесу недалеко
от дороги. Дождик сначала приутих, а вскоре перестал
совсем. И хотя небо как будто не предвещало ничего
хорошего, Ромка уже знал, что установится ясная по-
года. Первый признак — птицы перестали прятаться в
укромных местах, они носились над мокрыми кустами,
кричали и щелкали, хлопали крыльями... Второе — вер-
шины гор не курятся туманом... К вечеру, надо думать,
проглянет солнышко. Самое время для доброй рыбалки.
Но уходить Ромка не торопился. Шатался по лесу,
приминая ногами жесткие плети брусничника, усыпан-
ного крупными, доспевающими ягодами, и все время,
против своей воли, прислушивался к неумолкающему
шуму машин. Они шумели так же, как и два часа назад,
когда он пошел от трактора. И это почему-то беспокои-
ло его.

Справа под горой трещала бензомоторная пила, и
он по звуку определил, что работает она вхолостую.
Начал спускаться, набрел на тропинку и по ней вышел
на деляну. На косогоре вершинами вниз лежали пова-
ленные деревья. Среди огромных стволов, один-одине-
122
шенек, стоял Ваня Шустов и с отчаянием на лице пы-
тался совладать с пилой. Моторчик ревел так, что ка-
залось, вот-вот он разлетится на куски, с шелестящим
звоном вращалась цепь, но едва Ваня подносил пилу
к сосне, цепь, впившись зубьями в древесину, останав-
ливалась, моторчик захлебывался, глох.

Присев на пень, Ромка притворно зевнул, полез в
карман за папиросами. Ваня бросил на него короткий
взгляд и принялся вертеть пилу то так, то эдак. И ни-
чего у него не выходило. Ручейки пота текли по его
смущенному лицу. Ромка, безучастный ко всему, сонно
прикрыл глаза, посасывал папироску.
— Чего надо?— Ваня заглушил мотор.

— Пришел поглядеть, как ты за коммунистическое
звание борешься. Вижу, здорово у тебя получается.

— Как получается, не твое дело. Шагай отсюда.

— Ты сначала проведи со мной воспитательную ра-
боту. Обязанный жить по принципу «один за всех, все
за одного», не имеешь права гнать меня. Ты должен ду-
мать о моем будущем, а то получается, что все уйдете
в коммунизм, а я застряну в социализме.

— Тебе еще и до социализма идти да идти!— Ваня
вынул из кармана ключ, начал разбирать пилу. Замет-
но было, что он не знает, за что взяться, где искать не-
исправность. Ромка подошел к нему, оттолкнул от пи-
лы. Он уже знал, где неполадки: пила была совершенно
не отрегулирована, и Ване, копайся он тут еще три дня,
не удалось бы добраться до того, что было очевидным
для Ромки. Ваня совсем недавно приехал на лесопункт,
моторной пилы сроду в руках не держал, но, порабо-
тав немного чокеровщиком, напросился в вальщики.
Который уж день бьется до седьмого пота...

Отрегулировав пилу, Ромка завел моторчик, подо-
шел к сосне, поднявшей шапку кроны чуть не к самому
небу. Пила не глохла, ее сверкающее полотно легко,
свободно, будто горячий нож в масло, входило в смо-
листую древесину, выплескивая к ногам Ромки струю
пахнущих скипидаром опилок. Подрезанная сосна дрог-
нула, качнулась и с грохотом обрушилась на землю.

— На, борец за коммунизм.— Заглушив пилу, Ром-
ка подал ее Ване.— Знаешь, за что тебе надо бороться?
За то, чтобы под носом соплей было меньше.

И опять пошел по лесу, направляясь к поселку. Уж
если рыбачить, так рыбачить, нечего тут прохлаждаться.

Рыбачить Ромка любил. Даже сборы на рыбалку
доставляли ему радость, но сейчас настроение было не-
важное, и как он ни подбадривал себя, веселее не ста-
новилось. С техноруком поссорился ни с того, ни с сего:
не понравилось, что тот, едва показав нос на лесопунк-
те, полез читать нотации. Много он понимает! То, что
пришлось пережить ему, Ромке, техноруку, наверно, и
не снилось в самом худом сне.

И отчего это, когда на душе погано, ему все припо-
минается вновь... С детства Ромка не отличался общи-
тельностью, шумных игр не любил, все больше пропа-
124
дал на реке да в лесу. Был у него один закадычный
дружок — Кеша Воробьев, парнишка хлипкий, слабо-
сильный, но задиристый. Ему часто перепадало от ре-
бят, и не было случая, чтобы Ромка за него не засту-
пился. Этот Кеша да еще Вера Чистякова, лупоглазая,
голенастая девчонка, нередко составляли ему компа-
нию на рыбалке. Ромка был у них и за атамана, и за
старшего брата-покровителя.

Время шло, они выросли. Вера стала красивой де-
вушкой. В деревне уже поговаривали, что у Сычевых
не за горами свадьба. Деревня была маленькой, на од-
ном конце чихнешь, на другом говорят: «Будь здоров!»
Там все друг о друге знали. Так бы, вероятно, и было,
как предрекали односельчане, но на беду Ромке при-
ехал в деревню Митька Дубинин. Он все время то при-
езжал, то уезжал в поисках легкой жизни. В субботу
Митька явился на танцы изрядно выпившим, начал
приставать к ребятам и девчатам. Его побаивались:
Л^итька был буен и силен, как бык. Ромка играл на
баяне, Вера и Кеша танцевали, когда к ним подошел
Митька. Он бесцеремонно отодвинул Кешу, облапил
короткими толстыми ручищами девушку. Кеша полез
драться, но где ему было сладить с Митькой! Ромка
поставил баян, подошел к Митьке и требовательно ска-
зал: «Пойдем на улицу».—«Пойдем!»—Митька первым
направился к выходу.

За углом клуба схватились. Не сдобровать бы Ром-
ке. Митькины ручищи стиснулись на спине так, что, ка-
залось, хрустнет позвоночник. Ромка слабел, в глазах
у него потемнело, но тут подскочил Кеша и стукнул
Митьку кирпичом по голове. Тот мешком свалился на
землю. Очнулся он, когда ребята были уже в клубе, и,
встав с залитым кровью лицом в дверях, пригрозил:
«Я с вами за все посчитаюсь»! Митька ушел и пропал.
Через два дня его нашли в реке. Что случилось, для
Ромки остается и сейчас загадкой: то ли его кто толк-
нул в воду, то ли сам оборвался, когда переходил реч-
ку по кладкам — двум жердочкам. Ромку и Кешу за-
подозрили в убийстве, припомнив драку возле клуба и
короткий обмен угрозами. Началось следствие.

Опасаясь, что за драку у клуба попадет им обоим,
Ромка выгородил Кешу. Кирпичом, мол, ударил сам,
Кеша стоял в стороне. Не привыкший врать, изворачи-
ваться, напутал и получил срок — десять лет. Кеша ос-
тался на свободе. После суда они с Верой пришли на
свидание. Вера плакала. Ромка уверял ее, что сидеть
он все равно не будет, не может быть, чтобы без вины
держали за решеткой, и просил ее ждать. А Кеше на-
казал не давать Веру в обиду и отшивать женихов, если
такие найдутся.

Его дело пересматривали не один раз, вели допол-
нительное следствие, вызывали экспертов. Ромка все
сидел. А письма от Веры и Кеши приходили все реже и
реже, наконец, перестали приходить совсем. Он попро-
сил мать узнать, что случилось. Ответ оглушил его:
Вера и Кеша поженились.

Вскоре после этого его освободили. Но он, обману-
тый, убитый предательством дорогих ему людей, озлоб-
ленный на весь белый свет, нисколько не радовался сво-
боде. Жизнь потеряла привлекательность, опостылела.

Не заехав домой, махнул прямиком в Сосновский
леспромхоз, начал работать, снедаемый глухой тоской.
И только на работе немного забывался. Работал так,
чтобы усталость валила с ног и притупляла, затумани-
вала сознание, а с ним и неутихающую боль. Держал-
ся ото всех особняком, чуждался товарищей по работе,
сторонился девчат. В выходные дни ребята, празднично
одетые, устраивали разные игры или точили лясы в об-
щежитии девушек, а он все в той же рабочей спецовке
слонялся по лесу или сидел с удочкой на реке.

Кто-то пустил недобрую молву: Ромка приехал сюда
зашибать деньги. Не вылазит из спецовки, рыбешку
добывает, чтобы, значит, лишние копейки не уходили
на еду и на одежду. И потому же, мол, на работе вы-
жимает все из машины, что можно выжать.

Все это сильно смахивало на правду, и к нему при-
стало, не отдерешь — рвач. Денег он, верно, зарабаты-
вал много, но чтобы гнаться за ними, этого не было.
Позднее, правда, стал подсчитывать и складывать на
дно чемодана хрустящие бумажки. Началось все с па-
мятного вечера...

Боль понемногу приглохла, он уже не так часто
вспоминал о прошлом. Временами его начинало тяго-
тить одиночество, которым он раньше так дорожил.
Однажды вечером зашел в контору. Там ребята и дев-
чата готовили праздничный концерт. Гоша Аремпилов
Неумело играл на баяне. Ромка сел с ним рядом, по
просил баян. Растянул меха, пробежал пальцами по пу-
говицам ладов, и свободно, широко полилась мелодия
песни, которую он любил играть еще там, на деревен-
ских вечерах. И вновь нахлынула тоска по утерянному,
больно стискивая сердце.

Он снял с плеча ремень, протянул баян Гоше...

— Играй, играй,— попросил Гоша.— Я хоть поучусь.

— Не буду.

Подошла Валя. Спросила, умеет ли он подбирать
мелодию с голоса, по нотам. По нотам он не умел, а
так, по слуху, мог подобрать любую мелодию. Валя по-
просила, чтобы он играл для самодеятельности. Ромка
отказался. Настаивая, Валя сказала:

— Мы бы могли даже заплатить.

На болтовню о том, что он рвач и хапуга, до этого
Ромка не обращал внимания, а тут почему-то обиделся.

— Сколько же вы заплатите?— спросил, облизывая
сухие губы.

— По десятке за каждый подготовленный концерт,
больше не можем.

— Мало, плати пятнадцать. Такая дешевка мне не
подходит.

— Что ты разговариваешь с этим торгашом?—
вспылил Гоша.— Без него обойдемся.

Ушел обиженный, сказал себе: «Хорошо, я буду
рвачом, мне все равно». И он еще подумал, что деньги
будут совсем не лишними. Заработает сколько нужно,
чтобы купить быстроходную лодку-моторку, мотоцикл
и самое лучшее, какое есть, ружье, потом уйдет на са-
мый дальний лесной кордон, будет поживать, сам для
себя бог и царь. Тайга его примет, она никогда не пре-
даст, не обманет, не обворует...

Но ему вовсе было небезразлично, что говорят и
думают о нем люди. Не умея подойти к ним, помирить-
ся, он все больше замыкался в себе, грубо отталкивал
любого, кто делал хоть малейшую попытку поговорить
по душам. Единственным исключением, пожалуй, была
Маруся. Однажды она принимала у него лес. Было уже
поздно, а она еще не замерила хлысты у него и у Ага-
фона Брылева.

— Ты замерь сам,— попросила она Ромку.

— Давай,— согласился он.
Позднее, когда она записывала цифры в свой блок-
нот, спросил:

— А если я приписку сделал, тогда как?

— Зачем она тебе, приписка?

— Известно зачем, заработать.

— Нет, ты не припишешь, я знаю.

— Откуда же ты знаешь? Я ведь на рубль зарный.

— Знаю, и все тут...

— А если я все же приписал несколько кубиков?—
настаивал он.

— С моей зарплаты вычтут и весь разговор.— И уко-
рила:— Зачем ты все к деньгам сводишь, неужели глав-
ней их ничего на свете нет?

Слово за слово и поспорили, не то чтобы всерьез,
просто так, слегка. Он-то все больше с усмешкой гово-
рил, забавляясь ее уверенностью, что в жизни кое-что
есть поважнее денег. Что, например? Дружба, любовь?

— Сравнил!— с горячностью воскликнула она.

— А я в это не верю,— сказал он, нисколько не пре-
увеличивая. Он действительно ни во что не ставил те-
перь то, что выражалось этими двумя словами — друж-
ба, любовь.

— Что ты говоришь, Ромка?— от удивления Маруся
широко открыла глаза.— Как жить, если у тебя такие
понятия!

— Живу не хуже других,— сказал он.

«Не хуже других»... На самом деле все было дале-
ко не так. Сам себе не признаваясь, после этого разго-
вора он все чаще искал встречи с Марусей и, где в шут-
ку, где как, выкладывал ей свои горькие размышления.

Вера прислала письмо. На десяти страницах она
умоляла его понять ее и простить. Она же не знала,
что его отпустят, думала, вся молодость пройдет в ожи-
дании, а Кеша ей нравился, хотя и меньше, чем Ромка,
но больше, чем кто-либо другой. А теперь она ушла от
него. Если только он, Ромка, простит, приедет к нему
хоть на край света.

Ромка не знал, как ему быть, не понимал, чего боль-
ше принесло письмо — радости или возмущения. Не в
силах примирить в себе противоречивые чувства, пере-
сказал Марусе содержание письма, изложил всю свою
историю, которая приключилась будто бы не с Ним, а с
его товарищем.
— Простил он ее?— спросила Маруся.

Ромка вздохнул.

— Нет.

— И правильно! Будь я на ее месте, всех прокуро-
ров бы на ноги поставила, до Москвы бы дошла. А она
скорей замуж...

С Верой он покончил навсегда, даже перестал о ней
думать. А жизнь, как камень под откос, катилась все в
одном и том же направлении. Он чувствовал, что надо
перестроиться, все начать заново, но не знал, как это
сделать, и больше чем когда-либо мечтал об остроно-
сой лодке, что унесет его в лесное приволье, где жизнь
не требует от человека ничего, кроме силы, ловкости и
выносливости. Вот если бы еще Маруся...

...В поселке Ромка долго не задержался, сложил в
рюкзак хлеб, чай, баночку сгущенного молока, прихва-
тил спиннинг и пошел вверх по реке.

12

Григорий не ради праздного любопытства допыты-
вался у шоферов, стоит ли продолжать вывозку. Он все
больше убеждался, что дело это бесполезное, даже
вредное: машины выйдут из строя, станут, растерзан-
ные тракторами, тогда как? И ему становилось непо-
нятным неистовое стремление Федора Петровича про-
должать вывозку во что бы то ни стало. Во время его
перепалки с шоферами Григорий промолчал, потому
что не хотел подливать масла в огонь. Но когда оста-
лись одни, все-таки еще раз высказал свое мнение. Фе-
дор Петрович удивленно вздернул реденькие белесые
брови:

— А ты мягонький! Чуть насели — готов распи-
саться...

— Не в этом дело...

— В этом. Народ у нас горластый. Развесь уши —
заклюют. Ну ничего, оботрешься. Я знаю, что ты хо-
чешь сказать и хвалю за сметливость. Глаз у тебя на-
метанный. Но ты одного не учитываешь — у нас нет вы-
хода. Поставим машины, а дальше что? Если даже
дождя не будет, дорога наладится не раньше, чем че-
рез неделю.
— А если все объяснить рабочим и потом, когда на-
ладится дорога, нажать как следует?

— Митинги хороши для кинокартин, да и то не всег-
да,— усмехнулся Стрельцов.— Тут, если ты начальник,
на разговорчики не надейся, своей головой работай.
Есть у меня одно соображение. Смотри сюда...

Из внутреннего кармана Федор Петрович извлек
карту, всю в цветных квадратиках лесосек, перерезан-
ных извилистой Урыкой.

— Это наша сырьевая база.— Палец Стрельцова с
длинным ногтем пополз по цветным квадратам кар-
ты.— Тут вот местность высокая, грунт должен быть
крепким. И расстояние до реки маленькое. Если мы за
день-два прорубим дорогу, все будет хорошо. Машины
направим туда... Правда, запасы леса ничтожные. Эх,
если бы не лесозащитная полоса у реки! Ну да ничего,
дотянуть до плана, авось, хватит. Ты отправляйся сей-
час туда, на месте посмотри, что и как. Я тебе пол-
ностью доверяю. Завтра на планерке доложишь.

Взяв карту, Григорий углубился в лес. То спускаясь
в сумрачные пади, то карабкаясь на косогоры, чуть
прикрытые жесткой травой и рыжими пятнами хвои, он
вышел к деляне, помеченной на карте Федором Петро-
вичем. Лес тут был превосходный, кондовые прямо-
стойные сосны, все как на подбор, поднимались от реки
по некрутому взгорью. Дорогу здесь проложить можно
было без особых затрат труда, земля песчаная, влагу
в себе не держит. Одно плохо: лесу на деляне и в са-
мом деле маловато. Большая часть отличного сосняка
отошла в лесозащитную полосу, что тянется вдоль все-
го берега Урыки. Пользы от дороги будет немного. По-
работают какое-то время, опять надо прорубаться к
другой деляне, все начинать с самого начала. Нельзя
ли дорогу проложить так, чтобы брать лес с двух-трех
делян?

Развернув карту, Григорий присел на берегу пес-
чаного буерака, заросшего малиной. Долго рассматри-
вал квадратики лесосек, прикидывая, как лучше протя-
нуть дорогу. Голубая жилка Урыки с тонкими ответ-
влениями впадающих в нее ручейков натолкнула его на
интересную мысль. Что, если дорогу не тянуть к каж-
дой деляне, а сделать ее сквозной, прорезать ею весь
лесной массив? А от нее к лесосекам пойдут короткие
ответвления. Если центральную дорогу сделать как
следует, капитально, никакие ненастья не помешают —
вози лес в любую погоду.

Григорий встал, сунул карту в карман.

На ветвях малинника, как крупные рубины, красне-
ли спелые ягоды. Он протянул руку, сорвал ягодку, по-
ложил в рот, языком и нёбом ощутив терпкий аромат
сладко-кисловатого сока.

Он ел ягоды и думал о том, что все в сущности
устроилось не так уж плохо. Это ничего, что на душе
остался горький осадок от своего отступления перед
Яковом Прохоровичем. Теперь он стал умнее, так просто
его не оттолкнешь. Спасибо и за это.

Забывшись, он взялся за сухую ветку малины, и в
пальцы впилось сразу несколько тонких острых шипов.
Малина — ягода коварная. Особенно цепки шипы ста-
рых, омертвелых ветвей, одно неосторожное движение
рукой — ив мякоти останутся иглы...

Было уже поздно, когда Григорий, закончив обсле-
дование деляны, направился домой. Идти по целине
ему не хотелось и он спустился к Урыке, надеясь найти
на берегу тропинку. Река в этом месте вырывалась из
скалистых теснин, вскипая и пенясь, неслась к широко-
му спокойному разливу. На песчаной косе, чуть ниже
стремнины, Григорий заметил человека. Он стоял у са-
мой воды и время от времени взмахивал удилищем
спиннинга.

Григорий скатился с обрыва, пошел к рыбаку.
Услышав скрип песка под его ногами, рыбак обернулся,
и Григорий остановился от удивления: это был Ромка
Сычев. Ромка тоже удивился, перестал крутить катуш-
ку спиннинга, смотрел на Григория круглыми, в венчи-
ке рыжих ресниц, глазами. Голубоватую жилку-леску
подхватило течением, потянуло, прибивая к берегу.

— Зацепишь, рыбак!—сказал Григорий.

— Вы штуцер принесли?— Ромка повернулся спи-
ной к Григорию и, быстро вращая катушку, вытянул из
воды латунную блесну.— Зря старались. Рабочий день
кончился, приходите завтра утром.

Сноп лучей предзакатного солнца прорвал пелену
облаков, упал на рябь воды, рассыпал искры на об-
катанных камнях противоположного берега. Блесна на
конце жилки Ромкиного спиннинга сверкнула, словно
капля расплавленного металла. Сам Ромка стоял спи-
ной к Григорию, немного наклонив крепкую загорелую
шею, смотрел на огромное улово, темневшее у стрем-
нины. Там в воронки закручивалась вода и хороводи-
лись в пене щепки. Он, кажется, ждал, когда Григорий
уйдет своей дорогой, и ему можно будет без помех за-
ниматься своим делом.

Но Григорий и не собирался уходить. В свое время
он был заядлым спиннингистом, и один вид этого разли-
ва, темных глубин улова, вскипающей, бьющей о кру-
той берег стремнины, заставил его позабыть обо всем.

— Дай закинуть!— попросил он спиннинг.

Ромка повернулся, постоял, будто раздумывая, дать
или не дать, сказал:

— Возьми, только жилку не порви.

Став поудобнее, Григорий широко взмахнул удили-
щем, и блесна, описав пологую кривую, бултыхнулась
в улово. Быстрым, точным движением он затормозил
катушку и повел блесну. Она пришла пустой. Забросил
еще два раза — и все неудачно.

— А есть ли тут рыба?

:— Как не быть, есть. Удочкой я бы уже много на-
вытаскивал. А эта машинка что-то плохо действует.
Купил ее недавно, примениться никак не могу. Вы здо-
рово кидаете, видать, рыбачили.

— Рыбачил, конечно. Блесны у тебя есть в запасе?

— Целая куча.

Он извлек из кармана банку из-под зубного порош-
ка, набитую самыми разными блеснами. Григорий вы-
брал небольшую, никелированную, с красной кисточкой
на якоре. В мутной, воде, пояснил он, лучше всего та-
кая вот светленькая блесна.

На этот раз он не стал закидывать в улово, а про-
шел ниже по косе и забросил в тихие воды разлива. По-
вел и почти сразу же ощутил тупой толчок, жилка натя-
нулась струной.

— Есть!— сказал он, ослабляя жилку. Рыбина
всплеснулась раз-другой и, отчаянно сопротивляясь,
шлепая хвостом по воде, пошла-таки к берегу. На мел-
ководье она еще раз попыталась вырваться, дернулась,
замутила воду, но Григорий рванул спиннинг на себя,
и из воды вылетел, затрепетал на песке большой ленок.
Буро-золотистый у головы, с малиновым оттенком к
132
хвосту, весь в черных пятнышках, он был великолепен
Ромка присел возле него на корточки, завистливо
вздохнул:

— Здоров, красавчик! А тут есть и таймени, вот бы
зацепить!

— Давай попробуем. «Мыши» у тебя есть?

— Нету, все собирался сделать. Беличью шкурку
припас, якорей добрых наготовил.

— Шкурка здесь? Тогда все в порядке, «мышь» сей-
час сделаем.

Вытряхнув прямо на песок содержимое Ромкиной
банки, Григорий выбрал два прочных якоря, взял скру-
ченный из проволоки поводок. Теперь оставалось вы-
резать из куска коры короткую круглую палочку, обер-
нуть ее шкуркой белки, привязать -крепче якори, и
«мышь» готова. Пока Григорий готовил приманку, Ром-
ка закидывал блесну, но ему не везло. Один раз взял-
ся ленок, однако Ромка слишком резко рванул жилку,
и он сорвался, ушел.

— Кто же так вытаскивает!— закричал от досады
Григорий.— Помучить надо.

Солнышко, выглянув ненадолго, ушло за зубцы гор,
свет посерел, очертания берега, деревьев стали неясны-
ми, будто на недопроявленной фотографии. Самое вре-
мя для тайменьей охоты. Григорий привязал «мышь» к
жилке, поднялся выше и забросил ее в то место, где
стремнина врезалась в улово. И только повел — взялся
таймень. Не ленок, а таймень! Это он сразу почувство-
вал, потому что рывок был резкий, сильный. Ручка ка-
тушки выскользнула из его пальцев, заверещал тормоз-
трещотка. Ромка почему-то на цыпочках подошел к
самой воде, наклонился, вглядываясь в волны, будто
мог что-то там увидеть.

Катушка все раскручивалась, на ней почти уже не
оставалось жилки. Если таймень не остановится — все,
жилка лопнет, он уйдет. Григорий надавил на кромку
катушки пальцем, придерживая ее ход. Таймень изме-
нил направление, пошел вверх по течению, и жилка за-
свистела, рассекая воду. Вдруг жилка ослабла. Григо-
рий с упавшим сердцем схватился за ручку катушки,
яростно начал вертеть. И вот снова рывок! Таймень
просто-напросто повернул обратно. Когда жилка опять
натянулась, он свечой взмыл вверх и гулко, тяжелым
поленом бултыхнулся обратно. Вода забурлила, вски-
пела, закручиваясь в водоворот.

— Вот это да! Вот это да!— приплясывал на песке
Ромка.

От напряжения у Григория заныли руки. Стиснув
зубы, он медленно поворачивал катушку, не давая
больше воли тайменю. Борьба длилась около часу. Вко-
нец обессилевший, таймень подошел к берегу, слабо
поводя мощными плавниками. Ромка забрел по колено
в воду, нагнулся, осторожно запустил под огромную
рыбину руки, рванулся и вместе с тайменем растянулся
на берегу.

— Фу!—с облегчением выдохнул Григорий и тут же
опустился на песок, непослушными пальцами достал па-
пироску.

Ромка, мокрый, с всклокоченным чубом, пошлепы-
вал тайменя по бокам, приговаривал:

— Ну и кабан! Вот кабан так кабан! Вот так каба-
нище! Как думаете, килограмм на тридцать потянет?

— Не меньше,— согласился Григорий. Он курил и
смотрел на реку. Светлой полосой она врезалась в по-
черневшие горы, на ней покачивались первые звезды,
проглянувшие в разрыве туч. Ближний мыс напоминал
горбатый нос сохатого.

13

Валя Покровская сидела в радиобудке и с беспокой-
ством посматривала на часы. Подходило время переда-
вать сводку, а Стрельцов где-то задержался. Из окна
будки она видела дорогу, уходящую в лес. По ней та-
щился трактор с двумя машинами на прицепе. Валя
силилась разглядеть номера лесовозов, но они были
настолько заляпаны грязью, что рассмотреть ничего не
удалось. Будь у нее хоть немного свободного времени,
сбегала бы на дорогу узнала, чьи это машины и поче-
му их тащит трактор. Может быть, на одной из машин
Гоша, может быть, у него авария. Он такой бесшабаш-
ный... Правда, все у него получается неплохо, неудач
не бывает, зато и спеси, самоуверенности — на троих
хватит.

Вале было грустно. С недавних пор она начала по-
нимать, что в ее жизни не все ладно. Гоша не преуве-
134
личивал, когда говорил, что она все школьные годы
ходила в руководителях. Так и было. И в пионерах, и в
комсомоле ее все время куда-нибудь избирают: то в
совет, то в комитет, то в бюро. Свои обязанности она
всегда старалась выполнять как можно лучше, хотя
делать это было не всегда легко. Бывало, на большой
перемене шум, крик, беготня. Ей тоже хочется поша-
лить — нельзя, кто же будет наводить порядок? Не все
предметы она любила, не все ей давались одинаково,
приходилось корпеть над учебниками, чтобы получать
четверки и пятерки. Как будешь прорабатывать двоеч-
ников, троечников, если у самой не все гладко!

И все-таки в школе было проще: там она точно зна-
ла, что делать, как вести себя. Гоша издевается над ее
правилами, ему смешно. Но должна же у нее быть ка-
кая-то линия... Впрочем, Гоша сам немного разбирает-
ся в жизни, изучил машину и думает, что познал все.
Непосредственную работу она знает не хуже, чем он
свою. Но ведь этого далеко не достаточно, чтобы чув-
ствовать себя спокойной. Ей иногда кажется: уедет от-
сюда, и мало кто спохватится...

Бросив взгляд на часы, Валя поспешно включила
рацию: до переговоров осталось меньше минуты. И в
это время в будку втиснулся Федор Петрович.

— А я думала, вы опоздаете,— сказала Валя.

— Да ну!—улыбнулся Стрельцов.— Я нигде, ни-
когда не опаздываю, Валентина. Сводку передам сам...

Она уступила ему свое место, стала к окну, расплю-
щив нос о холодное стекло. Из лесу приближалась ма-
шина, на ее открытой площадке, придерживаясь рука-
ми за кабину, стояли рабочие. «Нарушают технику бе-
зопасности»,— подумала Валя.

За ее спиной Федор Петрович хрустел страницами
блокнота, называл цифры, заглушая голосом мягкое
гудение аппаратуры.

— Вот и все,— он хлопнул по столу блокнотом.—
Что? Директор? Я вас слушаю, Степан Николаевич.
Новостей нет, Степан Николаевич. Возим понемногу.
Грязь, конечно. А что сделаешь? Вы бы нам запчастей
подбросили, а? Лимит кончился? Учтите обстановку,
подбросьте за счет других. План? Разумеется, вы-
полним.
Закончив разговор, Федор Петрович с минуту сидел
молча, о чем-то напряженно думал, двигая выцветши-
ми бровями. Валя протянула из-за его спины руку, вы-
ключила рацию. Только тогда Стрельцов повернулся.

— Валентина, у меня просьба. Сними и спрячь стен-
газету.

— Почему, Федор Петрович?

— Еще одна просьба... Постарайся впредь с маху не
решать подобные вопросы.

— Я решила не с маху. Давно надо было сделать
это. А тут еще такой случай...

— Случай... Из-за тебя и технорука Сычев бросил
работу. Кого на трактор посажу? И в такой момент!
Думать надо, когда можно, когда нельзя. Случай!..

— У нас всегда такие моменты. Всегда гладить Сы-
чева по головке?

— Валентина!— Стрельцов начал сердиться.— Я те-
бе говорю: сними газету.

— Не буду я снимать!

— Тебя какая муха укусила?— Стрельцов смотрел
на нее так, будто видел впервые.— Стыдно снимать?
В другой раз умнее будешь. Мне тоже не сильно ра-
достно идти и упрашивать Ромку, чтобы работал. А пой-
ду и буду упрашивать, кланяться. Не только Ромке —
самому черту поклонюсь, когда план висит на волоске.
И ты мне карты не путай, Валентина! Без тебя есть ко-
му путать.

Валя молчала, строго сжав губы. Она никак не мог-
ла смириться с мыслью, что Ромка останется безнака-
занным. Без того наглый сверх всякой меры, а тут и
вовсе распояшется. Как же, за него заступается сам на-
чальник лесопункта!

— Ты вот что учти, Валентина. Из партийных това-
рищей никого нет, кроме Матвея Михайловича, да и
тот... Какая твоя задача? Заниматься воспитанием лю-
дей. Чтобы хорошо работали, выполняли и перевыпол-
няли нормы. Ты же умная девушка, должна понимать
такие вещи. Если вы начнете без надобности гвоздить
дубиной кого попало, мне не с кем будет работать.

Валя заколебалась. Она знала, что простой тракто-
ра в такую напряженную пору тяжело скажется на ра-
боте. С другой стороны, сняв стенгазету, она не только
поощряла Ромку вытворять что вздумается, но и самую
136
себя ставила в глупое положение. Где, спрашивается,
принципиальность, если у нее на неделе семь пятниц?
Технорук, наверное, рассмеется ей в лицо...

И все-таки, вняв доводам Федора Петровича, мне-
ние которого всегда уважала, Валя согласилась снять
стенгазету.

— Давно бы так!— обрадовался Стрельцов и сразу
же ушел, оставив на полу грязные следы. Валя подтер-
ла половицы мокрой тряпкой: она не выносила никакой
неряшливости.

Одно дело согласиться, другое — убедить себя, что
это необходимо, что так и нужно. Валя не могла отде-
латься от ощущения, что поступает неправильно.

Клуб еще не построили, и в конторе леспромхоза
вечерами обычно собиралась молодежь — танцевали,
играли в шахматы, домино, иногда смотрели кинокар-
тины. Вале повезло. Днем ребята, видимо, так умая-
лись, что никто и не помышлял идти в контору. Вздох-
нув, она принялась за дело. Ногтем отковырнула одну
кнопку, взялась за другую. Эта крепко засела в дере-
ве, никак не поддавалась. Валя сломала ноготь и суну-
ла палец в рот.

Заскрипело крыльцо, распахнулась дверь, один за
другим в контору вошли вальщики и с ними — Гоша.
Они оттеснили Валю от стенгазеты, рассматривая кари-
катуру, посмеивались:

— Красиво разрисовали...

— Надо бы на отдельный листок его, а то передо-
викам неловко с ним.

Вальщик Кузьма Сидоркин похлопал Гошу по плечу:

— Как, ловко или неловко сидеть рядом с Сы-
чевым?

— Ничего, для контраста можно. Ты, Валя, моло-
дец, честное слово!

— Это ты людей привез на открытой площадке?—
спросила Валя.

— Я привез. В гараже нам говорят: Ромку разукра-
сили, ну и мы сюда...

— Ты что, забыл: людей на необорудованной маши-
не возить строго запрещается.

— Ну что ты, Валя, не хлюпать же ребятам по та-
кой грязище,— Гоша взял со стола кнопку, с хозяйской
тщательностью приколол угол газеты.
— Не старайся. Газету я снимаю.— Валя могла бы
этого и не говорить, но ей стало противно таиться
людей.

— Почему?

— Надо, значит, снимаю.— Валя взяла со стола
ручку — раз-раз — отлетели кнопки, и газета с сухим
шелестом упала. Она подняла ее, свернула трубочкой
и поставила в угол.

— По-оте-ха!— многозначительно протянул Кузьма
Сидоркин, прижмурив и без того узкие, хитроватые гла-
за.— Поте-ха!

— В чем дело?—Гоша поймал Валю за руку.—
Быть может, тут моя фотография лишняя? Убери ее, за-
чем же все-то?..

— Я, моя, мое. Только о себе думаешь. Центр все-
ленной!— Валя вырвала руку и быстро вышла из кон-
торы.

Гоша догнал ее, пошел рядом.

— Ты что накинулась?

— Противно! Все к себе примеряешь.

— Вот тебе раз! Ну что такого особенного я ска-
зал?— в голосе Гоши Валя уловила искреннее недо-
умение и огорчение.— Честное слово, с тобой в послед-
нее время невозможно разговаривать. Чуть что, ты из
себя выходишь. Скажи толком, что случилось?

Валя передала ему разговор с Федором Петровичем.

— Эх ты, комсорг...— вздохнул Гоша.— Не комсорг,
а справка без печати, что есть, что нету.

Ей больно было слышать это от Гоши, именно от не-
го. Пусть бы так говорил кто-то другой, но не он. Мог
бы понять ее, помочь обрести уверенность, так нет, все
в своей роли...

— Обо мне говори, что угодно. Привыкла.— Помол-
чала.— А у тебя одна забота — на себя любоваться.

— Тут уж, Валя, ничего не поделаешь, нравлюсь
сам себе. Ты мне тоже, между нами говоря, нравишься.
Но к тебе невозможно подойти, того и гляди, нарушишь
какое-нибудь правило.— Гоша со смехом обнял ее,
притянул к себе. Валя прижалась щекой к плечу, но
тут же отшатнулась, будто обожглась, сбросила с плеча
руку, срывающимся голосом крикнул?:

— Не смей! Шут гороховый!

— Да ты что! Ты совсем невозможный человек,
Валька. Если бы я умел сердиться, я бы сто лет с то-
бой не разговаривал.

Валя плохо соображала, что с ней происходит. Шу-
точки Гоши, нередко смешившие ее, теперь коробили, а
тут еще смутное недовольство собой вдруг скопилось и
рвалось наружу. Сейчас она забилась бы куда-нибудь в
угол и плакала, плакала, не сдерживая слез.

— Не ходи за мной!— Чуть не бегом Валя броси-
лась в общежитие.

В комнате была одна Тоня Литвинцева. Она стояла
у стола в прозрачном передничке, раскатывала скалкой
тесто. Тоня была бережливая, хозяйственная девушка.
Больше всего ей нравилось стряпать и вышивать
гладью разные безделушки. Валя недолюбливала Тоню,
считала ее увлечение пустяковой забавой, если не обы-
вательством.

— Ты от кого убегала?— спросила Тоня.

— Ни от кого не убегала.— Валя села на кровать.
За стеной в мужском общежитии топали сапогами,
разговаривали. Слов нельзя было разобрать, звуки до-
носились глухо, невнятно.

— Помоги пельмени делать,— попросила Тоня.

Валя не отозвалась.

На минуту забежала Рая Непогодьева. Она работа-
ла продавщицей в единственном поселковом магазине.
А жила тут же, в одной комнате с Валей и Тоней. Ма-
ленькая, рыженькая, с лицом, усыпанным веснушками,
Раиса была полной противоположностью уравновешен-
ной Тоне. Она была на редкость непоседлива, бойка на
язык, непостоянна, по мнению Тони — ветрена.

— Валя, а что это новый технорук нигде не показы-
вается?— полюбопытствовала Раиса, поправляя перед
зеркалом рыжие кудряшки.— Симпатичный паренек. Не
женатый?

— Не спрашивала.

— А ты спроси-ка... С печали пропаду, если же-
натый.

До этого Раиса работала в улан-удэнском гастроно-
ме. И вот, как она выразилась, «втрескался» в нее один
пожилой уже, солидный из себя холостяк. И ну доса-
жать! Придет в магазин, станет у прилавка и торчит до
тех пор, пока у нее смена не кончится. Потом провожа-
ет и говорит разные умные вещи, до того умные, что на
сон тянет. И гнала его, и убегала — отвязаться не мог-
ла. Из-за него-то и поехала в такую даль. Если и до-
знается старый холостяк, где она, приехать не решит-
ся: он насморков боится.

Валю внезапно опалила мысль: что если Гоша гово-
рит, пусть не говорит, но думает о ней так же, как Раи-
са о старом холостяке.

14

К ночи совсем прояснило, высыпали звезды. Млеч-
ный Путь, перечеркнувший небосвод, напоминал таю-
щий след ракеты.

Ромка топтался у костра, помешивал, подсаливал
уху, пробовал ее на вкус, облизывая деревянную лож-
ку. От костра к темному небу взлетали искры, взметы-
вались рыжие космы пламени. Григорий растянулся на
сухом сене в балагане, жмурился, закрывался ладоня-
ми от жарких отблесков огня.

Возбуждение, вызванное борьбой с тайменем, про-
шло, и Григорий чувствовал во всем теле томительную
усталость. Ему надо было сразу же уйти в поселок, но
он почему-то остался и сейчас жалел об этом. Ромке,
чтобы между ними не было никаких неясностей, он ска-
зал о карикатуре в газете. Тот воспринял новость так,
будто она не касалась его, но выражение веселой оза-
боченности исчезло с лица, оно стало неприветливым.

— Уха готова,— Ромка снял котелок с огня, вытрях-
нул в него из бумажки перец.— Можно есть.

Но ложка была одна, и Ромка, спохватившись, на-
чал мастерить вторую из куска бересты.

— Поедим и одной,— сказал Григорий.

— Одной нам нельзя. Я был в заключении, на мне
полно пятен проклятого прошлого. Еще заразитесь.

— Не должен бы, организм у меня невосприим-
чив,—усмехнулся Григорий, оценив мрачный юмор
Ромки.— Ты был в заключении, а пятна остались — по-
чему так? Там их, кажется, неплохо счищают. Бывает,
туда идет весь в ржавчине, а обратно возвращается
светлее нового пятака.

— Вы там бывали? Сначала побывайте... Там их
счищают, тут они снова выступают. Климат тут такой,
сырости много, железо и то ржавеет.
— Плохое железо везде ржавеет.

Ромка достал из балагана бутылку, заткнутую бу-
мажной пробкой, в ней было водки чуть меньше поло
вины. Приложив большой палец к бутылке, Ромка раз-
делил водку пополам, налил в кружку.

— Выпить со мной не откажетесь?

— Нет, не откажусь. А за что выпьем?

— За тайменей. Чтоб их было больше.

Уху ели молча. Она припахивала дымком, обжигала
рот перцем — самая что ни на есть рыбацкая уха.

После ужина стали собираться домой. Ромка еще
раз взвесил на руках тайменя, сказал с подавленным
вздохом:

— Скоро тут не останется такой рыбы. Даже дохло-
го харюзишка не добудешь.

— Куда она денется?

— Вам лучше знать, вы образование имеете и все
такое.— Ромка нырнул в балаган, долго возился там,
складывая в рюкзак спиннинг, потом сел в треугольни-
ке входа, по-бурятски скрестив ноги.— Забрался чело-
век в тайгу со своей техникой, добра не жди. Лес косит
направо и налево, ему нет дела до всякой там живнос-
ти. Выпластает лес подчистую, песок засыплет ручьи,
земля высохнет, потрескается, на ней никакая расти-
тельность не приживется.

Рыжая голова Ромки в свете костра отливала крас-
ной медью. В его голосе, негромком, чуть глуховатом,
как показалось Григорию, прозвучала жалоба. Но са-
мое удивительное было в том, что его мысли созвучны
мыслям Григория.

Невдалеке ухнул филин, заставив Григория вздрог-
нуть, и, будто отзываясь ночной птице, в далеком рас-
падке рявкнул гуран. В непроницаемой тьме леса тек-
ла своим чередом жизнь его обитателей.

Видимо, Ромке хотелось выговориться, нисколько не
заботясь, слушает его Григорий или нет, он продолжал:

— Старик, который внизу наши склады караулит,
сказывал мне, что раньше до самого устья Урыки бы-
ла тайга. Теперь там голо, сопки торчат, как бритые го-
ловы. Река, сказывал он, сильно обмелела с тех пор.
Сейчас мы подбираемся к верховьям, изведем тут лес,
река и вовсе сядет. Уйдет рыба, исчезнет зверь...—
Ромка вдруг вперил взгляд круглых немигающих глаз
в Григория.— Вот вы, начальство, много знаете, а по-
чему так делаете? Или вам все равно? А может, на дру-
гую планету метите перебраться? В космосе, говорят,
пропасть всяких разных планет, найдете подходящую
и опять остригать?

Не спуская глаз с* Григория, Ромка ждал ответа.
А Григорий молчал, ворошил в костре горячие угли кри-
вой суковатой палкой. Затянувшееся молчание Ромка
истолковал по-своему: с понимающей усмешкой отвер-
нулся, начал заворачивать в холстину тайменя. А Гри-
горий молчал не потому, что нечего было сказать.
Слишком уж неожиданно возник этот разговор, слиш-
ком серьезно относился Григорий к тому, о чем говорил
Ромка, чтобы отделаться ничего не значащим ответом.
Ему надо было сказать очень многое. Есть люди, ко-
торые утверждают, что леса Сибири руби сто лет, не
вырубишь. Цифрами доказывают это. А что цифры?!
Заготовка леса идет в основном там, где есть дороги, ре-
ки, у обжитых мест, а глубины тайги остаются нетро-
нутыми, огромные богатства пропадают без пользы.
В то же время близ городов и селений, у освоенных зе-
мель площадь тайги постоянно, неумолимо сокращает-
ся, шаг за шагом леса отбрасываются дальше.

Понятно, естественно стремление взять древесину
там, где к ней легче подступиться. Но зачем же сводить
леса начисто? Срубил дерево, посади новое, сохрани
подлесок. Где там! Садить леса в Сибири — смешно.
Вон она какая тайга-матушка, от монгольской границы
до тундры Чукотки! На западе страны лесов меньше,
их там берегут, именно там впервые начали рубить де-
ревья так, чтобы не повредить подрост.

— Ты слышал что-нибудь о сохранении подлеска?—
спросил Григорий.

— Слышал,— неохотно отозвался Ромка.— Газетку
у нас вслух читали.

— Ну и что потом?

— Да ничего. Попробовал я делать, как в газете
написано. Стрельцов похвалил, но сказал, что выгоды
тут для меня не будет, за сохранность подлеска деньги,
говорит, не платятся. Я, конечно, расстроился. Говорю:
рассчитывал получить по пятаку за корень, неужели не
дашь? Не дал. А ведь просил ерунду, копейки.
Григорий совсем забыл о ссоре с Ромкой, чувство
неприязни исчезло, но после этих слов оно появилось
снова.

— Вот уж действительно копеечный энтузиазм!—
сказал он с горечью и злостью.

— Я не лезу в энтузиасты, это Гоша Аремпилов эн-
тузиаст. А мне подавай гроши и харчи хороши,— за-
ученно, без всякого чувства проговорил Ромка.

Огонь угасал, пламя становилось все меньше и ни-
же, наконец, село на угли, исчезло совсем. Угли быстро
покрывались налетом пепла, живой алый цвет затяги-
вался серой клочковатой пеленой. Григорий положил в
огонь охапку сучьев, сунул в разворошенные угли мел-
кие щепки и ветки. Язычок пламени, крохотный, сла-
бенький, лизнул сухие иглы хвои, затрепетал, перемет-
нулся на щепки и сучья — заплясал весело и бойко.
Скоро куст буйного огня взвился высоко в небо, и
тьма отпрянула за деревья.

— Технологию, о которой ты говоришь, мы внед-
рим,— с уверенностью, будто речь шла о чем-то не
очень сложном, проговорил Григорий, подправляя
огонь.

— Ну-ну, внедряйте.

— Почему — внедряйте? Вместе будем. Ты и нач-
нешь, поскольку уже пробовал.

— По пятаку за корень?

— Эти штучки ты брось. Уверен, что работать бу-
дешь как следует. Но это брось!

— Потопаем до дому, начальник.— Ромка не хотел
больше спорить. Он завернул в бумагу кусок хлеба,
спички, початую пачку папирос и все это положил на
видном месте, под перекладиной балагана. По стародав-
нему обычаю сибирских охотников, он оставлял припа-
сы на случай, если сюда забредет какой-нибудь путник.

Так уж создан человек: где-то что-то он оставляет
для других. Иначе он, вероятно, и не был бы человеком.

Разговор с Ромкой показал Григорию, что внедрение
нового метода заготовки леса не будет делом простым и
легким. До тех пор, пока люди не поймут, что от них
требуется, не осознают необходимости бережного отно-
шения к лесу, ничего не добиться. А людей он не знает,
не представляет, кто пойдет за ним, кто будет проти-
виться, отбиваться от дополнительных хлопот и забот.
Он должен, обязан всех растормошить. Иначе не стоило
здесь оставаться.

Вместе с Ромкой Григорий зашел в общежитие. Ре-
бята укладывались спать, но все повскакали с мест,
сгрудились у стола, на который Ромка свалил тайменя.

— Сейчас заберете или потом занести?— спросил
Ромка у Григория.

— Что?

— Тайменя. Вы поймали, вы и берите.

— Куда мне! Пусть ребята уху сварят.

Не очень, видно, довольный таким решением, Ромка
отрезал от рыбины большое звено, упаковал в бумагу,
протянул Григорию.

— Марусе передайте, она сварит. Этим кита дай —
съедят без остатка.

В дальнем углу общежития на кровати сидел зна-
комый уже Григорию шофер Алексей Иванов. На коле-
нях он держал раскрытый учебник и, закрыв глаза, бор-
мотал под нос, как шаман молитву.

— Синус... Косинус... Арксинус...

Григорий прошел между кроватями, сел с ним ря-
дом. Алексей захлопнул учебник, сцепил руки на затыл-
ке, потянулся.

— Все позабылось. Долблю, как последний зубрила.

— Учитесь?

— Да нет, только собираюсь. Готовлюсь экзамены
держать в будущем году в институт. А с математикой
у меня неважно.

— Могу помочь, если вам трудно.

— Одолею. А вы только из лесу?

— Да. Новую дорогу смотрел и вот с Ромкой поры-
бачил. Как поработали?

— Плохо. Какая это работа?

К ним подсел Серега Семейкин.

— Как вам здесь нравится, Григорий Владимиро-
вич? Наверно, умаялись сегодня? Денек, что и говорить,
суматошный.

— Суматохи каждый день немало,— Алексей взъеро-
шил густые темно-русые волосы. — Чего бы другого...

— А ты как хотел?— Серега сверкнул черными цы-
ганскими глазами.

— Понимаете, Григорий Владимирович, наши ребя-
та прямо из себя выходят из-за такой плохой дороги.

144
— Дорога, действительно, никуда не годится,— ска-
зал Григорий.

— Так кто же с этим спорит? Разговор о другом.
Скажи, Алешка, ты в армии решался перечить команди-
ру? Ага! Там тебя сразу на губу упекут. А тут наша
братва ни с кем не считается.

— A-а, перестань...— недовольно повел плечом
Алексей.

— Что перестань? Нет у нас дисциплины, скажу по
чести. Говорят, Стрельцов строгий, то да се о нем гово-
рят. Но, братцы мои, с нами нельзя иначе.

— Чепуха! — Алексей хлопнул учебником по тум-
бочке.— Чепуха!

Вокруг них собрались ребята, разговор стал сразу
общим, и Григорий уже через несколько минут почувст-
вовал себя среди этих парней своим человеком. Когда
кта-то из шоферов сказал, что зря они покорились
Стрельцову, пусть бы гробили свои машины Семейкин и
Аремпилов, если они этого хотят, Григорий возразил:

— Вы зря так. Федор Петрович раньше всех о доро-
ге подумал. Я ходил смотреть новую деляну, там такой
грязи не будет. А еще мне пришла в голову одна мысль...
Дай, Алексей, лист бумаги. Вот так располагаются на-
ши деляны.— На тетрадном листке Григорий набросал
квадратики лесосек, провел жирную черту, от нее чер-
точки потоньше, получилось что-то вроде дерева с ко-
роткими прямыми ветками.— Вот приблизительно так
должна выглядеть наша новая дорога. Понимаете? Если,
скажем, так сделаем, уже не придется тракторами тя-
нуть лесовозы.

Алексей взял листок, провел пальцем по черте-доро-
ге, сказал:

— А что, ловко! Посмотрите-ка, ребята.

Листок пошел по рукам.

15

Утром в конторе состоялась планерка.

Делясь своими соображениями, Григорий посматри-
вал на Федора Петровича, стараясь угадать, как он от-
носится к предложению. Сначала Стрельцов совсем не
слушал, горбился над столом, что-то торопливо подсчи-
тывал, щелкая костяшками счетов. Но вскоре распрямил
спину, его лицо удивленно вытянулось.
— Правильно мыслишь,— с одобрением прогудел
Матвей Михайлович.— Давно надо было об этом по-
думать.

— Молодец, Григорий Владимирович!—Стрельцов
отодвинул счеты, положил руки на стол.— Исключи-
тельно ценное предложение. Обидно, что мы не сможем
его принять. Сейчас, по крайней мере.

В контору один за другим входили механизаторы и
вальщики. Садиться они не решались, стояли у дверей,
слушали. Лишь Гоша Аремпилов пробрался вперед, сел
рядом с Валей, что-то зашептал ей на ухо. Валя дерну-
ла головой, отвернулась, закусив губу.

— Я только что подсчитал, сколько леса нам нужно
вывезти, чтобы выполнить план,— говорил Федор Петро-
вич.— Наши возможности ограничены. Потребуется на-
пряжение всех сил. Делать большую дорогу и выполнять
план мы не в состоянии. Вот в чем беда.

— Сквозную дорогу надо делать сейчас, пока земля
талая,— поднялся Матвей Михайлович, переступил с
ноги на ногу, тяжелый, как чугунный монумент.— По-
ставить на это дело всех людей, все машины — быстро
управимся.

— А план?

— План... План, Федор Петрович, придется оставить
недовыполненным. Но когда у нас будет хорошая доро-
га, с лихвой все наверстаем.

Стрельцова это возмутило.

— Наверстаем!.. Строителям, шахтерам лес нужен и
сегодня, и завтра, а не после дождичка в четверг. Какое
им дело, есть у нас дорога или нет. Давайте не будем
увиливать от своих обязанностей... Я предлагаю единст-
венно подходящее решение: проложить дорогу к одной
деляне. Это сделать мы в силах.

Суждения Стрельцова были логичны, но согласить-
ся с ним Григорий никак не мог. Вспоминал засевшие
в грязи машины, надрывный гул моторов, усталые, хму-
рые лица шоферов, требовавших прекратить работу, вче-
рашний разговор в общежитии и упрямо стоял на своем.
Некоторые механизаторы начали включаться в этот спор,
в конторе стало шумно. Но Стрельцов быстро навел
порядок, приказав рабочим немедленно отправляться на
деляны. Потом он еще долго говорил, обращаясь то к
одному, то к другому, и постепенно склонил людей на
свою сторону. Единственный, кто не поколебался в сво-
ем мнении, был Матвей Михайлович. Валя сказала, что
предложение Доронина надо тщательно изучить. Этим
займется комитет комсомола.

— А стоит ли? — спросил Федор Петрович.— Будто
у комитета нет дел важнее.

— Это, я думаю, очень важное предложение,— от-
ветила Валя.

После планерки Федор Петрович попросил Григория
остаться.

— Садись, говорить будем.— Показав на стул, что
стоял напротив, он с минуту молчал, внимательно изу-
чая чернильное пятно, расплывшееся на доске стола.—
Я тебе, кажется, уже говорил: не принимай опрометчи-
вых решений. История с Сычевым, видать, ничему не
научила. Я просил тебя разведать дорогу на деляну. Ты
занялся изысканием сквозной трассы. Хвалю за инициа-
тиву. Но, дорогой мой, в таких вопросах надо же сове-
товаться со мной. Ты этого не делаешь. Выносишь на
планерку... Хуже того, перед планеркой устраиваешь об-
суждение в общежитии. А мне — ни слова.

— С вами надо было посоветоваться, это верно. Но
я не вижу ничего дурного в том, что говорил с шофера-
ми. Их касается в первую голову...

— Не видишь ничего дурного?.. А я вижу! Мне ну-
жен технорук, к голосу которого прислушивался бы каж-
дый. Авторитет чтобы у тебя был. Но у тебя, поверь
мне, не будет авторитета. Кто станет уважать руково-
дителя, раззвонившего всюду о каких-то своих проектах,
которые на поверку оказываются пустым звуком?

— Это не пустой звук! — медленно наливаясь крас-
кой, возразил Григорий.— Еще посмотреть надо, что
пустой звук.

— Обожди. Послушай. Допустим, я знаю, что не пу-
стой звук. Но рабочие судят иначе. Не прошло предло-
жение, значит, оно пустяковое. А пройти оно не могло,
поскольку я — против. Люди всегда пойдут за мной, они
мне верят, а где и не верят, так знают, что сумею заста-
вить... С тобой остался один Матвей Михайлович. Мне
неудобно говорить о нем плохое... Но почему, думаешь,
он поддерживает тебя? Из любви к новому, передовому?
Да нет же. Он давно бубнит о плохих дорогах. Ему по-
давай чуть ли не бетонированную трассу с тополями по
обочинам. За всем этим не трудно разглядеть корыст-
ный расчетец. На плохой дороге машины быстро изна-
шиваются, их надо ремонтировать. А это хлопотно. Да и
начальство шею намылит. Вот он и готовит себе оправ-
дание.

Григорий был в смятении. Что-то очень не нрави-
лось ему в суждениях Федора Петровича, вызывало
внутренний протест. Но он не мог понять, что именно не
нравится, чем эти рассуждения, как будто и правиль-
ные, как будто продиктованные одной лишь доброже-
лательностью, вызывают целый вихрь противоречивых
чувств и мыслей. Пытаясь в этом как-то разобраться, он
спросил:

— Вы считаете предложение о сквозной дороге ни-
чего не стоящим?

— Нет, я не считаю этого.— Стрельцов покачал го-
ловой, навалился грудью на кромку стола, приблизив
свое лицо к Григорию.— Хочешь, скажу откровенно?
К этой мысли я пришел давно уже. Сам облазил там все
сопки, пади и распадки. Знаю, такую дорогу можно
проложить. Потому-то я с тобой сижу битый час, втол-
ковываю... Вижу, хороший из тебя выйдет руководитель,
раз такие вещи подмечать умеешь.

— Постойте, Федор Петрович, я совсем ничего не
понимаю. Почему же?

— Об этом я сказал на планерке. Провалить план
мы не имеем права. А делать то и другое не имеем воз-
можности.

— Неправильно это! Сколько сил и труда вбили зря
в грязь этой дороги...

Стрельцов откинулся на спинку стула, зрачки его
светлых глаз сузились, стали острыми, тонкие губы дер-
нулись и застыли в насмешливой улыбке.

— Выводы сделаешь позднее. А сейчас — работать!
Твоя задача—подвести дорогу к новой деляне.

Обоим было ясно, что разговора по душам не полу-
чилось.

16

Утро в общежитии началось, как всегда, с суматохи:
ребята умывались, завтракали, собирались идти на ра-
боту. Шум разбудил Ромку. Он сбросил с себя одеяло,
спустил босые ноги на пол, по привычке протянул руку
148
к столу, на котором лежали брюки и рубашка, и тут
вспомнил, что идти на лесосеку ему не за чем. На трак-
тор технорук, чего доброго, не допустит. Закурив, он
опять лег на кровать, подложив под голову руки.

— Ты что вытягиваешься? — спросил Алексей Ива-
нов.

— Нездоровится,— угрюмо пробурчал Ромка и от-
вернулся к стене. Когда все ушли, он встал, раскинул
руки, делая физзарядку, подошел к окну. Из-за гор толь-
ко что взошло солнце, поток света затопил долину Уры-
ки, зажег острые пики снежных гольцов. Выпавший
ночью иней начал таять; деревья, кусты и травы слегка
дымились. В гараже гудели моторы машин, а тут была
тишина. Нагоняя тоску, на стекле жужжала муха. Ром-
ка сложил газету, прицелился — хлоп! — готова.

— Тоже мне, живность,— заметил с брезгливой гри-
масой.

Он не представлял, чем станет заниматься. Опять ид-
ти на рыбалку? Но сходит завтра, послезавтра, а потом
что? Что будет потом, он не знал, и на рыбалку ему ид-
ти не хотелось. Вчера вечером, как только технорук
ушел, ребята начали, будто про себя, но так, чтобы он
слышал, разговаривать о стенгазете. От них он узнал,
что Стрельцов заставил Валю убрать стенгазету, но по-
чему-то не обрадовался. Ему давно известно: Стрельцов
побаивается, кабы не удрал на другой лесопункт.
Стрельцову только кубиков давай побольше, все простит.
А ребята возмущались, что-то говорили о сынках и па-
сынках, ко всем, мол, должно быть одинаковое отноше-
ние. Одинаковое... Честно признаться, ему тоже хотелось
бы этого. А то как белая ворона.

Накинув на шею полотенце, Ромка спустился к реке,
умылся. По чистому небу высоко-высоко проплывали
разрозненные хлопья облаков, день, по всему видать,
обещал быть ясным. На обратном пути в общежитие
Ромку увидел Федор Петрович, шагавший в гараж; за
плечами у него болтался капюшон дождевика, издали
похожий на пустой рюкзак.

— Ты почему не на работе? — спросил он, направ-
ляясь навстречу Ромке.— Что это значит, Сычев?

— А я инструкцию изучаю.

— Чего городишь? Какую инструкцию?

— Да по технике безопасности... Товарищ технорук,
как известно, направил меня на обрубку сучьев. Работа
мне незнакомая, еще ногу посеку, долго ли...

— Черт знает, что такое! — ругнулся Стрельцов.—
Работы — задохнуться можно, а ты дурака валяешь.
Сейчас же заводи трактор и поезжай на новую деляну.
Будешь расчищать дорогу.

Ромка тупо смотрел на грудь Стрельцова, обтянутую
брезентом дождевика, испытывая чувство, похожее на
досаду. Он знал, что только так и скажет Стрельцов, но
стоял и ждал: должны же быть у него еще какие-то
слова, быть может, самые главные... А Стрельцов уже
пошел, бросив через плечо:

— Быстрее собирайся!

— Не буду собираться совсем! — крикнул Ромка.
Стрельцов остановился, круто повернулся.

— Что еще за фокусы?

— Нашли дурака! Один снимает, другой назнача-
ет,— Ромка замолчал, но тут же, будто вспомнив что-то,
добавил: — Мне от такой чехарды одни убытки. За вче-
рашний вынужденный простой кто заплатит?

— Нет у тебя совести, Сычев, разменял ее на мел-
кие монеты.

— Моя совесть в сохранности.

— Кончай, Сычев! Я человек такой, тяну-тяну и враз
отрублю. Ясно? Вышибу отсюда в два счета. Идешь или
нет?

— Деньги на бочку — иду к трактору, нет — иду да-
вить кровать.

— Горлохват ты, Сычев! — Федор Петрович сделал
рукой безнадежный жест.— Заплачу за простой, так и
быть. Но в последний раз.

И опять уступчивость начальника не обрадовала
Ромку. Он подумывал, что бы еще такое изобрести, чего
бы у него попросить, но так и не придумал.

— Ладно, пойду. А сколько заплатите?

— Сколько положено. Пусть Доронин рассчитывает-
ся своими любезными.

Ромка засмеялся: вот здорово получится! Но весело-
сти хватило ненадолго. Что плохого ему сделал техно-
рук? Заставлял работать? А что же, он должен был
сесть в кабину и раскуривать папиросы, как ему пред-
лагал? Будь на его месте кто-то другой, может, за ноги
выдернул бы из кабины... К тому же, рыбак. А хороший
рыбак не может быть плохим человеком. Кто другой
разве ж стал бы вместе с ним рыбачить, разве ж при-
нял бы из его рук сто граммов перед ухой? Поднял бы
шум, раскричался. А он о подлеске толковал, просил
первым начать это дело...

На лесосеку к своему трактору Ромка шагал по рас-
хлюстанной дороге. Справа и слева стеной вставал лес,
круто поднимались скосы пади, и в узком тесном кори-
доре держался зябкий сумрак. Солнце было где-то впе-
реди, в самой вершине пади, где дорога выбиралась на
перевал. Там крону высоких сосен обливали теплые
лучи, обдували свежие ветры...

17

Гоша осматривал машину. На крыле была еле за-
метная вмятина, все остальное в полном порядке. «Со-
ловей, соловей, пташечка, канаре-е-ечка...» — в отлич-
нейшем расположении духа напевал Гоша, неизвестно
где слышанную песню. Другие шоферы тоже возились
у своих машин. Многие из них сегодня не выедут из
гаража, займутся ремонтом. Растяпы...

Оставалось осмотреть брюхо машины. Делать это
Гоше не очень хотелось, но без осмотра он выехать то-
же не мог. Стал на четвереньки, потом лег на спину.
«Соловей, соловей, пташечка...» Рулевая тяга немного
оказалась погнутой, машина, видать, наскочила на
камень, а может быть, на бревно или на пень. Гоша
очистил тягу от грязи и на месте удара заметил неболь-
шую трещину. Надо же... Новая она или старая? Не
поймешь. «Соловей, соловей...»

Гоша вылез из-под машины, вытер руки о штаны,
поскреб пальцем курчавый затылок — что же делать?
Мимо, обдав его густой керосиновой вонью, один за дру-
гим прошли лесовозы Семена Гаврилова и Алексея
Иванова. Из сизых клубов дыма, оставленных машина-
ми, кашляя вынырнул Стрельцов.

— Что так долго собираешься?

— У меня неисправность, Федор Петрович.

— Ну вот... Что случилось?

— Тяга, черт ее бы побрал!..

Стрельцов стал на колени, пощупал пальцами тягу.
— Да-а... Не ожидал. Что же теперь делать? А? Пло-
о, что именно у тебя неисправность. Понимаешь? Тем
эолее в такой трудный момент.

— Я все это понимаю. Но как быть? Новых тяг у
нас нет. Сварить, ненадежно будет.

— Мне кажется, можно и так ездить. Ну какая это
трещина — пустяк.

— Ездить, пожалуй, можно,— согласился Гоша.—
Но опасно. И Матвей Михайлович не позволит. Он сра-
зу поставит машину на прикол.

— А ему можно не говорить. Опасность... Работа у
нас такая, что опасность на каждом шагу.

Гоша колебался. Выехать на линию на неисправной
машине — плохо, не сказать о неисправности Матвею
Михайловичу — вдвойне плохо. А Стрельцов исподволь
нажимал:

— Тут дело даже не в том, сколько кубометров ты
вывезешь. Дело в моральном факторе. Станешь ты, дру-
гие станут и подавно. План провалим с треском.

— Если так сильно нужно, я, пожалуй, поеду.

— Нужно, очень нужно.

— Точка. Еду.

Стрельцов еще раз осмотрел тягу.

— Ты вот что... Поезжай на новую дорогу. Там ра-
бота и для тебя найдется. Так будет лучше, безопаснее.
Равнина почти что... А вообще, конечно, можешь совсем
не выезжать. Я не настаиваю и уж, конечно, не прика-
зываю. Все зависит от твоей доброй воли.

— Мы же решили, Федор Петрович...

— Ты решил,— поправил его Стрельцов.— Ты ре-
шил, Георгий.

— Ну я решил, какая разница... На новую дорогу
я не поеду. Что я, недотепа какой? Пусть туда едет тот,
у кого сердчишко слабое.

Гоша сел в кабину и нажал на кнопку стартера.
Тотчас всхлипнул, клокотнул и загудел, набирая оборо-
ты, мотор, из выхлопной трубы ударила едкая струя
газа.

Проезжая по поселку, Гоша посматривал по сторо-
нам: не покажется ли где Валя. Вечером она его испу-
гала своей неприступностью. Правда, она и раньше не
отличалась простотой, не очень терпела заигрывания с
152
нею, а тут прямо с ума сошла, чуть по щекам не нада-
вала. Дома он пожаловался Марусе:

— Не могу больше с Валькой разговаривать. Вот
характер! Слова ей не скажи. Боюсь, когда-нибудь, на-
пример, лопнет от злости.

— А ты не бойся,— успокоила его Маруся.— Лучше
разуй свои глаза да оглянись хорошенько.

— С какой стати я буду оглядываться?

Уточнить Маруся не захотела. Она стала доказывать,
что Валя правильно сделала, сняв газету. Все на одного
накинулись, так недолго и замордовать человека. Гоша
не стал ее слушать, известно, первая Ромкина заступни-
ца. Умная девчонка, а тут ничего не соображает, мере-
щится ей, что этот медведь — неплохой парень, только
сбился с пути.

Ничего себе, сбился! Которые сбиваются, у тех все
из рук валится, а у Ромки, наоборот, все к рукам лип-
нет. Но ей все равно ничего не докажешь...

Дома Гоша пробыл недолго. Когда Вали нет, и за-
няться вроде нечем. Пошел в магазин купить папирос,
потолкаться, поболтать у прилавка с Раисой Непогодь-
евой. Она умела одновременно взвешивать, рассчиты-
ваться с покупателями и без умолку тараторить о
поселковых новостях. Она все обо всех знала. И Гоша
не удивился, когда Раиса, подавая папиросы, спросила:

— Ты почему обижаешь Валентину?

— Она тебе говорила?

— Жди, скажет. Я ей говорила: брось о нем думать,
мало ли у нас парней получше твоего Гоши.

— Не городи, между прочим, всякую ерунду.

— Эх, Гоша, глупый ты парень, ничего в таких делах
не понимаешь,— с сожалением сказала Раиса.

Сунув папиросы в карман, он вышел на крыльцо.
Над входом в магазин качалась лампочка под жестяным
колпачком, круг света метался по земле, то выхваты-
вая, то бросая в темноту березы, дремавшие за дорогой.
Тут ему вспомнилось все, что было связано с Валей, сло-
жились в одно разные мелочи, по которым и дурак бы
догадался кое о чем. А он... верно, что глупый. Но мог
ли он подумать, что Валя... что он Вале может... нра-
виться. Никогда бы этого не подумал.

Дома он думал все о том же и то улыбался, то
беспокойно хмурился, подозревая Раису в пустой бол
товне. Ему не терпелось во всем удостовериться самому,
из-за этого и побежал на планерку. Но Валя с ним там
ни о чем разговаривать не стала, она все еще, как видно,
сердилась, да и место для такого разговора было боль-
но уж не подходящее. Сейчас он думал, что хорошо бы
увидеть Валю и уговорить поехать с ним на деляну. До-
рогой все бы и разъяснилось. Но Вали нигде не было,
а зайти в общежитие он не решился.

18

Могучие корневища старого кедра, наполовину ого-
ленные, цепко впились в землю. На нижних, отсохших,
ветвях висели бороды седого мха, выше ствол раздва-
ивался и широко раскидывал лапы ветвей. Ваня Шустов
добрых полчаса елозил на коленях вокруг ствола, под-
резал его то с одной, то с другой стороны, потому что
полотно пилы для такого великана было коротковато.
Наконец, кедр дрогнул, качнул ветвями, осыпая на зем-
лю сухие иглы хвои, и остановился, намертво зажав в
срезе пилу. Моторчик сразу же заглох. Ваня поплевал
на руки, дернул пилу раз, другой — не поддается, как
прикипела.

Невдалеке тарахтел трактор Ромки Сычева, стаски-
вающий с просеки поваленные деревья. Можно было по-
просить, чтобы он пособил уронить кедр, но Ваня поба-
ивался Ромки, не хотел, чтобы он опять попрекал его.
За трактором рабочие расчищали дорогу, убирая мелкий
колодник, засыпая ямы. Ваня подошел к ним. Несколь-
ко человек выворачивали из земли гнилую валежину, с
ними были Валя, Маруся и технорук. «Раз-два, взяли!
Еще раз!..» Технорук орудовал березовой вагой, от на-
туги его лицо было красным, на лбу вспухла синяя
жила.

— Ваня, помоги, чего стоишь! — сказала Маруся.
И он вместе со всеми приналег на валежину. От нее шел
приторно-сладкий запах гнили, лохмотья прелой коры
липли к ладоням.

Общими усилиями откатили валежину в сторону. Ва-
ня старательно очищал одежду от древесной трухи и
противно-осклизлой коры, выжидая, когда Валя и тех-
норук уйдут. Просить помощи при них Ваня стеснялся,
154
но они, как назло, не уходили. Ваня тронул Маруси
за рукав.

— У меня пилу зажало, выручать надо как-то.

К досаде Вани, Маруся громко объявила:

— У Ванюшки пилу зажало. Кто поможет?

— Где? — спросил Григорий.

— Да вот тут, недалеко,— с готовностью отозвался
Ваня и поспешно начал объяснять: — Дерево, понимае-
те,. такое сложное, наклон — туда, сучья — сюда.

— Пойдем, посмотрим,— сказал Григорий.

— Ия пойду,— вызвалась Маруся.

Немного помедлив, за ними направилась и Валя.
Григорий подергал пилу, обошел вокруг кедра и, взяв
топор, вырубил длинный шест. Но свалить дерево шес-
том не удалось, как ни упирались — ничего не добились,
кедр лишь слегка покачивался. Маруся побежала за
Ромкой, а Григорий тем временем вырубил еще один
шест. Двумя шестами, то нажимая, то отпуская, раска-
чали дерево. Ване удалось выдернуть пилу. Еще одно
усилие, кедр на какое-то мгновение замер на одном мес-
те, потрескивая у корня, потом тяжело повалился, рух-
нул, широко распластав по земле свои ветви.

Маруся взобралась на ствол поверженного велика-
на, побежала к вершине.

— Давайте шишки собирать! Их тут много!

За ней пошла было и Валя, но, кажется, устыдилась
такого легкомыслия, осталась стоять на месте. Григо-
рий усмехнулся. Комсорг соблюдает степенность, прили-
чествующую должности. Она, должно быть, из тех, для
кого должность — сосуд с водой на голове. Идешь — не
качнись, не наклонись.

Сели передохнуть.

— Тебе кто разрешил работать на тракторе? — спро-
сил Григорий у Ромки.

— Федор Петрович,— Ромка закурил, пустил дым
через ноздри.— Он меня не обижает. За вчерашний вы-
нужденный прогул обещал заплатить.

— Ну да, дожидайся.

— Честное слово! — Ромка отвел взгляд.— За ваш
счет обещал заплатить.

— Это неправда!—забеспокоилась Валя.— Посты-
дился бы...
— А тебе-то что до этого? — Ромка облизал сухие
губы.— Везде лезешь. Шибко уж умная.

Пробежав по стволу кедра, к ним спрыгнула Мару-
ся, положила на пень крупные кедровые шишки.

— Берите, пользуйтесь моей простотой, лодыри! На-
гнуться ленитесь. Их там ужас сколько! Какую кедрину
ты загубил, Ваня.

— Я-то при чем? Она на дороге стояла.

— Помешала? Сто лет никому не мешала, а ты за-
явился, срубил.

— Кедр стоял не сто лет,— Григорий опустился у
пня на корточки, сосчитал годовые кольца.— Он стоял,
если не ошибаюсь, двести сорок два года.

— Ого-о! — изумился Ваня.— Когда же родился
этот кедр? Еще до Пушкина и Лермонтова...

— Сказал тоже... Кедр родился при Петре Первом,
вот когда. Что-что, а историю я знаю, всегда пятерки
получала, — похвалилась Маруся.

Валя провела пальцем по срезу комля, темному, с
красноватыми кругами годовых колец, спросила:

— Сколько лет может жить кедр?

— Лет четыреста, пятьсот, а то и больше.— Григо-
рий сел на пень.— Вообще-то есть деревья, которые жи-
вут тысячелетия. Природа для них не поскупилась. На
берегу Черного моря растут тисс и самшит, они могут
жить до двух тысяч лет. Но и это не предельный возраст.
В Америке, в Калифорнии, есть гиганты секвойи, воз-
раст — уму непостижимо — семь тысяч лет! О дереве,
о лесах мы знаем мало. Возьмите тот же кедр. Это царь
лесов Сибири...— Григорий вынул из кармана каран-
даш.— Посмотрите на всем вам знакомую штуку... Кому
из вас известно, что в нашей стране, по сути дела, нет
дерева, так же годного для производства карандашей,
как кедр? А какая мебель получается из кедровой дре-
весины! Прочная, легкая, красивая. Но ценен и знаменит
кедр не только этим. Вот шишка. В ней восемьдесят-сто
орехов. Каждый орех—маленькое чудо природы. Его
жирность превосходит жирность грецкого ореха, белка
он содержит почти в четыре раза больше пшеницы, по
калорийности с ним не сравнишь даже мясо и яйца.
Кедровника в Сибири — миллионы гектаров. С каждого
гектара в урожайный год можно получить пятьсот-
156
шестьсот килограммов ореха. Из тонны ореха выходит
боЛее трехсот килограммов масла.

Валя рассматривала шишку так, будто до этого ни-
когда не видела. Ногтем раскрывала буро-черные,
засмоленные чешуйки, под каждой пряталось два свет-
ло-коричневых ореха.

— Странно...— произнесла она как-то растерянно.—
Я почему-то ни разу об этом не задумывалась — кедр
да кедр, ничего, казалось, особенного в нем нет. Просто
сырье. Деловая древесина.

— Это-то и плохо. Другие тоже не утруждают себя
размышлениями,— хмуро сказал Григорий, подумав о
подлеске.— А поразмыслить есть над чем. Между про-
чим, у Романа Сычева есть интересное предложение.

— У Сычева? — Валя недоуменно уставилась на
Ромку.— У нашего Сычева?

Ромка бросил, расшиб о ствол шишку, пошел к свое-
му трактору, ссутулив широкие плечи.

— Ну, мне пора работать, — сказала Маруся и по-
бежала вслед за Ромкой.

— Утешать пошла. Сестра милосердия,— насмешли-
во улыбнулась Валя.

Григорий бросил на нее быстрый взгляд и присталь-
но посмотрел вслед Марусе, шагавшей по просеке.

Ване почему-то показалось, что техноруку неприятны
и слова, и насмешливая улыбка Валентины. Не поэтому
ли он сразу же ушел?

Валя села на его место на пень, пригласила и Ваню
сесть. Ваня сразу понял, что ему будет нахлобучка, и не
ошибся.

— Ты знаешь, что у тебя показатели ниже всех? —
спросила Валя.

— Знаю.

— Что будем делать? Ты комсомолец, борешься за
звание ударника. Уж лучше бы ты не брал обязательст-
ва. Сам посуди, что получается. На тебя должны рав-
няться, а ты плетешься в хвосте.

— Вы же сами говорили: бери, бери. Я и взял эти
обязательства.

— Говорила. Надеялась на тебя.

— Не выходит у меня. Переведите меня в чокеров-
щики, вальщик другой найдется.

— Что ты говоришь, Ваня! Ты же сам ходил по пя-
там, просился в вальщики. Эту работу тебе доверили.
Теперь что же?..

— Но не выходит, понимаете, не выходит у меня!

— Учись. Один из принципов коммунистического
соревнования как раз предусматривает упорную, повсе-
дневную учебу.

— А еще есть принцип: «Один за всех, все за одно-
го»,— напомнил Ваня.

— Есть. Ты один подводишь всех. Мы все должны
краснеть за одного. Смотри, чтобы этого больше не
было!

— Не было, не было... Все только требуете! — рас-
сердился Ваня.

— А ты что думал! Такая напряженная обстановка...
Нельзя работать спустя рукава. Не исправишь положе-
ния— вкатим выговор. Так и знай.

— Ну и вкатывайте! Мне все равно,— с обидой ска-
зал Ваня. Он стал не рад, что напросился в вальщики.
Хотел заработать побольше. Дома с матерью остались
две сестренки-школьницы, им одних платьев сколько
надо, а что мать купит, когда пенсия небольшая? Про-
махнулся с этим делом, оказалось, что лес валить мно-
го труднее, чем ему представлялось со стороны. К тому
же пилу дали никуда не годную и цепей новых не дают...

Валя, видно, сообразила, что так она ничего не
добьется, попросила:

— Ты уж старайся, Ваня. Отставать тебе просто не-
прилично.

Он взял пилу и пошел к дереву, помеченному на
стволе затеской.

19

На просеке, распоровшей тайгу, еще громоздились
стволы деревьев, торчали клыки пней, но уже было вид-
но, что это дорога. Ее расчищали, выравнивали. Всюду
стучали топоры, хрустели деревья, на огромных кострах
горели обломки, сучья, валежины, и дым струился по
просеке, как по гигантской трубе. Он ел глаза. Проби-
раясь среди завалов леса, Валя смахивала ладонью сле-
зы. Она все еще думала о разговоре с Ваней, не могла
понять, чем его так обидела. Неужели ее требования
неправильны? Этого не может быть. Каждый обязан
отдавать делу, к которому приставлен, все, что имеет.
Это постоянно подчеркивает Федор Петрович, и она с
ним согласна полностью. А вот если он в самом деле
решил заплатить Ромке за счет Григория Владимиро-
вича — с этим она никогда не согласится. Может быть,
ей и газету не следовало снимать? Может быть, тут Го-
ша прав?.. Он, наверно, думает, что из-за газеты так
рассердилась на него. Если бы только из-за этого!
Сколько раз ждала она от него тех единственных слов,
которые говорят парни девушкам. А он с шуточками-
прибауточками лезет обниматься, а долгожданных слов
нет и в помине и никогда, наверно, не будет...

Валя разыскала Григория, сказала ему:

— Если с вас станут удерживать зарплату, вы мне
обязательно скажите. Этот номер не пройдет. Надо бу-
дет — соберем комитет и поговорим со Стрельцовым.

— А вы его не боитесь?

— Стрельцова, что ли? Почему я буду его бояться?

— А я, признаться, решил, что боитесь. Стенгазету
же сняли.

— Тут совсем другое дело. У меня из-за нее много
всяких неприятностей... И еще, Григорий Владимирович,
такой вопрос. Вы уверены, что сквозная дорога как раз
то, что нужно?

— Конечно!

— Я почему спрашиваю... Мне самой трудно решить,
тут надо быть специалистом. Но вам в данном случае
я почему-то поверила больше, чем Федору Петровичу.
Давайте вместе все доведем до конца. Вы обследуйте
еще раз, сделайте расчеты. Чтобы было как на ладони.
Тогда Стрельцов никуда не денется, заставим.

Навстречу им по просеке шагал Матвей Михайло-
вич, держа шапку в руке. С его головы валил пар, чер-
ные, с густой проседью волосы липли к потному лбу.

— Фу...— выдохнул он.— Тяжел стал, ни дать ни
взять — изношенный трактор. Тебя разыскиваю, Григо-
рий Владимирович. На старой дороге тракторы не успе-
вают вытаскивать машины из грязищи. Совсем расква-
силась дорога. Федор Петрович велел направить туда
Романа Сычева.

— А здесь что будем делать без трактора?

— Прорубать просеку, деревья кряжевать и в сто-
рону откатывать.
— Вручную?

— Вручную.

— Хорошее дело! Зачем гнаться за двумя зайцами —
не понимаю!

Матвей Михайлович пригладил волосы ладонью, на-
дел шапку.

— Я Федору Петровичу сказал то же самое. Только
я выразился иначе. Зачем, говорю, ловить на одну лож-
ку две горошки. Но он, сами знаете, свое гнет.

— Трактор я не дам! — с мрачной решимостью про-
говорил Григорий.

Такое проявление самостоятельности понравилось
Вале, но она подумала, что технорук еще плохо знает
Федора Петровича, иначе поостерегся бы так поспешно
протестовать против его указания.

— Правильно, парень, гонять машину туда-сюда
польза маленькая, да и дорога сейчас нужнее, чем де-
сяток-другой кубометров леса. Однако самовольничать,
сдается мне, не след.

— Но нелепость же, растаскивать лес по обочинам,
да еще вручную.

— И опять правильно судишь. И лес катать вруч-
ную, и машины таскать трактором одинаково неподхо-
дящее дело. Но так вот, как ты, с кондачка, ничего не
сделаешь. Быль вам одну расскажу. В молодости мне
приходилось лес грузить. Сами понимаете, механизации
тогда никакой не было, все делали вручную. Работал
грузчиком с нами один здоровенный парень. Мы тюльку
вдвоем несем, он — один, силой своей хвастается. Разо-
брали как-то штабель, выкатили здоровущее бревно. Он
его на плечо и понес. Идет, покачивается, ноги подги-
баются. Мы к нему на помощь, а он хрипит: «Отойди-
те!» Очень уж гордый был. И вот стал по трапу в ва-
гон подниматься, тут не выдержал — уронил бревно.
Оно сломало трап и изувечило тому парню ноги. Вот
как бывает.

Валя улыбнулась Григорию. Как, мол, ловко он вас
поддел? Но Григорию было не до шуток. За эти несколь-
ко дней в его отношении к Федору Петровичу намети-
лась перемена. От восхищения его неистовой энергией
почти ничего не осталось. Его действия, решения чаще
всего шли в разрез с теми понятиями о работе, которые
были у Григория. Он мог примириться и даже как-то
объяснить снисходительность Федора Петровича в ин-
циденте с Ромкой и стенгазетой. Даже его нежелание
строить сейчас сквозную дорогу, хотя и с большим тру-
дом, Григорий мог оправдать: в первую очередь выпол-
нение плана, а потом уж подготовительные работы.
Но вот это его стремление лезть к заветным ста процен-
там плана через все препятствия, убивая на каждый
кубометр средств в несколько раз больше, чем при нор-
мальной работе, лезть, изматывая силы людей,— вот
этого Григорий не мог понять и, тем более, одобрить. Он
предчувствовал, что рано или поздно вынужден будет
воспротивиться Стрельцову, и тогда для него сызнова
начнется то, чего испугался, от чего удрал из управле-
ния. И это еще до того, как о подлеске не сказано ни
слова, когда от Стрельцова чуть ли не на половину за-
висит: будет или не будет осуществлен давний замысел.

Валя не знала, почему так сильно расстроился Гри-
горий. Работа немного задержится, не без этого, но завт-
ра Стрельцов трактор даст, куда денется. Откуда было
знать Вале, какие мысли пронеслись в голове у Григо-
рия, пока он стоял, хмуро вглядываясь в дальний конец
просеки, загроможденный поваленными деревьями.

— Трактор ты пошли,— настаивал Матвей Михай-
лович.

— Я тоже думаю, что таким путем вопросы решать
нельзя,— высказала Валя свое мнение.— Дисциплина
есть дисциплина.

— Ладно, я подумаю. Есть одна мысль. Но это в
последний раз... Скажите, Матвей Михайлович, почему
у нас так: многие знают, что возить лес нельзя, а все-
таки возят.

Взгляд цепких глаз Матвея Михайловича скользнул
по лицу Григория.

— Я и сам тут всего месяц, не успел оглядеться как
следует. Народ тут молодой, жизнью не наученный, а
комсомол наш дремлет. Это я тебе, Валентина, говорю.
У вас все вроде бы есть: коммунистическое соревнова-
ние, художественная самодеятельность, а живете всяк
сам по себе. Будто бы и вместе, в то же время — врозь.
Как дробины в мешке, порви мешок — дробины в раз-
ные стороны...

Это замечание не доставило, конечно, удовольствия
Вале, но, подумав, она честно призналась:
— Сама это вижу, Матвей Михайлович. А сделать
ничего не могу. Не понимают меня здешние ребята.

— А мне думается, что все наоборот — ты ребят не
понимаешь. Руководишь ими. Им и одного руководите-
ля хватит — Федора Петровича. Ты при нем состоишь в
должности чиновника по особым поручениям...

Спорить Валя не стала, хотя и не совсем была со-
гласна с Матвеем Михайловичем.

20

Бывает же! Все идет не то чтобы хорошо, во всяком
случае серединка-наполовинку, и вдруг начинает тебя
припекать то оттуда, то отсюда, да так, что успевай
поворачиваться. Раньше, когда было тяжеловато, Ромка
отводил душу в ругани. Где вслух, где про себя ругнет
того, другого, глядишь, полегчало. А сейчас и это не
помогает. Пока шел до трактора, весь запас непечатных
слов истратил, а на душе все так же смутно и тяжело.
И черт его дернул просить оплату за простой у Стрель-
цова. А тут еще эта кукла пучеглазая стыдить начина-
ет, удивляться: «У Сычева? У нашего Сычева?» Будто
он уж ни на что не способен, будто у него котелок варит
хуже, чем у любого другого. Отшила, отделила от дру-
гих невидимой черточкой. Она да еще тот, кудрявый
болтун, ни во что его не ставят.

Где-то далеко внутри другой голос говорил ему, что
не она и не Гоша виноваты, сам отделился от людей
глухой стеной недоверия и враждебности. Но он не да-
вал этому голосу зазвучать в полную силу. Когда есть
кого обвинять в своих бедах, мы охотно обвиняем, и ес-
ли даже нет виноватого — ищем...

Мотор трактора работал на малых оборотах, слегка
позванивая жестью капота. Распахнув телогрейку, Ром-
ка прислонился грудью к теплому радиатору. За его
спиной щелкнул, ломаясь, сучок. Повернув голову, он
увидел Марусю. Она шла к нему, раздвигая ветви бе-
рез деревянной рейкой-метровкой.

— Чего прибежала? — хриплым голосом спросил он.

Маруся остановилась за его спиной, легонько стукну-
ла метровкой по плечу.

— И медведь же ты, Ромка! Есть еще такой где или
нет? Не к тебе я вовсе. Иду мимо, вижу, стоишь.
— Стою. А ты иди свои дела делай.— Ромка повер-
нулся к ней лицом.— Нечего тут прохлаждаться.

Маруся пропустила мимо ушей его слова и, будто
что-то припомнив, сказала:

— А знаешь, Ромка, Григорий Владимирович о тебе
очень хорошо отзывается.— На Марусиных щеках горел
румянец, узкие азиатские глаза были похожи на две
смородинки, омытые росой.— Когда мы варили уху из
твоего тайменя...

— Таймень был не м©й.

— Когда мы варили уху, он сказал о тебе: думаю-
щий парень. Не все, говорит, еще так понимают приро-
ду и так сильно заинтересованы, чтобы она и дальше
не оскудевала.

— Он бы лучше рассказал, как за штуцером бегал.—
Ромка все еще был сердит, но говорил уже спокой-
нее: внутри что-то вроде бы обгорело, обуглилось.

— И это рассказывал. Зачем ты, никак в толк не
возьму, дурь на себя напускаешь, кидаешься на кого по-
пало, а потом обижаешься на плохое к тебе отношение.

— Не прибавляй, ни на кого не обижаюсь.

— Рассказывай... И деньги... Ну зачем за ними го-
нишься? Думаешь, взаправду уедешь от людей? Блажь
это у тебя, Ромка. Не проживешь один ни за что!

— Хватит языком чесать, отчаливай! — Ромка гнал
Марусю, но в глубине души не хотел, чтобы она ушла,
пусть бы говорила все, что ей вздумается. Милая дев-
чонка, ни черта в жизни не понимает, всем верит, дуроч-
ка черноглазая. Для нее все в жизни ясно, понятно,
просто и интересно.

— Ромка, а что ты придумал? О чем это технорук
говорил?

Он видел ее насквозь, простодушно-хитрую Мару-
сю. Она наверняка все выпытала у технорука, но лука-
вит, притворяется, будто ничего не знает. И ему хорошо
оттого, что она допытывается, что ни на минуту не
сомневается в его способности придумать стоящую шту-
ку. Она не Валя...

— Что молчишь-то, воды в рот набрал? — Маруся,
словно решив во что бы то ни стало вытянуть из него
все, что ее интересовало, села на ствол березы, стояв-
шей прямо перед трактором. Еще бы немного, и гусени-
цы притиснули бы к земле ее странный ствол. Наверно,
когда-то береза росла, как все другие, но налетела буря,
свалила ее, вывернула с корнем из земли. Вершина от-
сохла, отвалилась, но береза не умерла, несколько ее
корешков снова ушли в землю и погнали к поверженно-
му стволу живительные соки. Березка чуть приподня-
лась над землей, устланной ее засохшими листьями, но
распрямиться, поднять к небу мертвую вершину уже не
смогла. И только одна из уцелевших веток пошла в
рост, вытянулась, стала прямым, стройным деревцем.

— Посиди-ка в другом месте,— Ромка не очень веж-
ливо сдернул Марусю с необычного ствола.— Давай
иди... Вечером меня подождешь?

— Тебе ждать придется, пока я лес приму.

— Ав воскресенье пойдем на рыбалку? Ухой на-
кормлю, какой сроду не ела.

— Я же не умею рыбачить, что там буду делать?

— Научу, нехитрое дело. Ружьишко с собой возьму,
в пятно постреляешь.

— Ой, что ты! Ружья я боюсь.

— У меня малопулька, она только пощелкивает, зву-
ку громкого нет. Пойдешь?

— Видно будет. Ну поезжай, сколько времени мотор
зря молотит.

Ромка вывел трактор на дорогу, оглянулся. Маруси
уже не было на прежнем месте, она скрылась в берез-
няке. И он подумал, что если поедет когда-нибудь на
дальний лесной кордон, то не один, с Марусей. Она вер-
но подметила — одному не прожить.

На дороге, поджидая его, стоял Григорий и жестом
руки просил остановиться. Ромка вылез из кабины, по-
дошел к нему.

— Что, о моем предложении разговаривать будем?—
делая нажим на слове «моем», сказал Ромка со своей
обычной усмешкой.

— Да нет,— технорук был чем-то расстроен, смотрел
себе под ноги, покусывал ногти.— Поезжай на старую
дорогу буксировать автомашины.

— Сейчас!?

— Да, конечно. Слушай, дело такое... Без трактора
мы тут будем мотаться до конца пятилетки. Не порабо-
таешь в две смены? Вечерком стащил бы хлысты с про-
секи. Будь другом, выручи.

— Пожалуйста, какой разговор,— с готовностью со-
гласился Ромка, сразу же подумав о сверхурочных. Но
сказать об этом техноруку не решился, не повернулся
язык. Все-таки он чувствовал себя перед ним винова-
тым — сдерет с него Стрельцов за простой, не постес-
няется. Не оттого ли он такой расстроенный? Кровную
копеечку кидать куда попало редко кто захочет.

— Я понимаю, сидеть четырнадцать часов за рулем
тяжеловато. Но если согласишься, я буду тебя под-
менять. Машину знаю, приходилось работать, можешь
мне доверить...

Ромка поймал на себе взгляд его серых с голубизной
глаз, грустный и просящий, почему-то смутился и, отде-
лываясь от смущения, брякнул:

— Чего захотел — машину доверить! Может, тебе
дать сберкнижку и доверенность с печатью месткома?
Обойдусь без помощников, я дюжий.

— Тогда действуй...

Развернув трактор, Ромка погнал его к старой до-
роге. Полуденное солнце било прямо в лицо, заставляя
щуриться и прикрывать глаза ладонью. В кабину про-
сачивались отработанные газы. Ромка поднял лобовое
стекло, и в лицо пахнуло лесной свежестью.

21

Работа на лесосеке шла своим чередом, и Валя ока-
залась не у дел. Попробовала помогать рабочим зарав-
нивать ямы, но лопата плохо шла в оплетенную корнями
землю, руки соскальзывали с отполированного мозоли-
стыми ладонями черенка. Боясь показаться смешной,
оставив лопату,— инструмент простенький, но, оказыва-
ется, и к нему надо приноровиться — пошла дальше, ка-
рабкаясь по сваленным деревьям, пролезая сквозь
заросли кустарника. Где-то исцарапала руки, и они
больно саднили.

Раза два встретила Марусю. Она поспешно пробе*
гала мимо, была, видать, очень занята. Даже позавидо-
вала ей: иногда хорошо чувствовать себя занятой по
горло. Что с того, что свободного времени целый ворох?
Девать его некуда, заполнить нечем. Люди здесь ничего
не приобретают от ее присутствия. Стрельцов совету-
ет настраивать рабочих на выполнение возложенных за-
дач, поднимать чувство ответственности за порученное
дело. Как? Одно время пыталась проводить агитацион-
ные беседы. Слушать слушают, а видно, что к словам ее
остаются равнодушны, от общих рассуждений о долге,
совести и прочем стараются отделаться, все сводят к
повседневным заботам и неурядицам. Ей и самой кажет-
ся, что нужно нечто новое, свежее, совсем иное, чем на-
поминание об истинах, в общем-то всем известных.

Над ней кружились, стрекотали кедровки, тихо ше-
лестели увядающие листья берез и осин. В затененных
местах сквозь поредевшую листву проглядывали сизо-
темные ягоды голубицы, на солнцепеках краснел шипов-
ник. Где-то в сплетении корней посвистывали бурунду-
ки. Один из них пересек Вале дорогу, вскочил на вале-
жину и сел на задние лапки. Защечные мешочки зверька
были набиты орехами или ягодами, голова поэтому ка-
залась толще гибкого полосатого туловища. Валя слы-
шала, что бурундук запасает на зиму в укромном месте
по нескольку килограммов кедрового ореха. Рачитель-
ный хозяин, а все равно существо примитивное, на-
таскал орехов, и больше ничего не надо. А людей, у
которых круг забот чуть шире, чем у бурундука, мало
ли? Заработал хорошо и доволен, и счастлив. Она никак
не может понять таких людей...

Незаметно для себя Валя пришла к самому концу
просеки. Впереди за кустами ольховнику разговаривали,
как можно было определить по голосам, Ваня Шустов
и Матвей Михайлович.

Подошла к ним. Они разбирали пилу, складывая шу-
рупы и мелкие детали на разостланную тряпку. Заметив
Валю, Ваня сразу замолчал.

— Чего же ты, рассказывай,— сказал Матвей Ми-
хайлович.— Валя не помешает.

Ваня замялся.

— Я потом доскажу, ладно?

— Говори сейчас, зачем таиться...— улыбнулся Мат-
вей Михайлович.

Валя не знала, что и делать. И уйти неудобно, и сто-
ять так, словно навязываясь к ним в собеседники, не-
хорошо.

— Ну, приезжаю я сюда. Меня на обрубку сучьев,—
сбивчиво начал Ваня.— Узнаю потихоньку у ребят, кто
лучше зарабатывает. Самые хорошие заработки у трак-
тористов и вальщиков. В трактористы мне не с руки, на
курсы надо. Прошусь вот у нее, у Вали, на валку леса.
Посылает. Когда раскусил, какое трудное, непосильное
дело, стал проситься в чокеровщики. Валя на это не
идет, выговор посулила за то, что всех подвожу. Вы са-
ми теперь понимаете, что мне и зарабатывать надо, и
людей стыдно. Но я не совсем брошу эту работу. Под-
окрепну, присмотрюсь к другим, буду валить как все.

«Жалуется»,— отметила про себя Валя, поглядывая
на Ваню строгими глазами. Он сидел к ней вполоборота,
на солнце просвечивала раковина уха, на щеке светлел
«вербный» пушок. Совсем еще мальчишка, мамкино мо-
локо на губах не обсохло. Взять бы его за ухо, подер-
гать слегка, так чтобы не очень больно, сказать: «Не
привыкай жаловаться, это скверная привычка».

— Не то ты надумал, Ванюша.— Толстыми, неуклю-
жими на вид пальцами Матвей Михайлович ловко вкру-
чивал шурупы.— На такой пиле и я не смог бы рабо-
тать- Старушка она, совсем на ладан дышит. Вот если
подновить ее, тогда еще ничего, будет трудиться.

— Она-то будет, а я-то не сумею, наверно. Лучше
бы мне в чокеровщики.

— Почему не сумеешь? Сумеешь. Поучись у ребят,
поспрашивай, как они работают. Запасную бы надо
пилу.

— Была запасная, Федор Петрович отобрал.

— Как же так?

— От тебя, говорит, все равно пользы нет. Сначала
он меня ругал, потом махнул рукой. Теперь одна Ва-
ля ругает,— засмеялся Ваня.

Матвей Михайлович тоже засмеялся, покачал голо-
вой.

— Беда с вами, ребята. С Федором Петровичем я по-
говорю, попрошу, чтобы вернул пилу. Но ты сам бод-
рей держись, не опускай руки.

Слушая этот разговор, Валя с удивлением обнару-
жила, что Матвей Михайлович говорит Ване почти то
же самое, что говорила ему она. Разве все, что она ему
сказала, не сводилось к этому же — не опускай руки.
На нее Ваня обиделся, а тут ничего, даже посмеивает-
ся. Конечно, обижаться на Матвея Михайловича, чело-
века пожилого, было бы с его стороны просто глупо.
Но дело, видимо, не только в этом. Она ему толковала
о принципах коммунистического соревнования, а сама
не поинтересовалась, не спросила, как работается Ва-
не, почему у него самые маленькие показатели. Матвей
Михайлович, видно, все выспросил. У Вани, смутно
вспомнилось ей, есть сестренки, что ли, оставленные на
попечение матери, не то пенсионерки, не то инвалидки.
И о них она ни разу не спросила. Переняла у Федора
Петровича манеру нажимать, требовать, не принимая
никаких оправданий, и вообразила, что это и есть руко-
водство комсомольцами. Матвей Михайлович, небось,
не только все выспросил, но и пилу отремонтировать
помогает, и с Федором Петровичем поговорить обещает.
Это ей надо было переговорить со Стрельцовым...

Матвей Михайлович собрал пилу, протер тряпочкой,
сказал с сомнением:

— Навряд ли что будет. Ты вечерком принеси ее в
мастерскую, там наладим.

Ваня завел пилу, ушел валить лес, обрадованный
обещанием Матвея Михайловича отремонтировать эту
пилу и похлопотать о запасной. Он, как видно, решил
больше не проситься в чокеровщики. Вот как немного
нужно иногда, чтобы человеку стало легче.

Собрав ключи, Матвей Михайлович поднялся, про-
ковылял, разминая затекшие ноги, словно извиняясь
сказал:

— Костыли у меня никуда не годные. Ты, дочка,
слышал, дала поручение Григорию Владимировичу под-
считать, во что обойдется новая дорога?

— Да. А что? — насторожилась Валя, потому что в
глубине души все-таки сомневалась, правильно ли по-
ступает, действуя вразрез с мнением Федора Пет-
ровича.

— Что? Один он, я думаю, долго провозится. Хочу
к нему припариться, если ты возражать не будешь.

— Да что вы, Матвей Михайлович! Это же очень
хорошо будет, если вы нам поможете.

22

За ненастные дни земля так напиталась влагой, что,
несмотря на солнце, греющее почти как летом, дорога
совсем не подсохла. На всем ее протяжении с лесом и
порожняком сидели машины, а между ними ползали
тракторы, волоча за собой тросы буксиров. Из-под гу-
168
сениц брызгала жидкая грязь, мокрые башмаки жарко
вспыхивали на солнце.

Взяв на прицеп сразу два порожних лесовоза, Ром-
ка втянул их наверх, к лесосеке, развернулся и стал у
начала спуска, поджидая груженую автомашину. Трак-
тор весь оброс грязью. Ромка терпеть не мог, когда ма-
шина выглядела неряхой, на такой и работать тошно.
Вытащив из-под сиденья лопату с обломанным черен-
ком, он принялся срезать наросты захрясшей грязи.

Сверху подошел лесовоз.

— Что стоишь, быстро цепляйся, держи! — Из каби-
ны высунулась голова Гоши Аремпилова в кепке, сдви-
нутой на затылок.

Ромка вообще не любил, чтобы им командовали, а
когда это делал Гоша, по его убеждению — хвастун и
выскочка, он не мог отказать себе в удовольствии по-
куражиться, поиздеваться над ним. Не обращая ни
малейшего внимания на Гошу, будто его тут и не было,
он ходил вокруг трактора, лениво соскабливал грязь.

— Долго я буду ждать?

— А ты не жди,— Ромка воткнул лопату в землю,
заложил руки за спину.— Чего тебе ждать? Ты же герой,
ас-водитель. Езжай. Слабо? А раз слабо — стой,
сопи в две дырочки, помалкивай. Знаю тебя: языком
горы ворочаешь, на деле и кочку сковырнуть мо-
ченьки нет.

— Ты будешь работать или нет? — выходил из себя
Гоша.

— Может, буду, может, нет. Если хорошо попро-
сишь, буду,— издевался над ним Ромка, зная, что он в
его власти.

Гоша с презрением отвернулся, включил скорость.
Машина тронулась, поскрипывая лесом, брякая цепя-
ми. Ромка раскрыл рот от удивления: никогда бы не по-
думал, что Гоша решится на такой отчаянный спуск
без трактора.

Сначала лесовоз шел нормально, но дальше, где и
спуск становился круче, и дорога хуже, прицеп, как
сани на раскате, потянуло в одну сторону, резко бро-
сило в другую. Казалось, вот-вот машина встанет
поперек дороги, но Гоша знал свое дело отлично, и лесо-
воз неизменно выправлялся. Ромка, позабыв свою не-
приязнь к Гоше, мысленно похвалил: «Молодец... соп-
ляк, трепач, но молодец!»

Лесовоз подошел к участку, где дорога делала кру-
той поворот, и здесь его бросило к обочине, загромож-
денной бревнами. Передок машины подскочил, ударив-
шись о торец одного из бревен.

Но и тут Гоша сумел вырулить на дорогу. И вдруг,
ни с того ни с сего, машина наискосок пересекла дорогу,
врезалась в лес. Треск и грохот смешался, гулко пока-
тился по пади. Ромка стоял, не веря тому, что произо-
шло на его глазах, а когда наконец осознал, опрометью
бросился под гору.

Лесовоз уткнулся в толстую лиственницу. Что-то
шипело, потрескивало, из разбитого радиатора клубами
валил пар. Бревна надвинулись на кабину, почти сплю-
щили ее. Притиснутый к баранке руля, Гоша, без кро-
винки в лице, очумело водил глазами. Ромка рванул по-
коробленную, с выбитыми стеклами дверь, она откры-
лась с пронзительным, стонущим визгом, и Гоша, опи-
раясь на Ромкино плечо, выбрался из кабины. Отпустив
плечо, он сделал шаг, покачнулся. Подхватив его на
руки, Ромка осторожно положил на землю.

Гоша хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная
на берег. Ромка опустился на корточки, участливо спро-
сил:

— Что у тебя болит?

Губы Гоши запеклись, под глазами обозначилась
синева. Понемногу он отдышался, ощупал руками грудь,
бока, хриплым, прерывистым голосом проговорил:

— Ребра... вроде... целые. Чуть не... спрессовало.
И по затылку стукнуло.

Как из-под земли вынырнул Федор Петрович, ки-
нулся к Гоше.

— Жив? — В глазах испуг, на носу мелкие бисерин-
ки пота. Проворно лег на живот, подполз под передок
машины, что-то ощупал там руками, медленно выбрался
обратно.

— Как это угораздило тебя? — Он сел возле Гоши,
спрятал в карманы подрагивающие руки.

— Из-за меня все вышло, Федор Петрович,— глухо
сказал Ромка.— Не прицепился за ним. Он один спу-
скался.

— Как это понимать?
— Да так, как сказал. Не прицепился, не захотел.

— Сукин ты сын! — процедил Стрельцов сквозь зу-
бы, резко встал, застегнул угрожающе громыхнувший
дождевик.— Ты соображаешь, что наделал? Я тебе за
это голову оторву.

Ромка молчал.

Чувствуя, видимо, себя лучше, Гоша сел и сказал:

— Ромка, конечно, сукин сын. Но он не виноват.
Тяга, должно быть, подвела. Если бы не она, я бы спус-
тился.

— О какой тяге говоришь? Причем здесь какая-то
тяга? Любому кретину ясно, что будь у тебя на прицепе
трактор, все обошлось бы.

Опять ощупав грудь, Гоша болезненно сморщился.

— Помял блок мотора...

— Блок целый,— возразил Стрельцов,— кончил ра-
диатор и кабину. До ледостава машина будет стоять.

— Он не о машине говорит, грудь ему помяло,—
пояснил Ромка.— Машине что, она железная, наладить
недолго.

— Еще рассуждаешь! — Стрельцов полоснул Ромку
острым взглядом.— За твой счет отнесу ремонт!..
Узнаешь, какая она, железная или нет.

На дороге останавливались лесовозы. Шоферы, трак-
тористы сгрудились возле Гоши, вздыхали.

— Я знал, что до этого дойдет,— угрюмо проговорил
Семен Гаврилов.

— Но-но, не поднимай паники! — прикрикнул
Стрельцов и распорядился: — Сваливайте лес. Ты, Сы-
чев, тяни машину в гараж. У тебя, Гаврилов, лесовоз
порожний? Забирай Аремпилова и вези в поселок. Как
себя чувствуешь, Гоша? Сможешь сидеть в машине?

— Смогу. Опомнился...

Шоферы раскрыли замки стоек, и лес с грохотом
полетел на землю.

23

Из-под хвои, толстым слоем устилавшей землю, вы-
лупились рыжики: то большие, величиной с добрую пе-
пельницу, то маленькие, с рублевую монету. Большие
торчали на виду, маленькие надо было искать.

Собирая грибы, Матвей Михайлович складывал их
в платок, привязанный к поясу. Брал он только моло-
дне грибы, крепкие, плотные, с ямочкой посредине, сла-
бо пахнущие сырой землей. Крупные он обходил, хотя
они и на виду, хотя и сами в руки просятся, толку от
них нет никакого. С виду ядреные, а разломишь — одна
труха: вся сердцевина источена червями.

Григорий отметил про себя: у Матвея Михайловича
на грибы прямо-таки безошибочное чутье. Ни одного
негодного, червивого в руки не взял. Сам Григорий гри-
бов не собирал, сидел на земле, прислонившись спиной
к шершавому стволу сосны, курил.

Солнце клонилось к закату, и свет струился понизу,
меж стволов. Четко вырисовывались каждая ветка,
каждый стебелек и каждое перо травинки. Насквозь
просвечивала бахрома бересты и клочья золотистой
пленки — коры молодых сосен. Лес будто дремал, греясь
на солнышке, вбирая в себя его тепло перед долгой
суровой зимой.

Немало прошли в этот день Григорий и Матвей Ми-
хайлович, придирчиво изучая возможности строитель-
ства новой дороги. Мысль Григория оказалась верной,
но только тут он уяснил для себя, что мысль сама по
себе стоила не очень много. Не будь Матвея Михайло-
вича, он, вероятно, не скоро бы разобрался в этой мест-
ности, изрезанной распадками. Неторопливая дотош-
ность Матвея Михайловича, его умение находить в
изменчивом рельефе местности наиболее удобные и вы-
годные пути пригодились как нельзя лучше.

Этот неторопливый, громоздкий человек все больше
нравился Григорию какой-то глубокой вдумчивостью и
безыскусственной простотой. Сейчас ему стали казать-
ся подозрительными слова Федора Петровича о том,
что Матвей Михайлович будто бы настаивает на строи-
тельстве новой дороги из-за того лишь, что боится
обременительных хлопот с ремонтом машин. Но Григо-
рий не давал воли своей подозрительности и вообще
не хотел думать о предстоящем разговоре с Федором
Петровичем, о разговоре, который, теперь уже ясно, не
может быть приятным. А как Стрельцов воспримет его
намерение развернуть работу по сохранению подлеска?
Это, в конце концов, все равно. Поддержит Стрельцов
или будет противиться всеми силами, он не отступит.
Ни за что! Дважды повторяет одну и ту же ошибку или
безнадежный дурак, или тот, у кого уже нет ни сил, ни
желания сопротивляться.

Дымок от папиросы плыл в прозрачном воздухе, си-
ней пряжей путался в ветвях сосны. Григорий послед-
ний раз затянулся, погасил папиросу и пошел помогать
Матвею Михайловичу собирать грибы. В молодом сос-
няке уже успела похозяйничать белка: на земле валя-
лись обломанные корешки, на ветках то тут, то там
висели подвяленные шляпки грибов.

Рыжиков было много. За несколько минут Григорий
наломал целую кепку. Отдал их Матвею Михайловичу,
и тот стал по одному перекладывать в свой платок.
Половину, а то и больше, он признал негодными, вы-
бросил.

— Ведь хорошие, молодые,— сказал Григорий, под-
нял брошенный гриб, отломил тихо хрупнувший коре-
шок— просверлен червями. Удивился: — Как вы угады-
ваете, какой добрый, какой негодный?

— Ты тоже будешь угадывать, не сейчас, позднее.
С годами глаз человека становится вроде рентгена, в
самую середину заглядывает, где завелся червяк, заме-
тит обязательно. Так-то, парень. Ну, хватит, не бочку
же засаливать. Пошли домой, Стрельцов, поди, прово-
дит какое собрание или совещание. Ему теперь позарез
нужны совещания, потому что доходим до точки. До-
стукаемся, однако... Ты как, не боишься? — Матвей Ми-
хайлович глянул на него острым, все примечающим
взглядом.

Григорий подумал, вздохнул.

— Боюсь, Матвей Михайлович. То есть не этого
боюсь...— И ничего не утаивая, не скрашивая, Григорий
рассказал ему о споре с шефом, о своем уходе, скорее,
бегстве из управления, поделился своими опасениями,
что Стрельцов может воспротивиться внедрению новой
технологии.

Матвей Михайлович долго молчал, шагая впереди
Григория по малоприметной тропинке.

— Да, парень...— наконец, сказал он, не оборачи-
ваясь.— Не шибко радостно все это. Однако такое бы-
вает у каждого: размагнитится где-то человек, а потом
казнится и, как говорят, обжегся на молоке — дует на
воду. Помнить такие моменты надо, но растравливать
душу незачем. Каленая сталь потому и тверда, что пе-
ред этим, нагретая в горне, становится податливой.
Если сталь добрая, то в ней при таком ее состоянии,
происходит перестройка молекул в особый порядок, что
и делает ее прочной. А плохую сталь десять раз нагре-
вай, никакого перестроя молекул не добьешься, и оста-
нется она все такой же...

Григорий почему-то думал, что Матвей Михайлович
будет его успокаивать: Стрельцов, скажет, не чета ше-
фу, на новинки жадный, за твое предложение ухватит-
ся обеими руками.

Но Матвей Михайлович ничего такого не сказал.
Он шагал, немного выставив вперед правое плечо, ото-
двигая им нависшие над тропой ветви.

24

Гошу хотели сразу же отправить в Сосновку, но он
воспротивился, сказал, что отлежится тут и нечего под-
нимать из-за него шум. Семен Гаврилов и Алексей Ива-
нов помогли ему раздеться, уложили на кровать.

— Идите, я буду спать,— сказал Гоша.— И осто-
рожней там, Марусю не напугайте.

Они ушли, и Гоша остался один в непривычно ти-
хом доме. Яркий солнечный свет вливался в окна, в нем
кружились, плавали пылинки. Гоша втянул в себя воз-
дух и, сложив губы трубочкой, подул. Пылинки запля-
сали, заметались, сшибаясь и разлетаясь в разные сто-
роны, а в груди шевельнулась боль, цепляясь за ребра,
поползла к горлу. Гоша затаил дыхание, замер, и боль
улеглась, присмирела.

Лежать одному в доме, когда так тихо, что можно
услышать, как пробегает по стене таракан, оказалось
нелегко. Эта тишина скоро стала прямо-таки действо-
вать на нервы. И он понял, что не зря космонавтов
испытывают тишиной. Посадят в такую камеру, где мо-
жешь топать ногами, колотить по стене — кругом все
беззвучно, ничего не услышишь: ни топота, ни стука.
И это, пишут, здорово действует на психику человека,
кричать хочется. Ну, понятно, если закричишь, не ви-
дать тебе космоса, как своих ушей. Со слабыми нервами,
за пределами Земли делать нечего.

Почему бы ему не испытать себя тишиной? Момент
для этого самый подходящий. Надо только думать о
чем-то очень интересном, лучше всего о будущем. Там
столько захватывающего, что можно молчать целые
сутки и ни на минуту не заскучать. Думать о будущем
даже интереснее, чем читать самую лучшую книгу: тут
ты сам хозяин, как захотел, так и повернул, куда на-
до, туда и направил свои мысли.

Поправив подушку, Гоша лег поудобнее, закрыл
глаза и отправился путешествовать в свое будущее.
Скоро он уже мчался на фотонной ракете к далеким
созвездиям, и метеорный дождь шуршал по обшивке
ракеты, и огненные полосы косо скользили на экране
телевизора. Деревянно скрипнул репродуктор, и голос
Стрельцова спросил:

— Ну, как у тебя?

Он хотел бодро крикнуть «хорошо», но боль опять
вонзилась в ребра, и Гоша, охнув, проснулся, открыл
глаза. У кровати на шатком стуле сидел Федор Петро-
вич, смотрел на него светлыми глазами и спрашивал:

— Как у тебя самочувствие?

— Ничего, терпимо. Думаю, скоро поправлюсь.

— Поправляйся...

— Мащина-то как, сильно ее покорежило?

— Сильно. Здесь, пожалуй, отремонтировать не су-
меем.

Гоша сдвинул с груди одеяло, расстегнул воротник
рубашки.

— Зря я вас послушался, Федор Петрович. Не надо
было выезжать из гаража.

— При чем здесь я, Георгий? — торопливо спросил
Стрельцов, и стул под ним беспокойно скрипнул.— Сам
не хуже меня знаешь, когда что делать.

— Но вы же говорили...

— Я говорил: смотри сам, я тебе не приказываю.
Так я говорил?

— Так, но...

— Послушай, Георгий, что я тебе скажу. Ты выехал
в лес на неисправной машине. Так? Дело это скверное.
Ремонт произведут за твой счет — раз. Отберут шофер-
ские права — два.

До этого о последствиях аварии Гоша не задумывал-
ся, просто ему ничего такого не приходило в голову. Он
даже и сейчас не сразу сообразил, что все неприятности,
перечисленные Федором Петровичем, ждут именно
его. А когда понял, резко повернулся, и щемящая боль
разлилась по телу, на лице выступил холодный лип-
кий пот.

— Как же это, а? — превозмогая боль, он оторвал
голову от подушки.

Стрельцов осторожно надавил на его плечо.

— Лежи, не горячись. Я еще не все сказал. Ты,
бесспорно, виноват. А Сычев? Есть и его доля вины.
Отвечать придется вместе. Двум лучшим механизато-
рам подрежут крылья,— Стрельцов замолчал, закрыв
на минуту глаза, потом наклонился над Гошей, довери-
тельным тоном проговорил: — Худо, Георгий, ох и худо.
Скандал будет. И тебя жалко. Что ты без прав станешь
делать? Сучья обрубать. Я так думаю: молчи пока о
тяге. Я тебя попробую выручить.

На крыльце что-то стукнуло, стремительно распах-
нулась дверь — ив комнату влетела Валя, встревожен-
ная, заметно побледневшая, переводя дыхание, остано-
вилась у спинки кровати, ощупывая Гошу жалостливым
взглядом.

Стрельцов сразу же ушел, подал на прощание руку,
сухую и твердую, как щепка. Валя села на стул, с кото-
рого он только что встал, и, ничего не говоря, смотрела
на него все так же жалостливо, с состраданием и немым
вопросом в глазах. А Гоша уставился в потолок и ничего
там не видел: ни облупившейся известки, ни щелей. Он
чувствовал себя жалким, пришибленным, никуда не год-
ным человеком. После всего этого ему уже не видать
космических кораблей — на пушечный выстрел не до-
пустят. Скажут: на Земле с простеньким лесовозом не
мог справиться, а в космос лезешь. И правильно скажут.
Так все обернулось... Думал, разбил лишь машину,
оказалось, разнес вдребезги мечту всей своей жизни.
Ромке что! Вычтут из зарплаты сотню-другую, он и не
охнет. А тут... В космос не пустят, с машины вы-
гонят.

— Валя, что говорят об аварии?

— Тебя жалеют. А некоторые ругают. Говорят; ты
хвастун.

— Лес возить перестали?

— Нет, возят.
— Не испугались?

— Почему же они испугаются, Гоша?

— Зря все,— вздохнул Гоша, вспоминая утренний
разговор с Федором Петровичем.

— Что зря?

— Это я про себя, Валя.

— Тебе чаю согреть?

— Согрей...

Он почему-то считал, что вывозка сразу же должна
остановиться, но она не остановилась — ради чего же
рисковал? Задержался бы в гараже, наладил тягу и
сейчас не лежал бы тут.

— Ты есть хочешь? Приготовлю чего-нибудь? — Ва-
ля принесла чай, заботливо размешивая сахар.

— Ничего не надо.— Он выпил чай, отдал стакан.—
Садись сюда.

Потихоньку, чтобы не растревожить задремавшую
боль, отодвинулся, освободил для нее край кровати.

— Вот как бывает в жизни...— взял ее руку и с не-
обычной для него грустью и раздумчивостью добавил:
— В школе было как — учи уроки, и никаких тебе не-
приятностей.

— Я тоже часто вспоминаю школу. Там было луч-
ше. Как-то ближе друг другу мы были.— Валя с при-
стальным вниманием смотрела в окно, будто видела за
синими горами здание родной школы, утопающее в зе-
лени тополей.

— Мы и сейчас близко, только по-другому,— с той
же раздумчивостью возразил Гоша.— В школе мы бы-
ли, как птенцы в гнезде, посиживали, прижимаясь друг
к другу. Теперь у нас крылья есть, а крыльям простор
нужен. Летаем... Летишь, летишь и сядешь прямо в
лужу — брызги во все стороны.

— Ничего, ты сильно не огорчайся,— осторожно и
ласково она погладила его руку. Совсем близко он
увидел ее смуглое, подсвеченное румянцем лицо, ее
глаза, в которых не было ни настороженной строгости,
ни жесткой непреклонности — ничего, что всегда отпу-
гивало его и вызывало необоримое желание перечить,
злословить. Нежный, проникновенный взгляд ее напол-
нял Гошу томящей теплотой, расслаблял каждую жи-
лочку тела. Что-то очень важное вдруг открылось ему,

12 Через топи

177
и он смотрел на нее, чувствуя, как губы сами собой
расплываются в глупую-глупую улыбку.

Оба молчали, и в этом молчании было смущение,
даже робость — непонятная, тревожная и желанная.

25

Над зазубринами гор, будто льдинка, подтаявшая с
одного края, висела ущербная луна. Лес топорщился
на хребте, припудренный ее светом. Просеку накрывала
черная, вся в дырах, тень от деревьев, и в этих дырах
поблескивала мятая трава, сияли, как лунные блики,
свежие срезы пней.

Бросая вперед два столба света, на просеке тарах-
тела черная громадина трактора. Сзади, спотыкаясь в
темноте, растягивал пружинистый трос Ромка Сычев.
Деревья были навалены беспорядочно, вразброс, и Ром-
ка, накидывая стальные петли чокеров на вершины,
чертыхался, называл про себя Ваню Шустова бесто-
лочью и лопоухим щенком.

Работа без чокеровщика очень канительна, но когда
Ромка поехал на просеку, Григория поблизости не ока-
залось, а просить помощника у Стрельцова, озлоблен-
ного аварией, он не стал. Так и уехал, никому ничего
не сказав, и теперь мучился один.

Прицепив хлысты к тросу, Ромка сел в кабину и
включил лебедку. Стягиваясь в пучок, стволы поползли
к трактору. По рокоту мотора, треску ломавшихся
сучьев и скрипу троса за спиной Ромка знал, как идут
хлысты, ни разу не оглянулся. Впрочем, увидеть что-ли-
бо было трудно. Когда вершины хлыстов легли на щит,
он прибавил обороты двигателя и мягко тронулся с
места. Столбы света побежали вперед, ощупывая не-
ровную дорогу.

Ромка устало откинулся на спинку сиденья, осла-
бил руки, сжимавшие рычаги. Работы осталось немно-
го: еще один рейс — и просека будет расчищена. Ромка
усмехнулся, подумав, что завтра все очень удивятся,
когда узнают, что не кто-нибудь, а он и не за какую-то
особую плату, а так, по доброй воле, потрудился тут
вечером. И Маруся удивится, разговоров будет у нее —
на неделю. А вот технорук не удивится, не будет ахать.
Сделал, как договорились, чего же тут ахать?
А Стрельцов... Нет, этот в первую очередь напом-
нит об аварии. И дурак же Гошка, вытаращил глази-
щи, полетел. И налетел! Из-за него опять начнут сажей
мазать. Нет, благодарности за работу в две смены
ждать нечего. Какая уж благодарность, когда такая
чертовщина с Гошкой. Чего доброго, еще на смех под-
нимут, скажут, нашкодил и с перепугу позабыл о
сверхурочных, сломя голову побежал свой грешок иску-
пать. Хвостом виляет, скажут.

«А, пусть!» — отмахивался Ромка от беспокойных
дум, но через минуту снова возвращался к ним. И так
расстроился, что не стал набирать последний воз, за-
глушил трактор прямо на дороге. Долго сидел в кабине,
с горечью размышляя над тем, почему это в его жизни
все идет как-то не так.

Луна плыла над тайгой по звездному небу, холод-
ная и равнодушная. Внизу о чем-то своем бормотала
река.

Ромка спустил воду из радиатора, вышел с просеки
на дорогу, тоже прикрытую тенью леса, пеструю
от лунных пятен. Он устало передвигал ноги, сутулился,
будто нес на широких плечах непосильную тяжесть.

За деревьями замелькали реденькие огоньки посел-
ка. Огонь в тайге имеет какую-то особую, влекущую
силу — будь то костер охотника, свет в оконце зимовья
или электрическая лампочка на столбе перед поселко-
вым магазином. Как бы ни устал запоздавший путник,
увидев огонек, он приободрится, прибавит шагу. А Ром-
ка шагал все так же, опустив плечи, наклонив голову.

На крылечке магазина курили ребята, слышался,
хриплый хохоток Сидоркина, большого любителя рас-
сказывать забавные истории. Ромка, стараясь не по-
пасть в круг света, прошел в общежитие. В комнате
горел свет, но никого, кроме Вани Шустова, не было.
Ваня сидел за столом и, положив на руки голову, слад-
ко посапывал, на губах у него, как у младенца, пузы-
рились слюни. Перед ним лежал голубой конверт и
листок бумаги, вырванный из ученической тетради, ис-
писанный ломким, неуверенным почерком.

— Ишь ты, соня,— сказал Ромка, снял с себя тело-
грейку, выдернул из дырки клок ваты, запалив, поднес
его к носу Вани. Втянув в ноздри едкий дым, Ваня за-
кашлялся, вскочил, испуганно вытаращив глаза. Ромка
забросил вату в печь, сел к столу, по-хозяйски придви-
нул к себе письмо.

«Дорогая моя мамочка! Дорогие мои сестренки!—
Ромка презрительно усмехнулся: «Сосунок».— Живу я
тут очень хорошо. Ребята у нас замечательные, работа
у меня самая лучшая, какая тут есть. Я валю пилой
лес. Пила, конечно, моторная, совсем не такая, какой
дома режем дровишки. Подойдешь к здоровенной сос-
не — вжик-вжик — готово дело, слетает как тростиноч-
ка. Вот какая у меня работа...

Дорогая моя мама, дорогие сестрички! В прошлый
раз я вам пообещал выслать денег. Вышла у меня ма-
ленькая заминка. Пила, как вы, наверно, догадывае-
тесь,— машина очень уж сложная. Пока я ее осваиваю,
у меня заработки маленькие, но скоро все будет хоро-
шо. Вы же знаете, какой я настойчивый! К празднику
Октября, а может и раньше, вышлю денег...»

Ромка нахмурился. Бесхитростные слова письма по-
казали ему Ваню с новой стороны. В глубине души он
его недолюбливал, считал скуповатым, не по возрасту
расчетливым. Откуда было знать, что у парнишки такие
заботы. Все время подшучивал над ним: то мышь в
сапог забросит, то брюки спрячет, а раз живого ежа
ему под одеяло положил.

Вырвав из Ромкиных рук письмо, Ваня, все еще по-
кашливая, сказал:

— Сила есть — ума не надо. Измываешься, потому
что я слабее.

— Не бубни! — Ромка раскрыл свой чемодан. В нем
лежали рубашки и костюм из отличной шерсти. Купил
его давно, но ни разу не надевал, неловко было наря-
жаться. В кармане пиджака похрустывали деньги. Вы-
дернув одну бумажку, Ромка бросил ее на стол.

— Сходи, Ванюха, к Раиске, принеси бутылку,
выпьем с тобой.

— Иди, если надо. Я с тобой пить не собираюсь.

— Значит, гусь свинье не товарищ? Что ж, и это
правильно. Слушай, хочешь я тебе свой костюм пода-
рю? Вот этот,— Ромка тряхнул пиджаком.

— Еще чего! Обойдусь без твоих подарков.

— Тоже верно. Обойдешься. Да и мелковат ты для
такого костюма. А хочешь: взаймы денег дам. Сколько
надо — бери, потом рассчитаешься. Бери!
— Своих хватит. Побираться не приучен.

— Эх, дурак ты, Ванька, и не лечишься. Бери, пока
я такой жалостливый.

Ваня молчал, лизал краешек конверта, запечатывая
письмо.

— Гордый...— вздохнул Ромка.— Я тоже ведь гор-
дый, Ваня, только не пойму, где кончается гордость и
начинается дурость.

— У тебя вся башка дуростью забита, для чего дру-
гого в ней места не осталось.— Ваня заклеил конверт,
начал надписывать адрес.

— Это ты напрасно, Ванюха. Зря не обижай меня, а
то рассержусь и дам щелчка по лбу.

— Попробуй! Схвачу утюг и расшибу голову. Боль-
ше терпеть не буду.

— Смотри, какой характерный! — удивился Ромка.—
А все равно дурак. Утюг — вещь казенная, а у головы
хозяин есть.

Ромка говорил со снисходительной ухмылкой, а
внутри у него что-то подвывало и поднывало. Поплевав
на пальцы, сосчитал деньги. На них можно купить еще
два костюма, но уважения на них не купишь даже вот
у него, у Ванюхи. И радости не купишь.

— Ладно, Ваня, не будем. Сходи к Раиске и посиди
со мной. Не могу один пить — понимаешь? А выпить
мне сегодня надо.

— С какой радости? Гоша вон из-за тебя в постели
лежит.

— Молчи! — глухо приказал Ромка, поспешно за-
пихнул в чемодан пиджак, деньги, вышел на улицу.
Ему сейчас же надо повидать Марусю. Немедленно!
Может статься, что и она отвернется, не захочет с ним
разговаривать. Чуть не сгубил ее брата — это кое-что
значит. Если и Маруся... Тогда, брат Ромка, табак твои
дела.

— Маруся! — он шагнул из тени у забора, загоро-
дил дорогу.

— Ой, кто это? — Маруся испуганно попятилась, но
узнав Ромку, рассердилась: — Сдурел, что ли? Еще че-
го придумал — у заборов прятаться!

Она возвращалась из магазина, прижимая к груди
бумажные пакеты с разной снедью. Платок на ней был
повязан так, что над лбом получился козырек, от кото-
рого на лицо падал острый косой треугольник тени,
делая его незнакомым, чужим. Ромка не знал, с чего
и как начать разговор, ради которого он поджидал ее
у забора. Луна почти закатилась, висела меж гор в
глубокой седловине, свет ее стал как будто еще белее
и холоднее.

— Ему набрала? — кивнул Ромка на пакеты.— Как
он?

— Ничего, терпит, не жалуется. Он крепкий... Гово-
рит, дня через два будет работать. Но я-то думаю,
хвастает. Да ты заходи, попроведай.

Ромка отрицательно покачал головой.

— Заходи!—Маруся повернулась, и тень с ее лица
сбежала, оно стало прежним — добрым, приветливым.

— Ты, видно, не знаешь, из-за чего авария? — спро-
сил Ромка.

— Нет. А что?

В нескольких словах он рассказал о случившемся,
не пытаясь ни выгородить, ни оправдать себя. Маруся
охнула, прижала к груди пакеты и села на бревно, ле-
жавшее у обочины дороги.

— Какой же ты вредный, непутевый! — срывающим-
ся голосом сказала она.—Ну зачем ты так сделал?
Зачем?

Ромка тоже сел, развел руками, тусклым, полиняв-
шим голосом проговорил:

— Не хотел я ему зла. Так уж получилось.

— Тут так получилось, с техноруком так получи-
лось...

— Да, и с техноруком,— подтвердил Ромка, взял ее
за плечи, повернул лицом к себе.— Не веришь?

— Оттого что я поверю, прибытку не будет, Ромка.
Сколько раз тебе говорила: плохо живешь, какая это
жизнь, если у тебя ни друга, ни товарища.

— А ты?

— Я что, глупая девчонка. Ты не дави плечи, больно.

Ромка убрал руки, начал обламывать кусочки коры
и бросать их себе под ноги.

— Я Гошу не обеляю, Ромка. Он, известное дело,
покрасоваться любит. Алексей Иванов давно ему гово-
рил: «Достукаешься, Гошка, свернешь шею». Так раз-
ве он кого послушается? Но об этом разговор другой.
Ты дальше-то как жить думаешь?
— Не знаю, Маруся. Думал устроиться лесником, но
сейчас что-то и в лес не тянет, и тут жить мне тошно.

— Я же говорила, что никуда ты не уедешь,— Ма-
руся опустила пакеты на колени, подвинулась ближе.—
Ты все о той думаешь? Не стоит она того, Ромка.

— Нет, о ней я не думаю. Это оторванную пуговицу
можно пришить заново, а тут, как отсохшая ветка, по-
ливай, обогревай, все равно не зазеленеет. Я люблю
тебя, Маруся.

— Ромка, я же тебя просила не говорить об этом,—
с укоризной сказала Маруся.— Ты опять за свое.

— Ладно, не буду больше,— выдавил он из себя.—
Ты только скажи мне, посоветуй, как быть. Надоедать
не стану.

— Чудной ты, Ромка! Что я тебе посоветую, что ска-
жу, когда сама еще ничего не знаю, не понимаю. Обма-
нывать, говорить тебе неправду не хочу и никогда не
буду.

— Я это знаю.

— Вот видишь! — словно бы обрадовалась она, что
он ее так хорошо понимает.— Ты только не принуж-
дай меня. Я сама тебе все скажу, когда придет время.

«Придет ли?» — подумал Ромка, не представляя, что
с ним будет, если второй раз в жизни, едва привидев-
шись, исчезнет то, без чего человеку жить как следует
невозможно. Но в мрачные предположения, размывая
их, тонким ручейком просачивалась надежда.

26

Стрельцов завернул в магазин, чтобы забрать газе-
ты (Раиса не только торговала, но и ведала поселко-
вой почтой). Вместе с газетами получил письмо от же-
ны. Опустив его в карман, пошел домой.

В доме пахло сыростью, деревом, известью, еще
чем-то — неистребимая смесь запахов необжитого по-
мещения. И было очень уж пусто: табуретка, кровать,
тумбочка, такая же, как в общежитии, да стол, застлан-
ный старыми газетами,— больше ничего. Его шаги отда-
вались гулко, как в тоннеле, от этого жилье казалось
особенно неуютным, каким-то удручающе неустроенным.

Не раздеваясь, сел к столу, вскрыл конверт, пропус-
тив первые, малозначащие строки, начал читать.
«Я не знаю, что мне делать. С работы не отпускают,
просят подождать хотя бы месяц. Ну и Славика в шко-
лу надо готовить, одежду на зиму запасти для него.
Еще вопрос, возьмут' ли его в интернат. Но все это
ничего, кабы не сомнения. Все думаю, что приеду к тебе,
поживу несколько месяцев, а ты опять махнешь на
другой лесопункт, и снова сборы. Кочевать надоело,
жизнь у нас хуже, чем у цыган: те хоть все вместе езди-
ли с места на место, а мы с мальчонкой гоняемся за
тобой. Устала я от этого, переезды, хлопоты осточер-
тели».

Дальше читать не стал, все доводы жены были
наперед известны. Раньше она была легкой на подъем.,
но теперь все чаще, все настойчивее противится переез-
дам. А таких переездов было больше чем достаточно.
Он не помнит случая, чтобы на одном лесопункте про-
работал больше года. Стоит наладить дело, перебрасы-
вают на другой, и все начинается сначала. Ему это
нравилось, привык к работе, когда нужно ломиться через
целый частокол всевозможных трудностей, наперекор
всему добиваться своего. Единственное неудобство —
одинокое бобыльское житье. Не успеет привыкнуть к
чистым, накрахмаленным простыням, занавескам на ок-
нах, домашнему печенью к завтраку и наваристым щам
к обеду, как снова такая вот неубранная, пустая, плохо
протопленная квартира, скудный холостяцкий стол и
долгая переписка с женой.

Он поднялся, затопил печь, толкнул на плиту чай-
ник. Хотел было сварить суп, но как подумал, что надо
чистить картошку, идти за водой, а потом сидеть у печ-
ки и караулить, чтобы не поплыло,— бросил все, лег на
кровать.

Было над чем подумать и кроме письма. Авария ле-
совоза ставила его в очень невыгодное положение. По-
доброму, вывозку следовало бы приостановить, как это-
го требовали водители. Но в таком случае план уже
невозможно будет выполнить, огромные, нечеловеческие
усилия, затраченные им, потеряют всякий смысл.
С другой стороны, если случится еще что-то подобное,
беды не миновать. За такие вещи спасибо не скажут.
Есть еще одно пренеприятное обстоятельство. Гошу он
уговорил ехать, зная, что машина неисправна. Стоит об
этом дознаться, шум будет невероятный. Могут и к
ответственности привлечь. А после всего этого трудно
надеяться, что его станут, как прежде, отправлять на
ликвидацию прорыва. Присохнет на одном месте.
А возможно, так будет лучше? Почему бы не обосно-
ваться здесь? Место хорошее, жить можно. Но тогда всю
работу надо строить иначе, а это он не любит да и не
умеет. На плите залопотал чайник. Федор Петрович
встал, взял из тумбочки хлеб, вскрыл банку консервов
«мелкий частик» и сел ужинать. За окном густели су-
мерки, серый мрак вползал в дом, скапливался по уг-
лам. Стрельцов подумал, что жена и сын сейчас тоже
ужинают. На столе голубая в листочках клеенка, тарел-
ки, ваза с хлебом. Сын, как всегда, шмыгает носом
и кладет локти на стол. А может, отучился, как-никак в
четвертый класс пойдет.

После ужина сел к окну, положил на подоконник
лист бумаги и написал короткое письмо:

«Выезжай. Не уволят с работы по-хорошему — уходи
через две недели, как положено по закону. Сына попы-
тайся устроить. Не получится — сообщи, я сам это
сделаю. Лишние вещи продай, сюда добираться со всем
скарбом невозможно».

Хотел добавить, что, по всей вероятности, здесь они
осядут надолго, но не стал: кто знает, что получится?

Осторожно постучав в дверь, вошла Валя, остано-
вилась у порога. Он хотел включить свет, но, стыдясь
убогости своего жилья, передумал, подошел к ней бли-
же, не приглашая садиться, спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Федор Петрович, у нас заседание комитета. Вам
необходимо присутствовать.

На комсомольских собраниях и заседаниях он бывал
редко, ходил на них с большой неохотой, потому что
разговоры на них считал праздными, несерьезными. Там,
где достаточно одного твердого указания, комсомольцы
досыта наговорятся, напишут постановление, одному
поручат его выполнять, двум контролировать.

— А без меня не обойдетесь?

— Нет. Вопрос такой, что без вас ничего не решим —
о сквозной дороге.

— Чего? — удивился Стрельцов. До этого на заседа-
ниях обсуждали либо вопросы порядка в общежитиях,
либо подготовки концертов, либо подводили итоги со-
ревнования.

— Да, хотим поговорить о сквозной дороге, — повто-
рила Валя.

— Почему ты выносишь на обсуждение такие воп-
росы, не поставив меня заранее в известность?

— А разве это обязательно? Комитет подчиняется
только райкому комсомола и первичной парторганиза-
ции. Поскольку здесь нет парторганизации, мы свои
действия будем согласовывать, если потребуется, с рай-
комом.

Валя явно выходила из подчинения, и это еще боль-
ше удивило и рассердило его.

— Что ты мне суешь выдержки из устава! — грубо
оборвал он ее.— Сам знаю, кто кому подчиняется.
Идем!

Он сорвал с гвоздя дождевик, первым вышел на
улицу. По дороге в контору гадал, кто пытается восста-
новить против него Валю: Матвей Михайлович или До-
ронин? Сама она вряд ли додумалась до этого, по
крайней мере, раньше ни разу, даже в пустяковых воп-
росах она не обходила его и все делала, следуя его со-
ветам.

27

В конторе их уже ждали. Здесь были, кроме Сергея
Семейкина и Алексея Иванова — членов комитета,
Матвей Михайлович и Григорий. Валя села за стол, на
его обычное место, открыла заседание.

— Суть вопроса всем, по-моему, ясна,— сказала
она,— поэтому сразу же приступим к главному. Григо-
рий Доронин по моему поручению, а Матвей Михай-
лович по своей инициативе изучили возможности про-
кладки трассы сквозь все деляны. Послушаем, что они
нам скажут.

Стрельцов еле удержался на месте. И тут его обо-
шли, втихомолку «изучили возможности». Если так дело
и дальше пойдет, они будут каждый его шаг ревизовать.
А каков Григорий? Все, что говорил ему, пропустил
мимо ушей, повел свою линию, не взирая ни на что.
Ну хорошо же... А Матвей Михайлович? Тут как тут.
Все ему не по нраву, все не так. Работает совсем недав-
но, а надоел — глаза бы на него не смотрели.
Первым выступил Григорий. Спокойно и деловито,
не сгущая красок, но и ничего не упуская, он обрисо-
вал положение на лесопункте, назвав его бесперспектив-
ным. Рано или поздно лесопункт зайдет в тупик. Строи-
тельство сквозной дороги ему представлялось единст-
венным выходом из тяжелого положения. Затем он
изложил расчеты, из которых следовало, что лесопункт
за зиму вернет государству тот лес, который невозможно
будет дать сейчас в связи со строительством.

Ровный голос Доронина, его доводы действовали на
Федора Петровича угнетающе, было такое ощущение,
что он взял его за горло и потихоньку сжимает пальцы.
Возникало желание хватить кулаком по столу, испугать
его, заставить замолчать, растрепать все его доводы.

Матвей Михайлович начал на него атаку с другой,
неожиданной стороны.

— Много раз я читал про вас, Федор Петрович, в
газетах и наслышан был о ваших талантах. Где какой
затор, вас непременно зовут расшивать. Но умные лю-
ди говорили и другое. После себя оставляете разбитую,
изуродованную технику, захламленные лесосеки. После
вас люди месяцами маются, дела налаживая. Не верил
я такому, думал: клевета. Теперь сам вижу: нахрапом
все берете.

— Советую не забывать,— не вытерпел Стрельцов,
оборвал Матвея Михайловича,— меня, а не тебя посы-
лали на прорывы, я, а не ты выполнял план там, где он
никогда не выполнялся. Какого черта лезешь в учите-
ля?! Без тебя знаю, что мне надо делать. Ни себя, ни
людей не жалею, когда для дела нужно, а ты все время
призываешь меня машины жалеть.

— Федор Петрович, я вам слова не давала.— Валя
постучала карандашом по столу. — Попрошу не пере-
бивать товарищей.

— Жалеть людей, оно верно, вроде бы не к чему,—
продолжал Матвей Михайлович.— Это бездомную со-
баку, ту, правильно, можно и пожалеть. А вот уважать,
ценить труд людской надо бы, Федор Петрович. Медве-
дю, когда он без смысла камни ворочает, простительно,
а нам надо с толком, с пользой дела делать.

Обидно было Федору Петровичу слушать все это.
Сколькими удобствами, радостями личной жизни попус-
тился, чтобы, как он говорит, расшивать заторы. Или
это не нужно? Не может быть такого — нужно! А они,
не умеющие собрать, сосредоточить на одной точке всю
свою волю, начинают роптать, изыскивать какие-то об-
ходные, без крутых подъемов пути, и его хотят потянуть
за собой, хотят, чтобы и он плелся, мелко перебирая
ногами, как спутанная лошадь. Нет, не наденет он на
себя путы, не станет подстраиваться под других.

Когда ему представили слово, он раздумал оспари-
вать доводы Григория.

— Все, что вы здесь говорили, может быть, и верно.
Но вы забываете об одном. Где-то в степях живут в
палатках люди. Они ждут не дождутся, когда можно
будет перейти в дома, тем более и зима уже на носу.
И вот оказывается: лес, нужный строителям, не посту-
пил. Почему? Да очень просто: мы дорогу себе делали.
Пусть люди зиму мерзнут в палатках...

Он сразу понял, что попал в цель. Валя, сидевшая
до этого с непроницаемым лицом, забеспокоилась, ста-
ла поглядывать в сторону Матвея Михайловича и Гри-
гория, как бы спрашивая у них совета. А тут его под-
держал Сергей Семейкин.

— Что-то мы много мудрим, товарищи,— сказал
он.— Для меня все просто и ясно. На этой дороге, как
только будет готова новая, мы прекращаем работу.
Федор Петрович поступил предусмотрительно и мудро.
Нельзя же требовать невозможного.

«Молодец, Сергей»,— мысленно похвалил его Федор
Петрович, почти уверенный, что победа будет на его
стороне. Но тут слово взял опять Григорий.

— Вы, Федор Петрович, не совсем правильно, хотя
и красочно, изобразили последствия невыполненного
плана. То, что не дадим мы, дадут другие лесопункты,
и зимовать в палатках никому не придется.

— Конечно! — воскликнул Алексей Иванов.— Это
можно с дирекцией утрясти. Я прикинул, сколько труда
у нас пропадает впустую. За день по хорошей дороге
я на таком расстоянии сделал бы за смену восемь-девять
рейсов, а сейчас от силы три, чаще всего два. Что полу-
чается? Из восьми-девяти дней у меня пропадает ни за
что не меньше шести. К этому добавьте тракторы. Это
же, товарищи, серьезнейшее обвинение всем нам.
А поломки, аварии? Нет, Федор Петрович, тут вы не
правы.
И Валя заговорила о том же, о больших затратах
на кубометр леса. Это как раз было то, чего Стрельцо-
ву не хотелось касаться. Подумав, он уступил.

— Хорошо, я принимаю к сведению мнение комите-
та. Думаю, что сквозную дорогу мы построим. Но не
сейчас. Переключимся на новую деляну, сделаем загон,
тогда можно будет взяться за эту работу.

С заседания он ушел сразу же, обеспокоенный тем,
что комитет внезапно приобрел силу, которую ему не
удалось подчинить своей воле. Как это он просмотрел,
не уследил за ними? Самое последнее дело, когда ущем-
ляют твою самостоятельность.

28

Вечером Ромка опять стаскивал хлысты с просеки.
Торопился скорее управиться с работой и убежать в
поселок. Может быть, удастся повидаться с Марусей.
Днем он все время думал о последнем разговоре с
ней, и порой ему начинало казаться, что понял ее сов-
сем не так. Он пугался своих сомнений, начинал лихо-
радочно перебирать в памяти все ее слова.

Как ни спешил, а работу завершил уже довольно
поздно. Минуя общежитие, прошел к дому Аремпило-
вых, остановился у калитки, не зная, как вызвать Мару-
сю на улицу.

Из-за угла вывернулись Матвей Михайлович, Валя,
Ваня Шустов. Заметил их, когда было уже поздно
отступать, только отвернулся от окна, посторонился,
давая им дорогу.

Матвей Михайлович пропустил вперед Валю с Ва-
ней, придержал рукой калитку.

— Проходи, чего стал, не часовой, кажись.

«Ваня, вот кто вызовет Марусю!» — мелькнула у
Ромки мысль. Он догнал Ваню на крыльце, схватил за
руку, но тот вывернулся и шмыгнул в дверь. Сзади под-
ходил Матвей Михайлович, и Ромке ничего другого не
оставалось, как войти в дом.

Маруся сидела у кровати, заслоняя собой Гошу.
У этажерки, листая какую-то книгу, стоял технорук и
говорил:

— Ты зря берешься судить о том, что знаешь при-
близительно.
— А зачем мне знать? — ответил Гоша.-—Кому по-
ложено, тот пускай знает.

Матвей Михайлович слегка подтолкнул Ромку от
дверей.

— Проходи, косяки обойдутся без подпорок.

Маруся оглянулась, встала и поставила Ромке свой
стул. Гоша увидев его, удивился и, как показалось
Ромке, презрительно вытянул толстые губы.

— О чем разговор? — спросила Валя, присаживаясь
у изголовья Гошиной кровати.

— Да все о лесах.— Григорий, в белой рубашке
с закатанными выше локтей рукавами и расстегнутым
воротником, какой-то новый для Ромки, слишком до-
машний, что ли, прошел на кухню, налил стакан чаю и
сел к столу рядом с Матвеем Михайловичем.

— Меня не удивляет, что ты мало знаешь о лесах.
Твоя специальность — космос и проблемы межпланет-
ного сообщения,— Григорий прищурил один глаз, на-
смешливо улыбнулся.— У лесов Сибири, Гоша, своя
история. Ее, мне кажется, должен знать, хотя бы в об-
щих чертах, каждый, чья судьба так или иначе связана
с тайгой. Обратите внимание на одну любопытную
деталь: в наших селах очень мало зеленых насаждений.
В старину их было еще меньше. Чем объяснить эту
странность? Неприязнью к лесу? Пожалуй, да. Непри-
язнь эта имеет глубокие корни. Первый поселенец с ве-
ликим трудом отвоевывал у тайги каждый клочок земли
под хлеба. Он набивал на руках кровавые мозоли,
надрывался, корчуя деревья и кустарники. Тайга была
для него не матушкой, а скупой мачехой.

Ромка слушал Григория краем уха. Что ему судьба
лесов, когда своя собственная корчится берестой на
огне. Да и неинтересно. Известно, что скажет: раньше
было плохо, теперь стало хорошо. У нас всегда так: о
чем бы разговор ни завели, обязательно сравнивают с
тем, что было полета лет назад. Оскомину набило...

— Сейчас и время другое, и люди другие...— го-
ворил Григорий, а Ромка оглядывался, размышляя,
как бы незаметно удрать отсюда. С Марусей можно
поговорить и в другой раз. Но незаметно уйти было
невозможно, и волей-неволей пришлось слушать. Григо-
рий, видать, увлекся, говорил и говорил.
— Тень былого непочтения к тайге живет в каждом
из нас. Правда, мы не прочь посудачить о том, что лес
надо оберегать. Мы присвоили ему пышный титул
«зеленого друга». Но в то же время мы считаем, что за-
пасы лесов неисчерпаемы. Руби без оглядки!

Это Ромку заинтересовало. Ты погляди, как режет!
Прыткий парень. Посмотрим, что ты еще скажешь.

— Мы — хозяева. Нам надлежит действовать осмот-
рительнее, а вот этой осмотрительности как раз и не
хватает. Сейчас в руках человека не примитивный топор.
Он вооружен новейшей техникой. При помощи средств,
предоставленных в его распоряжение, лесоруб отбрасы-
вает тайгу от селений, полей, рек и речек. Леса отсту-
пают и жестоко мстят человеку за свое отступление.
Сухие ветры беспрепятственно гуляют над долинами,
выжигая растительность. На пастбища, на возделанные
поля наползает извечный враг хлебороба — сыпучий
песок. До тех пор, пока корни деревьев держали его в
узде, песок был безвреден. Но снял человек леса, и бес-
плодный сыпучий песок пришел в движение. Под мерт-
вым слоем, под многометровыми дюнами гибнут пашни
и выпасы. Ржавым пятном расползается по земле пусты-
ня. За последние пятьдесят лет площадь сыпучих пес-
ков в Забайкалье увеличилась в четыре-пять раз. Зло-
вещий факт... А что делается с реками? Только за
последние годы пересохли двадцать четыре притока Ни-
коя. Исчезли многие речки, впадающие в Уду. Не ма-
ленькие речки. На них в свое время работали мель-
ницы.

...Поистине, мы рубим сук, на котором сидим. Рубим
этот сук с упорством, с настойчивостью одержимых.
Площадь лесов сокращается, подобно шагреневой
коже, приближая неисчислимые бедствия...

Ромка вдруг сообразил, что Григорий говорит то
же, что он, Ромка, втолковывал ему на рыбалке — то
же, только другими словами. Значит, понимает... Что
верно, то верно, здорово сами себе навредили. Дома,
в родной деревне, была хорошая речка Заглейка. Дет-
ство прошло на ее берегах, заросших тальником и осо-
кой. В омутах он ловил на удочку чебаков и налимов,
в старицах гонял утиные выводки. Сейчас нет омутов,
высохли старицы. Заглейка заросла зеленой тиной.
Нет теперь ни чебаков, ни утиных выводков, ни густых
тальников, ни сочных трав на ее берегах. Там, где
осенью теснились зароды сена — голые бугры и черные
курганчики у нор степных сусликов. А пропала Заглей-
ка после того, как на ее берегах кончили леса...

— Можем ли мы, в состоянии ли предотвратить
грядущие беды? Да. Наша тайга и в самом деле вели-
ка. Мы можем заготавливать леса в пять-шесть раз
больше, чем сейчас, не насилуя природу. Для этого на-
до перебазировать леспромхозы в глубинные районы,
где леса перестаивают, умирают без пользы. Сейчас
мы похожи на чудака, изрубившего дверь, чтобы нато-
пить дом. А за дверями целая поленница дров. Точно
так же похожи на человека, обламывающего ветки
яблони, чтобы снять урожай яблок. Древесина — уро-
жай тайги. Его надо снимать с толком, снимать, думая
о будущем... Представьте себе земледельца, разбра-
сывающего по дороге мешки с зерном, оставляющего
гнить на полях вороха пшеницы. Будьте уверены, такому
земледельцу не поздоровится. К лесу отношение другое.
По обочинам лесовозной дороги валяется немало
хлыстов. Кто их раскидал? Ты, Гоша, твои товарищи,
Роман — все понемногу. Лес пропадает, и никому до
этого нет дела. Кубометр древесины для нас пустяк.
Как-то я смотрел за твоей работой, Ваня. Ты сделал
плохо подруб, дерево пошло на скол. И что же? Не
мудрствуя лукаво, ты отхватил от хлыста четырехметро-
вую откомлевку и таким путем подогнал под стандарт.
Совесть у тебя, конечно, даже не ворохнулась. А поче-
му? Да потому, что не знаешь цены кубометру древе-
сины. Урожай пшеницы растет один год, дерево созре-
вает в столетие. Почему Же должны беречь кубометр
сосны меньше, чем центнер пшеницы?

Откомлевка осталась гнить на лесосеке. Для круг-
лого счета положим, что в ней ровно кубометр. Не-
много, правда? Но в настоящее время при химической
обработке из «кубика» древесины можно получить
двести пятьдесят килограммов бумаги, или двести ки-
лограммов виноградного сахара, или семьдесят кило-
граммов спирта, или полтораста килограммов искусст-
венного волокна, которого хватит на то, чтобы изгото-
вить до четырех тысяч пар чулок или полторы тысячи
метров шелковой ткани. Вот что такое «кубик» древе-
сины, Ваня...

Неожиданно попав в центр внимания, Ваня сидел
как на иголках. А Маруся кулаком толкала его в бок,
что-то шептала.

— Ты, Гоша, говоришь: пусть знает, кому положе-
но. Верно. И, как видишь, лесозаготовителям положено
в первую очередь. Мы бросаем на лесосеках сотни, даже
тысячи кубометров.

Рубку леса мы ведем варварски. После нас остает-
ся пустыня. Сваливая спелые деревья, мы попутно
расправляемся с подлеском. И здесь мы руководству-
емся отвратительной в своей сущности мыслишкой: тай-
га велика, на наш век хватит...

За все время технорук не сделал ни одного жеста.
Говорил как будто спокойно, но в голосе все время
слышался сдержанный укор. Его нельзя было не слу-
шать. Всех сумел зацепить, растревожить. Вон и Валю
проняло, сжалась вся, померкла, в глазах беспокойный
блеск, можно даже подумать, что это ее обвиняет здесь
Григорий. А Матвей Михайлович навис над столрм
горой, короткопалые руки, сжатые в кулаки, лежат как
две чугунные гири...

— Да-а,— прогудел он.— Да-а...

Вслед за ним заговорили чуть ли не все разом,
торопливо и бестолково. Ромка не стал разбираться,
кто о чем говорит, воспользовался сумятицей и незамет-
но подозвал Марусю.

— Выйди на минутку.

Подождал ее на крыльце. Она пришла в платке, наки-
нутом на плечи.

— Ты чего выскочил? Я думала: к Гоше пришел.

— Маруся...— Все, что теснилось в голове и каза-
лось таким значительным, здесь вдруг обесцветилось,
потеряло вес, и он понял, что не надо лезть к ней со
своими сомнениями, они меркли сами собой.

— Ты что-то хотел сказать? — напомнила она.

— Да нет, пришел просто свидеться с тобой и спро-
сить: пойдешь на рыбалку-то?

— Не знаю. Мы за ягодами собирались. Пойдем с
нами?

— Нет, со всеми я не пойду. Не в это, так в другое
воскресенье пойдешь?

13 Через топи

193
В другое пойду обязательно. Продрогла я,
Ромка, пойдем в дом.

— Ты иди, я — в общежитие...

Она проводила его за калитку и побежала домой.

29

Многое открылось Вале, пока она ухаживала за
больным Гошей.

Она старалась скрасить его вынужденное одино-
чество. Едва выдавалась свободная минутка, бежала к
нему. Пробовала сделать для Гоши хоть что-то прият-
ное. Но получалось чаще всего не так, как ей хотелось.
Однажды он, потеряв за дни болезни всякий аппетит,
ворчливо заметил:

— Что за люди, даже хлеб испечь не могут как
следует! Кусок в горле застревает.

Валя вспомнила, что в общежитии есть плита с ду-
ховкой, в ней Тоня Литвинцева время от времени пекла
пироги с рыбой и тарки с вареньем. Самой Вале никог-
да не приходилось стряпать: ни здесь, ни дома, но она
была уверена, что у нее получится не хуже, чем у Тони.
Подумаешь, хитрость какая!..

Купила муки, масла, потихоньку от девчат завела
тесто. Когда они ушли на работу, принялась за стряп-
ню. Все, кажется, делала так же, как Тоня, а тесто
почему-то не выходилось, не поднялось. Булочки расплы-
лись на противне, превратились в лепешки — плоские
и твердые, как керамические плитки. Когда Гоша раз-
ломил одну лепешку, надкусил, весь скривился и бро-
сил ее на стол.

— Иди, Валя, шарахни пекаря по голове этой са-
мой штуковиной. Окачурится — сам виноват.

У Вали не повернулся язык сказать, что она сама и
есть тот пекарь, которого надо бить по голове. Чуть
не плача от стыда и досады, бросила лепешки в Урыку,
а вечером, поборов смущение, попросила Тоню помочь
постряпать. До этого она никогда не допускала и мысли,
что будет просить у Тони какую-то помощь. Не ее ли
молча осуждала как раз за то, что она едва ли не все
свободное время убивает на кухонные хлопоты да вы-
шивку «думок», салфеток?.. Не о ней ли думала с легким
презрением, что своего Кузьму Сидоркина завлекает
не умом, не красотой, а пирогами с рыбой?

— Давай постряпаем,— с готовностью согласилась
Тоня. — В субботу вечером...

— Что ты, сегодня надо!

— Не горит же...

— Горит, Тоня,— засмеялась Раиса.— Влюбилась
наша Валентина, слава тебе, господи. Не видишь, что
ли, ходит, ног под собой не чувствует, Гошу выхажива-
ет, помрет он без печенья.

— У тебя одно на уме.

— Я ведь, Валя, не сутунок! Про тебя, признать-
ся, думала: нет у девки души, заместо ее кусок железа.
Ты не обижайся,— Раиса обняла ее,— я за тебя рада.

Вале было непривычно, что с ней так говорят и она
не обрывает разговора, а слушает и вроде даже раду-
ется, что им все известно, что не надо таиться.

Вместе настряпали ватрушек. На этот раз Тоня при-
ложила все свое старание, и печенье получилось —
лучше не надо. Гоша почему-то решил, что испекла
ватрушки Валя, и, как она его ни убеждала, что это
дело рук Тони, не поверил.

Эта в общем-то незначительная история заставила
Валю призадуматься. Что она умеет, любит делать?
Разобраться — ничего. Что у нее впереди — неизвестно.
Или будет все время подыскивать себе занятие, чтобы
быть рядом с Гошей — сегодня радистка, завтра теле-
фонистка, послезавтра помощник счетовода? И ни одну
работу не будет знать как следует. Сколько споров,
разговоров было о долге и призвании, умных рассужде-
ний о высоких материях, а того не понимали, что иной
раз, чтобы принести пользу кому-то, надо уметь хотя
бы печь ватрушки и варить кашу.

Наслушавшись Григория, она стала с пристальным
вниманием приглядываться к деревьям, кустам и тра-
вам, и лес представлялся ей кладовой удивительных
тайн, загадок. Почему у березы листья, а у сосны, кед-
ра, ели, лиственницы — хвоя? Почему лиственница
осенью сбрасывает хвою, а сосна — нет? Почему ель
селится в низинах, по ключам, а сосна любит солнечные
склоны?

Может быть, вопросы эти были наивными, глупыми,
но они, возникнув, требовали ответа. Как-то с одним из
таких вопросов она обратилась к Федору Петровичу.
Он посмотрел на нее с удивлением, в свою очередь,
спросил:

— А зачем тебе все это? Или заняться нечем?

Больше она его ни о чем не спрашивала. После
заседания комитета, где Федора Петровича вынудили
дать слово строить дорогу, он заметно переменился,
стал неразговорчив, раздражителен, из-за пустяков
мог нагрубить, накричать.

Во время болезни Гоши Валя почти неотлучно была
при нем, забыв даже на время о комсомольских делах.
О них напомнил Серега Семейкин. Справившись о здо-
ровье Гоши, он сказал ей:

— Что-то помалкиваешь, а его обсуждать надо бы.

Обсуждать Гошу! Это она совсем упустила из виду.
Конечно, его надо обсудить и, возможно, строго нака-
зать, такие вещи никому не прощают. Но боже мой, до
чего же не хочется делать это! И надо ли, нельзя ли
как-то обойтись без официального обсуждения? Пого-
ворила с Алексеем Ивановым, которого всегда уважала
за честность и справедливость. Он сказал почти то же,
что и Серега:

— Взгреть его следует.— Подумав немного, доба-
вил: — Зазнался он в последнее время.

зо

С каждым днем Гоше становилось лучше. Грудь,
правда, все еще побаливала, но уже не так сильно.
Скорей всего, не боль это была, а неприятное ощуще-
ние тесноты: будто набили на ребра тугой обруч, и он
жмет со всех сторон. Но это было терпимо. Однажды
выкатил из-под кровати гирю, с опаской оторвал ее от
пола. Ничего. Приподнял повыше — все в порядке! Будь
исправной машина, не лежал бы больше ни часу, но
машины у него теперь не было, и он не спешил. В суч-
корубы его совсем не тянуло.

Дважды наведывался Федор Петрович, спрашивал,
не нужно ли чего, не помочь ли чем. Гоша был рад-
радехонек: человек по горло загружен работой, а вот
находит время навестить: значит, ценит его. Забегал
Федор Петрович всего на несколько минут, не приса-
живался, оставался стоять, навалившись грудью на
спинку кровати, вытянув тонкую кадыкастую шею. Гоша
смотрел на него, и ему становилось жаль, что у такого
хорошего человека такая некрасивая шея.

— Неужели меня в сучкорубы определите? — спро-
сил у него Гоша.

— А куда же еще? Сам посуди, больше некуда. Но
ты не горюй. Будет тебе машина. Слово даю. О тяге
помалкивай. Иначе и меня подведешь, и машину не
получишь.

Во всем этом было что-то тревожившее Гошу. На-
стойчивость, с которой Федор Петрович напоминал ему
о тяге, была не совсем понятна и неприятна. Он долго
думал об этом, но так ничего и не придумал. Плохо
было то, что своими мыслями он не мог ни с кем поде-
литься— скажи, подведешь Федора Петровича. Вале, и
той ничего нельзя сказать.

Валю он всегда ждал с радостным нетерпением. Ему
нередко казалось, будто до этого он ее вовсе не знал,
вернее, знал другую Валю, ни капли не похожую на эту.

О его здоровье Валя заботилась куда больше, чем
он сам. На дню несколько раз ставила под мышку тер-
мометр, считала пульс. А он первое время частенько ее
разыгрывал. Возьмет и украдкой поднимет щелчками
столбик ртути градусов до сорока. Валя пугалась, начи-
нала суетиться, совать ему в рот какие-то таблетки,
кружку с брусничным морсом. Он, сдерживая смех,
отворачивался от таблеток и морса, стонал и охал
голосом отходящего на тот свет, и Валя окончательно
терялась. Потом, отхлебнув морса, пояснял, что у него
был приступ. Она садилась рядом, проводила ладонью
по лбу и спутанным волосам. Осторожное, ласковое
прикосновение ее рук смиряло его веселость. Он зати-
хал, чувствуя, как в душу входит чуткая успокоенность,
и пытался понять, что же это с ним такое, почему так
хорошо и немножто грустно, когда Валя здесь рядом,
когда он слышит ее дыхание и ощущает тепло ладони
на лбу.

Вскоре однако Валя перестала верить его притвор-
ным стонам, разоблачила нехитрую механику резких
скачков температуры. Она все реже садилась рядом,
случайно прикоснувшись к нему, боязливо убирала руку
и смущенно краснела. Все чаще он ловил на себе ее
взгляд, как будто виноватый или просящий извинения.
Иной раз чудилось, что она хочет ему что-то сказать,
но то ли не решается, то ли стесняется.

Теперь, когда ему стало намного лучше, она приходи-
ла нередко с книгами о лесах, садилась за стол напро-
тив, читала, делала выписки. Прядь черных волос па-
дала на узкий лоб, и Валя время от времени накручи-
вала ее на палец, слегка подергивала.

В тишине поскрипывало перо, шелестели страницы.
Когда Валя поднимала голову, на мгновение взгляд ос-
тавался затуманенным раздумьем, но тут же в глазах
вспыхивал свет, и робкая радость озаряла ее лицо. Они
смотрели друг на друга и беспричинно улыбались. Гоша
протягивал руку.

— Иди сюда, посиди рядом.

Валя отрицательно качала головой, вновь склоня-
лась над книгой, но спокойно читать и делать выписки
уже не могла, лишь рассеянно листала страницы или
просила Гошу послушать. Он снисходительно согла-
шался, хотя и считал, что на свете есть много других
вещей, куда более интересных, чем леса. Но Валя не-
редко выбирала такие места, что Гоша тут же забывал
свою снисходительность.

— Стоит зеленому листу прекратить свою работу
на несколько лет, и все живое население земного шара,
в том числе и человечество, погибнет,— читала Валя.—
Это сказал академик Костычев. А знаешь, почему погиб-
нет? Леса и травы поддерживают в земной атмосфере
нужное соотношение элементов. Ежегодно они погло-
щают около девяноста миллиардов тонн углекислоты...
В другой книге я нашла предположение: марсиане по-
губили сами себя, уничтожив зеленую рубашку своей
планеты.

Равнодушно относиться к тому, что происходило
или происходит на других планетах, Гоша, конечно же,
не мог. Ему не хотелось верить, что на Марсе нет жиз-
ни, что марсиане погубили сами себя. Обидно, черт
побери, если все было так, как говорит Валя. Преодо-
леть миллионы километров и увидеть голые, безжиз-
ненные равнины — не весело. В песне поется: «На
пыльных тропинках далеких планет останутся наши
следы...». Глупая песня, между прочим. Стоило ли чело-
вечеству рвать пуповину земного тяготения, чтобы лю-
боваться мертвой пылью? Что касается его, то он пред-
почел бы оставить свои следы не на пыльных тропинках
далеких миров — пыли хватит и на Луне-соседке, и на
Земле ее достаточно, чего стоят одни пустыни Сахары
и Средней Азии,— ему хотелось бы посмотреть на неви-
данные леса, моря и реки. Неужели Валя права? Гри-
горий как-то говорил, что под песками пустынь Средней
Азии погребены целые цивилизации. Некогда на месте
горячих барханов шумели сочной листвой деревья, а из
земли били прохладные родники. Но человек сорвал с
земли зеленые одежды и поплатился. Не ждет ли и че-
ловечество участь марсиан?

Гоша смотрел в окно на поблескивающую чешую
Урыки. По пологому склону к ней сбегали, обгоняя друг
друга и встряхивая поредевшую листву, белые березки.
На противоположном берегу, крутом, усеянном серыми
камнями, стлалась светлая зелень малинника и редкой
травы, а дальше, на горе, плотным строем вставали
бронзовые сосны. Неброская, неяркая красота родных
лесов — неужели ей суждено исчезнуть?

Но такие размышления недолго томили Гошу. В те
дни на душе у него было светло и солнечно.

31

С утра, ни на минуту не умолкая, жужжали пилы,
рокотали моторы тракторов, и вдруг все затихло, ста-
ло слышно, как в лесу стучит неутомимый дятел, кри-
чит желна и тонко, жалобно поскрипывает какое-то
дерево.

Управились почти что вовремя. Работали, правда,
без обеда, потому что в субботний день всем хочется
поскорее попасть домой. Работы на дороге было не так
уж и много, Григорий предполагал завершить ее дня
на два раньше, но ничего не получилось: Федор Петро-
вич забирал то трактор, то рабочих — гнал план.

Рабочие, как видно, сильно устали. Перед дорогой
они сели передохнуть, и в лесной тишине зазвучали
негромкие, неторопливые голоса, в воздухе поплыл
папиросный дымок. Ваня Шустов умаялся так, что при-
лег на кучку веток и тут же задремал. Маруся подобра-
лась к нему, потихоньку пощекотала веточкой шею.;
Ваня поежился, втянул голову в плечи. Обождав немно-
го, Маруся опять принялась за свое. Ваня, кажется,
подумал, что ползает муха или муравей — хлопнул
ладонью по шее. Маруся засмеялась, бросив ветку,
растормошила Ваню.

Григорий тоже засмеялся, направился к ним, но
навстречу из лесу вышел Федор Петрович, и он оборвал
смех, внутренне подтянулся. Стрельцов в последнее
время никому не давал покоя, торопил, подгонял:
«Скорей, скорей, скорей!» Сам он без устали бегал от
просеки к старой дороге, от дороги к просеке. Вывозка
леса по старой дороге продолжалась, несмотря на ава-
рию, хотя Стрельцов ясно сознавал, что, повторись нечто
подобное, ему несдобровать. Надо было иметь муже-
ство, смелость, чтобы после случая с Гошей продол-
жать работу.

— Закончили? — спросил Федор Петрович, вгляды-
ваясь в коридор просеки. В его голосе не было ни
удовлетворения, ни радости, он думал о чем-то другом.
За эти несколько дней он заметно сдал, осунулся, кожа
на его щеках побурела, он часто сутулился, и тогда из-
под дождевика выпирали острые лопатки.

Передохнув, перекурив, рабочие гурьбой направи-
лись домой. Григорий проводил взглядом Марусю,
жалея, что Стрельцов появился так некстати: с Мару-
сей идти было бы веселее...

— Закончили...— повторил Стрельцов, на этот раз
как утверждение.— Знаешь что, давай-ка организуем с
тобой завтра одну штуку. В понедельник можно пере-
ключить машины сюда, но у нас нет готового леса. Как
считаешь, стоит провести воскресник?

Григорий посмотрел вслед рабочим, шагающим по
узкой полосе земли, очищенной от леса, еще не укатан-
ной колесами лесовозов. Всю неделю они трудились, не
разгибая спины, не считаясь со временем — можно ли
их лишать отдыха?

— Я думаю, Федор Петрович, воскресник делать
не стоит. Люди и без того устали. Но дело даже не в
этом. Одним днем мы ничего не выиграем, лесу, чтобы
выполнить план, на этой деляне не хватит. Дорогу
надо...

— Перестань с дорогой,— как от зубной боли, скри-
вился Стрельцов.— Значит, ты против воскресника?

— Решительно против, Федор Петрович. Не вижу
в нем никакой необходимости. Лучше в понедельник все
машины поставить на профилактический ремонт, тем
временем и лесу наготовим.

— Матвей Михайлович успел обратить в свою веру?

— Я чужим богам не кланяюсь.

— Оно и видно. Подумай, кого поддерживаешь.
Дай ему волю, все машины поставит в гараж и будет
с них пыль платочком стирать да радоваться: целе-
хоньки!

— Это вы зря.

— Ничего не зря. Видно птицу по полету. Труднос-
ти его бросают в дрожь. А они для того и существуют,
чтобы преодолевать их.

— Всякие бывают трудности, Федор Петрович.
Иной сам их создает, сам преодолевает. И еще гор-
дится.

— А на язык ты остер, вижу. Ну вот что, ты брось
тут мне разыгрывать лидера оппозиции. Я этого не по-
терплю. Так и знай. Здесь работа, а не английский
парламент. Ясно? Я прошу тебя помочь мне поднять на
воскресник рабочих. Сознаюсь, я не хочу, чтобы опять
мои решения стали предметом обсуждения на комсо-
мольском или профсоюзном комитете. Матвей Михай-
лович сразу шум поднимет: законом запрещается! Раз
уж ты у него стал лицом доверенным,— опять кривая
усмешка дернула губы Стрельцова,— придержи, чтобы
не шумел.

Григорий закусил губу. Вот оно, начинается то, чего
он боялся. Не мытьем, так катаньем Стрельцов хочет
его донять, заставить быть послушным. Это он, видать,
умеет делать... Скосил на него глаза. Острый профиль,
задубелая кожа на лине, громыхающий дождевик...
Такой пройдет через любую непогоду, не согнется, не
поскользнется, не отступит от своего. Такого не убе-
дишь, не уговоришь, или ты его, или он тебя сломает.
Но где корни его уверенности в себе? Может быть, он
все-таки прав? Что, если так и только так надо рабо-
тать?

Но Григорий отбросил эту мысль. Не может быть
план чем-то вроде идола, требующего слепого покло-
нения. А раз так, нельзя идти на поводу у Стрельцо-
ва, и не только у него. Мало иметь свои взгляды на
вещи, надо еще и уметь постоять за них. Стрельцов не
уговорит его, не заставит делать то, что ему нужно.
— Федор Петрович, разговор у нас бесполезен.
Я не хочу и не буду помогать вам в этом.

— Хорошо-о! Очень хорошо! — угрожающе прого-
ворил Федор Петрович.— Я это запомню!

— Запоминайте! — вызывающе бросил Григорий.

Пошли молча. Стрельцов был темнее тучи, зло
хлестал прутиком по голенищу сапога.

32

Несколько дней назад Валя сломила ветку багуль-
ника и в стакане с водой поставила на стул возле кро-
вати Гоши. Потом кто-то ее убрал на подоконник. Тут
она отогрелась, набрала в себя влаги и неожиданно
распустила цветы. На голых стебельках вспыхнули
огоньки, нежно-голубые, прозрачные, как утреннее небо.

Не успел Григорий войти в дом, Маруся потянула
его к подоконнику.

— Посмотрите. Чудо! — Она склонилась над цвета-
ми, точно и в самом деле это было невиданное чудо.
Марусины волосы щекотали щеку Григория, и он выпря-
мился, отступил на шаг.

Из кухни с поварешкой в руках, в платке и фарту-
ке, вышел Гоша, подражая Марусе, пропищал:

— Ах, какой ужин сегодня, ребята!.. Ого, да тут
цветы! Когда они успели распуститься?

И Гоша тоже склонился над веткой багульника.
Григорий, сам не зная почему, все смотрел на Марусю.
Она, почувствовав его взгляд, обернулась и как-то не-
ловко, застенчиво улыбнулась. Григорий поспешно вы-
шел в прихожую, начал раздеваться.

Колокольчики мои, цветики степные,
Что глядите на меня, темно-голубые?

Напевая, Маруся зачерпнула в кадушке ковш воды,
подошла к Григорию.

— Пойдемте умываться на улицу. Вы польете мне,
я вам. Согласны?

Во дворе Григорий расстегнул воротник, закатал
рукава рубашки.

— Лей...

Маруся наклонила ковш. Григорий, поймав в при-
горшни стеклянно прозрачную холодную воду, нагнул-
ся, плеснул себе в лицо.
— Вам открыть секрет бодрости и жизнерадост-
ности? — спросила Маруся с лукавой улыбкой.

— Секреты — моя страсть.

Подняв ковш высоко над головой, Маруся вылила
всю воду ему на шею. Григорий моментально выпря-
мился, всхлипнул, закричал:

— Ты что, ошалела?!

— Ох, мамочки! Ой, не могу! — Маруся, отбежав
подальше, залилась смехом. Смех ее, звонкий, веселый,
действовал так заразительно, что и Григорий улыбнул-
ся, погрозил пальцем.

— Смотри, уши надеру!

Она принесла еще ковш воды, посмеиваясь сказала:

— Теперь вы давайте, но не вздумайте меня обли-
вать. Это будет месть, не достойная мужчины. Вы не
обольете меня? Да?

Григорий поежился, потрогал рукой мокрую спину.

— Ладно уж, не буду.

Подставляя под струю воды ладони, сложенные ло-
дочкой, Маруся поглядывала на него, и в ее глазах
прыгали бесенята. Григория так и подмывало окатить
ее водой, но он сдержался. Умывшись, Маруся сдерну-
ла с плеча полотенце, стала вытирать свои маленькие
руки. В ее мокрых волосах осколками стекла сверкали
капли воды. Капли задержались и на щеках — тугих,
налитых здоровьем, похожих на два спелых помидора.
И Григорий снова поймал себя на том, что вниматель-
но, чересчур уж внимательно разглядывает Марусю.

Гоша — кашевар поневоле — собрал на стол. Только
начали ужинать, пришла Валя, а чуть погодя и Матвей
Михайлович. Валя села за стол, а Матвей Михайлович
отказался, набил трубку, пристроился у приоткрытого
окна.

— Когда на работу, Гоша?

— В понедельник.

— Что будешь делать? — допытывался Матвей Ми-
хайлович.

— Да известно же что — сучки обрубать,— буркнул
Гоша.

Низко наклонившись над тарелкой, Валя посматри-
вала на него с состраданием, но молчала.

— Аяк тебе, Григорий Владимирович,—сказал
Матвей Михайлович, оставив Гошу.—Ты о подлеске
очень складно говорил, я бы так ни за что не сумел.
А мысли у меня такие были. Дальше-то что? Как работу
начать мыслишь?

— Был вчера у меня разговор с Федором Петрови-
чем. Он одобрил мои замыслы, больше того — поручил
внедрить новую технологию.

— Но? Верно говоришь? — Матвей Михайлович, ви-
димо, удивился.

— Верно. Но одно маленькое условие: производи-
тельность труда не должна снижаться нисколько. Если
лесорубы недодадут хотя бы десять кубометров — новой
технологии крышка.

Матвей Михайлович подергал усы.

— Да, закавыка... Ничего у тебя не получится, если
такое условие.

— А что же делать?

— Давай раскинем умишком, с кондачка тут ничего
не сделать. Сдается мне, Владимирыч, не надо на
это дело переключать сразу все бригады, напортить
можно.

— Это я знаю,— сказал Григорий.

— Не надо, думаю я, брать и одну бригаду из тех,
что есть.

— Что, что? — Григорий смотрел на Матвея Михай-
ловича с недоумением.

— Не сможет бригада на первых порах выполнить
норму (так оно и будет, тут уж никуда не денешься),
Федор Петрович это дело прикроет и еще тебе же даст
нахлобучку, скажет: не справился. Чуешь, что может
получиться? Ты возьми Ваню Шустова, для Стрельцова
он ничего не значит. Ваня — парнишка старательный,
если ему дать добрых помощников, работать станет
ладно. Гоша, думаю, пойдет...

Гоша, слушавший этот разговор безучастно, тут сра-
зу же вскинулся:

— Меня к Ване в помощники? Не думал, не гадал,
что доживу до жизни такой. Уж лучше сучки обрубать,
а то и слесарить.

— А ты подумай, лучше ли? Для Вани ты станешь
опорой, поможешь ему силу свою почувствовать,— не-
торопливо тянул нить своих соображений Матвей Ми-
хайлович.
Григорий одобрил его замысел не сразу. Опытная
бригада для такого дела подходила, разумеется, лучше.
Но нельзя было не считаться и с угрозой Стрельцова
прекратить всякие эксперименты, если они отрицательно
скажутся на производительности труда.

— Ладно, так и сделаем,— скрепя сердце согласил-
ся он, наконец.— Но к Ване и Гоше, мне кажется, надо
подключить Сычева. Он весь в защепинах, голой рукой
не прикоснешься, а дело знает...

Тут уж Гоша и вовсе не смог усидеть на месте.

— Маруся, ущипни меня! — попросил он.— Ущипни!
Ваня, Ромка и я... Если это не сон, Маруся, неси быст-
рей воды, сейчас мне будет плохо.

— Смири свою гордыню, Гоша, не захлебывайся от
самоуважения. В твоем возрасте это вредно, парень,
вот что я тебе скажу.— Лицо Матвея Михайловича при
этих словах осталось невозмутимым, но глаза блеснули
из-под бровей неласково.

— Гоша, а почему бы тебе не пойти в бригаду? —
не свойственным ей мягким, почти просящим голосом
сказала Валя.— Но Сычева, Григорий Владимирович,
пристраивать к нашим ребятам не надо.

Маруся, как обычно, слушала этот разговор молча,
поглядывая то на одного, то на другого с любопытством,
но стоило упомянуть Сычева, не сдержалась:

— Что вы его все время в сторону отодвигаете?—
требовательно спросила она, покраснев до корней во-
лос.— Чем он хуже нас, тебя, Гоша, например?

— Сравниваешь несравнимое,—заметила Валя.—
И не понимаешь простых вещей. В последнее время я
перечитала много книг. Теперь знаю, как плохо, невер-
но до этого работали. Грабили природу. Мы должны
положить конец разбою в лесах. Это надо делать чис-
тыми руками. А что нам говорить о Ромке...

— Верно, Валя, верно! — Ободренный ее поддерж-
кой, Гоша принялся доказывать, что с Ромкой работать
невозможно. А потом переключился на Ваню. И с ним
разделался так же, как с Ромкой.

— Работать с ними тебе не с руки, правильно гово-
ришь. Ты у нас кто? Выдающаяся личность! — Матвей
Михайлович поднял указательный палец.— Тебе ли во-
диться с простыми работягами.
Упорство Гоши было непонятно Григорию. Ломает-
ся вздорный парень, хочет, чтобы его уговаривали,
упрашивали. Не о подлеске думает — что ему подле-
сок! — о том, как бы не унизить себя совместной рабо-
той с Ромкой и Ваней. Верно, что «выдающаяся лич-
ность». Привык к неумеренным похвалам Стрельцова,
нос задрал.

— Значит, отказываешься? — спросил он в упор Го
шу. А тот опять было за свое, то да се, но под неодоб-
рительно насмешливым взглядом Григория смолк, потом
вскочил и закричал:

— Ну что вы привязались? Пойду, раз вам надо, в
помощники, в подручные — куда угодно! Такому дураку,
как я, ничего не остается делать.

— Ты не в подручные идешь,— осторожно поправи-
ла его Валя.

— Все, прекратим этот разговор,— сказал Григо-
рий.— Не делай одолжения, Гоша. Не хочешь — не надо,
найдем других...

— Ну вот, согласился, так еще недовольны. Беру
свои слова обратно и заново говорю вам, например, так:
иду потому, что так велит мне моя совесть, иду, чтобы
отдать без остатка все свои силы... Короче говоря,
просто иду, между прочим, мне все равно податься
некуда. Что я без своей машины? Гитара без струн, па-
ровоз без колес. Но уж если я пошел, лупоглазому Ром-
ке, например, все жилы вымотаю. Он у меня позабудет
про денежный интерес.

Маруся и на этот раз ему не спустила, едко замети-
ла, что жилы выматывать могут и другие, но они пред-
почитают не применять своих способностей. Гоша не
преминул ввязаться в спор. Но Марусю, оказалось, бы-
ло не так-то просто переспорить. Маленькая, добродуш-
но-лукавая, она с непостижимой ловкостью оборачива-
ла против Гоши его же доводы и с наивным видом
слушала, как он изворачивается.

«Э, да ты просто молодец!..» — подумал о ней Гри-
горий.

За окном неслышно опускался вечер, гасла скупая
осенняя заря над далекими хребтами. На подоконнике
теплились голубые огоньки багульника — цветка весны.
33

В лесу, особенно в тени деревьев, на калтусах, даже
днем сыро и зябко, а утром, пока солнце не смахнет с
земли седой иней,— подавно. Одежда быстро вобрала
в себя холодную влагу, стала волглой и тяжелой. Хоте-
лось поскорее выбраться на обдуваемые ветром, откры-
тые места, а тропинка, как нарочно, петляла среди вы-
соких сумрачных елей, тянулась по болотистому берегу
Урыки. Ребята, Маруся и Валя шли гуськом, молча.
Сонную тишину леса нарушала лишь хлюпающая под
ногами вода да звяканье пустых ведер.

Тропа мало-помалу отдалялась от реки и вскоре
вывела их на пригорок. Лес здесь был реже, светило
солнце. У самой тропы жарко горел красный факел
молодого куста черемухи. Не сговариваясь, останови-
лись передохнуть, и неугомонный Гоша, сложив ладони
рупором, закричал на весь лес:

— Го-го-го!

Лес отозвался десятикратным эхом: «О... о... о..!»
— Аа-а-а! — завопил Гоша.— Ау-у-а!

И лес старательно выговаривал за ним: <хА-а-а!
Ау-ауа!»

Маруся шлепнула Гошу по спине.

— Разорался, гуран горластый. Всю тишину рас-
пугал.

— А тебе она зачем? Ого-го-го-о!

Не успело стихнуть эхо, от реки донесся отклик:
«Ого-о!» Все переглянулись: не померещилось ли?

— Э-э-э! — послышалось снова.

— Это леший,— сказал Ваня, подмигнув Марусе.

— Нет,— возразил Григорий,— это медведь.

— Медведь? Не может быть. Медведи так не кри-
чат,— Валя, говоря это, стала поближе к Гоше. Она,
кажется, трусила.

— Медведи могут кричать как угодно,— со всей
серьезностью объяснил ей Григорий.

Пошли дальше, придержйвая шаг, прислушиваясь.
Крик повторился, стал ближе.

Тропа все так же вела их, то удаляясь, то прибли-
жаясь к реке, пересекая низины, перехлестывая через
гривы. Там, где она нырнула в густую чепуру, им по-
встречался Ромка Сычев.
— Чего хай подняли? — хмуро спросил он. На нем
были тяжелые резиновые сапоги, к широкому поясу
пристегнут нож с рукояткой, набранной из разноцвет-
ных пластмассовых пластинок.

— Смотри какой! — удивился Гоша.— Допрашива-
ет!.. Наше дело. Хотим — кричим, хотим — молчим.

— Дома дери горло, если есть охота. А тут нечего
зря рот разевать.— Он повернулся и пошел по тропе
обратно.

— Грубиян,— вздохнула Валя.

Маруся пошла за Ромкой — след в след.

— А почему в лесу нельзя кричать? — спрашивала
она.

— Потому...— буркнул Ромка, не поворачивая голо-
вы.— Дуракам забава, а я бежал сломя голову. Думал,
случилось что.

— А мы за смородиной пошли. Пойдем с нами.

— Я не люблю собирать ягоды.

По Ромкиному голосу можно было понять, что па-
рень отмяк, перестал сердиться. Маруся дала ему нести
свое ведро. Где тропа была пошире, она старалась идти
рядом, что-то говорила, заглядывала ему в лицо, по-
смеивалась. Григорий догнал их, спросил у Ромки:

— Спиннингом ловишь?

— Сегодня пробовал на зорьке. Поймал таймешка
и пять ленков. Маруся, ты подожди, принесу вам рыбы.
Я здесь рыбачу.— Ромка свернул с тропы и исчез в за-
рослях ельника.

— Пусть он идет с нами,— сказала Маруся.

— Не выдумывай,— негромко возразила Валя.—
Без него веселее.

Ромка вернулся с двумя большими ленками в руках.

— Вы их на рожне испечете... Григорий Владимиро-
вич знает как.

— С нами не пойдешь? — спросила Маруся.— Пой-
дем! Как тебе охота одному...

Ромка, кажется, заколебался. Скажи в эту минуту
кто-нибудь то же, что Маруся, он, пожалуй, пошел бы
с ними. Но все промолчали. Насмешливая улыбка про-
бежала по губам Ромки и тут же угасла. Забросив лен-
ков в Марусино ведро, он ушел.

— Эх вы! — упрекнула Маруся.— Эх вы-ы...
Она упрекала всех, но Григорию показалось, что это
«эх вы» относится в первую очередь к нему.

Никто толком не знал, где искать ягоды. Матвей
Михайлович говорил, что видел в вершине одного клю-
ча заросли смородины, однако не мог объяснить, как
добраться до них, потому что был там всего один раз
и то мимоходом. Полдня блуждали по распадкам с
ключами и без ключей, но так ничего и не нашли. Мес-
тами попадался богатый брусничник. Плети-ветви стла-
лись по земле, создавая причудливую вязь из листьев
и красных до черноты ягод. Бруснику собирать не стали.,
снова спустились к реке и здесь, в низине, наткнулись
на голубицу. Ягода густо висела на веточках. И вся
огромная площадь, занятая голубицей, как бы курилась
сине-дымчатым туманом. Все припали к кустам, брали
горстями кисловато-сладкие ягоды и ели. Ягоды были
спелые. Чуть придавишь — брызнет сок, а тряхнешь ве-
точку — на землю посыплется голубой дождь.

— Как, будем собирать? — спросил Гоша.

— Будем.

— Таежники, называются...— насмешливо прогово-
рил Григорий.— Надо сходить еще в тот вон распадок...

— А вдруг и там ничего нет? — сказала Валя.

— Нет — не надо. Посмотрим, чем богаты здешние
леса.

— Разве так... Как ты смотришь, Гоша?

— Я воздерживаюсь, Валя. У меня, ты знаешь, здо-
ровьишко еще не совсем направилось. А на лес я на-
смотрелся...

— Я пойду с вами, Григорий Владимирович. Мы по-
смотрим, что там есть, и вернемся обратно. Разыщем
ягоды — тогда уж все туда отправимся,— предложила
Маруся.— Пошли.

В неглубоком распадке скрытый травой и кустами
журчал прозрачный ручей. Тропы тут никакой не было,
шли напрямую, то и дело перелезая через колодины, не-
редко развороченные медведем. В одном месте набрели
на измятую траву.

— Кто же тут лежал? — спросила Маруся.

— Сейчас узнаем..

Григорий склонился над лежбищем, раздвигая ру-
ками траву, и увидел четко впечатанный в сырую землю

14 Через топи

2С9
след, напоминающий коровий, но гораздо длиннее.
В углублении поблескивала вода.

— Сохатый, Маруся.

— Какой большеногий! А вы живых сохатых в лесу
видели?

— Нет. Только в зоопарке и в Москве, на Выставке
достижений народного хозяйства...

— А медведей?

— Видел однажды...

— Близко?

— Метров тридцать.

— Вы один были?

— Один.

— Страх какой. Я бы умерла на месте. А соболя
видели?

— Видел.

— Красивый?

— Как сказать, не очень, по-моему.

Идти по целине без мало-мальской тропы было труд-
но, но Маруся не умолкала ни на минуту, задавала са-
мые неожиданные вопросы.

— Вы на мотоцикле ездить умеете?

— Умею.

— Я тоже буду ездить. Хочу купить себе мотоцикл.
Григорий Владимирович, а почему вы не женаты?

— Вот так здорово! Почему ты не замужем?

— Меня никто не берет,— Маруся засмеялась.

— У меня такая же история.

— Но у вас была девушка?

— Была, Маруся, была. Была и сплыла...

— А что произошло?

— Ничего. Высокопарно выражаясь, разошлись, буд-
то в море корабли.

— Значит, у вас не было любви.

— Я тоже так считаю.

— Жалко... У вас бы я узнала, что такое любовь.
Какие бывают чувства у человека, когда он любит,—
для меня загадка.

— А ты спроси у Вали...

— А то не спрашивала!.. Она под любовь базу под-
водит — равенство интеллектов и так далее. Скучно. Все
ровно, гладко получается, как асфальтированный тракт.
Я, когда полюблю, не посмотрю ни на какое равенство.

Пусть он будет грязно-мазанным, нечесанным, косма-
тым, я его приведу в порядок. А не смогу, не покорит
его моя любовь — пропади она пропадом. Слабенькая,
немощная, мне не нужна. Верно я говорю, Григорий
Владимирович?

— Удивительно верно!

— Смеетесь? Дурочка я, да?

Григорию, конечно, было смешно, но дурочкой он ее
не считал. Какая она дурочка? Нет, разумеется, но до
чего наивна! А может, лукавит, притворяется?

— Вы посмотрите, куда мы забрели с разговорами
про любовь...

Впереди густо сплетались кустарники, стиснутые с
обеих сторон крутыми каменистыми косогорами. Надо
было лезть сквозь чащобу или подняться на косогор и
продолжать путь по заплесневевшим камням. Маруся
ткнулась в кусты, попробовала раздвинуть упругие вет-
ки, но не справилась, повернула лицо к Григорию:

— Может быть, вернемся?

— Лучше никуда не ходить, чем с полдороги возвра-
щаться,— Григорий, цепляясь руками за кусты, полез на
косогор, потом подал руку Марусе, вытянул ее. Полез
дальше, снова подал руку...

Поднялись и сели передохнуть на каменных плитах.
Распадок лежал внизу, в нем, словно в чаше, пенилась
зелень, тронутая увяданием... Сидели под толстой сос-
ной. Ее корявые корни расползлись во все стороны,
огибая плиты, запуская отростки в скудную почву. В од-
ном месте корень вклинился в щель и расколол, разва-
лил надвое тяжелую плиту... В бурых корневищах —
жизнь, а жизнь сильнее мертвой материи. Слабый рос-
ток тополя в неудержимом стремлении к свету распары-
вает, как бумагу, броню гудрона на городских тротуа-
рах. Здесь гибкие корни Ломают камни...

Вспомнив рассуждения Маруси о любви, вызвавшие
у него полчаса назад улыбку, Григорий подумал, что
смешного в них ничего нет. Маруся и в самом деле
сумеет привести в порядок любого «нечесанного, косма-
того». Как он успел заметить, веселый, уживчивый ха-
рактер вовсе не мешает ей быть самостоятельной. Толь-
ко самостоятельность эта не бьет в глаза и обнаружи-
вается не сразу.
Тем временем Маруся достала из кармана зеркаль-
це, рассматривая свое лицо, проводила пальцем,по бро-
вям, подергивала нос.

— Нос всю физиономию портит,— вслух сокруша-
лась она.— Что это за нос — пуговица! Будь он постро-
же, поаккуратнее, я была бы почти такая же красивая,
как и Валя. Правда же, Григорий Владимирович?

— Ты и так красивая.

— Ну уж, не скажите! Вот вы красивый. Вас девуш-
ки должны любить.

— Отбою нет.

На щеках Маруси вздрагивало пятно света, чуть при-
щуренные глаза смеялись, и невозможно было понять,
в шутку она говорит или всерьез. И вообще, почему она
с ним говорит о том, о чем девушки обычно говорят с
подругами? Чувствуя себя не совсем ловко, Григорий
поднялся и, чтобы не продолжать странного разговора,
пошел по косогору, прыгая с камня на камень.

Недалеко от того места, где они отдыхали, по рос-
сыпи росла смородина. Невысокие кусты были черны от
ягод, крупные кисти свисали с тонких, согнутых ветвей.
Как кисть — так горсть. Брать такую ягоду — одно удо-
вольствие. Они забыли об усталости, шли от куста к
кусту, рвали черные гроздья, вдыхая терпкий аромат
смородиновых листьев. Григорий мог бы собирать здесь
бесконечно долго, но ведра были малы, набрали их
быстро. У Маруси был с собой платок, набрали и в него.

Обратно шли осторожно, боясь споткнуться и рассы-
пать ягоды. Солнце было уже далеко за полдень. Хоте-
лось есть. Маруся мечтала о зажаренных, с хрустящей
корочкой ленках. Гоша их, конечно, либо не досолит,
либо пересолит. Но это ерунда, главное — хрустящая
корочка.

Гошу, Валю и Ваню нашли на краю голубичника.
Ваня лежал на земле, подложив под голову руки, при-
крыв лицо от солнца кепкой. Гоша и Валя сидели на
поваленной ели.

— Как голубок с голубкой,— заметила Маруся. Она
поставила перед ними ведро с ягодой...— Молодцы мы
с Григорием Владимировичем?

— Мы тоже молодцы,— сказал Гоша,— по ведру на-
брали и рюкзак потеряли.

— Как? Что ты говоришь? С продуктами?
— С чем же еще? Надоело его таскать, положил
на кочку. Забыл, где положил. Искали, искали и не на-
шли.

— Ну, голубчики! Разиня ты, Гоша, ох и разиня!
За то, что ты оставил нас без еды, забирай все ведра и
неси...— Маленьким кулачком она стукнула его по шее.

— Не стоит, между прочим, драться из-за такого пу-
стяка,— миролюбиво проговорил Гоша.— Наши предки,
например, прекрасно обходились без запасов пищи. Они
ели ягоды, грибы, корни растений. Последуем же их
примеру.— Гоша взял из ведра горсть смородины, отпра-
вил в рот.

— Ох, и негодяй ты, Гошка! — вздохнула Маруся.

Все вместе отправились на поиски, но найти рюкзак
было немыслимо, потому что Гоша так и не вспомнил, в
каком краю голубичника его оставил.

Возвращаясь домой, на том же самом месте встре-
тили Ромку. Он вышел на тропу из-за кустов черемухи,
срубил ножом ветку березы, начал очищать ее от сучьев.
Он вроде бы не видел ребят.

Маруся обогнала Григория, подбежала к Ромке.

— Ты нас поджидаешь? Да?

Ромка хмыкнул.

— Мне больше и заняться нечем. С утра тут стою,
жду,— хрипло сказал он, откашлялся, попятился в кус-
ты, освобождая тропу.

— Ромка, ты бы знал, до чего есть хочется,— Мару-
ся поставила на тропу ведро.— Покорми...

Ромка, очистив ветку от сучьев, сгонял с нее тонкие
кудри стружек. Получился рожень. Как будто на бере-
гу он не мог найти подходящую палку...

— Ну, ты будешь нас кормить или нет? — тормошила
Ромку Маруся.

— Пойдемте. Накормлю.— Он опустил нож в нож-
ны, направился к реке.

— Оголодала! — заворчал Гоша.— Далеко ли до
дому...

— Ты молчи, растеряха! Говори спасибо, что вы-
просила...

Спустились на берег реки. Ромка отаборился у боль-
шого выворотня, настлав в углублении мелких веток и
прикрыв их брезентовым плащом. На корнях выворот-
ня сушились портянки. Жарко горел костер, вокруг него
воткнутые в землю плоскими штыками торчали рожни.
Их было пять. Шестой Ромка только что сделал. «Одно-
му столько рожней,— подумал Григорий,— не нужно. Уж
не ждал ли в самом деле их Ромка?» Но, судя по лицу,
он не радовался гостям, скорее наоборот... С каким-то
дремучим равнодушием он готовил обед. Принес шесть
ленков, насадил их на рожни, сделал по бокам попереч-
ные надрезы, посыпал солью и поставил к огню. Взял у
Вани чайник, свой котелок, зачерпнул в реке воды, по-
весил на таган кипятить.

Маруся разулась и на цыпочках ходила вокруг кост-
ра, мешая Ромке. Но он, сумрачный, молчаливый, тер-
пеливо обходил ее, а управившись с делами, отошел в
сторону и начал перебирать блесны.

Григорий подсел к нему.

— Эту вот можешь выбросить... Она здесь не годит-
ся.— Он показал пальцем на длинную медную блесну.

Ромка молчал, привязывая к блесне скрученный
из тонкой проволоки поводок. В советах он, кажется,
не нуждался, но Григорий тем не менее вытряхнул из
коробочки все блесны, выбрал несколько штук.

— Такие покупай. Эти уловистые. На них берет ле-
нок и таймень. Якоря надо сменить, эти слабые.

— Где я их возьму...

— Скоро я поеду в город. Могу привезти.

— Привезите. Жилка прочная попадется — тоже
привезите. У меня сегодня таймень ушел. Лопнула
жилка...

— Жилка у меня есть. Ноль девять. По сто метров
два куска. Один отдам...

Ромка кивнул головой. Спросил:

— Где брали ягоды?

Григорий рассказал, как искали смородину.

— Здесь недалеко есть хороший ягодник...

— Почему же не сказал нам?

— А вы меня не спрашивали. У вас собрались все
такие знающие...— Ромка взглянул на Валю, нехорошо
усмехнулся.— Гордость не позволяет спрашивать.

— Гордость тут ни при чем. Упустили из виду, не
сообразили, а ты тоже хорош. Мог бы и сам сказать...

Подошла Маруся. Ваня принес дрова и тоже подсел
к ним. Гоша с Валей остались у огня.
— Ягод тут полно,— сказал Ромка.— Все собрать—
варенья много будет. Такое добро пропадает без пользы.

— Много добра в тайге пропадает без пользы,—
подтвердил Григорий.

— Вы про орехи говорили, Григорий Владимиро-
вич...— Ваня смущенно потер переносицу.— Я все думал,
как бы приспособиться, чтобы добывать их и не повреж-
дать кедры.

— Придумал? — спросила Маруся.

— Ага. Вертолетом. Зависнет он над кедровником,
погонит винтом воздух, создастся ветер, закачаются де-
ревья и полетят шишки — ходи с мешком, собирай.

— Какой ты умненький! —Маруся погладила его по
голове.— Твой портрет во всех газетах напечатают.

— Чей это портрет напечатают? — подал от огня
голос Гоша.

— Не твой уж, конечно.

— Шутки-шутками, а в будущем таких лесозагото-
вителей, как мы, не останется,— проговорил Григорий.—
Организуют, наверно, лесное хозяйство. Отведут такому
хозяйству, скажем, триста-четыреста тысяч гектаров
тайги — действуй. Руби лес, заготавливай ягоды, грибы,
живицу, орехи — бери, словом, все, чем богата тайга. Бу-
дешь правильно брать — не оскудеют леса.

— Это будет при коммунизме? — Ромка запихал
блесны в банку.— У нас все до коммунизма откладыва-
ют. Жди...

— А ты не жди. Иди навстречу,— сказал Григорий.

— Мне, говорят, там делать нечего.

У огня вскрикнула Валя: она хотела повернуть ленка
другим боком, но обожгла руки и уронила его на угли.
Гоша выхватил ленка, пылавшего, как факел, и, взгля-
нув на сконфуженное лицо Вали, пообещал:

— Ничего, этого я сам буду есть.

Дымящихся ленков, вкусно пахнущих, с пригорев-
шими боками, разложили на Ромкином плаще и все,
кроме Ромки, сели в кружок. А он опять остался в сто-
ронке, то ли не желая, то ли стесняясь сесть с ними.
Маруся подвинулась, освобождая возле себя место.

— Иди сюда, Роман. А то эта ватага в один момент
все уничтожит, достанутся тебе одни ребрышки.

— Старый рыбак голодным не останется. Так
ведь? — Григорий положил перед Романом ленка.—Пом-
нишь, Роман, наш разговор о подлеске? Создаем брига-
ду, она будет готовить лес по-новому. Два добровольца
уже есть: Ваня и Гоша. Еще один человек нужен. Они
просят, чтобы ты с ними работал. Гоша поставил даже
условие: не пойдешь ты в бригаду — не пойдет и он.

Гоша поперхнулся, раскрыл от удивления рот, а Ва-
ля уставилась на Григория, и на ее лице было написано:
«Разве так шутят?» Ничего этого Ромка не заметил,
разломив ленка, посыпал его солью, сказал:

— Мне-то что, пойду и в бригаду. Все равно рабо-
тать...

34

В телогрейке, накинутой на плечи, Григорий вышел
на крыльцо, нащупал в кармане папиросы, спички, за-
курил и сел на приступок. Ночь была полна звуков, ти-
хих, глуховатых, будто тайга дремала и бормотала
сквозь сон. Дома Григорий один не усидел, сначала ис-
чезла куда-то Маруся, позднее ушел и Гоша. Неясное
беспокойство овладело Григорием, как только остался
один в пустом доме. Ему тоже хотелось куда-то идти,
прислушиваясь к ночным шорохам. Небольшими затяж-
ками он глотал горьковатый дымок, и папироска вспы-
хивала красным огоньком, вспыхивала и гасла, как све-
тофор— тот, что мигает на перекрестках городских
улиц.

Где-то всхлипнул и смолк баян, а может быть, гар-
мошка, за рекой, на калтусах, прокричала болотная пти-
ца. Шум на речных перекатах, невнятный, приглушен-
ный, напоминал шепот влюбленных. И от этих звуков,
простых и привычных, беспокойство в душе Григория
разрасталось. Он пробовал думать о завтрашнем дне, о
Стрельцове, оставившем попытку провести воскресник,
но мысли эти были какие-то вялые: они угасали, едва
возникнув, как отблеск красного огонька папиросы.
Вместо них в голову лезли воспоминания о девушке, с
которой, как он сказал Марусе, разошлись, будто в мо-
ре корабли. Любили ли они друг друга? Видимо, нет.
Когда уехал учиться, все само собой засохло, и ни он,
ни она не делали позднее попыток вернуть былое.

За оградой сначала едва слышно, потом громче за-
шуршали чьи-то шаги. У калитки они затихли.
— Ты ничего такого не думай. Ладно? — Это был
голос Ромки.

— Что я, не понимаю! — ответила Маруся.

— Буду работать, что сделаешь. Технорук говорит:
Гоша в бригаду звал. Черта лысого позовет! Я знаю...
Но согласился. Буду к людям прибиваться, раз ты этого
хочешь. Да и лес я люблю. От людей я пока что добра
не много видел, а лес, он мне родной.

— Лес всем родной. Валя вон собирается стать ле-
соводом.

— Ей надо подаваться в бухгалтеры. Ведомости со-
ставлять — самая ее работа.

— Много ты понимаешь... Давай тихонько споем
песню.

За рекой, за лесом солнышко садится.

Мне теперь, подружки, дома не сидится.

С ветки облетает черемухи цвет.

В жизни раз бывает восемнадцать лет...

— Ты чего молчишь, Ромка?

— Я простудился, у меня голос хрипатый.

— Рассказывай... Ну, пора и по домам.

— На работу завтра вместе пойдем?

— Вместе. До свиданья, Ромка. Спокойной ночи.

Папироса в руках Григория почти угасла. Он затя-
нулся, огонек ожил, сверкнул звездочкой. Маруся, уви-
дев Григория, не удивилась, молча села рядом, обтяну-
ла колени юбкой, положила на них руки, на руки — го-
лову. Вздохнула.

— Может быть, споем? — со скрытой усмешкой пред-
ложил Григорий.

— Что-то не хочется.

Они сидели и молчали, думая каждый о своем. Ве-
черний покой был хмельно-тревожным, что-то зовущее
улавливалось в размытых звуках таежной ночи.

— Григорий Владимирович, у меня очень глупый во-
прос: может ли человек, ну, девушка например, любить
двоих?

— Не знаю, Маруся. Скорей всего, нет. Если любовь
настоящая, то для другой, мне кажется, в сердце челове-
ка места не хватит.

— Вот и я так думаю,— тихо проговорила Маруся.
35

Пасека — это полоса леса шириной в пятьдесят мет-
ров. Посредине ее прокладывается дорога, или, как го-
ворят лесозаготовители,— волок. Деревья валят, по воз-
можности, вершинами к волоку, их берет на трос
трелевочный трактор и тащит к лесовозной дороге. Ког-
да стволы деревьев, нанизанные на трос, как рыбы на
крючок перемета, сползаются в пучок, шум и треск стоят
на лесосеке. Они бороздят землю, ломают, корежат мо-
лодые деревья, мнут, выдирают с корнем зеленый
подрост. За ними тянутся глубокие борозды-шрамы, то-
порщатся ветви растерзанных сосенок.

Как избежать губительного для подлеска «боронова-
ния»? Не будешь переносить стволы по воздуху. Ствол
не оглобля, каждый весом по нескольку тонн, попробуй-
ка, перенеси...

Но человек — мастер на всякие выдумки.

Григорий ходил по пасеке, останавливался у щетины
молодых елочек, поглядывал на них дружески. Им суж-
дено жить, расти, смертный приговор на этот раз отме-
няется. Настроен был Григорий благодушно, пожалуй,
даже торжественно, радуясь мудрости человека, отыс-
кавшего защиту для беспомощных елочек, и тому, что
сегодня будет начато дело, ради которого он пережил не-
мало неприятных, горьких минут, которое чуть было не
бросил.

На пасеке собрались лесорубы. Они уже знали, что
технорук задумал валить лес как-то иначе и не расхо-
дились, ждали, когда он покажет им, как это делается.

Пока Ваня готовил пилу, Гоша рассуждал о кибер-
нетике и думающих машинах, уверяя лесорубов, что для
безнадежных тупиц наконец-то наступает золотое.время.
Не варит свой котелок, например,— нажимай кнопку,
задавай машине вопросы. А вопросы такие люди зада-
вать, между прочим, умеют. Недаром говорится: одному
глупому не всегда смогут ответить сто умных. Получен-
ные ответы требуется только перепечатать на машинке,
и готов ученый труд, докторская или, на худой конец,
кандидатская диссертация.

Кузьма Сидоркин и его напарник Витька Хромых,
громогласный верзила, поджигали Гошу наигранно-
удивленными вопросами, перемигиваясь, похохатывали.
Григорий помог Ване натянуть цепь, сам завел мо-
торчик пилы и, хотя давно уже наметил порядок рубки
леса, еще раз взглянул на сосны.

— А ну, молодцы, начинаем?

Первые два дерева он уронил наискосок от волока,
они стали как бы подкладками для остальных. В руках
у него, точно живая, подрагивала пила, зубчатая цепь
податливо входила в дерево, выплескивая под ноги опил-
ки. Сосны падали одна за другой, вершиной к вершине.
Начало было на редкость удачным. Без каких-либо по-
мех Григорий свалил десяток деревьев и, прикинув, что
на воз хватит, заглушил моторчик пилы.

— Понятно, в чем дело? — спросил у лесорубов.—
Подкладки все равно что мост над молодняком. Лес
ложится на них, а не на землю. Роман, гони машину,
сейчас посмотрим, что получилось.

Ромка развернул трактор на волоке. Путаясь в сучь-
ях, Гоша растянул трос, зачокеровал хлысты.

— Пошел! — крикнул Григорий и махнул Ромке ру-
кой.

Уркая, выстреливая из трубы клочья дыма, трактор
стянул хлысты в пучок, тронулся. Стволы легко со-
скользнули с подкладок. Подрост был цел! Погнутые
елочки выпрямились, покачиваясь, как бы кланяясь
людям.

— Ну что? — Григорий шумно вздохнул, обвел всех
счастливым взглядом.

— Ловко! — пробасил Витька Хромых.— Погляди,
Кузьма, целые...

— А что же вы думали! — Григорий снял с елочки
обломок сучка, отбросил в сторону.— Просто и здо-
рово.

Подошли Матвей Михайлович и Федор Петрович.

— Товарищи, дорогие товарищи, тут что — спек-
такль? — удивленно вскинул брови Стрельцов.— Живо
по местам! Час рабочего времени потеряли.

Лесорубы разошлись по своим местам. Матвей Ми-
хайлович нагнулся, рассматривая подрост, одобритель-
но проговорил:

— Молодцы, ребята, хороший зачин.

Стрельцов лишь бегло взглянул на вырубку, сказал
Григорию:

— После обеда все машины перебрасываю сюда.
Надо обеспечить лесом. Это на твоей совести. За простой
будешь отвечать морально и материально.

Недружелюбие сквозило в каждом слове Федора
Петровича, но Григорий, все еще радуясь первой удаче,
первому, шагу, даже не заметил этого.

— Хорошо, Федор Петрович. Ну, а как наше начи-
нание?

— Да ничего, приятное занятие.

— Оно так, приятное, а главное, полезное, — вставил
Матвей Михайлович.— Большая выгода будет от этого
государству.

— Что вы в этом понимаете? Не лезьте туда, где без
вас отлично обойдутся, идите и занимайтесь своим не-
посредственным делом! Понятно?

Стрельцов подергал плечом, будто его паут жалил.

Холодком пахнуло от этих слов на Григория. Да он
что, с ума спятил, что ли? Ни за что, ни про что обидел
человека, нанес удар походя, будто щелкнул кнутом по
столбу.

Крупное лицо Матвея Михайловича налилось
кровью, он с хрипом вобрал в себя воздух.

— Федор Петрович,— сказал Григорий, глядя себе
под ноги, — вам, по-моему, надо бы поучиться где-то
вежливости.

— Вежливость? — взбеленился Стрельцов.— Работа
идет через пень-колоду, а я должен сюсюкать и строить
глазки. Нет у меня на это времени!

Матвей Михайлович закусил ус, сдерживаясь, мед-
ленно проговорил:

— Вежливость, шут с ней. Худо то, что у тебя нет
времени на другое.

— Что вы хотите сказать?

— То же, что говорил сто раз: торопливость нам до-
рого обходится. На той дороге сколько зря надрывались?
Видно же было, что нельзя возить.

— Кому нельзя, кому можно.— Между Матвеем
Михайловичем и Стрельцовым втиснулся Гоша.— На-
стоящим шоферам можно возить и сейчас.

— Что же ты не возишь?

— И возил бы, будь машина целой...

— Аремпилов,— остановил Гошу Стрельцов.— Иди
работать. Твоего мнения здесь не спрашивают.

Гоша обиженно выпятил толстые губы.
— Ага, знай, сверчок, свой шесток! У начальства
своего ума девать некуда.

Хрупкая штука — радость. Непонятная озлоблен-
ность Стрельцова, его яростные нападки на Матвея Ми-
хайловича расстроили Григория, целый день он ходил,
насупив сросшиеся у переносья брови. Долгожданный
день был для него испорчен.

36

Ленты вырубок врезались в тайгу, незаметно, но не-
отвратимо углублялись, рассекали ее на квадраты.
Треск падающих деревьев, шум машин сливались в ров-
ный, спокойный гул. Работа шла размеренно, без судо-
рожной поспешности, какая была на старой деляне. Чи-
стое место упрощало работу, лесорубам не приходилось
продираться сквозь чащу от сосны к сосне и ползать по
косогорам. Но у Вани и тут дело не очень ладилось. То
подкладка упадет не туда, куда надо, то сосны, будто
нарочно, не ложатся вершиной к вершине. Ваня злился,
но это не помогало, наоборот, чем больше злился, тем
хуже получалось.

Когда Гоша зачокеровал очередную пачку хлыстов,
они не скользнули по подкладкам, а подхватили ее, по-
волокли за собой, сдирая верхний слой земли. Ромка
остановил трактор, вылез из кабины, подозвал Ваню и,
кивнув головой на хлысты, молча показал увесистый
кулак.

— Не выходит, Роман,— вздохнул Ваня.— Валю ту-
да, а она, проклятая, падает сюда.

— Нюни не распускай, тогда выйдет. Гоша, дай сю-
да топор.

— Топор вон где лежит, иди и возьми. И не очень
тут командуй.

Ромка сам принес топор, вырубил три стяга, два
бросил ребятам, третий, примерившись, подбил под вер-
шину, попробовал сдвинуть хлыст, но не осилил. И Ваня
с Гошей, не глядя друг на друга, взялись за свои стяги.
Навалились втроем, хлыст скользнул по подкладке, по-
дался в сторону. Так же отодвинули второй, третий.
За все время не проронили ни слова. Отбросив стяг,
Ромка посмотрел на часы, постучал пальцем по стеклу,
показывая их ребятам. Красный qt натуги, с всклочен
ным чубом, он сел в кабину, включил лебедку.

— Часы под нос тычет, о заработках беспокоится,—
Гоша с презрением плюнул.— А ты ему не очень подда-
вайся. Давай я сам буду валить. Не хватало, чтобы нас
Ромка подстегивал.

В валке леса, на первый взгляд, нет ничего хитро-
мудрого. С той стороны, куда нужно дерево свалить, де-
лается запил — вырезается клинышек, похожий на долю
арбуза или дыни. Затем с обратной стороны спиливают...
Блестящее полотно пилы, если она хорошо настроена,
само впивается в древесину, знай посматривай, чтобы
срез не закосило. Если дерево не толстое, пройдет всего
несколько секунд, и оно хрупнет, повалится. Вот и все.
Но прежде чем сделать запил, вальщик должен учесть
и наклон, и кривизну ствола, и направление кроны, и си-
лу легкого ветерка (при сильном ветре валить вовсе
невозможно). Ошибся, не учел чего-то — дерево ляжет
не туда, куда хотелось его положить, а то еще, как в
клещи, зажмет пилу.

У Гоши было много самонадеянности и слишком ма-
ло опыта. Срезанные им сосны падали как попало, еще
хуже, чем у Вани. Он быстро убедился, что дал маху,
взявшись за пилу, но, стыдясь сознаться в этом, бод-
рился:

— Ничего, мы свое возьмем, если не так, то этак.
Будем валить с шестом. Упирайся, Ваня!

Ване это было не по душе. Когда такой лес, ров-
ненький, прямой, доброму лесорубу, если валить не на
подкладки, одному делать нечего. Да и на подкладки...
Валил же технорук без толкача, а они, два тюхи-матю-
хи, так работать не могут. Но спорить с Гошей Ваня не
стал, зная, что его все равно не переспоришь, вырубил
шест.

Вернулся Ромка и, заглушив мотор, стал наблюдать
за их работой. Сосна как раз попалась толстая, высокая,
с шапкой ветвей на самой верхушке. Гоша пыхтел око-
ло нее добрых полчаса, а Ваня в это время изо всех сил
налегал на шест. Наконец, сосна сдалась, чуть-чуть по-
скрипывая, тихо-тихо, как в кино при замедленной
съемке, наклонилась. Вдруг комель соскользнул с пня,
сосна крутнулась и упала в стороне от волока и подкла-
док.
— Тьфу! Чертова вертушка! — Гоша смущенно поца-
рапал кудрявый затылок.

Ромка покачал головой, поманил пальцем Ваню.

— Разве ж так лес валят? Разуй глаза и скажи мне,
куда пойдет, к примеру, вот эта сосна.

Запрокинув голову, зажмурив один глаз, Ваня от
вершины до коричневого корявого комля осмотрел сосну.

— Сюда пойдет. Наклон потому что.

— Эх ты, горе луковое. Наклон туда, но крона-то
совсем в другой стороне. Видишь, вся на один бок
свисла. Она наклон легко передолит.

— Ну, передолит,— согласился Ваня.— Все ж таки
пойдет не на подкладки.

— А ты-то на что? Смекай что к чему. Наклон туда,
крона сюда, запил, значит, будешь делать где? Тут
вот.— Ромка не поленился вылезти из кабины трактора,
показал, где именно надо делать запил.— Бери пилу и
пробуй. Да глубже врезайся, чего стесняешься.

Ваня стал делать все так, как говорил Ромка, правда,
не очень веря, что получится ладно. Тут, как в шахмат-
ной игре, кто со стороны смотрит, тому будто бы видны
самые лучшие, выигрышные ходы, так и норовит под-
сказать. Гоша помалкивает, сбил охотку.

— Хватит. Теперь пили,— распоряжался Ромка.—
Ровно пили. А то Гоша вертелся вокруг сосны, грыз ее
со всех сторон, и осталась она на круглой ножке. С та-
ким срезом она пойдет, куда угодно. А рот разинешь,
звякнет по башке — черепки не соберешь.

Дерево, подпиленное Ваней, легло как надо, точно на
подкладки.

— Дошло до тебя? — спросил Ромка.

— Не совсем еще,— чистосердечно сознался Ваня.

— Дойдет,— заверил его Ромка.— Почаще шеведи
мозгами, Ванюха. Приноровишься, будешь пластать на
все сто процентов.

Позже, когда Ромка набрал воз и уехал, Ваня ска-
зал Гоше:

— Все бы так подучивали, давно бы не хуже других
работал. Стрельцов только покрикивал да подгонял.

Гоша, делая вид, что ничего особенного не случи-
лось, скучающе посматривал на вырубку, но сам-то по-
нимал: Ромка здорово утер ему нос.
37

Григорий обошел всю деляну и убедился, что до обе-
да леса наготовят достаточно, отвечать «морально и ма-
териально» не придется. Работа шла своим чередом, то
тут, то там тяжело ухали падающие деревья, беспрерыв-
но и однообразно урчали моторы тупорылых тракторов,
ползающих среди поваленных хлыстов. Пасеки издали
напоминали скошенный луг с еще не успевшей завянуть
травой у прокосов-валков. Григорий забрался высоко
в гору, стал на валежину. Окидывая взглядом деляну,
он почувствовал, что в работе лесорубов есть что-то не
совсем нормальное, что-то идет не так, как надо бы.
Наконец, догадался. Вспомнился первый день знаком-
ства с лесопунктом, старая деляна. Там она не походила
на скошенный луг. Везде торчали сучья, валялись об-
ломки и вершины стволов, будто по тайге только что
прокатился ураган невиданной силы, искромсав, искоре-
жив все живое. Тут проступало то же самое, что и на
старой деляне. После того как тракторы сволакивали с
пасек хлысты, на земле оставался порубочный мусор. На
старой деляне его так и не прибрали, хотя и должны
были это сделать. Лучшего инкубатора для вредителей
леса, чем этот хлам, просто не придумаешь. А в случае
пожара что тут будет? Что будут стоить все усилия по
сохранению подлеска, если и дальше останется тако?!
уровень культуры лесоразработок?

Спрыгнув с валежины, Григорий спустился к лесо-
рубам и вышел на пасеку Кузьмы Сидоркина. Кузьма
выключил пилу, бережно положил ее на землю, кивнул
напарнику:

— Садись, Витюха, перекурим.

Григорий завел разговор издалека, спросив, что они
думают о валке леса на подкладки, можно ли всем ра-
ботать так же, как начинают ребята. Свертывая махо-
рочную закрутку, Кузьма что-то прикинул в уме, ска-
зал:

— Работать, само собой, труднее. Но раз это идет
на пользу, отчего ж...

— Хорошо, что вы все очень правильно понимаете,—
Григорий взял у Кузьмы кисет и тоже сделал само-
крутку.— А есть товарищи, которые не понимают. Я уж
не говорю о подлеске. Порубочные остатки положено
убирать — не убирают.

От хитрой усмешки у Кузьмы в щелочки сузились
глаза.

— А вы с подходцем, с подковырочкой... Но я вам
напрямик скажу: нет нам расчета блюсти на пасеках
чистоту. Скажем, мы с Витюхой стараемся, все сучочки
за собой прибираем, а наш сосед этому — ноль внима-
ния. Кто в барыше? Он, наш сосед. Выгоняет без за-
держки кубики — ему хвала и честь, а нам шею намы-
лят за отставание. Так что же мы, очумелые, что ли?
С другой стороны, пасека не городская площадь, оби-
хаживать ее, думаю, надобности нет.

— Надобность есть, еще какая! Инспекция не зря
штрафует...

— Инспекция тут не бывает, далеко уж очень,— ска-
зал Виктор.— А потом, разговор был, что сучки надо
оставлять на месте, от них польза. Кто вас разберет?

— Вместе разберемся. А пока — убирайте, иначе
лес принимать не будем.

Такое же предупреждение Григорий сделал и дру-
гим лесорубам. На этом не успокоился: разыскав Ма-
русю, велел строго следить за чистотой лесосек и, в слу-
чае чего, лес с сегодняшнего дня не принимать.

— Ну-ну,— приняла к сведению его указание Ма-
руся.— А с Федором Петровичем говорили?

— Нет. А что?

— Это он приказал лес принимать без зачистки па-
сек.

— Сам? Не может быть!

— Да, сам. Не сейчас, правда. Давно это было, тог-
да вальщики у нас отставали. С тех пор так и идет.

— Ну ничего, больше так не пойдет,— Григорий
вздохнул, думая о том, что, по всей вероятности, опять
придется спорить с Федором Петровичем.

38

Испортился движок передвижной электростанции, и
вечером свет в поселок не дали. Непривычно тускло,
невесело светились в окнах керосиновые лампы. На
улице и у магазина было темно. Ромка, осторожно ощу-
226
пывая ногами землю, вел Марусю за руку по неровной,
разбитой машинами дороге. У конторы остановился.

— Ты иди, я тут подожду.

— Подожди, я только сводку отдам.

В конторе тоже горела керосиновая лампа. На про-
тивоположной от окна стене косо распласталась чья-то
большая — в полстены — тень. Рядом с ней возникла
другая, поменьше, должно быть, к столу подошла Ма-
руся. Большая тень зашевелилась, на минуту замерла
и вдруг резко взметнулась к потолку, а маленькая от-
прянула за косяк, исчезла. Большая тень неистово ме-
талась, руки, будто крылья, поднимались и опускались.

Конца этому не было, и Ромке надоело смотреть; он
отошел от окна к березам, смутно белевшим за
дорогой.

Марусино «сейчас» обернулось добрым часом. Ромка
уже начал терять терпение, когда скрипнула дверь и в
светлом проеме показалась Маруся. Ничего не видя со
света, она вытянула вперед руки, позвала:

— Ромка, ты тут?

— Тут. Чего там торчала столько времени? Забыла,
что жду.

— Не сердись. Там такой разговор был, все из па-
мяти вылетело.

— Их полно везде, всяких разговоров.

— Ты не ворчи, ты послушай, что было,— она взяла
его под руку.— Захожу я в контору. За столом сидит
Федор Петрович, рядом с ним Григорий Владимирович.
Я, конечно, подаю ему сводку. Он ее просмотрел, пере-
вернул на другую сторону, нет ли, дескать, и там чего.
Это, спрашивает, весь лес, заготовленный сегодня?
Григорий Владимирович ему отвечает, что полностью
лес принят только на пасеке Вани Шустова, у осталь-
ных, говорит, я приказал не принимать до тех пор, по-
ка порядок не наведут. Уши у Стрельцова, смотрю, ста-
ли красные-красные, будто их кипятком ошпарили.
Вскочил он да как заорет. Я подалась подальше от
стола, боюсь, сроду его таким не видела. Глаза выка-
тил — страх один. Трясет сводку и кричит: «Самоуп-
равство! Анархия!» Григорий Владимирович спокойно
ему отвечает, что не анархия, а наоборот — первый шаг
к порядку. Стрельцов как стукнет кулаком по столу,
как швырнет сводку Григорию Владимировичу. «Сейчас
же,— кричит,— впиши в сводку непринятый лес!» Ой,
Ромка, стою я ни живая ни мертвая, что, думаю, будет,
что будет! Григорий Владимирович отодвинул от себя
сводку, говорит: «Вписывать ничего не буду. А если вы
сами впишете, сегодня же напишу в инспекцию, кроме
того, проведем собрание рабочих и попросим, чтобы вы
там, при всех повторили то, что говорите мне»: Смотрю,
Стрельцов тише-тише и совсем перестал орать. Начал
читать нотацию Григорию Владимировичу. Ты, мол, в
таких делах мало чего смыслишь. Если, говорит, сейчас
зачищать деляны, лесом машины не обеспечим. Я, го-
ворит, лучше штраф уплачу, если уж на то пошло, чем
буду тратить труд на эту работу. Григорий Владими-
рович говорит ему: «Чего вам не платить, не из своего
кармана, вот если бы из зарплаты удерживали...» Тут
Стрельцов опять закипятился. Ты, говорит, напомнил
мне про зарплату... За простой трактора Сычева с тебя
не удержали, ждал, говорит, что одумаешься. Теперь,
говорит, удержим.

— Он все еще тот простой трясет? — спросил Ромка.

— Наверно. Ты смотри, Ромка, нехорошо получит-
ся. Слушай дальше. Стрельцов опять голос начал по-
вышать. Ты мне, говорит, палки в колеса не вставляй.
Сам, говорит, не умеешь работать, не мешай. Я тебе
пошел навстречу с подлеском, все условия создал. А что
получается? Норму не выполнили и на пятьдесят про-
центов. Если и завтра так же будет, бригаду я расфор-
мирую, а тебя привлеку к ответственности. Тут тебе,
говорит, ни собрания, ни заседания не помогут.

— Круто он его взял в оборот,— сказал Ромка.—
А он что, технорук-то?

— Сидит вроде спокойный, а видно: сдерживает
себя из последних сил. Так и жду: вот-вот кулаком по
столу хватит и закричит на Стрельцова. Обидно мне
стало, что не могу ничем ему помочь. Ведь он как про
лес рассказывал... Для него тайга, она живая, а для
Федора Петровича — сплошные кубометры. Набралась
я все же смелости, говорю: Федор Петрович, вы не-
справедливо поступаете. Он па меня как глянет!.. Тебе,
говорит, что тут надо, отдала сводку — иди домой, не
твоего ума дело! Ну я пошла, а он меня останавливает
и говорит: «Принимай лес, как принимала!»

Рассказывая, Маруся дергала Ромку за локоть, раз-
махивала руками и поминутно меняла голос, подражая
то Стрельцову, то Доронину.

— Он так и сказал — разгоню бригаду? — спросил
Ромка.

— Ну да! И разгонит, у него не заржавеет.

— И техноруку жару даст?

— А то нет, что ли? Влетит ему за вас, можешь не
сомневаться. И зачем он вас на такое дело поставил?!
Это вам надо было дать нахлобучку, а нагорит Григо-
рию Владимировичу.

— Ты что-то много о нем беспокоишься,— пробур-
чал Ромка.

— Завидки берут?

Остановились возле дома. Маруся прижалась к углу,
подняла лицо к небу. В слабом свете звезд Ромка ви-
дел ее немигающие глаза, приоткрытые губы. Придви-
нулся ближе, закрывая собой свет звезд.

— Маруся...— Голос у него был такой, будто до
этого молчал целых сто лет.— Маруся...— привлек ее
к себе. Она не сопротивлялась, не вырывалась, только
сказала:

— Не балуй, не надо.

И убрала его руки.

В другом конце улицы кто-то прошел, сверля тем-
ноту огоньком папироски, брякнула задвижка, хлопну-
ла дверь. И все стихло.

39

С низовьев шла лодка, и над рекой сыпался дробный
стукоток подвесного мотора. Волны реки курились ту-
маном, от них веяло сыростью и холодом. Спрятав руки
в карманы, Стрельцов ходил по косе, нетерпеливо по-
глядывал на мыс, поросший высокими острыми елями.
Где-то за ними трещал мотор, а лодка все не показы-
валась.

Ноги вязли в сыром песке, оставляя глубокие вмя-
тины. В них сразу же выступала вода, и следы затя-
гивались, становились еле заметными. Стрельцов поку-
сывал тонкие губы, хмурил выцветшие брови. Он ждал
вестей от жены, гадая, решится ли она на переезд.
А если даже решится, надо ли переезжать именно сюда?
Все складывается так, что хорошего ждать не прихо-
дится. С того самого дня, как Аремпилов разбил ма-
шину, его не покидает тревога и предчувствие надви-
гающихся неприятностей. Сейчас куда больше, чем ава-
рия, тревожит технорук. Дал бог помощника. Жмет и
жмет со всех сторон, ведет свою линию — и никаких.
Ты ему и добром говори, и кричи — лезет напропалую,
слушать не хочет. Будь он один, живо бы с ним спра-
вился. А то ведь за ним и Матвей Михайлович, и Валя
со своим комитетом. Попробуй с ними не считаться.
И как это удалось Доронину людей вокруг себя стянуть?
Как он сумел их заразить своими худосочными идейка-
ми? Кажется, куда лучше должны бы они понимать не
Доронина, а его. Где он допустил ошибку?

Все время работал так, с напряжением всех своих
сил. В молодости ему приходилось немного заниматься
спортом. В беге на короткие дистанции он всегда поби-
вал своих соперников и с тех пор усвой i правило: все
силы вкладывай в первый рывок. Пусть сердце мечется
в груди и стонут от напряжения мышцы! Рывок — и
грудь перехватывает лента финиша, и аплодисменты
заглушают стук крови в висках. В работе он был таким
же, как на беговой дорожке, с тем же азартом и на-
пряжением делал стремительный, как удар молнии,
бросок и всегда выходил победителем. Ему нелегко да-
вались победы, вовсе не так, как это представляется
Матвею Михайловичу. Да, он никогда долго не задер-
живался на одном месте. Да, ему больше по душе бег
на короткие дистанции. Но разве это плохо? Разве не
ради общего дела он кочует с места на место, жертвуя
своим личным благополучием? Разве не ради этого он
опрокидывает, сметает с пути неодолимые, на первый
взгляд, препятствия? Таких препятствий здесь скопи-
лось что-то уж очень много, и первым из них, кажется,
становится технорук с его культурничеством. Неужели
он не справится с ним?

Лодка вышла из-за мыска и медленно, борясь с те-
чением, приближалась к косе. Острый нос вспарывал
холодную воду, и две толстые стружки взлетали до
кромок бортов, скручиваясь, рассыпаясь в брызги, па-
дали обратно в реку. Лодочник выключил мотор метрах
в четырех от берега, лодка мягко ткнулась носом в пе-
сок. Вслед за ней накатилась, зашипела волна. Стрель-
цов сдернул с носа конец причальной веревки, намотал
ее на кол, вбитый в берег,

— Что привез?

— Муку, сахар, чай и так далее,— ответил лодоч-
ник, бородатый мужик, судя по говору,— семейский.—
Всего полно.

— А письма есть?

— Есть и письма, но кому—недоглядел. Сам по-
смотри,— лодочник подал Федору Петровичу сумку,
набитую газетами и письмами.

Ему было два письма. Одно, как и ожидал, от жены.
Она писала, что все уладила и дней через десяток, ве-
роятно, приедет. Второе письмо, не письмо — записка в
ладонь шириной была от директора леспромхоза.

«Собираюсь приехать к вам, но никак не получается.
На Медведовском окончательно завалили работу, сидел
там безвылазно почти неделю. Крылова от работы ос-
вобождаем. Возможно, туда придется направить вас.
Предварительно этот вопрос уже согласован, оконча-
тельное решение будет зависеть от вашего желания.
На днях к вам приедет товарищ из управления и наш
главный механик. На месте все и решите...»

Прочитав записку, Стрельцов спрятал ее в карман,
постоял, разглядывая клочковатые полосы тумана, лип-
нувшие к воде, потер пальцами виски.

— Что, паря, неладная весточка пришла? — участ-
ливо спросил лодочник.

Стрельцов поднялся на берег, сел на пень и снова
перечитал оба письма. Предложение директора обра-
довало его. Значит, ценят, надеются, что он сможет на-
ладить дело и на Медведовском. Самое бы время уехать
сейчас отсюда. Но жена... Что он напишет ей? Опять
просить, чтобы ждала? Не станет она ждать. А что ес-
ли... предложить начальником на Медведовский техно-
рука? Пусть едет, внедряет культуру, а мы посмотрим,
что из этого получится. Эта мысль, неожиданная и та-
кая простая, сразу развязывала все узлы. Здесь он сно-
ва останется полновластным хозяином. А технорук на
Медведовском прогорит, зеленый еще, чтобы работать
так же, как это умеет он. И тогда снова попросят его.
Что же, потом он, может, и пойдет туда. Там видно бу-
дет.

Он быстро поднялся и пошел прямо на лесосеку, при-
кидывая по дороге, что надо сделать, чтобы после
отъезда Григория так называемая общественность не
совала нос в его дела. Матвея Михайловича он при-
жмет моментально, если сможет отколоть от него комсо-
мольцев. Вообще, дав Григорию возможность перетя-
нуть ребят на свою сторону, допустил ошибку, теперь
все пойдет иначе.

За спиной у него зафырчал лесовоз. Федор Петрович
остановился, подождал. Ехал Серега Семейкин. При-
тормозив, он открыл дверцу кабины, пригласил:

— Садитесь, подвезу.

— Ты почему так поздно? — спросил Федор Петро-
вич, влезая в кабину.

— Вы же знаете, какая у меня коломбина, пока рас-
кочегаришь...

— Вставать надо пораньше.

— И так стараюсь. А мы вчера, Федор Петрович,
Аремпилова обсуждали на комитете.

— Знаю. Как прошло обсуждение? Стрельцов
спросил об этом спокойно, но внутренне насторожился.
От этого обсуждения зависело многое, а он еще не ус-
пел узнать, чем оно окончилось.

Выговор вкатили. Он начал было хорохориться,
на Сычева вину спирать, но мы ему как задали жару,
аж пот прошиб.

— Он правильно говорил: Сычев тоже виноват.

— Ия так думал,— на ходу перестроился Серега,—
но Валя сразу нас предупредила: обсуждаем, говорит,
Аремпилова, не Сычева, с него, с Гоши то есть, и спрос,
А он что-то путал, путал, заврался окончательно.

— Из-за чего произошла авария, он объяснял?

— Тут-то и загвоздка. Ничего мы у него не доби-
лись. Решили, что из-за страсти к лихачеству.

Стрельцов вздохнул с облегчением. Нет, не выдал
его Гоша, молодец парень! С ними, с молодыми, так и
надо работать. Много ли для этого требуется? Стоит
Гошу похлопать по плечу, похвалить, Сереге посулить
новую машину, Ромке подкинуть лишний раз премиаль-
ные — и они твои, никто уж их к себе не переманит.
Единственная, кого он, возможно, потерял,— это Валя
Покровская. Пока ни в чем не разбиралась, каждый со-
вет выполняла неукоснительно, а теперь тоже какую-то
свою линию повела. Примитивно честная, прямолиней-
ная, с такой трудно сговориться. Ну да не велика по-
теря. Подготовить ребят, быстро ее с секретарей снимут.
В секретари можно избрать этого же Серегу. Уж он-то
поперечить не станет, на него можно положиться.

Все в конце концов в руках человеческих!

40

От заседания комитета, на котором обсуждали Го-
шу, у Вали осталась неубывающая горечь. Собрались
сразу же после работы. Валя никак не предполагала,
что оно будет бурным, думала: поговорят ребята, посо-
вестят Гошу, на том дело и кончится. Но вышло совсем
иначе. Вначале, правда, все шло гладко. Алексей Ива-
нов сказал, что в аварии Гоши нет ничего удивительно-
го, ее надо было ожидать. С ветерком ездить по таеж-
ным дорогам ни один настоящий водитель не станет.
Гоша хотя и порывался что-то сказать, выдержал, смол-
чал. Но едва поднялся Сергей Семейкин и начал бой-
кой скороговоркой излагать почти то же самое, Гоша
оборвал его. Ты, дескать, молчи, как шофер никуда не
годишься, а туда, же лезешь — обсуждать.

— И зря меня в лихачи зачислил,— сказал он Алек-
сею Иванову.— Лихач — это тот, у кого ни глазомера,
ни расчета.

— У тебя расчет? — насмешливо спросил Алексей.

— Конечно, расчет! И знание возможностей маши-
ны, между прочим. Никому не придет в голову, напри-
мер, называть лихачом летчика, если он за рулем реак-
тивного истребителя. Есть возможность выжать две
тысячи километров в час — выжмет. Но если он вздума-
ет такую скорость выжимать из тихохода, он — лихач.

— Ты не крути, ты про аварию говори! — потребо-
вал Серега.

— Что авария... Авария...— Гоша горестно махнул
рукой.— Спустился бы, как бог, но...

Гоша умолк на полуслове, закусил губу.

— Что — «но»? — спросила Валя.— Ты все расска-
зывай.

Гоша упрямо молчал, смотрел себе под ноги. Валя
повторила вопрос.

— Ромка не прицепился, — тусклым, неуверенным
голосом проговорил Гоша, взглянул на нее и быстро
опустил взгляд. Но она успела заметить в его взгляде
смятение, замешательство. Не понимая, что с ним, ос-
торожно сказала:

— Сычева сюда, Гоша, не цепляй. Не он, а ты отве-
чал за машину. Скажи нам все-таки яснее, почему ста-
ла возможной авария?

— Расчеты подвели,— уколол Гошу Серега.—Деся-
тичную дробь не учел.

— Ну виноват, виноват! — взорвался Гоша.— Что
вы за душу тянете? Давайте выговор или еще что там —
и кончайте.

И этот взрыв был непонятен Вале. Или он так силь-
но переживает аварию, или тут что-то другое? Но как
они с ним ни бились, Гоша ничего не добавил к тому,
что уже сказал, огрызался и упорно смотрел себе под
ноги. И когда Алексей предложил объявить выговор,
Валя, чуть помедлив, подняла руку.

Из конторы шли вместе. Дорогой Валя его спросила:

— Что все это значит, Гоша? Ты ведешь себя так,
что просто стыдно.

— Смотри, какая совестливая! А принципиальная!
Выволокла на комитет, не постеснялась!

— Гоша, перестань! Ну как тебе не совестно! Будь
на моем месте ты, разве поступил бы иначе?

— Чего ты меня все стыдишь? Отойди, если тебе
стыдно. Привязалась! Дома мораль читает, на комитет
тащит и ту же мораль читает.

— Як тебе не вяжусь. Учти это раз и навсегда,—
сухо сказала Валя, повернулась и пошла к себе в обще-
житие. Ей было горько, что время, когда они понимали
друг друга с полуслова, так быстро прошло. Что же
случилось? Что произошло? Не может быть, чтоб Гоша
совсем забыл те счастливые часы. Или только для нее
они были счастливыми?

В тот же вечер Маруся сказала ей, что Стрельцов
собирается запретить заготовку леса по-новому. Валя
всполошилась. Первой ее мыслью было — бежать к
Григорию. Но, вспомнив о Гоше, остановилась. Не мо-
жет она сейчас идти в дом к Аремпиловым. Гоша по-
думает, что она и в самом деле вяжется к нему, под
любым предлогом лезет на глаза.

Она пошла к Матвею Михайловичу. Дома его не
оказалось, он был в гараже. Весь в мазуте, с трубкой в
234
зубах, он копался в моторе лесовоза. Ему помогал шо-
фер Павлушка Никитин. Бывший матрос, он до сих пор
щеголял в тельняшке и бушлате и кепку носил козырь-
ком назад. Павлушка, навалившись грудью на крыло
автомашины, держал в одной руке лампу-переноску,
в другой — гаечный ключ. У соседней машины работали
слесари. При них Валя ничего не стала говорить, по-
звала Матвея Михайловича на улицу.

— Почему не меня? — с деланной обидой спросил
Павлушка.

— Рылом не вышел! — засмеялся кто-то.

Выслушав Валю, Матвей Михайлович сказал:

— К чему такая паника? Беда с тобой, Валентина,
искорка упала, а ты кричишь: пожар! Не разгонит он
бригаду, не дадим этого сделать. Но ребят подстегнуть
надо. Пока они так работают, толку от нового метода
маловато. Я тут им запасную пилу собрал, не очень
хорошая, но в случае чего сгодится и она... Ты на ре-
бят подействуй. Особенно на Гошу. Он парень горячий,
схватится за что — будет тянуть изо всех сил, а осты-
нет — с места не. сдвинешь.

— Хорошо, Матвей Михайлович.

Рано утром она пошла на деляну. На траве лежал
иней, сверкавший в первых лучах солнца. Бодрящим
холодком веяло от настывшей земли.

Вася и Гоша еще не приступили к работе. Они стоя-
ли среди поваленных деревьев и с недоумением огляды-
вались вокруг.

— Что случилось? — встревожилась Валя.

— Неизвестно кто нам лесу навалил,— сказал Ва-
ня.— Прямо чудеса.

— Может быть, Григорий Владимирович пришел
рано и поработал? — предположила Валя.

— Нет, — отрицательно покачал головой Ваня. — Я
его только что в поселке видел.

Гоша молчал. Лицо у него было скучное, хмурое, и
вообще он выглядел уставшим, подавленным. Разгова-
ривая с Ваней, Валя все время посматривала на него.

— Ваня, а не Ромка ли работал? — сказала она.

— Не знаю.

— Вряд ли он. Впрочем, пойдем к нему, спросим.

Трактор Ромки Сычева стоял ближе к дороге. Сам
Ромка, в синем комбинезоне, забрызганном опилками,
без шапки, стоял на гусенице и заливал в радиатор
воду.

— Ты не знаешь, кто валил лес на нашей пасеке? —
спросил Ваня.

Наполнив радиатор, Ромка закрутил пробку, поло-
жил ведро и воронку и только после этого ответил:

— Нет, не знаю. Но если хочешь, выскажу тебе
свои соображения. Кто из нас самый политически вы-
держанный и так далее? Гоша. Он и работал. Чего го-
ловой киваешь? Не он? Он, но не сознается. Скромность
не позволяет говорить о трудовом героизме. У меня,
слава богу, скромности нету. Пиши этот лес на меня,
глядишь, какие ни на есть премиальные подкинут.

Ромка посмеивался, сверкая белыми зубами, щурил
один глаз, будто подмигивал. И Валя отметила про се-
бя, что усмешка у него вовсе не противная, как ей
казалось раньше.

Они вернулись на пасеку.

— Это он валил лес, Ромка,— сказал Ваня с уве-
ренностью.

— Мне тоже почему-то кажется, что он. Как ты ду-
маешь, Гоша? — она спросила у него, чтобы как-то рас-
шевелить, втянуть в разговор. Больно уж сумрачно
было его лицо.

— Он, Валя, он! — заспешил Ваня, радуясь этому,
как удивительной находке.— Встаю сегодня — его нет в
общежитии. Где бы ему быть?

— Не трепись ты! — Гоша пренебрежительно махнул
рукой.— Чтобы Ромка чуть свет побежал на деляну и
даром валил лес — никогда этому не поверю.

Тишину леса внезапно разломил гул первого упав-
шего дерева. Почти тотчас же, но уже в другом месте,
упало еще одно дерево, потом еще... Заработали мото-
ры тракторов. Рабочий день начался. Ваня тоже завел
мотор пилы, деловито-неторопливый, подошел к сосне,
примял куст багульника у ствола, примерился взглядом,
куда валить.

Первую сосну Ваня уронил точно в намеченное мес-
то. Выпрямился, горделиво и радостно улыбаясь. Своей
улыбкой он приглашал Валю и Гошу: «Полюбуйтесь!
Неплохо получается, а?»
41

Плотбище было на высоком берегу Урыки. Здесь
посекли мелкий лесок, расчистили место под штабеля
раскряжеванного леса. Как и на лесосеке, тут тарахте-
ли моторы: автомашины одна за другой становились
под разгрузку, со звоном отваливались стойки прицепов,
и на землю скатывались хлысты.

Нахохлившись, словно птица в ненастье, на край-
нем штабеле сидел Федор Петрович. Одной стороной
штабель был приткнут к осиннику. Верховой ветерок
перебирал ветви, осыпая мертвые листья, падавшие на
землю с сухим шелестом. Ветки почти совсем оголились,
еще не опавшие листья висели на них заплатами,
прихваченными на одну нитку. Они уже не скрывали
наготы деревьев, скорее, подчеркивали ее.

В летнюю пору листва над осинником клубилась зе-
леным облаком, заглядывая в рябое зеркало реки. Раз-
дробленное рябью изображение расплывалось от берега
до берега, делая в этом месте реку нежно-зеленой.
А сейчас отражались в воде голые стволы и ветки. Буд-
то плавали, бились на одном месте, не уплывая, палки
и обломки осины — дерева, годного лишь на спички.
Из нее не сделаешь ни стола, ни стула — ничего стоя-
щего. Даже дрова из нее никудышные: пылу много, а
жару нет.

Листья кружились, ложились у ног Стрельцова, лип-
ли к мокрым сапогам. Он задумчиво теребил подборо-
док, заросший серой щетиной. Он все еще раздумывал,
как выбраться из прорыва. Машины одна за другой вы-
ходят из строя. Больше стоят в ремонте, чем на линии,
а к приезду начальства во что бы то ни стало надо вы-
полнить план. Только в этом случае он сможет провес-
ти в жизнь все свои замыслы. Иначе и слушать не ста-
нут, все свое внимание сосредоточат на недостатках,
начнут доискиваться до причин.

На плотбище въехал груженый лесовоз, из его каби-
ны выпрыгнул Григорий, пошел по завалам леса, балан-
сируя руками. Увидев Федора Петровича, по бревнам,
как по ступенькам, легко взбежал на штабель, сел с
ним рядом. Чувство, похожее на зависть, шевельнулось
у Стрельцова, но тут же свернулось: «Нашел кому зави-
довать!»
— Как идут дела на деляне? Лесу хватает?

— Да. Лесовозы не стоят. Но деляна мала, запасов
леса — на несколько дней. Надо прямо сейчас прокла-
дывать дорогу.

— Успеем. У меня для тебя важная новость. На
Медведевском лесопункте дали по шапке начальнику.
Мне предлагают идти туда.— Стрельцов замолчал,
вглядываясь в лицо Григория, надеясь обнаружить на
нем скрытую радость. Но Доронина, судя по всему, но-
вость не обрадовала и не опечалила. Он сгребал в
горсть палые листья, сжимал в комок и бросал в реку.

— И вы хотите уйти отсюда? — спросил он, наконец.

— Я — нет. Я хочу предложить дирекции на эту
должность тебя.

— Меня? — во взгляде серо-голубых глаз Григория
мелькнуло недоверие, сменившееся недоумением.— Вы
это серьезно?

— Какие могут быть шутки?

— Нет, я не пойду отсюда,— Григорий покачал го-
ловой и решительно закончил:—Нет, не пойду!

— Чудак! — подавляя поднимавшееся раздражение,
как можно мягче сказал Федор Петрович.— За такую
возможность надо хвататься обеими руками. Лесопункт
большой, там с твоими способностями есть где развер-
нуться. Потом, в твои годы стать руководителем одного
из крупнейших лесопунктов что-нибудь да значит!

— Не уговаривайте меня, Федор Петрович. Никуда
я отсюда не пойду до тех пор, пока не опробую, не внед-
рю новую технологию.

— И напрасно! — уже не сдерживая раздражения,
сказал Стрельцов.— Так или иначе, рано или поздно
тебе придется отсюда уйти.

— Почему, Федор Петрович?

— Потому, черт тебя побери, что нам вместе не ра-
ботать! Характерами не сошлись. Я с тобой хотел
по-честному расстаться, без скандалов. Могу и по-дру-
гому. Вылетишь отсюда в два счета!

— Не все от вас, к счастью, зависит, Федор Петро-
вич. Вы об этом частенько забываете. Боюсь, что в од-
но прекрасное время не отсюда, так с другого места вы
сами вылетите. И, будьте уверены, я постараюсь сделать
все, что в моих силах, чтобы это случилось как можно
раньше.
— Много берешь на себя, молодой человек! — в
ярости прохрипел Стрельцов.— В коленях ноги подо-
гнутся.

— Не должны бы. Они у меня теперь тренированные.

Самообладание Григория бесило Стрельцова, лицо у
него то бледнело, то наливалось кровью, в светлых гла-
зах появилась синь, они сверкали, как льдинки.

— Мальчишка! Наглец! Как ты смеешь говорить
мне это! Мне!

— Вы не кричите, Федор Петрович, не к чему это.
Вы лучше подумайте, как вам дальше работать. Не
знаю, не уверен, требовалось ли раньше то, что вы де-
лаете сейчас... Но теперь нельзя, невозможно, преступно
так работать. Обидно, что вы можете, умеете работать.
Но куда уходит все ваше умение? На что вы тратите и
свои силы, и силы людей?

Этого Стрельцов и вовсе вынести не смог. Вскочил,
закричал:

— Молчи! Умничай в другом месте, а тут в правед-
ники не лезь! Не лезь, тебе говорю!

Он спрыгнул со штабеля, быстро пошел. Пристав-
шие к плащу и сапогам листья отлеплялись и кружи-
лись, как желтые бабочки. Кровь молоточками стучала
в висках, глаза застилала пелена, ногти пальцев, сжа-
тых в кулаки, впились в ладони. Но ярости хватило не-
надолго. Прошел немного и почувствовал усталость,
налегшую на плечи стопудовой глыбой, свернул в лесок
и сел прямо на землю, обхватил голову руками. Долго
сидел так, страшась этой внезапной усталости. Потом
встал, встряхнулся. «Нет, братец, Стрельцов еще себя
покажет!» Но эта мысль не принесла ни облегчения, ни
уверенности.

42

— Григорий Владимирович, некоторые вальщики
так и не очищают деляны. Говорят: после. Что будем
делать?

— После примешь лес, после получат зарплату.

— Ой, что же это будет? — На Марусином лице
испуг сменился изумлением,— Федор Петрович же при-
казал... Не боитесь?

— Я-то не боюсь: принимать он приказал тебе. Если
боишься, принимай.
— Нет. От вас я не отступлюсь, не оставлю одного.

— Спасибо, Маруся! Я всегда думал, что ты моло-
дец.

Маруся опустила глаза. Она стояла перед ним, ма-
ленькая, серьезная, вертела в руках рейку метровки.
Григорий смотрел на нее и думал, какая она славная
девушка, как важна для него сейчас ее самоотвержен-
ность. И он хотел, чтобы Маруся всегда вот так хорошо
понимала его и храбро вставала рядом.

— Григорий Владимирович, я замерила лес у наших
ребят. Им сегодня опять не выполнить нормы.

— Это плохо, Маруся, очень плохо. Пойду к ним,
если кто будет спрашивать — я там.

Укорачивая путь к лесосеке, он пошел напрямик че-
рез лес. Из-под ног с тресколМ выпорхнули рябчики. От-
летев метров сто, снова сели. Им, как видно, некогда
было летать, успевали отъедаться на ягодниках.
Осенью птице и зверю раздолье. В курьях Урыки наби-
раются сил перед дальней дорогой выводки крохалей,
в местах малодоступных медведь готовится залечь в
берлогу; изюбры, сохатые, гураны, ошалев от внезап-
ной, как пожар, страсти, носятся по увалам и падям,
разыскивая подруг, насмерть сшибаются с соперниками.

На перевале в падь Григорий придержал шаги. От-
сюда было видно далеко-далеко, до самых дальних хреб-
тов, налитых густой синью. Над ними голубело небо,
подсвеченные солнцем плавали мягкие белые облака.
Хребты напоминали волны океана — беспредельного,
как само небо. Ближе синева гор растворялась в зеле-
ни, местами разбавленной оранжевыми просветами.
В переходах цвета, в прозрачности неба была удиви-
тельная гармония и неизъяснимая, ласкающая глаз
прелесть.

В сердце Григория грелось томяще-сладостное пред-
чувствие. Тревожно-волнующее ожидание чего-то не-
обыкновенного жило в нем постоянно. Временами оно
замирало, но никогда не исчезало совсем. Он начинал
догадываться, откуда это исходит. Пристальнее, чем
прежде, стал присматриваться к Марусе. Нет в ней ни
броской красоты, ни бойкой самоуверенности. Пройдет
мимо — не заметишь. На такую не станут заглядываться
прохожие, такие, как она, незаметны, на первый взгляд
будничны, но приглядишься и не забудешь.
«Маруся, кажется, любит Ромку. Но любит ли?
А если даже любит?» Эти вопросы отпугивали Григо-
рия, ни о чем таком думать не хотелось.

Продравшись сквозь молодой сосняк, густо росший
на пологом склоне, он вышел на пасеку. У дороги на
волоке стоял трактор Ромки Сычева с заглушенным
мотором. Сам Ромка валил лес, и возле него вертелись
Гоша с Ваней. Ближе к Григорию, у самого края вы-
рубки, очищенной от хлыстов, Валя собирала сучья,
складывая их в кучи. Подол ее легкого ситцевого
платья был разорван. Валя, как только увидела Григо-
рия, присела, засмеялась:

— У меня авария. У вас нет иголки с ниткой или
булавки?

— Нет, нету, Валя.

— Вот несчастье. Как я пойду отсюда?

— А ты жди, пока не стемнеет,— с улыбкой посове-
товал Григорий, помахал рукой ребятам.— Идите сюда!
Поговорить надо.

— Григорий Владимирович, что вы думаете о Сы-
чеве? — неожиданно спросила Валя.

Григорий пожал плечами. Что он о нем думает —
ишь чего захотела!

— Смотрю я на него, удивляюсь: здорово работа-
ет! — в раздумье проговорила Валя.— За все время ни
разу не перекурил. Мечется как угорелый от трактора к
пиле, от пилы к трактору...

Подходили ребята, и Валя замолчала.

Все сели в кружок, а Ромка чуть в стороне, на кучу
веток. Заклеивая сломанную папиросу, он лизнул
мундштук, прилепил к нему клок бумаги, пригладил
пальцем. Григорий следил за ним и думал: «Неужели
Маруся любит его? Почему его?» Ромка, перехватив
пристальный взгляд Григория, покосился, спросил:

— Вам что, моя прическа поглянулась?

Застигнутый врасплох, Григорий немного смешался,
отвел от него взгляд и поспешно начал спрашивать:

— Как у вас дела? Почему стоит трактор? Почему
валите все вместе?

— Не успеваем лесу навалить, — Ваня помахивал
перед лицом кедровой веточкой, напоминающей беличий
хвост.— Не научились еще.
— Может, вас на курсы послать? — спросил Григо-
рий с неприметной усмешкой.

— Не мешало бы,— обрадовался Ваня.— А где они,
такие курсы?

— В колхозе, Ваня,— сказал Ромка.— Заходи с пи-
лой на кукурузное поле и практикуйся.

Вверху, в кроне сосен, застрекотала сойка, птица
глупая, надоедливая. Гоша поднял щишку, кинул в вет-
ки. Сойка перелетела на другую сосну и опять за свое...

— Ладно, ребята,— шутки в сторону. Нам сейчас не
до них. Прежде всего в бригаде должен быть порядок.
Это не дело, когда вы все втроем одну сосну валите.
Пусть кто-то из вас будет бригадиром. Берись, Гоша*
Как смотрите, ребята?

— А надбавка к зарплате будет? — поинтересовался
Ромка и, узнав, что не будет, кивнул головой.— Тогда
бригадирь, Гоха, тебе это с руки.

— Будет тебе,— остановил его Григорий.— Придви-
гайся ближе, будем вместе думать, что нам сделать, как
войти в норму.

Гоша, принявший назначение с равнодушием, учас-
тия в разговоре почти не принимал. Сдирал с ольховой
палки лычки коры и сучил из них веревку. «Что это с
ним сегодня?» — подумал Григорий.

43

Осень выдалась хорошая. Хотя по утрам и холоди-
ло, и колкий иней чуть не каждый день припудривал
землю, ближе к обеду солнце начинало пригревать поч-
ти по-летнему. И, как летом, над золотисто-желтой
листвой ерника, над бордовыми кустами черемухи и не-
тронутой зеленью можжевельника мельтешили бабочки-
крапивницы, в чистом воздухе плыли на сверкающих
нитях пауки-странники. Так было несколько дней под-
ряд, и на солнцепеках второй раз в году зацвел ургуй,
кусты багульника и шиповника. Это предвещало затяж-
ную теплую осень, так, по крайней мере, утверждал
Матвей Михайлович, ссылаясь на стародавние приметы.

Вечером, возвращаясь в поселок, Валя нарвала бу-
кет бледно-голубого ургуя, по утоптанной тропе спус-
тилась к реке и долго оттирала мокрым песком смолу,
налипшую на ладони. Она немного не дождалась конца
рабочего дня. Работала, чувствуя, что ребята стыдятся
ее помощи, но не оставляла пасеку, ждала, что подой-
дет Гоша. Но он так и не подошел. Когда они сели
перекурить, сказала ему:

— Я, видимо, пойду в поселок.

— Иди, давно пора.— Гоша сидел в распахнутом
пиджаке, потный, в саже, лицо у него было измучен-
ное, с заострившимися скулами.

Валя ждала совсем не таких слов, вздохнула, отвер-
нулась и, встретив понимающий взгляд Ромки, быстро
пошла с делянки. Гоша, видимо, не хотел примирения.

Отмыв руки, Валя посидела на берегу, рассматри-
вая рябую мозаику дна реки, выложенную из цветных
обкатанных камешков, нехотя пошла в общежитие. Раи-
са была в магазине, Тоня еще не вернулась с работы.
В пустой комнате звучно тикали ходики. Лепешка ма-
ятника моталась из стороны в сторону, притягивая
взгляд Вали, раздражая бездушной размеренностью
движения. На тумбочке лежали пяльцы с вышивкой То-
ни: веточка розы с распустившимся цветком и тремя
листочками. Особенно хорошо удались Тоне листья: они
были как живые, будто только что политые, с непросох-
шими каплями на кончиках. За что бы Тоня ни взя-
лась, все у нее получается в самом лучшем виде и, ка-
жется, не стоит ей никаких усилий. И живет она как-то
очень налаженно, будто по заранее составленному рас-
писанию. Собралась замуж за Кузьму Сидоркина. Как
построят новый дом, так они и распишутся. В доме у
нее, конечно, будет полный порядок, чистота, занавесоч-
ки на окнах. Еще и дома нет, и не расписались, а она
уже накупила посуды, стоит под кроватью целый ящик
тарелок и тарелочек, чашек и вазочек. Раиса совсем
другая. Той все нипочем. Заигрывает то с одним, то с
другим, крутит парням головы. Когда приехал Григорий,
она и ему мечтала голову вскружить, каждый вечер
только о нем и разговоров было. А потом враз все бро-
сила: «Да ну его, не по мне он, чересчур уж серьез-
ный». И тут же переключилась на Витьку Хромых,
теперь его завлекает. И что интересно, обе, и Раиса, и
Тоня, довольны жизнью, может быть, даже счастливы.
Она нисколько не завидует их счастью, не нужно ей ни
такого, как у Тони, ни такого, как у Раисы. У нее будет
свое, совсем другое. Если будет...
Валя прибрала в комнате, налила в стеклянную
банку воды, поставила в нее букет. За стеной в муж-
ском общежитии хлопнула дверь, по полу простучали
сапоги: ребята возвращались с работы. Пришел домой,
наверно, и Гоша. Но она сегодня к нему не пойдет. Не
пойдет ни завтра, ни послезавтра.

Но даже мысль об этом показалась ей невыносимо
тяжелой, а комната общежития, где ей придется теперь,
коротать вечера,— опостылевшей до смерти. Почему у
других все это так просто? Тоня однажды поссорилась
со своим Кузьмой, пришла, все тут же рассказала, спро-
сила, как ей быть. Раиса тогда дала ей слово, что по-
мирит. И помирила. Как-то ей это удалось. За такую
канитель Валя в ту пору слегка презирала обеих —
Тоню и Раису. А сейчас... Все равно язык не повернет-
ся рассказать им о себе. И еще неизвестно, захотела
бы Раиса вмешиваться в это дело или нет. Она ведь на
свой лад тоже гордая.

Все чаще Валя обнаруживала, что есть в ней что-то
такое, что отодвигает людей, заставляет их держаться
на расстоянии. Хотя бы и Тоня с Раисой... Живет с ни-
ми вместе, ест за одним столом, а вот не подруги. Ког-
да Тоня стряпала для Гоши, а Раиса подшучивала, тог-
да это расстояние, кажется, стало совсем ничтожным.
Потом снова все стало на свои места. Теперь ей стано-
вится кое-что понятным. Она навязывала себя своим
сверстникам в воспитатели, как бы поднимала себя над
ними. А надо просто быть прежде всего для всех хоро-
шим товарищем, потом уж учить, если есть чему.

В дверь кто-то осторожно постучал.

— Да! — У Вали екнуло сердце: Гоша! Но это был
не он — в дверь боком втиснулся Ваня с каким-то сверт-
ком в руке. Валя обрадовалась и ему: все лучше, чем
томиться наедине со своими грустными мыслями.

— А где Тоня? — спросил Ваня.

— Не пришла еще. Да ты проходи, Ваня, проходи.
Она скоро придет. У тебя к ней дело есть?

— Есть одна просьбочка. Зайду попозднее.

— Посиди, куда спешишь...— Валя поставила ему
стул.— Что за просьба к Тоне?

— Пустяковое дело, можно сказать, ерунда,— Ваня
комкал в руках сверток.— Рубашку зачинить надо.
В прошлое воскресенье кто-то обронил искорку. Кружок,
выгорел. Вон какой. — Ваня развернул белую шелковую
рубашку, показал круглую, величиной с пятак, дырку
на левом боку.— Я и сам мог бы зашить, да неохота
портить рубаху.

— Дай-ка я попробую.

— Зачем вам-то? Придет Тоня, сделает. Она всегда
мне подсобит, не откажет.

— Я что, не сумею?

— Да я не знаю.

— Оставь рубашку, не совсем уж я худорукая, по-
чиню. И вообще, Ваня, что надо, приходи запросто.

Оставив рубашку, Ваня ушел, как видно смущен-
ный ее неожиданной добросердечностью. А она приня-
лась за работу, стараясь пришить заплату как можно
лучше.

Время все равно тянулось медленно.

За дверью негромко заиграл баян. Прислушиваясь
к знакомой мелодии, Валя отложила работу. Сидеть
одной в пустой комнате стало невыносимо. То ли музы-
ка, то ли думы ее невеселые тоской тревожили сердце.
Оделась и вышла. На крыльце сидел Ромка, склонив
голову, тихо наигрывал на баяне. Она облокотилась на
перила крыльца.

— Заслушалась? — Ромка перестал играть, снял
с плеча ремень.— Какие планы на завтра? Опять будем
сучочки собирать?

— Буду.

— Вот хорошо-то! Без вас мы не справимся, где там!

— Зачем ты злословишь? — вздохнула Валя.— Не-
ужели это тебе нравится?

— Ведь кому что, Валентина.— Он застегнул ре-
мешки баяна, сложил на нем руки, посмотрел поверх
домов на меркнущие краски вечернего неба, повто-
рил: — Кому что...

Раньше его лицо всегда казалось Вале угрюмо-
ожесточенным, а сейчас оно было просто усталым и
чуть, пожалуй, задумчивым. О чем, интересно, он сей-
час думает? Было ли и ему когда-нибудь так же груст-
но, испытывал ли он когда-нибудь чувство неприкаян-
ности? Ничего она о нем не знает...

— Ромка, ты за что в тюрьме сидел?

В лице у него что-то дрогнуло, оно потемнело.
— За мелкое хулиганство.

— Извини меня, пожалуйста. Об этом, наверно, не
надо было спрашивать,— неловко начала она оправды-
ваться.

— Ничего. Спрос не дождик, не мочит,— сказал он.
Но она видела, что ему все это не очень приятно и, за-
глаживая свою вину, перевела разговор на другое:

— Это ты утром валил лес?

— За кого меня принимаешь? Нашла благородного
рыцаря,— Ромка встал.— Я рыцарь другого сорта,
свою силу зря не трачу. Я, Валентина, скупой рыцарь.
Если неизвестно, что это такое, читай Пушкина — клас-
сика русской литературы.

— Не надо, Ромка. Ну зачем ты так говоришь!

— И верно. Вы с Гошей и так все хорошо знаете.
Помнишь, на баяне играть нанимали?.. Сразу увидели,
чего я стою.

И она вспомнила тот вечер, не могла не вспомнить,
потому что они тогда долго возмущались его наглостью.
А вот что обидели человека, никому не пришло в голо-
ву. Вроде бы само собой разумелось: не комсомолец да
еще из тюрьмы — значит, будет играть для них даром?
Гоша как-то обронил фразу, что жизнь не тетрадь в
клеточку, а человек не задача с двумя неизвестными.
Он верно сказал. И жаль, что она начинает это пони-
мать только сейчас.

— Слышишь, Ромка, ты прости меня за то,— Валя
носком растирала ссохшуюся, крепко приставшую к
половице грязь. — Но и сам ты тогда тоже был виноват.

— Я себя не обеляю. И вообще, к чему старое тряс-
ти, пылью глаза порошить?

44

За несколько дней Гоша весь извелся. Он понимал,
что как ни верти, как ни поворачивай, а на комитете
вел себя гадко, шумел как уличенный лгунишка, уж и
не знающий, чем оправдать, скрасить свою ложь. Сам
себе был противен, когда криками хотел заглушить в
себе вопль совести. Никогда бы он не стал изворачи-
ваться, молчать о тяге, не будь замешан в это дело Фе-
дор Петрович. Разве ж мог он, имел право говорить о
настоящей причине аварии, если Федор Петрович про-
сил молчать? Уже после заседания комитета он напом-
нил ему:

— Так и держись. На Сычева больше напирай. Дол-
жен приехать главный механик леспромхоза, наверное,
будет интересоваться.

Обрадовал! Еще раз при всем честном народе при-
дется говорить заведомую неправду. И без того ему
иногда кажется, что все знают, какой он бессовестный
лгунишка. А Вале он просто боялся в глаза смотреть,
избегал ее потому, что опасался: начнет расспрашивать,
и он не выдержит, все расскажет.

Ко всему этому добавились неприятности с работой.
Будто в насмешку, Григорий выдвинул его в бригади-
ры. Ну какой он бригадир, если всеми делами на пасе-
ке заправляет Ромка, тот самый Ромка, которого он ни
во что не ставил, из которого обещал — хвастун! — все
жилы вытянуть? Лгунишка и хвастун!

Чувствовал себя Гоша в те дни не лучше, чем ка-
рась на сковородке. Прямо хоть удирай из поселка.
Надо было что-то делать, чтобы не распуститься, не
раскиснуть окончательно. Первым делом следует пока-
зать Ромке, что и он не лыком шит, что и без машины,
если захочет, никому не уступит. Он, если на то пошло,
будет работать по шестнадцать часов в сутки, но свое-
го добьется. А потом и об аварии можно подумать.

Ване он сказал:

— Чтоб Ромка останавливал трактор и помогал нам
валить лес,— такого позорища я терпеть не намерен.
Выхожу на работу чуть свет. Хочешь меня поддер-
жать — присоединяйся, не хочешь — спи, сколько вле-
зет, но после этого, понятно, не жди от меня ничего хо-
рошего.

На другой день, едва забрезжил рассвет, Гоша под-
нялся, зашел в общежитие, растормошил Ваню. По до-
роге на пасеку Ваня ежился от холода, позевывал, по-
том что-то припомнив, оживился:

— А Ромкина кровать снова пустая. Опять за нас
лес валит.

И в самом деле, когда подошли к пасеке, затрещал
мотор пилы. Среди стволов сосняка мелькнул синий
комбинезон Ромки.

У Гоши было странное, непонятное чувство — сму-
щение не смущение и замешательство не замешательст-
во. Ему было неловко, не по себе, оттого что Ромка
опять опередил их. Сейчас он предпочел бы с ним не
встречаться, но Ваня, вложив в рот два пальца, свист-
нул. Ромка заглушил пилу, подошел к ним.

— Вы что так рано?

— Норму надо выполнять,— сказал Ваня.— Не од-
ному же тебе за троих отдуваться.

— На норму мне чихать, Ванюха. Я о своем здо-
ровье забочусь, физзарядкой занимаюсь. Но раз вы
пришли, мешать не буду, пойду подышу утренней про-
хладой.

Он сломил ветку березы и, помахивая ею, вразва-
лочку пошел к трактору. Ваня проводил его взглядом,
проговорил, не то осуждая, не то восхищаясь:

— Вот человек! До чего чудной человек!

В Гошу в тот день будто бес вселился: работал с
ожесточением, спешил сам, подгонял Ваню. Пасека по-
дошла к очень подходящему лесу — не толстому, но и
не мелкому, самому удобному для валки. Пока Ваня
готовил пилу, Гоша перебегал с топором от дерева к
дереву, очищал подножия от кустарников. Потом взял-
ся за шест. Хотя Ваня и не одобрял этого, и довольно
тяжеловато было толкать шестом, Гоша решил, что по-
ка они не научатся с одного взгляда определять и на-
клон, и перевес кроны, будут валить так. Дело пойдет
быстрее, тем более, что лес подручный. Один конец шес-
та Гоша упирал в ствол дерева как можно выше, дру-
гой себе в грудь и, широко расставив ноги, давил, крас-
нея от натуги. Ваня, застрахованный таким образом от
неприятных сюрпризов, подрезал сосны уверенно, осо-
бо не приглядываясь, не примеряясь.

Дело пошло неплохо. Сосны падали одна за другой.
Увлекшись, они совсем забыли о Ромке. А он, не трево-
жа их, сам чокеровал лес.

— Много ли так сделает? Мог бы напомнить, так
нет, пыхтит один. У-у, единоличник! — Гоша, отбросив
шест, побежал к трактору. После этого он уже не упус-
кал из виду волока. Как только на нем разворачивался
трактор, бегом кидался к нему, торопливо набрасывал
на вершины хлыстов упругие петли чокеров. Отправив
трактор, бегом же возвращался обратно, хватал шест,
кричал Ване:

— Поехали!
Пот застилал ему глаза, взмокшая рубашка липла
к лопаткам, но усталости он не чувствовал. До обеда
время пролетело незаметно. Гоша даже удивился, когда
Ромка, заглушив мотор, крикнул:

— Шабаш! Пора на заправку.

Обедали прямо на деляне. У Гоши был термос с го-
рячим чаем. Отвинтив крышку, он разлил чай в три
кружки, разрезал хлеб и колбасу. Ромка, наскоро пере-
кусив, взял топор и пошел в лес. «Тюк-тюк,— застучал
топор,— тюк-тюк».

«Что он там делает?» — гадал Гоша. Подняться и
посмотреть ему было лень, разморила усталость. Он
лежал на земле, утепленной рыхлым слоем хвои и па-
лых листьев, не спеша потягивал чай. С сожалением
оставив опорожненную кружку, закурил. Прямо перед
ним на бугорке стояла дикая яблонька, успевшая сбро-
сить листья. На голых ветках кое-где висели крохотные,
не больше смородины, яблочки.

Пришел Ромка, присел на корточки, попросил заку-
рить. Гоша молча протянул ему пачку папирос.

— Ваня,— сказал Ромка,— я там затесок наделал.
С какой стороны затеска, в ту и вали.

Он разорвал пачку, больше половины папирос вы-
сыпал в горсть, остальные бросил Гоше.

После обеда работать стало легче. Затески Ромки
помогли без усилий определить направление валки. Го-
ша лишь в крайних случаях брался за шест.

К концу дня на пасеку пришли Маруся и Григорий,
замерили лес. Закончив подсчет кубатуры, Григорий
похлопал Гошу по плечу.

— Вот что значит порядок на пасеке, хороший, тол-
ковый бригадир. Крепко поработали!

Но Гоша сегодня больше чем когда-либо главным
на пасеке считал Ромку. Однако — непонятное дело —
это его почему-то не очень задевало.

45

После бурного разговора с Григорием Федор Петро-
вич опустил руки. Для других это, вероятно, было неза-
метно, потому что он, как и прежде, торопливой поход-
кой проходил по пасекам, внезапно появляясь на доро-
ге, у штабелей, отдавая обычные указания. Но сам-то

17 Через топи

249
он знал, что делает это по привычке. Чувство надлом-
ленности, усталости и безразличия все чаще охватыва-
ло его, заставляя вновь и вновь с горьким недоумением
задавать себе один и тот же вопрос: «Как это произо-
шло?» Как случилось, что упрямство технорука разва-
лило все его планы? Как случилось, что вовремя не
спохватился, не осадил, позволил ему собрать вокруг
себя всех недовольных и с их помощью принуждать его
делать одну уступку за другой. Так было с дорогой, с
зачисткой делян, с подлеском.

Остаться здесь и работать с ним? Невозможно. Он и
те, кто с ним, гирями виснут на ногах. А время подхо-
дит трудное. Надвигается зима, дорог нет, тракторы,
лесовозы требуют ремонта, тут как никогда нужна сво-
бода действий, уверенность в себе. У него сейчас нет ни
свободы, ни уверенности. Дело не только в Доронине,
как видно. Раньше, что бы ни случилось, он оставался
стоять твердо, под ним каменным основанием лежало
убеждение, что делает он все правильно. А сейчас под
ногами льдина, омываемая враждебными волнами. От
нее отламываются крошки, кусочки, все меньше и мень-
ше становится опа, до того маленькой стала, что уж и
не делай ни одного резкого движения — опрокинешься.
На такой льдине далеко не уплывешь. Но ведь и сейчас
он убежден, что все делает правильно, за исключением,
быть может, каких-то частностей. Что же случилось?
Видать, ослаб, а от слабых отшатываются люди, сла-
бых бьют все, кому не лень. Вот и его побил технорук.
Как ни горько, ни больно, но это так — побил! Остается
один-единственный выход — уходить на Медведовский.
Первый раз он уйдет не победителем, а побежденным.

Хуже того: если здесь не будет выполнен план, с пе-
реводом на Медведовский возникнут осложнения. Мо-
жет даже случиться так, что его оставят на месте, и
тогда его поражение будет окончательным. На Медве-
девском он еще может взять реванш, а тут — нет. Тут
дело пропащее. Нужно собрать все свои силы и сделать
последний рывок. Сделать это очень нс просто. На но-
вой деляне лесу, действительно, мало, тянуть дорогу к
другой нет времени. Есть один выход, правда, рискован-
ный. Деляна примыкает к водоохранной полосе. Мож-
но, вроде бы ненароком, врубиться в нее, взять несколь-
ко сот кубов. Это надо сделать немедленно, пока не

приехало начальство, но сделать это не удастся, пока
на деляне ежедневно торчит технорук. Он сразу поды-
мет крик, к нему припарится Матвей Михайлович, Ва-
ля, и завертится карусель. Как же, незаконно! Будто от
этого Урыка сразу обмелеет. Куда бы спровадить на
несколько дней технорука и Матвея Михайловича?

Все решив, Федор Петрович написал жене, чтобы
она на время распаковала чемоданы, если они уже упа-
кованы. А вечером вызвал в контору Григория и Мат-
вея Михайловича. Они пришли вместе, сели у стола,
выжидательно поглядывая на него. Федор Петрович,
обдумывая предстоящий разговор, склонился над ра-
зостланной картой, провел ладонью по лицу — со лба
вниз — на подбородке сжал пальцы в кулак.

— Лес на исходе. Скоро рубить будет нечего.

— Сколько раз об этом говорили! — Григорий сце-
пил на колене руки.— Какой толк от наших разгово-
ров?

Федор Петрович, пропустив его слова мимо ушей,
навалился грудью на кромку стола, сухо, сдержанно
сказал:

— Тот вариант сквозной дороги, о котором вы гово-
рили на комсомольском комитете, никуда не годится.

— Почему? — Матвей Михайлович придвинулся бли-
же, протянул короткопалую руку к карте.— Мы все
вроде учли.

— Ничего вы не учли. Надо здесь прокладывать до-
рогу напрямую,— Стрельцов ногтем резанул по кар-
те.— На кой черт нужна такая петля?

— Прямо нельзя, там болото,— возразил Матвей
Михайлович.

— А я говорю: можно. Через болото проложим
стлань или забьем его листвяком.

— Дорого обойдется, лесу много потребуется,— не
сдавался Матвей Михайлович.

— На месте посмотрите. Завтра вдвоем опять пой-
дете в тайгу. Попутно уточните запасы леса на делянах.
Три-четыре дня хватит?

— Сейчас тут дел полно,— упирался Григорий.

— О делах не беспокойся, справлюсь как-нибудь
без тебя,— криво усмехнулся Стрельцов.

— Я хотел начать обучение лесорубов. До зимы на-
до всех обучить валить лес на подкладки. Когда выпа-
дет снег, сделать это будет много труднее.

— Успеешь,— Стрельцов не хотел больше ссорить-
ся с Григорием, но все-таки не удержался, высказал все
напрямую: — Вся эта возня с подлеском по меньшей
мере не серьезна, что-то вроде детской игры в друзей
природы. На западе страны — там это нужно. А тут...
Не надо уподобляться человеку, который на берегу
полноводной реки скупится израсходовать лишнюю кап-
лю влаги. Потом, для такого метода нужна равнина.
Где она у нас? Начнем рубку на горах и вся твоя за-
тея полетит вверх тормашками.— Заметив, что Григо-
рий готов ввязаться в спор, Федор Петрович поднял-
ся.— Все. Собирайтесь и идите.

Так он отделался от Григория и Матвея Михайлови-
ча, развязал себе на время руки. Но он не радовался.
Тошно было сознавать, что у него осталось против них
одно-единственное оружие — обман.

46

Опередив Ромку, Гоша и Ваня пришли на свою па-
секу с рассветам, но ничего не сделали. Работа нача-
лась с досадной неудачи: первое же подрезанное дере-
во пошло неправильно, не упало, а навалилось на
соседнюю сосну, сплелось с ней ветвями. Ваня, запроки-
нув голову, пробормотал:

— Вот подлая, зависла-таки.

Попробовали сдвинуть комель вагами, но дерево буд-
то заново вросло в землю, не подалось ни на милли-
метр. Надо было ждать Ромку, чтобы снять завес ле-
бедкой трактора, а он будто назло запаздывал.

— Ваня, неужели ты не знаешь ни одного способа
свалить эту дуру?

— Знать-то я знаю. Но нельзя, правилами техники
безопасности не разрешается.

— Правила... Навыдумывали всяких разных... Гово-
ри, что за способ?

— Стрелять надо. Подобрать такое дерево, которое
на завес пойдет, и бабахнуть.

— Бабахнуть... Культуры тебе не хватает, Ваня. По
завесу ударить другим деревом — так?

— Ну ясно, как же еще. Попробуем?
— Давай, чего там.

Подобрали дерево, подрезали. Оно пошло, как рас-
считывали, на завес. Но тоже засело.

— Бабахнули! — злился Гоша.—К черту лысому
твой способ.

Но теперь оставлять завес было опасно. Ничего не
оставалось, как «стрелять» еще. Однако сосны опять и
опять зависали, образуя угрожающе потрескивающий
балаган.

Наконец, пришел Ромка. Осуждающе покачивая го-
ловой, он обошел вокруг завеса.

— Час от часу не легче.

А снизу уже поднимались рабочие, и среди них мая-
чила фигура Стрельцова. Ромка проворно завел трак-
тор, подогнал его к завесу, перекрывая шум мотора,
заорал из кабины:

— Быстрей! Быстрей!

Ваня и Гоша моментально зачокеровали комли за-
висших деревьев, отскочили в сторону. Трос натянулся,
зазвенел как струна, и комли, буровя землю, поползли
к трактору. С треском и грохотом, эхом, раскатившимся
по лесу, балаган обрушился. Ромка, поблескивая из
кабины белками глаз, ослабил трос, на одном месте
развернул трактор. Гоша и Ваня сейчас же перекинули
чокеры на вершины деревьев, и Ромка стянул их к во-
локу.

И вовремя. Стрельцов свернул с дороги, напрямик
направился к их пасеке. Когда он подошел, Ромка вы-
сунулся из кабины, подмигнул ребятам: ловко, мол, от-
делались.

— Больше здесь не валите,— приказал Стрель-
цов.— Спускайтесь ниже, там отведу пасеку.

Он сразу же ушел дальше. Гоша даже не успел
спросить, почему их переводят на другое место, если эта
пасека еще не вырублена.

Новая пасека им досталась в низине. Лес был низко-
рослый, корявый, его подпирал густой непролазный
подлесок. С умыслом это сделал Стрельцов или без
умысла, но пасека у ребят оказалась самой скверной.
От дерева к дереву надо было чуть ли не прорубаться
сквозь чепуру, а самое главное,— деревья-коротышки,
падая, не доставали вершинами до волока, и трактор
при наборе воза ползал по пасеке, давя гусеницами
молодь. Валка на подкладки потеряла смысл.

Ромка заглушил трактор, подошел к ребятам.

— Ну что, так и будем калечить подрост?

— А что делать? — Ваня развел руками.— Может,
ты знаешь?

— Знаю. Сидеть и ждать, когда деревья подрастут.

Ему никто не ответил.

— Пойду к Федору Петровичу, он даст другую па-
секу,— сказал Гоша.

— Ну-ну, иди,— хмыкнул Ромка.

Разыскать Стрельцова было не так-то легко. Про-
бираясь сквозь заросли кустарника, он расцарапал ли-
цо, и оно горело так, будто было настегано крапивой.
Поглаживая щеки прохладными ладонями, Гоша вы-
шел на пасеку Кузьмы Сидоркина. И тут увидел Стрель-
цова. Он за что-то распекал Витьку Хромых. Едва
подошел Гоша, повернулся к нему.

— А тебе что?

— ^Мне нужна другая пасека.— И он объяснил, поче-
му у них ничего не выходит.

— Гоша, тут тайга, не городской парк,—сказал
Стрельцов.

— Я это знаю.

— Вот и хорошо, если знаешь. О чем тогда раз-
говор?

Гоша вернулся ни с чем и впервые пожалел, что по-
близости нет Григория, уж он-то что-нибудь придумал
бы. Но они втроем неужели соображают хуже, чем он
один? Гоша с ожесточением разорвал пачку папирос.
Она была пустая. Смял ее, бросил. Ромка щелкнул
портсигаром, протянул Гоше.

— Да, наше дело табак,— сказал он.— А если под-
кладки ложить вот таким манером?—Сапогом ширк-
нул по земле, показывая направление подкладок,
посмотрел-посмотрел и махнул рукой.— Ничего не вый-
дет. Как ни поворачивай, до волока вершины не дотя-
гивают. Стрельцов будет радехонек, что у нас ничего
не вышло, а ты хотел, чтобы он дал тебе новую пасеку.

Ваня сидел у пня и кусочком коры рисовал на срезе
замысловатые узоры, цветочки. После того как Ромка
упомянул о подкладках, Ваня разделил пень пополам
жирной чертой, набрал палочек, разложил у черты.
Гоша догадался: изображает пасеку, черта — волок,
палочки — деревья. Подсел к нему, стал смотреть, как
Ваня то приближает, то отодвигает от черты палочки.

— А что если пасеку сделаем поуже,— неуверенно
произнес он.— С двух сторон погоним узкие ленты.

— Постой,— Гоша отодвинул Ваню, взял палочки.—
Так... Убавляем ширину. Тут подкладки, тут лес...

— Выйдет, не гадай,— сказал Ромка.

— Выйдет! — закричал Гоша.— Ай да Ваня! Вот
голова! Мыслитель, неутомимый искатель нового, гор-
дость нашей бригады. Между прочим, великие открытия
всегда делаются очень просто. Сидел Ньютон в саду,
увидел, как упало яблоко,— готово, явился миру закон
тяготения. Поиграл Ваня палочками — решен важней-
ший вопрос производства.

47

Под вечер через хребет перевалила туча, растек-
лась по небу серой мутью, заслонила предзакатное
солнце. Подул порывистый ветер, и загудела тайга, на-
полнилась стоном и скрипом деревьев. Лесорубы рань-
ше кончили работу и ушли в поселок. Маруся осталась,
потому что надо было принять лес. Ей было немного
страшновато. На вырубках, где ветер не встречал пре-
пятствий, взлохмаченные кусты и ветви поваленных
сосен метались в неистовой пляске, отовсюду слышался
треск, шум и посвист. Где-то недалеко принимала лес
Тоня, но ее Маруся не видела, не слышала, и ей каза-
лось: она одна среди пугающих звуков помрачневшей
тайги.

Торопливо замерив лес, Маруся побежала к Тоне,
и они вместе пошли в поселок. Ветер мел по дороге му-
сор, засыпая колеи и выбоины, хлестал по ногам. В про-
светах между деревьями была видна река в белых
барашках кипящих волн. Там, где дорога вплотную
прижималась к берегу, ветер швырял на нее горсти
мелких брызг.

— Ой, как холодно! — Маруся шла, отворачивая
от ветра лицо.— Неужели и сегодня Григорий Влади-
мирович в лесу заночует? Ты знаешь, Тоня, когда не-
настье, такой вот ветер или снег, я становлюсь сама не
своя. С тобой так бывает?

— Бывает... Когда солнышко, жить веселее.

— Ты скажи, чтоб Валя к нам пришла. Который
день глаз не кажет. В доме скучища. Григория Влади-
мировича нет, а Гоша умается на работе — рад до
постели.

— Не пойдет к вам Валя.

— Как не пойдет? Ты что сочиняешь? — Маруся
остановилась. Порыв ветра хлестнул концами платка
по лицу, припечатал к рукаву лист осины.— Она тебе
так сказала?

— Ничего она не сказала. Ты же ее знаешь: нашла—
молчит, потеряла — молчит. Мы с Раиской вчера разго-
варивали с ней. Думаем, что с Гошей у них не ладится.

Ветер мешал разговаривать, и они замолчали. Толь-
ко у поселка Маруся со вздохом сказала:

— Горе мне с Валькой и Гошей. Как им помочь,
ничего не придумаю.

— Я знаю, как,— сказала Тоня.— На, возьми мой
блокнот.

— Зачем?

— Надо. Пусть его принесет к нам Гоша. Поняла?

Маруся засмеялась. Хитрость ей понравилась.

Гошу она застала дома. Он сидел за столом в за-
мызганном своем комбинезоне, листал старый номер
«Крокодила».

— Совсем дошел! — с порога налетела на него Ма-
руся.— Куда лезешь в грязном? Сейчас же переоденься!

— Тебе что, голову продуло?

— Давай-давай, не разговаривай.

Гоша вынужден был подчиниться. Маруся накорми-
ла его и, будто тут только вспомнив о блокноте, ска-
зала:

— Сбегай к Тоне, унеси.

— Сама молодая, сбегаешь.

— Экий ты бессовестный! Мне же надо по дому
кое-что сделать. Сходи, Гоша.

Нехотя одевшись, он пошел. Вслед ему Маруся ска-
зала:

— Ты побудь там. Пол буду мыть, тут нечего топ-
таться.
48

Два дня Григорий и Матвей Михайлович провели в
тайге. Ходили по глухим местам, где водилось много
дикого зверья и птицы. Захрясшая грязь у ключей бы-
ла истоптана козьими ногами, на калтусах приметно
выделялись пробитые сохатыми тропы, попадались
перья глухарей и рябчиков — остатки пиршества соболя
или какого другого хищника. Кое-где были ошмурыга-
ны, помяты кусты смородины: тут, конечно, лакомился
медведь, большой любитель сладкой ягоды. Но самих
зверей, можно сказать, не видели, потому что ходили
не таясь, не соблюдая осторожности, как ходят охот-
ники. Один раз спугнули гурана, видать, дремавшего
в чаще. С перепугу он сделал прыжок в несколько
метров и умчался, мелькая белым пятнышком. В другой
раз наткнулись на росомаху. Черная, косматая, она
выскользнула из расщелины, загребая короткими лапа-
ми, неуклюже вскидывая зад, сломя голову пробежала
по гребню, кубарем скатилась с кручи и удрала под
свист и улюлюканье Григория.

Первую и вторую ночь провели в охотничьем зимовье.
Вечером после ужина, когда курили у яркого огня,
Матвей Михайлович вдруг предложил:

— Перебирался бы ты, парень, ко мне на жительст-
во. Мы вдвоем со старухой дом занимаем, места хватит.

— Мне у Аремпиловых нетесно.

— Оно так. С другой стороны... как бы тебе ловчее
растолковать. Слышал ли ты про двух орлят, старого
орла и его молоденькую дочь-орлицу? Старый орел,
проживший на свете, может, сто лет, может, больше,
почуял, что пришел ему конец, остается на свете его
дочь, неумудренная жизнью, только вставшая на кры-
ло. «Дитя мое,— говорит орел,— видишь ты гнездо на
соседней скале?» — «Вижу».— «А двух орлят в нем?»—
«Вижу, отец».— «Оба они одинаковые?» — «Да, отец».—
«Ты ошибаешься, дитя мое. Один храбрее, другой умнее,
один быстрее, другой сильнее. Одного я не знаю, какой
из них будет тебе по сердцу. Только ты сама узнаешь
это. Один из них будет охранять твое гнездо, добывать
дичь для твоих детишек. Когда придет пора выбирать,
хорошо смотри, дочь моя. Выберешь правильно — до
конца дней останется зорким твой глаз, крепко крыло,
доступна синь поднебесная. Но обманешься, один из
этих орлят и ты сама все реже будете взмывать в высь
неба, все чаще полет ваш будет похож на полет ворон».
Старый орел умер. Молодые орлята были одинаково
желанны для его дочери. И они одинаково хотели быть
с ней вместе. Но каждый вел себя по-своему. Один
парил в небе, второй все время кружился у гнезда с
молодой орлицей, его широкие крылья закрывали от
нее весь свет, закрывали и того, первого орленка...

— Слышал я эту сказку, Матвей Михайлович,—
перебил его Григорий.

Он наладил постель из сухой травы, натрушенной
на узкую лежанку, лег, отвернулся к стене. Матвей
Михайлович долго шебаршил у противоположной стены,
пил чай, прихлебывая из кружки. Он, может быть, оби-
делся, что не дал досказать сказочку, поучить уму-
разуму. Сказочка — что, в ней можно повернуть и так и
этак, в жизни все иначе.

Потом Григорий вдруг спохватился: откуда он узнал
о том, чего ни одна живая душа не знает? Ведь не
только от людей, от себя скрывал...

Последний день чуть не до вечера провели на бо-
лоте. Им сразу стало ясно, что вести через него доро-
гу — пустая затея. Но, чтобы доказать это, они исхо-
дили его вдоль и поперек, до пояса вывозились в грязи,
промокли. Перед тем как идти домой, хотели посушить-
ся у костра, но налетел ветер, раздул огонь, покатил по
земле угли. Огонь пришлось затоптать.

В поселок пришли продрогшие. Матвей Михайлович
звал Григория к себе, обещал поднести стаканчик луч-
шего лекарства от простуды, но он отказался. Шагая
по улице, Григорий думал о Марусе. Прибежав с ра-
боты, она, как всегда, торопливо набросает в плиту
дров, поставит варить ужин, сама примостится тут же,
у кухонного стола, и будет составлять сводку, покусы-
вая кончик карандаша. У нее такая привычка: когда
подсчитывает в уме, обязательно возьмет в зубы каран-
даш, прищурится, наморщит лоб. Он почему-то думал,
что за этим занятием ее и застанет. Но она, босая, в ха-
лате с засученными до локтей рукавами, стояла на
подоконнике и натягивала свежие занавески. Увидев его,
соскочила на пол, всплеснула руками и засмеялась.

— Григорий Владимирович, на кого вы похожи?
Бродяга, как есть лесной бродяга! Посмотрите на себя
в зеркало.

В прихожей над умывальником висело круглое зер-
кальце, он заглянул в него. За три дня подбородок
покрылся черной щетиной, нахлестанное ветром лицо
было цвета обожженного кирпича и только глаза оста-
лись теми же серо-голубыми. Он весело подмигнул себе.

— А где Гоша?

— В общежитие ушел. Отправила его, дурака, к
Вальке. А сама порядок дома навожу. Сапоги скидайте
у порога, пол у меня, видите, чистый. Я тоже хотела
идти, да вас поджидала.

— Меня?

— Ну да. Вы же сказали, что через три дня верне-
тесь. Думаю, голодным будете, уйду, а вы не найдете,
чего поесть. Горячей воды надо?

— Наливай.

Пока он брился и умывался, Маруся собрала на
стол.

В окно постучали. Маруся, сложив ладони козырь-
ком, выглянула на улицу, кому-то погрозила пальцем,
показала язык и крикнула:

Сейчас.

— Кто там?

— Да Ромка, кто же еще. Вы ужинайте и отдыхай-
те, со стола я потом уберу.— Она сунула ноги в сапоги,
набросила на плечи пальто и ушла.

Григорий ел, не чувствуя вкуса еды, сосредоточенно
и грустно смотрел на огонек электрической лампочки,
плававший в стакане с чаем. За окном шумел, не ути-
хая, ветер, тренькал стеклами, на разные голоса гудел
в печной трубе.

Скрипнула и, вырвавшись из рук Гоши, ударилась
о стену дверь. С порывом ветра, раздувшего занавески,
он ввалился в дом.

— A-а, вы пришли! Еле дождались,— он крепко по-
жал Григорию руку, оглянулся.— А где Маруся?

— Ушла... в общежитие.— У Григория не повернул-
ся язык сказать, что она ушла с Ромкой. Просто он
сейчас не мог произнести это имя — Ромка.

Гоша был тоже что-то невеселый. Посидели молча.

— Как на пасеке, порядок? — спросил Григорий,
усилием воли стряхивая оцепенение.
— Не очень. Подсунули пасеку — хуже некуда.

— Лес отличный, это ты зря.

— Вы имеете в виду старую деляну, я — новую.

— Какую новую?

Гоша рассказал, где им выделил пасеку Стрельцов,
как они мучились с лесом-недомерком, каким путем вы-
вернулись из трудного положения. Григорий забеспо-
коился:

— Ты чего-то напутал. Не могли вы там рубить лес.

— Ничего я не напутал.

49

Еще вечером, завернув по пути из конторы в мага-
зин, Федор Петрович узнал из разговора жены Мат-
вея Михайловича и Раисы, что технорук и механик вер-
нулись в поселок. Утром он не пошел ни на деляну, ни
в контору, лежал в постели почти до девяти часов. То-
ропиться было некуда, все, что от него зависело, сделал,
остается ждать. Ни с техноруком, ни с Матвеем Михай-
ловичем говорить больше не о чем.

Солнце поднялось уже высоко, когда он вышел из
дому. У конторы встретил Валю, и она ему сказала, что
Григорий его ждал-ждал, не дождался, ушел на деляну.

— Он говорит, будто лесорубы валят лес в водоох-
ранной зоне. Правда это?

«Уже знают»,— мелькнуло у него в голове. Ничего
не ответив Вале, он пошел на деляну. Ночью земля под-
мерзла, сапоги стучали по ней гулко и уверенно. И этот
стук подбадривал его.

Григория и Матвея Михайловича повстречал в самом
начале вырубки. Они шли к дороге, должно быть, на-
правляясь обратно в поселок. Он поздоровался и начал
расспрашивать, как справились с заданием, отдаляя не-
избежное объяснение — разговор муторный и бесполез-
ный. Григорий, не выслушав всех его вопросов, сказал:

— Лесорубов я поставил на прежнее место.

— Правильно сделал,— Стрельцов отвел взгляд в
сторону.— Сегодня только обнаружил ошибку. И сразу
побежал сюда.

Матвей Михайлович с недоверчивой усмешкой покру-
тил головой.
— Эх, Федор Петрович... Я, признаться, думал о те-
бе лучше.

Сожаление, прозвучавшее в словах Матвея хМихайло-
вича, обозлило Стрельцова.

— Что ты думал, меня не интересует. О себе поболь-
ше думай.

Шагнув мимо Григория, он быстро пошел на лесо-
секу. Дождевик шумел, полы хлестали по голенищам
сапог, мешая идти. Стрельцов все больше распалялся.
Стало казаться, что только они — старая калоша и жел-
торотый — виноваты во всем, что произошло на лесо-
пункте в последнее время.

На вырубке остановился перевести дух. Недалеко го-
рел костер, вокруг него сидели Гоша, Ромка и Ваня, о
чем-то спорили. Возле них стоял трактор с заглушенным
мотором. «Вот и эти почувствовали, что бессилен. Рань-
ше стоило завидеть, моментально кончали перекур»,—
подумал он, закипая гневом.

Подошел к ничм.

— Почему не работаете?

— Меня уговаривают,— Ромка пнул ногой головеш-
ку, выбив из огня рой искр.

— Аремпилов, почему не работаете?

— Ромка несет ахинею...

— Дайте им другого тракториста,— угрюмо прого-
ворил Ромка.— Я не такой гордый, как Гоша, но и не
такой дурак, чтобы дозволять смеяться над моей рабо-
той.

— Кто смеется, Сычев?

— Вы, Федор Петрович. Сколько разговоров насчет
елочек было. Сколько мы горбатились, чтобы подлесок
сберечь, из шкуры вылезали из-за сотни-другой сосенок.
Все хорошо. А сегодня выясняется: вы всех лесорубов
заставили рубить лес, который никак нельзя было
рубить. На многих гектарах посекли все подчистую. Это
разве не насмешка? У меня в голове не полное затме-
ние, кое-что понимаю.

Тонкие, побелевшие губы Стрельцова дернулись, ис-
кривились в гримасе. Что это, каждый встречный-попе-
речный будет отчитывать? Даже Сычев и тот примазал-
ся к защитникам леса.

Срывая на нем зло, сказал:

— Трактор передай Матвею Михайловичу.
— Неправильно это! — вскочил Гоша.— Я с этим нс
согласен.

— Твоего согласия, Аремпилов, никто не спраши-
вает.

— Но ведь недоразумение же! Я этой бестолочи Сы-
чеву битый час вдалбливаю: разрешили рубить лес в
запретной зоне, не мог Федор Петрович без разрешения.
Ведь разрешили, да, Федор Петрович?

— А какое тебе дело до этого? Знай свои обязаннос-
ти, ревизоров и так хватает.

От дороги через лесосеку бежала Маруся. Еще изда-
ли она крикнула:

— Федор Петрович, начальство приехало! Вас тре-
буют.

Стрельцов осекся, замолчал. Спор с Гошей и Ромкой
вдруг показался мелким и ничтожным по сравнению с
тем, что ждет его. впереди. Приближается решающий
бой, и в этом бою он не имеет права уступить победу ни
Григорию, ни кому-либо другому.

50

На лесопункт прибыли Яков Прохорович, бывший
начальник Григория, и главный механик леспромхоза
Михаил Васильевич Кузнецов, пожилой худощавый
человек с глубоко запавшими глазами.

Прошла, как казалось Григорию, целая вечность с
той поры, когда он работал в управлении. И было как-
то странно, удивительно видеть Якова Прохоровича ни-
чуть не изменившимся. Он был, как и прежде, весел,
добродушен, так же играл румянец на его тугих щеках,
даже шляпа на нем была все та же — серо-зеленая ве-
люровая шляпа с помятыми полями. Он долго тряс
Григорию руку, хлопал по плечу, радуясь встрече.
О прежних разногласиях не упомянул ни слова, точно
их никогда и не было.

В сопровождении Стрельцова он и главный механик
прошли по деляне, побывали в гараже. На другой день
в конторе состоялось совещание. На нем присутство-
вали, кроме гостей, Стрельцов, Григорий, Матвей Ми-
хайлович и Валя. Совещание вел Яков Прохорович.

— Я, товарищи, буду по возможности краток. У ме-
ня в кармане приказ о переводе Федора Петровича на
Медведевский лесопункт. Вчера мы очень долго беседо-
вали с Федором Петровичем. Думаю, надеюсь, что дела
на Медведовском он сможет повести так же хорошо, как
вел их, куда бы ни послали. Мне очень приятно объ-
явить это, потому что работать начинали с ним вместе.
Я был тогда директором, а он у меня начальником
участка. Смею надеяться, что именно тогда он научился
смелости, я бы сказал, дерзости в работе. Мне очень
приятно, что Федор Петрович не растерял этих замеча-
тельных качеств.

Григорий с возрастающим недоумением смотрел на
Якова Прохоровича. Что он, для того только и приехал,
чтобы поделиться своими воспоминаниями и пропеть
хвалебную оду? Зачем же он ходил на лесосеку, что там
увидел?

— Временно лесопункт придется возглавить товари-
щу Доронину,— продолжал Яков Прохорович.— Чело-
век он молодой, энергичный, хотя и не без некоторых
заскоков.— Улыбнулся дружески Григорию, давая
понять, что он ничего не забыл, но зла в сердце
не держит.

Матвей Михайлович беспокойно покусывал ус, бара-
банил пальцами по скамейке, не спуская острого, непри-
язненного взгляда с Якова Прохоровича, и Григорий
понял, что он сейчас чувствует, наверно, то же самое —
неловкость. Стрельцов сидел, прикрыв веками глаза, с
напускной, притворной безучастностью.

— Вот так, товарищи,— закончил Яков Прохоро-
вич.— Руководство надеется, что вы без Федора Петро-
вича будете работать хорошо.

— Разрешите несколько вопросов? — Григорий под-
нялся, крепко стиснул за спиной руки, чтобы не выдать
волнения.— Я адресую эти вопросы одновременно и
вам, и Федору Петровичу. Мне хотелось бы знать, как
работать дальше, выполнять план, когда лесовозных до-
рог нет, машины разбиты. Если сегодня план удалось
выполнить лишь потому, что самовольно врубились в
защитную зону, то завтра даже и такие разбойничьи
методы заготовки леса не помогут. Второе. Старая деля-
на захламлена порубочными остатками. Из каких
средств, вернее, за чей счет оплачивать зачистку. А кто
будет платить штраф за самовольную рубку?

Стрельцов встрепенулся, глянул на Григория с не-
прикрытой враждебностью. Не дав договорить Григо-
рию, он встал, шагнул к столу и уверенно начал:

— Я отвечу на твои вопросы, Доронин. Но прежде
чем ответить, должен сказать следующее. Ты сознатель-
но изображаешь дела на лесопункте черными красками.
Ты боишься. Думаешь: уедет Стрельцов — план прова-
лю. Отвечать надо. А зачем отвечать, если все можно
свалить на Стрельцова: это он развалил работу! Даль-
ний расчетец...

Взбешенный этими доводами, Григорий резко бросил:
— В таком случае я отказываюсь у вас принимать
дела! До тех пор, по крайней мере, пока сюда не при-
едет авторитетная комиссия.

— Мы для тебя, выходит, не авторитет? — с язви-
тельной улыбочкой спросил Яков Прохорович.

— Да! — отрезал Григорий.— Вы или не видите на-
стоящего положения дел, или не хотите видеть. Вам не-
зачем было сюда приезжать.

Он многое мог бы ему сказать в этом споре, начатом
не сейчас, а еще там, в управлении, когда Яков Прохо-
рович вынудил его уйти, отступить. Но ему не дал гово-
рить Матвей Михайлович.

— Не пори горячку, Григорий Владимирович,— тихо
сказал он.— А вам, дорогие товарищи, я так скажу.
Нельзя переводить Федора Петровича на другой лесо-
пункт. Не годен он как начальник. Ему заново переучи-
ваться надо, а вы его до сих пор числите в мастерах.

— Ай-ай! — удивленно-обиженно протянул Яков
Прохорович.— Придется доложить: нездоровая у вас об-
становка. Незрелые, неверные у вас суждения, товарищ
Доронин. Я-то полагал: на производстве вы избавитесь
от своих недостатков. Вот,— он сгреб со стола сводки,
потряс ими,— это лучше всего говорит о работе Стрель-
цова. А вы хотели все это зачеркнуть самовольной
рубкой. Да, знаю я о ней. Только приехал — Федор
Петрович сразу же сказал. Но ведь эта ошибка. Нельзя
же за одну ошибку чернить человека! Есть и у Стрель-
цова недостатки. А у вас, товарищ, их нет? — Яков Про-
хорович повернулся к Матвею Михайловичу.

Главный механик сжимал и разжимал сухие костис-
тые руки, молча смотрел на Матвея Михайловича, на
Федора Петровича, и на лице у него все явственнее обоз-
началось удивление.

18 Через топи

265
— Этот разговор я считаю очень серьезным,— сказал
наконец он.— Меня тревожит одно обстоятельство: ле-
сопункт получил запасных частей куда больше, чем дру-
гие, а машины в плачевном состоянии — как же так?
И авария...

— А вы поживите, с шоферами поговорите,— нелю-
безно ответил Матвей Михайлович.

— Да, я останусь...

— С машинами все ясно. Матвей Михайлович вмес-
то того, чтобы следить за состоянием техники, следил
за моей работой, брал на заметку каждую ошибочку,—
проговорил Стрельцов.

— Понимаю, теперь я все понимаю,— процедил Яков
Прохорович.— Потому-то вы с Дорониным так усердно
поливаете грязью своего начальника. Вот что... Я завтра
возвращаюсь в леспромхоз и буду добиваться, чтобы
вас и вас, Доронин, немедленно сняли с работы.

— А почему?—спросила его Валя.— Почему вы де-
лаете такие поспешные выводы? Как вам не стыдно
подозревать Григория Владимировича и Матвея Михай-
ловича? И вам, Федор Петрович... неужели вы серьезно,
не кривя душой, думаете, что Григорий Владимирович
выставляет напоказ наши недостатки только для того,
чтобы потом оправдать себя? Я против этих домыслов
и требую дела лесопункта обсуждать не здесь, а на ра-
бочем собрании.

— Вот это верно, дочка! — пробасил Матвей Михай-
лович.

— Собрание проводить нет необходимости,— возра-
зил Яков Прохорович.

— А я считаю, необходимость есть! — решительно
поддержал Валю главный механик.— Я, например, пе-
рестал что-либо понимать.

51

Из конторы Валя вышла как из угарной бани, от
свежего воздуха у нее закружилась голова, потемнело
в глазах. Сдвинув на затылок платок, расстегнув пу-
говицу на кофточке, она пошла в сторону от поселка в
поредевший, неуютный лес. То, что произошло на сове-
щании, было для Вали неприятной неожиданностью.
Ей было стыдно слушать Стрельцова и того, румяного.
Судят о людях по какой-то отвратительно убогой схеме:
не соглашаешься с их мнением — значит, таишь черные
мысли. Как у Федора Петровича язык повернулся ска-
зать о Григории... А когда-то она так верила ему...

Валя шла по тропинке, засыпанной сухими листьями.
Было что-то общее между домом, в котором сняли все
шторы и занавески, и осенним лесом: много свету, воз-
духу, но нет теплой укромности. Тропинка привела ее к
невысокой скале, пеганой от пятен лишая, то бледно-зе-
леноватых, то буро-черных. Из-под скалы выбивался
родничок горячей воды. Говорили, что в верховьях Уры-
ки таких ключей множество. Летом вокруг родника под-
нималась густая трава, цвели жарки и лесная сарана.
Сейчас трава высохла, дождь прибил ее к земле, и толь-
ко возле углубления, где скапливалась вода, да у бров-
ки канавы, по дну которой бечевой струился ручеек, тра-
ва была зеленой и сочной, как летом.

Прислушиваясь к слабому журчанию родника, Валя
подумала, что ему никакой мороз не страшен. Лужи, те
уже и сейчас по утрам замерзают, а родник, берущий
начало в глубинах земли, будет струиться и в самую
лютую стужу, рассекая сугробы, омывая теплом корни
трав и деревьев. И в луже вода, и тут вода, а вот — раз-
ная. И люди разные. Возле одних всегда тепло, возле
других — как у замерзшей лужи.

Ей пришло в голову, что раньше она не стала бы ду-
мать ни о чем таком. Во всем полагалась на Стрель-
цова, шла за ним без раздумий. У нее тогда было то
же, что так крепко сидит в Федоре Петровиче — упро-
щенное представление о человеке, заскорузлая скорлупа
не усвоенных, а заученных понятий о долге и совести, о
праве руководить другими и ответственности перед ни-
ми. Сейчас она на ту, прежнюю Валю смотрит как бы
со стороны, и от этого ей немножко не по себе и в то
же время легко и свободно. Теперь, что бы с нею ни
случилось, она будет действовать по велению своего ума
и сердца.

Вечером, вместе с Тоней и Раисой, она пошла на соб-
рание. У конторы увидела Гошу, одиноко сидевшего на
бревне. Он, видимо, поджидал ее, сразу же встал, на-
правился навстречу.

— Идите, девчата,— Валя не остановилась, только
сбивала шаг. Гоша пошел рядом.
— Валя,— сказал он.— Я виноват перед тобой.

— Не надо, Гоша, извиняться,— сдерживая вздох,
проговорила Валя, вспомнив последнюю встречу с ним,
когда он принес Тоне блокнот. Они тогда долго сидели
на крыльце общежития, и разговор никак не клеился.
Начинали о чем-нибудь говорить и тут же умолкали,
оба понимая, что главное обходят. Разошлись, недоволь-
ные друг другом, хотя ни он, пи она не показывали
этого.

— Знаешь^ за что я тебя уважаю,— за честность. Ты
молодец, Валя. А я обманул и тебя, и ребят...

Гоше не дал договорить Алексей Иванов. Он крик-
нул с крыльца конторы:

— Быстрее, собрание начинается.

— Потом поговорим, Гоша. Хорошо?

В конторе было полно народу, все скамейки заняты.
Тоня с Раисой сидели у входа, они потеснились, давая
место Вале. Гоша прошел вперед, пристроился где-то
возле Вани.

Докладывал о состоянии дел на лесопункте Федор
Петрович. Он стоял за столом, чисто выбритый и оттого
казавшийся бледнее обычного, перебирал разложенные
перед собой бумажки и говорил, четко отделяя одну от
другой короткие фразы.

— В третьем квартале условия были тяжелые.
Дожди размыли дороги. Некоторые товарищи предла-
гали прекратить вывозку. Мы на это не пошли. И вот
результат: план квартала не только выполнен, но и пе-
ревыполнен на три процента. Перевыполнение незна-
чительное. Однако, учитывая наши условия, мы можем
тремя процентами гордиться не меньше, чем тридцатью.
Коллектив доказал, что он в состоянии справиться с
любой задачей.

У него все получалось ровно, гладко, пока не начал
перечислять передовиков. Тут он замялся. Вале было
понятно его замешательство: лучший шофер разбил
машину, лучшего тракториста только вчера выгнал с
работы. Раньше он не преминул бы назвать Гошу и
Ромку.

В конторе была тишина, прерываемая изредка сдер-
жанным покашливанием, и невозможно было понять,
как рабочие относятся к докладу.

Сразу после Стрельцова выступил Яков Прохорович.
— Позвольте мне,— приподнято начал он,— от ва-
шего имени, от имени управления и дирекции леспром-
хоза поблагодарить товарища Стрельцова за все, что
он сделал для вас, для вашего лесопункта.

Приподнятость в такой деловой обстановке оберну-
лась выспренностью и вызвала шумок веселого оживле-
ния. Заметив это, Яков Прохорович запнулся и уже дру-
гим тоном проговорил:

— Да, товарищи... Вы еще не все знаете, что Федо-
ра Петровича переводим на другой лесопункт. Поже-
лаем ему, товарищи, на новом месте новых успехов.

— А кто у нас начальником будет? — крикнул Сер-
гей Семейкин.

— Пока неизвестно.

— Назначьте Доронина,— попросил Алексей Иванов,
поднявшись.— Он у нас работает не очень много...

— Товарищ, я же не кончил,— с улыбкой остановил
его Яков Прохорович.— Позвольте уж закончить, а по-
том вы слово возьмете. Но я вам отвечу сразу. Как вы-
яснилось, Доронин и еще кое-кто вели здесь линию на
срыв плана, поднимали панику. Не могу я, дорогие
друзья, рекомендовать его вам в руководители, совесть
протестует.

Неодобрительный шум прошел по рядам.

— Факты давай!

— Поясни насчет линии и паники!

— Тише, товарищи, тише! Будут и факты. Федор
Петрович, разъясните, пожалуйста, как было дело.

Стрельцов поднялся с заметной неохотой, недоволь-
ный, что Яков Прохорович так повернул собрание, огля-
дел сидящих перед ним рабочих, почувствовал что-то
похожее на робость. Там, на пасеке, он любого мог при-
струнить, заставить делать, что нужно, или прогнать с
работы, как это сделал с Ромкой, тут, когда они все
вместе, не поможет ни грозный окрик, ни похлопывание
по плечу. И все-таки эти люди пойдут за ним, а не за
Григорием.

— Дело было так. Приехал к нам Доронин, моло-
дой, малоопытный человек. Я надеялся, что он будет
учиться. Я ошибся. Почти с первых дней он стал соби-
рать вокруг себя недовольных. Некоторые шоферы нача-
ли противиться мне, задумали сорвать вывозку. Доронин
тут же идет к ним в общежитие. Он обещает им но-
вую дорогу. Тем самым ставит под сомнение мое реше-
ние продолжать вывозку по старой дороге...

— А что, он правильно тогда говорил! — подал го-
лос Семен Гаврилов.

— Федор Петрович, вы что-то здесь путаете,—
опять поднялся Алексей Иванов.— Никаких недоволь-
ных Доронин не собирал. При мне этот разговор в обще-
житии был.

— Соблюдайте порядок! — потребовал Яков Прохо-
рович.— Возьмите слово и говорите.

— А я справку даю. Доронин тогда правильное
предложение вносил. Вот вы о показателях, о сверхпла-
новых процентах много говорили. А об аварии ни слова
не упомянули. И о том, что каждый вывезенный кубик
обошелся в два-три раза дороже, тоже умолчали. Не-
чего тут Доронина обсуждать...

— Иванов, об аварии я не считаю нужным говорить.
Аремпилова вы наказали, а Сычева — я. Вчера освобо-
дил от работы. Теперь вы хотите сказать, что во всем
дорога виновата.

— Сычева за аварию освободили от работы? — с
изумлением проговорил Гоша. Над сидящими поднялась
его кудрявая голова.— За аварию?

— Да, за аварию, Аремпилов.

— Чепуха, Федор Петрович.— Гоша провел по лицу
рукой, будто стирая» с него неуверенность, прогово-
рил: — Зачем вы говорите неправду? Не за это вы сня-
ли Сычева. Вы же знаете, что в аварии повинен я, толь-
ко я... Ребята, товарищи, простите меня, обманывал я
всех вас. В тот день у меня была неисправна рулевая
тяга, я не хотел ехать в лес, а Федор Петрович...

— ...заставил тебя,— вставил с холодной усмешкой
Стрельцов.

— Нет,— Гоша отрицательно покачал головой,— не
заставляли. Вы говорили: не поедешь — другие не пое-
дут, и дело станет. А потом уговорили меня, чтобы мол-
чал о тяге. И я молчал, боялся подвести вас. На коми-
тете извивался, как налим в корчаге.

Главный механик леспромхоза осуждающе покачал
головой. Григорий, плохо понимая происходящее, смот-
рел то на Стрельцова, то на Гошу. А Валя вся подалась
вперед, боясь пропустить хоть одно слово. Все, что было
до этого, сразу осветилось, стала понятной и угрюмая
270
отчужденность Гоши, и его попытка о чем-то рассказать
перед собранием. Недалеко от Вали сидел Матвей
Михайлович, удовлетворенный таким оборотом дела,
поглаживая усы, кивал головой, словно подбадривая
Гошу.

Стрельцов суетливо начал перебирать на столе бу-
маги, будто что-то искал в них и никак не мог
найти.

— Аремпилов, я же тебе так сказал: хочешь — по-
езжай, хочешь — оставайся,— проговорил он каким-то
осевшим голосом.

— Зачем оправдываетесь? За аварию я, между про-
чим, отвечу сам, вас за собой не потяну,— ответил ему
Гоша.—Но передо мной вы не оправдаетесь, нет вам
моего прощения. Вы обманывали меня, когда говорили,
что не поеду — дело станет. Вы обманули нас всех, ког-
да заставили рубить лес в запретной зоне. Сейчас опять
обманываете, когда .говорите, что Ромку сняли за
аварию. Вчера только я вас понял, помните, там, на
пасеке... Тогда же я понял, что, если буду и дальше
молчать, как вы меня учили, навсегда подлецом оста-
нусь. Никто никогда этого не узнает, но сам-то для себя,
перед самим собой на всю жизнь буду подлым. Не могу
я вам простить, Федор Петрович, что мою веру в вас
вы оплевали...

Признание Гоши было таким неожиданным, с такой
болью он это высказал, что все долго молчали. В кон-
торе установилась тишина, та особая, до предела на-
электризованная тишина, готовая взорваться в любую
минуту. Стрельцов был бледен, жидкие волосы на его
голове, до этого аккуратно приглаженные, расползлись,
нависли на уши.

— Позвольте мне слово сказать,— негромкий, спо-
койный голос Матвея Михайловича разрядил тишину.—
Я не стану повторять об аварии, о дорогах, без того
все понятно. Задумывался ли ты, Федор Петрович, над
такой штукой. Мужик ты ловкий, умный, работать не
ленивый, а многим тут не угодил. Почему? Да потому,
что не любишь людей, не думаешь о тех, кто следом
за тобой пойдет. Я все больше с шоферами дело имею.
Меняются часто шоферы — то на учебу едут, то на дру-
гую работу переходят. И редко встретишь парня, кото-
рый, проработав на машине свою последнюю смену,
бросил ее, не прибрав, не обиходив. Есть какие непо-
ладки — устранит сам, а когда недостаток — скажет о
них механику. А ведь знает: не вернется на эту маши-
ну, другие будут на ней работать. Старается для смен-
щика своего, чтобы он понапрасну не маялся, сел за
руль и поехал. Везде, замечаю, в нашей жизни такое.
Но есть еще люди, которые чихать хотели, как будет
работать сменщик. Ты, Федор Петрович, из этих. У те-
бя гладко идет — ну и хорошо. Прешь вперед, оттапты-
вая людям ноги. Ты вот Гошу на обман было сбил, а
того не подумал, к чему приучаешь человека. Ловкача-
пройдоху из него хочешь сделать. Ты и Ромку приучил
за каждый лишний шаг подачку требовать, потакал
ему, когда тебе надо было, а стал не нужен — коленом
в известное место. Зато Ваня из-за твоей чрезмерной
требовательности совсем было разуверился в своих си-
лах. А Григорий Владимирович? Для тебя он был хо-
рош, пока поперек не стал... Нет, Федор Петрович,
нельзя тебе в начальниках быть, нельзя. Не чуешь ты,
что в наше время для рабочих нужен не погоняла, а
руководитель-товарищ, который от них, может, только
тем и разнится, что побольше знает.

Стрельцов все еще стоял у стола, лихорадочными
глазами вглядывался в знакомые лица. Ему уже ста-
ло ясно, что он терпит поражение, быть может, самое
сокрушительное в своей жизни. И неужели же не най-
дется ни одного человека, кто пришел бы ему на по-
мощь? Вот Кузьма Сидоркин, рядом с ним верзила
Витька Хромых. Что у них сейчас на уме? Не понять.
Никогда ни о чем, кроме работы, с ними не разговари-
вал, откуда же знать, что они о нем думают. Вот Семен
Гаврилов. Этот не поможет, всегда заодно с Алешкой
Ивановым. А вот Сергей Семейкин поблескивает цы-
ганскими глазами. Ну ж, встань, Сергей, скажи, ты
ведь всегда был на моей стороне. Но Серега, встретив
его взгляд, отвернулся, что-то шепнул на ухо соседу.
Не встанет Серега, не скажет ни слова. Что ему теперь
Стрельцов, новую машину не даст. Тоня... Маруся...
А ты, Валя, ничего не скажешь?

Валя не хотела выступать, но когда Стрельцов упер-
ся в нее лихорадочным взглядом, она встала и сказала,
подбирая слова:

— Не любит Федор Петрович людей... верно. Дума-
ет, что если у него есть право приказывать, требовать,
то уважать человека не обязательно.

Яков Прохорович уже не наводил порядка, его слов-
но бы отодвинули в сторону. И защищать Стрельцова
он уже не решался, сидел, с виду невозмутимый, только
мускул на щеке подергивался, выдавая его состояние.

Слово попросил главный механик леспромхоза.

— Товарищи, для меня кое-что становится ясным.
К сожалению, не в моей власти изменить приказ ди-
ректора о переводе на другой лесопункт Федора Пет-
ровича. Прав был Доронин, требуя, чтобы состояние дел
здесь обследовала комиссия...

Стрельцов ссутулил плечи, опустил голову.

52

С севера дохнуло холодом, где-то там, за хребтами,
угадывались снеговые тучи. Утром на лужицах обра-
зовалась тонкая корочка льда. Собираясь в дорогу,
Стрельцов надел под дождевик ватную телогрейку, на
голову натянул ондатровую шапку-ушанку. Свои небо-
гатые пожитки сложил в чемодан и отнес в лодку.
Можно было трогаться, но Стрельцов медлил. Он стоял
на берегу и смотрел на поселок. Кое-где над домиками
курился дым, ветер рвал его в клочья, нес к зеленым
сопкам. В гараже били по железу, и звон рассыпался
осколками стекла. Никто не вышел его проводить, все
были заняты своими делами, работа ни на миг не пре-
кратилась. Он сам себе не признавался, что ждет: вот
перестанет греметь железо, выйдут люди, пожелают ему
счастливого пути. Надеяться на это после вчерашнего
собрания, когда между ним и всеми этими людьми лег-
ла широкая трещина, было бы просто глупо. Ему жал-
ко оставлять этот поселок, выросший на его глазах.
Прибыл сюда, когда там, где сейчас гараж, под огром-
ной приземистой сосной стояла ветхая охотничья из-
бушка— больше ничего не было. Ее сковырнули, а
сосна так и стоит, раскинув узловатые ветви. Ствол ее
безобразен, весь в наростах и наплывах, по всей ве-
роятности, с гнильцой внутри. Когда деревья растут
одиноко, они всегда такие. Другое дело в лесу. Там
сосны стоят рядом, тянутся к солнцу, поддерживая друг
друга, потому-то стволы у них ровные, стройные...
— Едем, что ли? — нетерпеливо спросил Яков Про-
хорович, удобно устроившись в носу лодки.

— Подождите, я схожу в контору, мне нужно кое-
что передать.

Передавать ему вроде нечего. Но невозможно было
так просто сесть и уехать. Он побрел к конторе, и ве-
тер за его спиной играл капюшоном, расчесывал мех
шапки.

В конторе топилась печь, пахло горьким смоляным
дымком. Вокруг его стола сидели Григорий, Матвей
Михайлович и главный механик леспромхоза. Он пришел
к ним, к своим противникам, побитый и сломленный,
по сути дела изгнанный отсюда. Зачем? Чтобы посмот-
реть, как они празднуют свою победу, или в тайной
надежде увидеть на их лицах смущение? Но ни зло*
радного торжества, ни смущения не заметил он на их
лицах. На столе перед ними лежала все та же, знако-
мая до каждого квадратика карта, потертая на сгибах.
Они с сожалением оторвались от карты, ждали, что он
скажет. Стрельцов почувствовал себя лишним, ненуж-
ным.

— Уезжаете? — спросил Григорий.

— Да. Собираюсь.

Помолчали. Сказать друг другу было нечего. И все
понимали это. Молчание становилось мучительным,
тягостным. Стрельцов горько усмехнулся. Покуда ра-
ботал здесь, никогда не возникало вот такой неловкости,
а перестал — и уже нечего сказать друг другу. Он тут,
словно отсохший сучок: торчит еще на стволе, а соки
земли бегут мимо, к вершине, к живым, зеленым вет-
вям.

— Что собираетесь делать, Григорий?—спросил он.

— Сквозную дорогу.

— Не успеете, скоро зима.

— А мы заготовку леса прекратим и всех направим
на дорогу.

— Нельзя тебе этого делать, от чистого сердца го-
ворю. Ты не начальник, временно исполняющий обязан-
ности. Приедет начальник — все повернет по-своему.

— Не думаю, Федор Петрович. А свои обязанности
каждый из нас в конце концов исполняет временно,
один больше, другой меньше. Зато у каждого должны
быть постоянные обязанности.
— Обязанности перед будущим?

— И перед будущим, и перед настоящим. Вы, я ду-
маю, это поняли.

— А новый метод во всех бригадах внедришь?

— Да, конечно.

Стрельцов тупо смотрел перед собой в плахи пола.
Сейчас он уедет отсюда, быть может, навсегда. Яков
Прохорович обещает оставить в силе приказ о его пере-
воде на Медведовский. Возможно, ему и удастся это
сделать. А ехать на Медведовский страшно. Как, с чего
он начнет работу, если все его прежние методы никуда
не годятся? Эх, кабы здесь, в Золотой Пади, все можно
было начать с самого начала!

Тяжело поднялся.

— До свиданья.

— До свиданья, Федор Петрович.

Закусив губу, шагнул к двери, распахнул ее и быст-
ро пошел к лодке. На берегу еще раз оглянулся. Боль-
но сжалось сердце. Поправил шапку и спустился на
песчаную косу. Оттолкнул лодку, вскочил на корму,
поддев сапогом воду. Затрещал мотор, винт вспенил
воду, лодка дрогнула и, кренясь на борт, развернулась,
пошла вниз по течению.

Вода за кормой бурлила, плескалась. На поверх-
ность выпрыгивали и лопались пузыри. Следа на воде
не оставалось. В стоячих водоемах, там след держится
долго. Тут за лодкой неслись стремительные волны
Урыки.

53

Вечером Матвей Михайлович пригласил Григория и
Михаила Васильевича к себе ужинать. Засиделись до-
поздна, разговаривая о разных вещах. Михаил Василье-
вич остался ночевать, а Григорий пошел домой.

На улице падали редкие хлопья снега. В конторе
ярко горели огни, слышались звуки баяна. Григорий
вспомнил, что там сегодня танцы, зашел и зажмурился,
ослепленный светом огромной лампочки, горевшей под
потолком. К нему подбежала Маруся, схватила за ру-
кав, потянула от двери.

— Я хочу с вами танцевать!

— Отстань, Маруся, не буду я танцевать.

Маруся сверкала белозубой улыбкой, дергала его за
рукав, заставляя раздеться. И он уступил, сбросил
шапку, припорошенную снегом, скинул ватник. В это
время танец кончился, ребята и девчата сели на скамей-
ки, и тут Григорий увидел, что на баяне играл Ромка.
Потный, усталый, он стянул с плеча ремень, сказал,
отдуваясь:

— Фу, не могу больше. Жму весь вечер без пере-
дыху.

К нему подошла Валя, стала упрашивать, чтобы
сыграл хоть еще один вальс. Ромка вытирал лицо плат*
ком и отрицательно качал головой. Маруся шепнула
Григорию:

— Ничего, сейчас сыграет.

Она подошла к Ромке, наклонилась, что-то прошеп-
тала на ухо. Ромка развел руками — не могу, сил моих
нет. Но разве от Маруси так легко отделаешься? Она
сказала что-то еще, Ромка глянул на Григория, нахму-
рился и набросил ремень баяна на плечо.

— Какой ты миленький!—Маруся потрепала его за
чуб, Ромка дернул головой.

— Иди, иди...

Танцуя с Марусей, Григорий спросил:

— Ты что ему сказала?

— Что с вами никогда не танцевала. Имей, говорю,
совесть, не дай упустить такую возможность. Ну, он и
согласился.

Ревнивое чувство шевельнулось в груди Григория, он
оглянулся и увидел, что Ромка все так же хмуро следит
за ним взглядом.

— Маруся, давай исчезнем отсюда. Ты не против?

— Конечно, нет! Но нам надо прихватить и Ромку,—
она посмотрела на него снизу вверх, улыбнулась. Гри-
горий сбился с ритма, чуть не наступил ей на ногу.

А утром Ромка пришел к нему, выждал, когда в кон-
торе никого не осталось, придвинулся к столу, положил
ногу на ногу.

— Расчетец надо, товарищ начальник.

— Какой расчетец?

— Так я же уволенный.

— Ничего подобного! Ты будешь работать, как ра-
ботал.

— Не хочу. Сырость тут, холода надвигаются, меня
в теплые места тянет. Давайте расчет.— Ромка сидел
276
перед ним, вызывающе-нахальный, высокомерный, пере-
катывал во рту папиросу.

Григорий низко склонился над столом. Сама судьба
рубит этот узелок. Один росчерк пера — не будет здесь
Ромки, вместе с ним уйдет угроза его радости, счастью.
Всего один росчерк. Это совсем нетрудно сделать. Но
почему рука наливается свинцовой тяжестью? Не взять,
не поднять пера. И мутит от мысли, что он может вос-
пользоваться случайностью.

— Не валяй дурака! — сказал охрипшим голосом.—
Гастролер нашелся, птица перелетная. Никуда не по-
едешь. Будешь работать, вот и все.

— Мне-то что, пойду работать. Хотел как лучше.

— Кому лучше?

— Да уж не мне, конечно,— глухо обронил Ромка и
вышел.

Григория словно кипятком обварило. Что, и он дога-
дывается? Сорвался с места, побежал разыскивать
Матвея Михайловича. По дороге малость остыл. Не сра-
зу сказал механику то, что надо было сказать. Погово-
рили о ремонте, о том, что некоторые лесовозы придется
на время переоборудовать в самосвалы.

— Помните, вы приглашали меня на квартиру. Не
передумали?

— Нет, комната у нас пустует, приходи в любое вре-
мя. Я знал, что придешь.

— Вы много знаете, Матвей Михайлович,— с груст-
ной усмешкой сказал он.— Это вредно для здоровья.

— Кому как, Владимирыч. Мне от этого вреда нету,
одна польза. Радуюсь про себя. За Гошу вот порадовал-
ся. Я ведь сразу после аварии узнал о тяге.

— Почему же вы молчали?

— Э-э, Владимирыч, не всегда надо лезть к челове-
ку с подсказкой. Сам разберется—крепче помнить
будет.

Вернулся в контору. Здесь его поджидали Тоня и
Кузьма Сидоркин. Кузьма виновато мял в руках шапку.

— Извини, что на работу припоздал. Дело у нас с
ней.— Кивнул на Тоню.— Стрельцов-то уехал, а мы и
надумали...

— Валя подсказала,— поправила его Тоня.

— Ага, Валя подсказала... Квартира его освободи-
лась. А наш дом когда достроится — неизвестно. Может
быть, вы уступите квартиру нам. Начнем семейную
жизнь.

— Берите. И поздравляю вас с началом семейной
жизни.

— Спасибо!

— Большое спасибо! — Кузьма пожал Григорию ру-
ку.— Приходите к нам на новоселье и на свадьбу. Все
сразу, вот как ловко получается!

* * *

В это время рабочие зачищали деляну. Когда при-
брали обрубки, обломки и сучья, стало особенно замет-
но, как выделяется пасека Гоши, Ромки и Вани. Через
всю вырубку протянулась зеленая гряда подлеска. Мо-
лодые сосенки, сплетаясь ветвями, устремили макушки
к ясному небу. Так и будут расти, тянуться к свету и
солнцу, опираясь друг на друга.

И для сосенок, и для тех, кто уберег их от гибели,
жизнь только начинается. Не всегда ласковые ветры бу-
дут шуметь над ними, не всегда будет и солнце в небе,
но когда они вместе, рядом, не страшны ненастья, вью-
ги и бури. Ни один напор ветра не вывернет их с кор-
нями из земли, не согнет, не сломит, пока они вместе.

г. Улан-Удэ, 1962 г.
СОДЕРЖАНИЕ

Через топи
Подлесок

5

. 93
Исай Калистратович Калашников

ЧЕРЕЗ ТОПИ
ПОДЛЕСОК

Для детей среднего и старшего школьного возраста

Редактор И. В. Субботина

Художник В, Я. Гончар

Худ. редактор П. С. Гурьянов

Технический редактор В. Г. Цы ренова
Корректор Д. Л. Дугарова

Сдано в набор 7/II-1973 г. Подписано к печати 22/VI 1973 г.
Формат 84Х1081/з2- Бум. тип. № 3, сорт 1. Объем п. л 14,7.
Уч.-изд. л. 14,5. Тираж 75 000. Заказ № К-50. Цена 55 коп.

Бурятское книжное издательство, г. Улан-Удэ, ул. Советская, 25.

Иркутская областная типография № 1 областного управления
издательств, полиграфии и книжной торговли,
г. Иркутск, ул. К. Маркса, 11.