Author: Честертон Г.К.  

Tags: художественная литература  

ISBN: 5-85020-157-2

Year: 1994

Similar

Шотландия. Автобиография.

Итан и Джоэл Коэны: Интервью: Братья по крови

Киноспекуляции

Перевёрнутое время. Г.К. Честертон и научная фантастика. (Религиозные мыслители)

Text 
                    
ГИЛБЕРТ К. ЧЕСТЕРТОН
К.©best«tou


61EBERT К. CHESTERTON
*3\u5e,pm.

booh chamber
international

MOSCOW
19 9 4


ГИЛБЕРТ К. ЧЕСТЕРТОН
Chesterton.

Охотничьи
рассказы
Поэт и безумцы

Рассказы
Шар и крест

booh chamber
intemetionei

МОСКВА
19 9 4


of the Long Bow


НЕПРИГЛЯДНЫЙ НАРЯД ПОЛКОВНИКА
КРЕЙНА

В этих рассказах речь пойдет о делах, которые невоз­
можно совершить, в которые невозможно поверить и о кото­
рых, как воскликнет измученный читатель, невозможно чи­
тать. Если мы без пояснений скажем: «Все это — правда»,
вы вспомните о корове, перепрыгнувшей через луну, и о
глубоком человеке, проглотившем самого себя. Словом, рас­
сказы эти невероятны; тем не менее лжи в них нет.
Само собой разумеется, невероятные события начались в
самом чопорном и скучном уголке света, в самое скучное
время, а первым их героем стал самый скучный из людей.
Место действия — прямая дорога в лондонском пригороде,
разделяющая два ряда надежно защищенных коттеджей.
Время действия — без двадцати одиннадцать, то есть как
раз тот момент, когда процессия местных жителей, одетых
по-воскресному, торжественно шествует в церковь, а герой
по фамилии Крейн — весьма почтенный полковник в от­
ставке, тоже направляющийся в церковь, как направлялся
он всегда в этот час. Между ним и его соседями не было за­
метной разницы; пожалуй, только, он был еще незаметней,
чем они. Так, его дом звался Белой Хижиной, что все же
звучит не столь заманчиво, как Рябиновая Заводь или Вере­
сковый Склон. В церковь он оделся как на парад; но он во­
обще одевался так хорошо, что никто не назвал бы его хоро­
шо одетым. Он был довольно красив, хотя и несколько иссу­
шен, как бы прожарен солнцем. Его выгоревшие волосы
могли сойти и за блекло-русые, и за седые, а светло-голубые
глаза смотрели чуть сумрачно из-под приспущенных век.
Полковник был своего рода пережитком. На самом деле ему
едва пошел пятый десяток, и последние ордена он получил
на последней войне. И все же он был военным довоенной по­
ры — той поры, когда на каждый приход полагалось по од­
ному полковнику. Было бы несправедливо назвать его иско­
паемым; скорей уж он окопался и хранил традиции так же
терпеливо и твердо, как не покидал окопов. Он просто не
7


любил менять привычки и слишком мало думал об'условно­
стях, чтобы их нарушать. Привычек у него было много: так,
он ходил в церковь к одиннадцати, не предполагая, что не­
сет с собой дух добрых традиций и английской истории.
В то утро, выйдя из дома, он вертел в руках клочок бу­
маги и, против обыкновения, хмурился. Он не пошел прямо
к калитке, а прошелся по садику, размахивая черной тро­
стью. Потом постоял немного, глядя на красную маргарит­
ку, притаившуюся в углу клумбы; наконец его бронзовое
лицо оживилось, и глаза засветились весельем, что, впро­
чем, заметили бы немногие. Он сложил записку, сунул в
жилетный карман и направился за коттедж, в огород, где
старый слуга по имени Арчер, мастер на все руки, трудился
в этот час над грядками.
Арчер тоже был пережитком. Оба они пережили многое,
что прикончило других людей. Они вместе прошли войну и
были очень преданны друг другу, но Арчер так и не утратил
удручающей лакейской важности и выполнял обязанности
садовника с достоинством дворецкого. Выполнял он их пре­
красно, быть может — потому, что для умного горожанина
огород и сад весьма привлекательны. Но всякий раз, когда
он сообщал: «Я высадил рассаду», казалось, что он говорит:
«Я подал херес», а вопрос: «Нарвать морковки?» звучал как
«Еще вина, сэр?»
— Надеюсь, вы не работаете по воскресеньям? — сказал
полковник, улыбаясь куда приветливее, чем всегда, хотя и
вообще был человеком вежливым.— Вы слишком увлеклись
огородом. Скоро станете заправским крестьянином.
— Я собирался обследовать капусту, сэр,— страдальче­
ски четко выговорил «крестьянин».— Ее вчерашнее состоя­
ние не показалось мне удовлетворительным.
— Хорошо, что вы не остались при ней на ночь,— сказал
полковник.— Впрочем, вы очень кстати занялись капустой.
Я как раз хотел о ней потолковать.
— О капусте, сэр? — удивленно, но почтительно пере­
спросил слуга.
Но полковник как будто забыл о ней и, рассеянно замол­
чав, пристально глядел куда-то. Сад и огород полковника,
как и шляпа его, и пальто, и манеры, были ненавязчиво бе­
зупречны. Там, где росли цветы, царил какой-то старый,
старее коттеджа, дух. Аккуратная живая изгородь была гус­
та, как в дворцовом саду, и самая ее искусственность напо­
минала скорее о королеве Анне, чем о королеве Виктории.
8


Пруд, выложенный по краю камнем и окруженный ириса­
ми, казался классическим озерцом, а не искусственной лу­
жей. Стоит ли гадать о том, почему душа человека и уклад
его жизни так влияют на обстановку? Как бы то ни было,
душа Арчера пропитала огород. Арчер был человек дела и
свое новое занятие воспринял на редкость серьезно. В отли­
чие от сада, огород выглядел не искусственным, а по-сель­
ски живым. Даже деревенские хитрости были тут: клубнику
покрывала сетка от птиц, висели крест-накрест усаженные
перьями веревки, а посреди самой большой грядки торчало
старое пугало. Его одиночество разделял и оспаривал само­
званый гость — на самом краю огорода стоял божок из тро­
пиков, уместный тут не больше, чем скребок для чистки
обуви. Полковник не был бы таким законченным служакой,
если бы не отдал дань любви к путешествиям. Когда-то он
увлекался этнографией и привез этого божка. Однако сейчас
он смотрел не на божка, а на пугало.
— Кстати, Арчер,— сказал он,— вам не кажется, что
пугалу нужна новая шляпа?
— Не уверен, сэр,— серьезно сказал садовник.
— Нет, посудите сами,— возразил хозяин,— что такое
пугало? В теории, увидев его, простодушная птица должна
подумать, что я гуляю в огороде; Вот то существо в непот­
ребной шляпе — это я! Не совсем точный портрет. Я бы ска­
зал, в духе импрессионизма. Тот, кто носит такую шляпу,
никогда не будет строг к воробью. Борьба характеров, тосе — и, поверьте, воробей победит. Кстати, что это за палка
там привязана?
— По-видимому, сэр,— сказал Арчер,— она изображает
ружье.
— Под таким углом ружье не держат,— заметил
Крейн.— И вообще существо в подобной шляпе непременно
промахнется.
— Прикажете приобрести новую шляпу,. сэр? — спросил
терпеливый Арчер.
— Ну, что вы!— беззаботно ответил хозяин.— Я отдам
бедняге свою. Как святой Мартин отдал плащ.
— Отдадите свою...— нетвердо, но почтительно повто­
рил Арчер.
Полковник снял блестящий цилиндр и надел на божка,
стоявшего у его ног. Камень как будто ожил, и щеголеватый
карлик осклабился на зелень огорода.
— Что-то она слишком целая,— озабоченно сказал пол9


ковник.— Пугала таких не носят. Посмотрим, что тут мож­
но сделать.
Он раскрутил трость над головой и обрушил ее на ци­
линдр. Тот осел до пустых глазниц идола.
— Смягчена прикосновением времени,— заметил пол­
ковник, протягивая слуге атласные останки.— Наденьте на
пугало, друг мой. Сами видите, мне она не годится.
Арчер взял шляпу послушно, как автомат, но глаза его
заметно округлились.
— Поспешим,— весело сказал полковник.— Я чуть было
не отправился в церковь слишком рано, а теперь боюсь
опоздать.
— Вы намерены посетить церковь без шляпы, сэр? —
спросил Арчер.
— Как можно!— сказал полковник.— Каждый должен
снять шляпу, входя в храм. А если шляпы нет, что сни­
мешь? Ай-яй-яй, где сегодня ваш разум? Выкопайте, пожа­
луйста, кочанчик.
Вышколенный слуга повторил: «Кочанчик»,— не столько
четко, сколько сдавленно.
— А теперь, будьте другом, дайте мне кочан,— сказал
полковник.— Уже пора. Кажется, одиннадцать пробило.
Арчер тяжело побрел к капустной грядке с кочанами са­
мых чудовищных форм и сочных красок, которые достойней
философского раздумья, чем нам, легкЬмысленным, кажет­
ся. Овощи причудливы и не так уж будничны. Если бы мы
назвали капусту кактусом, мы увидели бы в ней немало за­
нятного.
Эти истины открывались полковнику, пока он, опередив
колеблющегося Арчера, извлекал из земли громадный зеле­
ный кочан с длинным корнем. Потом, вооружившись садо­
вым ножом, он обрезал корень, вылущил середину кочана и,
перевернув его, с серьезным видом водрузил себе на голову.
Наполеон и другие вожди любили короны — и полковник,
подобно кесарям, увенчал себя зеленью. Историку, склонно­
му к философии, пришли бы в голову и другие сравнения,
если бы он взглянул отвлеченно на капустную шляпу.
Прихожане глядели на нее, но никак не отвлеченно.
Шляпа казалась им даже слишком конкретной. Ни одному
философу не выразить того, что думали, взирая на полков­
ника, обитатели Рябиновой Заводи и Верескового Склона.
Что скажешь, когда один из самых достойных и уважаемых
ю


соседей, образец хороших манер, если не вкуса, торжествен­
но шествует в церковь с капустой на голове?
Однако никто не посмел выразить протест вслух. Обита­
тели этого мирка не способны объединиться, чтобы восстать
или высмеять. С уютных и чистеньких столов не соберешь
гнилых яиц, и не таким людям швырять кочерыжками в ка­
пусту. Быть может, в трогательных названиях коттеджей и
скрывалась доля истины. Действительно, каждый дом
здесь — приют уединения.
Когда полковник приближался к паперти, собираясь
почтительно снять свой овощной убор, его окликнули чуть
сердечней, чем полагалось в этих краях. Он спокойно отве­
тил и остановился ненадолго. Окликнул его врач по имени
Хорее Хантер — высокий, хорошо одетый и несколько раз­
вязный. Лицо у него было неприметное, волосы — рыжие,
но полагалось считать, что в нем что-то есть.
— Здравствуйте, полковник,— сказал он своим звучным
голосом.— Какая з-з-замечательная погода!
Звезды кометами сорвались с мест, и миру открылись не­
известные пути, когда доктор Хантер проглотил слова:
«Зверская шляпа».
Почему он так сказал, и что при этом думал, описать не­
легко. Было бы ошибкой предполагать, что все дело в длин­
ном сером автомобиле у ворот Белой Хижины, в даме на хо­
дулях, в мягком воротничке или уменьшительном имени. И
тем не менее все это промелькнуло в мозгу нашего медика,
когда он спешно справлялся с собой. Разгадка в том, что Хо­
рее Хантер был честолюбив, что голос его был звонок, а вид
самонадеян, ибо он твердо решил занять свое место в мире,
точнее — в свете.
Ему нравилось, что на воскресном смотре его видят за
дружеской беседой с полковником. Тот был небогат, но знал
Кое-кого. А тем, кто Кое-кого знает, известно, что Кое-кто
делает; тем же, кто не знает — остается только гадать. Да­
ма, явившаяся с герцогиней на благотворительный базар,
сказала полковнику: «Здравствуйте, Джим»,— и доктору
показалось, что такая фамильярность свидетельствует не о
небрежности, а о родстве. Та же герцогиня ввела состязания
на ходулях, которые переняли позже Вернон-Смиты с Вере­
скового Склона. Нельзя же растеряться, если миссис Вер­
нон-Смит спросит: «А вы на ходулях ходите?» Никогда не
угадаешь заранее, что им взбредет на ум. Как-то доктор
счел немодным идиотом человека в мягком воротничке, а
п


потом так стали ходить все, и он понял, что это самая мода
и есть. Странно предположить, что скоро все наденут капу­
стные шляпы, но ручаться ни за что нельзя, а ошибаться он
больше не намерен. Сперва ему как врачу захотелось допол­
нить костюм полковника смирительной рубашкой, но Крейн
не выказывал признаков безумия. Не походил он и на шут­
ника — он вел себя вполне естественно. Ясно было одно: ес­
ли это новая мода, надо принять ее так же просто, как при­
нял полковник. И вот доктор сказал, что погода замечатель­
ная, и убедился, к своей радости, что возражений нет.
Все местные жители, как и врач, оказались на распутье,
и все согласились с Хантером — не потому, что эти добрые
люди были так же честолюбивы, а потому, что они вообще
предпочитали осторожность. Они вечно боялись, как бы их
кто не потревожил, и у них хватало ума не тревожить дру­
гих. Кроме того, они чувствовали, что тихого, сдержанного
полковника особенно и не проймешь. Вот почему он с неде­
лю щеголял в своей зверской зеленой шляпе и ничего не ус­
лышал. Только к концу недели (в течение которой доктор
вглядывался в горизонт, высматривая коронованных капу­
стой) запретные слова прозвучали, и все разрешилось.
Нужно сказать, полковник словно и забыл о своей шля­
пе. Он надевал ее, снимал и вешал на крюк в темной прихо­
жей, где на двух других крюках висела его шпага рядом со
старинной картой. Он вручал капусту Арчеру, когда тот, из
любви к порядку, настаивал на своих правах; конечно, чис­
тить ее слуга не решался, но все же встряхивал, недовольно
хмурясь. Все это стало для Крейна одной из условностей, а
он слишком мало думал о них, чтобы их нарушать. Очень
может быть, что все дальнейшее удивило бы его не меньше,
чем соседей. Во всяком случае, развязка (или подобная
взрыву разрядка) произошла так.
Мистер Вернон-Смит, вересковый горец, маленький,
проворный, всегда испуганный (хотя чего, собственно, бо­
яться такому основательному человеку?), дружил с Ханте­
ром и, как пассивный сноб, смиренно поклонялся снобу ак­
тивному, прогрессивному, царящему в сферах. Людям типа
Хантера нужны такие друзья — надо же перед кем-то кра­
соваться. И что еще удивительней, людям типа Смита нуж­
ны Хантеры, которые насмешливо и благосклонно красуют­
ся перед ними. Как бы то ни было, Вернон-Смит намекнул,
что шляпа его соседа не совсем модна и прилична. Доктор
же Хантер, гордясь своей недавней ловкостью, высмеял его
12


замечание. Многозначительно помахивая рукой, он дал по­
нять, что весь общественный уклад развалится, если скажут
хоть слово на эту деликатную тему. Вернон-Смиту казалось
тепер -, что полковник взорвется при самом отдаленном на­
меке на овощ или на шляпу. Как всегда бывает в таких слу­
чаях, запретные слова так и бились в его мозгу. Ему хоте­
лось называть все на свете шляпами и овощами.
Выйдя в тот день из сада, Крейн увидел между кустом и
фонарем своего соседа и его дальнюю родственницу. Девуш­
ка эта училась живописи, что не совсем укладывалось в ко­
декс Верескового Склона, а значит — л Велой Хижины. Она
стригла темные волосы, а полковник не любил стрижек. Но
лицо у нее было милое, честные темные глаза — широко
расставлены, в ущерб красоте, но не честности. Кроме того,
у нее был очень звонкий, какой-то свежий голос; полковник
часто слышал, как она выкрикивает счет, играя в теннис по
ту сторону ограды, и почему-то чувствовал себя старым или,
быть может, слишком молодым. Только теперь, у фонаря,
он узнал, что ее зовут Одри Смит, и обрадовался такой про­
стоте. Знакомя их, Вернон-Смит чуть не ляпнул: «Разреши­
те познакомить вас с моей капустой», но вовремя сказал:
«...кузиной».
Полковник невозмутимо сообщил, что погода прекрас­
ная, а его сосед, радуясь, что обошел опасность, поддержал
его встревоженно и бодро, как поддерживал всегда на собра­
ниях местных обществ.
— Моя кузина учится живописи,— начал он новую те­
му.— Гиблое дело... Будет рисовать на мостовой и протяги­
вать прохожим... э-э-э... поднос. Наверное, надеется попасть
в академию...
— Надеюсь не попасть,— пылко сказала Одри Смит.—
Уличные художники куда честнее.
— Ах, если бы твои друзья не набивали тебе голову иде­
ями!— воскликнул Вернон-Смит.— Одри знается с ужасным
сбродом... с вегетарианцами и... социалистами.— Он решил,
что вегетарианец все же не овощ, а ужас перед социалиста­
ми полковник разделяет.— В общем, с поборниками равен­
ства. А я всегда говорю: мы не равны и равны не будем. Ес­
ли вы разделите поровну собственность, она вернется в те
же руки. Это — закон природы. Тот, кто думает обойти за­
кон природы, безумен, как... э-э-э...
Стараясь изгнать навязчивый образ, он вспомнил было
із


мартовского зайца, но девушка раньше закончила фразу.
Спокойно улыбнувшись, она сказала:
— Как шляпник полковника Крейна.
Мы будем только справедливы, если скажем, что Вер­
нон-Смит бежал, как от взрыва. Но мы не скажем, что он
бросил даму в беде,— в отличие от него она ничуть не рас­
терялась. Двое оставшихся не обратили на него внимания;
они смотрели друг на друга и улыбались.
— По-моему, вы храбрее всех в Англии,— сказала Од­
ри.— Я не о войне и не об орденах. Да, я кое-что про вас
знаю. Одного я не знаю: зачем вы это делаете?
— По-моему, это вы храбрее всех,— отвечал он.— Во
всяком случае, тут, у нас. Я хожу неделю, как последний
дурак, и жду. А они молчат. Кажется, они боятся сказать не
то.
— Они безнадежны,— заметила мисс Смит.— Они не
носят капустных шляп, но вместо головы у них репа.
— Нет,— мягко сказал полковник,— у меня здесь много
добрых соседей, в том числе и ваш кузен. Поверьте мне, в
условностях есть смысл, и мир умней, чем кажется. Вы мо­
лоды, а потому нетерпимы. Но вы не боитесь борьбы, а это
лучшее в нетерпимости и молодости. Когда вы сказали про
шляпника, честное слово, вы были как Бритомарта.
— Это кто, суффражистка из «Королевы фей»? — спро­
сила девушка.— Боюсь, я забыла литературу. Понимаете, я
художник, а это, кажется, сужает кругозор. Ну что за лоще­
ные пошляки! Вы только подумайте, как он говорил о соци­
алистах.
— Да, он судил немного поверхностно,— улыбнулся
полковник.
— Вот почему,— закончила она,— я восхищаюсь вашей
шляпой, хотя и не знаю, зачем вы ее носите.
Этот обычный разговор странно повлиял на полковника.
Какое-то тепло охватило его и чувство резкой перемены, ко­
торого он не испытывал с войны. Внезапное решение сложи­
лось в его уме, и он сказал, словно шагнул через границу:
— Мисс Смит, могу ли я просить вас еще об одной услу­
ге? Это не принято, но вы ведь не любите условностей. Если
вы окажете мне честь и придете ко мне завтра, в половине
второго, вы услышите всю правду. Вернее, увидите.
— Конечно, приду,— сказала противница условно­
стей.— Спасибо вам большое.
Полковник проявил особый интерес к предстоящему за14


втраку. Как многие люди его типа, он умел угостить друзей.
Он понимал, что молодые женщины плохо разбираются в
винах, а эмансипированные — тем более. Он был добр и ра­
душен и любил порадовать гостей едой, как радуют ребенка
елкой. Почему же он волновался, словно сам стал ребенком?
Почему не мог уснуть от счастья, как дети перед Рождест­
вом? Почему допоздна бродил по саду, яростно попыхивая
сигарой? Когда он смотрел на пурпурные ирисы и на серый
ночной пруд, чувства его переходили от серого к пурпурно­
му. Ему недавно перевалило за сорок, но он не знал, что
легкомысленная дерзость лишь увяла и выцвела на время,
пока не почувствовал, как растет в нем торжественное тще­
славие юности. Порой он смотрел на чересчур живописные
очертания соседней виллы, темневшей на лунном небе, и
ему казалось, что он слышит голос, а может, и смех.
Друг, посетивший наутро полковника, никак на него не
походил. Рассеянный, не очень аккуратный, в старом спор­
тивном костюме, он тщетно приглаживал прямые волосы то­
го темно-рыжего цвета, который называют каштановым, и
как-то странно вдвигал в галстук тяжелую, чисто выбритую
челюсть. Фамилия его была Гуд, занимался он юриспруден­
цией, но пришел не по делу. Спокойно и приветливо поздо­
ровавшись с Крейном, он улыбнулся старому слуге, как
улыбаются старой остроте, и выказал признаки голода.
День был очень теплый, светлый, и все в саду сверкало.
Божок приятно ухмылялся, пугало щеголяло новой шляпой,
ирисы у пруда колыхались на ветру, и полковник подумал о
флагах перед боем.
Она появилась неожиданно, из-за угла. Платье на ней
было синее — темное, но яркое и очень прямое, хотя не
слишком эксцентричное. В утреннем свете она меньше по­
ходила на школьницу и больше на серьезную женщину под
тридцать. Она стала старше и красивей, и эта утренняя
серьезность умилила Крейна. Он с благодарностью вспом­
нил, что чудовищной шляпы больше нет. Столько дней он
носил ее, ни о ком не думая, а в те десять минут у фонаря
почувствовал, что у него выросли ослиные уши.
День был солнечный, и стол накрыли под навесом веран­
ды. Когда все трое уселись, хозяин взглянул на гостью и
сказал:
— Не сочтите меня одним из тех, кого не любит ваш ку­
зен. Надеюсь, я не испорчу вам аппетита, если ограничусь
зеленью.
15


— Как странно! -г удивилась она.— Вы совсем не похо­
жи на вегетарианца.
— В последнее время я похож на идиота,— бесстрастно
сказал он,— а это лучше, чем вегетарианец. Нет, сегодня
особый случай. Впрочем, пускай объяснит Гуд, это скорей
его касается.
— Меня зовут Роберт Оуэн Гуд,— не без усмешки ска­
зал гость.— Наводит на всякие мысли. Но сейчас важно дру­
гое: мой друг смертельно оскорбил меня, обозвав Робин Гу­
дом.
— Мне кажется, это лестно,— сказала Одри Смит.— А
почему он вас так назвал?
— Потому что я настоящий лесной житель.
Тут Арчер внес огромное блюдо и поставил перед хозяи­
ном. Он уже подавал и другие блюда, но это он нес торже­
ственно, как несут на Рождество свиную голову. На блюде
лежал вареный кочан капусты.
— Мне бросили вызов,— продолжал Гуд.— Мой друг
сказал, что я кое-чего не сделаю. В сущности, все так дума­
ют, но я это сделал. А надо заметить, этот самый друг, в пы­
лу насмешки, употребил опрометчивое выражение. Вернее,
он дал опрометчивый обет.
— Я сказал,— торжественно пояснил полковник,— что,
если он это сделает, я съем свою шляпу.
Он наклонился и принялся ее есть. Затем рассудительно
произнес:
— Видите ли, обет надо исполнять буквально или никак.
Можно спорить о том, насколько точно выполнял свой обет
мой друг. Но я решил быть точным. Съесть одну из моих
шляп я не мог. Пришлось завести шляпу, которую можно
съесть. Одежду есть трудно, но еда может стать одеждой.
Мне казалось, что позволительно считать шляпой свой
единственный головной убор. Дурацкий вид — не такая уж
большая плата за верность слову. Когда даешь обет или дер­
жишь пари, всегда чем-нибудь рискуешь.
После этих слов он попросил у гостей прощения и встал
из-за стола.
Девушка тоже встала.
— По-моему, это прекрасно,— сказала она.— Так же
нелепо, как легенды о Граале.
Встал и юрист — довольно резко — и, поглаживая под­
бородок, поглядывал на друга из-под нахмуренных бровей.
— Ну вот, ты и вызвал свидетеля,— сказал он,— а те16


перь я покину зал суда. Мне надо уйти по делу. До свида­
ния, мисс Смит.
Девушка машинально попрощалась, а Крейн очнулся и
устремился за своим другом.
— Оуэн,— быстро сказал он,— жаль, что ты уходишь.
Ты правда спешишь?
— Да,— серьезно ответил Гуд.— Мое дело очень важ­
ное.— Углы его рта дрогнули.— Понимаешь, женюсь.
— О, черт!— воскликнул полковник.
— Спасибо за поздравления,— сказал ехидный Гуд.—
Да, я серьезно обдумал. Я даже решил, на ком женюсь. Она
знает, ее предупредили.
— Прости,— растерянно сказал Крейн,— конечно, я те­
бя поздравляю, а ее — еще больше. Я очень рад. Понима­
ешь, я просто удивился. Не потому...
— А почему? — спросил Гуд.— Наверное, ты думал, что
я останусь старым холостяком? Знаешь, я понял, что дело
тут не в годах. Такие, как я, старятся по собственной воле.
В жизни куда больше выбора и меньше случайностей, чем
думают нынешние фаталисты. Для некоторых судьба силь­
нее времени. Они не потому холосты, что стары; они стары,
потому что холосты.
— Ты не прав,— серьезно сказал Крейн.— Я удивился
не этому. Я совсем не вижу ничего странного... скорее, нао­
борот... как будто все правильней, чем думаешь... как буд­
то... в общем, я тебя поздравляю.
— Я скоро все тебе расскажу,— сказал Гуд.— Пока важ­
но одно: из-за нее я это сделал. Я совершил невозможное,
но поверь — невозможнее всего она сама.
— Что же, не буду тебя отрывать от столь невозможного
дела,— улыбнулся Крейн.— Право, я очень рад. До свида­
ния.
Трудно описать, что он чувствовал, взирая сзади на
квадратные плечи и рыжую гриву гостя. Когда он повернул­
ся и поспешил к гостье, все стало каким-то новым, неразум­
ным и легким. Он не мог бы сказать, в чем тут связь, он да­
же не знал, есть ли она вообще. Полковник был далеко не
глуп, но привык глядеть на вещи извне; как солдаты или
ученые, он редко в себе копался. И сейчас он не совсем по­
нял, почему все так изменилось. Конечно, он очень любил
Гуда, но любил и других, и они женились, а садик оставался
прежним. Будь тут дело в дружбе, он скорее беспокоился
бы, не ошибся ли его друг, или ревновал бы к невесте. Нет,
17


причина была иная, не совсем понятная, и непонятного ста­
новилось все больше. Мир, где коронуют себя капустой и
женятся очертя голову, казался новым и странным, и нелег­
ко было понять живущих в нем людей — в том числе самого
себя. Цветы в кадках стали яркими и незнакомыми, и даже
овощи не огорчали его воспоминанием. Будь он пророком
или ясновидящим, он увидел бы, как зеленые ряды капусты
уходят за горизонт, словно море. Он стоял у начала повести,
которая не закончилась, пока зеленый пожар не охватил
всю землю. Но он был человеком дела, а не пророком, и не
всегда понимал, что делает. Он был прост, как древний ге­
рой или патриарх на заре мира, не знавший, как велики его
деяния. Сейчас он чувствовал, что занялась заря — и боль­
ше ничего.
Одри Смит стояла довольно близко — ведь, провожая го­
стя, Крейн отошел недалеко,— но он увидел ее в зеленой
рамке сада, и ему показалось, что ее платье еще синее от
дали. А когда она заговорила, ее голос звучал иначе — при­
ветливо и как бы издалека, словно она окликает друга. Это
растрогало его необычайно, хотя она только и сказала:
— Где ваша старая шляпа?
— Она уже не моя,— серьезно ответил он.— Пришлось,
ничего не поделаешь. Кажется, пугало в ней ходит.
— Пойдемте посмотрим на пугало!— воскликнула она.
Он повел ее в огород и показал его достопримечательно­
сти — от Арчера, важно опиравшегося на лопату, до божка,
ухмылявшегося у края грядки. Говорил он все торжествен­
ней и не понимал ни слова.
Наконец она рассеянно, почти грубо прервала его, но ее
карие глаза смотрели ясно и радостно.
— Не говорите вы так!— воскликнула она.— Можно по­
думать, что мы в глуши. А это... это просто рай... У вас так
красиво...
Именно тогда потерявший шляпу полковник потерял и
голову. Темный и прямой на причудливом фоне огорода, он
в самой традиционной манере предложил даме все, чем вла­
дел, включая капусту и пугало. Когда он называл капусту,
смешное воспоминание бумерангом возвратилось к нему и
стало возвышенным.
— И лишнего тут много,— мрачно заключил он.— Пуга­
ло, и божок, и глупый человек, опутанный условностями.
— Особенно когда выбирает шляпу,— сказала она.
— Боюсь, это исключение,— серьезно возразил он.-— Вы
18


редко такое увидите, у меня очень скучно. Я полюбил вас,
иначе не мог, но вы — из другого мира, где говорят, что ду­
мают, и не понимают ни наших умолчаний, ни наших пред­
рассудков.
— Да, мы наглые,— признала она,— и вы простите ме­
ня, если я скажу, что думаю.
— Лучшего я не заслужил, наверное,— печально отве­
тил он.
— Я тоже, кажется, вас полюбила,— спокойно сказала
она.— Не знаю, причем тут время. Вы самый поразитель­
ный человек, которого я видела.
— Господи, помилуй!— почти беспомощно воскликнул
он.— Боюсь, вы ошибаетесь. Что-что, а на оригинальность я
никогда не претендовал.
— Вот именно!— подхватила она.— Я видела очень мно­
гих людей, претендующих на оригинальность. Конечно, они
готовы одеться в капусту. Они бы и в тыкву залезли, если
бы могли. Они бы ходили в одном салате. Ведь они это дела­
ют ради моды, неумолимой богемной моды. Отрицание ус­
ловностей — их условность. Я и сама так могу, это очень за­
нятно, но я всегда распознаю смелость и силу. У них все
зыбко, все бесформенно. А поистине сильный может создать
форму и разбить ее. Тот, кто жертвует ради слова двад­
цатью годами условности — настоящий* человек и властелин
судьбы.
— Какой там властелин!— сказал Крейн.— Интересно,
когда же я перестал владеть своей судьбой — вчера или вот
сейчас?
Он стоял перед ней, как рыцарь в тяжелых доспехах. Да,
этот старый образ тут очень уместен. Все стало так непохо­
же на то, чем он прежде жил, на рутину его бесконечных
будней, что дух его не сразу взорвал броню. Если бы он по­
ступил, как поступает в такую минуту всякий, он не мог бы
испытать высшей радости. Он был из тех, для кого естествен
ритуал. Почти неуловимая музыка его души напоминала не
пляску, а чинный старинный танец. Не случайно он создал
этот сад, и выложенный камнем пруд, и высокую живую из­
городь. Полковник склонился и поцеловал даме руку.
— Как хорошо!— сказала она.— Вам не хватает парика
и шпаги.
— Простите,— сказал он.— Ни один современный муж­
чина не достоин вас. Надеюсь, я все-таки не совсем совре­
менный.
19


— Никогда не носите эту шляпу!— воскликнула она,
указывая на проломленный цилиндр.
— По правде говоря,— кротко ответил он,— я и не соби­
рался.
— Какой вы глупый!— сказала она.— Не эту самую, а
вообще... Ничего нет красивей капусты.
— Ну, что вы,— начал он, но она смотрела на него со­
вершенно серьезно.
— Вы же знаете, я художница и мало смыслю в литера­
туре. У книжных людей слова стоят между ними и миром. А
мы видим вещи, не имена. Для вас капуста смешная, пото­
му что у нее смешное, глупое имя вроде «пусто» или «ка­
пут». А она совсем не смешная. Вы бы это поняли, если бы
вам пришлось ее писать. Разве вы не знаете, почему вели­
кие художники писали капусту? Они видели цвет и ли­
нию — прекрасную линию, прекрасный цвет.
— Может быть, на картине...— неуверенно начал он.
Она громко рассмеялась.
— Ох, какой вы глупый!— повторила она.— Неужели
вы не понимаете, что это было красиво? Тюрбан из листьев,
а кочерыжка — острие шлема. Как у Рембрандта — шлем,
окутанный тюрбаном, и бронзовое лицо в зеленой и пурпур­
ной тени. Вот что видят художники, у которых голова сво­
бодна от слов! А вы еще просите прощения, что не надели
эту черную трубу. Вы же ходили как царь в цветной короне.
Вы и были тут царем — все вас боялись.
Он попытался возразить, но она засмеялась чуть задор­
нее.
— Если бы вы еще продержались, они бы все надели
овощные шляпы. Честное слово, мой кузен стоял недавно
над грядкой с лопатой в руке.
Она помолчала и спросила с прелестной непоследова­
тельностью:
— А что такое сделал мистер Гуд?
Но рассказы эти — шиворот-навыворот и рассказывать
их надо задом наперед. Те, кто хочет узнать ответ на ее
вопрос, должны пойти на скучнейший из подвигов и прочи­
тать второй рассказ.
А в перерыве между пытками пусть отдохнут.


НЕЖДАННАЯ УДАЧА ОУЭНА ГУДА

Подвижники, прочитавшие до конца рассказ о непри­
глядном наряде, знают, что деяния полковника были первы­
ми в ряду деяний, которые обычно считают невозможными,
как подвиги рыцарей короля Артура. Сейчас полковник бу­
дет играть второстепенную роль, и мы скажем, что ко вре­
мени вышеизложенных событий его давно знали и чтили
как респектабельного темнолицего офицера в отставке, ко­
торый живет в предместье Лондона и изучает первобытные
мифы. Однако загар и знание мифов он приобрел раньше,
чем респектабельность и дом. В молодости он был путешест­
венником, беспокойным и даже отчаянным; и в рассказе по­
является потому, что принадлежал в ту пору к кружку мо­
лодых людей, чья отвага Граничила с .сумасбродством. Все
они были чудаками, причем одни исповедовали мятежные
взгляды, другие — отсталые, а третьи — и те, и другие.
Среди последних был Роберт Оуэн Гуд, не совсем законо­
послушный законник, герой нашего рассказа.
Гуд больше всех дружил с Крейном и меньше всех на не­
го походил. Он был домоседом, Крейн — бродягой; он не
терпел условностей, Крейн их любил. Имена Роберт Оуэн
свидетельствовали о семейной традиции, но вместе с мятежностью он унаследовал немного денег и мог наслаждаться
свободой, скитаясь и мечтая в холмах между Северном и
Темзой. Особенно он любил удить на одном островке. Здесь,
в верховьях Темзы, часто видели странного человека в ста­
ром сером костюме, С рыжей гривой и тяжелым наполеонов­
ским подбородком. В тот день, о котором пойдет речь, над
ним стоял его добрый друг, отправлявшийся в одну из своих
одиссей по южным морям.
— Ну,— укоризненно спросил нетерпеливый путешест­
венник,— поймал что-нибудь?
— Ты как-то спрашивал меня,— ответил рыболов,— по­
чему я считаю тебя материалистом. Вот поэтому.
21


— Если надо выбирать между матерйализмом и безуми­
ем,— фыркнул Крейн,— я за материализм.
— Ты не прав,— отвечал Гуд.— Твои причуды безумнее
моих, да и пользы от них меньше. Когда вы видите у реки
человека с удочкой, вы непременно спросите, что он пой­
мал. А вот вас, охотников на крупную дичь, никто ни о чем
не спрашивает. Ваш слоновый улов велик, но незаметен; на­
верное, сдаете на хранение. Все у вас скромно скрыто пес­
ком, прахом и далью. А я ловлю то, что неуловимей рыбы:
душу Англии.
— Скорей ты схватишь тут насморк,— сказал Крейн.—
Мечтать — неплохо, но всему свое время.
Тут вещая туча должна была скрыть солнце, как окута­
ла тень тайны это место рассказа. Ведь именно тогда
Джеймс Крейн изрек славное пророчество, на котором и
зиждется наша невероятная повесть. Минуту спустя, долж­
но быть, он и не помнил своих слов. Минуту спустя стран­
ная туча уже сползла с солнца.
Пророчество обернулось поговоркой (в свое время много­
терпеливый читатель узнает, какой именно). В сущности,
вся беседа состояла из поговорок и пословиц; их любят та­
кие, как Гуд, чье сердце — в английской деревне. Однако на
сей раз первым был Крейн.
— Ну хорошо, ты любишь Англию,— сказал он.— Но
если ты думаешь ей помочь, не жди, пока у тебя под ногами
вырастет трава.
— Этого я и хочу,— отвечал Гуд.— Об этом и мечтают
твои измученные горожане. Представь, что бедняга клерк
идет и видит, как у него из-под ног растет волшебный ковер.
Ведь это сущая сказка.
— Он не сидит камнем, как ты,— возразил Крейн.— У
тебя скоро ноги обовьет плющ. Тоже вроде сказки. Жаль,
поговорки такой нет.
— Ничего, поговорок у меня в голове вполне хватит!—
засмеялся Гуд.— Напомню тебе о камне, который мхом не
обрастет.
— Да, я катящийся камень,— ответил Крейн.— Я ка­
чусь по земле, как земля катится по небу. Но помни: мхом
обрастает только один камень.
— Какой, о мой шустрый камневед?
— Могильный,— сказал Крейн.
Гуд склонил длинное лицо над бездной, отражавшей ча­
щи. Наконец он сказал:
22


— Там не только мох. Там и слово «Resurgam»
.
*
— Может, и воскреснешь,— великодушно согласился
Крейн.— Трубе придется нелегко, пока она тебя разбудит.
Опоздаешь к Суду!
— В настоящей пьесе,— сказал Гуд,— я ответил бы, что
лучше опоздать тебе. Но христианам не к лицу так про­
щаться. Ты правда сегодня уезжаешь?
—• Да, вечером,— ответил Крейн.— Конечно, тебя не тя­
нет к моим людоедам на острова?
— Предпочитаю мой собственный остров,— сказал Оуэн
Гуд.
Друг его ушел, а он, не двигаясь, смотрел на тихий пе­
ревернутый мир в зеленом зеркале речки. Рыболовы часто
сидят так, но нелегко было понять, интересуется ли рыбой
наш одинокий законник. Он гордо носил в кармане томик
Исаака Уолтона, потому что любил старые английские сти­
хи не меньше, чем старые английские ландшафты. Но рыбо­
ловом он был не слишком искусным.
Дело в том, что Оуэн Гуд поведал другу не о всех чарах,
влекущих его к островку в верховьях Темзы. Если бы он
сказал, что надеется поймать столько же рыбы, как апосто­
лы, или морского змия, или кита, проглотившего Иону, он
выражался бы довольно точно. Оуэн Гуд ловил то, что редко
ловят рыболовы,— юношеский сон, давнее чудо, случивше­
еся в этих пустынных местах.
За несколько лет до того он удил как-то вечером на ост­
ровке. Сумерки сменились тьмой, солнце оставило по себе
две-три широкие серебряные ленты за черными стволами.
Улетели последние птицы, исчезли все звуки, кроме мягко­
го плеска воды. Вдруг — бесшумно, как призрак — из леса
на другом берегу вышла девушка. Она что-то-сказала, он не
понял и что-то ответил. Была она в белом и держала охапку
колокольчиков. Прямая золотистая челка закрывала ее лоб;
лицо было бледно, как слоновая кость, и бледные веки тре­
вожно вздрагивали.
Он ощутил, что непроходимо глуп, но говорил, кажется,
связно — она не уходила, и даже занятно — она засмеялась.
И тут случилось то, чего он так и не понял, хотя любил ко­
паться в себе. Она взмахнула рукой и выронила синие цве­
ты. Вихрь подхватил его; ему стало ясно, что начались чу­
деса, как в сказке или в эпосе, и все земное — их ничтож*

Да воскресну (лат.).

23


ный знак. Еще не понимая, где он, он стоял весь мокрый на
берегу — по-видимому, он бросился в воду и спас цветы,
как ребенка. Из всех ее слов он запомнил одну только фра­
зу: «Вы же насмерть простудитесь».
Простудиться он простудился, но не умер, хотя мысль о
смерти была вровень с его чувствами. Врач, которому при­
шлось кое-что рассказать, весьма заинтересовался тем, что
удостоился услышать. Он увлекался генеалогией и судьбой
знатных семейств и, поднапрягшись, вывел, что таинствен­
ная дама — Элизабет Сеймур из Марли-Корта. О таких ве­
щах он говорил почтительно, даже подобострастно, носил
фамилию Хантер и позже поселился неподалеку от Крейна.
Как и Гуд, он восхищался ландшафтом и считал, что тот
обязан своей прелестью заботам и умению владельцев Мар­
ли-Корта.
— Такие помещики и создали Англию,— сказал он.—
Хорошо радикалам болтать, но где бы мы были без них?
— Я тоже за помещиков,— не без усталости ответил
Гуд.— Я так их люблю, что хотел бы их размножить. По­
больше, побольше помещиков! Сотни и тысячи...
Не знаю, разделял ли доктор Хантер его пыл и понял ли
его слова. Сам же Гуд вспоминал поздней эту беседу, если
вообще мог вспоминать какие-нибудь беседы, кроме одной.
Не буду скрывать от умного, но утомленного читателя,
что все это и побудило Гуда сидеть часами на островке, гля­
дя на другой берег. Шли годы, уходила молодость, прибли­
жался средний возраст, а Гуд все возвращался сюда, ждал и
не дождался. Впрочем, заглянув поглубже, мы даже не по­
смеем сказать, что он ждал. Просто этот уголок стал храни­
лищем святыни, и Гуд хотел видеть все, что бы здесь ни
случилось. Так и вышло, он все увидел; а еще задолго до
конца нашей повести случились здесь дела довольно стран­
ные.
Однажды утром из леса вышел пыльный человек, тащив­
ший пыльные доски, и принялся сколачивать деревянный
щит, на котором огромными буквами было написано «Про­
дается». Впервые за это время Гуд бросил удочку, встал и
громко спросил, в чем дело. Человек отвечал ему терпеливо
и добродушно, но, кажется, решил, что говорит с беглым су­
масшедшим.
Так началось то, что стало для Гуда истинным кошма­
ром. Перемены шли неспешно, годами, и ему казалось, что
он беспомощен и связан, как во сне. Он зловеще смеялся,
24


вспоминая, что теперь человека считают властелином своей
судьбы, а он не может охранить воздух от яда и тишину от
адских звуков. Что-то есть, мрачно думал он, в простодуш­
ных восторгах Хантера. Что-то есть в самой грубой и даже
варварской аристократии. Феодалы совершали набеги, наде­
вали на рабов ошейники, а порой и вешали кого-нибудь. Но
они не вели упорной войны против наших пяти чувстр.
Бесформенное чудище пухло, росло и даже размножа­
лось без явного деления клеток. И вот на берегу оказалась
целая толпа черных строений, увенчанных высокой трубой,
из которой шел дым прямо в безответное небо. На земле ва­
лялись лом и мусор, а ржавая балка лежала как раз там, где
стояла, выйдя из леса, девушка с колокольчиками.
Он не покинул острова. При всей романтической склон­
ности к оседлой сельской жизни, он недаром родился в семье
старого мятежника. Отец недаром нарек его Робертом
Оуэном, а друзья называли Робин Гудом. Правда, иногда
сердце его падало, но чаще он воинственно шагал по остро­
ву, радуясь, что лесные цветы реют так близко от гнусных
построек, и бормотал: «Выкинем флаги на гребень стены!»
Как-то утром, когда восход еще сиял за темной глыбой
фабрики и свет атласным покровом лежал на реке, по атла­
су заскользило что-то потемнее и погрубее — тонкая струй­
ка жидкости, не смешивающаяся с водой, но извивающаяся
по ней, как червь. Оуэн Гуд смотрел на нее, как смотрят на
змею. Подобно змее, она поблескивала матово и довольно
красиво, но для него воплощала зло, - словно змий-искуси­
тель, заползший в рай. Через несколько дней змеи размно­
жились: несколько ручейков поползли по реке, не смешива­
ясь с ней, как не смешиваются с водой зловещие зелья
ведьм. Позже появилась темная жидкость, уже не претенду­
ющая на красоту,— бурые, тяжелые, широкие пятна.
Гуд до самого конца смутно представлял себе назначение
фабрики. В деревне говорили, что производят тут краски
для волос, но пахло скорее мыловаренным заводом, и он
предположил, что здесь нашли золотую середину между
краской и мылом — какое-то сверхученое косметическое
средство. Такие средства особенно вошли в моду с тех пор,
как профессор Хейк написал свой труд о лечебной пользе
косметики, и Гуд часто видел теперь на лужайках своего
детства большие плакаты: «К чему стариться?», с которых
недостойно скалилась какая-то дама.
Решив разузнать побольше, Гуд стал наводить справки.
25


Очень долго он писал без ответа; крупные фирмы так же не­
деловиты, как государственные учреждения, толку от них
не больше, а манеры у них куда хуже. Но в конце концов он
добился свидания и встретился с теми, кого хотел увидеть.
Одним из них был сэр Сэмюел Блисс, не оказавший еще
тех услуг, благодаря которым все мы знаем его под именем
лорда Нормантауэрса. Вторым был его управляющий, мис­
тер Лоу; тучный, толстоносый, в толстых перстнях, он гля­
дел на всех подозрительным, налитым обидой взором, слов­
но боялся суда. Третьим был наш старый друг, доктор Хорее
Хантер; он стал теперь медицинским инспектором и отвечал
за санитарное состояние округи. Четвертый же удивил Гуда
больше всего; их собеседование почтил присутствием сам
профессор Хейк, совершивший переворот в современном
уме своими открытиями о связи румянца со здоровьем. Ког­
да Гуд узнал, кто это, мрачная улыбка осветила его лицо.
Для данного случая профессор припас еще более инте­
ресную теорию. Говорил он последним и свою теорию изло­
жил как окончательный приговор. Управляющий уже заве­
рил, что нефть просто не может течь в воду, так как на фаб­
рике ею мало пользуются. Сэр Сэмюел сообщил — сердито
и даже небрежно,— что он открыл для народа несколько
парков и построил рабочим бараки, обставленные с большим
вкусом, так что никто не вправе обвинить его в равнодушии
к красоте. Тут-то профессор и изложил учение о предохра­
нительной пленке. Если тонкий слой нефти, сказал он, и по­
явился в воде, это не важно, с водой он не смешивается, она
только станет чище. Нефть — своего рода капсула; так за­
ливают желатином пищу, чтобы ее сохранить.
— Интересная теория...— заметил Гуд.
Сэр Сэмюел Блисс поджался и ощетинился.
— Надеюсь,— выговорил он,— вы не сомневаетесь в
опытности нашего эксперта?
— Ну что вы!— серьезно ответил Гуд.— Я верю, что он
опытен, и верю, что он ваш.
Профессор заморгал, но под его тяжелыми веками что-то
засветилось.
— Если вы намерены так разговаривать... — начал он, но
Гуд его перебил и обратился к Хантеру тоном веселым и
грубым, словно пинок:
— А вы что скажете, дражайший доктор? Когда-то вас не
меньше моего умиляли эти места. Вы говорили, что только
старинные семьи сохраняют прелесть Англии.
26


— Из этого не следует,— ответил врач,— что не надо ве­
рить в прогресс. То-то и плохо с вами, Гуд: вы в прогресс не
верите. Нужно поспевать за временем, а кто-нибудь всегда
от этого страдает. И вообще все не так уж страшно. Когда
пройдет новый билль, придется пользоваться фильтром Бел­
тона.
— Понимаю...— задумчиво сказал Гуд.— Сперва вы му­
тите воду ради денег, а потом вынуждаете очищать ее и ста­
вите это себе в заслугу.
— Не пойму, о чем вы говорите,— запальчиво сказал
Хантер.
— Сейчас я думал о мистере Белтоне,— ответил Гуд.—
Хорошо бы его пригласить. Такая теплая собралась компа­
ния.
— Не вижу смысла в этом нелепом разговоре!— сказал
сэр Сэмюел.
— Не называйте нелепой теорию бедного профессора!—
возмутился Гуд.— Вы ведь не считаете, что эти вещества
переморят всю рыбу?
— Конечно нет,— резко ответил Хантер.
— Она приспособится к масляной среде,— мечтательно
продолжал Гуд.— Полюбит нефть...
— Ну, знаете, мне некогда слушать глупости!— сказал
Хантер и хотел было идти, но Гуд преградил ему путь, пря­
мо глядя на него.
— Не называйте глупостью естественный отбор,— ска­
зал он.— О нем я знаю все. Я не берусь судить, попадут ли
масла в воду,— я не разбираюсь в технике. Я не разберу,
гремят ли ваши чертовы машины,— я не изучал акустики.
Я не пойму, сильно воняет или нет,— я не читал вашей
книги «Обоняние». Но о приспособлении к среде я знаю все.
Я знаю, что некоторые низшие организмы изменяются вме­
сте с условиями. Я знаю, что есть существа, которые при­
способляются к любой грязи и пакости. Когда кругом за­
тишье, они притихают; когда кругом кипит, они кипят; ког­
да кругом гнусно, они гнусны. Спасибо, что вы меня в этом
убедили.
Не ожидая ответа, он поклонился и поспешно вышел.
Так пришел конец знаменитой дискуссии о правах жителей
прибрежной полосы, а может — и чистоте Темзы, и всей
старой Англии со всем хорошим и плохим, что в ней было.
Широкая публика так и не узнала подробностей — по
крайней мере до тех пор, пока не разыгралась катастрофа.
27


Правда, об этом немного поговорили через месяц-другой,
когда доктор Хорее Хантер выставил свою кандидатуру в
парламент. Человека два поинтересовались, как он предотв­
ращает загрязнение воды. Величайший из современных ги­
гиенистов, профессор Хейк, написал в интересах науки, что
врач может поступить только так, как поступил Хантер. По
счастливой случайности, промышленный заправила этих
мест, сэр Сэмюел Блисс, серьезно взвесив все «за» и «про­
тив», решил голосовать за Хантера. Знаменитый организа­
тор вел себя как истый философ, но мистер Лоу, его управ­
ляющий, оказался практичней и настойчивей. И вот голу­
бые ленты — знак хантерианцев — украсили железные бал­
ки, деревянные столбы фабрики и тех, кто сновал между ни­
ми и звался «рабочими руками».
Гуд выборами не интересовался, но участие в них при­
нял. Все же он был юристом — ленивым, но знающим. Без
всякой надежды, из чистого духа противоречия, он подал
иск и защиту своих интересов взял на себя. Ссылаясь на за­
кон Генриха III, он требовал привлечь к ответственности
тех, кто распугивает рыбу, принадлежащую подданным ко­
роля, живущим в долине Темзы. Судья похвалил его уме­
лость и знания, но ходатайство отклонил, ссылаясь на пре­
цеденты. Он указал, что еще нет способа определить, нали­
цо ли тот «плотский страх», о котором идет речь в законе.
Толкуя закон Ричарда II против ведьм, пугавших детей,
крупные авторитеты считали, что ребенок «должен явиться
в суд и лично поведать о своем страхе». Поскольку ни одна
рыба не явилась, судья склонился на сторону ответчика. В
сущности, судья умел оценить и свою, и чужую логику, но
предпочел свою. Ведь наши судьи не связаны сводом зако­
нов — они прогрессивны, как Хантер, и, по велению прин­
ципа, не отстают от новых сил века, особенно от тех, кото­
рые можно встретить на званом обеде.
Однако этот неудачный процесс повлек за собой то, что
затмило его сиянием славы. Оуэн Гуд вышел из зала суда и
свернул к вокзалу. Шел он, как всегда, мрачно задумав­
шись, но видел много лиц, и впервые ему пришло в голову,
что на свете живет очень много народу. И на перроне мель­
кали лица, а он рассеянно скользил по ним взглядом, как
вдруг увидел одно, и оно поразило его, как лицо покойника.
Она спокойно вышла из буфета; в руке у нее, как у мно­
гих других, был саквояж. По непонятной извращенности
ума, хранящего святыню, Гуд не мог представить себе, что28


бы она была не в белом и выходила не из леса. Сейчас он
совсем смешался — синее шло ей не меньше белого, а в том
лесу недоставало буфета и перрона. .
Она остановилась; дрожащие, бледные веки поднялись, и
он увидел серо-голубые глаза.
— Господи!— сказала она.— Вы тот мальчик, который
прыгнул в реку.
— Я уже не мальчик,— сказал Гуд,— но в реку готов
броситься.
— Только не бросайтесь под поезд!— сказала она.
— По правде говоря,— сказал он,— я думал броситься в
поезд. Вы не возражаете, если я брошусь в ваш?
— Я еду в Биркстед,— растерянно сказала она.
Ему было безразлично, куда она едет; но тут он вспом­
нил, какой полустанок есть на этом пути, и поспешно устре­
мился в вагон. Замелькали ландшафты, а путники довольно
глупо смотрели друг на друга. Наконец она улыбнулась.
— Я слышала о вас от вашего друга,— сказала она.—
Тогда он пришел в первый раз. Вы ведь знакомы с Ханте­
ром?
— Да,— ответил Оуэн, и тень омрачила его счастье.— А
вы... вы хорошо его знаете?
— Довольно хорошо,— сказала Элизабет Сей.мур.
Мрак, окутавший его душу, быстро сгущался, Хантер —
если вспомнить слова Крейна — был не из тех, у кого трава
растет под ногами. Он вполне мог использовать тот случай,
чтобы втереться к Сеймурам. Все на свете было для него
ступенькой лестницы; камень островка стал ступенькой к их
дому, а дом, быть.может, еще одной ступенькой? Гуд понял,
что до сих пор злился отвлеченно. До сих пор он не знал,
что такое ненависть.
Поезд остановился у станции.
— Пожалуйста, выйдите здесь со мной,— резко сказал
Гуд.— У меня к вам большая просьба.
— Какая? — тихо спросила она.
— Соберите букет колокольчиков,— неуверенно и глухо
ответил он.
Она вышла из вагона, и, не говоря ни слова, они пошли
по извилистой деревенской дороге.
— Помню!— сказала она вдруг.— С этого холма виден
ваш островок и лес, где росли колокольчики.
— Пойдем посмотрим,— сказал Оуэн.
Они поднялись на холм и остановились. Внизу черная
29


фабрика изрыгала в воздух зловещий дым, а там, где неког­
да был лес, стояли коробки домов из грязного кирпича.
Гуд заговорил:
— «Итак, когда увидите мерзость запустения, стоящую
на святом месте», тогда и настанет конец света. Пусть бы
кончился сейчас, пока мы здесь, на холме.
Она смотрела вниз, полуоткрыв рот и побледнев еще
сильнее. На ближайшем из ящиков пестрели плакаты, и са­
мый большой гласил: «Голосуйте за Хантера». Гуд вспом­
нил, что наступил последний, ответственный день выборов.
И тут Элизабет спросила:
— Это тот самый Хантер? Он хочет в парламент?
Камень, лежавший на его душе, вспорхнул ввысь, как
орел. Холм, на котором он стоял, показался выше Эвереста.
Во внезапном озарении он понял: она знала бы, хочет ли
Хантер в парламент, если... если бы его опасения были
правдой. Ему стало так легко, что он посмел сказать:
— Я думал, вы слышали. Я думал... Ну, я думал, вы его
любите... не знаю, почему.
— И я не знаю,— сказала Элизабет.— Говорят, он же­
нится на дочке Нормантауэрса. Они ведь купили наше име­
ние.
Роберт Оуэн Гуд помолчал; потом сказал громко и весе­
ло:
— Что ж, голосуйте за Хантера. Чем он плох? Милый,
старый Хантер! Надеюсь, он попадет в парламент. Надеюсь,
он станет премьером. Господи, да пускай его будет импера­
тором Солнечной системы!
— За что это ему? — удивилась она.
— За то, что вы не любите его,— ответил Гуд.
— Вот как!— проговорила она, и легкая дрожь ее голоса
проникла ему в душу, как звон серебряных колокольчиков.
Во вдохновении веселья голос его стал звонче, лицо жи­
вей, моложе и строже, а профиль еще больше похож на мо­
лодого Наполеона. Его широкие плечи, ссутулившиеся над
книгами, выпрямились, и рыжие волосы упали назад с от­
крытого лба.
— Я скажу вам кое-что о нем,— начал он,— и о себе то­
же. Друзья говорят, что я неудачник, мечтатель, и трава
растет у меня под ногами. Я скажу вам, почему я ей не ме­
шал. Через три дня после нашей встречи я виделся с Ханте­
ром. Конечно, он ничего не знал. Но он человек практич­
ный, очень практичный, не какой-нибудь мечтатель. По его
30


тону я понял, что он хочет использовать тот случай — для
себя, а может, и для меня, он ведь добрый... да, он добрый.
Если бы я понял его намек и вступил, так сказать, в компа­
нию, я бы узнал вас намного раньше, и вы были бы не вос­
поминанием, а... знакомой. И я не смог. Судите меня как
хотите — не мог, и все. Я не мог прийти к вам, когда дверь
передо мной распахивал этот угодливый лакей. Я не мог,
чтобы этот самодовольный сноб играл такую роль в моей
жизни. А когда мой лучший друг изрек пророчество, я ему
поверил.
— Какое пророчество? — рассеянно спросила она.
— Сейчас это не важно,— сказал он.— Странные вещи
творятся со мной, и может быть, я еще что-нибудь сделаю.
Но прежде всего я должен объяснить, кто я и зачем жил.
Есть на свете такие люди — я не считаю, что они лучше
всех, но они есть, назло здравомыслящим современным пи­
сателям. Я ходил по миру слепым, я смотрел внутрь — на
вас. Если вы мне снились, я долго был сам не свой, словно
встретил привидение. Я читал серьезных, старых поэтов —
только они были достойны вас. А когда я вас увидел, я ре­
шил — настал конец света, и мы встретились в том мире,
который слишком хорош, чтобы верить .в него.
— Я не думаю,— сказала она,— что в это не надо ве­
рить.
Он взглянул на нее, и радость пронзила его, словно мол­
ния. Даже в лучшую и спокойную пору ее близорукие глаза
трогательно мигали, но сейчас она моргала беспомощно, как
слепая, по другой причине. Глаза ее блестели и слепли от
слез.
— Вы говорили о неудачниках,— ровным голосом сказа­
ла она.— Наверное, многие так назовут и меня, и мою
семью. Во всяком случае, сейчас мы бедны. Не знаю, изве­
стно ли вам, что я даю уроки музыки. Должно быть, нам по­
лагается исчезнуть — мы не приносили пользы. Правда, не­
которые из нас старались не приносить и вреда. А теперь я
скажу вам о тех, кто очень, очень старался. Современные
люди считают, что это все старомодно, как в книге. Ну и
пускай. Они знают нас мало, как и мы их. Но вам, когда вы
так говорите... я должна сказать... Если мы сдержанны, если
мы холодны, если мы осторожны и нелепы — это все пото­
му, что в самой глубине души мы знаем: есть на свете вер­
ность и любовь, которых стоит ждать до конца света. Только
очень страшно, если теперь... когда я дождалась... страшно
31


вам, еще страшнее мне...— Голос ее пресекся, и молчание
сковало ее.
Он шагнул вперед, словно ступил в сердце вихря, и они
встретились на вершине холма, как будто пришли с концов
света.
— Это — как эпос,— сказал он.— Действие, а не слово.
Я слишком долго жил словами.
— О чем вы? — спросила она.
— Я стал человеком дела,— ответил он.— Пока вы были
прошлым, не было настоящего. Пока вы были сном, не было
яви. Но теперь я совершу то, чего никто не совершал.
Он повернулся к долине и выбросил вперед руку, словно
взмахнул мечом.
— Я нарушу пророчество,— крикнул он.— Я брошу вы­
зов оракулу, посмеюсь над злой звездой. Тот, кто звал меня
неудачником, увидит, что я сделал невозможное.
Он кинулся вниз и позвал Элизабет так беспечно, словно
они играли в прятки. Как ни странно, она побежала за ним.
Все дальнейшее еще меньше соответствовало ее тонкости,
скромности и достоинству. Она никогда не могла описать
жуткой бессмыслицы выборов, но у нее осталось смутное
чувство, клоунады и конца света'. Однако фарс не оскорблял
ее, трагедия — не пугала. Она не была возбуждена в обыч­
ном смысле слова; ее держало то, что прочней терпения.
За всю свою одинокую жизнь она не чувствовала так
сильно стен из слоновой кости, но теперь в башне было свет­
ло, словно ее осветили свечами или выложили чистым золо­
том.
Гуд стремительно притащил свою даму на берег реки.
Навстречу им вышел мистер Лоу в отороченном мехом
пальто, застегнутом на все пуговицы. В глазах его полыхну­
ло удивление — или недоверие,— когда Гуд сердечно пред­
ложил ему помощь. Тут на него налетел один из агентов с
пачкой телеграмм. Не хватало агитаторов, не хватало ора­
торов, в каком-то местечке заждалась толпа, Хантер задер­
живался... В своей беде агент готов был схватить хоть клоу­
на и доверить ему дело Великой Партии, не вдаваясь в ню­
ансы его политических взглядов. Ведь вся деловитость и бе­
готня наших дней срывается в последнюю минуту. В тот ве­
чер Роберту Оуэну Гуду разрешили бы идти куда угодно и
говорить что угодно. Интересно, что думала об этом его да­
ма,— быть может, ничего. Как во сне, проходила она через
уродливые, плохо освещенные конторы, где метались, слов32


но кролики, маленькие сердитые люди. Стены были покры­
ты плакатами, изображающими Хантера в единоборстве с
драконом. Чтобы люди не подумали, что Хантер бьет драко­
нов спорта ради, на драконе было написано, кто он такой.
По-видимому, он был «Национальной расточительностью».
Чтобы знали, чем именно сражает его Хантер, на мече сто­
яло «Бережливость». Все это мелькало в счастливом, испу­
ганном сознании Элизабет, и она невольно подумала, что ей
пришлось учиться бережливости и бороться с искушением
расточительности, но она не знала, что это бой с большим
чешуйчатым чудовищем. В самом главном центре они уви­
дели и кандидата в цилиндре, но он забыл о нем и не снял,
здороваясь с дамой. Ей было немного стыдно, что она думает
о таких пустяках, но она обрадовалась, что не выходит за­
муж за кандидата в парламент.
— В трущобы ехать ни к чему,— сказал доктор Хан­
тер.— Там толку не добьешься. Надо бы их уничтожить, да
и народ заодно.
.— Ау нас был прекрасный митинг,— весело вставил
агент.— Нормантауэрс рассказывал анекдоты, и ничего, вы­
держали.
— Да,— сказал Оуэн Гуд, бодро потирая руки,— как у
вас насчет факелов?
— Каких еще факелов? — спросил агент.
— Как? — строго сказал Гуд.— В этот славный час путь
победителя не будут освещать сотни огней? Понятно ли вам,
что народ в едином порыве избрал своего вождя? Что жите­
ли трущоб готовы сжечь последний стул в его честь? Да хоть
бы этот...
Он схватил стул, с которого встал Хантер, и принялся
рьяно его ломать. Его успокоили, но ему удалось увлечь
всех своим предложением.
К ночи организовали шествие, и Хантера в голубых лен­
тах повели к реке, словно его хотели крестить или утопить,
как ведьму. Быть может, Гуд хотел ведьму сжечь — он раз­
махивал факелом, окружая сиянием растерянную физионо­
мию доктора. У реки он вскочил на груду лома и обратился
к толпе с последним словом:
— Сограждане, мы встретились у Темзы, той Темзы, что
для нас, англичан, как Тибр для римлян. Мы встретились в
долине, воспетой английскими поэтами и птицами. Нет ис­
кусства, столь близкого нам, как акварельные пейзажи; нет
акварелей, столь светлых и тонких, как изображения этих
2 Г. Честертон том 3
33


мест. Один из лучших поэтов повторял в своих раздумьях:
«Теки, река, пока не кончу петь».
Говорят, кто-то пытается загрязнить эти воды. Ложь! Те,
кто сейчас встал вровень с нашими певцами и художника­
ми, хранят чистоту реки. Все мы знаем, как прекрасны
фильтры Белтона. Доктор Хантер поддерживает мистера
Белтона. Простите, Белтон поддерживает Хантера. Теки,
река, пока не кончу петь.
Да и все мы поддерживаем доктора Хантера. Я всегда го­
тов и поддержать его, и выдержать. Он — истый прогрес­
сист, и очень приятно смотреть, как он прогрессирует. Хоро­
шо кто-то сказал: «Лежу без сна, средь тишины, и слышу,
как он ползет все выше, выше, выше»! Его многочисленные
местные пациенты объединятся в радости, когда он уйдет в
лучший мир, то есть в Вестминстер. Надеюсь, все меня пра­
вильно поняли. Теки, река, пока не кончу петь.
Сегодня я хочу одного: выразить наше единство. Быть
может, некогда я спорил с Хантером. Но, счастлив сказать,
все это позади — я питаю к нему самые теплые чувства по
причине, о которой говорить не буду, хотя мог бы сказать
немало. И вот, в знак примирения, я торжественно бросаю
факел. Пусть наши распри угаснут в целительной влаге ми­
ра, как гаснет пламя в чистых прохладных водах священной
реки.
Раньше, чем кто-нибудь понял, что он делает, он закру­
тил факел над головой сверкающим колесом и метнул его
метеором в темные глубины.
И тут же раздался короткий крик. Все лица до одного
повернулись к воде. Все лица были видны — освещены зло­
вещим пламенем, поднявшимся над Темзой. Толпа глядела
на него, как смотрят на комету.
— Вот,— крикнул Оуэн Гуд, хватая Элизабет за руку.—
Вот оно, пророчество Крейна!
— Да кто такой Крейн? — спросила она.— И что он
предсказал?
Он мой друг,— объяснил Гуд.— Просто старый друг.
Ему не нравилось, что я сижу над книгой или с удочкой, и
он сказал на том самом островке: «Может, ты и много зна­
ешь, но Темзы тебе не поджечь, готов съесть свою шляпу!»
Повесть о том, как Крейн съел шляпу, читатели могут
вспомнить, оглянувшись на тяжкий пройденный путь.


ДРАГОЦЕННЫЕ ДАРЫ КАПИТАНА ПИРСА

Тем, кто знаком с полковником Крейном и юристом Гу­
дом, будет интересно (или неинтересно) узнать, что рано
поутру они ели яичницу с ветчиной в кабаке «Голубой Бо­
ров», стоящем у поворота дороги, на лесистом холме. Тем,
кто с ними не знаком, мы сообщим, что полковник, сильно
загорелый и безупречно одетый, и казался, и был молчали­
вым; а юрист, рыжий и как бы немного ржавый, молчали­
вым казался. Крейн любил хорошо поесть, а в этом кабачке
кормили лучше, чем в кабачке богемном, и несравненно
лучше, чем в дорогом ресторане. Гуд любил фольклор и
сельские красоты, а в этой долине было так прохладно и ти­
хо, словно западный в’етер попал здесь в ловушку, приру­
чился и стал летним воздухом. Оба любили красоту — ив
женщине, и в пейзаже,— хотя (или потому что) были ро­
мантически преданны своим женам; но девушкой, служив­
шей им — дочерью кабатчика,— залюбовался бы всякий.
Она была тоненькая, тихая, но часто вскидывала голову, не­
ожиданно и живо, словно коричневая птичка. Держалась
она с неосознанным достоинством, ибо отец ее, Джон Харди,
был кабатчиком старого типа, который сродни если не
джентльмену, то йомену. Он немало знал, много умел и ли­
цом походил на Коббета, которого нередко читал зймними
вечерами. Гуд, сохранивший, как и он, устарелую склон­
ность к мятежу, любил с ним потолковать.
И в долине, и в сияющем небе царила тишина, хотя вре­
мя от времени над головой пролетал аэроплан. Мужчины
обращали на него не больше внимания, чем на муху, но де­
вушка, по всем признакам, его замечала. Когда никто не
глядел на нее, она смотрела вверх; когда же на нее глядели,
старательно смотрела вниз.
— Хороший у вас бекон,— сказал полковник.
— Лучший в Англии,— подхватил Гуд,— а ведь по части
завтраков Англия — истинный рай. Не пойму, зачем гор­
диться империей, когда у нас есть яйца и ветчина. Надо бы
2*
35


изобразить на гербе трех свинок и трех кур. Именно они по­
дарили нашим поэтам утреннюю радость. Только тот, кто
позавтракал, как мы, способен написать: «Сгорели свечи, и
веселый день...»
— Значит, бекон и впрямь создал Шекспира,— сказал
полковник.
— Конечно,— сказал юрист и, увидев, что девушка их
слышит, прибавил: — Мы хвалим ваш вкуснейший бекон,
мисс Харди.
— Его все хвалят,— сказала она с законной гордостью.—
Но скоро это кончится. Скоро запретят держать свиней.
— Запретят свиней!— воскликнул потрясенный юрист.
— Глупые свиньи,— сердито сказал полковник.
— Выбирай слова,— сказал Гуд.— Человек ниже
свиньи, если он ее не ценит. Нет, что творится! Как же но­
вое поколение проживет без ветчины? Кстати, о новом по­
колении, где ваш Пирс? Он обещал сюда приехать, поезд
пришел, а его нет.
— Простите, сэр,— несмело и вежливо вставила Джоан
Харди.— Капитан Пирс наверху.
Это могло означать, что тот — в доі^іе, на втором этаже,
но Джоан привычно взглянула в синюю бездну неба. Потом
она ушла, а Оуэн Гуд долго глядел туда же, пока не заметил
наконец аэроплана, сновавшего, как ласточка.
— Что он там делает? — спросил юрист.
— Себя показывает,— объяснил полковник.
— Зачем ему показывать себя нам? — удивился Гуд.
— Незачем,— ответил Крейн.— Он показывает себя
ей.— Помолчал и прибавил: — Хорошенькая девушка.
— Хорошая девушка,— серьезно поправил Гуд.— Ты
уверен, что он ведет себя порядочно?
Крейн помолчал и поморгал.
— Что ж, времена меняются,— сказал он наконец.— Я
человек старомодный, но скажу тебе как твердолобый тори:
он мог выбрать и хуже.
— А я как твердолобый радикал,— ответил Гуд,— скажу
тебе: вряд ли он мог выбрать лучше.
Тем временем своевольный авиатор спустился на полян­
ку у подножья холма и направился к ним. Походил он ско­
рее на поэта и, хотя весьма отличился во время войны, был
из тех, кто стремится победить воздух, а не врага. С той ге­
роической поры его светлые волосы заметно отросли, а си­
ние глаза стали не только веселее, но и воинственней. У
36


свинарника он немного задержался, чтобы поговорить с
Джоан Харди, и, подходя к столу, просто пылал.
— Что за чушь? — орал он.— Что за мерзость? Нет,
больше терпеть нельзя! Я такого натворю...
— Вы достаточно сегодня творили,— сказал Гуд.— Луч­
ше позавтракайте с горя.
— Нет, вы смотрите...— начал Пирс, но Джоан тихо по­
явилась рядом с ним и несмело вмешалась в беседу.
— Какой-то джентльмен,— сказала она,— спрашивает,
можно ли ему с вами поговорить.
Джентльмен этот стоял чуть поодаль вежливо, но так
неподвижно, что человек слабонервный мог бы испугаться.
На нем был столь безукоризненный английский костюм, что
все сразу признали в нем иностранца, но тщетно обрыскали
мыслью Европу, пытаясь угадать, из какой он страны. Судя
по неподвижному, лунообразному, чуть желтоватому лицу,
он мог быть и азиатом. Но когда он открыл рот, они сразу
определили его происхождение.
— Простите, что помешал,— сказал американец.— Ба­
рышня говорит, вы самые лучшие специалисты по этим ме­
стам. Я вот хожу, ищу древности, а их цет и нет. Покажите
мне, пожалуйста, всякие ваши средние века, очень буду
обязан.
Они не сразу оправились от удивления, и он терпеливо
пояснил:
— Я — Енох Оутс. В Мичигане меня все знают. А тут, у
вас, я купил участочек. Посмотрел я нашу планетку, поду­
мал и решил: если у тебя завелся доллар-другой — покупай
землю в таком месте. Вот я и хочу узнать, какие тут самые
лучшие старинные памятники. Эти, средневековые.
Удивление Хилари Пирса сменилось не то восторгом, не
то яростью.
— Средневековые! — возопил он.— Памятники! Вы не
прогадали, мистер Оутс. Я вам покажу старинное здание,
священное здание, такое древнее, что его бы надо перевезти
в Мичиган, как пытались перевезти аббатство Гластонбери.
Он кинулся в угол огорода, размахивая руками, а амери­
канец послушно и вежливо пошел за ним.
— Глядите, пока этот стиль не погиб!— закричал Пирс,
указывая на свинарник.— Средневековей некуда! Скоро их
не будет. Но с ними падет Англия и сотрясется мир.
По лицу американца невозможно было понять, насмеш­
ливо или наивно он спросил:
37


— Вы считаете эту постройку свинарника очень древ­
ней?
— Без всяких сомнений,— твердо ответил Пирс.— Мы
вправе предположить, что в таком самом здании держал
своих питомцев Гурт-Свинопас. Более того! Я убежден, что
данный памятник много древнее. Крупнейшие ученые пола­
гают, что именно здесь недооцененные создания посоветова­
ли блудному сыну вернуться домой. Говорят, мистер Оутс,
что такие памятники скоро исчезнут. Но этого не будет! Мы
не подчинимся вандалам, покусившимся на наши святыни.
Свинарник восстанет во славе! Купола его, башни и шпили
возвестят победу священной свиньи над нечестивым тира­
ном!
— Мне кажется,— сухо сказал Крейн,— мистеру Оутсу
следует осмотреть церковь у реки. Викарий разбирается в
архитектуре и объяснит все лучше, чем мы с вами.
Когда чужеземец ушел, полковник сказал своему моло­
дому другу:
— Некрасиво смеяться над людьми.
Пирс обратил к нему пылающее лицо.
— Я не смеялся,— сказал он и засмеялся, но лицо его
все так же пылало.— Я говорил всерьез. Аллегориями, бытъ
может, но всерьез. Сердито, может быть... Но, поверьте,
пришло время рассердиться. Мы слишком мало сердились. Я
буду бороться за возвращение, за воскресение свиньи. Она
вернется и диким вепрем ринется на своих гонителей.
Он вскинул голову и увидел на вывеске голубого борова,
похожего на геральдических зверей.
— Вот наш герб!— вскричал он.— Мы пойдем в бой под
знаменем Борова!
— Бурные аплодисменты,— сказал Крейн.— На этом и
кончайте, не надо портить собственную речь. Оуэн хочет
посмотреть местную готику, как Оутс. А я посмотрю вашу
машину.
Каменистая тропинка вилась меж кустов и клумб, слов­
но садик вырос по краям лестницы, и на каждом повороте
Гуд спорил с упирающимся Пирсом.
— Не оглядывайтесь на ветчинный рай,— говорил он,—
не то обратитесь в соляной... нет, в горчичный столп. Тво­
рец создал для услады глаз не одних свиней...
— Эй, да где же он? — спросил полковник.
— Свиньи, свиньи...— мечтательно продолжал Гуд.—
Необоримо их очарование в раннюю пору нашей жизни,
38


когда мы слышим в мечтах цокот их копытец, и хвостики их
обвивают нас, как усики винограда.
— Ну что ты несешь!— сказал полковник.
Хилари Пирс действительно исчез. Он нырнул под изго­
родь, вскарабкался вверх по другой, более крутой тропинке,
продрался сквозь кусты, вспрыгнул на забор и увидел оттуда
свинарник и Джоан Харди, спокойно идущую к дому. Тогда
он спрыгнул на дорожку, прямо перед ней. В утреннем свете
все было четким и ярким, как в детской книжке. Пирс сто­
ял, вытянув руки вперед, его желтые волосы совсем растре­
пались в кустах, и похож он был на дурака из сказки.
— Я не могу уйти, пока я с вами не поговорю,— сказал
он.— Ухожу я по делу... да, именно по делу. Когда люди
уходили в поход, они сперва... вот и я... Конечно, не для
всех свинарник — высокий символ, Но я, честное слово... В
общем, вы сами знаете, что я вас люблю.
Джоан Харди это знала, но, словно концентрические
стены замка, ее окружали древние деревенские условности,
прекрасные и строгие, как старый танец или тонкое шитье.
Самой скромной и гордой из всех дам, вытканных на ковре
наших рыцарских рассказов, была та, кого мир и не назвал
бы дамой.
Она молча глядела на него, он — на нее. Головка у нее
была птичья, профиль — соколиный, а цвет ее лица не оп­
ределишь, если мы не назовем его ослепительно-коричне­
вым.
— Вы и впрямь спешите,— сказала она.— Я не хочу,
чтобы со мной объяснялись на бегу.
— Простите,— сказал он.— Да, я спешу, но вас я не то­
роплю. Я просто хотел, чтобы вы знали. Я ничего не сделал,
чтобы заслужить вас, но я нашел себе дело. Вы ведь сами
считаете, что в мои годы нужно трудиться.
— Вы поступили на службу? — простодушно спросила
она.— Я помню, вы говорили, у вас дядя служит в банке?
— Надеюсь, не все мои разговоры были на таком уров­
не,— сказал он, не подозревая ни о том, что она помнит
каждое его слово, ни о том, как мало знает она об идеях и
мечтах, которые казались ему такими важными.— Не то
чтоб на службу... Скорее, это служение... Честно говоря, я
займусь торговлей и торговать буду свиньями.
— Тогда не приезжайте к нам,— сказала она.— Здесь их
скоро запретят, и соседи...
— Не бойтесь,— сказал он.— Я стану деловым и ковар39


ным. Что же до того, чтобы сюда больше не приезжать...
Пишите мне хотя бы каждый час. А я буду присылать вам
подарки.
— Не думаю, что отец разрешит мне принимать их,—
сказала она.
— Попросите его подождать,— серьезно сказал Пирс.—
Пусть он сперва на них посмотрит. Я не думаю, что он их
отвергнет. Они ему понравятся. Он одобрит мой скромный
вкус и здравые деловые принципы. А вы не пугайтесь, я не
буду вас беспокоить, пока всего не совершу. Только знайте,
что для вас я бросаю вызов миру.
Он вспрыгнул на стену и исчез, а Джоан молча верну­
лась в кабачок.
В следующий раз три друга встретились за завтраком со­
всем в другом месте. Полковник пригласил их в свой клуб,
хотя сам ходил туда довольно редко. Первым явился Оуэн
Гуд, и лакей, как ему велели, провел его к столику у окна,
за которым расстилался Грин-парк. Зная военную пункту­
альность полковника, Гуд подумал, что сам спутал время, и
полез в карман, где была зажигалка. Тдм оказалась и газет­
ная заметка, которую он сам, смеха ради, вырезал на днях.
Говорилось в ней вот что:
«В Западных графствах, особенно на шоссе, ведущем в
Бат, мотоциклисты все чаще превышают дозволенную ско­
рость. Как ни странно, нарушителями оказываются в по­
следнее время богатые и респектабельные дамы, прогулива­
ющие домашних животных, которым, по словам хозяек, не­
обходима для здоровья большая скорость, вызывающая
сильный приток воздуха».
Он рассеянно проглядывал эти строки, когда вошел пол­
ковник с газетой в руке.
— Просто смешно!— воскликнул Крейн.— Я не револю­
ционер, не то что ты, но эти правила и запрещения перехо­
дят все границы. Вот, бродячие зверинцы запретили. Опас­
но, видите ли. Деревенские мальчишки не увидят льва, по­
тому что раз в пятьдесят лет кто-нибудь сбегает из клетки.
Но это еще что! Ты знаешь, недавно завели особые поезда,
которые перевозят больных в санатории. Так вот, их тоже
запретили, заразы боятся. Если так пойдет, я сбешусь, как
Хилари.
Хилари Пирс тем временем пришел и слушал его, стран­
но улыбаясь. Улыбка эта удивляла Гуда не меньше, чем га40


зетные заметки. Он переводил глаза с Пирса на газету и с
газеты на Пирса, а тот улыбался все загадочней.
— Сегодня вы не так уж беситесь,— сказал ему Оуэн
Гуд.— Раньше бы вы от таких запретов разнесли крышу.
— Да, запреты неприятные,— сдержанно отвечал
Пирс.— Очень не ко времени. Разрешите взглянуть?
Гуд протянул ему вырезку, и он закивал, повторяя:
— Вот, вот, за это меня и схватили!..
— Кого схватили? — удивился Гуд.
— Меня,— сказал Пирс.— Респектабельную даму. Но я
убежал. Хорошее было зрелище, когда дама перемахнула
через изгородь и поскакала по лугам.
Гуд взглянул на него из-под нахмуренных бровей.
— А что это за домашние животные?
— Свинки,— бесстрастно пояснил Пирс.— Я им так и
сказал: «Домашнее животное, вроде мопса».
— Ах, вон что!— сказал Гуд.— Хотели провезти их на
большой скорости, а вас задержали...
— Сперва я думал одеть их миллионерами,— благодуш­
но поведал авиатор.— Но когда присмотришься, сходство не
такое уж большое...
— Насколько я понимаю,— сказал полковник,— с дру­
гими законами было то же самое?
— Да,— сказал Пирс.— Я их нарушил, я и создал.
— Почему же газеты об этом не пишут? — спросил
Крейн.
— Им не разрешают,— ответил Пирс.— Власти не хотят
меня рекламировать. Когда случится революция, в газетах о
ней не напишут.
Он помолчал, подумал и начал снова:
— Потом я повез бродячий зверинец, оповещая всех, что
в клетках — самые опасные хищники. Потом я возил боль­
ных. Свинки скучали, но условия у них были хоть куда, я
нанял сиделок...
Крейн, рассеянно глядевший в окно, медленно повернул­
ся к друзьям и резко спросил:
— Чем же это кончится? Дальше выкидывать такие шту­
ки невозможно...
Пирс вскочил, и к нему вернулось то романтическое са­
мозабвение, с которым он давал обет у свинарника.
— Невозможно!— воскликнул он.— Вы и сами не знае­
те, что сказали! Все, что я делал до сих пор, возможно и ба­
нально. Теперь я совершу невозможное. Везде, во всех кни41


гах и песнях, сказано, что этого быть не может. Если под
вечер, в четверг, вы придете к каменоломне, напротив ка­
бачка, вы увидите самый символ невозможного, и он будет
таким явным, что даже газеты не сумеют его утаить.
На склоне дня, в то место, где сосновую рощу перерезал.
шрам каменоломни, пришли два еще не старых человека, не
утративших страсти к приключениям, и расположились там,
как на пикник. Оттуда, словно из окна, выходящего на до­
лину, узрели они то, что походило на видение или, точнее,
на комическое светопреставление. Небо на западе сияло ли­
монным светом, выцветавшим в прозрачно-зеленый, и дватри облачка у горизонта были ярко-алыми. Лучи заходяще­
го солнца золотили все и вся, и кабачок казался сказочным
замком.
— Вот тебе для начала небесное знамение,— сказал
Оуэн Гуд.— Странно, но это облако очень похоже на
свинью...
— Или на кита,— откликнулся Крейн и было зевнул,
но, поглядев на небо, встряхнулся. Художники давно заме­
тили, что облака весомы и объемны; однако не до такой же
степени.
— Это не облако,— резко сказал он.— Это дирижабль...
Странная глыба все росла, и чем четче она становилась,
тем невероятней.
— Господи милостивый!— закричал Гуд.— Да это
свинья!
— Дирижабль в виде свиньи,— уточнил полковник.
Над «Голубым Боровом» воздушное чудище встало, и от
него оторвались яркие точки.
— Парашютисты,— сказал полковник.
— Какие странные...— заметил юрист.— Господи, да это
не люди!
С такого расстояния странные парашютисты походили
на ангелов средневековой миниатюры, а небо — на золотой
фон, символизирующий вечность. Спустившись пониже,
они обрели большее свиноподобие. Наконец они исчезли за
деревьями, и путники, взглянув на садик у кабачка, в кото­
ром они вот-вот должны были приземлиться, увидели Джо­
ан Харди. Она стояла у свинарника, подняв птичью головку,
и глядела в небо.
— Странный способ ухаживания!— сказал Крейн.—
Наш влюбленный друг преподносит невозможные дары.
— Да!— закричал Гуд, очнувшись.— Вот оно, это слово!
42


— Какое слово? — спросил Крейн.
— «Невозможно»,— отвечал Гуд.— И он, и мы этим сло­
вом живем. Разве ты не видишь, что он сделал?
— Как не видеть!— сказал полковник.— Но я не вижу,
к чему ты ведешь.
— Он нарушил еще одну поговорку,— объяснил Оуэн.—
Свиньи летают.
— Это удивительно,— признал полковник,— но еще
удивительней, что им не разрешают ходить по земле.
Они пошли по крутому склону холма вниз, в лесной по­
лумрак, теряя ощущение высоты и сверкающей нелепицы
облаков, словно им и вправду было видение; и голос Крейна
звучал в полумгле так, словно он рассказывал свой сон.
— Я другого не пойму,— говорил он.— Как Хилари это
сделал?
— Он удивительный человек,— откликнулся Гуд.— Ты
сам рассказывал, что он творил на фронте. Это не труднее...
— Гораздо труднее,— возразил Крейн.— Там все были
вместе, здесь он один.
— Что ж,— сказал Гуд,— человек творит чудеса, когда
очень захочет, даже если с виду он похож на плохого поэта.
Кажется, я знаю, чего хочет он.'Да, он ее заслужил... это —
час его-славы...
— Все равно не понимаю,— сказал полковник, и эту
часть дела он не понимал еще долго, пока не случилось мно­
го других интересных вещей.
А тем временем Хилари Пирс спустился, как Меркурий,
во впадину каменоломни и направился к Джоан Харди.
— Сейчас не до ложной скромности,— сказал он.— Я
победил. Я принес вам Золотое руно, вернее — золотую ще­
тину. Я превратил свинью в Пегаса. Я пришел к вам во сла­
ве...
— Вы в грязи,— улыбаясь, сказала она.— Эту красную
глину трудно чистить. Щетка ее не возьмет, надо сперва...
— О Господи!— воскликнул Пирс.— Неужели ничто не
вырвет вас из будней? Неужели вы не воскликните хотя бы:
«О, дай мне крылья свиньи!» Что бы вы сказали, если бы я
перевернул землю или поверг себе под ноги солнце и луну?
— Я сказала бы,— все так же улыбаясь, ответила Джо­
ан,— что вас нельзя оставлять без присмотра.
Он глядел на нее минуту-другую, словно не сразу понял;
потом засмеялся внезапно и радостно, словно увидел что-то
наконец и удивился, как же он не видел этого раньше.
43


— Однако и стукаешься же об землю, когда упадешь с
неба,— сказал он,— об землю крестьян и свиней... простите,
это комплимент. Что за штука — здравый смысл, и насколь­
ко он тоньше поэтических выдумок! Особенно когда ему со­
путствует все, что очищает небо и смягчает землю,— красо­
та, и смелость, и достоинство. Да, Джоан, вы правы. Соглас­
ны вы смотреть за мной?
Он схватил ее за руки, и она ответила, улыбаясь:
— Да... только вы идите... вот ваши друзья...
Действительно, Крейн и Гуд шли к ним сквозь сетку
тонких деревьев.
— Поздравьте меня!— крикнул Хилари Пирс.— А я по­
каюсь вам и расскажу новости.
— Какие новости? — спросил Крейн.
Хилари Пирс широко улыбнулся и махнул рукой, указы­
вая на свинок с парашютами.
— Правду сказать,— признался он,— это просто фейер­
верк в честь победы или поражения, как назовете. Больше
нет нужды доставлять их тайно, запрет сняли.
— Сняли? — воскликнул Гуд.— Что ж это? Нелегко вы­
держать, когда сумасшедшие внезапно выздоравливают.
— Сумасшедшие здесь ни при чем,— спокойно ответил
Пирс.— Перемена произошла гораздо выше или гораздо ни­
же. Словом, на той неисповедимой глубине, где Большие
Люди вершат Большие Дела.
— Какие? — спросили Гуд и Крейн.
— Старый Оутс,— отвечал Пирс,— занялся чем-то дру­
гим.
— Причем тут Оутс? — удивился Гуд.— Это тот янки,
который ищет старинные развалины?
— Да,— устало ответил Пирс.— Я тоже думал, что он
ни при чем. Я думал, это наши дельцы и вегетарианцы. Но
нет, они были невинным орудием. Суть в том, что Енох
Оутс — самый крупный в мире поставщик свинины, и это
он не хотел конкуренции. А его воля — закон, как сам он
сказал бы. Теперь, слава Богу, он изобрел какое-то другое
дело.
Если неукротимый читатель хочет узнать, какое же дело
изобрел мистер Оутс, он, как это ни печально, должен тер­
пеливо прочитать историю о его исключительной изобрета­
тельности, а ей предшествует еще одна повесть, без которой
здесь не обойдешься.


ЗАГАДОЧНЫЙ ЗВЕРЬ ПАСТОРА УАЙТА
В летописях содружества странны... людей, творивших
невозможное, говорится о том, что Оуэ« Гуд, ученый юрист,
и Джеймс Крейн, полковник в отставке, сидели как-то под
вечер на маленьком островке, послужившем некогда подмо­
стками для начала любовной истории, с которой терпеливый
читатель, по-видимому, знаком. Оуэн Гуд часто удил здесь
рыбу, но теперь, оторвавшись от любимого дела, беседовал и
ел. Был тут и третий друг, помоложе,— светловолосый, жи­
вой, даже как бы встрепанный человек, на чьей свадьбе не­
давно побывали и полковник, и юрист.
Все трое слыли чудаками; но чудачества пожилых лю­
дей, бросающих миру вызов, непохожи на чудачества юных,
надеющихся изменить мир. Хилари Пирс собирался мир пе­
ревернуть, а старшие друзья смотрели на это, как смотрели
бы на милого им ребенка, играющего ярким шариком. Быть
может, именно поэтому один из них вспомнил об очень ста­
ром друге, и улыбка осветила его длинное, насмешливое,
печальное лицо.
— Кстати,— сказал Оуэн Гуд,— я получил письмо от
Уайта.
Бронзовое лицо полковника тоже осветилось улыбкой.
— И прочитал? — спросил он.
— Да,— ответил Гуд,— хотя и не все понял. Вы не зна­
комы с ним, Хилари? Значит, эта встреча еще впереди...
— А что в нем такого? — заинтересовался Пирс.
— Да ничего...— отрывисто ответил Крейн.— Начинает
он подписью, кончает обращением.
— Вы не прочитаете нам его письмо?..— спросил быв­
ший летчик.
— Пожалуйста,— согласился юрист.— Тайны тут нет, а
была бы — ее все равно не обнаружишь. Дик Уайт — сель­
ский священник. Многие зовут его Диким Уайтом. Когда он
был молод, он был похож на вас. Попробуйте представить
45


себя пятидесятилетним пастором, если воображение выдер­
жит...
Мы уже говорили, что нашу летопись надо читать задом
наперед; и письмо преподобного Ричарда Уайта прекрасно
для этого годится. Когда-то у пастора был смелый и краси­
вый почерк, но спешка и сила мысли превратили его в ис­
тинную клинопись. Содержание письма было такое:
«Дорогой Оуэн! Я все твердо решил. Знаю, что ты возра­
зишь, но здесь ты будешь не прав, потому что бревна — из
других мест и ни к нему, ни к его прислужникам отношения
не имеют. Вообще я все сделал один, вернее — почти один,
хотя такая помощь ни под какой закон не подходит. Наде­
юсь, ты не обидишься. Конечно, ты мне хочешь добра, но
пора нам наконец поговорить начистоту»...
— Вот именно,— сказал полковник.
«Мне надо многое тебе рассказать,— продолжал Оуэн
Гуд.— Знаешь, все вышло лучше, чем я думал. Сперва я бо­
ялся — все же, сам понимаешь, как рыбе зонтик, белый
слон, пятая нога и что там еще. Однако на свете больше того-сего, и прочее, и прочее, в общем — Бог Свое дело знает.
Иногда просто чувствуешь себя в Азии...»
— Да? — спросил полковник.
— Что он имеет в виду? — воскликнул Пирс, теряя по­
следнее терпение.
«Конечно,— продолжал Гуд,— здесь сильно переполо­
шились, а всякие мерзавцы — просто испугались. Чего от
них, собственно, и ждать... Салли сдержанна, как всегда, но
она все в Шотландии да в Шотландии, так что сам понима­
ешь. Иногда мне очень одиноко, но я духом не падаю. На­
верное, это смешно, а все же скажу, что со Снежинкой не
соскучишься...»
— Мне давно не до смеха,— печально проговорил Хила­
ри Пирс.— Какая еще снежинка?
— Девочка, наверное,— предположил полковник.
— А, наверное, девочка,— сказал Пирс.— У него есть
дети?
— Нет,— сказал полковник.— Не женат.
— Он долго любил одну женщину из тех краев,— пояс­
нил Гуд.— Так и не женился. Может быть, Снежинка — се
дочь от «другого»? Совсем как в фильме или в романе. Хотя
тут вот что написано:
«Она пытается мне подражать, они всегда так. Представ46


ляешь, как все перетрусят, если она научится ходить на
двух ногах...»
— Что за чушь!— закричал полковник Крейн.
— Мне кажется,— сказал Гуд,— что это пони. Сперва я
подумал было, что собака или кошка, но собаки служат, да
и кошки поднимаются на задние лапы. Вообще «перетрусят»
для них слишком сильное слово. Правда, тут и пони не
очень подходит, вот слушайте:
«Я научил ее, и она мне приносит все, что я скажу...»
— Да это же обезьяна!— обрадовался Пирс.
— Думал так и я,— сказал Гуд.— Тогда было бы понят­
но про Азию... Но обезьяна на задних лапах — еще обыч­
ней, чем собака. Кроме того, Азия здесь значит что-то боль­
шее. Вот он что пишет: «Теперь я чувствую, что разум мой
движется в новых, точнее — в древних просторах времени
или вечности. Сперва я называл это восточным духом, но
было бы вернее назвать это духом восхода, рассвета, зари,
который никак не похож на жуткий, неподвижно-вязкий
оккультизм. Истинная невинность сочетается здесь с вели­
чием, сила могучей горы — с белизной снегов. Мою собст­
венную веру это не колеблет, а укрепляет, но взгляды мои,
что ни говори, становятся шире. Как видишь, и я сумел оп­
ровергнуть поговорку».
— Последняя фраза мне понятна,— сказал Гуд, склады­
вая письмо.— Все мы опровергаем поговорки.
Хилари Пирс вскочил на ноги и пылко заговорил:
— Ничего страшного нет, когда пишут задом наперед.
Многие думают, что объяснили все в письме, которого и не
писали. Мне безразлично, каких он любит зверей. Все
это — добрые английские чудачества, как у мечтательных
лудильщиков или спятивших сквайров. Оба вы творите Бог
знает что именно в таком роде, и мне это очень нравится.
Но я толкусь среди нынешних людей, видел нынешние чу­
дачества, и, поверьте, они хуже старых. Авиация — тоже
новая штука, я сам ею увлекаюсь, но теперь есть духовная
авиация, которой я боюсь.
— Простите,— вставил Крейн.— Никак не пойму, о чем
вы.
— Конечно!— радостно ответил Пирс.— Это мне и нра­
вится в вас. Но мне не нравится, как ваш друг рассуждает о
широких взглядах и восточных восходах. Многие шарлата­
ны рассуждали так, а вторили им дураки. И вот что я вам
47


скажу: если мы поедем к нему, чтобы посмотреть на эту
Снежинку, мы очень удивимся.
— Что же мы увидим? — спросил Крейн.
— Ничего,— ответил Пирс.
— Почему? — снова спросил Крейн.
— Потому,— сказал Пирс,— что ваш Уайт беседует с
пустотой.
И Хилари Пирс, охваченный сыщицким пылом, принял­
ся расспрашивать всех, кого только можно, о преподобном
Ричарде Уайте.
Он узнал, что Уайт служит в самых глубинах западной
части Сомерсетшира, на землях некоего лорда Арлингтона.
Священник и помещик не ладили, тем более что священник
был гораздо мятежней, чем положено. Особенно возмущала
Уайта нелепость, или аномалия, вызвавшая столько гнева в
Ирландии и в других местах: он никак не соглашался по­
нять, почему дома, построенные или улучшенные арендато­
рами, юридически принадлежат землевладельцу. В знак
протеста он построил себе хижину на холме, у самой грани­
цы Арлингтоновых земель. Этим объяснялись некоторые
фразы — скажем, о бревнах и о приспешниках. Но многое
оставалось тайной, и прежде всего Снежинка.
Как выяснилось, некоторые слышали от священника
примерно те же слова, которые были в письме: «Сперва я
боялся, что это и впрямь обуза...» Никто не помнил этих
слов точно, но все соглашались в том, что речь шла о какойто ненужной, обременительной вещи. Вряд ли это могла
быть Снежинка, о которой он говорил с тем умилением, с
каким говорят о ребенке или котенке. Вряд ли это было но­
вое жилище. По-видимому, в его путаной жизни существо­
вало еще что-то, третье, слабо мерцавшее сквозь хитроспле­
тения строк.
Полковник Крейн никак не мог вспомнить, что же имен­
но писал его друг.
— Ну, как это...— почти сердился он.— Обуза... неудоб­
ство... пятая нога... Кстати, я тоже получил письмо. Покоро­
че и, кажется, попроще.— И он протянул письмо Гуду, ко­
торый и начал его читать.
«Никогда не думал, что даже здесь, в наших краях, в са­
мом Авалоне, люди так запуганы помещиками и крючкотво­
рами. Никто не посмел помочь мне, когда я переносил свой
дом, одна Снежинка помогла, и мы с ней управились дня за
48


три. Теперь я вообще не на его земле. Придется ему при­
знать, что на свете всякое бывает».
— Нет, постойте!— прервал себя Гуд и заговорил мед-.
ленней, как бы размышляя.— Все это очень странно... Не
вообще странно, а для странных людей... для этого странно­
го человека... Я знаю Уайта лучше, чем вы. Фактов он при­
держивается твердо, как все склочные люди. Понимаете, он
способен перебить у помещика окна, но никогда не скажет,
что их было шесть, если их было пять. Какая же точности
может быть здесь? Как могла эта Снежинка перенести це­
лый дом?
— Я уже говорил, что я думаю,— сказал Пирс.— Кто бы
она ни была, увидеть ее невозможно. Друг наш стал духо­
видцем, и Снежинкой он зовет духа или как их там, под­
опытный призрак. Для духа — сущие пустяки перенести ка­
кой-то дом. Но если человек в это верит, мне его искренне
жаль.
Собеседники его вдруг стали старше; быть может, сейчас
они впервые могли бы показаться старыми. Он заметил это
и быстро заговорил:
— Вот что.., я с ним увижусь'и все разузнаю!.. Сейчас и
двинусь.
— Это очень далеко,— покачал головой полковник.—
Вам ведь завтра надо в министерство...
— Ничего,— сказал Пирс.— Я туда полечу.
Исчезая, он легко взмахнул рукой, словно Икар, первый
человек, оторвавшийся от земли.
Наверное, летящий силуэт так сильно запечатлелся в их
памяти потому, что на следующий день Пирс был совсем
другим. Когда они пришли, чтобы встретить его, к Мини­
стерству авиации, они увидели, что сам он стал тише, а
взгляд его — безумней, чем обычно. В соседнем ресторане,
за завтраком, все говорили сперва о пустяках, но наблюда­
тельный полковник понимал, что с Пирсом что-то случи­
лось. Пока они думали, с чего бы начать, Пирс проговорил,
глядя на горчичницу:
— Вы в духов верите?
— Не знаю,— ответил Оуэн Гуд.— По-гречески меня
назвали бы агностиком... Неужели у бедного Уайта в прихо­
де водятся духи?
— Не знаю,— в свою очередь, сказал Пирс.
— Вы что, серьезно? — воскликнул ГуД.
— Вот он, агностик!— улыбнулся Пирс.— Не выносит
49


истинного агностицизма... Я не знаю, водятся ли там духи.
Я не знаю, что там такое, если они не водятся...
Он помолчал, потом заговорил спокойней:
— Лучше расскажу по порядку. Вы помните, что в тех
краях так и чувствуешь славу Гластонбери, и тайну Артуро­
вой могилы, и пророчества Мерлина... Когда я добрался до
деревни, мне показалось, что она — западней заката. Дом
пастора еще западней, в заброшенных полях, за которыми
стоит глухой лес. Именно дом. Уайт его покинул, осталась
пустая раковина, холодная, как классический храм из тех,
что украшали когда-то сельские усадьбы. Дрм этот — к за­
паду от прихода, но живет ваш Уайт еще намного западней,
если он вообще где-нибудь живет.
Солцце уже скрылось, когда я опустился на лугу, у де­
ревни, и пошел дальше пешком. Пока я шел, темнело, и я
боялся, что не доберусь засветло до места. Крестьяне, кото­
рых я спрашивал, отвечали уклончиво, но я все же понял из
их слов, что Уайт поселился на холме, возвышавшимся над
лесом. Дойти туда нелегко, но я дошел и стал пробираться
сквозь чащу, карабкаясь по холму. Подо мной шумели вер­
шины; из моря деревьев, словно купол, вставал одинокий
холм, а на вершине его, на темном фоне туч, темнела ка­
кая-то постройка. Выглянул месяц, минуту-другую я видел
ее лучше, и она показалась мне очень простой и легкой.
Стояла она на четырех колоннах, словно христианский свя­
щенник избрал себе пристанищем языческий храм четырех
ветров. Чтобы вглядеться получше, я потянулся вверх, со­
скользнул вниз по склону, в самую чащу, и она поглотила
меня, как море. Примерно полчаса я продирался сквозь низ­
кие ветви и переплетенные корни, под двойным покровом
ночной и лесной тьмы, пока не оказался наконец на голой
вершине. х
Да, на голой. Ветер колыхал редкую траву, словно воло­
сы на лысеющей голове, и больше ничего там не было. Дом
исчез, как исчезает сказочный дворец. Сквозь лес, немного
в стороне, к вершине шла просека, но она не вела никуда.
Когда я увидел это, я сдался. Что-то мне подсказало, что я
ничего не найду. Я пошел назад, спустился побыстрее с хол­
ма, но, когда я снова нырнул в море листьев, раздался жут­
кий звук. Таких звуков на земле нет — это был и вой, и хо­
хот... в общем, я такого не слышал... как будто ржал огром­
ный конь... или кричал человек, и в крике этом слышались
издевка и торжество.
50


Улетел я сразу — мне надо было утром в министерство,
но, кроме того, я хотел поскорее вам все рассказать. Помни­
те, я боялся, что ваш друг не в себе... Теперь я боюсь, что он
прав.
- Оуэн Гуд резко встал и ударил кулаком по столу.
— Вот что,— крикнул он.— Едем туда все вместе!
— Вы надеетесь что-то выяснить? — мрачно спросил
Пирс.
— Нет,— сказал Гуд.— Я и так знаю. Дик Уайт — чело­
век точный. Даже слишком точный, в том и вся тайна. Он
скучно, нудно, педантично твердил нам правду. Но и я
иногда бываю точным. Посмотрим-ка расписание поездов.
Когда они прибыли на место, селение до смешного не по­
ходило на то, что видел недавно Хилари Пирс. Такие селе­
ния мы называем сонными, забывая при этом, что они отно­
сятся совсем не сонно к своим делам, особенно — к праздни­
кам. Пиккадилли-Серкус выглядит почти одинаково и в
будни, и на Рождество; деревенская рыночная площадь пре­
ображается в день ярмарки. Когда Пирс побывал здесь впер­
вые, ему явились в ночном лесу достойные Мерлина загад­
ки; когда он приехал во второй раз, он очутился в самой
сердцевине праздничной сутолоки. По-видимому, всем рас­
поряжалась высокая дама благородной внешности, с которой
Оуэн Гуд, на удивление друзьям, сердечно поздоровался и,
отойдя в сторонку, вступил в оживленную беседу. Как ни
занята она была, говорили они долго, но Пирс услышал
только последние слова:
— Он обещал что-то привезти... Вы же знаете, он всегда
держит слово. .
Вернувшись к друзьям, Гуд сказал им:
— Вот на этой даме Уайт и хотел жениться. Теперь я по­
нял, почему они поссорились, и думаю, что не все потеряно.
Другое плохо — здесь полицейские, с инспектором во главе.
По-видимому, они ждут Уайта. Надеюсь, до скандала не
дойдет...
Надежда его не оправдалась. То, что произошло, можно
назвать скандалом только из вежливости. Через десять ми­
нут на площади творилось такое, для чего нет слова в языке.
Гоняясь по лесу за неуловимым храмом, Пирс думал недав­
но, что достиг пределов фантазии. Но то, что явилось ему во
мраке и одиночестве, было не так поразительно, как то, что
он увидел на многолюдной, светлой площади.
51


Из леса, покрывавшего холм, показалось что-то, похо­
жее на белый омнибус. Но это был не омнибус. Двигалось
оно быстро, и все скоро увидели, что это — огромный слон,
серебрящийся на солнце. Сидел на слоне пожилой человек в
черной пасторской одежде; он гордо поворачивал голову то
вправо, то влево, и в солнечных лучах сверкали его серебря­
ные волосы и резкий орлиный профиль.
Инспектор сделал один шаг и застыл, как статуя. Свя­
щенник на слоне ворвался в толпу так спокойно и властно,
как врывается на арену умелый дрессировщик, и направил­
ся к одному из лотков.
— Видите, я сдержал слово,— громко и
сказал он
высокой даме.— Привел вам белого слона.
Потом он помахал рукой Гуду и Крейну.
— Вот хорошо, что приехали!— крикнул он.— Вы одни
все. знали, я вам писал...
— Так оно и было,— сказал Гуд,— только мы думали,
что это — метафора...
— Нет, постойте,— вмешался оправившийся инспек­
тор.— Я этих ваших метафор не понимаю, мое дело — за­
кон. Мы вас сколько раз предупреждали, а вы уклоняетесь...
— Уклоняюсь? — радостно переспросил Уайт.— Что по­
делаешь, слон... Они такие... чуть что — уклонятся, убегут,
испарятся, словно росинка... нет, Снежинка... Эй, Снежин­
ка, пошли!
Он ласково ударил слониху по спине, и, прежде чем ин­
спектор что-то понял, она плавно, словно водопад, ринулась
сквозь толпу. Если бы полицейские погнались за ней на мо­
тоциклах, они бы ее не остановили. Револьверов у них не
было, но ее все равно не взяла бы револьверная пуля. Белое
чудище быстро удалялось по белой дороге, и, когда оно об­
ратилось в черную точку, народ подумал было, что все это
наваждение; но тут раздался трубный, торжествующий глас,
который так напугал Пирса в ночном лесу.

Когда друзья снова встретились в Лондоне, Крейн и
Пирс нетерпеливо ждали полного разъяснения событий, ибо
Оуэн Гуд опять получил письмо.
— Теперь мы все знаем,— весело сказал Пирс,— и все
поймем.
— Конечно,— согласился Гуд.— Читаю: «Дорогой Оуэн,
большое тебе спасибо. Ты не сердись, что я ругал папки и
перья...»
52


— Простите, что он ругал? — спросил Пирс.
— Папки и перья,— повторил Гуд.— Итак, продолжим:
«Понимаешь, они тут распоясались, потому что я вечно го­
ворил, что у меня его нет и не будет. Когда они увидели, что
он у меня есть, и еще какой, они сразу пошли на попят­
ный...»
— О чем, собственно, речь? — спросил полковник.— Это
какая-то игра в слова.
— Что ж, я выиграл,— сказал Гуд.— Пропущено слово:
«юрист». Полиция приставала к Уайту, думая, что у него
нет юриста. Когда я взялся за дело, я обнаружил, что они
нарушали законы не меньше, чем он. В общем, я ему помог,
и он меня благодарит. Дальше речь идет о более личных де­
лах, и очень интересных. Надеюсь, вы помните даму, за ко­
торой он много лет ухаживал, в том примерно духе, в каком
сэр Роджер де Каверли ухаживал за вдовой. Еще я надеюсь,
что вы меня поймете, если я назову ее величественной. Она
прекрасный человек, но совсем не случайно у нее такой
грозный и важный вид. Эти чернобровые Юноны умеют рас­
поряжаться и властвовать, и чем больше размах, тем им
лучше... а когда все обрушивается на одну деревушку, ре­
зультаты бывают поразительные. Вы видели, как она царст­
вовала над ярмаркой и не испугалась слона. Если бы ей до­
велось править целым стадом слонов, она бы не пала духом.
А этот белый слон не только не напугал ее, он ее обрадовал,
снял бремя с души...
— Теперь вы сами впали в его стиль,— сказал Хилари
Пирс.— Что вы имеете в виду?
— Опыт учит меня,— отвечал юрист,— что сильные де­
ловые люди гораздо застенчивей мечтателей. Самый их сто­
ицизм велит им скрывать свои чувства. Они не понимают
тех, кого любят, и не решаются в том признаться. Они стра­
дают молча, а это страшная привычка. Словом, сделать они
могут что угодно, но не умеют сидеть без дела. Блаженные
теоретики, вроде Пирса...
— Нет уж, простите!— вознегодовал Пирс.— Да я нару­
шил больше законов, чем вы прочитали!.. Если этот психо­
логический экскурс должен все разъяснить, лучше я послу­
шаю Уайтаг
— Пожалуйста,— согласился Гуд.— В его изложении со­
бытия выглядят так: «Теперь все в порядке, я очень счаст­
лив, но, ты подумай, как осторожно нужно подбирать слова!
Кто бы догадался, что ей примерещится...»
53


— Мне кажется,— вежливо перебил Крейн,— лучше те­
бе снова заняться переводом. Что ты говорил о застенчивых
практиках?
— Я говорил,— ответил юрист,— что там, на ярмарке, я
увидел над толпой властное, невеселое лицо и вспомнил
многое. Мы не виделись десять лет, но я сразу понял, что
она страдает, и страдает молча. Давно, когда она еще была
обыкновенной помещичьей дочкой, охотящейся на лисиц, а
Дик — чудаковатым помощником викария, она сердилась
на него два месяца за какую-то ошибку, которую можно бы­
ло объяснить в две минуты.
— Что же случилось сейчас? — спросил Пирс.
— Неужели вам еще не ясно? — удивился Гуд.— Она
была в Шотландии, он ей писал, и она его не поняла. В сущ­
ности, как ей понять, если и мы не поняли? Теперь они сно­
ва в раю, и, надеюсь, больше у них недоразумений не будет,
ведь это плод разлуки. А хобот-искуситель и впрямь похож
на змия...
— Значит, она...— начал Пирс.
— Не поняла, кто такая Снежинка,— закончил Гуд.—
Мы подумали о пони, о ребенке, о собаке — а она подумала
о другом.
Все помолчали, потом Крейн улыбнулся.
— Что ж, я ее нс виню,— сказал он.— Какая мало-маль­
ски изысканная дама, решит, что ей предпочли слониху?
— Удивительно!— сказал Пирс.— Откуда же эта слони­
ха взялась?
— Сейчас узнаете,— ответил Гуд.— «Хотя это и не был,
в точном смысле слова, зверинец капитана Пирса...»
— Черт!— вскричал Пирс.— Это уж слишком! Помню, я
увидел свою фамилию в голландской газете и все думал, что
там еще за слова — одни ругательства или нет...
— Хорошо, я сам объясню,— сказал терпеливый Гуд.—
Как я вам уже говорил, преподобный Уайт скрупулезно то­
чен. Он сообщает, что слон попал к нему не из вашего, сви­
ного, зверинца, а из настоящего. Но все же это с вами свя­
зано. Иногда мне кажется, что все эти приключения связа­
ны не случайно... что у наших кунсштюков есть особая
цель. Не всякий подружится с белым слоном...
— Не всякий подружится с нами,— вставил Крейн.—
Мы и есть белые слоны.
— Так вот...— продолжал Гуд,— когда вы, Пирс, реши­
ли возить в клетках своих свиней, власти стали разгонять
54


повсюду бродячие зверинцы, и Уайт защитил зверей, кото­
рых везли через его приход. В благодарность ему подарили
белого слона.
— Как странно,— заметил Крейн,— брать гонорар сло­
нами...
Все снова помолчали, потом Пирс задумчиво произнес:
— И еще странно, что все это вышло из-за моих свинок.
Гора родила мышь, а здесь — наоборот, свинья родила сло­
ниху.
— Она еще не то родит,— сказал Оуэн Гуд.
С чудищами, которых в дальнейшем родила свинья Пир­
са, читатель познакомится только тогда, когда одолеет рас­
сказ об исключительной изобретательности Еноха Оутса.


ИСКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ИЗОБРЕТАТЕЛЬНОСТЬ
ЕНОХА ОУТСА

«С тех пор как полковник съел свою шляпу, наш Сума­
сшедший Дом лишился фона».
Добросовестный летописец не вправе надеяться, что
фраза эта понятна без объяснений. Однако, чтобы объяснить
и ее, и породившие ее обстоятельства, он вынужден подвер­
гнуть читателя новому испытанию и отбросить его ко време­
нам, когда достигшие средних лет герои этой летописи были
совсем молодыми.
В те времена полковник был не полковником, а Джимми
Крейном, и не ведал еще ни дисциплины, ни скромной эле­
гантности. Роберт Оуэн Гуд только начал изучать право и
знал законы лишь настолько, чтобы ловчее их нарушить, а
друзьям приносил то и дело новый план революции, при­
званной уничтожить все и всякие суды. Ричард Уайт недав­
но обрел веру, но каждую неделю менял вероисповедание и
рвался обращать соотечественников то в католичество, то в
мусульманство, то в древний друидизм. Хилари Пирс гото­
вился к будущим занятиям, пуская змеев. Словом, это было
давно, и старшие из наших героев начинали свою долгую
дружбу, собираясь вместе почти каждый день. Сборища эти,
по здравом размышлении, они стали называть Сумасшед­
шим Домом.
— В сущности,— сказал при этом Гуд,— нам бы надо
обедать по отдельности, в палатах, обитых чем-нибудь по­
мягче...
Уайт, проходивший строго аскетическую фазу, сообщил
по случаю, что особенно святые монахи вообще не выходят
из келЬи. Отклика это не встретило, и Гуд предложил дру­
гой вариант: поставить мягкое кресло, символизирующее
обитую изнутри одиночную палату. Кресло это займет тот,
кто окажется самым безумным.
Джимми Крейн не говорил ничего и расхаживал по ком­
нате, как белый медведь по льдине. Так бывало всегда, ког56


да его особенно сильно тянуло к льдинам и к белым медве­
дям или к тому, что соответствует им в южных широтах. Он
был пока что самым безумным из друзей, во всяком случае
именно он внезапно исчезал невесть куда и внезапно появ­
лялся; увлекался же он первобытными мифами, которые го­
раздо причудливей сменяющих друг друга вер молодого
Уайта. Кроме того, он был серьезней всех. В одержимости
будущего пастора было что-то мальчишеское, как и в его
диком взоре, и в резком профиле. Когда он хвастался, что
вот-вот откроет тайну Изиды, все понимали, что он ее не
сохранит.
Что же до Крейна, он сохранил бы любую тайну, даже
если то была шутка. И когда он отправился в долгое путе­
шествие, чтобы поглубже изучить мифы, никто его не удер­
живал. Уехал он в потертом костюме, почти без багажа, но
с большим револьвером и большим зеленым зонтиком, кото­
рым решительно размахивал на ходу.
— Вернется он еще безумней, чем был,— говорил Ри­
чард Уайт.
— Дальше некуда...'— качал головой Оуэн Гуд.— Афри­
канский колдун не сделает его безумней.
— Сперва он поехал в Америку,— сказал священник.
— Да,— согласился юрист,— но не к американцам, а к
индейцам. Может быть, приедет в перьях...
— А может, с него снимут скальп,— с надеждой предпо­
ложил Уайт.
— Вообще-то он больше интересуется Тихим океаном,—
сказал Гуд.— Там скальпов не снимают, там тушат людей в
кастрюльках.
— Тушеный он вряд ли приедет...— огорчился Уайт.—
Знаешь, Оуэн, мы бы так не говорили, если бы не были уве­
рены, что с ним ничего не случится.
— Да,— серьезно сказал Гуд.— Конечно, он вернется
целым и невредимым. Но вид у него, наверное, довольно
странный...
Гуд получал от него письма, все больше о мифологии;
потом, одна за другой, пришли несколько телеграмм; и на­
конец они узнали, что Крейн прибыл и вот-вот придет. Ми­
нут за пять до обеда раздался стук в дверь.
— Сейчас нам понадобится трон!— засмеялся Оуэн Гуд
и посмотрел на большое мягкое кресло, стоящее во главе
стола.
Пока он смотрел, в комнату вошел Джеймс Крейн в бе­
57


зупречном вечернем костюме, гладко причесанный, с не­
большими подстриженными усиками, сел за стол, приятно
улыбнулся и заговорил о погоде.
Развить эту тему ему не удалось; зато удалось удивить
друзей. Именно в тот вечер изложил он им свою веру, кото­
рой так и не изменил.
— Я жил среди тех, кого называют дикарями,— сказал
он,— и открыл наконец одну истину. Вот что, друзья мои,
вы’можете толковать сколько угодно о независимости и са­
мовыражении, но я узнал, что самым честным, и самым
смелым, и самым надежным оказывается тот, кто пляшет
ритуальный танец и носит в носу кольцо там, где это приня­
то. Я много развлекался и никому в том не помешаю, но те­
перь я увидел, чем держатся люди, и вернулся к своему пле­
мени.
Так началось действо, закончившееся появлением Еноха
Оутса, и мы обязаны коротко рассказать вам первый акт
прежде, чем перейдем ко второму. Не покидая своих экс­
центричных друзей, Крейн твердо придерживался условно­
стей, и новые его знакомые представить его не могли никем,
кроме суховатого джентльмена в черном и белом, скрупу­
лезно точного и вежливого в мелочах. Тем самым Хилари
Пирс, бесконечно его любивший, никогда его, в сущности,
не понимал. Он не знал его молодым, не догадывался о том,
какое пламя дремлет под камнем и снегами; и удивился
происшествию с капустой гораздо больше, чем Гуд или
Уайт, прекрасно видевшие, что полковник почти не стареет.
Удивление это росло по мере того, как происходило все, по­
веданное летописцем,— горела Темза, летали свиньи, вры­
вался на сцену белый слон. Теперь, когда друзья собирались
вместе, полковник, повинуясь этикету, надевал капустную
корону, а самому Пирсу предложили привести к обеду
свинью.
— Я давно думаю,— сказал Гуд,— почему свиней не де­
ржат дома, как собак.
— Что ж,— сказал Пирс,— если у вас хватит такта и вы
не будете есть свинину, я готов, приведу.
— Снежинку, к сожалению, привести трудно,— заметил
полковник.
Пирс посмотрел на него и в который раз почувствовал,
как не подходит ритуальная капуста к его благородной голо­
ве. Полковник недавно женился и помолодел до смешного,
но все же что-то здесь было неверно, и летчик огорченно
58


вздохнул. Именно тогда и произнес он слова, послужившие
началом достоверному, хотя и скучному рассказу.
— С тех пор как полковник съел свою шляпу,— сказал
он,— наш Сумасшедший Дом лишился фона.
— Ну, знаете!— вознегодовал полковник.— Прямо в ли­
цо называть меня фоном!
— Темным фоном,— успокоил его Пирс.— Что здесь
обидного? Глубоким и загадочным, как ночь, в которой
сверкают звезды. Только на этом‘фоне видны причудливые
очертания и пламенные цвета. Ваши безупречные манеры и
безупречные костюмы оттеняли наш карнавал. У нашей
эксцентричности был центр... нельзя быть эксцентричным
без центра.
— По-моему, Хилари прав,— серьезно сказал Гуд.—
Нельзя сходить с ума всем сразу. Сумасшествие лишается
нравственной ценности, если никто ему не дивится. Что же
нам делать теперь?
— Я знаю, что делать!— воскликнул Пирс.
— Да и я знаю,— сказал Гуд.— Надо найти нормального
человека.
— Где его найдешь!..— вздохнул полковник.
— Нет, я хочу сказать, человека глупого,— объяснил
Оуэн Гуд.— Не выдумщика, вроде тебя, а такого, который и
не знает ничего, кроме условностей. Важного, практичного,
делового... Ну, в общем — прекрасного, круглого, цельного
дурака. В его невинном лице, как в чистом зеркале, отра­
зятся наши безумства.
— Знаю! Знаю!— закричал Пирс, чуть не размахивая
руками.— Енох Оутс!
— Кто это такой? — спросил пастор.
— Неужели владыки мира сего пребывают в безвестно­
сти? — удивился Гуд.— Енох Оутс — это свинина и почти
все прочее. Я тебе рассказывал, как Хилари напал на него у
свинарника.
— Он нам и нужен!— не унимался Пирс.— Я его прита­
щу! Он миллионер — значит, невежа. Он американец —
значит, важный. Кого-кого, а его мы удивим!
— Я не допущу шуток над гостями,— строго сказал пол­
ковник.
— Ну, что ты!— возразил Гуд.— Мы не обидим его, да
он и сам не обидится. Видел ты американца, которого не тя­
нет к зрелищам? А если уж ты не зрелище в этой капусте, я
и не знаю...
59


— И вообще,— вмешался Пирс,— тут есть разница. Я
бы в жизни не пригласил этого Хореса Хантера...
— Сэра Хореса Хантера...— почтительно прошептал
Гуд.
— ...потому что он подлец и сноб,— продолжал Пирс,—
и мне очень хочется его обидеть. А Енох мне нравится, то-то
и смешно. Хороший такой человек, простой, темный. Ко­
нечно, он разбойник и вор, но он об этом не знает. Я его
приглашу, потому что он на нас непохож, но он и не хочет
стать на нас похожим. Что тут плохого? Мы его покормим,
а он побудет для нас фоном... •
Когда Енох Оутс, принявший приглашение, явился на
званый обед, юрист и священник сразу вспомнили, как за
годы до этого вошел в эту же дверь безупречно вежливый
человек в вечернем костюме. Однако между новым фоном и
старым была заметная разница. Манеры Крейна отличались
поистине английской, аристократической простотой; милли­
онер, как это ни странно, напоминал скорее знатного фран­
цуза или итальянца, который постоянно обороняется от на­
тиска демократии. Он был очень'вежлив, но как-то скован,
держался слишком прямо, на стул опустился тяжело. Прав­
да, и весил он немало, а широким красноватым лицом напо­
минал погрузневшего индейца. Смотрел он отрешенно и
вдумчиво жевал сигару. Казалось бы, все это предвещает
склонность к молчанию. Но если такая надежда и возникла,
она не оправдалась.
Монолог мистера Оутса не отличался блеском, зато и не
прерывался. Поначалу Пирс развлекал гостя, как развлека­
ют ребенка заводной игрушкой, рассказывая ему о полков­
нике и капусте, о капитане и свиньях, о пасторе и слоне.
Осталось неизвестным, как воспринял все это гость,— быть
может, просто не слышал. Но стоило Пирсу остановиться,
он заговорил сам и зскоре опроверг ходячее мнение о жи-.
вей, точной и быстрой речи американцев. Говорил он не­
спешно, глядел в стену, а из. потока слов выделялись только
нудные ряды каких-то цифр. Правда, в одном отношении он
оправдал надежды: деловым и скучным он был. Однако хо­
зяева все сильнее ощущали, что он не столько фон, сколько
главное действующее лицо.
— ...понял, что идея первый сорт,— говорил он.— Ко­
нечно, пришлось вложить тридцать тысяч, но ведь сэконо­
мил сто двадцать, а сырье, можно сказать, даром. Оно и по­
нятно, куда их девать, все равно что обгорелые спички. В
60


общем, дело пошло, и на первом перегоне я выручил семь­
сот пятьдесят одну тысячу чистой прибыли.
— ...семьсот пятьдесят одну тысячу...— прошептал Хи­
лари Пирс.
— Им, дуракам, и в голову не приходило,— продолжал
мистер Оутс,— зачем я это скупаю. Когда я работал со сви­
ниной, я им, конечно, спуску не давал, а сейчас им нечего
делить, им это и даром не нужно. Вот, например, с ваших
крестьян я собрал девятьсот двадцать пять тысяч ушей, на
зиму хватит.
Оуэн Гуд, привыкший к речам свидетелей-дельцов, слу­
шал гораздо внимательнее, чем поэтичный Пирс, упивав­
шийся самими звуками.
— Простите,— вмешался он.— Я не ослышался? Вы ска­
зали «ушей»?
— Вот именно, мистер Гуд,— кивнул терпеливый Оутс.
— Простите еще раз,— продолжал Гуд.— Насколько я
понимаю, вы скупаете за бесценок свиные уши?
— Ну конечно!— снова согласился Оутс.— Для рекламы
главное — удивить. Скажешь лйдям, что ты сделал невоз­
можное,— и бери их голыми руками. Сперва мы написали
просто: «А мы можем!» Целую неделю все гадали, что бы
это значило.
— Надеюсь,— вкрадчиво сказал Пирс,— что нам вы от­
кроете это сразу?
— Конечно!— повторил Оутс.— Мы научились делать
шелк из свиной шкуры и щетины. Так вот, через неделю мы
выпустили новую рекламу: «Лучшая женщина в мире ждет
у очага, что вы принесете ей кошелек из свиного уха!»
— Кошелек из уха...— повторил Пирс.
— Именно!— кивнул невозмутимый делец.— Мы назва­
ли его «Свиной шепот». Помните? «Любила девушка
свинью...» Самый был лучший плакат... Принцесса что-то
шепчет свинье на ухо. Теперь ни одна женщина в Штатах
не обойдется без нашего кошелька. А все почему? Потому,
что мы опровергли поговорку. Вот смотрите.
Хилари Пирс вскочил и вцепился ему в руку.
— Нашли!— закричал он.— Дождались! Сюда, сюда!..
Прошу вас, умоляю, пересядьте в кресло!..
— В кресло? — удивился миллионер.— Не знаю, за что
мне такая честь. Ну что ж, если вы просите...
Трудно сказать, что Пирс просил. Он тащил гостя к тро­
ну, пустовавшему много лет, издавая странные крики:
61


— Вы!.. Вы один!.. Honoris causa!.. Нашли короля!.. Су­
масшедший Дом!..
Тут вмешался полковник и навел порядок. Мистер Енох
Оутс благополучно отбыл, но мистер Хилари Пирс никак не
мог успокоиться.
— Вот вам и фон!— причитал он горестно.— А мы еще
думали, что мы не в себе! Господи, помилуй! Да перед ним
мы просто звери полевые! Современный бизнес безумней
всего, что ни выдумай!
— Ну,— благодушно возразил Крейн,— мы и сами, бы­
вало...
— Куда нам!— закричал Пирс.— Мы знали, что делаем
глупости! А этот дивный человек совершенно серьезен. Он
думает, что так и надо. Нет, далеко нам до безумия, которо­
го достиг современный бизнесмен!
— Может, они такие в Америке,— предположил Уайт.—
Юмора нет...
— Чепуха!— резко сказал Крейн.— У американцев
юмор не хуже нашего.
— Как же нам повезло,— благоговейно проговорил
Пирс,— что в нашу жизнь вошло это богоподобное созда­
ние!..
— Вошло и вышло,— вздохнул Гуд.— Придется Крейну
служить фоном...
Полковник о чем-то думал, а при этих словах недоволь­
но нахмурился. Потом он вынул изо рта сигару и отрывисто
спросил:
— А вы не забыли, как я им стал?
— Давно это было,— откликнулся Гуд.— Хилари еще
ходил в длинном платьице...
— Я сказал вам тогда,— напомнил Крейн,— что узнал в
своих странствиях важную вещь. Вы думаете, я — старый
тори, но я ведь и старый путешественник... Я предан тради­
циям, потому что много видел. Когда я приехал домой, я
сказал, что вернулся к своему племени. И еще я сказал, что
лучшие люди — те, кто племени верен. Те, кто носит в носу
кольцо.
— Помню,— промолвил Гуд.
— Нет, ты забыл,— почти сердито возразил Крейн.—
Ты это забыл, когда смеялся над Енохом Оутсом. Я, слава
Богу, политикой не занимаюсь, и не мое дело, кинете ли вы
в него бомбу за то, что он миллионер. Кстати, деньги он по­
читает меньше, чем Нормантауэрс, тот не стал бы говорить
62


о них всуе. Но вы не бросаете бомбу в богача. Вы издевае­
тесь над американцем. Вам смешно, что он — хороший член
племени, что у него в носу кольцо.
— Американцы... они... вообще-то,— вставил Ричард
Уайт.— Знаешь, ку-клукс-клан...
— Ау тебя что, нет кольца? — закричал, не слыша его,
полковник, и так громко, что священнослужитель маши­
нально пощупал нос.— Над тобой бы не смеялись? Да чем
англичанин лучше, тем он смешней... и очень хорошо.
Полковник не говорил так пылко с тех пор, как вернулся
из тропиков, и те, кто знал его тогда, смотрели на него с лю­
бопытством. Даже самые старые его друзья не понимали,
как свято он чтит законы гостеприимства.
— Так и бедный Оутс,— продолжал Крейн.— Его стран­
ности, его мнения, его грубость и нелепость оскорбляют
вас... а меня — еще больше, чем вас. Но вы, мятежники, ду­
маете, что у вас — особенно широкие взгляды, тогда как
взгляды у вас узкие, просто вы этого не знаете. Мы, консер­
ваторы, хотя бы знаем, что наши вкусы — это вкусы. И еще
мы знаем — во всяком случае, я знаю,— что такой вот Оутс
гораздо лучший друг, лучший муж, лучший отец, чем ньюйоркский сноб, играющий в Лондоне лорда, а во Флорен­
ции — эстета.
— Не говорите «муж»!— взмолился Пирс.— Как вспом­
ню эту рекламу... «Ждет у очага»... Неужели вам это нра­
вится?
— Мне дурно от этого,— сказал полковник.— Я бы ско­
рее умер. Но что с того? Я — другого племени.
— Нет, не понимаю,— заговорил Гуд.— Невозможно
вынести эту вульгарную, пошлую, ханжескую болтовню.
Это же неприлично! Куда смотрит полиция?
— Ты не прав,— сказал полковник.— Это неприлично,
и вульгарно, и пошло, если хочешь, но лицемерия здесь нет.
Он говорил искренне. Не веришь — спроси его о его собст­
венной жене. Он не обидится, то-то и странно. Он скажет то
же самое.
— К чему вы клоните? — спросил Пирс.
— К тому,— отвечал Крейн,— что вам надо попросить у
него прощения.

Так в действе об Енохе Оутсе, кроме пролога, появился
эпилог, послуживший, в свою очередь, прологом следующих
действ. Новая цепь событий началась в те минуты, когда
63


полковник вынул изо рта сигару, ибо слова его тронули сер­
дце капитана, а слова капитана тронули сердце богача.
Несмотря на всю свою драчливость, Хилари Пирс был
очень добр и ни за что на свете не обидел бы нарочно без­
обидного человека; кроме того, он глубоко, почти тайно, по­
читал Крейна. По этим причинам он вошел наутро в высо­
кие золоченые двери роскошнейшего отеля, постоял минут­
ку, а затем сообщил свое имя каким-то людям в золоте,
важным, как немецкие генералы. Ему стало легче, когда
американец спустился, чтобы его встретить, и протянул ему
большую руку так сердечно, словно между ними никогда не
бывало недоразумений. По-видимому, вчерашние безумст­
ва, как и средневековый свинарник, казались миллионеру
обычными для нашей феодальной страны, а Сумасшедший
Дом — одним из ее бесчисленных клубов. Быть может,
Крейн был прав, предполагая, что для каждого народа все
другие народы — сумасшедшие.
Наверху, в номере, Енох Оутс проявил еще больше ра­
душия, угощая гостя коктейлями самых странных цветов и
названий, хотя сам пил только теплое молоко. Пирсу он до­
верился сразу, и тот сильно страдал, словно, пролетев пят­
надцать этажей, шлепнулся прямо в спальню едва знакомо­
го человека. При малейшем намеке на извинения миллио­
нер открыл свое сердце, как бы раскрыл объятия, и загово­
рил своим трубным голосом так же легко, как вчера:
— Я женат на самой лучшей женщине в мире,— сооб­
щил он.— Эдо они с Богом вместе меня и создали, но ей,
знаете ли, пришлось труднее, чем Богу. Когда я начинал, у
нас ничего не было, и я бы сдался, если бы не она. Таких,
как она, больше на свете и нет. Вот, посмотрите.
С поразительной быстротой он достал цветное фото, и
Пирс увидел чрезвычайно царственную, и нарядную даму со
сверкающими глазами, в тщательно уложенной короне зо­
лотистых волос.
— Она мне говорила: «Я верю в твою звезду»,— мечта­
тельно сказал Оутс.— «Держись свинины, Енох!» Так мы и
выстояли.
Пирс подумал было о том, как трудно вести нежную бе­
седу, вставляя в нее имя «Енох», но ему стало стыдно, когда
Свиная Звезда засияла в глазах его нового друга.
— Тяжело нам было, но я держался свинины. Я знал,
что жене виднее... Так оно и вышло, привалило счастье и
мне, я провернул одну махинацию, вывел конкурентов из
64


строя... и дал ей наконец то, чего она заслуживает... Сам я
развлечений не люблю, но просто сердце радуется, когда по­
звонишь ей поздно вечером, а у нее гости...
Перед его величавой простотой не могла устоять на­
смешка, свойственная более утонченной культуре. Нетруд­
но было заметить, как нелепы его слова, но это ничего не
меняло. Быть может, именно так определяется все великое.
— Вот, говорят, «романтика деловой жизни»,— продол­
жал Оутс — Как у кого, а у меня и правда это целый роман.
Мы решили расширять дело, перекинулся я и на Англию...
Правда, с вашими властями пришлось немного повозиться...
ну, ничего, они везде одинаковы...
Многие считали Пирса не вполне нормальным, и он не­
редко оправдывал это мнение. Но если он и был сумасшед­
шим, то английским. Он просто дрожал при одной мысли,
что можно говорить о своих чувствах, да еще чужому чело­
веку, в отеле, потому что это к слову пришлось. И все же
чутье подсказало ему, что именно теперь надо воспользо­
ваться возможностью, хотя он не очень ясно понимал, к че­
му это приведет.
— Простите,— неловко проговорил он.— Я хочу вам'
сказать важную вещь.
Он помолчал и начал снова, упорно глядя в стол:
— Вы говорите, что женаты на лучшей женщине в мире.
Как ни странно, я тоже. Это часто бывает. А вот и другое
совпадение: мы с ней тоже держались свинины. Когда я
встретил ее, она разводила свиней во дворе деревенского ка­
бачка. Но получилось так, что пришлось отказаться от сви­
ней... а может быть, и от кабачка, и от свадьбы. Мы были
так же бедны, как были вы вначале, а для бедных такой
приработок решает все. Нам грозила нищета... и все потому,
что вы держались свинины. Но наши свиньи были живые,
они ходили по земле, мы стелили им солому, мы их корми­
ли, а вы покупали и продавали только имя, фантом, при­
зрак свиньи, и призрак этот чуть не убил наших свиней, и
нас. Как по-вашему, справедливо ли, чтобы ваша романтика
погубила нашу? Нет ли тут ошибки?
Енох Оутс долго молчал.
— Это надо обсудить,— сказал он наконец.
К чему привели обсуждения, несчастный читатель узна­
ет, когда соберет силы и сможет выдержать повесть об уче­
нии профессора Грина — которую, правда, можно читать и
отдельно.
3

Г. Честертон том 3


УДИВИТЕЛЬНОЕ УЧЕНИЕ ПРОФЕССОРА ГРИНА

Если эта часть нашей летописи покажется лишь идил­
лией, интерлюдией, романтическим эпизодом и вы не най­
дете в ней той глубины и того величия, которые придают
значительность и злободневность другим рассказам, мы по­
просим вас не спешить с осуждением, ибо в небольшой исто­
рии о любви Оливера Грина отразились, как в притче, пер­
вые симптомы свершения и суда, увенчавших все, о чем мы
пишем.
Начнем с того летнего утра, когда солнце засияло позд­
но, но ярко, тучи рассеялись, серые дали стали сиреневыми,
а на узкой дороге, прорезавшей холмы, показались два си­
луэта.
Оба путника были высоки ростом, оба служили когда-то
в армии, и все же они совсем не походили друг на друга.
Один мог быть сыном другому, и этому не противоречило
то, что он говорил без умолку, а старший молчал. Но они не
состояли в родстве и, как то ни странно, шли вместе потому,
что дружили. Всякий, кто читал о них где-нибудь, сразу уз­
нал бы полковника Крейна и капитана Пирса.
По-видимому, Пирс хвастался тем, что обратил богатого
.американца.
— Да,— говорил он,— я горжусь. Убийцу обратит вся­
кий, а вот миллионера!.. Правда, он и раньше был ничего.
Он пуританин, не признает ни выпивки, ни борьбы, ни на­
ции — словом, одни отказы. Но сердце у него на месте. По­
тому я его и обратил.
— К чему же именно? — спросил полковник.
— К частной собственности,— ответил Пирс.— Он ни­
когда о ней не слышал, он ведь — миллионер. А я ему все
популярно объяснил, и он в общем понял. Я ему сказал,
чтобы он не грабил в большом масштабе, а давал хотя бы в
малом. Ему это показалось очень мятежным, но понрави­
лось. Понимаете, он купил здешние земли и думал устроить
образцовое поместье, где всех бреют под машинку и выпу66


скают по воскресеньям в свой собственный садик, только не
на газон. А я ему говорю: «Хотите сделать людям подарок,
так и делайте. Когда вы дарите даме цветок, вы же не посы­
лаете к ней инспектора из общества охраны растений. Когда
вы дарите другу сигары, вы не требуете отчета о том, как и
где он их курит. Почему бы вам не прибавить доброты к ва­
шим добрым делам? Почему не пустить свои деньги на то,
чтобы стало больше свободных, а не рабов? Почему не от­
дать арендаторам их земли?» Он все так и сделал, создал
сотни землевладельцев, изменил самый облик этих краев.
Вот я и хочу, чтобы вы посмотрели на одну из ферм.
— С удовольствием,— сказал Крейн.— А что это там?
Они уже приблизились к ферме, стоявшей на склоне
холма, и увидели огород, а над ним — соломенную крышу,
простроченную старинными окошкамі|. Одно из окошек бы­
ло открыто, а из него торчала длинная труба, черневшая в
утреннем небе.
— Пушка!— вскричал Пирс.— На что она ему, Господи?
— Кому? — спросил Крейн. .
— Они сдают комнату под крышей,— отвечал Пирс.—
Некоему Грину, он вроде отшельника, а может — и сума­
сшедший...
— Во всяком случае, помешался он не на разоруже­
нии,— сказал Крейн.— Ах нет, я вижу, что это такое!
— Что же это? — спросил Пирс.
— Телескоп,— сказал Крейн.
— А не бывает пушек-телескопов? — с надеждой спро­
сил Пирс.— Есть же поговорка «Палить по звездам». Мо­
жет, он на них и охотится вместо уток...
Беседуя таким странным образом, они увидели, что
сквозь зеленый, мерцающий сумрак сада к ним приближа­
ется медно-рыжая девушка с широким, прекрасным лицом.
Пирс изысканно поклонился ей. Он считал, что новые зем­
левладельцы ни ц, чем не должны уступать прежним.
— Я вижу,— сказал он,— у вашего постояльца телескоп.
— Да, сэр,— отвечала девушка.— Наш мистер Грин —
знаменитый ученый.
— Вряд ли вам нужно говорить мне «сэр»,— задумчиво
промолвил Пирс.— Лучше бы «гражданин»... Кстати, разре­
шите представить вам гражданина Крейна.
Крейн учтиво склонился перед ней, не выражая особой
радости от своего титула; а Пирс продолжал:
— Нет, нельзя называть гражданами тех, кто живет не в
3*
67


городе. Моррис предлагал звать друг друга соседями... А вы
не согласитесь говорить мне «дед»?
— Если не ошибаюсь,— вставил Крейн,— ваш астроном
гуляет в саду.
— Он там часто гуляет,— сказала девушка,— и на лугу,
и у коровника. Идет и разговаривает сам с собой. Он и с
другими разговаривает, объясняет свою теорию всем, даже
мне, когда я дою корову.
— А вы нам ее не объясните? — заинтересовался Пирс.
— Ну, куда мне!— засмеялась девушка.— Там что-то
вроде четвертого измерения... Он вам сам объяснит. Прости­
те, меня корова дожидается.
— Крестьяне всегда живут приработками,— сказал
Пирс.— Вы подумайте, получать доход с коровы, кур и звез­
дочета!
Тем временем звездочет приближался к ним по той до­
рожке, по которой ушла девушка. Глаза его были скрыты
большими темными очками — он берег зрение, чтобы луч­
ше видеть звезды,— и от этого его простодушное лицо каза­
лось довольно зловещим. Хотя он сильно сутулился, хилым
он не был; но рассеянным, несомненно, был. Глядел он под
ноги и хмурился, словно земля ему не нравилась.
Начал он, как обычно, с того, что его теорию очень лег­
ко объяснить. По-видимому, так оно и было, ибо он непре­
станно ее объяснял; но он считал, что ее и понять легко, и
сильно преувеличивал. Как раз в тот день он должен был
изложить ее на астрономическом конгрессе, который соби­
рался неподалеку от Бата; отчасти потому он и поселился у
Дэйлов, в Сомерсетских холмах. Он думал, что ему безраз­
лично, где он живет, и не ошибался; но воздух и цвета этих
мест медленно проникали в его душу.
Поговорив с пришельцами, профессор Грин печально и
терпеливо вздохнул. Даже самые умные люди приносили
ему разочарование. Реплики их были интересны, но никак
не связаны с темой, и он все больше ощущал, что предпочи­
тает тех, кто слушает молча. Цветы и деревья тихо стояли,
слушая час за часом, как он разоблачает ошибки нынешней
астрономии. Молчала и корова; молчала и девушка, а если
и говорила, то мягко и весело, не претендуя на ум. И он,
как обычно, направился к коровнику.
Девушку, о которой идет речь в нашем рассказе, было
бы несправедливо назвать коровницей. Марджери Дэйл учи­
лась в школе и немало узнала, прежде чем вернуться на
68


ферму, где принялась за сотни дел, которым она могла бы
обучить своих учителей. Быть может, Грину почудилось
сейчас, что он — один из них.
И небо, и землю уже тронули вечерние тени. Светящее­
ся небо за яблонями стало яблочно-зеленым, ферма потем­
нела, потяжелела, и Грин впервые заметил, как странно ме­
няет ее очертания телескоп. Ему показалось, что с этого
могла бы начаться сказка. Посмотрев на штокрозы, он уди­
вился, что цветы бывают такими высокими, словно ромашка
или одуванчик догнали ростом фонарный столб. И это каза­
лось началом сказки — сказки о Джеке и бобовом стебле.
Грин плохо понимал, что с ним творится, но ясно чувство­
вал, как из глубин его души встает что-то почти забытое —
то, что он знал, когда не умел еще ни читать, ни писать.
Смутно, словно прежнее воплощенье, он видел темные по­
лосы полей под летними тучами и ощущал, что цветы дра­
гоценны, как самоцветы. Он вернулся домой, в ту деревню,
которую помнит каждый городской мальчик.
— Сегодня у меня доклад,—-сказал он.— Надо бы мне
еще подумать...
— Вы ведь всегда думаете,— сказала девушка.
— Да, конечно...— неуверенно проговорил он и впервые
понял, что сейчас, собственно говоря, не думает.
— Вы такой умный,— продолжала Марджери.— Пони­
маете всякие трудные вещи».
— И вы бы поняли,— возразил он,— то есть, вы тоже,
конечно, умная... вы все на свете поймете...
— Ну, нет!..— улыбнулась она.— Я понимаю только про
корову или про эту скамеечку...
— Мою теорию можно связать и с ними,— оживился
Грин.— Точкой отсчета может быть что угодно. Вас учили,
что Земля вращается вокруг Солнца. Составим формулу
иначе. Примем, что Солнце вращается вокруг Земли.
— Я так и думала!..— обрадовалась Марджери.
— Точно так же,— продолжал он,— можно принять и
математически выразить, что Земля вращается вокруг Лу­
ны. Тем самым любой предмет на земле тоже будет вра­
щаться вокруг Луны... Как видите, мы принимаем Луну за
центр, а дугу, описываемую коровой...
Марджери откинула голову и засмеялась — не насмеш­
ливо, а счастливым, детским смехом.
— Ой, как хорошо!— вскричала она.— Значит, корова
перепрыгнула через Луну!
69


Грин поднес руку к виску, помолчал и медленно прого­
ворил, словно вспоминая греческую цитату:
— Да... я где-то об этом слышал... Там еще собачка за­
смеялась...
Тогда и произошло то, что в мире идей поразительней
смеха собачки. Астроном засмеялся. Если бы видимый мир
соответствовал миру невидимому, листья свернулись бы в
благоговейном страхе и птицы рухнули с неба. Ощущение
было такое, словно засмеялась корова.
Потом астроном снова помолчал; рука его, поднятая к
виску, сорвала синие очки, и миру явились синие глаза. Вид
у профессора был мальчишеский и даже детский.
— Я все удивляюсь, зачем вы их носите,— сказала Мар­
джери.— Месяц для вас был совсем синий... Какая это пого­
ворка про синий месяц?
Он бросил очки на землю и раздавил ногой.
— Господи!— вскричала она.— Что ж вы их так! Я ду­
мала, вы их будете носить, пока весь мир не посинеет.
Он покачал головой.
— Мир прекрасен,— сказал он.— Вы прекрасны.
Марджери хорошо справлялась с молодыми людьми, от­
пускавшими ей комплименты, но сейчас она и не подумала
о том, что надо защищаться — так беззащитен был ее собе­
седник,— и не сказала ничего. А он сказал очень много, и
слова его по ходу дела не становились умнее. Тем временем
в соседнем селенье Гуд и Крейн обсуждали с друзьями но­
вую теорию. Лекционный зал в Бате был готов с ней озна­
комиться. Но создатель ее о ней забыл.
— Я много думал об этом астрономе,— сказал Хилари
Пирс.— Мне кажется, он человек свой, и мы с ним скоро
подружимся... или, вернее, он подружится с нами. Да нет, я
знаю, что с нами дружить накладно, а сейчас — тем более.
Я чувствую, что-то будет... как будто я астролога спросил...
как будто астроном — Мерлин нашего Круглого стола.
Кстати, учение у него занятное.
— Чем же? — удивился Уайт.— Да и смыслите ли вы в
таких делах?
— Больше, чем он думает,— ответил Пирс.— Знаете,
это ведь не теория, это аллегория.
— Аллегория? — переспросил Крейн.
— Да,— сказал Пирс.— Притча о нас. Мы все время ра­
зыгрывали ее, сами того не зная. Когда он говорил, я понял,
что же с нами было.
70


— Что вы такое несете? — возмутился Крейн.
— Он принимает,— задумчиво продолжал Пирс,— что
движущиеся предметы неподвижны, а неподвижные дви­
жутся. Вот вы считаете меня слишком подвижным, а многие
считают таким вас. На самом же деле мы стоим как вкопан­
ные, а вокруг все движется, мечется, суетится...
— Так,— промолвил Оуэн Гуд.— Начинаю понимать...
— Во всех наших приключениях,— говорил Цйрс,— мы
держались чего-то, как бы трудно нам ни было, а противни­
ки наши ничего не держались, даже собственных взглядов.
Мы стояли, они двигались. Полковник носил капусту и съел
ее, а его соседи тем временем вообще потеряли представле­
ние о том, что можно носить, что нельзя. Мода слишком
воздушна, слишком неуловима, чтобы стать точкой опоры.
Гуд восхищался английской природой, Хантер — англий­
скими помещиками. Но Хантер перекинулся к новым вла­
стителям, потому что консерватором был из снобизма, а
снобизм — опора ненадежная. Я решил ввозить сюда свиней
и ввозил; Енох Оутс перекинулся на кошельки, а потом, к
нашему счастью, стал раздавать землю, ибо деловой чело­
век суетен и даже на праведный путь встает слишком легко.
И так во всем, даже слона Уайт завел — и держал, а власти
мигом отстали, когда увидели, что у него есть юрист. Мо­
раль ясна: нынешний мир плотен, но не прочен. В нем нет
ничего, что в нем хвалят или порицают,— ни неумолимо­
сти, ни напора, ни силы. Это не камень, а глина, вернее —
грязь.
— Вы правы,— сказал Оуэн Гуд,— и я сделаю вывод. В
нынешней Англии все так суетно и смутно, что революции
быть не может. Но если она произойдет, она победит. Все
прочее слишком слабо и зыбко.
— По-видимому,— предположил полковник, глядя на
Пирса,— вы собираетесь сделать какую-то глупость.
— Да,— сказал Пирс.— Я пойду на лекцию по астроно­
мии.
Какой именно степени достигла глупость Хилари Пирса,
нетрудно определить по газетной статье, которую друзья его
читали наутро.
«ПОТРЯСАЮЩЕЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА НАУЧНОМ
КОНГРЕССЕ
ДОКЛАДЧИК СОШЕЛ С УМА И ИСЧЕЗ
71


На третьем съезде Астрономического общества, собрав­
шемся в Бате, произошло прискорбное и непонятное событие.
Многообещающий ученый, профессор Оливер Грин, намере­
вался прочитать доклад на тему «Теория относительности и
движение планет». Примерно за час до начала заседания уча­
стники съезда получили телеграмму, сообщающую, что до­
кладчик меняет тему, т. к. только что открыл неизвестное
науке небесное тело. Все были радостно взволнованы, но чув­
ства эти сменились удивлением, когда начался самый доклад.
Сообщив, что в системе одной из звезд существует неиз­
вестная доселе планета, профессор Грин стал описывать ее с
фотографической точностью. По его словам, жизнь на этой
планете приняла чрезвычайно причудливые формы, в част­
ности — некие живые объекты тянутся вверх, непрерывно
дробясь на отростки, которые, в свою очередь, покрыты зе­
леными полосками, или языками. Когда он описывал еще
более невероятную форму жизни — движущийся объект на
четырех цилиндрических подпорках, увенчанный несколько
изогнутыми конусами, один из гірисутствующих, и до того
привлекавший внимание неуместными репликами, крикнул:
«Да это же корова!», на что докладчик отвечал: «Конечно,
корова! А вы тут и коровы не заметите, хоть она перепрыг­
ни через Луну!» Дальнейшие высказывания, сводившиеся,
насколько удалось понять, к совершенно неуместному восх­
валению женской красоты, были прерваны, т. к. председа­
тельствующий послал за медицинской помощью. К счастью,
на съезде присутствовал сэр Хорее Хантер, крупный физио­
лог, интересующийся астрономией, который и установил на
месте, что профессор Грин страдает нервным расстройством,
что подтвердил и местный врач. Тем самым больного можно
было увезти без ненужных проволочек; однако человек, по­
дававший неуместные реплики, вскочил и заявил, что про­
фессор Грин — единственный нормальный человек в зале,
после чего столкнул со сцены сэра Хореса Хантера и с пора­
зительной быстротой увел больного. Как ни странно, по­
гнавшиеся за ними ученые не обнаружили перед зданием
никого».
Спустилась ночь. Звезды стояли над фермой Дэйлов, а
телескоп втуне целился в них. Огромные стекла отражали
луну, о которой их владелец втуне говорил своим ученым
собратьям, а самого владельца дома не было. Хозяева реши­
ли, что вполне естественно ему заночевать в Бате.
72


— В конце концов,— сказала миссис Дэйл,— не малень­
кий же он.— Однако ее дочь не была в этом уверена.
Наутро она встала раньше, чем обычно, и принялась за
работу, которая по неизвестным причинам показалась ей
довольно трудной. Вполне естественно, что наедине с собой,
в утренние часы, она вспоминала вчерашние действия аст­
ронома.
«Как же, не маленький,— думала она.— Спасибо, если
не больной... В гостинице его обсчитают...»
Чем. будничней и скучнее казалось ей в дневном свете
все, что ее окружало, тем больше тревожила ее у частъ чело­
века, глядевшего на синее небо сквозь синие очки. Она бес­
покоилась о том, опекают ли его в должной мере родные или
близкие, о которых, кстати сказать, никогда от него не слы­
шала. Она вообще не видела, чтобы он с кем-нибудь разго­
варивал, кроме капитана Пирса, который жил за холмом,
потому что года два назад женился на ее старой подруге, с
которой они вместе учились и были когда-то неразлучны.
Вероятно, друзьям нужно пройти .фазу неразлучности, что­
бы безболезненно разлучиться.
— Пойду-ка я спрошу Джоан,— сказала она.— Кто-кто,
а ее муж что-нибудь да знает.
После этого она вернулась в кухню и приготовила за­
втрак. Сделав все, что она только могла, для еще не появив­
шейся семьи, она вышла в сад и постояла у ворот, глядя на
лесистый холм, отделявший ее от кабачка. Она подумала,
не запрячь ли пони; и пошла по дороге, к вершине холма.
По карте судя, кабачок и ферма были почти рядом, и
Марджери могла бы пройти в десять раз больше. Но карты,
как и все ученые бумаги, очень неточны. Гребень холма был
крут, как горный кряж, и дорога, безмятежно бежавшая ми­
мо фермы, внезапно превратилась в истинную лестницу.
Марджери долго взбиралась на нее под навесом низких де­
ревьев и очень устала. Наконец между кронами сверкнуло
белое небо, и она взглянула в долину, как смотрят в другой
мир.
Мистер Енох Оутс любил в приливе чувств поговорить о
«просторе прерий». Мистер Розвуд Лоу, прибывший в Лондон
из Иоганнесбурга, нередко упоминал в своих речах «бескрай­
ний вельд». Однако ни американская прерия, ни африкан­
ский вельд не больше на вид, чем английская долина, когда
на нее смотришь с холма. Ничто не может быть дальше да­
ли — дальше линии, которой небо ставит предел человече73


скому взору. На нашем небольшом острове очень много бес­
конечных пространств, словно остров этот таит семь сокро­
венных морей. Гладя на долину, Марджери дивилась и бес­
крайности ее, и укромности. Ей казалось, что деревья растут,
когда она на них смотрит. Вставало солнце, и весь мир вста­
вал вместе с ним. Даже небо медленно поднималось, словно
его, как балдахин, убирали в сияющую белизну света.
Долина у ее ног была расцвечена, как карта в атласе.
Прямоугольники травы, земли или колосьев были так дале­
ко, что она могла бы счесть их королевствами только что со­
зданного мира. Но на склоне холма, над сосновым лесом,
она различила белый шрам каменоломни, а чуть пониже —.
сверканье речки, у которой стоял «Голубой Боров». Подходя
к нему, она все четче видела треугольный луг, усеянный
черными точками свиней, среди которых была и яркая точ­
ка — ребенок. Ветер, погнавший ее в путь, сдвинул все ли­
нии, и они стремились теперь только к этой точке.
Когда дорожка пошла ровнее, ветер немного улегся, и
Марджери обрела вновь тот здравый смысл, который помо­
гал ей управляться с хозяйством. Ей даже стало неудобно,
что она тревожит занятую женщину по такой глупой причи­
не, и она принялась убеждать себя, что всякий должен бы
беспокоиться о беспомощном и больном человеке.
Подругу она окликнула тем бодрым голосом, который
так раздражает всех в рано вставших людях. Марджери бы­
ла немного моложе и намного веселее Джоан, которая к то­
му же познала бремя и напряжение заботы о детях. Однако
чувства юмора Джоан не утратила и слушала подругу с на­
стороженной улыбкой.
— Мы просто хотим узнать, что с ним случилось, —
сравнительно беспечно говорила Марджери.— А то еще нас
будут ругать, мы же видели, что он такой...
— Какой? — спросила Джоан.
— Ну, тронутый,— объяснила пришелица.— Ты бы слы­
шала, что он говорил про деревья, и корову, и новую плане­
ту...
— Хорошо, что ты пришла ко мне,— спокойно сказала
Джоан.— Наверное, больше никто на земле не знает, где он
сейчас.
Где же он? — спросила Марджери.
— Не на земле, — отвечала Джоан.
— пн... умер? — неестественным Голосом проговорила
Марджери.
74


— Он летает,— объяснила Джоан Пирс.— Они его хоте­
ли схватить, а Хилари спас его и увез на аэроплане. Конеч­
но, они спускаются поесть, когда опасности нет...
— Спас! Схватить! Опасности!— закричала Мардже­
ри.— Что это значит?
— Понимаешь,— отвечала ей подруга,— кажется, он
рассказал ученым то же самое, что тебе. А они решили, что
он сумасшедший,— для чего ж еще на свете ученые? И хо­
тели отправить в больницу, а Хилари...
Дочь фермера встала в гневе и славе, и потолок поднял­
ся, как поднималось недавно сверкающее небо.
— Отправить его в больницу!— воскликнула она.— Да
как они смеют? Это им там место! У него в ногах больше
ума, чем во всех их лысых черепушках! Ух, стукнула бы я
их головами! Лопнули бы, как скорлупки, а у него не голо­
ва — чугун! Он же их всех обскакал в этой ихней науке!
То, что она не имела представления ни об именах, ни о са­
мом существовании вышеупомянутых естествоиспытателей,
не помешало ей сильными мазками дополнить их портрет.
— Старые усатые пауки!— определила она.— Им бы
только кого словить. Спятили, вот и злятся на здорового че­
ловека.
— Ты считаешь, что он вполне здоров? — серьезно спро­
сила Джоан.
— То есть как? — удивилась Марджери.— Здоровей не­
куда.
Джоан великодушно промолчала.
— Ты за него не беспокойся,— сказала она наконец.—
Хилари его в обиду не даст. А где мой муж, там и борьба,
так что твоих врагов, может, и стукнут головами. Тут у нас
такое творится... Я думаю, много случится всякого, и здесь,
и по всей стране...
— Да? — рассеянно спросила Марджери Дэйл, не инте­
ресовавшаяся политикой.— А это твой Томми там бегает?
И они заговорили о ребенке и о других будничных ве­
щах, ибо прекрасно поняли друг друга.
Если же читатель, как это ни странно, хочет узнать, что
же творилось тогда и что случилось впоследствии, ему при­
дется одолеть повествование о причудливых постройках
майора Блейра, которое приблизит его к долгожданному
концу.


ПРИЧУДЛИВЫЕ ПОСТРОЙКИ МАЙОРА БЛЕЙРА

Граф Иден в третий раз стал премьер-министром, и
внешность его была всем знакома и по карикатурам, и по
выступлениям. Светлые волосы и худоба придавали ему мо­
ложавость, но лицо, если вглядеться, оказывалось морщини­
стым, старым, чуть ли не дряхлым. Политиком он был уме­
лым и опытным и как раз недавно победил социалистов, со­
ставлявших кабинет; добивался он этого главным образом
тем, что употреблял вовремя удачные лозунги (которые, к
большому своему удовольствию, выдумывал по вечерам).
Особенно прославился лозунг «Не национализация, а раци­
онализация»; он, собственно, и привел Идена к победе. Од­
нако в те дни, с которых начинается очередная повесть, пре­
мьер-министр думал о другом. Он только что получил три
письма, по одному от трех столпов своей политики, и каж­
дый просил его о немедленной встрече — и лорд Нормантауэрс, и сэр Хорее Хантер, и мистер Розвуд Лоу. Перед ними
встала труднейшая проблема, связанная с тем, что один из
могущественных миллионеров внезапно сошел с ума.
Премьер-министр видел много американских миллионе­
ров, включая самых диких, непохожих ни на миллионеров,
ни на американцев. Но Енох Оутс, свиной король, стал не­
похож и на них самих. Судя по сбивчивым рассказам трех
столпов, прибывших к нему в поместье, в Сомерсет, мистер
Оутс был до времени самым обычным представителем своего
типа. Как и подобает богачу иностранцу, он купил добрую
четверть графства, и все, естественно, ждали, что он будет
ставить там сельскохозяйственные и медицинские опыты,
для которых так подходят жители английской деревни. Но
он сошел с ума и отдал землю крестьянам. Никто не удив­
лялся, когда чужеземные богачи увозили из Англии карти­
ны, древности, замки и даже скалы. Но отдать англичанам
английскую землю — это такое безумие, что виновного при­
звали к ответу. И вот он сидел за круглым столом, словно на
скамье подсудимых.
76


— Мистер Оутс,— говорил премьер-министр мрачному
миллионеру,— не думайте, я вполне сочувствую романтиче­
ским порывам. Но к нашему климату они не подходят. Да,
et ego in Arcadia
...
*
все мы мечтали о сельской идиллии. На­
деюсь, вы достаточно умны, и пастушки пляшут под вашу
дудку.
— Рад сообщить, что это не так,— проурчал Оутс.— Под
свою собственную.
— Я бы не стал спешить,— мягко продолжал лорд
Иден.— Мне кажется, разумный компромисс еще в нашей
власти. Конечно, вы составили дарственную... Но я как раз
беседовал недавно с крупными юристами...
— И они объяснили,— прервал его Оутс,— как нару­
шить закон за хорошие деньги.
— Люблю грубоватый американский юмор!— улыбнулся
лорд Иден.— Я хотел сказать, что у нас, в Англии, много
способов поправить наши неизбежные ошибки. Для этого
есть и термин. Историки называют это гибкостью неписаной
конституции.
— Термин есть и у нас,— сказал Оутс.— Мы называем
это мошенничеством.
— Вот не знал, что вы так щепетильны!— ехидно и не­
терпеливо вставил Нормантауэрс.
— Что-то вы таким не были!— добродетельно добавил
Розвуд Лоу.
Енох Оутс медленно встал из-за стола, словно левиафан
из глубин моря. Его большое невеселое лицо не изменилось,
но сонным оно уже не было.
— Да,— промолвил он,— да, бывало, я и сам мошенни­
чал... нарушал, можно сказать, Нагорную Проповедь. Я ра­
зорял людей, но тех, которые разорили бы меня, а если кто
из них был беден, он все равно только и думал, как меня
убить или уничтожить. А вот таких, как вы, у нас бы лин­
чевали или выкатали в перьях, если бы вы только заикну­
лись о том, что можно отобрать у людей их законную зем­
лю. Может быть, климат у вас другой, но мне это не меша­
ет.
И он медленно выплыл из комнаты, оставив четверым
неразрешимую загадку.
— Что же теперь делать? — мрачно спросил Хорее Хан­
тер.
*

Ия [был] в Аркадии {лат.).
77


— Кажется, он прав,— горько сказал Нормантауэрс.—
Сделать уже ничего нельзя.
— Можно,— произнес премьер-министр.
Все посмотрели на него, но никто ничего не прочитал на
изрезанном морщинами лице, оттененном светлыми волоса­
ми.
— Ресурсы цивилизации не исчерпаны,— сказал пре­
мьер.— Именно это говорили прежние власти, прежде чем
стрелять в народ. Я прекрасно понимаю, господа, что вам бы
очень хотелось пострелять. Вам кажется, что и собственные
ваши владения вот-вот развалятся на кусочки. Что будет с
правящим классом, если он лишится земли? Не волнуйтесь,
сейчас я вам все объясню. Я знаю, что нам делать.
— Что? — проговорил сэр Хорее.
— Национализировать землю,— ответил премьер-ми­
нистр.
— Да это же настоящий социализм!— закричал лорд
Нормантауэрс.
— Именно, настоящий,— проборковал лорд Иден.— Так
и назовем: «настоящий»... нет — «истинный социализм».
Именно то, что нужно для выборов. Хорошо запоминается.
У них — просто социализм, а у нас — истинный.
— Что ж это такое? — закричал Хантер в порыве
чувств, заглушивших весь его снобизм.— Вы поддерживаете
большевиков?
— Нет,— сказал Иден и улыбнулся, как сфинкс.— Боль­
шевики меня поддержат.
Он помолчал и заговорил спокойней:
— Конечно, чувства это ранит... Наши старые замки и
поместья, жилища знати станут общественной собственно­
стью, как почты... Когда я вспоминаю счастливые часы в
Нормантауэрсе...— Он улыбнулся владельцу.— И у вас, сэр
Хорее, есть прекрасный замок, и у вас, мистер Лоу... не при­
помню, как же они называются...
— Розвудский замок...— угрюмо проговорил Лоу.
— Нет,— снова вскочил сэр Хорее,— что же будет с на­
шим лозунгом? «Не национализация...»
— Ничего,— легко ответил лорд Иден.— Теперь мы ска­
жем: «Не рационализация, а национализация». Какая раз­
ница? В конце концов мы же патриоты, мы — национальная
партия.
— Ну, знаете ли!..— начал Нормантауэрс', но премьер
ласково перебил его:
78


— Компенсируем... все компенсируем... Да, компенса­
ция — великая вещь!.. Приходите сюда через неделю... ну,
скажем, ровно в четыре часа. Думаю, к тому времени я все
подготовлю...
Когда через неделю они снова собрались в солнечном са­
ду премьер-министра, тот действительно подготовил все ос­
новательно: стол на освещенном солнцем газоне едва вид­
нелся из-под карт и документов. Юстэс Пим, один из много­
численных секретарей, колдовал над ними, а лорд Иден, си­
девший во главе стола, сосредоточенно читал какую-то бу­
магу,
— По-видимому, вы хотите узнать, на каких условиях
совершится национализация,— сказал он.— Как ни жаль,
все мы вынуждены чем-нибудь пожертвовать ради прогрес­
са...
— А, черт с ним, с прогрессом!— закричал Нормантауэрс.— Вы что, всерьез считаете, что мое поместье...
— Сейчас, сейчас...— сказал премьер, глядя в бумагу.—
Оно входит в раздел четвертый: «Старинные замки и аббат­
ства». По новому законопроекту такие поместья находятся
под охраной. Поручается она так называемому лорду-хра­
нителю округи. В данном случае... так, так... вы и есть лордхранитель.
Взъерошенный Нормантауэрс глядел на него, и взгляд
его неглупых глазок медленно менялся.
— С поместьем сэра Хореса,— сказал премьер,— дело
обстоит иначе. В тех местах недавно свирепствовала свинка,
и потому их нельзя оставлять без специального врачебного
присмотра, который и осуществляет санитарный инспектор.
Это, конечно, исключительный случай; в случаях же нор­
мальных, скажем, в вашем, мистер Л оу, поместье и самый
дом охраняет государственный чиновник. Учитывая ваши
общественные заслуги, мы решили выдвинуть вас на этот
пост. Конечно, в любом случае при национализации земли
бывший владелец получит существенную сумму. Лицам же,
ответственным за охрану, государство будет платить жало­
ванье и отпускать специальные дотации, чтобы поместья со­
держались в достойном виде.
Он замолчал, словно ожидая аплодисментов, но сэр Хо­
рее раздраженно крикнул:
— Нет, что же это такое! Мой замок...
— Вот кретины!— сказал премьер-министр, впервые те­
ряя такт и терпение.— Да вы же выгадываете вдвое! Сперва
79


вам заплатят за то, что у вас отобрали замок, а потом — за
то, что вы в нем живете.
— Милорд,— смиренно проговорил Нормантауэрс,—
прошу прощения за все, что я говорил или думал. Мне надо
бы знать, что передо мной — великий государственный дея­
тель.
— О, это пустяки!— честно признался Иден.— Смотри­
те, нас не выбили из седла демократические выборы. Мы су­
мели управиться с палатой общин не хуже, чем с палатой
лордов. Так и социализм. Мы останемся у власти, только
звать нас будут не аристократами, а бюрократами.
— Понял!— закричал Хантер.— Ну, теперь конец этой
демагогии!..
— Ия так думаю,— сказал с улыбкой премьер-министр
и принялся складывать большие карты.
Когда он складывал самую большую, последнюю, он
вдруг остановился и сказал:
— Что это?
На самой середине стола лежаЛ запечатанный конверт.
— Это вы положили, Юстэс? — спросил премьер.
— Нет,— удивился мистер Пим.— Я его и не видел. В
утренней почте его не было.
— Оно вообще не пришло по почте,— сказал лорд
Иден.— Как же оно сюда попало?
Он вскрыл конверт и довольно долго глядел на листок
письма. Видел он следующее:
«4 сентября 19..

Дорогой лорд Иден!
Мне стало известно, что вы заняты будущей судьбой наших древ­
них замков. Я был бы весьма признателен, если бы Вы сообщили мне,
каковы Ваши планы в отношении замка Туч, принадлежащего мне,
чтобы я мог заранее подготовиться.
Искренне Ваш
Лорд Туч».

— Кто такой Туч? — спросил озадаченный политик.—
Пишет он так, будто мы знакомы, но я его не помню. И где
этот замок? Надо взглянуть на карты.
Они глядели на карты много часов, перерыли Берка,
Дебретта, «Кто есть кто», атласы и справочники, но не на­
шли вежливого и твердого помещика. Лорд Иден был огор­
чен — он знал, что в глуши иногда таятся очень важные
особы, с которыми не оберешься хлопот. Он знал, что ари80


стократы, его собственный класс, должны быть с ним во вре­
мя переворота, и очень старался не обидеть ни одного чуда­
ка или самодура. Но, как он ни огорчался, он бы утешился,
если бы не то, что случилось через некоторое время.
Однажды утром он вышел в сад и направился к извест­
ному нам столику, чтобы мирно выпить там чаю, как вдруг
увидел в траве новое письмо. Оно тоже было без штемпеля,
и почерк был тот же самый, но тон изменился.
«Замок Туч
6 октября 19..

Милорд!
Поскольку Вы разрабатываете свой проект, ни в малой степени
не учитывая исторических заслуг и героических традиций замка Туч,
я вынужден сообщить Вам, что собираюсь защищать до последней
капли крови крепость моих предков. Кроме того, я призову на по­
мощь английский народ. В следующий раз Вы услышите обо мне,
когда я к нему обращусь.
Искренне Ваш
Лорд Туч».

Заслуги и традиции упомянутого замка приковали на
неделю двенадцать секретарей к энциклопедиям, хроникам
и ученым трудам. Но самого премьера больше беспокоило
другое: как попадают письма в дом, точнее — в сад? Никто
из слуг ничего не знал. Более того — премьера незаметно и
тщательно охраняли, особенно с тех пор, как вегетарианцы
сообщили, что будут убивать всех, кто санкционирует убий­
ство животных. У каждого входа в его дом и сад кишели по­
лисмены в штатском, и каждый из них клялся, что письма
пронести никто не мог. Однако письма пришли. Лорд Иден
долго об этом думал и сказал наконец, вставая с кресла:
— Надо поговорить с мистером Оутсом.
Юмор или справедливость побудили его пригласить на
эту беседу все тех же трех влиятельных лиц. Не совсем яс­
но, мистер ли Оутс предстал перед их судом, или они — пе­
ред судом мистера Оутса. Лорд Иден долго говорил о пустя­
ках, подходя все ближе к теме, и вдруг небрежно спросил:
— Кстати, вы ничего не знаете об этих письмах?
Американец ответил не сразу. Сперва он помолчал, по­
том сам задал вопрос:
— А почему вы думаете, что я о них знаю?
— А потому,— не выдержал Хорее Хантер,— что вы свя­
зались с этой шайкой... С этими сумасшедшими...
81


— Что ж,— спокойно сказал мистер Оутс,— спорить не
буду, они мне нравятся. Вы говорите, они все сумасшедшие.
Но в их безумии есть метод. Они люди верные и дельные.
Помните, Пирс спас профессора. Я знаю Айру Блейра, кото­
рый ему помогал, и уж он-то, поверьте мне, вполне здоров.
Он крупнейший специалист по воздухоплаванию, а перешел
вот к ним, значит, есть в них что-то, чем-то они его купили.
Блейр им помогает, он сделал для Пирса эту свинью, и...
— Ну, вот!— закричал Хантер.— Уж если это не сума­
сшествие...
— Я помню майора Блейра по военным временам,— спо­
койно сказал Иден.— Его называли Аэроблейр. Превосходно
работал. Но я, собственно, хотел спросить о другом: не изве­
стно ли вам, мистер Оутс, где находится замок Туч?
— Да, мистер Оутс,— вставил слово Нормантауэрс.—
Где этот замок?
— Как вам сказать...— задумчиво проговорил америка­
нец.— Собственно, везде. Эй, да вот он!
— Так,— промолвил премьер-министр.— Я знал, что мы
чего-нибудь дождемся.
— Чего же мы дождались? В чем дело? — закричали его
гости.
— Сейчас мы увидим,— сказал премьер,— откуда при­
ходят письма.
Над деревьями сада появилось огромное облако, светя­
щееся теплым светом, как облака на закате; точнее всего
назвать это матовым пламенем. Чем ближе оно подплывало,
тем невероятней становилось, тем огромней, тем очерченней, и наконец все ощутили, что оно вот-вот раздавит де­
ревья. Когда люди глядят на облака, им кажется, что они
видят крепости и замки. Но увидь они в небе настоящий за­
мок, они бы закричали от ужаса. Однако светящаяся глыба,
плывущая над садом, была замком и ничем иным. С башня­
ми и бойницами, как в сказке.
— Смотрите, милорд!— закричал Оутс громким, носо­
вым голосом.— Вы говорили, что я мечтатель. Вот он, воз­
душный замок!
Замок проплыл над столом, и от него оторвался крохот­
ный белый прямоугольник.
И сразу же вслед за ним вниз посыпались десятки лист­
ков, покрывая газон преждевременным снегом. Двенадцать
секретарей бросились их собирать й приводить газон в поря­
док. Потом они их разобрали, и оказалось, что это большей
82


частью предвыборные листовки. Внимательнее всего лорд
Иден изучил такую:
«Дом англичанина больше не крепость!
Переселимся в воздушные замки!
Если это кажется вам нелепым, мы вам скажем, что ли­
шиться дома на земле несравненно нелепее».
За этим следовали менее связные фразы, в которых про­
ницательный читатель угадал бы руку поэтичного Пирса.
Он восклицал: «Они украли землю, так разделим же небо!»,
предлагал обучить ласточек и ворон, чтобы те изображали
изгороди и межи в «голубых лугах», и прилагал рисунок, где
изобразил пунктиром ряды послушных птиц. Окончились
его призывы кратким выразительным лозунгом: «Три акра и
ворона».
Но Иден читал дальше, и на лице его отражались чувст­
ва, которые вряд ли могла вызвать такая умилительная уто­
пия. Вот что он читал:
«Не удивляйтесь, что воздух, общественная собствен­
ность, станет собственностью частной, когда земля, частная
собственность, стала общественной. Так уж оно теперь, об­
щественные и частные дела поменялись местами.
Вот, например, все мы видели в газетах, как сэр Хорее
Хантер улыбается любимому какаду. Казалось бы, дело ча­
стное, но мы его знаем. Однако мы не знаем, что сэру Хоресу будут платить из государственной казны по три тысячи
фунтов за то, что он останется в собственном доме.
Видели мы и лорда Нормантауэрса в свадебной поездке и
читали о его новом браке, который именуют Великой Любо­
вью. Тоже вроде бы частное дело; но мы его знаем. Однако
мы не знаем, что деньги налогоплательщиков потоком поте­
кут в его карман и за то, что он лишится замка, и за то, что
он его не лишится.
Известно нам и то, что мистер Розвуд Лоу бьется над
улучшением породы болонок,— и, видит Бог, они в том
нуждаются!.. Но дело тоже частное, и мы его знаем, не
зная, однако, что мистеру Лоу заплатят дважды за один и
тот же дом. Более того: мы не знаем, что милостью этой он
обязан своей удивительной щедрости, побуждающей его
снабжать деньгами нашего премьер-министра».
Упомянутый премьер улыбнулся еще угрюмей и бегло
проглядел другие воззвания. Походили они на предвыбор­
ные, хотя выборов не предвиделось.
83


«ГОЛОСУЙТЕ ЗА КРЕЙНА!
ОН СКАЗАЛ, ЧТО СЪЕСТ СВОЮ ШЛЯПУ, И СЪЕЛ.
ЛОРД НОРМАНТАУЭРС ОБЕЩАЛ ОБЪЯСНИТЬ,
КАК ПРОГЛОТИЛИ АНГЛИЧАНЕ ЕГО НЕБОЛЬШУЮ КОРОНУ,
НО ВСЕ НЕ СОБЕРЕТСЯ».
«ГОЛОСУЙТЕ ЗА ПИРСА!
ОН СКАЗАЛ, ЧТО СВИНЬИ ПОЛЕТЯТ, И ОНИ ПОЛЕТЕЛИ.
РОЗВУД ЛОУ СКАЗАЛ, ЧТО ПОЛЕТЯТ АЭРОПЛАНЫ
НОВОЙ МЕЖДУНАРОДНОЙ ЛИНИИ,
НО ПОКА ЧТО ПОЛЕТЕЛИ ТОЛЬКО ВАШИ ДЕНЬГИ».
«ГОЛОСУЙТЕ ЗА ТЕХ, КТО ТВОРИТ И ГОВОРИТ ЧЕПУХУ!
ТОЛЬКО ОНИ ГОВОРЯТ И ТВОРЯТ ПРАВДУ».

Лорд Иден перевел взгляд на уплывающий замок, и
взгляд этот был странным. Лучше ли это, хуже ли для ду­
ши, но было в нем что-то, чего не могли понять деловые и
трезвые люди.
— Да, поэтично!..— сухо сказал он.— Это кто, Виктор
Гюго что-то такое говорил о политике и облаках? Не у него
ли сказано: «Поэт всегда в небесах, но там же и молния»?
— Молния!— презрительно произнес Нормантауэрс.—
Да эти идиоты пускают фейерверк.
— Конечно,— кивнул Иден.— Но я боюсь, что пускают
они его в пороховой погреб.
И он все вглядывался в небо, хотя воздушный замок дав­
но исчез.
Если бы взгляд его и впрямь последовал за замком, он
был бы удивлен, ибо скепсис еще не вытравил в нем удивле­
ния. Причудливая постройка проплыла закатным облаком к
закату, словно тот замок из сказки, который стоит западней
луны. Оставив за собой зеленые сады и красные башни Хе­
рефорда, она перекочевала туда, где .нет садов, а неруко­
творные башни держат могучую стену Уэллса. Там, среди
утесов и скал, она скользнула в расщелину, по дну которой
черной рекою шла темная полоса. То была не река, а тре­
щина, замок в нее опустился и по круглому, словно котел,
дуплу проник в полумрак огромной пещеры.
Там и сям, словно упавшие в бездну звезды, светились
искусственные огни; на деревянных помостах и галереях
стояли ящики и даже какие-то сараи; а у каменных стен ко­
лыхались самые причудливые аэростаты, похожие на гиган­
тские ископаемые или на первобытные рисунки. Тому, кто
попал сюда впервые, могло показаться, что здесь заново
84


творится мир. Человек, приведший воздушный замок, бывал
тут и раньше и обрадовался огромной свинье, как радуются,
войдя в дом, любимой собаке. Звали его Хилари Пирс, и эта
свинья играла большую роль в его жизни.
Посередине пещеры стоял стол, заваленный бумагами,
как и стол в саду премьер-министра, но здесь бумаги были
испещрены значками и цифрами, а над ними о чем-то спо­
рили два человека. В том, кто повыше, ученый мир узнал
бы профессора Грина, которого мир этот искал как недоста­
ющее звено между обезьяной и человеком — так же безус­
пешно, так же рьяно и тоже ради науки. В том, кто пониже,
очень немногие узнали бы Айру Блейра, которого мы вправе
назвать мозгом английской революции.
— Я ненадолго,— сказал Пирс.
— Почему это? — спросил Блейр, набивая трубку.
— Не хочу мешать вашей беседе,— отвечал авиатор.—
Не хочу я ее и слушать. Я знаю, что бывает, когда вы оба
разойдетесь. Профессор тонко заметит: «9920,05», а вы ска­
жете с мягким юмором: «75,007».’ На это грех не возразить:
«982,09». Грубовато, конечно, но чего не бывает в пылу по­
лемики...
— Майор Блейр,— промолвил профессор,— оказал мне
большую честь, разрешив ему немного помочь...
— Это вы мне оказали честь,— возразил инженер.— С
таким математиком я сделаю все в десять раз быстрее.
— Ну что ж,— вздохнул Пирс,— если вы так довольны
друг другом, не стану вам мешать. Правда, было у меня по­
ручение от хозяйки профессора, мисс Дэйл... да что там, в
другой раз!..
Грин с неожиданной прытью вынырнул из бумаг.
— Поручение? — воскликнул он.— Неужели мне?
— 8282,003,— холодно ответил Пирс.
— Не обижайтесь,— сказал Блейр.— Передайте профес­
сору, что вас просили, а потом уж идите.
— Мисс Дэйл была у моей жены,— сказал Пирс,— иска­
ла вас. Вот и все. Надеюсь, этого хватит.
По-видимому, этого хватило, ибо Грин, сам того не за­
мечая, скомкал одну из драгоценных бумаг, словно пытался
побороть какие-то чувства.
— Теперь я пойду,— весело сказал Пирс.— Дела, дела...
— Постойте,— окликнул его Блейр почти у выхода.— А
других новостей у вас нет?
— В математическом выражении,— сказал, не оборачи85


ваясь, Пирс,— новости такие: р + рг = р>ь Письмо уже на
земле, его прочитали.
И он полез в свой воздушный замок, а Оливер Грин уви­
дел скомканную бумагу и принялся ее расправлять.
— Мистер Блейр,— сказал он.— Мне очень стыдно. Вы
тут живете как отшельник, служите великой идее, а я впу­
тываю вас и ваших друзей в свои мелкие дела!.. То есть для
меня они не мелкие, но вам, наверное, все это кажется ни­
чтожным.
— Я не совсем точно знаю,— отвечал Блейр,— что за
дела у вас. Поистине, это дело ваше. Но я очень рад вам,
именно вам, а не только идеальной счетной машине.
Айра Блейр, последний и, в обычном смысле слова, са­
мый умный из героев нашей саги, был не очень молод, не­
высок, но так подвижен, что его коренастая фигура в кожа­
ной куртке запоминалась сильнее, чем его лицо. Однако, ес­
ли он сидел и курил, можно было обнаружить, что лицо у
него скорее неподвижное, нос короткий и прямой, а задум­
чивые глаза гораздо светлее черных густых волос.
— Просто Гомер какой-то,— говорил он.— Две армии
сражаются за тело звездочета. Вы — вроде знака, вроде
символа, ведь все это общее безумие началось с того, что вас
признали безумным. А личные ваши дела не касаются нико­
го.
Последняя фраза пробудила Грина, и он — застенчиво,
но многоречиво — рассказал своему другу историю своей
любви. Завершил он этот рассказ такими словами:
— Вы скажете, что за телячьи нежности, и будете пра­
вы. Наверное, те, кто служит великому делу, должны по­
жертвовать...
— Не вижу, чего тут стыдиться,— прервал его Блейр.—
Может быть, в некоторых делах это действительно мешает,
но не здесь. Открыть вам тайну?
— Если вам не трудно,— сказал Грин.
— Коровы не прыгают через луну,— серьезно сказал
Блейр.— Этим занимаются быки.
— Простите, не совсем понял...— проговорил ученый.
— Я хочу сказать,— объяснил Блейр,— что в нашем де­
ле без женщин не обойдешься, потому что мы боремся за
землю. Воздушный замок могут защищать одни мужчины.
Но когда крестьяне защищают свои фермы и дома, женщи­
ны очень важны. Вот слушайте, я вам расскажу. В конце
86


концов, почему бы и мне не исповедаться, тем более что моя
история — с моралью? Вы мне — о корове и луне, я вам —
о воздушном замке.
Он покурил, помолчал и начал снова:
— Наверное, вы думали, почему бы это такой прозаич­
ный шотландский инженер построил этот замок, радужный,
как связка детских шариков. Все потому же, мой друг... да,
потому, что иногда мужчина становится непохожим на са­
мого себя. Довольно давно я выполнял один государствен­
ный заказ в пустынных местах, на западном берегу Ирлан­
дии. Там почти не с кем было поговорить, кроме дочери
обедневшего сквайра, и я разговаривал с ней довольно час­
то. Был я сухарь сухарем, настоящий механик, и вечно во­
зился с грязными машинами. А она была принцессой из
кельтской саги, в золотисто-рыжей огненной короне, с про­
зрачным, светящимся лицом, и даже когда она молчала, ка­
залось, что слышишь песню. Я пытался развлекать ее рас­
сказами о чудесах науки, о новых летательных аппаратах,
но она говорила: «Что мне до ни£! Я каждый вечер вижу на
небе сказочные замки»,— и. показывала на алые облака или
лиловые тучи, плывущие в зеленом сиянии над океаном.
Вы бы сказали, что я сошел с ума, если бы сами с ума не
сошли. Я по-детски обижался и все думал, как бы ей дока­
зать, что она не права. Мне хотелось, чтобы моя наука по­
била ее облака на их собственном поле, и я трудился, пока
не создал прекрасный, как радуга, замок. Может быть, я
мечтал создать ей дом там, в небе, где она и жила, словно
ангел. Пока я работал, мы сближались все больше, но об
этом я вам рассказывать не буду, расскажу сразу конец, то
есть — самую мораль. Мы готовились к свадьбе, и я спешил'
закончить свой замок, чтобы унести ее в небо. Но тут Шей­
ла повела меня за город и показала мне кирпичный домик,
который сняла очень дешево и прекрасно обставила. Я заго­
ворил было о воздушных замках, но она мне сказала, что ее
замок благополучно опустился на землю. Запомните: жен­
щина, особенно ирландская, в высшей степени практична,
когда речь идет о браке. Она не прыгает через луну, она
крепко стоит посреди трех акров. Вот почему в нашем деле
без женщигі не обойтись, особенно — без таких, как те, ко­
торых полюбили вы и Пирс. Когда миру нужен Крестовый
поход во имя небесных идеалов, тут нужны мужчины, и ни­
чем не связанные, вроде францисканцев. Когда надо бороть­
ся за свой дОм, нужны женщины, нужны семьи. Нужен
87


прочный христианский брак. Мелкую собственность не со­
хранишь со всем этим зыбким многоженством, с этим гаре­
мом, у которого даже нет стен.
Грин кивнул и встал.
— Когда надо бороться...— произнес он.— Вы считаете,
что уже надо?
— Не я считаю, лорд ,Иден,— отвечал Блейр.— Другие
не совсем понимают, что делают, но он-то понимает.
И Блейр выбил трубку, и тоже встал, чтобы вернуться к
работе как раз в ту минуту, когда Иден, очнувшись от раз­
думья, закурил сигару и вошел в дом.
Он не стал объяснять окружающим его людям, о чем он
думает. Только он один понимал, что Англия — уже не та
страна, которую он знал в молодости и которая обеспечива­
ла ему роскошь и покой. Он знал, что многое изменилось и
к лучшему, и к худшему, и одна из перемен была простой,
весомой и грозной. Появилось крестьянство. Мелкие ферме­
ры существовали и держались за свои фермы, как держатся
везде. Лорд Иден не мог поручиться, что хитроумные проек­
ты, разработанные в его саду, подойдут к этой новой Анг­
лии.
Был ли он прав, усталый и сломленный читатель узнает
из повести о победе, после которой сможет наконец уда­
литься на покой.


ПОБЕДА ЛЮБИТЕЛЕЙ НЕЛЕПИЦЫ

Роберт Оуэн Гуд прошел через библиотеку с большим
пакетом в руке и вышел в светлый сад, где его жена накры­
вала на стол, ожидая к чаю гостей. Даже на свету она не
казалась постаревшей, хотя много нелегких лет прошло с
тех пор, как он встретил ее в долине Темзы. Ее близорукие
глаза по-прежнему глядели немного испуганно, и это трога­
тельно оживляло ее прозрачно-золотистую красоту. Элиза­
бет еще не была старой, но всегда казалась старомодной, ибо
принадлежала к той забытой всеми знати, чьи женщины
двигались по своим усадьбам не только с изяществом, но и с
достоинством. Муж ее стал морщинистей, но прямые рыжие
волосы остались такими же, как были, словно он носил па­
рик. Он тоже страдал старомодностью, несмотря на мятеж­
ное имя и недавнее участие в успешном мятеже; и одной из
самых старомодных черт его была гордость за свою жену,
истинную леди.
— Оуэн,— сказала она, встревоженно глядя на него,—
ты опять накупил старых книг!..
— Нет, новых,— возразил он.— Хотя вообще-то они по
древней истории.
— По какой именно? — спросила она.— Наверное, о Ва­
вилоне?
— Нет,— сказал Оуэн Гуд.— О нас.
— Ну, что ты!..— снова встревожилась Элизабет.
— То есть о нашей революции,— сказал ее муж.
— Слава Богу,— мягко сказала Элизабет.— Нашу с то­
бой историю нельзя ни написать, ни напечатать. Помнишь,
как ты прыгнул в воду за колокольчиками? Тогда ты и под­
жег Темзу.
— Нет, Темза меня подожгла,— отвечал Гуд.— А ты
всегда была духом воды и феей долины.
— Ну, я не такая старая...— улыбнулась она.
— Вот, послушай,— произнес он, листая книгу.— «Не­
давний успех аграрного движения...»
89


— Потом, потом,— перебила его она.— Гости идут.
Гостем оказался преподобный Ричард Уайт, игравший в
недавнем мятеже роль ветхозаветного пророка. В частной
жизни он был все таким же порывистым, сердитым и непо­
нятным.
— Нет, ты смотри!— крикнул он.— Это идея... Ну, сам
знаешь... Оутс пишет из Америки... а он молодец... Но он
все же из Америки, ему что... Сам понимаешь, не так все
просто... легко сказать «Соединенные Штаты»...
— Ну, зачем нам Штаты!— отмахнулся Гуд.— Я больше
за гептархию, нас как раз семеро. А вот ты послушай, что
пишут; «Успех аграрного движения...»
Но тут снова пришли гости — молчаливый Крейн и
шумный Пирс с молодой застенчивой женой. Жена Уайта
редко покидала деревню, жена Крейна была занята в своей
мастерской, где сейчас рисовала мирные плакаты, а недав­
но — мятежные.
Гуд был из тех, кого книги поистине глотают, словно чу­
дище с кожистой пастью. Не будет преувеличением, если
мы скажем, что он провалился в книгу, как проваливается в
болото неосторожный путник, и не пытался оттуда вылезти.
Он мог замолчать в середине фразы и углубиться в чтение
или, наоборот, вдруг прервать молчание, читая вслух ка­
кой-нибудь отрывок. Никак не отличаясь невежливостью,
он был способен пройти через чужую гостиную прямо к пол­
кам и раствориться в них подобно домашнему привидению.
Проехав в поезде много миль, чтобы повидаться со старым
другом, он проводил весь визит над пыльным фолиантом,
неизвестным ему до той поры. Сам он этого не замечал, и
жене его, сохранившей старомодные представления о любез­
ности и гостеприимстве, приходилось то и дело быть вежли­
вой и за него и за себя.
— «Недавний успех аграрного движения...» — бодро на­
чал он, но Элизабет быстро встала, встречая новых гостей.
То были неразлучные профессор Грин и механик Блейр —
самый непрактичный и самый практичный из наших героев.
— Какой у вас красивый сад!— сказал Блейр хозяйке.—
Редко увидишь такие клумбы... Да, старые садовники знали
свое дело.
— Тут почти все старое,— отвечала Элизабет.— А дети
ваши здоровы?
— «Недавний успех аграрного движения...» — звонко
проговорил ее муж.
'

90


— Ну, Оуэн,— улыбнулась она,— какой ты смешной!
Зачем же читать об этом людям, которые сами все знают?
— Простите,— сказал полковник.— Невежливо возра­
жать даме, но вы ошибаетесь. Участник событий никогда не
знает, что именно произошло. Он узнает это на следующий
день из утренних газет.
— Если Оуэн начнет, он никогда не закончит,— слабо
запротестовала хозяйка.
— Может, правда,— поддержал ее Блейр,— нам бы луч­
ше...
— «Недавний успех аграрного движения,— властно ска­
зал Гуд,— обусловлен в немалой степени экономическими
преимуществами крестьянства. Оно может кормить город,
может и не кормить; и давно этим пользуется в европейских
странах. Что же до нас, все мы помним первые дни восста­
ния. Горожане, привыкшие к тому, как мерцают в сером
предутреннем свете ряды бидонов, не увидели их, и бидоны
эти засверкали в их памяти, словно украденное серебро.
Когда сэр Хорее Хантер занялся этим делом, оказалось, что
ему ничего не стоит обеспечить каждую семью новым, более
изящным бидоном. Однако население отнеслось к этому без
должного энтузиазма, требуя в придачу еще и молока, и
пришло к выводу, что иметь корову лучше, чем иметь би­
дон. Слухи же о том, что Хантер выдвинул лозунг «Три
метра и бидон» не подтвердились и, по-видимому, пущены
его врагами.
Большую роль сыграло и то, что сэр Хорее Хантер, со­
вместно с профессором Хейком. широко развернули в сель­
ской местности научную деятельность и проверяли на мест­
ных жителях свои гипотезы в области здорового распорядка
дня, гигиеничной одежды и правильного питания. Чтобы
проверить, как выполняются их распоряжения, они посыла­
ли специальных инспекторов, что неоднократно приводило
к прискорбным сценам. Однако и это не все; роль сыграло и
состояние общества. По прежним понятиям, граф Иден был
почти идеальным политиком, но к тому времени, когда он
бросил вызов крестьянству, выдвинув проект национализа­
ции, он достиг преклонного возраста, и претворять проект в
жизнь пришлось его помощникам типа Хантера или Лоу.
Вскоре стало ясно, что многие иллюзии его эпохи уже не су­
ществуют.
Нельзя отрицать, что намеченные мероприятия страдали
с самого начала некоторой призрачностью в силу определен91


ных условностей политической жизни, принимавшихся
прежде как должное. Скажем, щадя чувства незамужних
молодых дам, премьер-министр посылал вместо себя в про­
винцию своих секретарей, дополнявших невинную иллюзию
легким гримом. Когда этот обычай распространился и на
личную жизнь, положение несколько усложнилось. Если ве­
рить слухам, в последние дни правительства Ллойд Джорд­
жа на митингах выступали одновременно не меньше пяти
премьер-министров; что же до министра финансов, он дей­
ствовал в трех лицах, одновременно наслаждаясь заслужен­
ным отдыхом на озере Комо. Когда в результате прискорб­
ного просчета администрации на платформе появились сра­
зу два одинаковых министра, аудитория сильно развесели­
лась, но почтение ее к властям заметно упало. Конечно,
слухи о том, что рано утром целая колонна премьер-мини­
стров расходится парами по своим постам, в немалой степе­
ни преувеличены, но пользовались они большим успехом с
легкой руки капитана Хилари Пирса, некогда служившего в
авиации.
Если свою роль сыграли такие пустяки, то еще больше
значили явления серьезные, например — программы и по­
сулы традиционных партий. Все знают, что обычный лозунг
«Каждому — по миллиону!» давно стал простой условно­
стью, своего рода узором. Однако постоянное его употребле­
ние при полном невыполнении постепенно ослабляло веру в
слово. Это бы еще ничего, если бы наши политики им и ог­
раничились. К несчастью, борьба вынудила их давать новые
обещания.
Так, лорд Нормантауэрс, жертвуя своим принципом
трезвенности, неосмотрительно пообещал рабочим по бу­
тылке шампанского к завтраку, обеду и ужину. Несомнен­
но, намерения у него были весьма высокие, но выполнить их
он не смог. Когда рабочие военных заводов обнаружили, что
в бутылках, аккуратно обернутых лучшей фольгой,— кипя­
ченая вода, они внезапно забастовали, что остановило вы­
пуск снарядов и обеспечило первые, поистине невероятные
победы мятежников.
Так началась одна из самых удивительных в истории
войн — односторонняя война. Одна сторона не могла бы, ко­
нечно, ничего, если бы другая хоть что-нибудь могла. Мень­
шинство боролось бы недолго, если бы большинство боро­
лось вообще. Все существующие инструкции полностью ут­
ратили доверие и потому не действовали никак. Что пользы
92


было обещать, рабочим большее жалованье, когда те немед­
ленно ссылались на шампанское лорда Нормантауэрса? Что
пользы было премьер-министру клясться своей честью, ког­
да никто не был уверен, что перед ним — премьер-министр?
Правительство вводило новые налоги, но их никто не пла­
тил.
Оно мобилизовало армии, но те не сражались. Никто не
хотел производить новые виды оружия и пользоваться ими.
Все мы помним, как профессор Хейк предложил сэру Хоресу
Хантеру, который был тогда министром, новое взрывчатое
вещество, способное изменить геологическое строение Евро­
пы и утопить в Атлантическом океане наши острова, но ни
кэбмен, ни клерки, как он их ни уговаривал, не помогли
ему перенести это вещество из кэба в кабинет.
Анархии нарушенных обещаний противостояли только
те, кого в народе прозвали врунами, а в ученых кругах —
апологетами абсурда, потому что они, как правило, сулили
самые нелепые и невероятные вещи. На них работало все
больше людей, ибо они делали то, что обещали; и прозвище
их стало символом достоинства и благородства. Небольшое
сообщество, породившее такое явление, чрезвычайно горди­
лось тем, что выполняет со скрупулезной точностью самые
дикие свои обещания. В сущности, с самого начала они бук­
вально осуществляли все, что издавна признается невоз­
можным. Когда же дело дошло до крестьянской собственно­
сти, которую они же сами и воскресили, убедив американ­
ского миллионера подарить фермерам свою землю, они ста­
ли так же буквально и точно выполнять более серьезные
обеты. Враги смеялись над ними и над их лозунгом «Три ак­
ра и корова». Они отвечали: «Да, это — миф, утопия, чудо;
но вы видели чудеса, и наши мифы оказывались правдой».
Необъяснимая и невероятная победа их мятежа объясня­
ется, повторим, прежде всего тем, что на сцену вышло новое
крестьянство, получившее землю в собственность согласно
дарственной, подписанной Енохом Оутсом в феврале 19.. г.
Лорд Иден и его кабинет попытались вернуть землю путем
национализации, но этому помешало новое и загадочное
препятствие: дух крестьянства. Оказалось, что крестьян
нельзя двигать с места на место, как жителей города, кото­
рых просто переселяют, чтобы проложить на месте их домов
новую улицу; крестьяне подобны не пешкам, а растениям, у
которых крепкие корни. Когда же лорд Иден решил пустить
93


в ход весь сложный механизм насилия, поднялось крестьян­
ское восстание, которого Англия не видела со средних веков.
Оговоримся сразу: восставшие не считали себя ни мя­
тежниками, ни изгоями, ни нарушителями закона. С их
точки зрения, они были законными владельцами своей зем­
ли, а чиновники, пытавшиеся ее отобрать,— преступниками
и ворами. И вот они вышли на тех, кто проводил так назы­
ваемую национализацию земель, как шли их отцы на пира­
тов или на волков.
Правительство приняло срочные меры. Оно немедленно •
ассигновало мистеру Лоу 50 000 фунтов на подавление мя­
тежа, и он попытался оправдать доверие, выбрав из всех
своих племянников даровитого финансиста, мистера Линарда Крэмпа, и поручив ему командование правительственны ­
ми силами. Однако тонкий ум и деловая хватка не возме­
стили мистеру Крэмпу элементарного знакомства с военным
искусством, которым обладали Крейн и Пирс.
И все же успехи вышеупомянутых военачальников не
были бы так велики, если бы на их стороне не оказался ге­
ниальный инженер. Выдающиеся открытия Айры Блейра в
области воздухоплавания были совершенно неизвестны об­
ществу, ибо он не пытался извлечь из них денежную выго­
ду. Такое донкихотство сосуществовало с исключительным
здравым смыслом, но резко противостояло тому духу дело­
витости и стяжательства, которые побуждали других изо­
бретателей широко рекламировать свои изобретения. Майор
Блейр лишь в шутку демонстрировал раза два свои лета­
тельные аппараты, самое же главное скрывал в ущельях
Уэллса. Обычно изобретателю мешает отсутствие капита­
ла — важнее открыть миллионера, чем новый закон науки.
Но в данном случае помешал бы именно миллионер, неотде­
лимый от рекламы и совершенно не способный к смирению
и неизвестности. Что еще важнее, успех Блейра обнаружил
ошибку, лежащую в основе коммерции. Мы говорим о кон­
курирующих сортах мыла, варенья или какао, имея в виду
лишь торговое, а не истинное соперничество. Никто не берет
двух подопытных покупателей и не кормит их насильно ва­
реньем двух сортов, чтобы определить по их улыбке, какое
лучше. Никто не поит их какао и не смотрит, какой сорт
легче выдержать. Оружие действительно спорит друг с дру­
гом; и оружие Блейра победило. Однако и это не было глав­
ной, самой глубокой причиной успеха.
Все ученые согласны в том, что и Крейн, и Пирс грубо
94


нарушали основные законы стратегии. Они и сами призна­
вали это, одержав очередную победу, но было уже поздно
исправлять ошибки. Чтобы понять, в чем тут дело, необхо­
димо остановиться на странных обстоятельствах, сложив­
шихся к тому времени.
Так, например, общепризнанна военная роль дорог. Но
всякий, кто заметил, что делалось на лондонских улицах
начиная примерно с 1924 года, догадается, что понятие «до­
роги» не так статично и однозначно, как думали римляне.
Правительство уже ввело повсюду знакомый нам всем но­
вый материал для покрытия дорог, обеспечив тем самым и
удобство путешественников, и благосостояние мистера Хэгга. Поскольку в деле участвовали и некоторые члены каби­
нета, официальная поддержка была надежно обеспечена.
Одно из преимуществ этого материала — то, что его надо
полностью сменять каждые три месяца. Случилось так, что
как раз к началу восстания все западные и многие лондон­
ские трассы полностью вышли из, строя. Это уравняло силы,
вернее — дало перевес мятежникам, передвигавшимся по
лесам, под прикрытием деревьев. Двигаться с места на место
в это время мог только тот, кто тщательно избегал дорог.
Другой пример. Всем известно, что лук — устаревшее
оружие; тем обидней, если тебя из него убьют. Когда стре­
ляли из леса, из-за деревьев, лук и стрелы оказались исклю­
чительно удобными. С точки зрения механики, современное
оружие и современные средства передвижения несравненно
выгодней и удобней старых. Но механический фактор зави­
сит от фактора морального. Скажем, подвезти изготовлен­
ные прежде снаряды было практически невозможно не толь­
ко из-за дорог, но и потому, что владельцы грузовиков ко­
му-то чего-то недоплатили, и больше никто не хотел им по­
могать; таким образом, снова все сорвалось из-за нарушен­
ного слова. У мятежников же снабжение было идеальным. С
помощью кузнецов и дровосеков они могли производить
свое устарелое оружие в неограниченном количестве. Имен­
но в связи с этим капитан Пирс произнес известные слова:
«Ружья на деревьях не растут, лук и стрелы — растут».
Самым невероятным, почти легендарным событием ста­
ла Битва Луков Господних, обязанная своим названием
странному пророчеству знаменитого Уайта, игравшего в
этом новом робингудовском войске роль брата Тука. Явив­
шись на переговоры к сэру Хоресу Хантеру, пастор Уайт,
если верить слухам, угрожал министру чем-то вроде чуда.
95


Когда тот справедливо указал ему, что лук — устаревшее
оружие, он ответил: «Да, устаревшее. Но будут у нас и лу­
ки, созданные Самим Господом и годные для Его великих
ангелов!»
Для историков в вышеназванной битве есть много неяс­
ного, словно над угрюмым ноябрьским днем нависла тем­
ная туча.. Всякий, кто знает те края, заметил бы, что са­
мый их ландшафт изменился. Лес на фоне неба стал низ­
ким и круглым, словно горб. Но по карте там значился
просто лес, и, согласно плану, правительственные силы
продвигались к нему, не обращая внимания на какие-то
нелепые странности.
Тогда и случилось то, чего не смогли описать даже сви­
детели и участники.
Деревья внезапно выросли вдвое, как в страшном сне,
словно лес птичьей стаей поднялся с земли и ревущей вол­
ной покатил на противника. Те, кто увидел хоть что-то,
увидел именно это, а потом уж никто ничего не видел тол­
ком, ибо на правительственные войска посыпались с неба
камни. Многие верят, что мятежники использовали деревья
как пращи или катапульты. Если так оно и было, это зна­
чит, что пророчество пастора Уайта осуществилось, завер­
шая ряд осуществившихся нелепиц».
— А знаете, что он мне тогда сказал? — прервал его лег­
ко возбудимый пастор.
— Кто и когда? — спросил терпеливый Гуд.
— Этот ваш Хантер,— отвечал священнослужитель.—
Ну, про луки.
Оуэн Гуд помолчал и закурил сигарету.
— Да,— сказал он потом.— Знаю. Слава Богу, я лет
двадцать с ним встречался. Начал он так: «Я не считаю себя
религиозным человеком...»
— Именно!— закричал Уайт, подпрыгивая в кресле.—
«Не считаю, но все же,— говорит,— не утратил благопри­
стойности и вкуса. Я не смешиваю религии с политикой». А
я ему сказал: «Оно и видно».
Тут его мысли перескочили на другой предмет.
— Да, кстати,— снова возопил он.— Енох Оутс очень
даже смешивает... конечно, религия у него такая... амери­
канская. Вот, предлагает мне познакомиться с литовским
пророком. Кажется, в Литве началось какое-то движение,
хотят образовать Всемирную Крестьянскую Республику, но
96


пока только одна Литва и есть. Этот пророк думает, не под­
цепить ли Англию, раз уж у нас победили аграрии.
— Ну, что вы все толкуете о Всемирных государст­
вах? — прервал Гуд.— Сказано вам, я за гептархию.
— Как вы не понимаете? — взволнованно обратился к
пастору бывший аэронавт.— Что у нас общего со всемирны­
ми республиками? Англию мы можем перевернуть вверх
дном, но мы любим именно ее, хотя бы и в перевернутом
виде. Да сами наши обеты, сами поговорки никто никогда не
перевернет. Англичанин клянется съесть шляпу, испанец и
не думает жевать сомбреро. Темзу поджечь можно. Тибр
или Ганг — нельзя, потому что об этом и не помышляют в
соответствующих странах. Стоит ли говорить французу про
белых слонов? Никто не размышляет о том, летают ли чехо­
словацкие свиньи и прыгают ли через луну югославские ко­
ровы. То, что по-английски шутка, может оказаться по-ли-1
товски настоящей, истинной бессмыслицей.
— У нас все началось с шуток,— сказал Оуэн Гуд, глядя
на серые и серебристые кольца дыма, тянущегося от его си­
гареты к небу,— ими и кончится. Рассказы о нас станут до­
вольно смешными легендами, если не исчезнут совсем, и
никто никогда не примет их всерьез. Они развеются, как вот
этот дымок, покружившись немного в воздухе. Догадается
ли хоть один из тех, кто улыбнется им или зевнет над ними,
что нет дыма без огня?
Никто не ответил. Потом полковник Крейн встал и серь­
езно попрощался с хозяйкой. Начинало смеркаться, и он
знал, что жена его, известная художница, уже собирается
домой из студии. Он всегда старался быть дома к ее прихо­
ду, но на сей раз все же зашел на минутку в огород, где слу­
га его, Арчер, стоял, опираясь на лопату, как стоял до пото­
па.
Постоял в огороде и полковник. Тихоокеанский идол
был все там же, чучело по-прежнему носило цилиндр, а ка­
пуста была такая же зеленая и весомая, как в то утро, когда
начал меняться мир.
— Хилари прав,— сказал Крейн.— Иногда разыгрыва­
ешь притчу, сам того не зная. Я и сам не знал, что делал,
когда выкопал тот кочан. Я и не знал, что страдаю ради
символа. А вот дожил, увидел Британию в капустной коро­
не! Легко сказать, «правь морями» — она не умела править
собственной землей. Но пока есть капуста, есть надежда.
4 Г. Честертон том 3
97


Арчер, друг мой, вот вам мораль: страна, которая думает
обойтись без капусты, добром не кончит.
— Да, сэр,— почтительно проговорил Арчер.— Выко­
пать еще кочанчик?
Полковник вздрогнул.
— Нет, спасибо,— поспешно сказал он.— Революция
еще туда-сюда, но этого бы я снова, не вынес.
Обогнув дом, он увидел, что окна светятся теплым све­
том, и пошел в комнату, к жене.
Арчер остался в саду один, чтобы все как следует при­
брать и доделать, и одинокая его фигура становилась все
темнее по мере того, как закат и сумерки спускались на
землю серым покровом с малиновой каймой. Окна — уже
освещенные, но еще открытые — украшали газон и дорожки
золотым узором. Быть может, Арчеру и подобало остаться в
одиночестве, ибо только он не изменился среди перемен.
Быть может, ему не случайно довелось стоять черным силу­
этом на фоне сияющего сумрака, ибо его невозмутимая ре­
спектабельность была таинственней мятежа. Ему предлага­
ли и сад, й ферму, но он не желал приноравливаться к но­
вому миру и, нарушая законы эволюции, не спешил выми­
рать. Он был пережитком и выказывал странную склонность
к выживанию.
Вдруг одинокий садовник обнаружил, что он в саду не
один,— над изгородью горели отрешенные голубые глаза.
Многие заметили бы, что нежданный гость чем-то похож на
Шелли. Арчер такого поэта не знал, но гостя узнал, ибо тот
был другом хозяина.
— Простите, если ошибусь,— с трогательной серьезно­
стью сказал Хилари Пирс.— Я все думаю, в чем тайна ва­
шей неподвижности. Быть может, вы — божество садов,
прекраснее вот того идола и благопристойнее Приапа? Быть
может, вы — Аполлон, служащий Адмету, и успешно... да,
очень успешно скрывающий свои лучи? — Он подождал от­
вета, не дождался и заговорил тише: — А может быть, ваши
стрелы попадают не в голову, а в сердце, сеют не смерть, а
жизнь, расцветают деревцами, как ростки, которые вы са­
жаете в саду? Не вы ли ранили нас, одного за другим, про­
буждая любовью к мятежу? Я не назову вас Амуром,— и
виновато, и чопорно сказал он,— не назову Амуром, Арчер,
потому что вы не языческий бог, а тот, просветленный, оду­
хотворенный, почти христианский Амор, которого знали
Чосер и Боттичелли. Ведъ это вы в геральдических одеждах
98


трубили в золотую трубу, когда Беатриче кивнула Данте?
Ведь это вы дали каждому из нас Vita nova*?
— Нет, сэр,— отвечал Арчер.
* * *
Так летописец подошел к концу темных и бесплодных
своих трудов, не дойдя, однако, до начала. Вероятно, чита­
тель надеялся, что эта повесть, подобно мирозданию, объяс­
нит, когда окончится, зачем же она была создана. Но собст­
венный труд сломил его, он заснул, а летописец слишком
вежлив, чтобы его спросить, не узнал ли он разгадки во сне.
Летописец не знает, крепко ли он спал й видел ли что-ни­
будь, кроме крылатых башен или белых храмов, шагающих
по лугам сквозь сумерки, или свиней, подобных херувимам,
или пламенной реки, текущей во тьму. Образы нелепы и
ничего не значат, если не тронули сердца, а летописец неда­
лек, но все же не станет защищать своих видений. Он пус­
тил стрелу наугад, и не думает смотреть, попала она в ствол
дуба или в сердце друга. Лук у него игрушечный; а когда
мальчик стреляет из игрушечного лука, трудно найти стре­
лу, не говоря о мальчике.

Новую жизнь (лат.).
4*


The Poet
and the Lunatics


ДИКОВИННЫЕ ДРУЗЬЯ
Кабачок «Восходящее Солнце», судя по его виду, должен
был называться солнцем заходящим. Стоял он в треуголь­
ном садике, скорее сером, чем зеленом; обломки изгороди
поросли печальными камышами, серые и темные беседки
совсем обвалились, а в грязном фонтане сидела облупленная
нимфа, но не было воды. Самые стены не столько украшал,
сколько пожирал плющ, сжимая в кольцах, словно дракон,
старый кирпичный костяк. Перед кабачком шла пустынная
дорога. Просекая холмы, она вела к броду, которым почти
никогда не пользовались с тех пор, как ниже по течению по­
строили мост. У входа стояли стол и скамья, над ними висе­
ла потемневшая вывеска, изображавшая бурое солнце, а под
вывеской маялся кабатчик, уныло глядя на дорогу. Черные,
прямые волосы оттеняли нездоровый багрянец его лица,
мрачного, как закат, но не такого красивого.
Единственный человек, проявляющий признаки жизни,
собирался в дорогу. За много месяцев тут не останавливался
никто, кроме него, а теперь и он уезжал, чтобы вернуться к
своим врачебным обязанностям. Молодой врач был уродлив
и приятен на вид. Его острое лицо светилось юмором, а ры­
жие волосы и кошачья ловкость движений не подходили к
тупому покою заброшенного кабачка. Сейчас он пытался за­
тянуть ремни докторского саквояжа. Ни хозяин, стоявший
за шаг от него, ни слуга, топтавшийся за дверью, не пыта­
лись помочь ему — то ли от уныния, то ли потому, что про­
сто отвыкли.
Долго стояла тишина. Он трудился, они томились, Пока
не раздались один за другим два резких звука. Ремень лоп­
нул, врач сердито и весело чертыхнулся.
— Ну и дела...— сказал доктор Гарт.— Придется его
чем-нибудь перевязать. Есть у вас тут веревка?
Задумчивый кабатчик неспешно повернулся и пошел в
дом. Вскоре он вынес длинную пыльную веревку, завязан103


ную петлей. Должно быть, ею привязывали осла или теле­
нка.
— Другой нету,— сказал он.— Я и сам теперь в петле.
— Что-то у вас нервы расшатались,— заметил врач.—
Вам нужно попринимать тонизирующую микстуру. Может,
мой чемодан для того и открылся, чтобы я вам подобрал ле­
карство.
— Мне бы синильной кислоты,— отвечал владелец «Вос­
ходящего Солнца».
— Я ее обычно не прописываю,— весело откликнулся
Гарт.— Что и говорить, снадобье приятное, но мы не можем
гарантировать полного выздоровления. Однако вы и впрямь
приуныли. Вы. даже не очнулись, когда я, по чудачеству, оп­
латил счет.
— Спасибо вам, сэр,— невесело заметил кабатчик.—
Много нужно оплатить счетов, чтобы спасти мое заведение.
Все шло хорошо, пока за рекой была дорога. Нынешний по­
мещик ее закрыл, и люди ездят через мост, а не через нашу
переправу. Никого нету, кроме вас. Да и зачем...
— Говорят, помещик и сам почти что разорился,— ска­
зал доктор Гарт.— Историческое возмездие!.. Они с сестрой
живут в настоящем замке, но, как я слышал, жить им не на
что. Да и вся округа приходит в упадок. А вы зря сказали,—
вдруг прибавил он,— что тут никого нет. Вон на холме двое,
они сюда идут.
Дорога бежала к реке' через долину, а за рекой, за пере­
правой, поднималась по холму к воротам Уэстермейнского
аббатства, черневшего на фоне бледных облаков, или, вер­
нее, мертвенно-бледных туч. Но с этой стороны, над доли­
ной, небо было чистое и сияло так, словно не вечер насту­
пал, а разгоралось утро. По белой дороге шли двое, и даже
издалека было видно, что они непохожи друг на друга.
Когда путники приблизились, это стало еще виднее, и
особенно бросалось в глаза оттого, что шли они совсем ря­
дом, чуть ли не под руку. Один из них был коренастый и
маленький, другой — тощий и на удивление высокий. Воло­
сы у обоих были светлые, но тот, что пониже, гладко приче­
сывал их на пробор, а у того, кто повыше, они причудливо
торчали во все стороны. Лицо у низенького было квадрат­
ное, а глаза — такие яркие и маленькие, что острый носик
казался клювом. Он и вообще походил на воробья, во всяком
случае — на городскую, а не на сельскую птичку. Одет он
был аккуратно и незаметно, как клерк, и в руке держал не104


большой портфель, словно шел на службу. Высокий нес на
плече рюкзак и мольберт. Лицо у него было длинное, блед­
ное, глаза — рассеянные, подбородок торчал вперед, словно
принял какое-то решение, к которому непричастен* отсутст­
вующий взор. Оба были молоды, оба без шляп — видимо,
им стало жарко от ходьбы, но маленький держал соломенное
канотье, а у высокого торчало из рюкзака серое фетровое
ухо.
У кабачка они остановились, и коренастый бодро сказал
своему спутнику:
— Ну, тут вам раздолье!
Потом он живо и вежливо спросил две кружки эля, а
когда мрачный кабатчик скрылся в мрачных недрах своего
увеселительного заведения, с той же живостью обратился к
врачу.
— Мой друг — художник,— объяснил он,— и притом
особый. Если хотите, он маляр, но не в обычном смысле сло­
ва. Он — член академии, но не из тех, важных, а из моло­
дых, и чуть не самый талантливый. Его картины висят на
всех этих нынешних выставках. Но сам он считает, что
главное его дело не выставки, а вывески. Да! Он обновляет
кабацкие вывески. Вы не каждый день встретите гения с та­
кой причудой. А как ваш кабак называется?
Он приподнялся на цыпочки, вытянул шею и вгляделся
в почерневшую вывеску с каким-то буйным любопытством.
— «Восходящее Солнце»,— сказал он, резко оборачива­
ясь к своему молчаливому спутнику.— Прямо знамение!
Мой друг — поэтическая натура,— объяснил он.— Утром он
говорил, что, если мы возродим настоящий английский ка­
бачок, над Англией снова взойдет солнце.
— Говорят, над Британской империей оно никогда и не
садится,— весело заметил врач.
— Я про империю не думал,— откликнулся художник
так просто, словно размышлял вслух.— Трудно себе пред­
ставить кабак на вершине Эвереста или на берегу Суэцкого
канала. Но стоит потратить жизнь на то, чтобы наши мерт­
вые кабаки очнулись и снова стали английскими. Если бы я
мог, я ‘бы ничего другого и не делал.
— Кто же и может, как не вы!— вмешался его спут­
ник.— Когда такой художник напишет на вывеске картину,
кабак прославится «а всю округу.
— Значит,— уточнил доктор Гарт,— вы действительно
тратите все свои силы на кабацкие вывески?
105


— На что же их еще тратить? — спросил художник, яв­
но напавший на любимую тему. Он был из тех, кто или от­
решенно молчит, или пылко спорит.— Неужели достойней
писать надутого мэра с золотой цепью или миллионершу в
бриллиантах, чем великих английских адмиралов, которым
приятно глядеть, как пьют доброе вино? Неужели лучше
изображать старого олуха, получившего по знакомству ор­
ден Георгия, чем самого святого в схватке с драконом? Я об­
новил шесть Георгиев и даже одного одинокого дракона. Ка­
бак так и назывался — «Зеленый Дракон». Можно себе
представить, что он — гроза и ужас тропических лесов. А
«Синяя Свинья»? Куда как поэтично! Вроде звездной ночи...
Большой Медведицы... или огромного кабана, который во­
площал для кельтов первозданный хаос.
Он потянулся за кружкой и стал жадно пить эль.
— Мой друг не только художник, он и поэт,— объяснил
коренастый, по-хозяйски глядя на него, словно дрессиров­
щик, водящий редкого зверя.— Вы, наверное, слышали о
стихах Гэбриела Гейла, с его собственными иллюстрация­
ми? Если они вас интересуют, я вам достану экземплярчик.
Я — его агент, Харрел, Джеймс Харрел. Нас прозвали Не­
бесными Близнецами, потому что мы неразлучны. Я не спу­
скаю с него глаз. Сами знаете, эксцентричность — сестра
таланта.
Художник оторвался от пивной кружки.
— Нет!— с боевым пылом начал он.— Талантливый че­
ловек должен стремиться к центру. Его место — в самом
сердце мироздания, а не на дальних окраинах. Считается,
что звание эксцентрика — это лесть, комплимент. А я ска­
жу: дай мне, Господи, центричность, сестру таланта!
— Все подумают,— сказал доктор Гарт,— что вы, на­
пившись пива, невнятно произносите слова. Да, обновлять
старые вывески очень романтично. Но я мало смыслю в ро­
мантике.
— Это не только романтика!— с живостью возразил
Харрел.— Это и практично, это деловая идея! Вы уж мне
поверьте, я человек деловой. Выгода не нам одним, выгода
всем — и кабатчику, и крестьянам, и лорду, всем. Вы взгля­
ните на эту заштатную пивную! Но если мы приналяжем,
тут все через год загудит, как улей. Помещик обновит доро­
гу, пустит смотреть свой замок, построит мост, мы повесим
картину самого Гейла, и культурные люди кинутся сюда со
всей Европы, а завтракать они будут здесь/
106


— Глядите-ка!— воскликнул врач.— Кто-то вроде бы
уже едет. Наш меланхолический хозяин жаловался на без­
людье, но я смотрю, тут прямо фешенебельный отель.
Все стояли спиной к дороге, лицом к кабачку, но еще до
того, как доктор заговорил, поэт и художник почувствовал
чье-то приближение. А может быть, он просто увидел на
земле длинные тени двух людей и лошади. Он оглянулся; и
не смог повернуть голову обратно.
По дороге ехала двуколка. Поводья держала темноволо­
сая девушка в лайковых перчатках и синем, не очень новом
костюме. Рядом с ней сидел мужчина лет на десять старше,
но совсем старый с виду. Его тонкое лицо осунулось, как у
больного, а большие серые глаза глядели тревожно и затрав­
ленно.
Минуту царило молчание, потом звонкий девичий голос
как бы откликнулся на слова доктора:
— Конечно, позавтракать тут можно.— Девушка легко
спрыгнула на землю и встала рядом с лошадью, а спутник ее
слез медленно и без особой решимости. Светлый костюм не
совсем подходил к его изнуренному лицу, и улыбался он
криво и жалобно, когда сказал Харрелу:
— Надеюсь, вы не подумаете, что я подслушивал. Вы
ведь не очень тихо говорили...
Поскольку Харрел орал, как зазывала' на ярмарке, он
улыбнулся и благодушно ответил:
— Я говорил то, что всякий скажет: помещик может
много выжать из такой собственности. А кому интересно,
пусть слушает, я не против.
— Мне интересно,— отвечал новоприбывший.— Я... я
помещик, если они теперь бывают.
— Простите,— сказал Харрел, все еще улыбаясь.
— Ничего, я не обижаюсь,— отвечал помещик.— Честно
говоря, я думаю, вы правы.
Гэбриел Гейл глядел на девушку в синем дольше, чем
предписывает вежливость, но художникам и рассеянным
людям это иногда прощают. Он очень рассердился бы, если
бы Харрел заговорил о сестре таланта, и еще не доказано,
что его интерес мы вправе назвать эксцентричным. Леди
Диана Уэстермейн украсила бы любую вывеску и даже воз­
родила бы угасшую славу академической живописи, хотя
давно прошло время, когда ее семья могла бы заказать ее
портрет. Волосы у нее были странного цвета — черные в те­
ни, а на свету почти рыжие; темные брови немного хмури107


лись, а в огромных серых глазах было меньше тревоги, чем
у брата, и больше скорби. Гейл подумал о том, что ее снеда­
ет духовный, а не плотский голод, и о том, что голод — при­
знак здоровья. Думал он это в те минуты, когда не помнил
о вежливости; а вспомнив, повернулся к остальным. Тогда
девушка стала глядеть на него, правда — не так восторжен­
но.
Тем временем Джеймс Харрел буквально творил чудеса.
Не как ловкий зазывала, а как искусный дипломат он опле­
тал помещика паутиной заманчивых предложений. Он и
впрямь напоминал тех одаренных воображением дельцов, о
которых мы столько слышим, но нигде их не видим. Человек
вроде Уэстермейна и представить себе не мог, что такие де­
ла ведут не через юристов, не в письмах, не месяцами, а
сразу, на месте. Новый мост, украшенный лучшей резьбой,
уже перекинулся к обновленной дороге, по всей долине за­
пестрели поселки художников, приносящие немалый-доход,
а золотое солнце с подписью самого Гейла сверкало над го­
ловой, знаменуя утреннюю зарю надежды.
Все опомниться не успели, как самым дружеским обра­
зом усаживались в зальце за накрытый стол, словно за круг­
лый стол переговоров. Харрел рисовал планы прямо на сто­
лешнице, подсчитывал что-то на листках бумаги, склады­
вал, вычитал, округлял, ловко отбивал возражения и с каж­
дой минутой становился бодрей и деловитей. Он всех заво­
рожил, все верили ему, потому что он сам себе так явно ве­
рил; и помещик, не видевший таких людей, не мог бороться
с ним, даже если бы хотел. Только леди Диана, не поддав­
шись суете, глядела через стол на Гейла, и Гейл отрешенно
глядел на нее.
— А вы что скажете, мистер Гейл? — наконец спросила
она, до Харрел ответил за своего подопечного, как отвечал
за всех и за все:
— Вы его о делах не спрашивайте! Он у нас — статья до­
хода, он к нам пригонит художников. Да и сам он — вели­
кий художник, а художники смыслят только в живописи. Не
бойтесь, он не обидится. Ему все равно, что я говорю и что
другие говорят. Он по часу не отвечает.
Однако на сей раз художник ответил много раньше:
— Надо бы спросить хозяина,— сказал он.
— Ладно, ладно!— крикнул Харрел и вскочил с места.—
Спрошу, если хотите. Я сейчас.
— Мистер Харрел — очень живой человек,— улыбнулся
108


помещик.— Но именно такие люди и делают дела. Я хотел
сказать,, дела практические.
Его сестра, слегка хмурясь, снова глядела на художника;
быть может, ей стало жалко, что он так непрактичен. А он
улыбнулся ей и сказал:
— Да, в практических делах я разбираюсь плохо...
И тут раздался крик. Доктор Гарт вскочил. За ним вско­
чил Гейл, а потом все кинулись через дом к входным две­
рям. Добежав до них, Гейл загородил их и громко сказал:
— Даму не пускайте!
То, что помещик увидел над его плечом, было и впрямь
страшно. На вывеске, изображавшей солнце, висел человек.
Черная фигурка не больше минуты виднелась на фоне
неба — доктор Гарт перерезал веревку. Ему помогал Харрел, который, вероятно, и дал сигнал тревоги. Врач скло­
нился над несчастным кабатчиком, выбравшим такую заме­
ну синильной кислоте. Повозившись немного, Гарт вздохнул
с облегчением и сказал:
— Жив. Сейчас оправится. Ну зачем я оставил веревку!
Надо было затянуть саквояж, а я обо всем забыл в этой суе­
те. Да, мистер Харрел, для него солнце могло и не взойти.
Харрел и врач перенесли кабатчика в кабак. Гейл рассе­
янно шагал по садику и хмурился, глядя на вывеску, кото­
рая чуть не стала виселицей (стол, по-видимому, сыграл
роль пресловутого стула). Вид у художника был не столько
огорченный, сколько озадаченный.
— Какая беда...— сказал помещик.— Конечно, я здесь
мировой судья и все прочее, но мне бы очень не хотелось
вызывать полицию. Жаль его, беднягу.
При слове «полиция» Гэбриел Гейл резко обернулся.
— А я и забыл!— громко и грубо сказал он.— Конечно,
его надо запереть, чтобы он понял, как прекрасна жизнь и
как весел и светел мир.
Он засмеялся, нахмурился, подумал и отрывисто произ­
нес:
— Вот что... окажите мне услугу... довольно странную.
Разрешите мне с ним поговорить, когда он придет в себя.
Оставьте нас на десять минут, и я обещаю вылечить его от
тяги к самоубийству лучше, чем полисмен.
— Почему именно вы? — спросил врач с естественной
досадой.
— Потому что я не смыслю в практических делах,— от­
вечал Гейл,— а вы все вышли сейчас за их пределы.
109


Ему никто не возразил, и он продолжал с той же непо­
нятной властностью:
— Вам нужен непрактичный человек. Он всегда нужен в
беде, он — последняя надежда. Что тут сделает практичный
человек? Будет бегать за ним день и ночь и снимать его с
вывесок? Будет прятать от него все веревки и бритвы? Вы
запретите ему умереть, большего вы сделать не можете.
Убедите ли вы его жить? Вот тут-то и выходим мы. Только
тому, кто витает в облаках, под силу такое практическое де­
ло.
Остальные все больше удивлялись ему — он словно взял
власть, заполнил сцену; и не перестали удивляться, когда
минут через двадцать он снова вышел к ним и весело ска­
зал, что кабатчик больше не повесится. Потом он вскочил
на стол и принялся рисовать мелом на буром лике восходя­
щего солнца.
Леди Диана глядела на него настороженно и невесело.
Она была умнее прочих и поняла все то, что казалось им
чудачеством поэта. Она поняла, с какой иронией посовето­
вал он обратиться к хозяину. Они и впрямь подумали обо
всем и обо всех, кроме владельца обреченного кабачка. Она
видела, что поэт действительно оказался полезней полисме­
на. Но она чувствовала, что сам поэт занят еще чем-то, его
что-то мучает, что-то тревожит, хотя на вид он так легок и
весел. Однако он рисовал смело, даже лихо, когда она обра­
тилась к нему.
— Неужели вам не страшно? — спросила она.— Ведь он
вешался здесь, как Иуда.
— Ужасно предательство Иуды, а не его самоубийство,—
отвечал Гейл.— Я как раз придумал для вывески похожий
сюжет. Глядите! В центре — большая голова.— Он несколь­
ко раз ударил мелом по солнцу, намечая тени.— Лицо за­
крыл руками, за ним занимается заря... Тут, сбоку,— багря­
ные облака, тут — багровый петух. Величайший святой, ве­
личайший грешник в ореоле восходящего солнца и петух,
призвавший его к покаянию.
Он говорил, рисовал, и ей казалось, что неведомая тень
больше не падает на него. Яркое предзакатное солнце зали­
ло ослепительным светом и его, и вывеску, выглянув из тем­
неющих предгрозовых туч. На фоне их зловещей синевы и
зловещего багрянца он походил на мастера из легенды, об­
лаченного в золото и расписывающего фресками золотую
часовню. Сходство стало еще больше, когда голова и сияние
но


апостола проступили из-под его руки. Леди Диана представ­
ляла себя порой в былых веках, о которых, надо признаться,
знала не слишком много, и сейчас ей показалось, что она
видит воочию священное ремесло средневековья.
К несчастью, между ней и солнцем встала тень, ничуть
не напоминающая о Средних веках. Практичный Джеймс
Харрел в шляпе набекрень вскочил на стол и сел почти у
самых стоп художника, болтая ногами и нагло пыхтя сига­
рой.
— Глаз да глаз!— сказал он, обращаясь к даме.— Смот­
рю, как бы чего не выкинул.
Голос его и поза как-то не вязались со старым священ­
ным ремеслом.
Диана Уэстермейн толково объяснила себе самой, что
сердиться не на что, и все же сердилась. Ее разговор с Гей­
лом не был тайным, но когда в него вмешался третий, она
сочла это дерзостью. Она никак не могла понять, зачем ры­
царственному художнику таскать за собой такого развязного
человека. Кроме того, ей хотелось послушать еще об апосто­
ле Петре или о чем-нибудь другом. Плюхнувшись на стол,
делец пробормотал что-то вроде «конечно, мы люди малень­
кие...» Если бы он вдруг повис на вывеске, трудно ручаться,
что леди сняла- бы его.
Вдруг над ее ухом раздался наконец вполне нормальный
голос:
— Простите, можно с вами поговорить?
Она обернулась и увидела врача. Он держал чемоданчик.
— Перед отъездом,— сказал он,— я должен предупре­
дить вас.
Они прошли немного по дороге, и он торопливо и резко
обернулся к ней.
— Мы, врачи,— начал он,— часто попадаем в щекотли­
вое положение. Я обязан поговорить с вами на довольно де­
ликатную тему. С вами, а не с вашим братом, потому что у
него нервы в гораздо худшем состоянии. Эти люди, обновля­
ющие вывески, кажутся мне подозрительными.
Оттуда, где они стояли, леди Диана видела вывеску, об­
новляющуюся на глазах, и высокого, чуть не пляшущего че­
ловека, залитого солнечным светом, и маленькую черную
фигурку у его ног. Ей казалось, что она видит Того, Кто
творил чистые цвета на заре мира.
— Их прозвали Небесными Близнецами,— говорил
врач,— потому что они не расстаются. Много есть неразлучш


ных пар и много причин не расставаться, но одна пара, одна
причина — по моей части, и мне неприятно, что это косну­
лось вас.
— Я ничего не понимаю,— сказала леди Диана.
— А что, если это сумасшедший и санитар? — спросил
доктор и быстро ушел по дороге, не дожидаясь ответа.
Теперь леди Диане показалось, что она летит в бездну с
высокой башни; и еще ей показалось, что башня не очень
высока и бездна не очень глубока. Эти мысли ее и чувства
прервал голос брата, быстро приближавшегося к ней.
— Я пригласил их к нам,— сказал он.— Обсудим все как
следует. Давай поедем, надвигается гроза, а вода прибывает.
Ехать придется по двое, коляска наша мала.
Словно во сне, она отвязала лошадь и взяла поводья.
Словно во сне, слышала она голос, раздражавший ее: «Не­
бесные Близнецы, да... никогда не расстаемся», и голос бра­
та: «Ну, это на минутку... я пошлю за вами Уилсона. Вы
простите, только двое помещаются...» Брат и делец разгова­
ривали у дверей кабачка, а Гейл уже спрыгнул .со стола и
стоял у двуколки.
Она почему-то потеряла терпение и сказала так, словно
иначе и быть не может:
— Вы поедете первым, мистер Гейл?
Художник побелел, словно белый свет молнии осветил
его лицо. Он оглянулся, вскочил на сиденье, и лошадь,
вскинув голову, направилась к броду. Выше по течению уже
шел дождь, вода доходила лошади до колен, и леди Диане
казалось, что и она, и ее спутник переходят Рубикон.
Конюх Уилсон — один из немногих обитателей замка —
отошел в свое время к праотцам, так и не зная, какую роль
он сыграл в тревожных событиях того вечера. Хотя его
жизнь интересна, как жизнь всякого образа Божия, с этой
историей она больше ничем не связана. Достаточно будет
сказать, что он был глуховат и, по обыкновению конюхов,
лучше разбирался в лошадях, чем в людях. Леди Диана за­
шла к нему в конюшню, стоявшую у самой реки, и велела '
отвезти обратно двуколку. Говорила она торопливо и торо­
пила его, потому что в грозу брод исчезал; и мысли его пол­
ностью обратились к лошади. Он тронулся в путь под темне­
ющим небом и у кабачка услышал громкие возбужденные
голоса. Ему показалось, что кто-то спорит или ссорится, а
хозяин крикнул ему, что сейчас не до него. Тогда, от греха
подальше, он вернулся на свою конюшню, радуясь, что его
112


любимице не пришлось пробираться сквозь бурный поток.
Потом он занялся чем-то своим, предоставив судьбе довер­
шать его дело.
Тем временем Диана Уэстермейн, выйдя из конюшни,
пыталась нагнать гостя и шла наперерез, через заросли цве­
тов. Взглянув наверх, она увидела, что летучий остров или
материк грозовой тучи выплывает из-за темного леса, окай­
млявшего долину. Чистые цвета сада стали мертвенными в
предгрозовом свете, но выше, у замка, газон еще сверкал зо­
лотом, а на золотом фоне четко выделялся тот, кого она хо­
тела догнать. Она узнала светло-коричневый костюм, позо­
лотевший в последних ярких лучах, но сама фигура показа­
лась ей странной. Гейл вроде бы размахивал поднятыми ру­
ками, и ее удивило, что руки у него такие длинные. На миг
ей показалось, что он — урод, хуже того — безголовое чу­
дище. Но странное видение сменилось нелепым: художник
перевернулся и, смеясь, встал на ноги. Он просто стоял на
голове или, скорее, на руках.
— Простите,— сказал он,— я так. часто делаю. Пейза­
жисту надо увидеть пейзаж вверх ногами. Тогда он видит
все таким, как оно есть. Это верно и в философии, не только
в живописи.
Он помолчал и прибавил:
— Когда ангел висит вниз головой, мы знаем, что он от­
туда, с неба. Только тот, кто приходит снизу, высоко де­
ржит голову.
Хотя говорил он весело, она с опаской подошла к нему и
не успокоилась, когда он сказал потише:
— Открыть вам тайну?
Над ними тяжко загрохотал гром, и голос Гейла стал по­
хож на звонкий шепот.
— Мир висит головой вниз. Мы все висим вниз головой.
Мы — мухи на потолке и не падаем только по неизреченной
милости.
Сумерки озарились ослепительным светом, и леди Диана
с огорчением увидела, что Гейл не смеется.
— Что вы такое говорите... просто бред какой-то...— раз­
драженно начала она, и голос ее заглушил грохот грома, в
котором ей слышалось «бр-р-ред», «бр-р-ред». Сама того не
сознавая, она сказала вслух то, о чем и думать боялась.
В саду у них еще не было дождя, хотя он лил над рекой.
Но если бы он лил и здесь, Гейл бы, наверное, его не заме­
на


тил. И в более спокойные минуты он умел говорить о своем,
не слыша ничего.
— Мы с вами вспоминали апостола Петра,— говорил
он,— а он ведь распят вниз головой. Я часто думаю о том,
что в награду за свое смирение он увидел, умирая, прекрас­
ную страну детства. Ему тоже открылся истинный пей­
заж — цветы звезд, горы туч и люди, висящие вниз головой
на ниточке милости Божией.
Тяжелые капли дождя упали на него, он их заметил. Он
очнулся, чуть не подпрыгнул, словно его укусила оса, и ска­
зал иначе, совсем просто:
— Господи, где Харрел? Что они там делают?
Сама не зная почему, Диана побежала сквозь кусты и
цветы на ближайший пригорок и посмотрела туда, где стоял
приют восходящего солнца. И увидела, что между ним и ею
течет река, непроходимая, как река смерти.
Почему-то ей показалось, что это важнее и страшнее,
чем перспектива остаться наедине с сумасшедшим. Ей пока­
залось, что само безумие — неприятная случайность, отде­
ляющая ее от какой-то великой радости. Темная река текла
между ней и ее волшебным царством.
Гэбриел Гейл страшно закричал. Он тоже увидел, что
брода больше нет.
— Вы правы,— сказал он.— Вы говорили об Иуде, а я
посмел говорить о Петре. Я богохульствовал, и мне нет про­
щенья. Теперь я — предатель.— Он помолчал и прибавил
тише: — Да, я — человек, предавший Бога.
Ей стало так больно, что она очнулась. Она слышала,
что сумасшедшие иногда обвиняют себя в чудовищных гре­
хах. Храбрость вернулась к ней, она была готова сделать что
угодно, но не понимала, что делать. Об этом она и думала,
пока ее собеседник не подсказал ей ответ: он побежал к ре­
ке.
— Доберусь вплавь,— говорил он.— Нельзя было его ос­
тавлять. Бог знает, что может случиться.
Она побежала за ним и с удивлением увидела, что он
свернул к конюшне. Не понимая толком, на каком она све­
те, она глядела, как он укрощает упирающуюся лошадь, И
почему-то радовалась, что он такой сильный, хотя знала,
что безумцы сильны. Сама она пришла в себя, и достоинство
не позволяло ей смотреть сложа руки, как он, идет на вер­
ную смерть. Хотя он и сумасшедший, думала она, сейчас он
прав, ему нельзя оставаться без санитара. Она не вправе до114


пустить, чтобы безрассудство болезни обрекло на гибель по­
следний проблеск разума.
— Править буду я,— звонко сказала Диана,— меня она
слушается.
Солнце скрылось за холмами, и стало вдвойне темно —
и от вечернего мрака, и от грозы. Двуколка тяжело погрузи­
лась в воду по ступицу колес, и леди Диана смутно видела,
как бегут по реке волны, словно бесплотные тени пытаются
переплыть реку смерти и вернуться в мир живых. Слова
«река смерти» не звучали теперь иносказанием. Смерть то и
дело подступала к коляске и к лошади; гром гремел в уши,
и не было другого света, кроме блеска молнии. Спутник ее
говорил и говорил, и обрывки его речи казались ей страшнее
грома.
Разум и реализм подсказывали ей, что он в любую ми­
нуту может ее растерзать. Но за этим всем жило что-то дру­
гое, немыслимое, порождавшее и доброту ее, и отвагу. Оно
лежало глубоко в ее смятенной душе, и она не знала, что
это — ликующая радость.
Когда они добрались до берега, лошадь чуть не упала, но
Гейл выскочил из двуколки и удержал ее, стоя по колено в
воде.
Сквозь грохот грозы леди Диана услышала голоса, высо­
кие и резкие, словно ссора, которую слышал конюх, подня­
лась высоко, как вода в реке. Потом что-то упало, навер­
ное — стул. Гейл вытащил лошадь на сушу с поистине бе­
совской силой, бросил поводья и кинулся к кабачку.
И сразу же в дверях одинокой и мрачной таверны раз­
дался страшный крик. Он прокатился по реке, замер в ка­
мышах, подобных погибшим душам у Стикса, и самый гром
замолк и затаил дыхание, услышав его. Сверкнула молния,
и в мгновенном белом свете четко выступили все мелочи
пейзажа, от веточек в лесу, за долиной, до клевера у реки.
С той же четкостью леди Диана увидела на секунду гнус­
ную, невероятную, но знакомую картину, вернувшуюся в
мир яви, как возвращается в мир сна измучивший нас кош­
мар. На алой и золотистой виселице вывески висела черная
фигурка. Но это был не кабатчик.
На секунду Диане показалось, что теперь она сошла с
ума, что это ей мерещится, а на самом деле у нее просто
пляшут перед глазами черные точки. И все же одна из этих
точек была ее братом, висевшим на вывеске, а другая, и
впрямь плясавшая,— деловитым мистером Харрелом.
115


Стало совсем темно, и в темноте она услышала мощный
голос Гейла. Она и не знала, что у него может быть такой
голос.
— Не бойтесь!— кричал он, заглушая ветер и гром.— Он
жив!
Она еще ничего не понимала, но поняла одно: они при­
ехали вовремя.
Не понимая ничего, она прошла сквозь бурю, и очути­
лась в зале, и увидела в тусклом свете керосиновой лампы
трех персонажей неудавшейся трагедии. Брат ее сидел или
лежал в кресле, перед ним стоял стакан джина. Гэбриел
Гейл, очень бледный, говорил с Харрелом тихо, спокойно и
властно, как говорит человек с провинившимся псом.
— Посидите у окна,— говорил он.— Придите в себя.
Харрел послушно сел у окна и глядел на грозу, не слыша
и не слушая прочих.
— Что это все значит? — спросила наконец Диана.— Я
думала... честно говоря, доктор мне сказал, что вы двое —
сумасшедший с санитаром.
— Как видите, так оно и есть,— ответил Гейл.— Только
санитар вел себя гораздо хуже, чем сумасшедший.
— Я думала, это вы сумасшедший,— просто сказала она.
— Нет,— отвечал он,— я преступник.
Теперь они стояли у дверей, голоса их заглушал гром бу­
ри, и они были одни, как там, за рекой. Она вспомнила, как
странно говорил он тогда, и неуверенно сказала:
— Вы говорили ужасные вещи, потому я и думала... Я не
могла понять, зачем вы себя обвиняете.
— Да, я говорю иногда вещи дикие,— сказал он.— Мо­
жет, вы и правы, я — свой среди безумцев, потому они меня
и слушаются. Во всяком случае, этот безумец слушается ме­
ня одного. Это долго рассказывать, я вам расскажу в другой
раз. Он, бедняга, меня спас, я обязан теперь за ним при­
сматривать и оберегать его от жестоких, как бесы, должно­
стных лиц. Понимаете, говорят, что у меня особый дар —
воображение богатое, что ли. Я всегда знаю, что безумец
подумает или сделает. Я их много видел — и религиозных
маньяков, которые считали себя Богом или худшим из
грешников, и революционных маньяков, которые поклоня­
лись динамиту или наготе, и философских маньяков, кото­
рым казалось, что они живут в другом мире, чем мы... да
они в нем и жили, собственно. Но самым безумным из моих
безумцев оказался деловой человек.
116


Он печально улыбнулся, и печать трагедии снова легла
на его лицо.
— А что до обвинений, я сказал меньше, чем надо бы.
Ведь я покинул пост, бросил друга в беде, предал Бога.
Правда, раньше у нас такого не бывало; но я заподозрил не­
ладное еще тогда, с кабатчиком. Кабатчик и сам хотел уме­
реть, Харрел ему только помог, но идея засела у него в го­
лове. Я не думал, что он тронет вашего брата, иначе бы я...
Да что извиняться, когда извинений мне нет! Я слушался
себя одного, пока дело не дошло до убийства. Это меня надо
повесить на вывеске, хотя заслужил я худшего.
— Почему же...— не подумав, начала она и резко замол­
чала, словно глазам ее открылся неведомый мир.
— Почему!— повторил он.— Вы и сами знаете. Вы по-,
мните, ради чего часовые покидали пост. Вы помните, ради
чего Троил покинул Трою, а может — и Адам покинул рай.
Мне не нужно вам объяснять, да я и не вправе.
Она глядела во тьму, и на ее лице застыла странная
улыбка.
— Вы обещали мне рассказать ту, другую историю,—
сказала она.— Вот и расскажете, если мы встретимся.
Диковинные друзья ушли наутро, когда солнце взошло
над дорогой. Гроза покинула долину, дождь улегся, пели
птицы. Странные вещи случились до того, как Диана вновь
встретилась с Гейлом; но сейчас ей стало легко, и она погру­
зилась в созерцание. Она вспоминала его слова о мире, пе­
ревернутом головой вниз, и думала о том, что за прошлый
вечер мир несколько раз перевернулся. Почему-то ей пока­
залось, что теперь он стоит так, как надо.


ТЕНЬ АКУЛЫ

Достойно внимания, что покойный Шерлок Холмс лишь
дважды отверг разгадку как совершенно невозможную; и
оба раза его почтенный родитель признал впоследствии, что
ничего невозможного здесь нет. Великий сыщик сказал, что
преступление нельзя совершить с воздуха. Артур Конан
Дойл, патриот и военный историк, повидал с той поры нема­
ло таких преступлений. Сыщик сказал, что убийцей не мо­
жет быть дух, привидение, призрак — словом, один из тех,
с кем теперь так успешно общается сэр Артур. С новой точ­
ки зрения любимого нами писателя, собака Баскервилей
вполне может быть исчадием ада (если, конечно, присущий
спиритам оптимизм допускает существование столь непри­
ятных тварей). Мы отметили это недоразумение лишь пото­
му, что убийство, о котором пойдет речь, ученые пытались
свалить на авиаторов, спириты — на духов; хотя не ясно,
что же хорошего, если дух или авиатор станет убийцей.
Это убийство, быть может, еще помнят; в свое время оно
потрясло всех. Погиб сэр Оуэн Крам, чудаковатый богач,
помогавший поэтам, художникам и ученым. Его нашли на
мокром песке, у моря, но следов убийцы там не было. Врачи
определили, что такую рану он не мог нанести себе сам, но
никто не понимал, чем же и как ее нанесли. Подозрения,
повторяю, падали на духов и авиаторов, причем и поборни­
ки науки, и поборники спиритизма гордились, что их под­
опечные так хорошо работают. На самом же деле убийца
вышел не за пределы природы, а за пределы нравственно­
сти. Чтобы читатель сам это понял, отступим к той сцене, с
которой все началось.
Перенесемся на лужайку перед приморской виллой сэра
Оуэна.
Амос Бун когда-то проповедовал дикарям и до сих пор
одевался как миссионер. Он носил бороду, сюртук и широ­
кополую шляпу, что выглядело и нелепо, и экзотично. Лицо
у него было темное, борода — черная, он вечно хмурился, а
118


один его глаз становился иногда больше другого, и это при­
давало зловещую загадочность его заурядным чертам. Про­
поведовать он не хотел, ибо, по его словам, взгляды его ста­
ли шире. Многие подозревали, что он имеет в виду нравст­
венность,— люди нередко эмансипируются на дальних ост­
ровах. На самом деле он просто исследовал и любил обычаи
дикарей. В путешествия он не брал ничего, кроме огромной
Библии, и затвердил наизусть сперва заповеди, потом —
противоречия; ведь обличитель Библии — тот же начетчик,
только он стоит вверх ногами. Бун вечно доказывал (а это
не трудно), что Давид и Саул не всегда вели себя образцово,
и завершал свои речи похвалой филистимлянам. Филистим­
ляне эти стали притчей во язьщех у его молодых, непочти­
тельных знакомых, которые спорили с ним или над ним шу­
тили.
Сейчас под началом сэра Оуэна шел полушутливый спор
о науке и поэзии. Препирались молодые гости, хозяин слу­
шал. Он был невелик, подвижен, седоус, а волосы на его
большой голове стояли хохолком. Легкомысленным гостям
он напоминал краба; и впрямь, он как будто полз сразу во
все стороны. Он был дилетантом во всем и часто менял свои
пылкие пристрастия. Все деньги он в порыве чувств завещал
на устройство музея естественной истории, а сам немедлен­
но увлекся ландшафтной живописью. Люди, собравшиеся у
него, олицетворяли разные его увлечения. Сейчас молодой
художник, занимавшийся и поэзией, отстаивал красоту пе­
ред врачом, занимавшимся биологией.
— Разговоры о цветах надоели,— рассуждал он,— но не
сами цветы. В наше время на них смотрят как на узор обоев.
«Цветы вообще» действительно скучны и слащавы, но если
вы увидите цветок, он поразит вас. Говорят, падающая звез­
да — к добру. Насколько же лучше звезда живая!
— Почему? — благодушно спросил ученый, молодой че­
ловек в пенсне по фамилии Уилкс.— Боюсь, мы уже не уме­
ем так смотреть. Цветок — растение; оно не лучше и не ху­
же животного. У насекомых бывают такие же яркие узоры.
Мне цветы интересны, как, скажем, спруты, которых вы со­
чтете чудовищами.
— Не скажите,— возразил поэт.— Можно все повернуть
иначе: не цветок уродлив, как спрут, а спрут прекрасен, как
цветок. В сущности, чудища морские — цветы особого, су­
меречного сада. Наверное, Творец любуется акулой, как я
любуюсь лютиком.
119


— Ну, что до Творца, дорогой мой Гейл...— начал уче­
ный и вдруг заговорил суше.— Я всего лишь человек, хуже
того — биолог, а для вас это пониже осьминога. Мне акула
интересна тем, что я могу ее резать.
— Вы видели акулу? — внезапно вмешался в беседу
Амос Бун.
— В гостях не встречал,— веселым и вежливым тоном
ответил поэт, но лицо его вспыхнуло. Он был высок, долго?
вяз, звался Гэбриелом Гейлом, и картины его славились
больше, чем стихи.
— Вероятно, вы видели их в музее,— продолжал Бун,—
а я видел их в море. Я видел акул в их собственном царстве,
где им поклоняются как богу. Я и сам готов им поклоняться,
чем они хуже богов?
Гэбриел Гейл молчал, ибо он всегда мыслил образами.
Ясно, как в видении, созерцал он кишащее чудищами море.
Но в беседу вступил еще один гость — студент-богослов по
имени Саймон, обломок теологических увлечений хозяина,
худой, темноволосый, молчаливый, с каким-то диковатым
взором. Из осторожности или из гордости он предоставил
право спора склонному к спорам поэту; но сейчас заговорил.
— Неужели они поклоняются акуле? — спросил он.—
Какая ограниченная вера!
— Вера!— гневно повторил Бун.— Что вы о ней знаете?
Вы протягиваете руку, сэр Оуэн дает деньги, и вы строите
молельню, где старый краснобай проповедует старым девам.
Вот мои дикари, те веру знают. Они приносят ей в жертву
животных, детей, жизнь. Вы бы позеленели от страха, если
бы хоть краем глаза увидели их веру. Это — не рыба в море,
а море, где живет рыба. Они обитают в вере, словно в синей
туче или в зеленой воде.
Все повернулись к нему. Лицо его было еще значитель­
ней, чем слова. Сад, раскинувшийся под сенью меловой го­
ры, окутывали сумерки, но последние лучи золотили зелень
газона и переливались на фоне моря, сине-лилового вдали,
бледно-зеленого поближе. У горизонта проползла большая
странная туча, и лохматый человек в широкополой шляпе
воздел к ней руки.
— Я знаю край,— воскликнул он,— где тень этой тучи
назвали бы тенью акулы, и тысячи людей пали бы ниц, го­
товые к посту, борьбе и смерти. Видите темный плавник,
подобный вершине горы? А вы обсуждаете акулу, как удач­
ный удар в гольфе. Один готов ее резать, как пирог, другой
120


рад, что какой-то Ягве снизойдет и погладит ее, как кроли­
ка.
— Ну, ну,— нервно вмешался сэр Оуэн,— зачем кощун­
ствовать!
Бун покосился на него грозным глазом, именно глазом,
ибо одно его око расширилось и сверкало, как у циклопа. Он
властно выпрямился, черный на пылающем зеленом фоне, и
всем показалось, что они слышат, как бушует его борода.
— Берегитесь!— возопил он.— Это вы кощунствуете!
И, прежде чем кто-нибудь шевельнулся, зашагал прочь
от дома, черный на фоне золота. Шагал он так решительно,
что все на миг испугались, как бы он единым духом не взле­
тел на вершину; но он вышел в калитку, взошёл на холм по
склону и спустился по тропинке в рыбачью деревню.
Сэр Оуэн стряхнул оцепенение, словно короткую дремо­
ту.
— Мой старый друг чудаковат,— сказал он.— А вы,
друзья мои, не уходите, не давайте ему расстроить нашу бе­
седу. Еще совсем рано.
Но сумерки сгущались, всем было не по себе, и беседа не
шла. Только Саймон, Гейл и противник их, Уилкс, остались
к обеду. Когда стемнело, они вошли в дом и сели за стол, на
котором, как всегда, стояла бутылка шартреза — сэр Оуэн
тратился не только на чудачества, но и на им самим уста­
новленные ритуалы. Говорливый поэт молчал, глядя на зе­
леную жидкость, как в зеленые глубины моря. Хозяин
оживленно хвастался.
— Да,— говорил он,— куда вам до меня, лентяям! Весь
день просидел за мольбертом на берегу. Пытался написать
этот чертов холм так, чтобы вышел мел, а не сыр.
— Я вас видел,— сказал Уилкс,— но не хотел мешать. Я
ведь ищу там экспонаты для музея. Наверное, люди дума­
ют, что я просто шлепаю по воде здоровья ради. А я вот на­
брал много хорошего. Заложил основы музея, во всяком слу­
чае морского отдела. Потом я разбираю свои находки, так
что ленью меня не попрекнешь. И Гейл там гулял. Он,
правда, ничего не делал, а сейчас ничего не говорит, что го­
раздо удивительнее.
— Я писал письма,— сказал аккуратный Саймон.— Это
не пустяк. Письма бывают и ужасными.
Сэр Оуэн взглянул на него. Никто не говорил, пока не
зазвенели бокалы. Это Гейл ударил по столу кулаком.
— Дагон!— вскричал он в каком-то озарении.
121


Не все его поняли. Быть может, хозяин и ученый реши­
ли, что так ругаются поэты; но темные глаза богослова по­
светлели, и он поспешно кивнул.
— Ну конечно,— ска’зал он.— Потому он и любит фили­
стимлян.
В ответ на удивленные взгляды он тихо пояснил:
— Филистимляне пришли с Крита на палестинский бе­
рег. Быть может, они — греки. Они поклонялись божеству,
возможно Посейдону, которое враги их, израильтяне, име­
нуют Дагоном. Символ его — рыба.
Сведения эти пробудили к жизни угасший было спор
присутствующих.
— Признаюсь, ваш Бун меня огорчил,— сказал Уилкс.—
Считает себя рационалистом, изучает тихоокеанский фоль­
клор, а сам разводит суету вокруг какого-то фетиша, просто
рыбы...
— Нет,— пылко перебил его Гейл.— Лучше поклоняться
рыбе! Лучше заклать себя и всех прочих на ее ужасном ал­
таре! Да что угодно лучше, чем страшное кощунство: на­
звать ее «просто рыбой». Это так же страшно, как слова
«просто цветок».
— И тем не менее,— отвечал Уилкс,— цветок и есть
«просто цветок». Глядя на все это беспристрастно, извне...
Он замолчал и прислушался. Другим показалось, что его
тонкое бледное лицо стало еще бледней.
— Что там в окне? — спросил он.
— В чем дело? — встревожился хозяин.— Что вы уви­
дели?
— Лицо,— ответил ученый,— но... но не человеческое.
Пойду погляжу.
Гэбриел Гейл кинулся за ним и тут же застыл на месте.
Он увидел это лицо; и, судя по глазам обоих других, они его
тоже видели.
За темным стеклом слабо светилась огромная морда, по­
хожая на театральную маску. Глаза ее окружали крути, как
у сов, но покрыта она была не перьями, а чешуей.
Она тут же исчезла. В быстром воображении поэта про­
неслись, как в кино, диковинные образы. Он увидел огром­
ную рыбу, пролетевшую сквозь пену волн и вырвавшуюся в
тихий воздух, застывший над пляжем и над крышами ры­
бачьего поселка. Он увидел, как самый этот воздух позеле­
нел, сгустился, стал жидким, чтобы морские чудища могли
в нем плавать. Он чувствовал, что дом — на дне моря и ры122


бы снуют у его окон, как у иллюминаторов погибшего ко­
рабля.
Тут за окном раздался громкий голос:
— Рыба умеет бегать!
Это уж было совсем жутко. Но страх развеялся, когда в
раме дверей показался веселый, задыхающийся Уилкс.
— Бегает она быстро!— сказал он.— Заяц, а не рыба! Но
я разглядел, что это — человек. Кто-то над нами издевает­
ся, вот вам и вся тайна.
Он поглядел на сэра Оуэна и улыбнулся недоброй улыб­
кой.
— Одно мне стало ясно,— заключил он.— У вас есть
враг.
Про бегающую рыбу скоро забыли, тем и без нее хвата­
ло. Каждый думал о своем, все спорили, даже тихий Саймон
втянулся в споры и проявил в них ловкость, граничащую с
цинизмом. Сэр Оуэн писал, по-дилетантски пылко, Гейл ле­
нился, Бун ругал Библию, Уилкс корпел над обитателями
моря, как вдруг поселок потрясла беда, и все английские га­
зеты заговорили о ней.
Гейл карабкался по зеленому склону к белой меловой
вершине, и мысли его звучали в лад штурмовавшему небеса
рассвету. Облака, окруженные сиянием, проносились над
ним, словно сорвавшись с огненного колеса, а на вершине он
увидел то, что видят редко: солнце было не сверкающим
кругом на сверкающем небе, а пламенным очагом, изверга­
ющим свет. Наступил час отлива, и море бирюзовой поло­
ской лежало внизу, странно и даже страшно поблескивая.
Ближе шла полоска желто-розовая — песок еще не высох,
еще ближе — мертвенно-охряная пустыня, все больше блед­
неющая в первых лучах. Когда она стала бледно-золотой,
Гейл взглянул вниз и увидел в самой ее середине три чер­
ных пятна: маленький мольберт, складной стул и распро­
стертое тело.
Тело не двигалось, но вскоре Гейл обнаружил, что ктото движется к нему по пескам. Вглядевшись, он узнал Сай­
мона и тут же понял, что лежит сэр Оуэн. Он кинулся вниз,
подбежал к студенту, но оба они взглянули не друг на дру­
га, а на своего хозяина. Гейл уже не сомневался, что Крам
умер. Однако он сказал:
— Нужен врач. Где Уилкс?
— Врач не нужен,— сказал Саймон, глядя на море.
123


— Уилкс признает то, чего мы боимся,— сказал Гейл.—
А может, еще и объяснит, что именно случилось.
— Верно,— сказал студент.— Пойду позову.
И быстро пошел по холму, ступая в собственные следы.
Гейл смотрел на следы и ничего не понимал. Он видел
свои, видел следы Саймона, видел отпечатки ботинок несча­
стного Крама, ведущие к самому мольберту,— и все. Песок
был влажен, любой след отпечатался бы на нем; вода сюда
не доходила; но, судя по следам, сюда не приходил никто.
Однако под челюстью сэра Оуэна зияла страшная рана.
Орудия рядом Гейл не видел, Краму просто нечем было
убить себя.
Гэбриел Гейл любил здравый смысл, хотя бы в теории.
Он твердил сам себе, что рассуждать надо, исходя из следов
(или их отсутствия) и из особенностей раны. Но часть его
сознания не поддавалась, она вечно перечила ему, подсовы­
вая ничтожные и ненужные предметы. И сейчас внимание
его непрестанно тревожило совсем другое: у левой ноги не­
счастного Крама лежала морская звезда. То ли поэта при­
влек ее ярко-оранжевый цвет, то ли она ему о чем-то на­
помнила, то ли распластавшееся тело повторяло ее очерта­
ния, хотя и без пятого луча. Как бы то ни было, Гейл не мог
отделаться от навязчивой мысли, что тайна очень проста и
маленькая морская тварь тесно с ней связана.
Он поднял голову и увидел, что идет Саймон с врачом,
вернее, с двумя врачами. Вторым оказался доктор Гарт, не­
высокий человек с худым приветливым лицом. Он был дру­
гом Гейла, но поэт кивнул ему довольно безучастно. Гарт и
Уилкс осмотрели тело и установили смерть. До прихода по­
лиции они не могли шевелить убитого, но и так увидели до­
статочно. Не распрямляясь, Гарт сказал коллеге:
— Странная рана. Удар — почти прямо вверх, словно
его нанесли снизу. Но сэр Оуэн очень мал ростом. Трудно
предположить, что убийца еще меньше.
— Уж не морская ли это звезда? — воскликнул Гейл.
— Нет, не звезда,— сказал Гарт.— Что с вами?
— С ума, наверное, схожу,— отвечал поэт и медленно
побрел вдоль берега.
Время все больше подтверлсдало его диагноз. Образ мор­
ской звезды преследовал его, являясь ему в снах, и был
отчетливей и ужасней, чем мертвое тело. Тело это он спер­
ва увидел сверху и теперь видел ізким же, только на вер­
тикальном, а не горизонтальном фѵне. Иногда песок ста124


новился золотой стеной, тело — распростертой на ней фи­
гурой мученика; иногда оно было восточным иероглифом,
застывшим в пляске божеством; звезда о пяти лучах его не
покидала. Она походила на древний багровый рисунок, и
весь живой багрянец сосредоточивался в ней. Очертания
человека становились все абстрактней, все суше, звезда —
все живее, и, казалось, она вот-вот зашевелит огненными
щупальцами, пытаясь объяснить; что же произошло. Порой
человек стоял на голове, а звезда, как ей и положено, свер­
кала над ним.
— Я назвал цветок живой звездой,— говорил себе
Гейл,— а на самом деле — вот она, живая звезда. Нет, я и
правда скоро свихнусь. Чего-чего, а этого я никак не хочу.
Какой от меня прок моим сумасшедшим собратьям, если я
упаду с веревки, натянутой над бездной?
Он думал долго; а когда все понял, удивился, что долго
думал. Все было так просто, что он посмеялся над собой и
пошел в деревню.
— Бун — с акулой, я — со звездой...— бормотал он на
полпути.— Аквариум получше, чем у этого Уилкса! Пойду
порасспрошу рыбаков...
Он расспросил их, и под вечер, когда возвращался, вид у
него был вполне спокойный. «Мне всегда казалось,— думал
он,— что следы тут — самое простое. Есть вещи и послож­
ней».
Он поднял голову и увидел вдалеке, в тихом предвечер­
нем свете, странную шляпу и коренастую фигуру Амоса
Буна.
Встречаться с ним он не хотел и свернул к тропинке, ве­
дущей на вершину холма. Бун что-то чертил зонтиком на
песке, как ребенок чертит замок, но вряд ли у него была та­
кая благородная цель. Гейл часто заставал его за каким-ни­
будь бессмысленным занятием; но когда он дошел до верши­
ны, наваждение снова овладело им. Он твердил, что все его
дело — идти по веревке над пропастью, в которую свали­
лось много других людей. Однако он взглянул вниз, на пе­
сок, плывущий под ним, и увидел, что линии сложились в
рисунок, плоский, как узор на обоях.
Дети часто рисовали на песке свинью; но этот рисунок
был другим, древним, как наскальные изображения. Бун
изобразил не свинью, а оскалившуюся акулу, с торчащим
вверх плавником.
Не только Гейл смотрел на нее. У невысоких перил, на125


верху, стояли три человека. Еще снизу, с лестницы, поэт
узнал обоих врачей и инспектора полиции.
— Добрый вечер, Гейл,— сказал Уилкс.— Разрешите
вас познакомить с инспектором Дэвисом.
Гейл кивнул.
— Насколько я понимаю,— заметил он,— инспектор тут
по делу.
— И дело это не терпит,— добродушно сказал Дэвис.—
Пойду в деревню. Кто со мной?
Уилкс пошел с ним, а Гарта придержал за рукав его
друг.
— Гарт,— сказал он,— простите меня. Я встретил вас
вчера не так, как встречают друга. Нам с вами довелось рас­
путывать странные дела, и я хочу с вами поговорить об этом
деле, нынешнем. Сядем на скамейку, хорошо?
Они сели на железную скамью, с которой были видны и
пляж, и море, и Гейл прибавил:
— Расскажите мне, пожалуйста, как вы додумались до
того... ну, до чего додумались.
Гарт долго глядел на море, потом сказал:
— Вы приглядывались к Саймону?
— Да,— ответил поэт.— Значит, вы подозреваете его?
— Понимаете,— начал Гарт,— расследования показали,
что он знает больше, чем говорит. Туда он явился раньше
вас и не хотел сообщать поначалу, что же он видел. Мы до­
гадались, что он боится сказать правду.
— Саймон вообще немногословен,— задумчиво сказал
Гейл.— Он мало говорит о себе, значит — много о себе
думает. Такие люди всегда скрытны — не потому, что они
преступны, и не потому, что они коварны, а просто от
мрачности. Он из тех, над кем издеваются в школе, а они
никому не жалуются. О том, что его мучает, он говорить
не может.
— Не знаю, как вы угадали,— сказал Гарт,— но так оно и
есть. Поначалу думали, что молчание его — знак вины. Ока­
залось, что все сложнее, все у него перепуталось самым роко­
вым образом. Когда он начал подниматься на холм, он увидел
то, что поразило его сумрачную душу. Амос Бун стоял над обрдявом, черный на фоне зари, и странно размахивал руками,
словно собирался взлететь. Саймон решил, что он сам с собой
разговаривает или что-то поет. Потом Бун ушел в деревню,
скрылся в сумерках; а когда Саймон влез на вершину, он уви­
дел, что внизу, на песке, лежит наш мертвый хозяин.
126


— С тех пор,— предположил Гейл,— Саймон повсюду
видит акул.
— И тут вы правы,— сказал Гарт.— И тень на занаве­
ске, и туча на небе кажутся ему акулой с поднятым плав­
ником. За такую акулу примешь что угодно. Любой длин­
ный предмет с треугольником наверху перепугает человека
в его состоянии. Пока он думал, что Бун убил беднягу
издали заклятием, мы не могли ничего из него выжать.
Нам нужно было его убедить, что мистики тут нет. И мы
его убедили.
— Что же вы придумали? — спросил поэт.
— Ничего особенно конкретного,— ответил врач.— Но я
и сам верю, что Бун мог убить сэра Оуэна каким-то естест­
венным образом. Смотрите: он долго жил среди дикарей, в
том числе на островах там, за Австралией. Мы знаем, что у
этих вроде бы невежественных людей есть удивительное
оружие. Они убивают на большом расстоянии, дуя в какието трубки, они умеют загарпунить и заарканить то, что
очень далеко. Наконец, они изобрели бумеранг. Бун вполне
может все это знать. Мы с доктором Уилксом осмотрели ра­
ну. Она весьма необычна. Нанесена она острым’ слегка изо­
гнутым орудием, причем, заметьте, не просто изогнутым, а
с каким-то крючком на конце. Это похоже на заморское
оружие, и свойства у него могут быть самые удивительные.
К тому же наша гипотеза объясняет еще одну загадку. В
этом случае ясно, почему нет следов.
Гейл долго смотрел на море, потом сказал:
— Очень умно... Правда, я и так знаю, почему нет сле­
дов. Все было гораздо проще.
Гарт посмотрел на него и серьезно спросил:
— Разрешите узнать, что же придумали вы?
— То, что я придумал,— ответил Гейл,— многие назо­
вут простыми домыслами или поэтическими мечтаниями.
Почти все современные люди, как ни странно, очень любят
теории, но совершенно не связывают их с жизнью. Они веч­
но толкуют о типах нервной системы, об окружении, о слу­
чайности. На самом же деле человека создает мировоззре­
ние. Многие, очень многие убивают и женятся, творят и то­
скуют по вине той или иной теории. Вот я и не могу начать
мой рассказ так, как хотели бы вы, врачи и сыщики. Я не
могу перейти «прямо к делу», я вижу сперва сознание, а уж
потом внешность. Начать я могу только с рассказа о душе, о
которой, как это ни жаль, рассказать почти невозможно.
127


Убийца, или безумец, как хотите, должен в нашем случае
обладать радом свойств. Взгляды его дошли до безумной
простоты, в этом смысле — он дикарь; но я не думаю, что
дикость эта перекинулась и на средства. С дикарем он схо­
ден тем, что все и вся видит обнаженным. Он не понимает,
что одежда, облачение бывает реальней человека, даже
предмета. Человек — неполон, он как бы «не в себе», когда
при нем нет символа его общественного достоинства. Голые
люди — не совсем люди. Относится это и к вещам, и к жи­
вотным. Об ауре наговорили много ерунды, но есть в этом
учении и правда. Все на свете окружено сиянием, даже мел­
кие твари, которых он изучал.
— Каких это Бун изучал мелких тварей? — удивился
Гарт.— Людоедов?
— Я говорю не о Буне,— сказал Гейл.
— О ком же? — чуть не закричал врач.— Да Буна вотвот схватят!
— Бун — хороший человек,— спокойно сказал Гейл.—
Он очень глуп, потому он и разуверился в вере. Бывают и
умные атеисты, сейчас мы к ним перейдем, но этих, глупых,
гораздо больше, и они гораздо лучше. Бун хороший человек,
он не'мыслит зла, а говорит всю эту чушь, потому что счи­
тает себя мучеником идеи. Сейчас он, наверное, немного не
в себе, ум его не выдержал путешествий. Считается, что пу­
тешествия развивают ум, но для этого ум надо иметь. А Бун
сам не знает, что к чему, как очень многие люди. Но я не
удивлюсь, если небо набито такими атеистами, и они, поче­
сывая за ухом, никак не поймут, куда попали.
И хватит про Буна. Речь не о нем. Тот, о ком я хочу го­
ворить, гораздо страшнее. Он думал не о жертвоприношени­
ях; он думал об убийстве — простом, бесчеловечном, тай­
ном, как ад. Я понял это, когда спорил с ним впервые, и он
сказал, что не видит красоты в цветке.
— Ну, вы уж...— начал доктор Гарт.
— Я не хочу сказать,— великодушно допустил поэт,—
что человек, исследующий ромашку, на пути к виселице.
Но я хочу сказать и скажу, что тот, кто так думает, вступил
на ведущий к виселице путь. Этбт ученый хотел глядеть на
все извне, видеть все в пустоте, знать лишь мертвые тела.
Это не только не похоже на Буна или Иова, это прямо им
противоположно. Иов и Бун ошеломлены тайной; тот чело­
век тайну отрицает. Не пугайтесь, это не богословие, а пси­
хология. Много прекрасных атеистов и пантеистов толкуют
128


о чудесах природы; но тот человек не знает чудес, он ниче­
му не удивляется. Неужели вы не видите, что этот безжало­
стный свет срывает, как личину, и тайну нравственную,
ощущение святости жизни? Любой прохожий для таких лю­
дей — только организм. Им не страшно прикоснуться к че­
ловеческому телу, и вечность не смотрит на них из челове­
ческих глаз.
— Хорошо, в чудеса он не верит,— сказал Гарт,— но он
их творит. Как бы иначе он сумел пройти, не оставив следов?
— Он шел по воде,— ответил Гейл.
— Так далеко от нее?
Гейл кивнул.
— Вот этому я и удивился, пока не увидел на песке одну
штуку. Когда я ее увидел, мысли мои изменились, и я спро­
сил рыбаков, какие здесь бывают приливы. Все очень про­
сто. Перед тем как мы нашли тело, был прилив. Вода дошла
до самого места, где сидел Крам, почти до него. Так и вы­
лезла из моря акула в человеческом облике. Так и пожрала
она несчастного. Убийца шлепал по мелкой водице, как ре­
бенок в летний день.
— Кто шлепал по водице? — спросил Гарт и вздрогнул.
— Кто ловил каждый вечер морских тварей? — вопросом
на вопрос ответил Гейл.— Кто унаследовал деньги? Кому
нужны они, чтобы поразить всех музеем и вознестись до вы­
сот науки? С кем говорил я в саду и кто сказал «просто цве­
ток»?
— Придется вас понять,— мрачно проговорил Гарт.—
Вы имеете в виду человека по имени Уилкс.
— Чтобы понять Уилкса, надо многое понять,— продол­
жал его друг.— Надо, как говорится, воссоздать преступ­
ление. Посмотрите на длинную линию моря и песка, где
пробегают багровые отсветы заката. Сюда он ходил каждый
вечер, в этой кровавой мгле он искал живых тварей. Он
создавал музей, как некий космос, где будет все — от ис­
копаемого до летающей рыбы. Он тратил на него много
денег и незаметно запутался в долгах. Он убедил Крама
оставить все музею; ведь для него Крам был просто старый
олух, который рисует, хотя не умеет рисовать, и говорит о
науке, хотя ничего в ней не смыслит. Такому существу
положено одно: умереть и спасти дело. Каждое утро Уилкс
протирал свои витрины, потом шел на холм искать своих
ископаемых, потом сгружал их в свой мешок, разворачивал
сеть и принимался ловить морских тварей. Теперь взгля5 Г. Честертон том 3
129


ните на темно-красный песок, и вы увидите все. Никогда
ничего не поймешь, пока не увидишь картины внутренним
взором. Он проходил мили вдоль моря и давно привык ви­
деть на песке мертвые существа — морского ежа, морскую
звезду, краба... Я уже говорил, что он дошел до того со­
стояния, когда на ангела смотрят глазами орнитолога. Как
же смотрел он на человека, да еще на такого? Ведь сзади
бедный Крам выглядел как краб или как морская звезда:
маленький, скрюченный, усы торчат, ноги в стороны... Да,
две ноги у него, три у складного стула,— морская звезда!
Уилксу оставалось присоединить к коллекции и этот образ­
чик, чтобы ее спасти.
Он выбросил вперед сачок — палка длинная,— накинул
сеть на старика, стащил его назад со складного стула, опро­
кинул на песок. Бедный сэр Оуэн, наверное, был очень по­
хож в ту минуту на большую белую моль. Убийца накло­
нился к нему. В одной руке у него был сачок, в другой —
молоток геолога. Острым концом молотка он ударил жертву
в то место, которое подсказал ему врачебный опыт. Рана та­
кая странная именно потому, что убийца и убитый находи­
лись в очень странных позах. Убийца наносил удар, когда
голова жертвы была перевернута. Так было бы, если бы
Крам стоял на голове, но жертвы не часто ожидают убийцу
в этой позе. Когда Уилкс снимал сачок, оттуда выпала звез­
да. Она и открыла мне все — я никак не мог понять, как же
она очутилась так далеко на берегу, и стал думать о прили­
вах. Наконец я понял, что прилив и смыл следы; а все оно,
желто-алое чудище о пяти лучах!
— Значит,— спросил Гарт,— тень акулы здесь ни при
чем?
— Нет,— сказал Гейл,— не значит. Убийца спрятался в
этой тени, ударил из-под ее покрова. Я не думаю, что он
ударил бы вообще, если бы ее не было. Потому он и раздул
миф о бедном Буне, пляшущем перед Дагоном. Помните,
рыба заглянула в окно? Она была как живая — ведь он взял
модель из своей коллекции и оставил ее в холле, в мешке.
Это очень просто: он поднял тревогу, выбежал, надел эту
маску и заглянул в окно. Тем самым он навел сэра Оуэна на
мысль о каком-то враге. Ему были нужны кумиры и тайна,
чтобы никто не заметил его разумного убийства. Как види­
те, так и получилось. Вы сами сказали мне, что Буна вотвот схватят.
Гарт вскочил.
130


— Что же делать? — спросил он.
— Вам виднее, что делать,— сказал поэт.— Вы хороший
и справедливый человек, а главное, вы — человек практич­
ный. Я непрактичен...
Он встал и виновато добавил:
— Видите ли, некоторые вещи понимают только непрак­
тичные люди.
И он заглянул в бездну, лежавшую у его ног.

5*


ЖЕЛТАЯ ПТИЧКА
Пятеро мужчин остановились на холме, над долиной,
красивой, как видение, но такой уединенной, что никто не
назвал бы ее видом. Все пятеро выбрались на прогулку, что­
бы порисовать на лоне природы; но к тому времени, когда
они добрались до взгорья, они уже не могли гулять, а тем
более — рисовать. Казалось, их занесло на какой-то мирный
край света, и это странно повлияло на них, на каждого поразному, но у всех вызвало смутную и безысходную тоску,
хотя глухой этот уголок ничем не отличался от многих де­
сятков других долин в западных графствах Англии, раски­
нувшихся среди болот Уэльса. Зеленые склоны сбегали к
опушке сумрачной лесной чащи, которая на зеленом фоне
травы казалась совсем черной, и серые стволы деревьев от­
ражались в излучинах реки, словно извилистая колоннада.
На одном берегу лес был вырублен, и давно посажены сады,
а среди них стоял старинный дом, сложенный из яркого кир­
пича, с синими ставнями, густо увитыми давно запущенным
плющом, который был больше похож на мох, покрывающий
камни, чем на садовое растение. Крыша была плоская, и
дым тонкой струйкой поднимался к небу из печной трубы;
если бы не это, можно было бы подумать, что дом совершен­
но запустел. Из пятерых мужчин, любовавшихся пейзажем,
только у одного были особые причины пристально глядеть
на старинный дом.
Старший из художников, высокий и напористый человек
в очках, прославившийся впоследствии под именем Люка
Уолтона, ощущал странное влечение к заброшенной усадь­
бе. Она дразнила его, как назойливая муха, он беспрерывно
передвигал складной стульчик, вновь и вновь выбирая место
получше под язвительные насмешки спутников. Второй —
грузный, светловолосый, по фамилии Хаттон — огляделся,
по-бычьи пригнув голову, что-то черкнул в альбоме, а по­
том объявил, что это недурное местечко для пикника и он
намерен здесь позавтракать. Третий художник тотчас же с
132


ним согласился; но поскольку ходили слухи, будто он пишет
не только пейзажи, но еще и стихи, вполне можно было
ожидать, что он всегда рад уклониться от работы. И впрямь,
именно этот художник, прозывавшийся Гэбриелом Гейлом,
по всей видимости, не был расположен даже взглянуть на
чудесный пейзаж, а тем менее — возиться с эскизами; одна­
ко, утолив голод бутербродом с ветчиной и глотнув красного
вина из чужой фляжки, он растянулся навзничь в тени де­
рева и стал глядеть на листву, смутно вырисовывавшуюся
на фоне светло-серого неба; одни решили, что он спит, дру­
гие великодушно предположили, что он сочиняет стихи.
Четвертый, невысокий и неуемный человек по фамилии
Гарт, мог считаться лишь почетным членом группы, ибо ку­
да больше интересовался наукой, нежели искусством, и но­
сил при себе не мольберт, а фотоаппарат.
Однако он сумел по достоинству оценить очарование
пейзажа и в этот самый миг усердно наводил объектив так,
чтобы на снимке получилась излучина реки, за которой вид­
нелись заброшенный сад и старинная усадьба. В то же мгно­
вение пятый художник, который стоял неподвижно и до сих
пор не проронил ни слова, сделал вдруг резкое и странное
движение, словно отшвырнул аппарат, как нацеленное на
жертву ружье.
— Не надо,— сказал он,— его и рисовать не стоит.
— О чем это вы? — осведомился Гарт.— Неужели вам
не нравится усадьба?
— Очень нравится,— последовал ответ.— Нет, я слиш­
ком сильно ее люблю, чтобы она могла мне нравиться.
Человек, который произнес эти слова, был намного мо­
ложе остальных, но уже прославился, по крайней мере — в
здешних местах, отчасти благодаря тому, что он писал
здешние пейзажи или использовал сюжеты окрестных ле­
генд, отчасти же потому, что происходил из семейства мел­
копоместных дворян, чей род вошел в историю этого холми­
стого края. Был он рослый, с темно-каштановыми волосами,
длинным смуглым лицом и орлиным носом, скорее отличав­
шимся изысканностью, чем изяществом; он все время хму­
рил лоб, как бы омраченный раздумьями, и выглядел много
старше своих лет. Единственный из всех, он не выказал ус­
талости и не вздохнул с облегчением, когда они взобрались
на взгорье. Уолтон расхаживал взад-вперед, Хаттон с аппе­
титом уплетал бутерброды, Гейл растянулся на куче палых
листьев и глядел вверх, на кроны деревьев, а он стоял, как
133


статуя, созерцая дом в долине, и только когда Гарт стал на­
водить аппарат, впервые пошевельнулся.
Гарт обратил к нему благодушное, хотя и резко очерчен­
ное лицо. Щуплый ученый был от природы покладист.
— Подозреваю, что тут кроется тайна,— сказал он.—
Вид у вас такой, будто вы сейчас расположены к откровен­
ности. Если вам хочется поговорить со мной, смею заверить,
я вас не выдам. Ведь я еще и врач, и обязан хранить врачеб­
ную тайну, в особенности когда дело касается душевноболь­
ных. Так что не бойтесь.
Юноша, который прозывался Джон Моллоу, все так же
задумчиво смотрел со взгорья на дальнюю усадьбу, но по
лицу его было видно, что собеседник угадал истину.
— О других не думайте,— сказал Гарт,— они нас не ус­
лышат, они слишком заняты праздностью. Хаттон! — ок­
ликнул он, внезапно повысив голос.— Гейл! Вы слышите?
Что вы слышите?
— Да,— негромко отозвался Гейл,— я слышу птичек.
— А Хаттон спит,— с удовольствием заметил Гарт.—
Оно и неудивительно после такого завтрака. Гейл, а вы спи­
те?
— Нет, не сплю, мечтаю,— откликнулся Гейл.;— Если
всмотреться попристальней, оказывается, что и небо и зем­
ля — просто зеленое марево, а птички — вроде рыбок. Ди­
ковинные разноцветные твари на буро-зеленом фоне. Но од­
на из них ярко-желтая.
— Надо полагать, это канареечный вьюрок,— заметил
Гарт со знанием дела.
— Нет, на вьюрка он не похож,— сонно пробормотал
Гейл.— У того совсем другое оперение.
— Много вы понимаете! — откликнулся Гарт.— Вы, по­
эты, воспеваете природу, но плохо в ней разбираетесь. Вот,
Моллоу,— обратился он к своему собеседнику,— сами види­
те, их вам опасаться нечего, если вы будете говорить тихо.
Так что же связано с этой вашей усадьбой?
— Она вовсе не моя,— отвечал Моллоу.— Она принад­
лежит старинной подруте моей матери, миссис Вэрни, кото­
рая давно овдовела. Теперь, сами видите, усадьба пришла в
полный упадок, потому что они обеднели и неизвестно, как
они будут жить дальше. С этого и начались все невзгоды. Но
я бывал у них так счастлив, как, вероятно, уже никогда не
буду.
— Неужели миссис Вэрни так очаровательна? — вкрад134


чиво спросил Гарт.— Или, осмелюсь предположить, там
есть и молодое поколение?
— На мое несчастье, есть, и чрезвычайно современ­
ное,— отвечал Моллоу.— Ведь нынешняя молодежь склонна
бунтовать по всякому поводу.— Помолчав, он спросил на­
прямик: — Вот вы, вы доверяете женщинам-врачам?
— Я вообще врачам не доверяю,— отвечал Гарт,— ведь
я сам из их числа.
— Ну, в сущности она не женщина-врач, а так, люби­
тельница,— продолжал Моллоу.— Лаура увлекается психо­
логией и тому подобными вещами. Она совсем на них свих­
нулась и, насколько мне известно, помогает какому-то рус­
скому психологу.
— Ваше повествование приобретает несколько эскизный
характер,— заметил доктор Гарт.— По всей вероятности, я
вправе предположить, что Лаура — дочь миссис Вэрни, и
каким-то образом связана с теми счастливыми днями, кото­
рые безвозвратно канули в прошлое.
— Хорошо, предполагайте, и хватит об этом,— ответил
Моллоу.— Вы все поняли, но суть не в этом, а в том, что я
вам сейчас расскажу. Лаура набита новыми идеями и убеди­
ла свою мать спуститься с горделивых высот благородной
бедности. Не стану утверждать, что она не права; но, как
оказалось, тут есть любопытные загвоздки. Лаура сама за­
рабатывает себе на жизнь, и не где-нибудь, а в лаборатории
таинственного московита; но это бы еще полбеды. Вся беда в
том, что мать, по ее настоянию, сдала комнату, а постоя­
лец — не кто иной, как все тот же таинственный московит,
которому вздумалось отдохнуть подальше от городской суе­
ты.
— Насколько я могу понять,— осведомился доктор,—
вам кажется, что этот московит занимает слишком много
места в ее жизни?
— Собственно говоря, он приехал только вчера вече­
ром,— отвечал Моллоу.— Не скрою, именно потому я и за­
явился сюда ни свет ни заря, и притащил всех вас. Я согла­
сен с тем, что здесь красиво, но я не собираюсь рисовать
этот пейзаж и не хочу идти в этот дом. Тем не менее мне
почему-то хочется быть поблизости.
— Отвязаться от нас вы не могли, и привели нас тоже,—
с улыбкой сказал Гарт.— Что ж, вполне могу это понять. А
знаете вы что-нибудь про этого русского профессора?
— Ничего плохого я про него не знаю,— честно при135


знался Моллоу.— Он пользуется славой не только в науке,
но и в политике. Некогда он бежал с сибирской каторги, сам
изготовил бомбу и взорвал стену, так что можно не сомне­
ваться в его мужестве. Он написал знаменитую книгу, кото­
рая называется, если не ошибаюсь, «Психология свободы», и
Лаура увлечена его теорией. Нет, не могу, просто не верит­
ся! Ведь мы с ней очень привязаны друг к другу. Я не ду­
маю, что она считает меня болваном, да я и не болван. Но в
последнее время мы сталкивались как бы случайно, будто
прохожие на большой дороге, которым не по пути. Мне ка­
жется, я знаю, в чем дело. Она всегда стремится наружу, а
я — вовнутрь. Чем больше я вижу, чем больше читаю,
встречаю людей, решаю вопросов, тем больше тянет меня
туда, где я родился, где играл ребенком, и я все сужаю кру­
ги, словно птица, летящая к гнезду. По-моему, такова цель
всякого пути, тем более — того, лучше которого и быть не
может: пути в свой дом. А она думает иначе. Для нее и ста­
рый кирпичный дом, и кольцо холмов — стены тюрьмы. Это
бы еще ничего, я и сам готов признать, что в таких краях
веселья мало. Но она верит в теорию, которую, по всей ве­
роятности, усвоила от своего психолога. Она говорит, что
даже здесь, в ее родной долине, и даже в саду, вокруг ее
родного дома, деревья растут только потому, что стремятся
ввысь, как бы бегут куда-то, разбегаются. Этому соответст­
вует ее любимый «эскапизм», или, в переводе с латыни,
просто-напросто бегство. Однако ей кажется, что это краси­
вое слово означает «счастье». Быть может, тут есть доля ис­
тины; но я, с вашего разрешения, пускаю корни вглубь, а не
вширь, я не бегу от жизни, потому-то на всех моих карти­
нах изображен именно этот уголок земли. Если б я только
мог написать эту долину, я сумел бы написать сад, а если бы
я сумел написать сад, я был бы достоин написать плющ,
увивающий окно Лауры.
Хаттон проснулся, зевнул, поднялся с лиственного ложа
и подошел к трудолюбивому Уолтону, который тем време­
нем уже взялся за работу, установив мольберт на противо­
положном склоне, а поэт по-прежнему созерцал густое пле­
тение древесных ветвей. И когда Гарт снова его окликнул,
он ответил кратко:
— Они прогнали желтую.
— Кто кого прогнал? — спросил Моллоу с досадой.
— Другие птицы набросились на желтую птичку и про­
гнали ее.
136


— Сочли за незваную гостью,— сказал Гарт.
— За желтую опасность,— предположил Гейл и вновь
погрузился в мечты.
Моллоу меж тем возобновил свое повествование:
— Фамилия этого психолога Иванов. Говорят, сейчас он
пишет вторую великую книгу, для чего и удалился в эту
глушь, а Лаура, вероятно, помогает ему. Он намерен раз­
вить какую-то математическую гипотезу о преодолении гра­
ниц и...
— Ого! — воскликнул Гарт.— Ваша укрепленная усадь­
ба подает признаки жизни. Кто-то отворяет окно.
— Вы следили за ней не так пристально, как я,— тихо
отозвался Моллоу.— Слева, за углом, есть оконце, которое
было открыто с самого начала. Когда-то в этой комнате жи­
ла Лаура, там до сих пор есть ее веши. Но теперь ее, кажет­
ся, отводят гостям.
— Или сдают,— заметил Гарт.
— Этот жилец — особенный,— сказал Моллоу.— Наде­
юсь, что хоть деньги он платит. Вон то большое окно, где
только что распахнулись ставни, расположено в конце длин­
ной библиотеки, которой принадлежит весь ряд окон. Долж­
но быть, они впускают туда философа, когда ему хочется
пофилософствовать.
— Философ этот с философским спокойствием относится
к сквознякам,— промолвил доктор Гарт.— Он сам или ктото другой распахнул еще три окна и возится со следующим.
Едва он произнес эти слова, как пятое окно распахну­
лось настежь, и даже издали было видно, что увивавший его
плющ оборвался и упал на землю. Казалось, что разрывает­
ся зеленая цепь, сковавшая дом, словно арестанта, заклю­
ченного в тюрьму. И еще казалось, что вдруг взломали две­
ри склепа.
Надо сказать, что и Моллоу, несмотря на свое предубеж­
дение, почувствовал незримую притягательность столь чуж­
дых ему теорий. Вдоль кирпичного фасада одно за другим
распахивались окна, словно глаза Аргуса, нежданно вос­
прявшего от сна, и Моллоу вынужден был признать, что
еще никогда не видел дома, который так стремительно ожил
бы изнутри, раскрылся, словно цветок. Тем временем по­
следние три окна тоже распахнулись, и в них ослепитель­
ным потоком устремился утренний свет. Длинную комнату,
вероятно, всю залило солнечным светом и свежим воздухом.
Гарт упомянул о философе, который стоически переносит
137


сквозняки; но тут скорее приходил на ум языческий жрец,
превращающий усадьбу в храм ветра. В утреннем видении
было нечто большее, чем окна, по простой случайности рас­
пахнутые одно за другим, хотя обычно они бывали закрыты
наглухо. Ощущение жизни, распускающейся, как цветок,
залило все и вся, словно кто-то сменил декорации, и каза­
лось, что свежий воздух струится через окна наружу, а не
вовнутрь. Солнце поднялось уже довольно высоко и сокру­
шало утренний туман, витавший над крышей дома, словно
беззвучный световой взрыв. Деревья на лесной опушке рас­
крывались веерами, раскидывались в стороны, стремились
куда-то. Над головой, словно гонимые центробежной силой,
мчались облака, унося к полудню последние краски восхода.
И Моллоу ощутил именно то, чего боялся. Чувства эти ов­
ладевали им с неодолимой силой, словно разрастаясь во все
стороны. Все росло и расширялось. Когда же взгляд его упал
на низкий столб — последний остаток ворот, торчащий пе­
ред садом,— ему почудилось, будто столб этот увеличивает­
ся на глазах.
Отрывистый возглас пробудил его от странного сна, или,
точнее, от ослепительно-белого кошмара.
— Черт! — вскричал доктор.— Он все-таки нашел еще
окошко! Вон там, в самой крыше.
И точно, в этот миг сверкнуло стекло слухового окошка,
которое рывком толкнули вверх, и наружу внезапно вылез
человек.
Его почти не удавалось разглядеть с такого расстояния,
но видно было, что он рослый и худощавый, а соломенножелтые его волосы отливали золотом в ярком свете солнца.
На нем было что-то светлое и долгополое, по-видимому —
халат, и длинные руки он распростер в каком-то сонном
экстазе, будто его только что разбудили.
— Вот что,— сказал вдруг Моллоу, и на лице его мельк­
нуло странное выражение.— Я сейчас туда пойду.
— Я так и думал,— заметил Гарт.— Вы хотите пойти
один?
Тут он быстро оглядел остальных, но Уолтон и Хаттон
все еще о чем-то болтали поодаль, и только Гейл недвижимо
лежал в тени густолистых деревьев, глазея на птиц. Гарт
окликнул его, но Гейл отозвался не сразу, и сказал он
странные слова:
— Случалось ли вам бывать равнобедренным треуголь­
ником?
138


— Крайне редко,— не без удивления ответил Гарт.—
Однако, черт возьми, что это вы такое мелете?
— Я просто сейчас об этом подумал,— объяснил поэт,
приподнимаясь на локте.— Я думал, очень ли это тяжело,
когда ты ограничен прямыми линиями, и лучше ли внутри
шара? Интересно, бывают шарообразные тюрьмы?
— Откуда у вас эти бредовые идеи? — осведомился док­
тор.
— Их подсказала мне желтая птичка,— объяснил Гейл с
полнейшей серьезностью.— Поверьте, это истинная правда.
Меж тем он встал на ноги и неторопливо вышел на кром­
ку взгорья, разглядывая старый дом за рекой. Глаза его ут­
ратили сонное выражение и широко распахнулись, как окна
в доме, который он созерцал.
— А вон еще одна птица,— произнес он вполголоса.—
Совсем как воробушек на крыше. Все прекрасно сходится.
В словах его была доля истины, потому что странный че­
ловек стоял над самым карнизом и распростер руки, будто
хотел взлететь. Но последняя фраза, а тем более — загадоч­
ный тон вконец ошеломили доктора.
— Что у вас сходится? — спросил он сердито.
— Он похож на ту самую желтую птицу,— туманно от­
вечал Гейл.— Собственно говоря, он и есть желтая птица,
вон ведь у<іего какие желтые волосы, и весь он желтый при
свете солнца. Какая же это, по-вашему, была птичка? Ка­
жется, вы назвали ее канареечным вьюрком?
— Сами вы канареечный,— огрызнулся Гарт.— Вы ведь
желтый. Ноги у вас длинные, волосы желтые, так что оба вы
похожи, как две капли воды.
Моллоу, настроенный более отвлеченно, переводил рас­
сеянный взгляд с одного на другого, чувствуя, что и в самом
деле есть сходство между двумя рослыми, светловолосыми
людьми, один из которых стоял на крыше дома, а другой —
здесь, на взгорье.
— Вполне возможно, я и в самом деле на него похож,—
мирно согласился Гейл.— Вполне возможно, я до того на не­
го похож, что сумею, если позволите так выразиться, вовсе
не быть на него похожим. Пожалуй, оба мы принадлежим к
пернатым, и притом — к желтоперым, но мы не из одной
стаи, потому что он вообще не признает никакой стаи и жи­
вет сам по себе.
Моллоу пошел в знакомый дом много позже, уже посре­
ди дня. Сама хозяйка уехала куда-то; а у него было много
139


причин совершить набег на ее усадьбу, когда постоялец и
его ассистентка останутся там одни. При этом он рассчиты­
вал, что друзья его отвлекут внимание постояльца, а сам он
тем временем попробует объясниться с ассистенткой. Он
привел Гарта и Гейла в гостиную; точнее говоря, он привел
бы в гостиную их обоих, но Гейл был не из тех, кого можно
куда-нибудь привести. Он при всяком удобном случае убе­
гал от общества и, стало быть, упорно держался позади. Хо­
тя он был высоким, он всегда умел остаться незаметным; и
друзья позабыли про него, как позабыли утром, когда он ле­
жал на листьях под деревом. Нельзя сказать, что он был за­
коренелый нелюдим; напротив, он любил своих друзей, лю­
бил свои мнения и уж тем более любил высказывать друзь­
ям то, что думает. Со стороны могло показаться, что он лю­
бит слушать сам себя, но друзья, которые тоже его любили,
прекрасно понимали, что это не так. Они понимали, что он,
в сущности, не слышит себя или, вернее, слышит, но не слу­
шает. Постичь смысл его поступков бывало нелегко, потому
что любой пустяк мог побудить его и к размышлениям, и к
длинным речам. То, что другие едва замечали, было для не­
го событие^, главным событием дня. Люди с воображением
знают, как заманчивы пустые комнаты или распахнутые на­
стежь двери; а Гейла всегда соблазняла подобная приманка,
и от слов он переходил к делу. Обычно такие люди понима­
ют, как таинствен и привлекателен нежданный просвет в
живой изгороди или внезапный, крутой поворот проселоч­
ной дороги; а Гейла всегда привлекала тайна. Заметив нео­
бычное очертание холма или странный угол дома, он оста­
навливался, словно принимая вызов. И он не прекращал са­
мой решительной борьбы до тех пор, покуда перед ним не
приоткрывалась завеса тайны; пока он не находил имени
для своей невыразимой прихоти. Это было для него приклю­
чением. Именно поэтому он долгими часами предавался одной-единственной мысли так же упорно, как птица стремит­
ся к гнезду. Побудительным толчком могло послужить что
угодно; и со стороны он больше походил на плывущий по во­
де чертополох, который всюду находит какую-нибудь за­
цепку.
А теперь он попросту улизнул от друзей или, быть мо­
жет, сами они махнули на него рукой и свернули за угол до­
ма, как только миновали старомодный застекленный фо­
нарь, выходивший в сад. В фонаре, у самого стекла, стоял
круглый столик, а на нем был аквариум с золотыми рыбка140


ми, и Гейл замер на месте, глядя на них, словно в жизни
своей не видел ничего подобного. Он часто думал, что смысл
человеческой жизни — в том, чтобы видеть все так, словно
гляди*, іь впервые. Пустая комната, где было полутемно, хо­
тя сумрак и пронизывали угасающие лучи солнца, предста­
вилась ему слегка зыбким, но вполне подходящим фоном
для того, что он увидел. Внутри темно-зеленого шара снова­
ли живые огоньки.
— Почему их прозвали золотыми рыбками? — не без до­
сады спросил он.— Ведь у них цвет куда лучше золота, я
такого цвета никогда не видел, разве что на предзакатном
облаке. Золото отливает желтизной не самого лучшего от­
тенка — куда лучше яркая желтизна той птички. Эти рыбки
скорее медные, чем золотые. Право же, медь гораздо благо­
роднее золота. Интересно, почему это медь не считают са­
мым драгоценным из металлов?
Он помолчал немного, потом задумчиво продолжал все о
том же:
— Любопытно знать, что будет, если кто-нибудь предъ­
явит чек, а ему выдадут медь вместо золота и объяснят, что
она больше похожа на. вечернюю зарю?
Вопрос этот остался без ответа, потому что ответить бы­
ло некому. Спутники Гейла не очень тонко разбирались в
красоте золотых рыбок и, не теряя даром время, нырнули в
парадную дверь, предоставив ему созерцать аквариум
сквозь стекло. И он долго еще созерцал его, а когда обернул­
ся, то даже не подумал за ними последовать. Ему захотелось
погулять по аллеям сада при угасающем зареве заката, раз­
мышляя над мистической повестью, завязкой которой мог
бы стать аквариум с золотыми рыбками.
Тем временем его друзья, настроенные более прозаиче­
ски, вошли, не отвлекаясь, в дом, где застали некоторых его
обитателей. В саду было много такого, что Моллоу тоже
охотно принялся бы созерцать, будь он сейчас склонен к ме­
ланхолическим чувствам: старые качели в самой глубине,
подле живой изгороди, уголок заросшего травой теннисного
корта, развалина старой груши — все они хранили память о
прошлом. Но его снедало весьма практическое чувство, и
ему было не до воспоминаний; он решил раскрыть до конца
тайну нового жильца в старинном доме. Чутье подсказало
ему, что из-за пришельца здесь все изменилось, и он хотел
допытаться, сколь глубоки и серьезны эти перемены. Его бы
не удивило, если бы он увидел в знакомых комнатах голые
141


стены или странную, громоздкую мебель, которая словно
из-под земли выросла повсюду, где только ступала чужая»
нога.
Друзья его, проходя через пустынные комнаты, словно
преследовали кого-то, а кто-то от них бежал. Едва они ми­
новали прихожую и переступили порог библиотеки, как не­
знакомец, стоявший в дальнем ее конце, у окна, с особой
выразительностью проявил свою неуемную любовь к свеже­
му воздуху — он перекинул длинную ногу через низенький
подоконник и выскочил на лужайку. Однако же он, по всей
видимости, не стремился избежать встречи, так как стоял,
улыбаясь, на солнце и любезно приветствовал их с легким
иностранным акцентом. Был он все в том же ярком халате,
из-за которого Гейл сравнил его с желтой птицей. Лоб его
под соломенно-желтыми волосами был скорее широким, чем
высоким, а нос продолжал линию лба по непрерывной пря­
мой. Такие носы мы видим на древнегреческих монетах и
барельефах, но в жизни это неестественно и даже зловеще.
Больше во внешности незнакомца не было ничего экстрава­
гантного или даже заметного, держался он непринужденно,
двигался не без изящества и выглядел здесь вполне уместно,
хотя и был чужим в доме; только взгляд его пронзительных
глаз казался слишком уж пристальным. Это не зависело, ве­
роятно, от его воли, но производило жутковатое впечатле­
ние, когда люди непривычные, взглянув в его лицо, вдруг
видели круглые, пронзительные, выпуклые глаза.
Сейчас глаза эти приметили фотоаппарат Гарта; и после
того, как все перезнакомились, профессор завел разговор о
фотографии. Он предрек фотографии великое будущее в
ущерб живописи и с легкостью отмел прочь возражения док­
тора, который заметил, что живопись все-таки умеет пере­
дать цвет.
— Цветная фотография скоро обретет совершенство,—
быстро сказал он.— Точнее говоря, пределов ее совершенст­
вованию нет, и совершенствоваться она будет бесконечно.
Так всегда в науке. Известно с большой долей точности, что
может сделать кисть художника или резец скульптора. У
нас же сами орудия непрерывно преображаются. Телескоп
тем и хорош, что он видит все дальше и дальше.
— Ну что ж,— мрачно отозвался Моллоу.— Я брошу в
печку свой старый мольберт, когда фотоаппарат преобразит­
ся...
142


— В каком смысле? — с живостью осведомился русский
ученый.
— Пускай он выучится шагать по сельским проселкам и
выбирать натуру себе по душе.
— Даже это гораздо вероятней, чем вы полагаете,— ска­
зал профессор.— В наше время, когда человек видит и слы­
шит, побеждая расстояния с помощью проволоки, когда нер­
вы его, так сказать, раскинулись по всему городу в виде те­
лефонных и телеграфных проводов, современный гигант­
ский город превращается в гигантскую машину, и управле­
ние ею будет в человеческих руках. Только так человек мо­
жет стать исполином.
Джон Моллоу окинул профессора угрюмым взглядом и
сказал:
— Если вам так полюбился современный гигантский го­
род, зачем вы укрылись в глухой сельской дыре?
Профессор заморгал и переменился в лице, но сразу же
вновь заулыбался и продолжал, хотя и с некоторым смуще­
нием:
— Здесь больше простора. А я, откровенно говоря, очень
люблю простор. Но даже в этом наука найдет целительное
средство для города. Средство это простое: авиация.
Говорил он быстро, не давая ответить, а выпуклые его
глаза лихорадочно блестели, и весь он как-то странно вооду­
шевился. При этих словах он взмахнул рукой, словно бросая
камень в небо.
— Мы устремимся ввысь! — воскликнул он.— Путь ши­
рок, врата всегда открыты. Новые дороги башнями вознесут­
ся к небу. Новые гавани возникнут в океане над нашею го­
ловой, а у него нет берегов. Так начнется покорение планет
и колонизация остывших звезд.
— Думается мне,— заметил Моллоу,— что вы скорее
покорите самые далекие звезды, чем этот вот древний кло­
чок земли. В нем есть колдовство, и оно, я уверен, пережи­
вет все наши научные чудеса. Ведь здесь жил Мерлин, и хо­
тя говорят, что и Мерлин поддался чарам, зачаровал его не
Маркони.
— Да,— сказал профессор все с той же улыбкой.— Вся­
кому известно, кто именно зачаровал Мерлина.
Моллоу много слышал о русских интеллигентах и ничуть
не удивился, что ученый так хорошо знает западную поэ­
зию; однако в ту минуту фраза показалась ему многозначи­
тельной и даже, пожалуй, издевательской. Злой и тихий го143


л ос нашептывал ему, какие именно чары держат этого чаро­
дея в этой западной долине.
Лаура Вэрни шла к ним через сад, держа в руке пачку
свежих газет. Она была рыжеволоса, энергична, хороша со­
бой и вся дышала языческим изобилием, но когда приблизи­
лась, стало видно, как серьезны и сосредоточенны ее ясные
глаза. То была язычница с глазами пуританки.
Лаура Вэрни приветствовала гостей без малейшего удив­
ления и подала профессору газеты, не сказав ни слова.
Что-то в ее машинальных движениях уязвило Моллоу и
окончательно вывело его из равновесия; он схватил с под­
оконника шляпу и произнес громким, беззаботным голосом:
— Лаура, не покажете ли вы мне, как выйти из сада? Я
совсем забыл дорогу.
Немного позже он попрощался с ней в тени зеленой ог­
рады, уже у ворот. Ему было очень грустно; он, по-видимому, преувеличивал бесповоротность этого прощания и про­
щался не только с самой Лаурой, но со всем, что было для
него издавна связано с нею.
— Вероятно, вы сорвете эти старые качели? — сказал
он, когда они еще шли через сад.— Поставите стальные,
электрические, которые за десять минут подшвырнут до са­
мой луны.
— Я, по крайней мере, не могу снять луну с неба,— от­
вечала Лаура.— Да и не хочу.
— У вас отсталые взгляды,— заметил Моллоу.— Ведь
луна — давно погасший вулкан, который нужен лишь ста­
ромодным романтикам. А наш старый теннисный корт вы
переделаете так, что можно будет играть, нажимая на кноп­
ки за сто миль отсюда. Не знаю, .удалось ли уже изобрести
электрическую яблоню.
— Ну, право же,— сказала она,— можно двигаться впе­
ред, не теряя всего того, что остается позади. А двигаться
вперед надо. Вот это, мне кажется, вы не вполне поняли. Не
просто двигаться вперед — расти вширь, все дальше и даль­
ше, захватывать все большие просторы. Именно так можно
выразить себя, а, стало быть, обрести мир, обрести...
Она остановилась, словно кто-то ей ответил, но на самом
деле просто тень упала перед ней на землю, залитую лун­
ным светом. Тень эту отбрасывал какой-то человек, появив­
шийся на каменной ограде. Луна озаряла его голову бледножелтым нимбом. В первое мгновение им показалось, что это
русский профессор стоит на ограде, как недавно стоял на
144


крыше. Потом Моллоу вгляделся пристальней в лицо, полу­
скрытое мраком, и в изумлении пробормотал: «Да ведь это
Гейл!»
— Немедленно уходите отсюда,— властно сказал поэт.—
Все, кто только может, уходите от этого дома. Объяснять не­
когда.
Еще не закончив этих фраз, он спрыгнул на землю, по­
дошел к ним вплотную, и друг его увидел, что он бледен,
как смерть.
— Что с вами? — спросил он.— Вы видели привидение?
— Я видел призрак рыбы,— отвечал поэт.— Вернее, три
мелких призрака трех мелких рыбешек. Бегите как можно
скорее.
Не поворачивая головы, он первый пошел вверх по скло­
ну, который начинался сразу же за оградой, к купе деревь­
ев, где утром расположились художники. Моллоу и Лаура
засыпали его вопросами, но он ответил только на один. Ког­
да Лаура спросила его, не вернулась ли ее матушка, он ска­
зал отрывисто:
— Нет, слава Богу. Я послал Гарта, он ее перехватит по
дороге. Она, по крайней мере, в безопасности.
Но Лаура Вэрни была не из тех, кто позволяет распоря­
жаться совершенно незнакомым мужчинам, и когда они
поднялись на взгорье, под деревья, среди которых поэт не­
давно предавался размышлениям о птицах, она останови­
лась и потребовала объяснений.
— Я ни шагу не сделаю,— сказала она твердо,— пока вы
не приведете мне хоть какие-нибудь доказательства.
Он повернулся к ней, бледное его лицо озарилось.
— Ах, доказательства! — вскричал поэт.— Знаю я, ка­
кие вам нужны доказательства. Следы башмаков. Распрок­
лятые отпечатки пальцев, которые вы потащите в Скот­
ланд-Ярд. Услужливо потерянный коробок и пепел от ре­
дкого табака. Думаете, я не читал детективов? Нету у меня
доказательств... во всяком случае таких. Если б я рассказал
вам, в чем дело, вы сочли бы это несусветной чепухой. Или
слушайтесь — сами потом скажете спасибо, или дайте мне
говорить то, что я считаю нужным, и благодарите Бога, что
спаслись.
Моллоу смотрел на поэта спокойно и пристально. Потом
сказал:
— Лучше йсе-таки объясните нам, в чем дело, хотя бы
по-своему. Я ведь знаю, вы слов на ветер не бросаете.
145


Гейл перевел взгляд с удивленного девичьего лица на
лицо друга, а потом — на кучу палых листьев под деревом,
где отдыхал утром.
— Я лежал вот здесь,— произнес он медленно,— и гля­
дел в небо, или, вернее, на кроны деревьев. Я не слышал, о
чем вы все говорили, потому что слушал птиц и разгляды­
вал их. Вы знаете, когда долго смотришь на что-нибудь, оно
превращается в орнамент, словно узор на обоях, и у меня
перед глазами был цветной орнамент в зеленых, бурых и се­
рых тонах. Казалось, что в этом орнаменте заключен весь
мкр, словно Господь Бог не сотворил ничего, кроме птичьего
царства да древесных крон, витающих в пустоте.
Лаура издала слабый протестующий возглас, похожий на
смешок, а Моллоу сказал с твердостью:
— Продолжайте.
— Потом я постепенно осознал, что в этом орнаменте
есть еще и желтое пятнышко. Постепенно я осознал, что
это — птичка иной породы, а потом понял, какой именно.
Кто-то сказал, что это вьюрок, но, хотя я мало смыслю в
этих вещах, все же знаний моих хватило, чтобы разобрать­
ся. Нет, это был не вьюрок, а канарейка.
Девушка, которая стояла уже спиной к поэту, быстро
обернулась и посмотрела на него с интересом.
— Я подумал, как же она живет в этом птичьем царстве
и как она туда попала. Я не думал о человеке, который вы­
пустил ее из клетки. Я просто увидел на фоне утреннего не­
ба распахнутое настежь окно и распахнутую настежь двер­
цу. А потом мне привиделось, что бурые птицы всем скопом
хотят убить желтую, и я стал думать дальше, как и всякий
бы на моем месте. Всегда ли совершает доброе дело тот, кто
выпускает домашнюю птичку на свободу? И что это, в сущ­
ности, такое — свобода? Безусловно, в самую первую оче­
редь — это возможность быть самим собой. В известном
смысле, желтая птичка была свободна, когда сидела в клет­
ке. Она могла свободно пребывать в одиночестве. Могла сво­
бодно петь. В лесу же от нее полетят пух и перья, и голос ее
умолкнет навеки. Потом мне пришло в голову, что когда мы
равны самим себе, то есть свободны, свобода наша тоже ог­
раничена. Ее ограничивают мозг и тело, а если мы вырвемся
из этих оков, то перестанем быть собою, превратимся в ни­
что. Тогда-то я и спросил у вас, ощущает ли себя тюрьмой
равнобедренный треугольник и существует ли тюрьма шаро146


образная. Мы еще услышим о шарообразной тюрьме, преж­
де чем окончится эта история.
Потом я увидел на крыше человека, который распростер
руки, словно крылья, воздетые к небу. Я понятия не имел,
кто он такой, но сразу догадался, что именно он выпустил
птичку на свободу, хотя для нее это гибель. А когда мы спу­
скались по склону, я узнал, что некогда он бежал из тюрь­
мы, и догадался, что после этого вся его жизнь проникнута
философией освобождения и бегства. Перед его внутренним
взором, догадывался я, всегда стоит тот дивный дикий миг,
когда вдруг видишь свет сквозь обрушенную стену. Я понял,
почему он выпускает птиц из клеток и почему написал кни­
гу о философии свободы. А потом, уже возле дома, я стоял
перед окном и глядел на сверкающих золотых рыбок просто
потому, что люблю такие вещи; и рыбки эти, если можно
так выразиться, надолго окрасили мои мысли в оранжевые и
алые тона. Через несколько часов я снова приблизился к то­
му же окну. И сразу увидел, что рыбки потускнели, а поло­
жение их переменилось. Уже стемнело, на небе всходила
луна, и рыбки стали серыми, очерченными серой линией
света, который мог бы исходить от луны, но мне показалось,
что это — свет призрачный, как у гнилушки. Рыбки лежали
прямо на столике. Приглядевшись, я увидел, что аквариум
разбит. Я нашел нить сюжета там, где ее оставил. Вначале
фантастические рыбки были для меня таинственными
иероглифами вести, которую огненный перст начертал рас­
каленными письменами. Когда же я взглянул на них вновь,
Божий перст уже начертал новые буквы цвета зловещего,
пепельно-тусклого серебра. Вторая весть гласила: «Тот че­
ловек безумен».
Быть может, вы думаете, что я тоже безумен, да и сам я
недавно сказал, что и похож и не похож на него. Я похож на
него, потому что могу совершать безрассудные прогулки,
предаюсь безрассудным мыслям и сочувствую его любви к
свободе. Я не похож на него, слава Богу, потому что еще
знаю дорогу домой. Безумен тот, кто безнадежно заблудился
и никогда не найдет дороги. И вот, чуть ли не у меня на гла­
зах, человек этот сделал семимильный шаг от свободы к бе­
зумию. Тот, кто выпустил птичку из клетки, любил свобо­
ду, хотя, быть может, слишком пылко,— да, он любил ее
слишком пылко. Но тот, кто разбил аквариум потому, что
он показался ему тюрьмою, хотя только там рыбки и могут
жить, преступил границы здравого смысла и стремится пре147


ступить все границы. В самом прямом, буквальном смысле
слова он сошел с ума. И еще одну весть принесли мне серые
призраки несчастных рыбешек: безумие его развивается
стремительно и неудержимо. Выпустить птичку на верную
гибель — поступок сомнительный, но хотя бы намерения
тут добрые, а вот вышвырнуть рыбок из аквариума и обречь
их на мучительную смерть — это уже страшный, всесокру­
шающий бред. Чего же ждать дальше?
Я говорил о шарообразной тюрьме. Для того, кто может
так мыслить, само небо, прозрачный купол бесконечно­
сти — шарообразная тюрьма.
Тут он пошатнулся, цепляясь за воздух, рухнул и рас­
простерся на траве во весь свой рост. В тот же миг мощный
удар отшвырнул Моллоу к дереву, он стукнулся о ствол, а
Лаура упала рядом с ним и прильнула к нему так, что даже
в слепящем вихре это было ответом на многие измучившие
его вопросы. Когда оба встали на ноги и опомнились, они ус­
лышали, что по всей долине еще разносится эхо страшного,
всесокрушающего грохота. Тьму разорвала нестерпимо яр­
кая вспышка, которая ослепила их, словно багровая молния.
То краткое мгновение, пока вспышка эта не погасла, она
была прекрасна, как сияние солнечного восхода.
Немного позже Моллоу тупо удивился, почему стало так
светло, а потом увидел, что веселый огонь лижет траву всего
в нескольких шагах от него. Он сообразил, что деревянный
столб от ворот, который он разглядывал поутру, только что
взлетел в воздух, вспыхнул, подобно огнедышащей молнии,
а теперь упал и догорает на земле. Они трое едва успели
отойти от дома на безопасное расстояние. Моллоу вновь гля­
нул на тлеющие остатки синего столба, корчившегося в зо­
лотом пламени, и впервые в жизни содрогнулся от ужаса.
В тот же миг он внезапно увидел лица еще двух своих
друзей, Уолтона и Хаттона, бледные при свете пожара. Оба
бежали по дороге со стороны отдаленной гостиницы, где со­
бирались ночевать.
— Что это было? — крикнул издали Уолтон.
К этому времени подоспели еще какие-то люди из даль­
них домов, и Гэбриел Гейл, обернувшись, обратился уже к
небольшой толпе.
— Выпалила тюремная пушка,— сказал он.— Дали сиг­
нал, что арестант бежал из тюрьмы.


ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГЭБРИЕЛА ГЕЙЛА

Доктор Баттерворт, знаменитый лондонский врач, сидел
без пиджака, отдыхая после тенниса, потому что играл в
жару на залитой солнцем лужайке. Плотный, приветливый
с виду, он повсюду вносил дух бодрости и здоровья, что вну­
шало доверие пациентам, но не слишком занимало его само­
го, ибо он был не из тех, кто ставит заботу о собственном
здоровье превыше всего. Он играл в мяч, когда хотел, и бро­
сал игру, когда хотел,— например сейчас он бросил ее и
ушел в тень покурить. Игра развлекала его, как хорошая
шутка. Для многих это значило, что он никогда не станет
теннисистом, для него же — что он никогда не перестанет
играть. Шутки он очень любил и замечал их там, где другой
не заметит; так и теперь он заметил смешное, как шутка,
сочетание красок. В темной раме дверей, как в раме сцены,
сверкала золотом дорожка, по бокам ее рдели и пылали ве­
селые тюльпаны, и четкостью своей, и яркостью подобные
орнаменту персидской миниатюры, а посередине шел совер­
шенно черный человек. И шляпа его, и костюм, и зонтик
были черными, словно сам Черный Тюльпан ожил и дви­
нулся в путь. Однако минуты через две все стало на свои
места; доктор узнал лицо под черными полями и, присмот­
ревшись, понял, что шуткой тут и не пахнет.
— Здравствуйте, Гарт,— приветливо сказал он.— Что
это с вами? Вы как на похороны собрались!
— Я и собрался,— отвечал доктор Гарт, кладя на стул
черную шляпу. Он был невелик ростом, рыжеволос, а умное
его лицо осунулось и поблекло.
— Простите,— быстро сказал Баттерворт,— я не поду­
мал...
— Это похороны особые,— мрачно пояснил Гарт.— В та­
ких случаях, мы, врачи, делаем все, чтобы закопать паци­
ента живым.
— Что вы такое говорите? — ужаснулся его коллега.
149


— А чтобы закопать его живым,— с жутким спокойстви­
ем продолжал Гарт,— нужны два врача.
Баттерворт беззвучно присвистнул, глядя на сверкаю­
щую дорожку.
— Ах вон оно что!— проговорил он и отрывисто приба­
вил: — Да, дело неприятное. Но вам как будто особенно
тяжко. Что, близкий друг?
— Лучший мой друг, кроме вас,— отвечал Гарт.— Луч­
ший из нынешних молодых. Я давно этого боялся, но не ду­
мал, что это проявится в такой острой форме.
Он помолчал и быстро выговорил:
— Это Гейл. Он перестарался.
— В каком смысле? — спросил Баттерворт.
— Трудно объяснить, если вы с ним не знакомы,— ска­
зал Гарт.— Он пишет стихи и картины и много странного
делает, но главное — он решил, что может лечить сума­
сшедших. Лечил, лечил и сам свихнулся. Беда ужасная, но
кто его просил их лечить?
— Я все-таки не пойму,— терпеливо сказал Баттерворт.
— Он считал,— ответил Гарт,— что у него свой метод:
сочувствие. Нет, не в житейском смысле слова! Он думал и
чувствовал с ними вместе, шел с ними, так сказать, докуда
мог. Я дразнил его, беднягу: если больной думает, что он
стеклянный, Гейл постарается стать попрозрачней. Он дей­
ствительно верил, что умеет смотреть на мир глазами без­
умца и говорить с ним на его языке. Я его методу не дове­
рял.
— Еще бы!— откликнулся Баттерворт.— Что ж, если па­
циент хромает, и врачу хромать прикажете? Если пациент
ослеп, и врачу слепнуть?
— Слепой ведет слепого...— мрачно процитировал
Гарт.— Вот Гейл и упал в яму.
— Что же с ним случилось? — спросил Баттерворт.
— Если он не попадет в больницу,— сказал Гарт,— он
попадет в тюрьму. Потому я' и приехал за вами так спешно.
Видит Бог, не люблю я этой процедуры. Гейл всегда был чу­
даковат, но ум у него был крепкий, здоровый. А теперь он
такого натворил, что я в его болезни не сомневаюсь. Он на­
бросился на человека и чуть не убил его вилами. Но я его
знаю, и меня особенно поражает, что он напал на совершен­
но безобидную тварь, на истинную овцу. Это неуклюжий
студент-богослов из Кембриджа. В здравом уме Гэбриел ни­
когда бы такого не сделал. Он схватывался — и то словесно,
150


не в драке — с людьми категоричными, важными, властны­
ми, как этот брезгливый доктор Уилкс или тот русский про­
фессор. Он не мог обидеть нелепого Сондерса, как не мог
ударить ребенка. А он его обидел на моих глазах. Значит, он
был не в себе.
И еще одно убедило меня в том, что он заболел. Погода
была тяжкая, стояла жара, надвигалась гроза, но раньше на
него такие вещи не действовали. Каких он только глупостей
не делал! Мне говорили, он стоял в саду на голове, но это он
хотел показать, что грозы не боится. А тут он был очень
возбужден, даже разговор о грозе его возбуждал. Собствен­
но, все ужасы и начались с простого разговора о погоде.
Как-то мы были у леди Флэмборо в саду. Накрапывал
дождь, и хозяйка сказала одному из гостей: «Вы принесли
плохую погоду». Слова эти самые банальные, но тут она
сказала их Герберту Сондерсу, а он очень робкий, неуклю­
жий — знаете, такой долговязый юнец с большими ногами.
Сондерс страшно смутился и что-то хмыкнул, но Гейла эта
фраза взвинтила. Потом он встретил леди Флэмборо в гос­
тях. Снова шел дождь, и Гейл показал на долговязого Со­
ндерса и шепнул, словно заговорщик: «Это все он». И вот
наконец его сразило простое совпадение — они ведь быва­
ют, но на сумасшедших слишком сильно действуют. В сле­
дующий раз мы с ним были у миссис Блэкни. Погода стояла
прекрасная, и хозяин показывал нам свой сад и теплицы.
Потом мы пошли пить чай в большую синевато-зеленую
комнату, и тут явился запоздавший Сондерс. Когда он уса­
живался за стол, все подшучивали над ним, говорили о по­
годе и радовались, что примета не сработала. Мы встали и
разбрелись по комнатам. Гейл направился к выходу в сад,
но вдруг застыл на-месте, указывая куда-то. Этот жест на­
пугал меня, но когда я взглянул, я был поражен не меньше:
окна, еще недавно ярко-голубые, были черными от дождя.
Десять минут назад сад сиял, как сад Гесперид, а сейчас ли­
вень лил так, словно начался в прошлом столетии. Гейл по­
стоял, поглядел, обернулся и взглядом, которого мне не за­
быть, пронзил Герберта Сондерса.
Сами понимаете, я не верю в колдовство или в ведьм,
призывающих бурю, но здесь и впрямь выходило забавно.
Конечно, это простое совпадение, но я боялся, что оно по­
влияет на психику моего бедного друга. Они с Сондерсом
стояли и смотрели в одно и то же окно на залитый ливнем
сад и мечущиеся ветви. Простодушное лицо студента выра151


жало лишь незлооливое удивление, он даже смущенно улы­
бался, как будто его похвалили. Он ведь из тех, кого похва­
ла смущает больше, чем обида. Конечно, он видел только
смешную сторону дела и думал, что наш климат снова под­
шучивает над ним. Лицо же Гейла было ужасно. Когда бе­
лый свет молнии разорвал тьму, я увидел, что оно искажено
гримасой торжества; загремел гром, мгновенно стемнело, но
я знал, что Гейл непонятно и зловеще ликует. И я услышал
сквозь раскаты: «Ощущаешь себя Богом!»
Прямо под окном начиналась тропинка, бегущая к саду
через луг, где недавно косили сено, и сейчас большая копна
возвышалась темным холмом на фоне свинцовых небес, а
большие вилы, воткнутые в нее, чернели довольно зловеще.
Это, я думаю, тоже возбудило воображение Гейла, он вооб­
ще принимает странные зрелища как знамения. Тут прибе­
жали хозяева. Старый Блэкни боялся, что сено погибнет, а
жена его больше тревожилась о каких-то особенных крес­
лах, которые остались за лугом, под огромной яблоней, чьи
ветви извивались и бились на ветру.
Когда Гэбриел Гейл здоров, он — рыцарь без страха и
упрека. Но тут он не побежал за креслами, а уставился на
бедного Сондерса. Тот растерялся вконец, как теряются за­
стенчивые люди, которые боятся и поступить неправильно,
и поступить правильно. Наконец он решился, кинулся впе­
ред, с трудом распахнул дверь и выбежал под дождь. Гейл
встал в дверях и что-то крикнул ему вслед. Никто ничего не
разобрал, а если бы разобрал, не понял бы. Но я услышал и,
боюсь, понял слишком хорошо. Гейл крикнул сквозь бурю:
«Что ж вы их не кликните? Сами прибегут». Несомненно, он
имел в виду кресла.
Немного погодя он прибавил: «Можно и дерево по­
звать...» Конечно, Сондерс не ответил ему — то ли по неле­
пости своей, то ли из-за ливня он сбился с пути и бежал че­
рез луг не к дереву, а куда-то левее. Я и сейчас вижу, как
темнеют на фоне неба его длинные ноги и неуклюжие лок­
ти. И тут случилось самое непонятное и страшное. На земле
валялась веревка. Гейл выпрыгнул из двери, схватил ее и с
какой-то дикой, дикарской быстротой завязал петлю. Верев­
ка, словно лассо, мелькнула на светлом небе. Неуклюжий
студент споткнулся и попятился. Гейл заарканил его.
Я хотел позвать на помощь и удивился, даже испугался,
увидев, что никого нет. Хозяева и гости послали за кресла­
ми услужливого Сондерса и убежали закрывать окна, звать
152


слуг или смотреть, не мокнет ли еще что-нибудь под лив­
нем. Я остался один на один с бессмысленною бедою. На мо­
их глазах Гейл протащил Сондерса, словно мешок с картош­
кой, вдоль всего фасада, и оба они скрылись за углом. Но я
совсем похолодел от страха, увидев, что, пробегая мимо
копны, Гейл схватил вилы и взмахнул ими, как черт в аду.
Я кинулся за ним, поскользнулся на мокрых камнях, уда­
рил ногу и заковылял. Буря поглотила бедного безумца, и
не скоро обнаружилось, чем кончились его безумства. Гер­
берта Сондерса нашли у яблони. Он был жив и невредим, но
прикручен к стволу веревкой и пригвожден вилами, вер­
нее — охвачен с двух сторон зубцами. Гейла не видели до
тех пор, пока гроза не улеглась и не выглянуло солнце. Он
медленно ходил по дальнему лугу и дул на одуванчики. Я
редко видел его таким умиротворенным.
— А как ваш Сондерс? — не сразу спросил Баттер­
ворт.— Очень плох?
— Еще не совсем пришел в себя,— ответил Гарт.—
Уехал домой отдохнуть. Он вполне здоров, но я боюсь, что
возбудят дело, если мы с вами не вызволим Гейла. Он тут,
ждет в машине.
— Пре.красно,— сказал знаменитый врач, резко встал и
застегнул пиджак.— Пойдем осмотрим его.
Беседа Гейла с докторами была так коротка и удивитель­
на, что после нее у них сильно кружилась голова. Гейл не
выказал и в малой степени легкомыслия и простодушия, ко­
торые, судя по одуванчикам, были теперь свойственны ему.
Он слушал тихо и терпеливо, а улыбался так кротко, что го­
ворившим казалось, будто он намного их старше, хотя на
самом деле они были старше его. Когда же Гарт осторожно
предположил, что ему ради собственного блага надо отдох­
нуть, он весело рассмеялся и пресек дальнейшие иносказа­
ния.
— Не волнуйтесь вы так!— воскликнул он.— Значит,
по-вашему, мне самое место в сумасшедшем доме?
— Вы знаете, что я вам друг,— серьезно сказал Гарт,—
и все ваши друзья согласятся со мною.
— Еще бы!— улыбнулся Гейл.— Что ж, спросим тогда
врагов.
— Что это значит? — спросил Гарт.— Каких врагов?
— Ну, врага,— покладисто сказал Гейл.— Того, кого я
так обидел. Я большего и не прошу: не загоняйте меня в
больницу, пока не спросите Сондерса.
153


Он нахмурился, что-то обдумывая, и прибавил:
— Пошлем ему сейчас телеграмму... скажем, такую:
«Лассо любите?»... или «Как вам вилы?»... или...
— Можно и позвонить,— перебил его Гарт.
Поэт покачал головой.
— Нет. Таким, как он, писать гораздо легче. По телефо­
ну он слова не вымолвит. Даже того не скажет, чего вы жде­
те, просто промычит. А в кабинке на телеграфе он будет
свободен, как у исповедальни.
Врачи удивились, но телеграмму послали, очень обстоя­
тельную. Сондерс был теперь дома у матери, и они спросили
его, что он думает о странных поступках Габриела Гейла.
Ответ пришел в тот же день, и гласил он следующее: «Бес­
конечно благодарен Гейлу доброту, спасение жизни».
Гарт и Баттерворт молча поглядели друг на друга, молча
сели в машину и поехали туда, где постил Гейл со своим
подопечным, к мистеру и миссис Блэкни.
Они миновали холмы и спустились в большую долину, в
которой стоял над рекой дом, приютивший опасного поэта.
Гарт помнил, а Баттерворт мог представить себе, как стран­
но и смешно выглядела драма на такой неподходящей сцене.
Дом был из тех, которые поражают взор старомодностью, но
не стариной. Он был недостаточно стар, чтобы считаться
красивым, но тем, кто помнит времена Виктории, напоми­
нал об этих переменах. Высокие колонны были так бесцвет­
ны, сквозь высокие окна так слабо белели высокие потолки,
гардины по сторонам окон, строго параллельные колоннам,
висели такими ровными складками и пурпур их был таким
унылым, что склонный к юмору Баттерворт еще издали
твердо знал, какие тяжелые и ненужные кисти увидит он,
войдя в комнаты. Трудно было совместить все это с безуми­
ем убийства, еще труднее — совместить с безумием мило­
сердия. Чинный сад, ряды деревьев, темные аллеи, густой
кустарник, наполовину скошенный луг, отданные в тот ди­
кий вечер ликованию стихий, мирно лежали теперь в золо­
той летней тишине, а синие небеса были так высоки и спо­
койны, что гудение шмеля раздавалось вокруг звонко, как
пение жаворонка.
Весь реквизит отвратительного фарса радостно сверкал.
Гарт увидел пустые окна, залитые в тот вечер темными по­
токами ливня, увидел дерево, к которому была прикручена
жертва, и черные дыры в стволе, похожие на глазницы,
словно яблоня обратилась в карлика с высокими рогами.
154


Копна была невредима, хотя и растрепана ветром, а за ней
зеленой стеной стояла высокая трава. Из этих безопасных
джунглей, из карликового леса, тянулась к небесам белая
струйка, будто в самом низу горел крохотный костер из тра­
винок. Нигде не было ни души, но Гарт понял, откуда идет
дым, и крикнул: «Это вы, Гэбриел?»
Над высокой травой взметнулись длинные ноги, помаха­
ли новоприбывшим, исчезли, и Гэбриел Гейл вынырнул из
трав, благодушно улыбаясь. Он курил длинную сигару, это
и был огонь, без которого нет дыма. Новостям он не удивил­
ся и даже не обрадовался. Покинув травяное гнездо, он сел
в кресло, тоже сыгравшее свою роль в таинственной драме,
и, возвращая телеграмму Гарту, чуть-чуть улыбнулся.
— Ну как,— спросил он,— все еще считаете меня сума­
сшедшим?
— Я думаю,— ответил Баттерворт,— не сошел ли Со­
ндерс с ума.
Тут Гейл впервые стал серьезным.
— Нет,— сказал он,— хотя и побывал рядом с безумием.
Он медленно откинулся на спинку кресла и, отрешенно
глядя на ромашку, как бы забыл о том, что он не один. По­
том заговорил негромко и ровно, словно читал лекцию.
— Очень много молодых людей подходит к безумию
вплотную. Подходят, но останавливаются, а потом исцеля­
ются вполне. Собственно, мы вправе сказать, что нормально
побывать ненормальным. Наступает это тогда, когда внут­
ренний и внешний мир существуют отдельно, сами по себе.
Долговязые, здоровые юнцы, которым вроде бы и дело есть
только до крикета и школьного кафе, жить не могут от
скрытого и страшного недуга. У Сондерса это даже видно, он
как будто вырос из брюк и пиджака. Внутренняя жизнь в
такую пору неизмеримо больше внешней. Человек не знает,
как сообразовать их, а чаще всего и не пытается. Его ум, его
«я» кажутся ему огромными и всеобъемлющими, все прочее
далеким и маленьким. Но есть и другое: мир огромен и стра­
шен, а собственные мысли так хрупки, что их надо поглуб­
же спрятать. Вы знаете сами, школьники часто молчат о
мерзостях, которые творят с ними в школе. Говорят, что де­
вушка не держит тайны; не берусь судить, верно ли это, но
юноша себя погубит, лишь бы тайну сохранить.
В эту темную пору особенно опасен один час: тот, когда
внутреннее и внешнее, столкнутся, перекинется мост между
миром и сознанием. И тут бывает по-разному. Это может
155


углубить застенчивость, а может укрепить мальчишескую
манию величия. Сондерса никто не замечал, пока леди
Флэмборо не сказала, что он меняет погоду. Попало это на
такой момент, что у него все сдвинулось. Я в первый раз по­
думал, что он... да, кстати, когда подумали вы, что я сума­
сшедший?
— Кажется,— медленно сказал Гарт,— когда вы глядели
в окно на грозу.
— На грозу? А что, была гроза? — спросил Гейл.— Ах
да, помню, была!..
— Господи!— вскричал Гарт.— На что же вы еще смот­
рели в окно?
— Я не смотрел в окно,— ответил Гейл.— Я смотрел на
окно. Я часто на них смотрю.
— Ну, что это вы...— заволновался Гарт.
— Мало кто глядит на окна,— продолжал Гейл,— разве
что на витражи. А ведь стекло красиво, как алмаз, и про­
зрачность — цвет запредельного. Но тут было и другое,
очень страшное, гораздо страшнее молнии.
— Что же именно? — спросил Гарт.
— Две капли воды,— ответил Гейл.— Я увидел их, и
еще я увидел, что на них смотрит Сондерс.
Вы же знаете,— продолжал он все серьезней и горя­
чее,— я всегда смотрю на небольшие предметы — на птицу,
на камень, на морскую звезду. Только они и помогают мне
понять. Когда я увидел, куда глядит Сондерс, я содрогнул­
ся — я все понял. Он глядел на стекло и странно, застенчи­
во улыбался.
Говорят, завзятые игроки ставят иногда на такие капли.
Но игра тем и хороша, что не зависит от нашей воли. Если
вам нравится шотландский терьер, а не ирландский, вы пой­
мете, что не всесильны, когда ирландский победит. А эти
прозрачные шарики равны, как чаши весов. Какая из них
ни победи, вы можете подумать, что на нее и ставили. Более
того, вам покажется, что вы ее сами пригнали. Потому я и
сказал: «Ощущаешь себя Богом». Неужели вы решили, что
это о грозе? Причем она тут, что в ней такого? Скорей уж,
глядя на нее, поймешь, что ты — не Бог. Я знал, что Со­
ндерс вот-вот возомнит себя всемогущим. Он уже наполови­
ну поверил, что меняет погоду. Капли могли довершить де­
ло. Он ощущал себя Вседержителем, глядящим на летучие
звезды, и верил, что они подвластны ему.
Вспомните, что больная душа как бы раздвоена. Она
156


толкает себя к безумию и не совсем верит в него. Ей хочется
себя обмануть, но точной, полной проверки она избегает и
не решится пожелать того, что и впрямь невозможно,— ска­
жем, не велит дереву пуститься в пляс. Она боится, что оно'
не'запляшет, и боится, что оно запляшет. Я знал, я точно
понял в ту минуту, что Сондерса надо остановить резко,
сразу. Я знал: он должен позвать дерево и увидеть, что оно
стоит на месте.
Тогда я и крикнул ему, чтобы он позвал кресла и дерево.
Он не услышал. Он выбежал в сад, забыл о креслах и по­
мчался диким козлом куда-то в сторону. Тут я понял, что он
уже порвал с реальностью, выскочил из мира и будет но­
ситься по лугам под грохот грома, с грозою в сердце. Когда
же он вернется, он уже не будет прежним. Ничто не угасит
его дикой радости, не остановит дикой пляски. И я решил
остановить его, осадить, ударить об реальность. Я увидел ве­
ревку, метнул ее и заарканил беднягу, как дикого коня.
Когда он попятился, мне показалось, что я вижу стреножен­
ного кентавра; ведь кентавр, как все в язычестве,— и есте­
ствен, и неестествен. Он — часть обожествленной природы,
но он же — чудище. Я действовал, твердо веря, что прав, а
сейчас и Сондерс в это верит. Никто не знал, как я, куда
зашел он по своей дороге. Оставалось одно: он должен был
сразу, рывком, узнать, что ему неподвластны стихии, что он
не волен сдвигать деревья и отторгать вилы, что даже верев­
ка сильнее его, сколько он с ней ни возись.
Средство страшное, что и говорить, но ему есть оправда­
ние: Сондерс спасен. Я глубоко уверен, что ничто другое не
вылечило бы его. Если бы его утешали и уговаривали, он бы
еще дальше ушел в себя и больше о себе возомнил. Что же
до смеха — нельзя высмеивать тех, кто потерял чувство
юмора. Сондерс только начинал неверно думать о себе, но я
еще мог показать ему, в чем неправда.
— Вы считаете,— хмурясь, спросил Баттерворт,— что у
него начиналась религиозная мания?
— Припомните,— сказал Гейл,— что он изучал богосло­
вие. Наверное, он часто думал о боговдохновенности и даре
пророчества, и размышления эти наконец как бы выверну­
лись наизнанку. Лучшее всегда рядом с худшим. На свете
есть вера, которая гораздо хуже атеизма. Зовут ее сатаниз­
мом, а заключается она в том, что человек считает Богом
самого себя. С философской же, не богословской, точки зре­
ния, вера эта ближе, чем вам кажется, к самой сути мышле157


ния. Потому-то ее так трудно опознать и остановить. Пото­
му-то я и сказал, что понимаю бедного Сондерса. В конце
концов, кто из нас не ошибался!
— Ну Гейл!— возопил Гарт.— Не хватит ли парадоксов?
Какая-то личинка священника возомнила себя всемогущей,
а вы говорите, что всякий может так ошибиться.
— Вы лежали когда-нибудь в поле,— спросил поэт,—
глядели в небо и били пятками в воздухе?
— Вроде бы нет...— отвечал врач.— Это ведь не приня­
то. А если бы лежал?
— Вы удивились бы, почему вам подвластно одно и не­
подвластно другое. Когда вы задерете ноги, они далеко, в
небесах, но ими вы двигать можете, а деревьями — нет. Не
так уж странно вообразить, что весь материальный мир —
твое тело. В сущности, и он, и оно — вне твоего сознания.
Когда же мы вообразим, что он внутри сознания, мы ока­
жемся в аду.
— Я не силен в таких вопросах,— сказал Баттерворт.—
Честно говоря, я их не понимаю. Когда человек сходит с
ума, мне ясно, что он — вне сознания. А в метафизике я не
разбираюсь. Боюсь, я — материалист.
— Боитесь!— воскликнул Гейл.— Боитесь, что вы мате­
риалист! Значит, вы не понимаете, чего надо бояться. Мате­
риалисты — в порядке, они достаточно близки к небу, что­
бы принимать землю и не думать, что они ее создали.
Страшны не сомнения материалиста. Страшны, ужасны,
греховны сомнения идеалиста.
— Я всегда считал вас идеалистом,— сказал Гарт.
— Слово «идеалист»,— отвечал Гейл,— я употребил в
философском смысле. Я имею в виду того, кто сомневается
во всем, кроме своего сознания. Было это и со мной, со мной
ведь было почти все, что есть греховного и глупого на свете.
Я только тем и полезен, что побывал в шкуре любого идио­
та. Поверьте мне, самый страшный и самый несчастный"
идиот тот, кто считает себя Творцом и Вседержителем. Че­
ловек сотворен, в этом вся его радость. Спаситель велел нам
стать детьми, и радость наша в том, что мы получаем дары,
подарки, сюрпризы. Подарок предполагает, что есть еще
что-то и кто-то, кроме нас, и только тогда возможна благо­
дарность. Подарок кладут в почтовый ящик, бросают в окно
или через стену. Без этих весомых и четких граней для че­
ловека нет радости.
Я тоже считал, что мир — в моем сознании. Я тоже да158


рил себе звезды, солнце и луну, и без меня ничто не начало
быть, что начало быть. Всякий, кто побывал в таком сердце
мира, знает, что там — ад. Выйти из него можно только од­
ним способом. Я знаю, сколько елейной лжи написано в оп­
равдание зла. Я знаю доводы в пользу страданий, и не дай
нам Господь умножить эту кощунственную болтовню! Но
один довод подтвержден практикой, проверен на опыте: от
кошмара всемогущества средство одно — боль. Мы не потер­
пели бы ее, если бы все было нам подвластно. Человек дол­
жен оказаться там, откуда бы он вырвался, если бы мог;
только тогда он поймет, что не все на свете исходит из него.
Это и значила безумная притча, разыгравшаяся здесь, слов­
но. старинное действо. Порой мне кажется, что все наши
действия — действа, а истину можно выразить тЬлько в
притче. Был человек, он вознесся над всем, и ангелы служи­
ли ему в одеяниях туч и молний, в облачении стихий. Но
сам он встал превыше их, и лик его заполнял небо. А я, про­
сти мне. Господи, кощунство, пригвоздил его к древу.
Гейл поднялся. Лицо его было бледно в солнечном свете.
Он говорил притчами, а мысли его витали далеко, в другом
саду, и слышал он раскаты другого грома. За обнаженной
аркой старого аббатства белело предгрозовое небо, за тем­
ной рекой, в камышах, ютился жалкий кабачок, и это неяр­
кое видение было для него прекрасным и пестрым, словно
потерянный рай.
— Другого пути нет,— сказал он.— Тому, кто верит во
всевластие мысли, надо разбить сердце. Благодарение Богу
за твердые камни и жестокие факты! Благодарение Богу за
тернии, преграды, долгие годы и пустые дни! Теперь я знаю,
что не я — сильнейший. Теперь я знаю, что не все могу вы­
звать мыслью.
— Что с вами такое? — спросил его друг.
— Теперь я это знаю,— говорил Гейл.— Если бы воля и
мысль были всесильны, нас было бы здесь не трое, а четве­
ро.
Наступило молчание, и стало слышно, как в синем воз­
духе жужжит муха. А когда поэт заговорил снова, врачи
ощутили, что в его сознании приоткрылась дверь и звонко
захлопнулась.
— Все мы привязаны к дереву, пригвождены вилами.
Пока это так, мы знаем, что не упадут звезды и не растает
земля. Неужели вы не поняли, какую хвалу вознес Сондерс,
159


когда, постояв у дерева ночь, узнал благую весть, гласив­
шую, что он — человек?
Доктор Баттерворт смотрел на него со сдержанным лю­
бопытством. Глаза у Гейла сияли, словно светильники, и го­
ворил, он так, как говорят люди, читающие стихи.
— Я знаю как врач, что вы здоровы,— сказал он нако­
нец.— Иначе бы я в этом усомнился.
Гэбриел Гейл остро взглянул на него и сказал другим то­
ном:
— Не надо! Вот она, единственная моя опасность.
— Какая? — спросил Баттерворт.— Вы боитесь, что вас
признают сумасшедшим?
— Да признавайте на здоровье!— воскликнул Гейл.—
Неужели вы думаете, что я бы особенно расстроился? Неу­
жели вы думаете, что я не радовался бы в больнице пыли в
луче или тени на стене? Неужели вы думаете, что я не бла­
годарил бы Бога за красный нос санитара? Наверное, в су­
масшедшем доме очень легко быть нормальным. Мне было
бы гораздо лучше в тихом затворе больницы, чем в высоко­
умных клубах, кишащих неумными людьми. Не так уж
важно, где размышлять остаток дней, лишь бы мысли были
здравы. А то, о чем сейчас сказали вы,— истинная моя опас­
ность. Именно в этом смысле прав Гарт — мне вредно быть
с сумасшедшими. Когда мне говорят, что меня не понимают,
что не видят простейшей истины: «Человеку опасно считать
себя Богом»; когда мне говорят, что это — метафизика и
собственные мои выдумки, тогда я в опасности. Я могу поду­
мать о том, что хуже веры в свое всесилие.
— Я все-таки не понял,— сказал Баттерворт.
— Я могу подумать,— сказал Гейл,— что я один норма­
лен.
Через много лет Гарт узнал продолжение этой истории,
странный эпилог нелепого действа о вилах и яблоне. В отли­
чие от Гейла, Гарт прежде всего руководствовался разумом
и мог считаться рационалистом. Он часто спорил в ученых
обществах и клубах с разными скептиками, которые нрави­
лись ему, хотя утомляли его своим упорством, а иногда и
глупостью.
В одной деревне пустовало место сельского безбожника:
сапожник, по прискорбной своей извращенности, верил в
Бога. Правда, обязанности его исполнял преуспевающий
шляпник, прославившийся игрой в крикет. На крикетном
160


поле он часто сражался с другим искусным игроком, мест­
ным священником. На поле богословских споров они сража­
лись реже — священник был из тех, кого очень любят, глав­
ным образом за спортивные успехи, и хвалят, говоря, что
они совсем не похожи на священников. Он был высокий, ве­
селый, крепкий, у него было много сыновей-подростков, и
сам он больше напоминал подростка, чем взрослого. И все
же иногда они со шляпником спорили. Жалеть поборника
веры не надо — уколы поборника науки не трогали его. Ве­
селость и бодрость были как бы завернуты в кокон или за­
щищены толстой, как у слона, кожей. Но один странный
разговор запал шляпнику в душу, и он рассказал о нем Гар­
ту тем растерянным тоном, каким рассказывает материа­
лист о встрече с привидением. Священник играл с ним од­
нажды в крикет и все время над ним подшучивал. Быть мо­
жет, шутки эти проняли наконец достойного вольнодумца, а
может быть, сам священник вдруг заговорил серьезней, что
тоже не доставило радости его противнику. Как бы то ни бы­
ло, священник вдруг высказал свой символ веры.
— Бог хочет,— сказал он,— чтобы мы играли честно.
Да, это Ему и нужно от нас: чтоб мы честно играли.
— Откуда вы знаете? — с необычным раздражением
спросил шляпник.— Откуда вам знать, чего хочет Бог? Выто Богом не бывали!
•Наступило молчание, и люди видели, что безбожник
удивленно глядит на румяное лицо пастыря.
— Нет, бывал,— странно и тихо ответил священник.— Я
был Богом часов четырнадцать. А потом бросил. Очень уж
трудно.
Достопочтенный Герберт Сондерс ушел с площадки к
поджидавшим его деревенским детям и заговорил с ними ве­
село и сердечно, как всегда. А мистер Понд, безбожник и
шляпник, долго не мог прийти в себя, словно увидел чудо.
Позже он признался Гарту, что из широкого румяного лица,
как из маски, выглянули на миг чужие глаза, пустые и
страшные, и теперь, когда он их вспоминает, ему мерещится
глухая аллея, дом с пустыми окнами и-бледное лицо безум­
ца в одном из этих окон.

6 Г. Честертон том 3


КАМЕННЫЙ ПЕРСТ

Трое путешественников добрались пешком до маленько­
го городка, именуемого Карийоном. Расположен Карийон на
юге Франции, а славится, если верить путеводителю, древ­
ним монастырем, в котором сейчас расположен университет,
и тем, что здесь поселился сам великий Бойг. При этом име­
ни читатель вздрогнет, ибо оно вечно попадается ему на
глаза. На религиозных диспутах снова и снова решают тяж­
бу между Бойгом и Богом, а в психологических романах,
описывающих тяжкий путь от детской до сумасшедшего до­
ма, именно этот ученый пробуждает (или пугает) Героя.
Когда журналисту надо привести примеры мучеников нау­
ки, он, быстро написав имя Галилея, задумывается на мину­
ту и прибавляет Бруно или Бойга. Да и верующие, если они
не буйные, отдают ему дань, признавая, что после его от­
крытий учение о Троице или учение о совести придется пе­
ресмотреть. Вряд ли нужно объяснять, что Бойг открыл чтото важное — все искренне и просто почитают его за это. Не
нужно и рассказывать, что же он'открыл,— никому это не
интересно. Все смутно представляют, что открытия его свя­
заны с ископаемыми, окаменелостями и теми беззаконными
и безымянными силами эволюции, которые, как известно,
вконец изобличают веру. Однако что бы он ни открыл при
жизни, самую большую сенсацию он вызвал после смерти. О
ней мы и расскажем.
Три туриста решили расстаться на час, а потом пообе­
дать в маленьком кафе. То, чему они этот час посвятили,
даст нам возможность их получше узнать. Артур Армитидж
был смугл и серьезен; свои немалые средства он тратил на
изучение искусств, и сейчас пошел к монастырю, который
рассмотрел так тщательно, словно готовился к экзамену.
Приятель его сам занимался искусством, но изучать его в то
утро не стал. Он был художником, вечно писал стихи, а
подбиравший гениев Армитидж покровительствовал ему и в
живописи, и в поэзии, хотя это и было нелегко.
162


Гэбриел Гейл отрешенно и кротко уклонялся от опеки и
делал то, что хотел. Чаще всего он хотел ничего не делать.
На сей раз он выказал прискорбное тяготение к кафе, выпил
вина и пошел не в город, а в гору, рассеянно глядя на рассе­
янные облака и беседуя сам с собой, пока не нашел собесед­
ника. Нашел'он его, когда, миновав вершину, угодил ногой
в стеклянную крышу студии. Препирательства со скульпто­
ром, естественно, перешли в спор о скульптуре, и, вернув­
шись в кафе, поэт ничего не знал о славном городе Карийо­
не.
Третий — врач по фамилии Гарт — был пониже своих
друзей, постарше и поуродливей, но взор его не отличался
отрешенностью, ходил он быстро, а в делах житейских опе­
кал и Армитиджа, и Гейла, как маленьких детей. Врачом он
был прекрасным, увлекался наукой, и Карийон привлекал
его не монастырем и не студией, не кафе и не университе­
том, а тем, что это — святилище великого Бойга. То, что он
сейчас открыл, было поразительней романских арок и совре­
менных скульптур.
Столики стояли на мостовой, под деревьями, а напротив,
за круглыми воротами, белела дорога, по которой пришли в
город наши путники. Крутые холмы, окружавшие Карийон,
возвышались над городской стеной, словно еще одна, внеш­
няя стена, ибо на них не росло почти ничего, и голый ка­
мень оживляла лишь тонкая струйка ручья. Там, где ручей
достигал долины, возвышались монастырские здания, а ря­
дом с ручьем, в горе, были вырублены ступеньки, которые
(теперь мы движемся вверх) вели к каменной хижине. Еще
выше, у вершины, сверкала крыша студии.
Армитидж и Гейл сидели за столиком, когда Гарт быстро
подошел к ним и шлепнулся на стул.
— Новости слышали? — спросил он.
Голос его был резок. Его раздражала отрешенность и лю­
бителя, и служителя искусств, беседовавших о своем.
— Да,— говорил Армитидж,— я видел сейчас скульпту­
ры самого раннего, темного средневековья. Но в них нет ви­
зантийской сухости; они предвосхищают готический гро­
теск.
— А я,— говорил Гейл,— видел сейчас скульптуры са­
мого нового времени, и мне кажется, что его можно смело
назвать темным. Что же до гротеска, там его вполне хвата­
ет.
— Вы новости слышали? — закричал врач.— Умер Бойг.
6*
163


— Requiescat in pace
,
*
— серьезно и рассеянно сказал
Гейл.— А кто это?
— Ну, знаете!— возмутился Гарт.— Любой ребенок о
нем слышал!
— А вы вот не слыхали о Параду,— возразил Гейл.—
Все мы живем в своих мирах, у каждого — своя табель о
рангах. Вы не знаете, кто теперь самый главный скульптор,
или хоккеист, или шахматист.
Мы лучше поймем Армитиджа, если обратим внимание
на то, что поэт пустился в рассуждения, а у его покровителя
хватило здравого смысла помолчать. Сам того не замечая,
он глядел в свои записи; при слове же «скульптор» поднял
голову.
— Вы о ком? — спросил он.
— О Параду,— отвечал Гейл.— Я сейчас с ним разгова­
ривал. Занятный человек. Говорит больше, чем я, и, при­
знаюсь, неплохо. Он и думает, он все может, только вот к
скульптуре таланта нет. Зато у него свои теории. Я ему ска­
зал, что этот новый реализм...
— Перейдем от реализма к реальности,— угрюмо пред­
ложил врач.— Бойг умер. И это еще не все.
Армитидж поднял голову. Во взоре его была отрешен­
ность, присущая скорее его другу-поэту.
— Если не ошибаюсь,— проговорил он,— Бойг открыл
что-то про ископаемые.
— Профессор Бойг открыл,— сказал Гарт,— что период,
необходимый для окаменения органических веществ, много
больше, чем думали прежде. Тем самым время возникнове­
ния тех или иных видов не противоречит больше хроноло­
гии, предложенной теорией естественного отбора. Смейтесь,
не смейтесь, а мир науки, который только и может об этом
судить, и поражен, и восхищен.
— Окаменел от счастья,— уточнил поэт.
— Сейчас не до шуток,— оборвал его врач.— Я узнал
серьезные и гнусные вещи.
— Дадим Гарту слово!— сказал Армитидж тоном миро­
творца, ведущего собрание.— В чем дело, Гарт? Начните с
самого начала.
— Хорошо,— отрывисто сказал Гарт.— Начну с начала.
У меня к Бойгу рекомендательное письмо. Прежде всего я
хотел пойти в его музей. Пошел — и увидел: окна разбиты,
*
164

Да почиет в мире (лат.).


одна витрина тоже разбита, булыжники лежат прямо на по­
лу...
— Новые экспонаты, наверное,— вставил Гейл.— Шел
кто-нибудь мимо и думает: дай-ка, брошу в окно. У нас, в
искусстве, так часто бывает. Чем наука хуже? Параду вот
швыряет в публику свои скульптуры...
— А ну вас с вашим Параду!— не вытерпел Гарт.— Да
поймите вы, сейчас не до рассуждений! Они не только му­
зей, они все перебили. Я прошел мимо его дома, там на «сте­
не барельеф, его профиль, и вот — он забрызган грязью. Я
был на рыночной площади, там ему поставили статую, еще
венки лежат, и вот — ленты оборваны, цветы рассыпаны, у
статуи отбит палец.
— Если статую создал Параду,— заметил Гейл,— я не
удивлюсь, что в нее швыряют камни.
— Они их в Бойга швыряют,— сурово сказал Гарт.—
Тут просто Французская революция. У французов всегда
так. Надеюсь, вы знаете, что Бойг — норвежец и поселился
здесь потому, что здесь подходящие условия для опытов.
Церковники вообще против него, а тут еще с ручьем связано
какое-то дурацкое поверье, он вроде бы священный, обра­
щает змей в камень. Это — бродячий миф, он обнаружен и
у нас, в Англии, где его связывают со святой Гильдой. Но
тут условия особые: студенты-медики схватились со студен­
тами-богословами. Одни стоят за Рим, другие — за разум. К
тому же на горе живет юродивый. Иногда он спускается с
горы и поддает жару.
— Яо нем слышал,— кивнул Армитидж.— Аббат, кото­
рый показывал мне монастырь — человек ученый и красно­
речивый,— говорил мне, что на горе живет отшельник. Его,
в сущности, причислили при жизни к лику святых.
— Поневоле пожалеешь, что его не причислили к лику
мучеников,— мрачно откликнулся Гарт.— Увы, мучеником
стал не он. Расскажу по порядку, если не возражаете. Итак,
я пересек площадь, подошел к дому Бойга и увидел, что
ставни закрыты. В доме был только старый слуга. Поначалу
он ни за что не хотел отвечать; они тут, как в деревне, чу­
жим не доверяют. Но я все растолковал, и он сдался. Он
сказал мне, что хозяина нет в живых.
По-видимому, Гейл наконец понял всю важность вести.
— Где же его могила? — проговорил он.— Рассказ ваш и
странен, и печален, он должен завершиться могилой. Па­
ломничество окончится у мраморного с золотом памятника,
165


а потом вы обнаружите, что даже над могилой надругались
враги...
— Надеюсь, ему поставят памятник в каждом городе,—
сказал Гарт,— но могилы у него не будет.
— Почему? — удивился Армитидж.
— Тела не нашли,— ответил Гарт.
— Откуда же вы знаете, что он умер? — спросил Арми­
тидж.
Врач помолчал, а потом ответил громко и четко:
— Я не знаю, что он умер. Я знаю, что он убит.
Армитидж захлопнул записную книжку, но по-прежне­
му глядел на стол.
— Старый слуга,— продолжал Гарт,— угрюм и неразго­
ворчив, но он мне все же рассказал, что у его хозяина был
ассистент. Кажется, слуга к нему ревнует. Ассистент этот,
некий Бертран, очень даровит, и Бойг ему абсолютно дове­
рял. Он продолжает работу Бойга, насколько можно вообще
продолжать работу гения, а о причинах убийства не знает
ничего. Живет он у самой горы. У него, в домике, забитом
трудами великого ученого, я понял толком, как это все зага­
дочно и зловеще.
Бертран — человек скромный, хотя и гордится открыти­
ями учителя, как своими собственными. Вреда в этом нет,
оно и лучше: он борется за славу Бойга, как за свою. Когда
я вгляделся в его тонкое лицо и темные, ясные глаза, я по­
нял, что сейчас он занят не только наукой. Он уже — не
только служитель науки; он — сыщик-любитель.
Быть может, вам, людям искусства, легче открыть поэта
или скульптора, но, вы уж меня простите, ученому легче
открыть преступление. Бертран очень ловко взялся за дело,
и вот что он открыл. В последний раз сам он, Бертран, видел
Бойга на склоне горы, недалеко от вершины, и решил, что
тот идет от скульптора или к скульптору — он там бывает
каждое утро. Логики ради уточню, хотя это и так ясно, что
скульптор с Бойгом не враждовал. Он ему поклонялся, пото­
му что считал его поборником мятежа и прогресса.
— Да,— очнулся Гейл,— Параду говорит, что истинный
реализм зиждется на достижениях современной науки. Это
неверно, и вот почему...
— Дайте мне изложить факты, а потом уж теоретизи­
руйте,— твердо сказал Гарт.— Итак, Бойг присел на землю
покурить. Вы видите отсюда, какой этот склон голый. Чело­
век на нем, как муха на потолке. Бертран отлучился на ми166


нуту — У него шел опыт,— а когда вернулся, Бойга не было.
Так его и нет.
У подножия холма, в конце лестницы, которая идет от
хижины,— вход в монастырь. Самые первые здания стоят
четырехугольником, а живут в них студенты-богословы. Не
буду вам рассказывать, как получилось, что их факультет
подвластен церковникам, а все другие — совершенно секу­
лярны. Сейчас важно, что богословы — между горой и горо­
дом, а прочие — уже внутри, в Карийоне. Бойг не мог до­
браться до своих, не пройдя, так сказать, под обстрелом
смертельных врагов. Все тут бурлило, одни боролись против
него, другие — за него. Словом, что-то с ним случилось или
на холме, или там, у богословов. Бертран осмотрел весь
склон, до мелочей, как в микроскоп. Это нелегко; и все
зря — вблизи там то же самое, что видно отсюда. Нет ни
пещер, ни лощин, ни нор, один белый камень. В редких как­
тусах и мышь не спрячешь. Места, где можно скрыть тело,
Бертран не нашел; но он нашел след. Он. подобрал клочок
записки и разобрал слова: «...приду завтра и скажу то, что
вам непременно нужно знать».
Бертран долго думал над этими словами. Буквы были
почти смыты водой, следовательно — записка побывала в
ручье. Бросили ее не в городе, вода ведь не течет вверх. На
горе — только студия и скит. Скульптору Бойг писать не
стал бы, он и так ходил к нему каждый день. Значит, он
шел к отшельнику; и нетрудно догадаться, что он хотел ему
сказать. Он завершил свою теорию и собирался сказать об
этом самому фанатичному из своих врагов, чтобы тот сло­
жил оружие.
Гейл, глядевший на птицу в небе, вдруг спросил:
— А ругали когда-нибудь Бойга за личные недостатки?
— Нет,— пылко ответил Гарт.— Даже этот фанатик не
ругал. Знаете, есть скандинавы, невинные, как дети. Таким
он и был. И все же его ненавидели. Представьте только: он
идет поведать правду в час победы, и исчезает навсегда.
— Вы что, серьезно думаете,— спросил Армитидж,— что
этот святой, друг моего добрейшего аббата, просто-напросто
убийца?
— Вы толковали с вашим аббатом о романской скульпту­
ре,— ответил Гарт.— Если бы вы заговорили с ним об иско­
паемых, вы бы увидели и другую грань его характера. Эти
католические священники умеют не только льстить, но и
жалить. Что же до отшельника, церковные власти разреши167


ли ему жить на горе, разрешили и спускаться в город. А ког­
да он спускался, тут творилось Бог знает что. Я его не сужу,
он, вероятно, помешан, ноя не удивлюсь, если помешан он
на убийстве.
—.Ваш Бертран связался с полицией? — спросил Арми­
тадж.
— Да,— отвечал Гарт.— Тут-то и начинается загадка.
Он нахмурился, подумал немного и продолжал:
— Бертран обратился в полицию по всей форме. Там оп­
росили много народу, еще что-то делали, и сказали нако­
нец, что обвинение несостоятельно. Посетили они и отшель­
ника, его зовут Иакинф. Но он без труда доказал, что его
келья чиста и пуста, как склон горы. Невозможно спрятать
тело в каменных стенах или зарыть под каменным полом.
Говорили они и с аббатом, как вы его называете,— с отцом
Бернардом, главой богословского факультета. Он тоже дока­
зал, что у его студентов кельи совершенно пусты. Это про­
сто коробочки, где стол да лежак, даже стулья не всюду
есть, они их поломали и сожгли, когда устраивали факель­
ное шествие в знак протеста. В общем, церковники оправда­
лись. Отец Бернард очень умен и знает не только архитек­
туру, а Иакинф, хотя и безумен, истинный златоуст. Дело
закрыто. Но я уверен, что Бертран своего добьется. Лишь бы
найти труп... Да вот и он!
Речь шла не о трупе, а о молодом человеке, приближав­
шемся к ним. Одет он был изысканно и мрачно, как всякий
француз в трауре. Черный цилиндр, черный галстук и чер­
ная квадратная бородка придавали ему сходство с героем
Габорио, скорее всего — с самим Лебланом, ибо темные его
глаза сверкали вдохновением прирожденного сыщика. Сей­
час его бледное лицо было еще бледнее, чем обычно.
Подойдя к врачу, он тихо произнес:
—Теперь все ясно.
Доктор Гарт вскочил, но тут же опомнился и вежливо
представил мсье Бертрана своим друзьям.
— Говорите смело,— сказал он ученому.— Всем нам
важно одно — истина.
— Я ее*знаю,— сказал француз, почти не раздвигая
губ.— Я знаю, что эти гнусные ханжи сделали с телом Бойга.
— А нам это можно узнать? — спросил Армитадж.
— Все это узнают через три дня,— отвечал Бертран.—
Власти прекратили дело, но мы соберем народ на площади.
168


Там будут, конечно, и убийцы, и я обличу их прямо в лицо.
Приходите и вы. В четверг, в половине третьего. Услышите,
как одного из величайших людей убили его враги. А пока
что скажу: иногда истины не видят, потому что она у всех
на виду.
Габриел Гейл, который, по всей вероятности, дремал,
внезапно оживился.
— Вот именно,— сказал он.— В том-то и дело.
Армитидж обернулся к нему.
— Ну уж вы в сыщики не лезьте!— воскликнул он.—
Ваш удел — не полиция, а поэзия.
— Может быть, Гейлу кажется, что он нашел труп? —
засмеялся Гарт.
Гейл медленно встал и медленно ответил:
— Вроде бы да... Во всяком случае, найду. Нет, именно
нашел.
Всякому, кто хоть немного знает Артура Армитиджа, не
надо сообщать, что он вел дневник, куда без злобы, но не
без блеска записывал свои впечатления. Но перо, как гово­
рится, выпало из его руки или, точнее, заметалось по бума­
ге, когда он попытался описать в четверг рыночную пло­
щадь, где еще недавно бродил, возмущаясь статуей и восхи­
щаясь монастырем. Всю жизнь он читал и писал о демокра­
тии, но, увидев ее впервые, испугался, словно его застигло
землетрясение. Толпа, собравшаяся на площади захолустно­
го городка, резко отличалась от толпы Гайд-парка или Трафальгар-сквер. Французы собрались не для того, Чтобы раз­
рядить свои чувства, а для того, чтобы поразить врага. Та­
кие сборища чем-нибудь да кончаются, иногда — и кровью.
Несмотря на воинственность (а может, благодаря ей),
люди вели себя по-военному четко. Стояли они в строгом
порядке и слушались своих вожаков. Отцу Бернарду, чье
бронзовое лицо походило на маску римского кесаря, охотно
подчинялись богословы; за его плечом стоял отшельник
Иакинф, чье лицо походило на лицо покойника, а глаза
скрывались в глубоких, темных ямах. Во главе другой ко­
горты стоял бледный Бертран; за его плечом почти плясал
на месте рыжий доктор Гарт, а толпа антиклерикалов гуде­
ла и ревела, предвкушая торжество. Пока Армитидж пытал­
ся хоть как-то это все описать, Бертран вскочил на стул,
стоящий у пьедестала, и поднял руку, возвещая без слов от­
мщение за смерть.
Потом полились слова, и Армитидж слушал их как бы
169


сквозь толщу воды. Над ним гремела хвала великому Бойгу;
но он уже знал, как тот велик. Над ним звенела хула нера­
дивым полицейским; но он уже знал, что дело закрыто. Од­
нако и он, и вся толпа услышали наконец то, чего не знали,
вернее — то, что они знали, но не поняли.
— Вы кичитесь тем, что келья ваша пуста, а жизнь про­
ста,— гремел Бертран.— Это верно. Рабы мракобесия лише­
ны человеческих радостей. Но свои радости есть и у них. Им
не дано насладиться любовью, но они наслаждаются ненави­
стью. В тот день, когда Учитель исчез, студенты-богословы
сожгли у себя во дворе его изображение.
Толпа зашепталась, и шепот ее был страшнее крика.
— Разве так вы сожгли Бруно? — вопрошал белый от
ярости Бертран.— Мучеников истины вы жгли живыми во
славу вашей церкви и вашего Бога! Конечно, конечно, те­
перь вы не те. И вас коснулся прогресс. Вы не сжигаете жи­
вых, но вы сожгли мертвого. Пока я искал тело Учителя на
склоне горы, в кустах и расщелинах, оно исчезло на глазах
у всех, в четырехугольном дворе богословского факультета.
Когда замер последний вопль, отцу Бернарду удалось за­
говорить:
— На это безумное обвинение я мог бы ответить, что ва­
ши собственные атеистические власти не поддержат его. Но
в убийстве вы обвиняете не меня, а отца Иакинфа, и я по­
прошу его сказать слово.
Вихри гневных и радостных криков снова поднялись над
толпой, когда проповедник заговорил, но самый его голос
примял и усмирил их. Трудно было поверить, что этот похо­
жий на мертвеца человек наделен тем звонким, пронзаю­
щим сердце голосом, которому подчинялись век за веком
тысячи монахов и паломников. Сейчас к тому же голос этот
обрел страшный призвук, которого не достичь ораторскому
искусству.
Прежде чем отшельник заговорил, прежде чем шум
улегся, Армитидж, повинуясь какому-то чутью, обернулся к
Гарту и спросил:
— Что с Гейлом? Он обещал прийти. Помнится, он по­
рол какую-то чушь, говорил, что нашел тело...
Доктор Гарт пожал плечами.
— Наверное, порет другую чушь где-нибудь на горе. По­
эты не обязаны помнить все, что скажут.
— Друзья мои,— спокойно и властно начал отец
Иакинф,— мне ответить нечего. Если можно казнить чело170


века, опираясь на такое свидетельство, значит, меня ждет
казнь. Неужели, по-вашему, я не знаю, как часто казнили
невинных? Мсье Бертран напомнил нам о Джордано Бруно,
словно только противников церкви жгли живьем. Разве вы,
французы, забыли о Жанне д’Арк? Разве вы, христиане, за­
были о мучениках? Первых христиан обвиняли в людоедст­
ве, хотя обвинение это так же дико, как речь мсье Бертрана.
Теперь людей убивают новым способом, по новым законам,
но неужели, по-вашему, я не знаю, что век наш так же
склонен убивать невинных, как Ирод или Гелиогабал? Неу­
жели, по-вашему, я не знаю, как неизменен закон мира се­
го? Власти, угнетающие бедных ради наживы, всегда готовы
за плату пролить невинную кровь. Если^бы я заговорил помирски, я мог бы обвинять с не меньшим правом. Ради чего,
мсье Бертран, стану я губить душу чудовищным грехом? Ра­
ди учения об учении, ради гипотезы о гипотезе, ради безум­
ной мысли, что какие-то сведения об ископаемых опасны
Богу? Я мог бы назвать тех, у кого причин больше. Я мог бы
назвать того, кто наследует и славу, и дело своего учителя;
того, кто все больше и больше считал его открытия своими и
становился ему соперником, а не помощником. Он один ви­
дел погибшего на склоне горы. Он один обретает с его смер­
тью все, от места в науке до мельчайшей линзы. Он жив, он
здесь, и я могу его назвать.
Сотни лиц обернулись к Бертрану. Напряжение было
столь сильным, что никто не издал ни звука, только сам он
проговорил побелевшими губами:
— Куда же я дел тело?
— Слава Богу, никуда,— отвечал Иакинф.— Вы не
убийца. Я вас не обвиняю. Но если и вас обвинят неправед­
но, вам может понадобиться Божья помощь. Что ж до меня,
Господь явит мою правду, хотя бы меня казнили тысячи раз.
Если в этом Его воля, я, как святой Дионисий, пройду по
вашим улицам, держа свою отрубленную голову. Других оп­
равданий у меня нет. Других свидетелей мне не вызвать.
Господь спасет меня, если хочет.
Наступила полная тишина, и все услышали резкий, да­
же сварливый голос Армитиджа:
— А вот и Гейл. Вы что, с неба свалились?
И правда, поэт продвигался к пустому местечку около
статуи так просто и спокойно, словно пришел к себе домой.
Бертран быстро воспользовался непредвиденным перепадом
атмосферы.
171


— Этот человек обещал найти тело,— крикнул он.— Ну
как, мсье, оно при вас?
Кто-то громко пропищал в толпе: «Оно у него в карма­
не», а кто-то подхватил замогильным басом: «В жи-летном...»
— Нет, оно не у меня,— с превеликой легкостью ответил
Гейл.— Оно у вас.
К удивлению друзей, он вскочил на стул и обратился к
народу на превосходном французском языке.
— Друзья мои!— начал он.— Прежде всего я присоеди­
няюсь к тому, что говорил наш уважаемый друг о научных
и нравственных достоинствах профессора Бойга. В чем бы
мы ни сомневались, о чем бы ни спорили, мы можем смело,
все вместе, восхвалить его за стремление к истине — самый
бескорыстный из наших долгов перед Богом. Доктор Гарт
справедливо сказал как-то, что он заслуживает статуи в
каждом городе мира.
Антиклерикалы зааплодировали, клерикалы молча жда­
ли, не зная, куда же ведет чудаковатый оратор. Он это по­
нял, улыбнулся и продолжал:
— Наверное, вы гадаете, почему я так настаиваю на
этом. Вот почему: я знаю то, чего не знаете вы.
— Что же именно? — спросил отец Бернард.
— Он собирался пойти к отцу Иакинфу,— ответил
Гейл,— и признать, что не прав.
Бертран рванулся вперед, но Гарт удержал его, а Гейл
не заметил.
— Профессор Бойг обнаружил, что теория его неверна.
Это и было его сенсационное открытие. Я стал догадываться,
когда сравнил нынешние толки с рассказами о его доброте и
честности. Я не поверил, что он пойдет к врагу, чтобы на­
сладиться победой. Гораздо вероятней, что такой человек
сочтет своим долгом признать ошибку. Что это ошибка, я
уверен, хотя и плохо разбираюсь в науке. Совсем не нужно
немыслимого количества лет, чтобы растение или животное
окаменело. При определенных условиях, которые химики
объяснят лучше меня, достаточно года, что там — суток! В
здешней воде есть что-то такое, что это может занять не­
сколько часов. Профессор Бойг поставил опыт. Вот — дока­
зательство!
Он вскинул руку, на что-то указывая, и пылко продол­
жал:
— Мсье Бертран прав. Иногда истины не видят, ибо
172


она — на виду. Вы видите ее. Вы глядите на нее каждый
день. Вот тело Бойга! Кто-то сказал, что оно у меня в жи­
летном кармане. Нет, не все тело, только часть.— И он вы­
нул с рый обломок, вроде грязного мелка.— Это — отбитый
палец. Я поднял его здесь. Всякий, кто в этом разбирается,
поймет, что он — точно такой, как окаменелости в музее.
Толпа не шевелилась, словно сама обратилась в камень.
— Наверное, вы думаете, что я сошел с ума,— продол­
жал Гейл.— Нет, я здоров, но я почему-то понимаю сума­
сшедших. Понимаю я и того, кто это сделал. Что это он, я
не сомневаюсь, я говорил с ним пол-утра. Когда я услышал
об окаменелых насекомых, я повторил мысленно его путь, и
мне явились окаменелые леса, окаменелые коровы, слоны и
верблюды. А потом я и сам окаменел от ужаса: видение за­
вершал окаменелый человек.
Тогда я пошел к статуе и увидел, что это — не статуя, а
тело, обращенное в камень вашей странной водой. Я знаю, с
научной точки зрения я говорю неточно, термины тут дру­
гие, но сейчас мне важна не геология, а то, что зовут кри­
минологией, а я назову преступлением. Если это — тело,
кто же убийца? Кто спрятал мертвого на виду у всех? Вы
слышали о клочке записки. Здесь все верно. Тайна и вправ­
ду скрыта на склоне голой горы, где стоят лишь студия и
скит. Подозрения пали на отшельника, потому что скульп­
тор был пылким поклонником убитого и его открытий. Но
вы забыли, что открыл теперь Бойг! Такие открытия приво­
дят в ярость поклонников, а не противников. Человек, у ко­
торого хватит духу сказать, что он не прав, встанет лицом к
лицу с самой страшной ненавистью — ненавистью тех, кто
считал его правым. Последнее открытие Бойга, как и наше
последнее открытие, меняет местами студию и скит. Если
бы отец Иакинф был сатаной, а не святым, он и то бы не
стал мешать врагу, когда тот хочет перед ним повиниться.
Это скульптор Параду, поборник теории Бойга, убил ее со­
здателя. Она была ему нужна, и он не считался с такими
пустяками, как истина. Не думаю, что он хотел убийства.
Никто этого не докажет, а если и докажет, не важно, ибо
Параду невменяем. Однако он логичен; и вот он сделал еще
один, вполне логичный шаг.
Я и сам спорил с Параду, когда продавил ногой его кры­
шу и попал к нему в студию. У него много теорий, он любит
поспорить. Мы долго говорили о реализме в скульптуре. Вам
скажут, что спор ничего не дает. Не верьте, спор дает нема­
173


ло. Если же вы хотите узнать, что дал наш спор, следите за
моей мыслью. Все смеялись над тем, что Параду обращает
людей в чудищ со змеиной головой, слоновьими коленями и
верблюжьим горбом. А он орал в ответ: «Да, именно так, ду­
раки, вы и выглядите на самом деле! Так нелепо, глупо, ко­
со вы и стоите! Это модные портретисты убедили вас, что
вы — греческие боги». Орал он это и мне, и я рад, что резец
не вошел в число его доводов.
Слова свои он доказал не мне. Он доказал их раньше,
тогда, когда — быть может, случайно — убил человека. Он
стоял над трупом, и из бездны его горя выплыл замысел не­
бывалой мести. Он понял, что может сыграть с людьми ог­
ромную, как пирамида, шутку. Тот, кого он убил, только
что объяснил ему, кйк обращает организмы в камень здеш­
няя вода. Записи и доказательства были тут же, в студии. И
вот Параду использовал их так, как и не думал его бывший
кумир. Он поднял тело, лежавшее в той странной позе, в ка­
кой всегда лежит упавшее тело, обратил его в камень, по­
ставил на пьедестал, и настоящий человек встал перед
людьми им на посмеяние.
А безумный скульптор мог смеяться над тем, что знал он
один, и презирать своих врагов, хулящих его нелепое творе­
ние. Он предвкушал, как будут они доказывать, что и фигу­
ра, и поза противоречат законам анатомии, а он будет сме­
яться неслышным смехом безумца, слушая, как они сами
свидетельствуют беспредельную нелепость человеческого
тела. Так он задумал, так он и сделал. Статую прославлен­
ного скульптора благоговейно отвезли на площадь поклон­
ники прославленного ученого. Но Бойг был не просто уче­
ным. Статуя, скрывающая странное зло, скрывает и много
более странное добро. Она свидетельствует о великом благо­
родстве, чести и честности науки. И хотя наша земля еще не
порождала такого чудища, как этот окаменелый человек,
небеса дивятся сейчас не чудищу, но человеку. А мы, невзи­
рая на взгляды и веру, склонимся перед славной могилой и
воздадим ей воинские почести.


РУБИНОВЫЙ СВЕТ

Гэбриел Гейл писал стихи и картины, но никогда даже
не думал стать хотя бы частным сыщиком. Правда, ему до­
велось раскрыть несколько тайн, но они скорее привлекли
бы не сыщика, а тайновидца. Раза два он вынырнул из мглы
тайновидения в бодрящую атмосферу преступлений. Ему
удалось доказать, что убийство было самоубийством, а само­
убийство — убийством, и даже вникнуть в такие мелочи,
как воровство и подлог. Но касался он всего этого по чистой
случайности; его увлекали человеческие странности и бе­
зумства, и, следуя за ними, он вступал порой на землю без­
закония. Бывало это нечасто, ибо, как он утверждал, моти­
вы убийц и воров совершенно здравы и даже подчинены ус­
ловностям.
— Я не гожусь для таких разумных дел,— говаривал
он.— Полицейские сразу увидят, как мало я смыслю в тех
вещах, о которых вечно толкуют авторы детективов. Стоит
ли мне измерять следы чьих-то ног? Я ничего из них не вы­
веду. Вот если вы покажете мне следы рук, я догадаюсь, по­
чему человек встал на руки. Я ведь сам — из сумасшедших
и часто хожу на руках.
Вероятно, братство в безумии и связало его с тайной ис­
чезновения Финеаса Солта. Прославленный поэт был из
тех, чья частная жизнь интересна всем и каждому, как
жизнь Д’Аннунцио или Байрона. Он был человек замеча­
тельный, то есть очень заметный, а не очень достойный.
Многое в нем по праву вызывало восхищение, а многое вы­
зывало восхищение без права. Критики-пессимисты считали
его великим пессимистом и ссылались на это, доказывая,
что он покончил с собой. Критики-оптимисты упорно счита­
ли его истинным оптимистом (вероятно, они знали, что это
такое) и потому склонялись к утешительной гипотезе убий­
ства. Жизнь его была столь необычной, что никто во всей
Европе не смел помыслить о том, как он падает в колодец
или тонет в море, потому что ему свело судорогой ногу.
175


Семьи у него не было, остался только брат, державший ла­
вочку в каком-то захолустье, но они почти не общались. Од­
нако со многими людьми он был связан духовно или матери­
ально. Остался издатель, чью печаль несколько смягчали
мысли о рекламе и о том, что прославленный поэт не прине­
сет новых стихов. Издатель этот, сэр Уолтер Драммонд, и
сам был человеком известным в нынешнем смысле слова и
принадлежал к той разновидности преуспевающих шотлан­
дцев, которые опровергают популярное мнение о внутрен­
нем сродстве приветливости и деловитости. Остался антреп­
ренер, как раз готовивший к постановке трагедию об Алек­
сандре и персах, талантливый и покладистый человек по
имени Изидор Маркс, размышлявший о том, хорошо или
плохо, когда некому ответить на крики «Автора!» Осталась
ослепительная и склочная примадонна, уповавшая на успех
в роли персидской царевны; как говорится, имена их связы­
вали, котя вообще его имя связывали со множеством имен.
Остались друзья-писатели, среди которых было несколько
приятелей и один-два друга. Но жизнь его так походила на
сенсационную пьесу, что все удивились теперь, как мало из­
вестно о ней и о нем. А без ключа исчезновение Солта оста­
валось таким же мятежным и загадочным, каким бывало
прежде его присутствие.
Гэбриел Гейл вращался в тех же кругах и достаточно хо­
рошо знал эту сторону жизни прославленного поэта. Он то­
же печатался у сэра Уолтера Драммонда. Ему тоже заказы­
вал пьесы в стихах Изидор Маркс. Он ухитрился не связать
свое имя с именем Херты Хетауэй, но был с ней знаком, как
знакомы все в литературном и театральном мире. Он был
вхож в блестящие внешние круги финансовой жизни, хотя
не придавал тому значения; и беззлобно посмеялся, войдя в
ее сокровенный и неприметный центр. Позвали его не пото­
му, что и он был поэтом, а по чистой случайности: друг его,
доктор Гарт, лечил при жизни Финеаса Солта. Когда Гейл
пришел на семейный совет, он поневоле улыбнулся, увидев,
как тут все по-домашнему, как далеко от сенсационных
сплетен, бушевавших за стенами. Он напомнил себе, что ча­
стные дела и должны быть частными, и глупо думать, что у
мятежного поэта — мятежный поверенный и врач. Доктор
Гарт в своем обычном черном костюме был беспредельно до­
машним; поверенный, седой и широколобый мистер Гантер,
дышал незатейливой простотой, и не верилось, что в его ак­
куратных папках скрываются безумства Финеаса Солта.
176


Джозеф Солт, брат исчезнувшего, специально приехал из
провинции и выглядел совершеннейшим провинциалом.
Трудно было поверить, что молчаливый, неуклюжий, рыже­
волосый и растерянный торговец в немодном костюме —
единственный наследник такого имени. Был тут и секре­
тарь, чья прискорбная прозаичность никак не вязалась с чу­
дачествами его хозяина. Гейл снова напомнил себе, что да­
же поэты могут сходить с ума только в том случае, если ок­
ружающие их люди останутся нормальными. Он подумал не
без удивления, что у Байрона был дворецкий, наверное —
очень хороший, а Шелли лечил зубы у самого обыкновенно­
го зубного врача.
Сам он чувствовал себя не совсем на месте. Он знал, что
не годится для деловых советов и не умеет улаживать дела с
секретарем или поверенным. Гарт пригласил его, и он тер­
пеливо слушал, глядя на Гарта, как Гантер разъясняет со­
бравшимся общее положение дел.
— Мистер Хэтт сообщил нам,— сказал поверенный, бро­
сив быстрый взгляд на секретаря,— что он в последний раз
видел мистера Солта на его квартире в пятницу, через два
часа после обеда. Еще сегодня я считал, что их короткая
встреча была последней, о которой нам что-нибудь известно.
Но часа полтора назад мне позвонил незнакомый человек и
сообщил, что он провел с мистером Солтом шесть или семь
последних часов. Сейчас он явится сюда в контору и все нам
изложит.
— Кажется, он уже явился,— сказал доктор Гарт.— Я
слышу чей-то голос внизу, а вот чьи-то ноги ступают по
крутой лестнице закона.
Тут в контору скользнул, а не вошел высокий человек.
Ему было лет под сорок. Его скромный серый костюм поряд­
ком износился, но сохранил последний отблеск элегантно­
сти; волосы у него были длинные, темные, расчесанные на
прямой пробор, а длинное темное лицо обрамляла бородка,
тоже расчесанная на две стороны. Он положил на стул чер­
ную шляпу с очень широкими полями и очень низкой
тульей, наводившую на мысль о ночных кафе и разноцвет­
ных огнях Парижа.
— Я — Флоренс,— изысканно и четко выговорил он,—
старый друг Финеаса Солта. В молодости мы много путеше­
ствовали по Европе. Смею предположить, нет — уверен, что
сопровождал его в последнее путешествие.
— Последнее,— повторил Гантер, с холодным внимани177


ем глядя на него.— Вы хотите сказать, что мистер Солт
умер, или хотите нас поразить?
— Если он не умер,— отвечал Флоренс,— с ним случи­
лось что-то еще более поразительное.
— Что вы имеете в виду? — резко спросил законник.—
Что поразительней смерти?
— Сам не знаю,— просто сказал пришелец.— Все думаю
и никак не пойму.
Гантер помолчал.
— Что ж,— сказал он наконец,— рассказывайте. Вы
знаете, что я — поверенный мистера Солта, а это его брат,
мистер Джозеф Солт, и доктор Гарт, его врач, и мистер
Гейл.
Незнакомец поклонился всем сразу и доверчиво уселся в
кресло.
— Я пришел к Солту в пятницу,— начал он,— часам к
пяти. Когда я входил, секретарь собирался домой.— Он
взглянул на мистера Хэтта, с американской сдержанностью
скрывавшего имя Хирам, но не сумевшего скрыть ни очков,
ни длинного подбородка, а мистер Хэтт непроницаемо
взглянул на него и ничего не сказал.— Финеас был очень
взволнован и сердит больше, чем всегда. По-видимому, ктото буянил у него, статуэтка валялась на полу, ваза с ириса­
ми была перевернута. Сам он шагал по комнате, как лев в
клетке. Рыжая грива развевалась, борода пылала, словно
костер. Я подумал, что он — в экстазе вдохновения, но он
сказал мне, что это от общения с дамой. Мисс Херта Хетауэй только что ушла от него.
— Простите!— прервал его поверенный.— Мистер Хэтт
тоже только что ушел. Вы ничего не сказали нам о гостье,
мистер Хэтт.
— Такое у меня правило,— отвечал непробиваемый
Хэтт.— Вы меня о ней не спрашивали. Я свое дело сделал и
ушел домой.
— Однако это очень важно,— медленно проговорил Ган­
тер.— Если Солт с актрисой швыряли друг в друга статуэт­
ками и вазами, мы вправе предполагать, что у них дошло до
размолвки.
— У них дошло до разрыва,— честно сказал Флоренс.—
Он признался мне, что с него хватит — и ее, и всего осталь­
ного. Сердился он сильно; кажется, он выпил, но и при мне
извлек пыльную бутылку абсента и предложил выпить за
старые парижские дни, потому что это последний раз... или
178


последний день... точно не помню. Сам я давно не видел аб­
сента, но достаточно знаю это зелье, чтобы понять, как мно­
го Финеас пил. Абсент — не вино и не бренди, от него пья­
неешь иначе, вроде бы сходишь с ума, хотя голова ясная.
Больше похож на гашиш, чем на выпивку. Когда Финеас
выскочил из дома и кинулся к своей машине, мозг его полы­
хал этим зеленым огнем. Вел он машину хорошо, ровно —
от абсента в голове светлеет,— но ехал все быстрее по ОлдКент-роуд, на юго-восток. Признаюсь, не так уж приятно
мчаться по сельским дорогам, когда темнеет. Несколько раз
мы чуть не разбились, но я не думаю, что он искал смер­
ти,— во всяком случае, он не хотел просто разбиться в ма­
шине. Он кричал, что ему нужны высоты земные, скалы, и
бездны, и башни. Что он готов взлететь, как орел, или
упасть, как камень. Все это было особенно странно и смеш­
но, потому что ехали мы по самым плоским местам. И
вдруг, через несколько часов, он вскрикнул иначе; а я уви­
дел в последнем луче над плоской землей башни Кентербе­
рийского собора.
— Интересно,— сказал Гэбриел Гейл, словно вдруг про­
снулся,— как они свалили статуэтку?.. Конечно, это дама ее
сбросила, если ее бросили вообще. Он бы и пьяный так не
сделал.
Гейл обернулся и без особого смысла посмотрел на сек­
ретаря, но не добавил ничего. А мужчина по имени Фло­
ренс, нетерпеливо помолчав, продолжил свой рассказ.
— Я знал, что готические башни собора сольются с бре­
довым видением, завершат его, увенчают. Не могу сказать,
нарочно ли Финеас избрал эту дорогу, но ничто на свете не
подошло бы настолько к его словам о высоте и крутизне. Он
снова ухватился за свою безумную притчу и стал говорить о
том, что хорошо бы пуститься вскачь на химере, как на ад­
ском коне, или затеять охоту с бесами вместо гончих. К со­
бору мы подъехали очень поздно. Он стоит в самом городе,
однако случилось так, что все дома рядом с ним были темны
и тихи. Мы с Финеасом вышли из машины и подошли к то­
му месту, где стены сходятся углом. Уже взошла луна, и
свет ее окружил голову Солта тускло-красным сиянием. Я
помню очень хорошо это грешное сияние, потому что при
луне витражи лучше, чем при солнце. Он упорно хотел про­
никнуть внутрь, посмотреть на витражи, и клялся, что
они — единственное, что дала нам вера. Когда же он понял,
что собор заперт (чего и ждать в такое позднее время?), он
179


страшно разозлился и стал ругать настоятеля, и священни­
ков, и весь причт. Вдруг в уме его мелькнуло школьное вос­
поминание. Он схватил камень и стал колотить им в дверь,
как молотом, громко крича: «Где изменник? Где изменник?
Мы пришли убить архиепископа!» Тут он засмеялся и ска­
зал: «Кто захочет убить доктора Рокуолла Дэвидсона!.. А
Фому Бекета стоило убивать. Он воистину жил! Он сумел
прожить двойную жизнь — не воровато, как ханжи, а пол­
ностью, открыто, до конца. Он облачался в золото и пурпур,
стяжал лавры, сражал великих воинов, а потом стал свя­
тым, раздал все бедным, постился, принял мученическую
смерть. Вот как надо жить! Вот что такое двойная жизнь! Не
удивляюсь, что на его могиле творятся чудеса». Финеас от­
швырнул камень, лицо его стало печальным и серьезным,
словно каменные лица готической резьбы, и он произнес:
«Сегодня и я совершу чудо». А потом добавил: «После того,
как умру».
Я спросил его, что это значит. Он не ответил. Он вдруг
заговорил приветливо, мирно, даже ласково — благодарил
меня за дружбу, прощался и сказал почему-то, что его вре­
мя пришло. Я спросил его, куда он собрался. Он показал
пальцем вверх, и я не понял, имеет он в виду небо или баш­
ню. На башню взобраться можно только изнутри. Я не мог
представить, как же он проникнет в собор, спросил об этом,
и он ответил: «Ничего, я поднимусь... вознесусь... но на
моей могиле чудес не будет, тела моего не найдут».
Я и двинуться не успел, как он подпрыгнул и повис на
арке; потом сел на нее; потом встал и — скрылся во мраке.
Снова услышал я откуда-то сверху: «Вознесусь!..» и все за­
тихло. Не знаю, вознесся ли он. Знаю одно: он не спустился.
— Вы хотите сказать,— серьезно вымолвил Гантер,—
что с тех пор его не видели?
— Я хочу сказать,— так же серьезно ответил Фло­
ренс,— что, наверное, никто на свете не видел его с тех пор.
— Вы спрашивали местных жителей? — спросил юрист.
Мужчина по имени Флоренс растерянно засмеялся.
— Спрашивал,— сказал он,— стучал в дома, был и в
полиции. Никто мне не верил. Все говорили, что я напился.
В сущности, так оно и было, но им казалось, что у меня про­
сто двоится в глазах и я гоняюсь за призраком. Теперь они
знают, что я был прав, в газетах прочитали. А тогда, ничего
не добившись, я уехал последним поездом в Лондон.
— А как же машина? — спросил Гарт.
180


Флоренс удивился.
— Ах ты Господи!— воскликнул он.— Я про нее и за­
был. Она стояла у самого собора, между двумя домами. Так
и забыл, ничего не помнил до самой этой минуты.
Гантер встал, ушел в соседнюю комнату и кому-то по­
звонил. Когда он вернулся, Флоренс растерянно держал в
руке черную шляпу и говорил, что ему пора, он ведь все
сказал, что знает. Юрист с любопытством смотрел ему
вслед, как бы сомневаясь в его последней фразе. Потом он
обернулся к остальным и сказал:
— Занятный человек... Да, очень занятный... И еще об
одном занятном предмете я хочу потолковать.— Он как буд­
то впервые заметил добропорядочного Джозефа Солта.— Не
знаете ли вы, мистер Солт, какие именно средства были у
вашего брата?
— Нет,— лаконично ответил провинциальный лавоч­
ник.— Вы понимаете, господа, что здесь я ради чести семьи.
Мы с братом не были тесно связаны. А эти газетные сплетни
мне сильно вредят. Конечно, красиво, когда поэт пьет зеле­
ный огонь и летает с башен, но не очень-то хочется поку­
пать провизию у его родственника. Я только что открыл ла­
вочку в Крайдоне. Кроме того,— он опустил глазами сель­
ское смущение ничуть не убавило в нем мужественности, —
я собираюсь жениться, а избранница моя очень набожна.
Гарт улыбнулся; слишком уж разными были братья.
— Понимаю,— сказал он.— А публика — что ж, как ей
не взволноваться!..
— Я хотел бы спросить,— вмешался юрист,— какие до­
ходы были у вашего брата? Был ли у него капитал?
Джозеф Солт подумал.
— Как вам сказать...— проговорил он.— Наверное, были
деньги, которые нам отец оставил, по пяти тысяч ему и мне.
Жил он широко, денег не считал. Иногда он получал очень
много за книгу или пьесу, но и тратил он много. Думаю, у
него осталось в банке тысячи две-три.
— Совершенно точно,— серьезно сказал юрист.— Ко
дню исчезновения на его счете числилось две с половиной
тысячи. В тот день он их взял. Они исчезли вместе с ним.
— Вы думаете, что он уехал за границу? — спросил брат
поэта.
— Вполне возможно,— отвечал юрист.— Возможно так­
же, что он собрался и не уехал.
— Почему же тогда исчезли деньги? — удивился врач.
181


— Они могли исчезнуть,— сказал юрист,— когда не­
трезвый Финеас порол чепуху богемному субъекту, одарен­
ному немалым талантом рассказчика.
Гарт и Гейл взглянули на него, каждый по-своему, и оба
заметили, что лицо его слишком сурово, чтобы казаться ци­
ничным.
— А!— воскликнул врач и осекся, словно у него пере­
хватило дыхание.— По-вашему, это не только кража...
— Я не вправе говорить с уверенностью и о краже,— все
так же сурово сказал юрист,— но вправе подозревать, и по­
дозрения мои печальны. Начнем с того, что начало рассказа
подтверждается, а конец — нет. Мистер Флоренс сообщил,
что видел мистера Хэтта; вероятно, и мистер Хэтт видел ми­
стера Флоренса.
Мистер Хэтт не возразил, что можно было принять за со­
гласие.
— Но никто не видел,— продолжал юрист,— безумств
на дорогах Кента. Посмею предположить, что кончились
они не в храме, а в притоне. Сейчас я звонил и спрашивал,
не обнаружена ли машина в Кентербери, и ответили мне от­
рицательно. К тому же этот Флоренс вообще о ней забыл щ
сам себе противореча, сказал, что вернулся поездом. Это од­
но уничтожает весь рассказ.
. — Неужели? — спросил Гейл с детским удивлением.— А
мне казалось, это одно его подтверждает.
— То есть как? — не понял Гантер.— Подтверждает?
— Да,— сказал Гейл.— Деталь такая правдивая, что
всему поверишь, даже если бы он описывал, как Финеас
улетел с башни на каменном драконе.
Он помолчал и довольно пылко добавил:
— Как вы не понимаете? Именно так и должен ошибить­
ся такой человек. У него нет денег, он ездит только поездом,
для него машина — сказочный дракон. Финеас втащил его в
безумный, подобный сновидению мир, а проснувшись, он
увидел, что друг вознесся на небо, все же прочие уверены,
что это ему померещилось. Когда он, сам себя не помня, го­
ворил с высокомерным полицейским, он забыл про машину,
словно это колесница, запряженная грифонами. Она оста­
лась там, во сне. По привычке, как всегда, он взял билет
третьего класса. Но если бы он историю выдумал, он бы не
допустил такой несообразности. Как только я это услышал,
я понял: все правда.
Врач и юрист удивленно смотрели на Гейла, пока в со182


седней комнате не зазвонил телефон. Гантер кинулся туда,
и несколько минут доносился только неясный гул вопросов и
.ответов. Потом он вернулся; на его строгом лице застыла
растерянность.
— Поразительное совпадение,— сказал он.— Вынужден
признать, что вы правы. Следы машины нашли. Она стояла
именно там, где он сказал. Что еще удивительнее — она ис­
чезла. Следы ее ведут на юго-восток. Можно предположить,
что правил ею Финеас Солт.
— На юго-восток!..— воскликнул Гейл и вскочил.— Так
я и думал.
Он прошелся по комнате, потом сказал:
— Спешить не надо. Рассудим обстоятельно. И дурак
поймет, что Финеас поехал на восток: светало, он повел ма­
шину прямо в рассвет. Что ж тут еще сделаешь? Но земля
там к востоку — плоская, все равнины, а он стремился к
пропастям и высотам. Значит, он держал путь к югу, к ме­
ловым скалам. Кроме того, я думаю, он хотел взглянуть с
высоты на людей, а с кентерберийских башен ему взглянуть
не удалось. Ту дорогу я знаю...
Он серьезно оглядел всех и сказал так, словно поверял
священную тайну.
— Она ведет в Маргейт.
— Ну и что? — спросил Гарт.
— По-видимому, новый вид самоубийства,— сухо заме­
тил Гантер.— Что такому человеку делать в Маргейте, если
он не решил умереть?
— Что там вообще делать, если ты хочешь жить? — ска­
зал Гарт.
— Миллионы образов Божиих,— сказал Гейл,— ищут
там радости. Странно другое: почему среди них был Финеас
Солт. Конечно, если смотришь с белых утесов, эти толпы
кишат, как муравьи... наверное, пессимисту легче презирать
их... .Быть может, он видит в страшном видении, как их за­
ливает древнее, темное море... или хочет прославить бедный
Маргейт, окрасить его имя в цвета высокой трагедии. У та­
ких людей бывают такие грезы. Но, как бы то ни было, по­
ехал он в Маргейт.
Пристойный крайдонский лавочник встал вслед за Гей­
лом и в замешательстве теребил лацкан старомодного пид­
жака.
— Вы уж простите,— сказал он наконец,— это все не по
мне. Химеры, драконы, пессимисты... Не мое это дело. В об183


щем, ясно, что поехал он в Маргейт. Если спросите у меня,
я скажу, что надо нам поговорить, когда полиция больше
разузнает.
— Мистер Солт совершенно прав,— добродушно согла­
сился юрист.— Вот что значит деловой человек! Сразу вер­
нул к сути дела. Я приглашу вас, господа, когда узнаю чтонибудь еще.
Если Габриелу Гейлу было не по себе среди кожаных
кресел и толстых папок суровой деловой конторы, еще мень­
ше, казалось бы, подойдет ему пригородная лавка. Обитали­
ще последнего представителя Солтов было в высшей степени
пригородным. В лавке продавались главным образом спасти.
Перед окном на маленьких столиках стояли безвреднейшие
напитки, в основном — светло-зеленый лимонад, а в самой
витрине узором были разложены леденцы. Стекло занимало
почти всю стену, и в комнату лился холодный свет.
Но трудно было предсказать, что именно заинтересует
Гейла. По какой-то одному ему известной причине он боль­
ше интересовался лавкой, чем делом, ради которого пришел.
Как зачарованный глядел он на фарфоровых собачек, а
раньше, когда он проходил через лавку, его с трудом отта­
щили от окна, в котором сверкали малиновые и лимонные
леденцы. Посмотрел он и на лимонад, словно тот был так же
важен для дела, как бледно-зеленый полынный напиток,
сыгравший немалую роль в трагедии Финеаса Солта.
Гейл с утра был необычайно весел — то ли его радовала
погода, то ли у него нашлись другие, свои причины. По ули­
цам лондонского пригорода он шел быстро и бодро и увидел
по пути, как праведный лавочник выходит из домика, где
жили, несомненно, люди, стоящие чуть выше его на обще­
ственной лестнице. Его проводила до калитки серьезная и
добрая девушка в агнце каштановых кос. Гейл догадался,
что именно она отличается набожностью, и посмотрел на
светлые квадраты травы и тоненькие деревья с таким уми­
лением, словно сам был влюблен. Не утратил он веселости и
тогда, когда, миновав несколько фонарных столбов, увидел
резкие черты и ехидную улыбку Хирама Хэтта. Влюблен­
ный, как ему и положено, задержался у калитки, а Гейл и
Хэтт, не дожидаясь его, пошли к его дому.
— Вы понимаете,— спросил поэт,— тех, кто мечтает о
любви Клеопатры?
184


Хэтт отвечал, что американцы не склонны так сильно
опаздывать.
— Что вы!— сказал Гейл.— Теперь полно Клеопатр. И
мужчин полно, которым почему-то хочется стать сотым
самцом египетской кошки. Нет, что делать такому челове­
ку, как он, с женщиной вроде Херты Хетауэй?
— Тут я с вами согласен,— кивнул Хэтт.— Я про нее не
говорил, это дело не мое, но вам скажу, что она — сущая
ведьма. А ваш адвокат решил, что я с ней в сговоре! Не ина­
че как подозревает нас обоих.
Гейл внимательно посмотрел на его твердое лицо и спро­
сил неизвестно почему:
— Хэтт, вы бы удивились, если бы Солт поехал в Маргейт?
— Нет,— ответил секретарь.— Я ничему уже не удивля­
юсь. Его носило повсюду. Он совсем не работал последнее
время. Сидит, бывало, и смотрит на белый лист бумаги, как
будто у него нет ни одной мысли.
— Или как будто у него их слишком много,— сказал
Гэбриел Гейл.
Они вошли в лавку и обнаружили там только что при­
бывшего Гарта. Сзади, в гостиной, они увидели Гантера, та­
кого мрачного, словно он приехал на похороны. Сидел он
строго и прямо, не снял цилиндра и был так напряжен, как
будто вот-вот пустит смертоносную стрелу.
— Где Джозеф Солт? — спросил юрист.— Он обещал
быть к одиннадцати.
— Он прощается,— сказал поэт.— Это дело долгое.
— Начнем без него,— сказал юрист.— Быть может, оно
и лучше.
— У вас для него плохие новости? — тихо спросил
врач.— Последние новости о его брате?
— Именно, что последние,— сухо ответил юрист.— Ми­
стер Гейл, очень бы вас попросил, оставьте в покое эти без­
делушки. Кое-кому предстоит многое объяснить...
— Да,— быстро согласился Гейл.— Не это ли надо ему
объяснить?
Он взял с камина и поставил на стол экспонат, не совсем
уместный в мрачном музее преступления: дешевую детскую
розовую кружку с малиновой надписью: «Привет из Маргейта».
— Внутри написано число,— сказал он, отрешенно глядя
в ее глубины.— Год нынешний. И месяц тоже.
185


— Что ж, и это относится к делу,— сказал юрист.— Но
у меня есть и другие подарки из Маргейта.
Он вынул из нагрудного кармана какие-то листки и по­
ложил их на стол.
— Начнем с того,— сказал он,— что загадка не решена,
человек исчез. Не думайте, что так легко пропасть в совре­
менной толпе. Полиция проследила путь машины и высле­
дила бы Солта, если бы он из машины вышел. Не так просто
ехать по сельским дорогам, выбрасывая трупы из машины.
Всегда найдутся люди, которые такой пустяк заметят. Что
бы ты ни сделал, это узнают; и мы узнали, что он сделал.
Гейл поставил кружку и посмотрел на Гантера все еще
удивленно, но и радостно.
— Правда знаете? — спросил он.— Правда разгадали
тайну рубинового света?
— Нет, простите!— возмутился врач.— На тайну я со­
гласен, но в мелодрамах не участвую. Мы что, гоняемся за
королевским рубином? Только не говорите, что он — у жре­
цов бога Вишну!
— Нет,— ответил Гейл.— Он у того, кто его узрел.
— Вы о чем? — спросил Гантер.— Не понимаю, что вы
имеете в виду, но не исключаю и кражи. Однако дело на­
много серьезнее.
Он вынул из пачки листков две-три фотографии, похо­
жие на моментальные пляжные снимки.
— Мы нашли свидетеля в Маргейте,— сказал он.—
Пляжный фотограф показал, что видел рыжебородого чело­
века на скале, над толпой. Потом человек этот спустился по
выбитым в скале ступенькам, прошел сквозь толпу и загово­
рил с каким-то неприметным субъектом, похожим на клер­
ка, проводящего у моря свой короткий отпуск. Они беседо­
вали несколько минут, после чего направились к кабинкам,
вероятно, решили выкупаться. Фотограф предполагает, что
видел, как они вошли в воду, но с достоверностью утверж­
дать не решается. Зато он точно помнит, что неприметный
субъект вернулся в кабинку и вышел оттуда в чрезвычайно
скромном костюме. Так он его и сфотографировал. Вот сни­
мок.
Он протянул фотографию Гарту, и тот высоко поднял
брови. Широкоплечий человек с квадратной челюстью гля­
дел куда-то, закинув голову. Жесткие поля соломенной
шляпы отбрасывали тень, и трудно было понять, какого от­
тенка его светлые волосы. Но доктору не нужно было дожи186


даться усовершенствования цветной фотографии: он знал,
что они тускло-рыжие. Человек в соломенной шляпе был
Джозеф Солт.
— Значит, Финеас поехал в Маргейт, чтобы встретиться
с братом...— сказал Гарт.— Что ж, не удивляюсь. Самое
подходящее место для Джозефа Солта.
— Да,— кивнул Гантер.— Джозеф поехал туда на авто­
бусе — знаете, их специально нанимают на праздничные
дни. Вечером он вернулся тем же автобусом. Но никто не
знает, когда и как вернулся его брат.
— Судя по вашему тону,— сказал Гарт,— вы считаете,
что брат его не вернулся.
— И не вернется,— сказал Гантер.— Даже тело вряд ли
прибьет к берегу, там проходит сильное течение.
— Как все усложняется...— проговорил врач.
— Боюсь,— сказал юрист,— что все упрощается.
— Упрощается? — переспросил Гарт.
— Да,— ответил Гантер и встал, крепко вцепившись в
ручки кресла.— История эта проста, как история Каина и
Авеля.
Все молчали, пока Гейл, глядевший на кружку, не воск­
ликнул как-то по-детски:
— Нет, какая кружка!— и прибавил: — Наверное, ку­
пил перед автобусом. Что ж еще и делать, когда только что
убил брата?
— Странное преступление,— нахмурился доктор Гарт.—
Как его совершили, объяснить не трудно — легко утопить
человека во время купания,— но я не пойму, зачем было
его совершать.
— Причина проста и стара,— ответил юрист.— В данном
случае налицо все составные части ненависти — медленной,
разъедающей ненависти, которую породила зависть. Два
брата родились в одной и той же провинциальной семье,
учились в одной и той же школе, общались с одними и теми
же людьми. Они почти ровесники, они даже внешне похо­
жи — оба крепкие, рыжие, не слишком красивые, только
Финеас обыграл свою внешность, отпустил эту бунтарскую
бороду, вообще оброс. Словом, в юности они мало отлича­
лись друг от друга и, наверное, ссорились не больше, чем
все братья. Но потом — сами видите! Один прославился на
весь мир, увенчан лаврами, как Петрарка, женщины покло­
няются ему, как киноактеру. Другой же... достаточно ска­
187


зать, что он обречен провести всю жизнь в такой вот комна­
те.
— А что, вам не нравится комната? — заинтересовался
Гейл.— Смотрите, какие приятные игрушки!
— Не совсем ясно,— продолжал Гантер, не обращая на
него внимания,— как Джозеф заманил Финеаса в Маргейт
и вынудил купаться. Конечно, поэт метался в те дни, не мог
работать, и, кроме того, вряд ли он подозревал, что брат его
ненавидит. Остальное просто: нетрудно держать жертву под
водой и плыть туда, где течение отнесет тело в открытое мо­
ре. Потом Джозеф вышел на пляж, оделся и сел в автобус.
— Не забудьте кружку!— мягко напомнил Гейл.— Он ее
купил, а потом уж поехал домой. Вы прекрасно все разъяс­
нили, дорогой Гантер. Но даже в самых лучших теориях
есть слабое место. Есть оно и у вас. Вы пошли не в ту сторо­
ну.
— Что вы имеете в виду? — резко спросил юрист.
— Сейчас скажу,— покладисто ответил Гейл.— Вы счи­
таете, что Джозеф завидовал Финеасу. На самом деле Фи­
неас завидовал Джозефу.
— Гейл, сейчас не до шуток,— нетерпеливо вставил
Гарт.— Нам и так нелегко сидеть у человека в доме и знать,
что он — убийца.
— Это просто ужасно!..— сказал Гантер и взглянул на­
верх, весь сжавшись, словно боялся, что со скучного, про­
стого потолка свисает веревка.
В эту секунду дверь отворилась и убийца вошел в комна­
ту. Глаза у него сияли, как у ребенка, увидевшего елку, ли­
цо пламенело до самых корней волос, широкие плечи были
откинуты назад, а в петлице пылал цветок. Такие самые
цветы Гейл видел недавно на клумбе и без труда догадался,
чему так радуется Солт.
Однако, увидев сумрачные лица, тот стал немного спо­
койнее.
— Ну как,— непонятным тоном спросил он,— нашли
что-нибудь?
По-видимому, юрист собрался задать ему вопрос, кото­
рый был некогда задан Каину, но Гейл откинулся на спинку
кресла и засмеялся.
— Я больше не ищу,— сказал он.— Стоит ли?
— Вы поняли,— откликнулся лавочник,— что не найде­
те Финеаса Солта.
— Я понял,— сказал поэт,— что нашел его.
188


Гарт вскочил.
— Да,— продолжал Гейл.— Я сейчас с ним говорю,— и
он улыбнулся хозяину, словно их только что представили
друг другу.— Не расскажете ли вы нам эту историю, мистер
Солт?
Тот помолчал. — Расскажите вы,— проговорил он наконец,— вы ведь
знаете все.
— Я знаю все,— сказал Гейл,— только потому, что сам
бы так сделал. Говорят, я понимаю сумасшедших, в том
числе — поэтов.
— Минутку!— прервал их Гантер.— Пока вы не скры­
лись в поэтических дебрях, скажите мне попросту: надо ли
понимать, что владелец этой лавки — сам Финеас Солт?
Где же тогда его брат?
— Путешествует, наверное,— ответил Гейл.— Уекал за
границу поразвлечься. И развлекаться ему помогут две ты­
сячи пятьсот фунтов, которые дал ему бывший поэт. Это все
было легко: Джозеф доплыл вдоль берега до того места, где
они спрятали другой костюм, а Финеас вернулся, побрился
и переоделся в кабинке. Братья достаточно похожи, чтобы
случайные попутчики ничего не заметили. А потом, как ви­
дите, он открыл лавочку в новом месте.
— Почему? — закричал Гарт.— Ради Бога, объясните,
зачем ему это? Не понимаю.
— Я объясню вам,— сказал Гейл,— но вы все равно не
поймете.
Он поглядел на кружку и начал:
— Это нелепая история, и вы поймете ее лишь тогда,
когда поймете нелепицу или, вежливо говоря, поэзию. Поэт
Финеас Солт стал властелином всему, он помешался на сво­
боде и всевластии. Он хотел все испытать, все вообразить,
все перечувствовать. И узнал, как всякий, кто этого хотел,
что беспредельная свобода сама по себе страшна, словно ок­
ружность, которая и символ вечности, и символ закрытого
пространства. Но Солт стремился не только все испытать —
он стремился всем и всеми стать. Для пантеиста бог — это
все, для христианина — Кто-то. Тот, кто хочет всего, ниче­
го не хочет. Мистер Хэтт говорил мне, что Финеас подолгу
глядел на лист бумаги. Причина не в том, что ему было не
о чем писать, а в том, что он мог писать о чем угодно. Когда
он смотрел с утеса на толпу, такую пошлую и такую слож­
ную, он знал, что ему под силу написать десять тысяч исто­
189


рий, и не стал писать ни одной. У него не было оснований
предпочесть какую-нибудь из них.
Что же делать дальше? Куда это ведет? Говорю вам, воз­
можны лишь два выхода. Можно броситься вниз и стать ни­
кем. Можно спуститься вниз и стать кем-то. Воплотиться;
начать сначала. Если человек не родится снова...
Финеас выбрал второй путь и понял, что прав. Он обрел
то, чего много лет не видел, маленькие радости бедных: ле­
денцы, лимонад, любовь к девушке, которая живет за уг­
лом, застенчивость, молодость. Только этого не знал чело­
век, перевернувший вверх дном все семь небес. Он поставил
последний опыт; и смею предположить, опыт удался.
— Да,— твердо и радостно подтвердил Финеас Солт.— В
высшей степени.
Мистер Гантер, юрист, встал и сказал в отчаянии:
— Хоть я и знаю все, я ничего не понимаю. Наверное,
вы правы, но как вы догадались?
— Мне помогли леденцы в витрине,— ответил Гейл.— Я
не мог на них наглядеться, они такие красивые. Дети правы,
леденцы лучше драгоценного камня. Как хорошо есть изум­
руды и аметисты! Я глядел на леденцы и знал, что они о
чем-то говорят. Они сверкали, как рубин, тут, в лавке. Сна­
ружи, с улицы, они темные, тусклые. Чтобы привлечь поку­
пателя, можно выставить много других сластей — скажем,
позолоченные пряники. И тут я вспомнил о человеке, кото­
рый рвался в собор, чтобы посмотреть изнутри, как свет
проходит через витраж; и все понял. Витрину украшал не
лавочник. Он думал не о тех, кто глядит с улицы, а о самом
себе. Отсюда, из лавки, он видел рубиновый свет. А мысль о
соборе напомнила мне и о другом. Поэт говорил там о двой­
ной жизни святого Фомы Кентерберийского, который по­
знал земную славу и отрешился от нее. Святой Финеас
Крайдонский тоже избрал двойную жизнь.
— Так...— тяжело переведя дух, вымолвил мистер Ган­
тер.— Со всем почтением предположу, что он свихнулся.
— Нет,— сказал Гейл.— Многие мои друзья свихнулись,
и я их понимаю. Но это — история о человеке, который
вправил вывих.


ПАВЛИНИЙ ДОМ
Несколько лет назад по солнечной пустынной улице
лондонского предместья, мимо садов и домиков, шел моло­
дой человек. Одет он был не по-столичному, шляпу его мы
вправе назвать доисторической, а прибыл он из дальнего,
сонного, западного селения. Больше в нем не было ничего
примечательного, кроме разве его судьбы, весьма примеча­
тельной и даже прискорбной. Навстречу ему во весь дух
мчался пожилой и лысый джентльмен во фраке. Врезавшись
в него, как снаряд, он схватил его за немодные лацканы и
пригласил к обеду,— вернее, он слезно молил его пообедать
с ним, что было довольно странно, поскольку незнакомец не
знал ни его, ни кого другого на много миль вокруг. Однако
испуганный сельский житель решил, что так уж принято в
диковинной столице, где улицы вымощены золотом,— и
принял приглашение. Он вошел в гостеприимный дом, кото­
рый был совсем рядом, и больше его никто никогда не видел.
Обычные объяснения здесь не подходили. Люди эти зна­
комы не были. Приезжий не привез ни ценностей, ни денег,
ни мало-мальски важных бумаг, и с первого взгляда было
ясно, что у него их нет. Настойчивый же хозяин просто сиял
благополучием. Манишка его так сверкала, запонки и бу­
лавки так мерцали, сигара так благоухала, что никто не за­
подозрил бы его в мошенничестве или воровстве. И впрямь,
мотивы его преступления были на редкость странными —
столь странными, что даже с сотой попытки вы вряд ли уга­
дали бы их.
Вероятно, никто бы их не угадал, если бы еще один мо­
лодой человек, проходивший в тот же солнечный день по
той же улице, часа через два, не отличался некоторой чуда­
коватостью. Не надо думать, что он проявил особое сыщиц­
кое чутье,— меньше всего на свете он был похож на сыщика
из детективного романа, который отгадывает загадки благо­
даря своей собранности и сосредоточенности. Точнее будет
сказать, что наш герой нередко отгадывал загадки благодаря
191


своей рассеянности. Иногда какой-нибудь предмет неизвест­
но почему запечатлевался в его сознании, словно талисман;
и он глядел и глядел на него, пока тот не начинал вещать,
словно оракул.
В прежних случаях его привлекали камень, канарейка и
морская звезда. То, что привлекло его сейчас, было еще
удивительней с обычной точки зрения; но сам он до такой
точки зрения дошел не скоро.
Он медленно шествовал по залитой солнцем дороге и с
сонной радостью подмечал, как прорезают яркую зелень зо­
лотые нити ракитника, а белый и алый шиповник светится в
первых предзакатных тенях. Ему нравилось, что полумеся­
цы газонов повторяются снова и снова, как узор на гарди­
нах, ибо он не считал повторение однообразным. Но вдруг
он почти бессознательно заметил, что один газон — немного
другого оттенка, вернее — что на нем нечетко выделяется
почти синее пятно.. Он присмотрелся, пятно задвигалось и
превратилось в крохотную головку на изогнутой шее. Это
был павлин.
Прежде чем подумать о вещах обычных, прохожий поду­
мал о тысяче необычных вещей. Пламенная синева пав­
линьей шеи напомнила ему о синем пламени, а синее пла­
мя — о преисподней, и только тогда он понял, что смотрит
на павлина. Затканный глазками хвост увлек его рассеян­
ный ум к таинственным и дивным чудищам Апокалипсиса,
у которых очей еще больше, чем крыльев; и только тогда он
вспомнил, что в прозаическом предместье павлинов быть не
должно.
Гэбриел Гейл (а именно так звали молодого прохожего)'
был второстепенным поэтом, но первоклассным и знамени­
тым живописцем, и, зная его пристрастие к красивым ви­
дам, аристократы часто приглашали его в те живописные
поместья, где павлины не такая уж редкость. Подумав о по­
местьях, он вспомнил одно, заброшенное и запущенное, но
для него невыносимо прекрасное, словно потерянный рай.
Он увидел в сверкающей траве девушку величавей павлина,
и пламенная синева ее платья светилась печалью, какой не
сыщешь и в аду. Быстро справившись с нелегким воспоми­
нанием, он все же не успокоился, хотя мысли его были на
сей раз довольно здравыми. Что ни говори, в палисадниках
лондонских предместий павлинов не разводят. А этот пав­
лин был особенно велик и горделив для здешних мест; каза­
лось, поведи он хвостом — и все деревца вокруг сломаются.
192


Наверное, такое же чувство испытываешь, зайдя к старой
деве, любящей птичек, и увидев у нее страуса.
Эти размышления сменились еще более здравыми —
Гейл обнаружил, что уже минут пять стоит лениво и бес­
печно, опершись на чужую калитку, как сельский житель,
мечтающий у изгороди. Если бы хозяин вышел в сад, при­
шлось бы с ним объясняться; но никто не выходил. Зато коекто вошел. Когда павлин отвернул от него увенчанную кро­
хотной короной головку и величаво двинулся к дому, Гейл
спокойно отворил калитку и пошел за ним прямо по траве.
Здесь было темнее, потому что садик зарос алым боярышни­
ком, а дом неожиданно оказался совсем не живописным. То
ли его недостроили, то ли перестраивали: у стены стояла
стремянка, приготовленная, вероятно, для рабочих, а кусты
местами были повырублены: охапка веток алела на под­
оконнике второго этажа, и на перекладинах стремянки ле­
жали лепестки. Гейл отметил все это, растерянно стоя у ле­
стницы и думая о том, как неуместны этот дом и эта стре­
мянка в прекрасном саду, по которому бродит павлин. Чув­
ство у него было такое, словно к изысканно-красивым кус­
там и птицам силою ворвались известка и кирпичи.
Гейлу была присуща та редкостная непосредственность,
которая многим казалась просто-напросто наглостью. Как и
все люди, он мог поступить дурно, прекрасно это зная и
стыдясь этого. Но когда он думал, что поступает правильно,
ему и в голову не приходило устыдиться. Он считал взлом­
щиком только вора и, не собираясь красть, без зазрения со­
вести проник бы по дымоходу хоть к самому королю. Лест­
ница и окно искушали его слишком сильно, приглашали так
явно, что это и приключением не назовешь; и он пошел по
стремянке, словно по ступенькам отеля. Однако на самом
верху он приостановился, нахмурился и поспешил перемах­
нуть через подоконник.
После золотого предзакатного света комната казалась
полутемной, и Гейл не сразу различил предметы в неярких
отблесках зеркала. Все, что он увидел, представилось ему
каким-то убогим, даже уродливым: темные сине-зеленые
гардины, усеянные глазками, были много тусклее, чем хвост
павлина в саду, а зеркало, когда он присмотрелся, оказалось
разбитым. И все же комната была приготовлена к приему:
на красиво накрытом столе у каждого прибора стояло не­
сколько причудливых бокалов для разных вин, а в синих ва­
зах красовался все тот же алый и белый боярышник. Но и на
7 Г. Честертон том 3
193


столе не все было ладно,— Гейл даже подумал, что кто-то
здесь дрался или убежал отсюда, перевернув на бегу солон­
ку и разбив зеркало. Потом он взглянул на нож и стал было
кое-что понимать, но тут открылась дверь, и в комнату бы­
стро вошел коренастый седой человек.
Именно в этот миг Гейла окатило холодом здравомыс­
лия, словно он прыгнул в море с летучего корабля. Он
вспомнил, где он и как сюда попал. Обычно он не сразу
улавливал практическую сторону дела, он вообще слишком
поздно улавливал ее, но уж тогда она вставала перед ним со
всею четкостью. Он понимал, что никто не поверит, будто у
него были основания проникнуть в диковинный дом через
окно. У него их и не было, во всяком случае — таких, кото­
рые можно изложить, не вдаваясь в поэзию или философию.
Глядя на себя со стороны, он отметил даже самую гнусную
подробность: он, чужой человек, подозрительно возится с
хозяйским серебром. Поколебавшись немного, он положил
нож, вежливо приподнял шляпу и сказал чуть позже и чуть
насмешливей, чем следовало:
— Я бы на вашем месте не стрелял. Лучше позвоните в
полицию.
Однако и хозяин застыл в довольно странной позе. От­
крыв дверь, он дернулся, разинул рот, но не закричал, а уп­
рямо сжал губы, словно решил вовсе не говорить. Его энер­
гичное умное лицо портили глаза навыкате, налитые
кровью, как будто он всегда на кого-то сердился. Но сонные
синие глаза беззаконного пришельца глядели не на них, а
пониже — туда, где мерцал молочным светом огромный
опал.
— Вы кто, вор? — заговорил наконец хозяин.
— Строго говоря, нет,— ответил Гейл.— Но если вы
спросите, кто же я, я скажу, что и сам не знаю.
Хозяин торопливо обогнул стол и как-то нерешительно
протянул к нему руку, а может, и обе руки.
— Конечно, вор,— сказал он.— Ну и ладно. Обедать бу­
дете?
Он помолчал, явно волнуясь, и начал снова:
— Правда, пообедайте с нами. Вот и ваш прибор.
Гейл внимательно оглядел стол и сосчитал приборы.
Число их рассеяло последние его сомнения. Теперь он знал,
почему у хозяина в запонках и в галстуке опалы, почему
разбито зеркало, рассыпана соль, ножи и вилки лежат
крест-накрест, почему в доме раскидан боярышник и валя194


ются павлиньи перья, а в саду расхаживает павлин. Он по­
нял, что стремянка стоит так странно не для того, чтобы по
ней лазали в окно, а для того, чтобы под ней проходили к
двери. И еще он понял, что прибор его — тринадцатый.
— Сейчас будем обедать,— с нервным радушием говорил
украшенный опалами хозяин.— Я как раз шел вниз, звать
остальных гостей. Очень занятные люди, вы уж мне поверь­
те. В самом деле, умные, здравомыслящие, ничего на свете
не боятся. Меня зовут Крэндл, Хэмфри Крэндл, в деловом
мире я довольно известен. Пришлось представиться самому,
чтобы представить вам других.
Гейл припомнил, что часто в рассеянности скользил гла­
зами по буквам этого имени, и связано оно не то с мылом,
не то с лекарством, не то с вечными перьями. Он мало раз­
бирался в таких делах, но все же мог себе представить, что
бизнесмену такого калибра вполне по карману и вина, и
павлины, хоть он и живет в невзрачном особняке. Но другие
мысли мучили его, и он невесело глядел в окно, в павлиний
сад, где умирали на траве последние лучи заката.
Тем временем члены «Клуба тринадцати» входили в
комнату и рассаживались по местам. Большинство из них
отличалось бойкостью, а некоторые — и наглостью. У самых
молодых, с виду похожих на очень мелких служащих, лица
были глупые и беспокойные, словно они участвовали в опас­
ной игре. И только двое из двенадцати были явно прилич­
ными людьми: сухонький морщинистый старичок в огром­
ном рыжем парике и высокий крепкий человек неопреде­
ленного возраста и несомненного ума. Первый оказался сэ­
ром Дэниелом Кридом, в свое (довольно давнее) время про­
славившимся в суде. Второй звался просто мистер Ноэл, но
сразу было видно, что он умнее и значительней старика.
Лицо у него было крупное, резкое и красивое, а впалые ви­
ски и глубокие глазницы гоЬорили о духовной, а не о телес­
ной усталости. Чутье подсказало поэту, что он и впрямь ус­
тал; что прежде чем присоединиться к этой странной компа­
нии, он перевидал много других и, наверное, еще не нашел
достаточно странной.
Однако нервная словоохотливость хозяина долго не да­
вала гостям проявить себя. Он говорил один за всех, лучась
радостью, вертелся, ерзал в кресле, словно достиг наконец
долгожданной цели. Неловко было смотреть, как резвится
седой коммерсант, и нелегко было понять, что же его так
радует. Он то и дело говорил невпопад, но сам был чрезвы7*

195


чайно доволен каждым своим словом; а Гейл с тревогой ду­
мал о том, как разойдется хозяин, осушив все пять стояв­
ших перед ним бокалов. Однако ему еще не раз суждено бы­
ло удивить своих гостей, прежде чем он отведал последнего
из своих вин.
Повторив в очередной раз, что россказни о дурных при­
метах — несусветная чушь, он вынужден был замолчать,
ибо в разговор вступил старый адвокат.
— Дражайший Крэндл,— заговорил он нетвердым, но
резким голосом.— Я хотел бы внести уточнение. Да, все это
чушь, но чушь ведь тоже бывает разная. С исторической
точки зрения, суеверия неоднотипны. Происхождение од­
них — ясно, происхождение других — смутно. Страх перед
пятницей, крестом или числом тринадцать, вероятно, связан
с религией. Но с чем, разрешите спросить, связан страх пе­
ред павлином?
Крэндл благодушно и громогласно возвестил, что это
еще какая-нибудь немыслимая ерунда, но вдруг в разговор
вмешался Гейл, сидевший рядом с Ноэлом.
— Кажется, я могу кое-что объяснить,— сказал он.— Я
как-то рассматривал рукописи девятого или десятого века с
очень интересными заставками в строгом византийском сти­
ле. Изображали они два воинства перед небесной битвой.
Архистратиг Михаил раздает ангелам копья, а сатана своим
воинам — перья павлина.
Ноэл резко повернулся к нему, и Гейл увидел его глубо­
кие глазницы.
— Очень интересно,— сказал Ноэл.— Вы считаете, дело
тут в осуждении гордыни?
— Что ж!— выкрикнул Крэндл.— Вот вам павлин! Мо­
жете его ощипать, если вздумаете сразиться с ангелами.
— Перья — плохое оружие,— серьезно заметил Гейл.—
Видимо, это и хотел поведать нам средневековый художник.
Он поражает воинственность в самое сердце: правые воору­
жаются для истинной борьбы, чей исход всегда неизвестен,
неправые заранее распределяют награды. А наградой сра­
жаться нельзя.
Пока они беседовали, Крэндл почему-то все больше
мрачнел. Глаза его загорались и гасли, губы беззвучно ше­
велились, пальцы нервно барабанили по скатерти. Наконец
его прорвало:
— Что за ерунда! Можно подумать, вы сами во все это
верите! Серьезно говорить про такую чушь...
196


— Прошу прощенья,— вставил Крид, по-судейски раду­
ясь, что вносит в дело ясность.— Мои слова были крайне
просты. Я говорил о причинах, а не о достоверности пред­
рассудков. Я сказал, что страх перед павлинами труднее
объяснить, чем, скажем, страх перед крестом.
— Вы считаете, что крест приносит беду? — спросил
Крэндл, и глаза его затравленно и зло впились в поэта.
— Нет, не считаю,— отвечал Гейл.— У христиан быва­
ют суеверия попроще, но креста они не боятся. Иначе они
не поклонялись бы ему.
— Да ну их к черту, ваших христиан...— яростно начал
Крэндл, но его прервал голос, перед которым все крики
Крэндла показались беспомощным лепетом.
— Я не христианин,— твердо сказал Ноэл.— Сейчас
бесполезно спрашивать, жалею я об этом или нет. Но я счи­
таю, что мистер Гейл совершенно прав: вера может перебо­
роть суеверие. Более того — если бы я верил в Бога, то уж
не в такого, который ставит человеческое счастье в зависи­
мость от солонки или павлиньего пера. Чему бы христианст­
во ни учило, вряд ли оно учит, что Создатель безумен.
Гейл задумчиво кивнул, словно не во всем соглашался с
ним, но ответил ему одному, как будто лишь его миновало
охватившее всех безумие:
— В этом смысле вы правы. Но это еще не все. Мне ка­
жется, многие смотрят на предрассудки очень легко, чуть ли
не легче вашего, и связывают их с мелкими бедами, нелов­
костями, житейской неразберихой, которая зависит скорее
от эльфов, чем от ангелов. Но ведь и христиане верят, что
ангелы бывают разные; есть ангелы падшие — те, что сра­
жались павлиньими перьями. Какие-то мелкие силы двига­
ют столы и блюдечки — почему бы им не заняться ножом
или солонкой? Конечно, наша душа не зависит от трещины
в зеркале; но нечистые силы хотели бы нас этим напугать. А
преуспеют ли они, зависит от того, что чувствуем мы сами,
когда разбиваем зеркало. Быть может, разбивая его в гневе
или в злом презрении, мы действительно вступаем в связь с
чем-то недобрым. Быть может, на доме, где мы это сделали,
остается след, и нечистые духи слетаются на него.
Наступило странное молчание, и Гейлу показалось, что
оно висит над домом и оседает на соседние садики и улицы.
Молчали все, и вдруг тишину прорезал хриплый крик пав­
лина.
Именно тогда Хэмфри Крэндл поразил гостей в первый
197


раз. Слушая Гейла, он упорно глядел на него, и глаза его
все больше наливались кровью, а сейчас, обретя голос, он
поначалу издавал нечеловеческие, почти павлиньи звуки.
Он заикался, он захлебывался от гнева, и лишь к концу пер­
вой фразы стало понятно, о чем он говорит.
— ...приходят, видители... порют черт-те что... пьют мое
вино... и еще смеют... против наших... против самых пер­
вых... Добивайте нас, чего там, добивайте!
— Ну-ну,— по-прежнему твердо вмешался Ноэл.— Это
просто неразумно. По-моему, вы сами пригласили мистера
Гейла вместо одного из наших друзей.
— Как я понял,— уточнил Крид,— Артур Бейли теле­
графировал, что не приедет, и мистер Гейл любезно согла­
сился занять его место.
— Да,— огрызнулся Крэндл.— Я пригласил его тринад­
цатым гостем. Вот вам и ваши суеверия. Он ведь тринадца­
тый, и прошел под лестницей, а ему повезло, он неплохо по­
обедал.
Ноэл снова хотел вмешаться, но Гейл вскочил. На вид он
был не обижен, а рассеян, и обратился он к Криду и к Ноэлу, а не к пылкому Крэндлу.
— Благодарю вас...— сказал он,— мне пора идти. Да,
меня пригласили к обеду, но в дом меня не приглашали. И
что-то мне кажется...— Он потрогал ножи, поглядел в окно
и закончил: — По правде говоря, я не уверен, что тринадца­
тому гостю так уж повезло.
— Что такое? — вскрикнул Крэндл.— Вы что, недоволь­
ны обедом? Отравили вас?
Глядя в окно и не меняя позы, Гейл ответил ему:
— Я четырнадцатый гость, и я не проходил под лестни­
цей.
Крид умел следить лишь за логическими доводами и не
замечал ни знамений, ни перепадов в атмосфере, как заме­
чал их более тонкий Ноэл. Впервые законник в рыжем па­
рике показался совсем дряхлым. Он уставился на Гейла и
ворчливо спросил:
— Вы что же, считаете нужным соблюдать все эти глу­
пости?
— Да нет,— отвечал Гейл.— Вряд ли я считаю это нуж­
ным. Но я уж точно не считаю нужным их намеренно нару­
шать. Начнешь — и столько всего нарушишь, порушишь,
разобьешь... Многое на свете не прочнее зеркала.— Он по198


молчал и виновато прибавил: — Например, десять запове­
дей...
Все снова внезапно замолкли, и Гейл вдруг понял, что
почему-то настойчиво ждет уродливого павлиньего крика.
Но павлин не кричал, и Гейлу почему-то представилось, что
его задушили там, в темноте.
Тогда поэт впервые обернулся к Крэндлу и посмотрел
прямо в налитые кровью глаза.
— Быть может, павлины и не приносят беды,— сказал
он,— но гордыня беду приносит. Вы из гордыни и презренья
нарушали нелепые приметы смиреннейших, чем вы; и вот,
вам пришлось нарушить священный запрет. Быть может,
разбитое зеркало и не приносит беды, но безумие беду при­
носит! Вы помешались на логике и здравом смысле, и вот,
вы стали наконец преступным безумцем. Быть может, крас­
ный цвет и не приносит беды, но я не зря почуял беду, когда
увидел красные пятна на подоконнике и на ступеньках.
Сначала я подумал, что это лепестки.
Впервые за этот суетливый день человек, сидевший во
главе стола, ни разу не шелохнулся. Он застыл и сжался так
внезапно, что все остальные пробудились и повскакали с
мест, крича и спрашивая наперебой. Один лишь Ноэл оста­
вался спокойным.
— Мистер Гейл, вы сказали слишком много или слиш­
ком мало. Нетрудно решить, что все это — просто вздор, но
мне кажется, что вы не всегда говорите ерунду. Если же вы
не докажете ваших слов, это будет клевета. В сущности, вы
сказали нам, что здесь произошло убийство. Кого же вы об­
виняете? Нас всех?
— Не вас,— ответил Гейл.— И вот доказательство: если
надо все проверить, лучше всего сделать это именно вам.
Идите и взгляните сами, что там за пятна. Они есть и вни­
зу, на траве, у подножия лестницы, и дальше, до мусорного
ящика в углу сада. Загляните и в ящик. Быть может, на нем
окончатся ваши поиски.
Крэндл сидел неподвижно, как идол, и гости почему-то
поняли, что его налитые кровью глаза глядят теперь внутрь.
Он думал о чем-то своем, решал и не мог решить какую-то
загадку, не замечая ничего вокруг. Крид и Ноэл вышли из
комнаты, шаги их простучали по лестнице, голоса негромко
прозвучали под окном и затихли, удаляясь в угол сада. Хо­
зяин же сидел неподвижно, и опал в его галстуке светился,
словно священное око восточного божества. Вдруг он как
199


будто стал больше и сам изнутри засветился. Он вскочил,
высоко поднял бокал, но сразу поставил его, и тонкие стен­
ки задрожали, а вино расплылось по скатерти кроваво-алой
звездой.
— Я все понял!— в самозабвении крикнул он.— Я был
прав. Да, да! Я прав! Как вы не видите? Как же вы все не
видите? Тот человек не тринадцатый. Он — четырнадца­
тый, а этот — пятнадцатый. Тринадцатый — Артур Бейли,
а он жив и здоров. Он сюда не пришел, но это ничего не
значит. Совершенно ничего не значит. Он ведь у нас три­
надцатый. Каких же нам еще тринадцатых? Все остальное
не важно. Зовите меня как хотите. Делайте со мной что хо­
тите. Этот ваш поэт сам не знает, что говорит,— ведь в
ящике никакой не тринадцатый, и пускай кто-нибудь мне...
Ноэл и Крид стояли в дверях, и лица их были мрачны, а
человек во главе стола распалялся все больше. Когда ему не
хватило воздуха и он запнулся, захлебнувшись словами,
Ноэл произнес железным голосом:
— Как ни жаль, вы правы.
— В жизни такого ужаса не видел,— сказал Крид, по­
скорее сел к столу и поднял рюмку с ликером дрожащей
старческой рукой.
— Тело в мусорном ящике,— безжизненно продолжал
Ноэл.— Горло перерезано. Судя по меткам на костюме, бед­
няга приехал из Сток-андер-Хэма. Кстати, сам он молодой,
а костюм у него старомодный.
— Какой он с виду? — вдруг оживился Гейл.
Ноэл с интересом посмотрел на него и ответил:
— Он долговязый, тощий... волосы у него, как пакля. А
почему вы спросили?
— Я подумал,— ответил поэт,— что он немножко похож
на меня?
Крэндл тяжело обвис в кресле и не пытался ни объяс­
няться, ни бежать. После бурной вспышки губы его еще ше­
велились, но говорил он сам с собой, доказывая все убеди­
тельней, что убитый им человек не вправе именоваться три­
надцатым. Сэр Дэниел Крид тоже сидел неподвижно, но
молчание нарушил именно он.
— Кровь вопиет о справедливости,— сказал он, подни­
мая голову в нелепом огромном парике.— Я старый чело­
век, но я готов судить убийцу, будь он мне хоть братом.
— Сейчас позвоню в полицию,— сказал Ноэл.— Мед­
лить незачем.
200


Он выпрямился, его тяжелое лицо оживилось, и в глубо­
ких глазницах засветился свет.
Тут председательское, или судейское, место занял некто
Булл — крупный краснолицый человек, похожий на комми­
вояжера, который во время обеда шумно веселился на дру­
гом конце стола. Сейчас он подождал, не прикажут ли ему
чего-нибудь люди пообразованней, и, не дождавшись, ре­
шил приказывать им.
— Нам не до колебаний. Нам не до чувств,— затрубил
он, словно слон.— Конечно, дело нелегкое — все ж старый
член клуба!.. Но мне, повторяю, не до чувств. Убийцу надо
казнить, кто бы он ни был. Да что там! Ясно, кто он такой.
Он сам только что во всем признался, когда Ноэл и Крид
вышли.
— Никогда его не любил,— сказал один из мелких слу­
жащих, у которого, вероятно, были с Крэндлом старые сче­
ты.
— Действовать надо быстро,— сказал Ноэл.— Где теле­
фон?
Гэбриел Гейл встал перед креслом, где неподвижно си­
дел хозяин, и обернулся к наступающим на него людям.
— Стойте!— крикнул он.— Дайте мне сказать!
— В чем дело? — терпеливо спросил Ноэл.
— Не люблю хвастаться,— отвечал Гейл,— но придется,
иначе не объяснишь. Мне, в отличие от мистера Булла, до
чувств. Мое дело — чувства, я ведь пишу чувствительные
стишки. Вы — люди серьезные, разумные, практические, вы
смеетесь над суевериями и цените здравый смысл. Однако
здравый смысл не помог вам обнаружить мертвое тело. Вы
разумно докурили бы сигары, разумно допили бы грог и уш­
ли домой, а оно осталось бы гнить на помойке. Вы никогда
не думали о том, куда может завести путь разума и насмеш­
ки. Вам помог стихоплет, чудак, мечтатель,— быть может,
потому, что он не презирает чувств. Ведь я и впрямь чудак
и знаю по себе, что сводит с ума таких, как этот лопочущий
безумец. Потому я и могу следовать за ним. А теперь счаст­
ливый поборник чувств обязан выступить в защиту несчаст­
ного.
— В защиту преступника? — спросил Крид резким и не­
твердым голосом.
— Да,— отвечал Гейл.— Я разоблачил его, мне его и за­
щищать.
— Вы что, защищаете убийц? — удивился Булл.
201


— Не всех,— спокойно ответил Гейл.— Этот убийца —
особенный. Я вообще не уверен, убийца ли он. Быть может,
это несчастный случай. Быть может, он это сделал случай­
но, машинально, автоматически.
Старческие глаза загорелись т— Крид вспомнил очные
ставки, и его резкий голос больше не дрожал.
— Вы хотите сказать,— начал он,— что Крэндл прочи­
тал телеграмму, вышел на улицу, схватил первого встречно­
го, затащил сюда, отлучился, взял где-то бритву или нож,
перерезал гостю горло, понес труп вниз, уложил его в му­
сорный ящик и заботливо прикрыл крышкой машинально,
по несчастной случайности?
— Вы прекрасно изложили дело, сэр Дэниел,— ответил
Гейл.— А теперь, если разрешите, я задам вам вопрос в том
же логическом стиле. Как говорите вы, законники, где же
тут мотив? По-вашему, нельзя случайно убить совершенно
незнакомого человека. А зачем, скажите мне, убивать не­
знакомца намеренно? Какое тут намерение? Крэндлу это ни
в чем не помогло, это все ему испортило — он ведь потерял
своего тринадцатого гостя. С какой стати ему, именно ему,
хотеть, чтобы с тринадцатым и впрямь случилась беда? Его
преступление никак не вяжется с его верой, с его суеверием,
безумием — зовите это как хотите.
— Вы правы,— признал Ноэл.— В чем же тут дело?
— Мне кажется,— ответил Гейл,— никто не может отве­
тить вам, кроме меня. И вот почему. Заметили вы, как час­
то мы принимаем самые дурацкие позы? Их можно увидеть
на моментальных снимках. Кажется, новые, уродливые
школы живописи пытаются схватить именно это — как мы
валимся на бок, хватаемся за воздух, стоим на одной ноге.
Неловкая поза — страшная вещь. Я это знаю, потому что
сегодня я сам стоял в нелепейшей позе.
Я влез в окно из глупого любопытства и стоял как дурак
у стола, раскладывая поровней ножи. Шляпу я не снял, а
когда вошел Крэндл, снял было ее, не выпуская ножа, но
одумался и положил его на стол. Вы знаете, как иногда глу­
по двинешь или дернешь рукой. И вот, когда Крэндл меня
увидел, но еще не разглядел как следует, он остолбенел,
словно сам Господь или палач забрался к нему в столовую.
Мне кажется, я знаю, почему он так испугался. Я тоже не­
ловок и высок, как тот, первый. Наверное, Крэндлу показа­
лось, что труп поднял крышку ящика, вскарабкался по лес­
тнице и встал на прежнее место. А я заметил, как неловко я
202


поднял руку с ножом,— и это мне помогло. Это подсказало
мне, что же здесь случилось.
Когда наш несчастный сельский житель вошел сюда,
он — в отличие от нас — страшно испугался. Такие люди,
как он, верят в приметы. И вот он принялся поскорее рас­
кладывать ровно ножи, как вдруг увидел рассыпанную соль.
Может быть, он подумал, что сам опрокинул солонку. В эту
роковую минуту вошел Крэндл, и бедняга смутился еще
больше и еще сильнее заторопился. Не забывайте, он делал
два дела сразу. Не выпуская ножа, он взял щепотку соли и
попытался бросить ее через плечо. Но фанатик кинулся на
него и схватил его за руку.
Ведь в эту минуту рушился весь безумный миропорядок
Крэндла. Вы толкуете о суевериях, а заметили вы, что
это — дом колдуна? Поняли вы, что здесь на каждом ша­
гу — заклинания, обряды, ритуалы, только задом наперед?
Ведьмы читают задом наперед молитву Господню. Как вы
думаете, что почувствует ведьма, если хотя бы два слова
случайно окажутся на своих местах? Крэндл увидел, что не­
суразный поселянин вот-вот разрушит чары его черной ма­
гии.
Если бы он бросил соль через плечо, вся сложная по­
стройка обрушилась бы. Со всей силой, какую он мог при­
звать из ада, Крэндл повис на руке, державшей нож. чтобы
несколько серебряных пылинок не опустилось на пол.
Бог его знает, случай ли это. Да, именно так,— ту се­
кунду, и все, что за ней скрыто, видел только Бог. Только
перед Ним она открыта и светла, как вечность. Но мы —
просто люди, и я, и наш хозяин. А я, если смогу, не дам каз­
нить человека за то, что он сделал случайно, или маши­
нально, или даже, можно сказать, защищая себя. Возьмите
щепотку соли, встаньте, как стоял убитый, и вы поймете,
что произошло. Наверное, такого не случалось нигде и ни­
когда; наверное, еще не бывало, чтобы лезвие ножа прибли­
зилось вплотную к горлу, когда об убийстве никто и не ду­
мал. Но так было здесь, и цепочка мелких действий привела
к страшной беде.
Больше я ничего не утверждаю. Странно подумать, что
бедняга выбрался из дальнего селенья, прихватив с собою
лишь горстку местных преданий, а этот безумный гордец и
обличитель, выскочив в гневе за калитку, наткнулся именно
на него, и они встретились в небывалых, немыслимых обсто203


ятельствах — и так схлестнулись не на жизнь, а на смерть
два вида суеверий.
Человека, сидевшего во главе стола, никто уже не заме­
чал, словно он превратился в стол или кресло. Однако Ноэл
медленно повернулся к нему и спросил его с тем холодным
терпением, с каким обращаются к невыносимому ребенку:
— Верно все это?
Крэндл вскочил на ноги, пошатнулся, несколько раз без­
звучно открыл рот, и все увидели клочок пены в углу его
губ.
— Я хотел бы узнать,— гулко начал он, но голос изме­
нил ему, он дважды покачнулся и упал лицом на стол, со­
крушая свой хрусталь и разливая вино.
— Не знаю, нужно ли звать полицию,— сказал Ноэл,—
а вот врач не помешал бы.
— Тут нужны два врача,— сказал Гейл и направился к
окну, через которое вошел.
♦ ♦ ♦

Ноэл проводил его до калитки, мимо павлина и островка
травы, синеватой, как павлин, в ярком лунном свете. Выйдя
за ограду, Гейл обернулся и сказал напоследок:
— Я думаю, вы — Норман Ноэл, прославленный путе­
шественник. Вы интересней мне, чем бедный безумец, и я
задам вам вопрос. Простите, если навыдумывал за вас, та­
кая уж у меня привычка. Вы изучали суеверия по всему све­
ту и видели вещи, по сравнению с которыми все эти толки о
ножах и о солонках — просто детская игра. Вы побывали в
темных лесах, где верят в вампиров, которые громадней
дракона, и в горах, где боятся оборотней и ждут, что на ли­
це подруги или друга вдруг засветятся звериные глаза. Вы
знали истинных суеверов, веривших в черные, жуткие ве­
щи, вы жили среди них, и я хочу спросить вас о них.
— Мне кажется, вы сами немало о них знаете,— заме­
тил Норман Ноэл,— но я отвечу вам на любой вопрос.
— Вам не кажется, что эти суеверные люди счастливее
вас?
Гейл спросил это и помолчал, а потом начал снова:
— Вам не кажется, что они пели больше песен, и пляса­
ли больше плясок, и пили больше вина, и радовались иск­
ренней, чем вы? А все потому, что они верили в зло. Пускай
204


всего лишь в злые чары, в недобрый глаз, в дурную приме­
ту — да, зло является им под глупыми и несообразными об­
личьями. Но они думают о нем! Они ясно видят белое и чер­
ное, : жизнь для них — поле битвы. А вы несчастны пото­
му, что в зло не верили и считали, что истинный философ
обязан видеть все в сером свете. И вот, я говорю с вами, ибо
сейчас, сегодня, вы проснулись. Вы увидели достойное нена­
висти и познали радость. Обычное убийство не разбудило бы
вас. Если бы убитый был пожилым светским человеком или
даже молодым светским человеком, это бы вас не потрясло.
Но я знаю, что случилось с вами теперь. В смерти этого
сельского бедняги было что-то беспредельно постыдное.
Ноэл кивнул.
— Наверное, это из-за того, что у него такие нелепые
фалды,— сказал он.
— Да, наверное,— сказал Гейл.— Что ж, вот она, дорога
к действительности. Спокойной ночи.
И он пошел по улице пригорода, бессознательно отме­
чая, как меняется цвет травы в ярком лунном свете. Павли­
нов он больше не встретил, и мы вправе предположить, что
он об этом не жалел.


УДИВИТЕЛЬНОЕ УБЕЖИЩЕ

Маленькая похоронная процессия пересекла маленькое
кладбище, расположенное на скалистом берегу Корнуолла,
и опустила маленький гроб в могилу у стены. Ничего нео­
бычного во всем этом не было, но рыбаки и крестьяне смот­
рели на гроб с суеверным страхом, словно в нем лежало чу­
дище. На самом деле в нем лежал человек, который долго
жил среди них и ни разу им не показался.
Зато единственный его друг показывался им часто. Он
жил в одном доме с невидимкой, но бывал и на улице. Зага­
дочный же незнакомец, по всей вероятности, вошел в дом
ночью, а покинул его в гробу. За этим гробом шел высокий
человек в черном, и морской ветер шевелил его светлые во­
лосы, похожие на бледные водоросли. Он был не стар, и чер­
ное ему шло, но те, кто видел его раньше, ощущали, как он
изменился. Обычно он одевался удобно и небрежно, как
пейзажист на этюдах, и это подчеркивало его приветливую
отрешенность. В черном он стал собранней и строже. Таким
изображают Гамлета — светлые волосы, черное платье, рас­
сеянный взор,— только у датского принца вряд ли был уп­
рямый, торчащий вперед подбородок.
С кладбища герой нашего рассказа отправился на почту.
Шел он все легче, не в силах скрыть, что с него свалилось
тяжкое бремя.
«Стыдно сказать,— говорил он про себя,— но я просто
веселый вдовец какой-то...»
На почте он отправил телеграмму: «Уэстермейнское аб­
батство. Диане Уэстермейн. Буду завтра. Расскажу, как обе­
щал, историю диковинной дружбы».
С почты он пошел прямо на восток все тем же легким
шагом, и вскоре его черные одежды замелькали на фоне пе­
стрых осенних лесов. Шел он долго, выпил пива в кабачке,
закусил его сыром и двинулся дальше; но тут с ним случи­
лось странное происшествие. Дорога вилась вдоль реки, бе­
жавшей среди холмов, и с одной стороны возникла стена,
206


сложенная из крупных камней и утыканная поверху великаньими зубами каменьев. Герой наш не стал бы ее разгля­
дывать, да он и не стал, но вдруг увидел, что камень, взды­
мая пыль, упал прямо перед ним. Пролетая, камень этот за­
дел отнесенную ветром прядь светлых волос.
Немного испугавшись, оз взглянул наверх и успел заме­
тить, как в темной дыре мелькнуло хитрое лицо.
— Я вас вижу!— крикнул он.— За такие дела в тюрьму
сажают!
— Только не меня,— отвечал незнакомец и быстро, как
белка, скрылся в'пестрой листве.
Человек в черном, именовавшийся Гэбриелом Гейлом,
посмотрел на стену и определил, что влезть на нее невоз­
можно и ненужно, ибо странный преступник уже далеко.
«Интересно, почему он это сделал? — подумал Гейл,
вдруг нахмурился и гораздо серьезнее прибавил про себя: —
Интересно, почему он это сказал?»
Три слова, которые он только что услышал, напомнили
ему о том, как началась повесть, закончившаяся на корну­
оллском кладбище. Именно эту повесть он и собирался рас­
сказать леди Диане.

За четырнадцать лет до того Гэбриел Гейл достиг совер­
шеннолетия и вступил во владение небольшими долгами и
небольшой фермой своего покойного отца. Хотя он и вырос
в деревне, взгляды его нельзя было назвать по-сельски от­
сталыми: он был истинным бунтовщиком и не давал покою
всей округе. Он вступался за браконьеров и цыган; он писал
в местные газеты письма, которые ни один редактор не ре­
шался напечатать; он обличал местный суд и местные вла­
сти. Обнаружив, что, как ни странно, власти эти — против
него и ходу его речам не дадут, он изобрел особый вид глас­
ности, чрезвычайно веселивший его и огорчавший начальст­
во. Он уже знал, что наделен двумя дарами: хорошо рисует
и хорошо угадывает истинную суть человека. Оба эти дара
весьма полезны портретисту; но портретистом он стал весь­
ма своеобразным. На его участке было несколько построек,
и какие-то сараи с белеными стенами стояли прямо у доро­
ги. Когда кто-нибудь из помещиков или власть имущих вы­
зывал его негодование, Гейл немедленно писал его портрет
на беленой стене — не карикатуру, а именно портрет, изо­
бражение души. Казалось бы, крупному торговцу, получив­
шему дворянство, обижаться не на что — и смотрит он
207


именно так, исподлобья, и пробор у него прямой; но сразу
было видно, что улыбается он улыбкой угодливого приказ­
чика. Полковник Ферраре, гроза округи, тоже пожаловаться
не мог — художник отдал дань тонкости его черт, выписал
суровые брови и пышные усы; но сразу было видно, что пе­
ред вами — круглый дурак, да еще такой, который тщатель­
но это скрывает.
Своими живописными прокламациями Гейл украшал
местность и пленял сердца ближних. Сделать ему ничего не
могли. Клеветой это не было — как ее докажешь? Не было
и порчей общественного имущества — стены, что ни говори,
принадлежали ему. Среди тех, кто приходил полюбоваться
на его работу, был краснолицый усатый фермер по фамилии
Бэнкс; по-видимому, он принадлежал к людям, которые ра­
ды любому происшествию и глухи к любому мнению. Не
вникая в политическую подоплеку занятных картин, он гля­
дел на них разинув рот, как глядел бы на теленка о пяти
ногах или на призрак повешенного. Размышлять он не лю­
бил, но дураком не был и умел порассказать немало смеш­
ных и страшных историй из местной жизни. Так и случи­
лось, что они с мятежным Гейлом часто толковали за круж­
кой пива и часто бродили вместе, заглядывая на кладбища и
в кабаки. Однажды на такой прогулке Бэнкс встретил двух
своих примечательных знакомых — точнее, он встретил од­
ного, а потом они нашли другого, так что всего их стало чет­
веро.
Первый из знакомых фермера, называвшийся Старки,
был невысоким проворным человечком со щетинистой бо­
родкой. Разговаривая, он остро глядел на собеседника и на­
смешливо улыбался. И он, и Бэнкс с интересом слушали
Гейла, хотя, может быть, его бунт занимал их просто как
хорошая шутка. Им не терпелось познакомить его с другим
их приятелем, каким-то Симом, который, по их словам,
разбирался в таких вещах. Гейл не протестовал, они отпра­
вились искать Сима и нашли его в маленькой сельской гос­
тинице, называвшейся «Виноградная Гроздь» и стоявшей у
реки.
Туда они плыли на лодке. Греб новый знакомый. Стояло
ясное осеннее утро. Над рекой нависали деревья, и в одном
из просветов вдруг показался невысокий дом. Перед ним их
ждал седой кудрявый человек, похожий на печального акте­
ра. Он улыбнулся им и с привычной властностью повел к го­
стинице, сообщая на ходу, что завтрак готов.
208


Гэбриел Гейл замыкал маленькое шествие, взбиравшее­
ся вверх по прямой мощеной дорожке. Его блуждающий
взор подмечал особенности сада, и что-то творилось с его
блуждающей душой. Вдоль тропинки росли деревца, и Гей­
лу не нравилось, что они аккуратны, как вышивка, а сама
тропинка так неумолимо пряма. Ему бы хотелось позавтра­
кать не в доме, а за одним из выцветших столиков, стояв­
ших в густой траве. Он был бы счастлив, если бы мог за­
браться в темный угол сада, где, наполовину скрытые плю­
щом, виднелись старый стол и полукруглая скамья. Его при­
влекали детские качели. Последнему искушению он воспро­
тивиться не смог и, крикнув: «Я сейчас!», кинулся к ним,
схватился на бегу за веревку, вскочил на сиденье, раскачал­
ся как следует и собрался спрыгнуть, но веревка оборвалась,
и он упал на спину, задрав кверху ноги. Трое спутников
подбежали к нему. Первым бежал Старки, и в острых его
глазах светилось веселое участие.
— Плохие качели!— сказал он.— На куски развалива­
ются.— Оборвал вторую веревку и прибавил: — Хотите, по­
завтракаем за тем столом? Прекрасно! Тогда идите первым,
прорвите паутину. Когда оберете всех пауков, пойду" и я.
Гейл весело нырнул в темный угол сада и сел на полу­
круглую скамью. Практичный Бэнкс явно не стремился в
увитую листьями пещеру, но оба других туда пришли и усе­
лись по обе стороны от Гейла.
— Насколько я понимаю,— сказал печальный чело­
век,— вы поддались внезапному импульсу. У вас, поэтов,
это часто бывает.
— Не знаю, поэт ли я,— ответил Гейл,— но описать это
может только поэт. Я бы не мог. Тут надо сложить поэму о
качелях и поэму о плюще и вставить их, обе, в длинную по­
эму о саде. А поэму сразу не сложишь, хотя мне всегда ка­
залось, что истинный поэт не может говорить прозой. Он го­
ворит о погоде стансами, подобными тучам, и просит пере­
дать картошку стихами, легкими, как цветок картофеля.
— Что ж, создайте поэму в прозе,— сказал человек, ко­
торого звали Симеоном Вольфом.— Расскажите нам, что вы
чувствуете, глядя на качели и на этот сад.
Гэбриел Гейл был приветлив и общителен; он много го­
ворил о себе, потому что не страдал эгоизмом. И сейчас он
заговорил о себе, радуясь, что умные люди с интересом слу­
шают его, и пытаясь выразить словами, как влияют на него
неожиданные очертания, цвета и загадки. Он пытался объЭЛЛ


яснить, чем привлекли его качели и почему, взлетая на них
к небу, взрослый чувствует себя ребенком, а ребенок —
птицей. Он растолковывал, что стол под навесом хорош
именно тем, чтр это — угол, закуток. Он рассказывал о том,
что старые ветхие вещи поднимают дух, если он и без того
стремится вверх. Собеседники его тоже что-то говорили, и к
концу завтрака Гейл немало о них узнал. Вольф много пу­
тешествовал, Старки разбирался в местных делах, весьма
интересных, а оба они хорошо разбирались в людях и по­
мнили много занятных историй. И тот, и другой считали,
что Гейл мыслит своеобразно, и все же — он не единствен­
ный в своем роде.
— Такой тип мышления я встречал,— заметил Симеон
Вольф.— А вы, Старки?
— Я тоже,— кивнул тот.
Именно тогда Гейл, рассеянно глядевший на залитую
солнцем траву, все и понял. У него так бывало — он сразу
понимал все.
На серебряном фоне воздуха чернели, словно виселица,
бывшие качели. Ни веревки, ни сиденья рядом с ними не
было. Медленно переводя взгляд, Гейл обнаружил, что они
лежат аккуратной горкой внизу, у скамьи. Теперь он знал,
чем занимаются те, кто сидит справа и слева от него. Он
знал, почему они просили описать, что он чувствует. Он
знал, что скоро они вынут и подпишут бумагу; и больше он
от них не уйдет.
— Значит, вы психиатры,— весело сказал он,— а я для
вас сумасшедший.
— Вы ненаучно выражаетесь,— мягко возразил
Вольф.— Скажем так: вы принадлежите к тому типу людей,
с которыми друзья их и почитатели должны обращаться оп­
ределенным образом. Нет, нет, не враждебно! Вы — поэт, а
поэтический темперамент неизбежно связан с манией вели­
чия. Отсюда — тяга к крупному, преувеличенному. Вы не
можете спокойно видеть большую белую плоскость: вас не­
пременно тянет нарисовать на ней большое лицо. Вы не мо­
жете спокойно видеть качели, вам тут же приходит в голову
небо и полет. Позволю себе предположить, что, увидев кош­
ку, вы думаете о тигре, а увидев ящерицу — о драконе.
— Вы совершенно правы,— сказал Гейл. Он криво ус­
мехнулся и продолжал: — Хорошая штука психология.
Учит,'как залезть другому в душу. Вот у вас тоже интерес­
ный склад ума. Я встречал таких, как вы, и знаю, что с ва210


ми. Вы в том состоянии, когда замечают все, кроме сути. У
нас противоположные болезни: я вижу в кошке тигра, а вы
хотите доказать, что она даже и не кошка, так, неполноцен­
ная тварь. Но кошка — это кошка! Просто мы недостаточно
здоровы, чтобы ее увидеть. Ваш мир лишен хребта, лишен
сердцевины. Вы атеист, вот в чем ваша беда.
— Я вам не говорил, что я атеист,— сказал Вольф.
— Я вам не говорил, что я поэт,— ответил Гейл.— Но
вот что я вам скажу: мне дано преувеличивать только в
нужную, верную сторону. Вы вкрадчивы, как кошка, но я
знаю, что вы в любой миг обратитесь в тигра. А эта юркая
ящерка, силою ведовства, обернется драконом.
Перед ним, за зловещими останками качелей, сверкали
багрец и золото потерянного рая. Но Гейл, даже утратив на­
дежду, не утрачивал логики; он хотел, пусть только словом,
разбить своих врагов.
— Вы изучали медицину,— говорил он, улыбаясь,— но
неужели вы думаете, что я не найду болезней у вас? Я вижу
вас лучше, чем вы меня; портретист смотрит глубже психи­
атра. Я знаю, доктор Вольф, что в вашем мозгу — лишь ха­
ос исключений. Вы признаете ненормальным что угодно, по­
тому что для вас нет нормы. Вы признаете ненормальным
кого угодно... А вот почему вы хотите признать ненормаль­
ным меня — вопрос другой. Трудно вам, атеистам! Вы не
верите, что рано или поздно придет отмщение за гнусное
предательство.
— Что ж,— усмехнулся Вольф,— болезнь ваша очевид­
на.
— Вы похожи на актера,— спокойно сказал Гейл,— но
играете вы плохо. Я вижу, что угадал. Ростовщики и непра­
ведные судьи, угнетающие бедных в моих родных местах, не
нашли закона, который запретил бы мне рисовать на белой
стене их души в аду. Вот они и подкупили вас. Я встречал
таких, как вы. Я знаю, не в первый раз вы выручаете бога­
тых. Вы на все пойдете за деньги. Быть может, даже на
убийство нерожденных.
Вольф все еще ухмылялся, но лицо его пожелтело. Стар­
ки визгливо и резко крикнул:
— Помните, с кем говорите!
— А, есть еще доктор Старки!..— отрешенно продолжал
Гейл.— Обследуем и его психику.
Он медленно перевел взгляд и увидел, что в раме каче­
лей, по-птичьи склонив набок голову, стоит невысокий че211


ловек. Гейл подумал, что эго — случайный постоялец, и по­
мощи от него ждать не стоит: закон, вероятно, на стороне
врачей. И продолжал:
— Умственная неполноценность доктора Старки в том,
что он забыл истину. Вы, Старки, не мыслитель и не скеп­
тик. Вы — человек дела. Но вы так часто и давно лжете, что
видите уже не сами вещи, а тень их, мнимый облик, кото­
рый надо создать. Зрение у вас хорошее. Вы сразу подмеча­
ете, что на руку вашей лжи. Такие, как вы, идут прямо по
кривой дороге. Вы быстро заметили, что веревки от качелей
помогут меня связать, если я стану драться, а здесь, под
этим навесом, я буду буквально загнан в угол. Однако и ка­
чели, и навес первым заметил я. Это очень для вас харак­
терно. Вы не ученый, как тот, другой подлец. Вы ловите на
лету чужие мысли. В сущности, вы не можете спокойно ви­
деть мысль, вас так и тянет стащить ее. Этим вы и больны;
вам хочется быть умным, и вы крадете чужой ум. Отсюда
можно вывести, что некогда ваш собственный ум принес вам
беду. Вид у вас потрепанный, чести у вас нет... наверное, вы
сидели в тюрьме.
Старки вскочил и швырнул на стол веревки.
— Свяжите его!— закричал он.— Заткните ему рот, на­
конец!
— И тут я вас понимаю,— продолжал Гейл.— Вы сооб­
разили, что за полдня, а то и за полчаса, я угадаю очень
много и погублю вас вконец.
Говоря это, он следил за странными действиями невысо­
кого человека. Тот пересек лужайку, взял какое-то кресло
от одного из столов и теперь нес его прямо к ним. Дойдя до
навеса, он поставил кресло в траву, сел напротив поэта и ус­
тавился на него, держа руки в карманах. Лицо его было в
тени, а квадратные плечи и короткие волосы не говорили ни
о чем.
— Надеюсь, не помешал? — спросил он.— Точнее, да и
честнее, скажу: надеюсь, помешал? Вы, доктора, глупо сде­
лаете, если станете его связывать.
— То есть как? — удивился Старки.
— А так, что я вас тогда убью,— ответил незнакомец.
Все долго глядели на него; потом Вольф усмехнулся.
— Нелегко убить двоих сразу,— сказал он.
Незнакомец вынул руки из карманов, и в воздухе одно­
временно дважды сверкнула сталь. В каждой руке он держал
по револьверу.
212


— Я вас убью,— благодушно сообщил он, нацелив на
врачей длинные стальные пальцы,— если вы тронете его
или будете кричать.
— За убийство вешают,— сказал Вольф.
— Только не меня,— откликнулся незнакомец.— Разве
что вы оживете и повесите меня на этой штуке. Мне убивать
разрешено. Закон такой есть: убивай — не хочу!.. Говоря
строго, я — король Англии. Что ни сделаю, все хорошо.
— Вы, наверное, сумасшедший...— проговорил Старки.
Незнакомец засмеялся так радостно и громко, что и лис­
тья, и нервы его собеседников затрепетали от страха.
— Вот именно!— крикнул он.— Ваш приятель сказал,
что вы ловите мысли. Верно, ловите. Я сумасшедший вон из
той больницы, куда вы хотите его загнать. Зашел я к глав­
ному врачу, его нет, а в ящике как раз лежат револьверы.
Поймать меня можно, а повесить нельзя. Схватить меня
можно, а вот его хватать не нужно. У него вся жизнь впере­
ди. Я не хочу, чтобы он мучился, как я. Нравится он мне...
хорошо швырнул вам обратно ваши докторские штучки... В
общем, сами понимаете, сейчас у меня — полная власть. Не
будете сидеть тихо, пробью вам головы, а его связать не
дам. Свяжу лучше вас, так-то оно вернее.
Того, что было дальше, Гейл почти не помнил. Походило
это на сон или на балаган, но плоды дало вполне ощутимые.
Десять минут спустя и сам он, и его спаситель шагали по
лесу, оставив под сенью плюща беспомощных, как мешки с
картошкой, служителей науки.
Для Гэбриела Гейла все, что он видел, было страной чу­
дес. Каждое дерево сверкало, как рождественская елка,
каждая полянка была волшебной, как кукольный театр в
просвете занавеса. Только что все это чуть не исчезло во
тьме, которая хуже смерти, но небо послало ему ангела,
сбежавшего из сумасшедшего дома.
Гейл был молод, и свободу его еще не сковала и не окры­
лила любовь. Он походил на юного рыцаря, который кля­
нется не стричь волос, пока не увидит Иерусалима. Ему хо­
телось чем-нибудь себя связать; и сейчас он знал, чем имен­
но.
Пройдя ярдов двести по лесу вдоль реки, он остановился
и сказал:
— Вы дали мне все. С Божьей помощью, на всю мою
жизнь, вы создали небо и землю. Вы украсили мой побед­
ный путь семисвечниками деревьев, чьи серые ветки сверка213


ют, словно серебро. Вы бросили мне под ноги багряные лис­
тья, которые лучше любого цветка. Вы создали это облако.
Вы сотворили тех птиц. Смогу ли я радоваться вашим да­
рам, если вы вернетесь в преисподнюю? Нет, я не дам от­
нять у вас то, что вы дали мне. Я буду вас защищать. Я спа­
су вас, как вы меня спасли. Вам я обязан жизнью, вам ее и
дарю. Клянусь разделить с вами все, что вам выпадет. Да
покарает меня Господь, если я вас покину, пока смерть не
разлучит нас.
Так в диком лесу прозвучали дикие слова, изменившие
жизнь Гэбриела Гейла. Друзья побывали во многих местах,
а враги их тем временем соблюдали вооруженное переми­
рие. Гейл не обличал психиатров, чтобы они не тронули его
друга, а психиатры не трогали их обоих, страшась обличе­
ния. Тянулось это до того дня, описанного в начале повест­
вования, когда Гейл влюбился, а его друг чуть не убил чело­
века.
В этот страшный день Гейл стал мудрее, и печальнее. Он
понял, что слов и обетов — мало, увез друга в дальнюю де­
ревню и жил с ним вместе, а когда ненадолго отлучался, ос­
тавлял его под присмотром верного слуги. Друг его, Джеймс
Харрел, когда-то смело и успешно занимался делами, пока
замыслы умещались у него в голове. Потом он попал в боль­
ницу, потом бродил с Гейлом; потом счастливо и мирно жил
в Корнуолле, строча все новые и новые проекты; потом
умер, тоже мирно и счастливо, а Гейл вернулся свободным с
его похорон.

На следующее утро поэт шел по лесу еще несколько ча­
сов и увидел наконец, что вот-вот ступит на зачарованную
землю. Он вспомнил, что именно эти деревья, сбившись в
кучу и привстав на цыпочки, глядят на райскую долину. Он
узнал увивавшую холм дорогу, по которой шли они с Харрелом, пошел по ней и увидел, что уступы холма, словно пло­
ские крыши, спускаются к широкой реке и к переправе, и к
мрачному кабачку, именуемому «Восходящим Солнцем».
Мрачного кабатчика уже не было, он устроился где-то
конюхом, а кабатчик поживее, с виду вылитый конюх, тер­
пеливо слушал, как воспевает Гейл красоту этих мест. Поэт
подробно рассказывал ему, как прекрасно небо над его до­
мом, и сообщил, что видел здесь совершенно неповторимый
закат, а гроза тут была такая, какой нигде не увидишь. На­
конец кабатчик прервал его, вручив ему письмо из замка за
214


переправой. Начиналось оно не совсем вежливо, словно ав­
тор не знал, как обратиться к адресату, а написано в нем
было вот что:

«Очень хочу услышать вашу повесть. Приходите завтра
(в четверг). Сегодня я, к сожалению, уезжаю в Уимблдон.
Меня ждет д-р Уилсон, это насчет работы. Она мне очень
нужна, вы, наверное, знаете, что мы совсем обнищали. Д.
У.».
Прославленное небо потемнело, и поэт, положив письмо
в карман, сказал кабатчику:
— Простите, ошибся. Мне надо уехать. Собственно, сла­
вятся красотой не здешние, а уимблдонские закаты. А грозу
в Уимблдоне я и вообразить не решусь!.. Надеюсь, что еще
приеду сюда. Всего хорошего.
После этого Гейл повел себя и разумней, и удивительней.
Сперва он сел на забор и долго думал. Потом послал теле­
грамму доктору Гарту и еще двум людям. Прибыв в Лондон,
он направился в редакцию самой дешевой бульварной газеты
и просмотрел много номеров, изучая нераскрытые преступ­
ления. Доехав до пригорода, славящегося закатами, он побе­
седовал с жилищным агентом; и только под вечер добрался
по широкой тихой дороге до какого-то сада. Он потрогал
пальцем зеленую калитку, словно проверял, давно ли она
выкрашена; калитка распахнулась, являя взору яркие клум­
бы, и он, не закрывая ее, пошел по саду, пробормотав:
— Так я и думал.
Семья, собравшаяся взять в услужение обедневшую Ди­
ану Уэстермейн, сочетала современную деловитость со ста­
ринной тягой к удобствам и даже роскоши. В оранжереях
цвели дорогие редкие цветы, в центре сада стояла посерев­
шая и выщербленная статуя. Неподалеку от нее Гейл уви­
дел на траве крокетные молотки и дужки; а подальше, под
деревом, стол, со вкусом и знанием дела накрытый к чаю.
Все это было связано с людьми, но люди куда-то отлучи­
лись, и сад казался от этого бессмысленно пустым. Вернее,
он казался бы пустым, если бы вдруг не ожил. Из глубины
сада кто-то шел сюда, к Гейлу. Диана дошла до увитой плю­
щом арки, и они наконец встретились. Невообразимую важ­
ность этой встречи подчеркивало то, что оба они — в трауре.
Гейл когда угодно мог вспомнить, как темны ее брови и
как оттеняет смуглую кожу синева костюма. Но сейчас он
215


удивился, что вспоминал что-то, кроме ее лица. Она взгля­
нула на него ясным, печальным взором и сказала:
— Ну что это вы... Не могли подождать...
— Да,— отвечал он,— хотя и ждал четыре года.
— Сейчас они выйдут к чаю,— неловко сообщила она.—
Наверное, надо мне вас им представить. Я работаю первый
день, уехать не могу. Как раз собиралась послать вам теле­
грамму...
— Слава Богу, что я приехал!— воскликнул он.— Она
бы отсюда не дошла.
— Почему? — спросила Диана.— И почему вы приеха­
ли?
— Мне не понравился ваш адрес,— ответил он; и стран­
ные люди, один за другим, стали выходить в сад.
Диана повела Гейла к столу. Лицо ее было еще бледней
и печальней, но в серых глазах светились и любопытство, и
вызов. Когда она дошла до стола, там уже сидели трое, и не­
званый гость с подчеркнутой вежливостью поклонился им.
Хозяев еще не было. За столом, по всей видимости, сиде­
ли званые гости, быть может — друзья, гостящие в этом до­
ме. Один, мистер Вулмер, молодой человек со светлыми
усиками, был таким.высоким и тощим, что голова его каза­
лась непомерно маленькой; зато нос у него был большой,
орлиный, а глаза — навыкате, как у попугая. Другой, майор
Брюс, коротышка с длинным черепом, поросшим тускло-се­
рыми волосами, сидел, плотно сжав губы, словно зарекся го­
ворить. Третий, лысый старик в черной шелковой шапочке,
с редкой рыжей бородкой, отличался важностью и звался
профессором Паттерсоном.
Гейл подсел к столу и включился в пустую беседу. Диа­
на разливала чай. Все шло нормально, только Вулмер вел
себя суетливо. Наконец он встал и принялся гонять шары по
лужайке. Поэт, с интересом взиравший на него, тоже взял
молоток и решил загнать в воротца два шара сразу. Это не­
легко, и ему пришлось встать на четвереньки.
— Вы еще голову в дужку суньте!— фыркнул Вулмер,
суетившийся еще больше, словно вынести не мог незваного
пришельца.
— Зачем же? — добродушно откликнулся тот.— Неудоб­
ная, наверное, поза! Как на гильотине..
Вулмер пробурчал:
— Там вам и место...— и вдруг, замахнувшись молот­
ком, как топором, загнал дужку в землю по самую перекла216


дину. Все вздрогнули от ужаса: только что они представили
себе, что в дужке — человеческая голова.
— Положите-ка молоток,— сказал профессор, коснув­
шись дрожащими пальцами его руки.
— Сейчас, сейчас...— ответил Вулмер и швырнул моло­
ток так, как швыряют молот. Тот пролетел над садом, уго­
дил прямо в статую, а Вулмер расхохотался и убежал в дом.
Диана все больше бледнела и все сильнее хмурилась.
Прочие неловко молчали; потом заговорил майор Брюс.
— Место такое,— сказал он.— Нездоровое.
В саду было тихо, светло и весело, и Диана, не понимая
его слов, оглядела пестрые клумбы и газоны, позлащенные
предвечерним солнцем.
— А может, это мне тут плохо...— рассуждал майор.—
Что-то со мной неладно. При моей болезни трудно в таких
домах...
— Что вы хотите сказать? — быстро спросила Диана.
Майор немного помолчал, потом бесстрастно ответил:
— Я нормален.
Диана посмотрела на теплый, залитый солнцем сад и за­
дрожала от холода. Она вспомнила сотни мелких событий,
случившихся в этот день, и поняла, почему ей тут не нрави­
лось. Она поняла, что только в одном месте люди сообщают
о своей нормальности.
Когда невысокий человек с длинным черепом ровно, как
автомат, направился к дому, Диана обернулась и увидела,
что Гейла уже нет. Жуткая пустота разверзлась перед ней,
невыносимая пустота кошмара. В ту минуту она поняла
многое, о чем прежде не думала в полную силу, и ничто не
было для нее так важно, как ушедший в пустоту человек.
Ей показалось, что она сошла с ума, потом — что она одна
нормальна, и тут она увидела в просвет изгороди странное
шествие. Старый профессор двигался нетвердо, но быстро,
словно бежал на цыпочках, болтая руками, как ластами, и
встряхивая рыжей бахромой бородки. За ним, незаметно для
него, мягко и ловко крался Гэбриел Гейл. Диана ничего не
понимала, только глядела. Между нею и ними пестрели
клумбы, пылали дорогие цветы за стеклами оранжерей, се­
рела разбитая статуя; и ей показалось, что здесь, в саду,
очень уместно безголовое божество.
В эту минуту на тропинке показался Гейл. Он шел к
ней, улыбаясь, залитый солнечным светом, но остановился и
помрачнел, увидев, как она бледна.
217


— Вы знаете, где мы? — спросила она тихо.— Это сума­
сшедший дом.
— Убежать отсюда нетрудно,— отвечал Гейл.— Вот,
профессор убежал. Он постоянно убегает, по средам и суббо­
там.
— Сейчас не до шуток!— закричала она.— Мы в сума­
сшедшем доме!
— Ничего, мы скоро выйдем,— спокойно сказал он.—
Придется вам узнать: как ни жаль, это — не сумасшедший
дом.
— Расскажите мне все,— попросила она.— Расскажите
все, что вы знаете об этом страшном месте.
— Для меня это место всегда будет священным,— сказал
он.— Вон там, под аркою, вы возникли из бездны моей па­
мяти. Да и вообще, сад красивый, мне жаль отсюда уходить.
И дом красивый; нам было бы тут неплохо, если бы только
в нем обитали сумасшедшие...
Он печально вздохнул, помолчал и тихо заговорил сно­
ва:
— Я сказал бы вам то, что скажу, в добром старом не­
винном приюте для безумцев, но не здесь, не в таком месте.
Тут надо делать дело. Вот — те, кто его сделает.
Ничего не понимая, она увидела, что к ним идут по до­
рожке какие-то люди. Первого из них, рыжеватого, с умным
лицом, она где-то встречала. За ним два полисмена в штат­
ском вели профессора в наручниках.
— Дом поджигал,— быстро проговорил чем-то знакомый
ей человек.— Хотел уничтожить важные бумаги.
Позже, в тот же немыслимый день, Гейл и Гарт присели
у стола, чтобы все ей объяснить.
— Вы помните доктора Гарта? — спросил поэт.— Он мне
и помог раскрыть это странное дело. Полиция давно подо­
зревала, что здесь что-то неладно. Это не сумасшедший дом,
а убежище для преступников. Они признаны невменяемы­
ми, им ничего не грозит, разве что врача упекут за то, что
он их плохо сторожил. Я понял все это, когда, по счастью,
угадал, откуда пришла эта мысль. Кстати, не этот ли чело­
век нанял вас секретаршей?
Юркий человечек шел прямо к ним по траве. Его жест­
кая бородка торчала клочьями, как у терьера.
— Да,— сказала Диана.— Это доктор Уилсон.
Доктор остановился перед ними, покрутил головой, как
терьер, и, прищурившись, вгляделся в Гейла.
218


— Ах, это доктор Уилсон!— вежливо воскликнул
Гейл.— Здравствуйте, доктор Старки!
Полицейские шагнули к нему, а Гейл задумчиво приба­
вил:
— Я знал, что вы не упустите такую мысль.
Квартала за два от удивительного убежища был садик,
не больше огорода, украшенный кустами и тропинками
оазис для кочевниц-нянь. Там стояли красивые скамейки, а
на одной из них сидели мужчина и женщина в черном. Вре­
мени прошло немного, еще не стемнело, последние лучи ос­
вещали тихий садик, оглашаемый лишь звонкими, но сла­
быми выкликами заигравшихся детей.
Здесь и рассказал Гэбриел Диане странную повесть, от
увитого плющом навеса на берегу реки до корнуоллского
кладбища.
— Одного я не пойму,— сказала она.— Почему вы ре­
шили, что я именно в этом доме? Как вы догадались, что
есть такой дом?
— Я не хвастался,— ответил он, немного растерянно
глядя на усыпанную гравием дорожку,— когда говорил
Старки, что знаю таких, как он. Люди такого типа не упу­
стят хорошей идеи, особенно — чужой.
Бедный Джимми Харрел сказал, что ему ничего не бу­
дет, потому что он сумасшедший, и я понял, что это семя
прорастет у Старки в мозгу. Пока Харрел был жив, он знал,
что я буду молчать; когда тот умер, он решил убить меня.
Он очень торопился. У него ум, как молния,— быстрый, но
не прямой. Он послал одного из своих подопечных, чтобы
тот свалил мне на голову камень, когда я шел к вам. Он
как-то сумел прочитать мою телеграмму и вызвал вас, пока
я вам всего не рассказал. Но это не важно. Важно другое:
что вы скажете о моей повести?
— Вы опрометчиво дали обет,— сказала она.— Все эти
годы вы могли писать картины, видеть людей... Нет, нельзя,
чтобы хороший человек связывал себя с сумасшедшим не­
осторожными словами!
Он выпрямился.
— Ради Бога, не говорите так!— воскликнул он.— Что
хотите, что угодно, только не это! Какая дурацкая мысль!
— Почему? — спросила она.
— Я хочу,— ответил он,— чтобы вы связали себя с су­
масшедшим неосторожными словами.
219


Диана помолчала, потом улыбнулась и взяла его за ру­
ку.

— Какой вы сумасшедший!— сказала она.— Вы просто
глупый. Но я любила вас и тогда, когда считала сумасшед­
шим... ну, когда вы встали на голову. А слова... не такие уж
они опрометчивые... Господи, что это вы?
— Что же мне сейчас делать? — спокойно спросил он.
Дети, игравшие в садике, с восторгом смотрели на чело­
века в черном, стоявшего на голове.


г

ч
Рассказы


ДЕРЕВЯННЫЙ МЕЧ
В деревне Грейлинг-Эббот еще не знали, что началось
Новое время, то время, в котором живем и мы. Никто не по­
дозревал, что все именуемое «современным» прокралось в
Англию. Собственно, этого не знали толком и в Лондоне,
хотя человека два поумней — лорд Кларендон и, наверное,
принц Руперт, печальный любитель химии,— чувствовали,
что самый воздух изменился.
Более того, по всем признакам, вернулось Старое время.
Вернулось Рождество; пало страшное воинство; молодой
темнолицый человек с веселой насмешливой улыбкой, кото­
рому кричали «ура!» от Дувра до Уайтхолла, возвратил Ан­
глии кровь королей. Все говорили, что пришло доброе старое
время; особенно же верили в это жители сомерсетской де­
ревни. Но темнолицый человек в это не верил. Веселый ко­
роль знал, что при нем веселым временам не бывать. Не без
причины считал он свою жизнь комедией, ибо комедия —
единственная поэзия компромисса. Он понимал, что сам
он — компромисс и, как принц Руперт, развлекался игруш­
ками, которым было суждено превратиться в страшные де­
тища нынешней науки. Так играют с тигрятами, пока они
не больше таксы.
В деревне Грейлинг-Эббот было много легче верить в
возвращение старых времен. Отсюда они, в сущности, и не
уходили. Яростные религиозные схватки XVII века сказа­
лись здесь лишь в том, что местные жители иногда пытались
изловить ведьму, а это бывало, хотя и реже, в Средние века.
Помещик, сэр Гай Гриффин, славился мечом, как средневе­
ковый рыцарь. Он сражался при Ньюкасле, знал поражение,
но местная легенда восхваляла его личную доблесть, и в
ближних графствах чтили не столько полководца, сколько
воина. Так Брюс или Ричард Львиное Сердце славились си­
лой руки, а не силой ума.
Немногое изменилось со Средних веков и для учителя
Денниса Трайона, прощавшегося со своей школой, ибо сэр
223


Гай пригласил его учить своих сыновей, которые до сих пор
умели только биться на шпагах. Тысячи безымянных нитей
связывали Трайона со Старым временем. Он не был пурита­
нином, но ходил в черном. Как Мильтон, он учился в коллед­
же и танцам, и фехтованию, но одевался скромно и не носил
шпаги, ибо по неписаному закону учение было как бы служе­
нием, а служение — священством. Он носил волосы до плеч,
но они были прямые, а дворяне уже водружали на голову во­
роха чужих кудрей. Его простодушное лицо в ровной рамке
волос походило на старую миниатюру. Читал он Джорджа
Герберта и Томаса Брауна; и лет ему было немного.
Сейчас он наставлял на прощание ученика, замешкав­
шегося возле школы,— семилетнего мальчика, смастерив­
шего из двух палочек деревянный меч, которыми мальчики
играют в каждом веке.
— Джереми,— печально и шутливо говорил Трайон,—
твои мечи все лучше и лучше. Я вижу, лезвие не слишком
остро, без сомнения — по той причине, по какой сэр Орлан­
до притупил меч, сражаясь с дамой, чье имя я запамятовал.
Но великана такое лезвие сразит, как меч в руках досто­
славного Джека. Быть может, это сказка, но это — и прит­
ча. Тот, кто добр и смел, победит великана. Того, кто зол и
низок, бьют палкой. Но ты — добрый мальчик, я меч у тебя
добрый. Только помни,— Трайон быстро и ласково склонил­
ся к питомцу,— меч несравненно сильнее, когда его де­
ржишь за лезвие.
Он перевернул деревянный меч и быстро пошел по белой
прямой дороге, а мальчик с крестом в руке смотрел ему
вслед.
Когда он услышал шаги, он знал, что это — не Джере­
ми. Оглянувшись, он увидел, что ученик и впрямь остался
далеко позади, а вдоль изгороди, старой, как Плантагенеты,
бежит какая-то девушка. Одета она была с пуританской
скромностью, но не в пуританское платье, а волосы, выбив­
шиеся из-под ее капюшона, были светлыми и кудрявыми по
той же причине, по какой его собственные были темными и
прямыми. Больше ничего примечательного он в ней не заме­
тил, разве что красоту, торопливость и несколько излиш­
нюю бледность. Но дальше, за ней, он увидел весьма приме­
чательного человека, который был пострашней меченосного
Джереми.
Высокий важный кавалер, черный на светлом небе, быс­
тро шел по дороге. Из-под его широкополой шляпы, укра224


шенной перьями, падали на плечи завитые волосы; но не
это поразило Трайона. У сэра Гая грива спускалась чуть ли
не до пояса, потому что он хотел (без должной необходимо­
сти) показать, что не принадлежит к пуританам. Сэр Гай
украшал шляпу петушиными перьями, потому что у него не
было других птиц. Однако он никогда не позволил бы себе
подобные телодвижения. Причудливый человек размахивал
шпагой, словно вот-вот метнет ее, как копье. В отличие от
двора, жители Сомерсета не привыкли к такому поведению.
Трайон еще удивлялся, когда девушка проговорила на
бегу:
— Не сражайтесь с ним! Он всех победил — сэра Гая,
сыновей...— Тут она оглядела его и вскрикнула: — Где ва­
ша шпага?
— Там же, где мои шпоры, миледи,— отвечал Деннис по
всем канонам Ариосто.— Я еще должен их завоевать.
— Его никто не победил в поединке! — жалобно сказала
девушка.
Трайон улыбнулся и поднял свою трость.
— Того, у кого нет шпаги,— сказал оп,— нельзя побе­
дить в поединке.
Девушка смотрела на него, словно на эти минуты оста­
новилось время, потом метнулась куда-то и исчезла, как
лань. Ярдов на сто дальше она вынырнула из листвы, оста­
новилась на мгновенье и оглянулась. Именно тогда Джере­
ми Бент, не собиравшийся покидать дивной школы, где не
надо больше учиться, кинулся вперед. Любопытство их было
оправдано: они узрели небывалую схватку. Шпага скрести­
лась с единственным оружием, которое пригодно только для
защиты.
День был ветреный и солнечный, словом — прекрасный,
но до сей поры даже склонный к. пасторальной поэзии Трай­
он не замечал особой красоты ни в небе, ни на земле. Сей­
час красота мира потрясла его, как видение, ибо он понял,
что видение это скоро исчезнет. Он фехтовал неплохо, но
никто не продержится долго, когда нечем нападать; к тому
же противник его, побуждаемый вином или бесом, бился не
на жизнь, а на смерть.
Деннис Трайон видел английскую землю и дивное анг­
лийское небо во всей их славе. Так видели природу те, кого
он любил. Великие поэты Англии, от Чосера до Драйдена,
владели искусством, утраченным позднее: они не описывали
природу, но ты ее видел. Когда читаешь: «Сбивайтесь в ста8 Г. Честертон точ 3
225


до, облака», нет сомнений, что речь идет о кучевых обла­
ках, а не о перистых. Когда узнаешь от Мильтона, что баш­
ня принцессы виднелась сквозь хохлатые деревья, не сомне­
ваешься, что речь идет о весне или осени, когда листьев не­
много, и дерево похоже на метлу, обметающую небеса. Вот
так же отчетливо и неосознанно Трайон видел, что круглые
утренние облачка, розовые с одного бока, толпятся и клу­
бятся над холмами, а тихий милостивый лес переходит от
серого к лиловому, прежде чем слиться с синевой. Смерть в
черноперой шляпе осыпала его сверкающими стрелами; и он
еще никогда не любил так сильно Божьего мира.
Отбивая каждый выпад, он вспоминал какой-нибудь из
своих прежних дружеских поединков. Когда блестящее жало
смерти, не пронзив его сердца, скользнуло вдоль локтя, он
увидел лужайку у Темзы. Когда сверканье стали перед гла­
зами едва не ослепило его, он увидел полянку в Мертоне так
ясно, словно трава выросла на белой дороге, у него под но­
гами. Но видел он и другое. Он все яснее понимал, что, будь
у него шпага, он давно поразил бы противника. Будь у него
шпага, он пронзил бы его, как пронзают ножом пудинг; но
шпаги у него не было. Его спасала ловкость, противника же
спасало только то, что Деннис дрался тростью. У Трайона
был четкий и чистый ум, он мог бы играть две шахматные
партии сразу; и сейчас, сражаясь, ученый учитель строил
цепь силлогизмов. Вывод был прост: если противник думает,
что и у него шпага, он — плохой фехтовальщик; если же он
знает, что у него палка, он плохой человек (в наши дни ска­
зали бы «плохой спортсмен»).
И Трайон сделал то, что годилось для обоих случаев,—
вспомнив нужный выпад, ударил противника по локтю, сни­
зу, и, пока у того висела рука, выбил его шпагу. Судя по
выражению лица, противник без шпаги был беспомощен и
прекрасно знал это.
— Того, кто низок и подл,— назидательно сказал учи­
тель,— бьют палкой.
Что и выполнил — трижды ударил по спине обезоружен­
ного врага и быстро ушел.
Он не видел, что делал дальше враг, но искренне удивил­
ся тому, что делали прочие и златокудрая девушка. Когда
Деннис снова двинулся по дороге, толпа взревела, а несколь­
ко дворян, находившихся в ней, рьяно замахали шляпами.
Как ни странно, после этого все, включая девушку, умча­
лись куда-то, словно спешили сообщить о великой победе.
226


Когда же он достиг следующей деревни, в каждом окне
торчало по десять голов, а женщины бросали цветы, падав­
шие на дорогу. У ворот помещичьего парка, украшенных
каменными грифонами, его поджидали триумфальные арки.
Сам прославленный хозяин вышел к нему навстречу.
Как и грифоны, он походил и на льва, и на орла. Его льви­
ная грива была белой, а орлиный нос — багровым. Грозный
и рассеянный взгляд навел учителя на мысль о возможной
причине поражения; но помещик держался так прямо, по­
жал ему руку так^ крепко, поздравил его так сердечно, что
сомнения исчезли.^Будущие ученики глядели на пришельца
с обожанием, а он, взглянув на них, отчаялся в том, что они
когда-нибудь постигнут латынь и греческий, но ясно понял,
что каждый из них мог бы сбить его кеглей. И недавний
триумф показался ему непонятным и сказочным, как арки.
«Странно все это,— думал он.— Я неплохо фехтовал, но
и не так уж хорошо. Смит и Уилтон меня превосходили.
Быть не может, чтобы сэр Гай и его сыновья уступили-в по­
единке тому, кого я побил палкой. Наверное, это шутка
знатных вельмож, как в занимательном повествовании мис­
тера Сервантеса».
По этой причине он уклонился от похвал, но его чистая
душа недолго могла сомневаться в том, что его хвалят от чи­
стого сердца. Сэр Гай и его сыновья, как малолетний Дже­
реми, видели в нем сказочного рыцаря, освободившего край
от чудовища.
Люди, глядевшие из окон, не принадлежали к знати;
триумфальные арки не были шуткой. Он и вправду стал ме­
стной святыней, но не мог понять, с чего бы.
Три вещи убедили его, что это правда. Во-первых, как ни
странно, его новые ученики старались изо всех сил. Хэмфри,
самый старший и рослый, три раза кряду просклонял quis и
сбился лишь на четвертый. Попытки Джефри различить
fingo и figo тронули бы камень, а младший, Майлс, искренне
привязался к несчастному глаголу ferre*. За всем этим Трай­
он различал то молчаливое почтение, которое дети и дикари
питают к победителю. Тогда английская знать не обрела еще
столь грубой надменности и радовалась, а не поклонялась то­
му, что мы зовем спортом. Но мальчики всегда одинаковы, и
любимый их спорт — поклонение герою.
Который; выдумываю; пронзаю; носить (лат.).

8*

227


Во-вторых, что еще удивительней, его почитал сэр Гай.
Помещик ни в коей мере не был приятным человеком.
Львиное лицо было прекрасным и уродливым с тех пор, как
его рассек страшный шрам; нрав и речь были искренними и
злыми с тех пор, как рухнула надежда на воинские успехи.
Но Трайон ощущал, что, сложись все иначе, помещик не
выказал бы перед ним ни искренности, ни злости.
— Король возвратился,— мрачно говорил Гриффин,— а
толку нет. Он привез французских шлюх, которые играют
на подмостках, словно мальчики. Он привез ярмарочных
шарлатанов, как этот, который побеждал и меня, и всех, по­
ка не встретил победителя,— и он горестно и почтительно
улыбнулся Трайону.
— Разве этот джентльмен — из придворных? — робко
спросил Трайон.
— Да,— ответил сэр Гай.— Вы видели его лицо?
— Я смотрел ему в глаза,— сказал Трайон.
— Оно размалевано,— сказал сэр Гай.— Вот что делают
теперь в Лондоне. И волосы у него чужие. Но дерется он от­
менно, это я признаю, как признал, что отменно дралось
войско старого Нолла. Что мы могли против них?
Сильнее всего убедило Трайона то, как вела себя девуш­
ка, Дороти Гуд. Она оказалась дочерью священника и часто
бывала с отцом в поместье, но избегала учителя. Он и сам
был робок, и тонкость чувств подсказала ему, что она счи­
тает его героем. Будь все это шуткой, в нее непременно по­
святили бы прекрасную даму (она казалась ему все прекрас­
ней каждый раз, как мелькала в аллее или за дверью), и
роль ее была бы проста. Но она не играла роли; и он поймал
себя на том, что об этом жалеет. Наконец он услышал нена­
роком, как она говорила в соседней комнате сэру Гаю:
— Все думают, что он колдун, но Господь помог мистеру
Трайону за его чистоту и доброту...
Однажды, собрав все свое мужество, он остановил ее и
поблагодарил за то, что она предупредила его об опасности.
Ее тонкое трепетное лицо стало совсем испуганным.
— Я еще не знала,— сказала она.— Я не знала, что вы
сразитесь с бесом.
— Я и сейчас этого не знаю,— сказал Трайон.— Я сра­
жался с человеком, и не очень храбрым.
— Все говорят, что в нем бес,— простодушно возразила
она.— Мой отец так говорит.
Она убежала, а Деннис задумался. Чем больше он думал,
228


тем больше убеждался, что рассказ о его поединке превраща­
ется в легенду о светлом рыцаре, разрушившем злые чары.
Младший из братьев, Майлс, вечно пропадавший у реки,
сообщил, что крестьяне ходят к старой заводи, где некогда
топили ведьм. Брат его Хэмфри заметил на это, что ходят
они втуне, ибо размалеванный пришелец отбыл в Лондон.
Однако часом позже Джефри принес другую весть: колдуна
изловили на дороге в Солсбери.
Когда, влекомый любопытством и тревогой, Трайон вы­
шел за ворота, слова эти подтвердились: ему предстал ис­
тинный город мертвых. Все жители обеих деревень исчезли
с улиц и из окон. Вернулись они под утро и привели челове­
ка с заколдованной шпагой.
Нынешние англичане, никогда не видавшие бунта, ни­
когда не видавшие настоящей толпы, не могут себе предста­
вить, что творится, когда изловят колдуна. Для тех, кто жил
в долине, он был исчадием ада, поработителем, который вы­
ше, страшнее, всесильнее и Карла, и Кромвеля. В наше вре­
мя думают, что ведовства боятся глупые старухи. Для жите­
лей долины суд над чародеем был вызовом сатане, восстани­
ем добрых ангелов. Дороти Гуд боялась толпы и схватила
Денниса за руку с нежностью и доверием, которых хватило
бы ему на всю жизнь. Но ей и в голову не пришло пожалеть
колдуна.
Колдун стоял на берегу. Руки ему связали, но шпаги не
отняли, не решаясь ее тронуть. Парик слетел, голова стала
как у круглоголовых, и размалеванное лицо казалось мерз­
ким, словно личина Вельзевула. В него швыряли кто чем мог,
даже маленький Джереми метнул свой меч, но все попало не
в него, а в реку, куда собирались бросить и его самого.
И тогда в ярком, как молния, утреннем свете воцарился
тот редкий, но весьма ощутимый дух, ради которого терпят
аристократию и разделение людей. Искаженное шрамом ли­
цо стало скорбным до брезгливости. Сэр Гай обернулся к сы­
новьям и сказал сурово:
— Мы уведем его в поместье целым и невредимым. Вы
при шпагах. Обнажите их.
— Зачем? — спросил Хэмфри.
— Затем,— отвечал ему отец,— что он их выбил у нас
из рук.— И он вытянул из ножен длинную шпагу, сверкнув­
шую в утреннем свете.
— Сыновья,— сказал он.— Лишь Богу ведомо, колдун
он или нет. Но нам ли мстить дубинкой толпы тому, кто нас
229


победил? Окружим его и выведем отсюда, хотя бы на нас
восстала тысяча змиеборцев.
Обнаженные шпаги встали вокруг чародея кольцом ост­
роконечной ограды. Толпа в те дни была смелей, чем сей­
час, и меньше страшилась хозяина. Но Гриффинов почита­
ли за доблесть, и силы были равны. Клинок сэра Гая не знал
здесь сильнейшего, кроме клинка, бессмысленно висевшего
на боку у незнакомца.
Раньше, чем пролилась кровь, пленник заговорил.
— Если кто-нибудь соблаговолит опустить руку в мой
карман,— спокойно и холодно сказал он,— мы обойдемся
без драки.
Все долго молчали. Все до единого смотрели на того, кто
не боялся беса. Смотрела и Дороти; и Деннис выступил впе­
ред. Он извлек из кармана у колдуна сложенный лист бума­
ги, развернул его, стал читать, и на его молодом круглом
лице проступило удивление. Читая третью фразу, он обна­
жил голову. Толпа глядела на него. Царило молчание, и са­
мый воздух остывал.
— Это частное письмо,— сказал наконец Трайон,— и я
не вправе читать его вслух. Его Величество предлагает и до­
зволяет сэру Годфри Скини испытать новую шпагу, изготов­
ленную Королевским обществом согласно наставлениям
лорда Верулама, основателя натурфилософии и знатока ес­
тественных наук. Клинок ее намагничен, и, по предположе­
ниям ученых, она может выбить, точнее, вытянуть из рук
любое оружие.
Сэр Гай обернулся к нему.
— Вот такие науки,— спросил он,— называют у вас ес­
тественными?
— Да,— растерянно отвечал Трайон.
— Благодарю,— проговорил сэр Гай.— Моих сыновей
можете им не учить.
Он подошел к пленнику и рванул его шпагу так, что
лопнула перевязь.
— Если бы писал не король,— сказал он,— я бы швыр­
нул в реку и вас.
И магнитная шпага, изготовленная учеными, исчезла
навсегда от человеческих взоров; а Трайон, глядя в воду,
видел только, как борется с тяжким течением маленький де­
ревянный крест.


ПЯТЕРКА ШПАГ

По какому-то странному совпадению именно в то утро
два друга — француз и англичанин — поспорили именно на
эту тему. Возможно, впрочем, что философски мыслящему
читателю такое совпадение покажется не столь уж неверо­
ятным, если я прибавлю, что они спорили на эту тему каж­
дое утро в течение всего месяца, который проводили путе­
шествуя пешком по дорогам к югу от Фонтенбло. Много­
кратное возвращение к одному и тому же предмету, хотя и
с самых различных точек зрения, дало наконец французу,
обладавшему умом более логическим и упорным, основание
для следующей заключительной реплики:
— Друг мой, вы много раз говорили, что не видите смыс­
ла во французской дуэли. Позвольте же заметить вам, что я
не вижу смысла в английском отрицании французской дуэ­
ли. Вчера, например, вы попрекали меня историей, которая
произошла у старого Ле-Мутона с евреем-журналистом, ут­
верждавшим, что его фамилия Валлон. И объявили ее фар­
сом только потому, что почтенный сенатор отделался легкой
царапиной на запястье.
— Да, и вы не можете отрицать, что это фарс,— бесстра­
стно заметил его собеседник.
— А сейчас,— продолжал француз,— из-за того, что
нам пришлось идти мимо Шато д’Ораж, вы извлекаете на
свет Божий труп старого графа, убитого здесь в незапамят­
ные времена каким-то австрийским солдатом-наемником, и
с чисто британским сознанием собственной правоты заявля­
ете, что это — ужасная трагедия.
— Да, и вы не можете отрицать, что это трагедия,— по­
вторил англичанин.— Говорят, молодая графиня не могла
после этого больше жить здесь. Она продала замок и уехала
в Париж.
— Ну, в Париже есть свои религиозные утешения,—
саркастически улыбнувшись, сказал француз.— Но, на мой
взгляд, вы рассуждаете нелогично. Ничто не может быть
231


плохо оттого, что оно слишком опасно и одновременно
слишком безопасно. Если дуэль обходится без крови, вы на­
зываете бедного француза-фехтовальщика дураком. Ну а
если она кончается кровопролитием, как тогда вы его назо­
вете?
— Идиотом,— ответил англичанин.
Эти два человека могли бы служить убедительным дока­
зательством того, насколько реально существование нацио­
нальностей и насколько национальные различия не связаны
с расовой принадлежностью или во всяком случае с физиче­
ским типом, приписываемым той или иной расе. Поль Форэн был высокий и стройный блондин, и тем не менее фран­
цуз до мозга костей, до кончиков пальцев, до острия бород­
ки, до узких носков ботинок и чисто французской вдумчи­
вой любознательности, которая внешне проявлялась в мане­
ре постоянно поднимать брови и морщить лоб,— можно бы­
ло видеть, как он думает. А Гарри Монк, низкорослый, при­
земистый брюнет, в сером шерстяном костюме и с подстри­
женными усами, в то же время был настоящий англичанин,
яркий представитель своей нации, отличавшийся также —
что было особенно характерно — чисто английским отсутст­
вием любопытства, конечно, в пределах изысканной вежли­
вости. Он нес с собой дух английского социального компро­
мисса, дух здоровый и бодрый,— как люди носят одежду; а
его серый костюм, казалось, нес в себе серую английскую
непогоду даже теперь, когда они шагали по солнечным до­
линам и холмам. Оба друга были молоды, оба преподавали в
известном французском коллеже: один — юриспруденцию,
другой — английский язык. Но юрист Форэн специализиро­
вался еще и в криминалистике, и к нему часто обращались
за советами по отдельным практическим вопросам из этой
области. Бесконечный спор, который друзья вели по поводу
дуэли, возник из-за своеобразных взглядов Форэна на убий­
ство — умышленное и неумышленное.
Друзья, обычно проводившие свой отпуск вместе, только
что вышли из деревенской гостиницы «Под Семью Звезда­
ми», где они плотно позавтракали. Солнце взошло над доли­
ной и заливало своими лучами дорогу, по которой они шли.
Долина большими отлогими уступами спускалась к реке, и
на одном из уступов виднелся запущенный парк и мрачный
фасад старинного замка, справа и слева от которого столь
же мрачным и нескончаемым строем развернулись ели и со­
сны, то^но пики погибшей армии. Первые, еще красноватые
232


лучи солнца, ударявшие в застекленные рамы парников, са­
мо существование которых указывало на то, что в доме ктото жил — во всяком случае до самого недавнего времени,—
отражались в темных старинных окнах, зажигая их то тут,
то там ярким рубиновым светом. Но парк, беспорядочно за­
росший ветвистыми деревьями, напоминавшими заросли ги­
гантских мхов, был угрюм и мрачен, и где-то там, в его сум­
рачном лабиринте, зловещий полковник Тарнов, австрий­
ский солдат, заподозренный в том, что он — австрийский
шпион, вонзил острие своей шпаги в горло Мориса д’Оража,
последнего владельца этого замка. Парк отлого спускался к
реке, и вскоре высокая стена, вся увитая плющом и диким
виноградом и потому походившая скорее на живую изго­
родь, скрыла его от глаз путешественников.
— Я знаю, вы даже сами дрались на дуэли, и знаю, что
вы отнюдь не злодей,— снова заговорил Монк.— Но что ка­
сается меня, я не представляю себе, как можно убить чело­
века, даже при самой лютой ненависти.
— А я, собственно, и не хотел убивать,— отозвался Форэн.— Вернее сказать, я хотел, чтобы он меня убил. Видите
ли, я хотел, чтоб он был в состоянии меня убить. Поймите
меня правильно. Хотел-показать, насколько я мог рисковать
в этой ссоре... Ого! Это еще что такое, черт побери?
На увитой плющом стене появился человек, поднявший­
ся черным силуэтом на фоне утреннего неба; лица его они
не могли разглядеть и видели только отчаянные жесты.
Мгновение спустя он соскочил со стены и, протягивая руки,
преградил им дорогу.
— Нет ли доктора? — крикнул неизвестный.— Но все
равно помогите — человека убили!
Теперь они разглядели его. Это был худощавый молодой
человек с черными волосами и в черном платье, надо пола­
гать — всегда безупречно одетый, так как сейчас особенно
был заметен .некоторый беспорядок в его костюме. Прядь
прилизанных черных волос, сдвинутая веткой, спадала ему
на глаза, а одна из светло-желтых перчаток была разорвана.
— Человека убили? — переспросил Монк.— Как убили?
Рука в желтой перчатке горестно взметнулась.
— О, старая история! — воскликнул молодой человек.—
Слишком много вина, слишком много слов, а наутро развяз­
ка. Но, Бог свидетель, мы не думали, что дело зайдет так
далеко.
Одним из тех молниеносных движений, которые прята233


лись где-то за его суховатой сдержанностью, Форэн вскочил
на невысокую стену и теперь стоял наверху, а его друг анг­
личанин последовал за ним с неменьшим проворством, хотя
и с большей безучастностью. То, что они увидели, сразу все
им объяснило: это был жестокий, но очень убедительный
комментарий к их давнему спору.
Внизу на лужайке стояли трое мужчин в черных фраках
и цилиндрах. Четвертым был вестник несчастья, чей шелко­
вый цилиндр откатился в сторону и валялся у стены, через
которую перескочил его владелец. Видимо, это было сделано
в порыве отчаяния или ужаса,— на расстоянии двух-трех
ярдов Форэн заметил калитку, правда, заброшенную, запер­
тую на ржавые засовы и покрытую лишайником, но все же
это была калитка, воспользоваться которой было бы гораздо
естественнее для человека в нормальном состоянии. .Однако
прежде всего внимание друзей привлекли к себе две фигуры
в белых сорочках, вокруг которых столпились остальные;
эти двое, видимо, только что дрались на шпагах. Один из
них стоял со шпагой в руке; издалека она казалась безобид­
ной белой палочкой, на кончике которой лишь острый
взгляд мог бы различить красное пятнышко. Второй лежал
на земле, и его сорочка белым пятном выделялась на зеле­
ной лужайке, а шпага какого-то старинного образца побле­
скивала в траве, на том месте, где она выпала из его руки.
Один из секундантов стоял, склонившись над ним, но при
появлении путешественников поднял свое мертвенно-блед­
ное лицо в очках и с черной остроконечной бородкой.
— Поздно,— проговорил он.— Он мертв.
Человек, все еще державший шпагу, отшвырнул ее в
сторону с коротким нечленораздельным возгласом, прозву­
чавшим страшнее любого проклятия. Этот высокий мужчи­
на даже и без фрака сохранял элегантность. Лицо его с тон­
ким орлиным профилем, оттененное ярко-рыжими волосами
и бородой, казалось особенно бледным. Тот, что стоял рядом
с ним, положил ему на плечо руку и как будто слегка под­
толкнул его, словно побуждая спасаться бегством. Испол­
нявший по правилам французской дуэли роль «свидетеля»,
он был высок и дороден, с длинной черной бородой, которая
своей квадратной формой повторяла угловатый покрой его
длинного черного фрака. В глазу у него был монокль, что
никак не вязалось со всем его обликом. Второй секундант
убийцы, последний в этой группе, стоял в стороне — это
был крупный мужчина, гораздо моложе других, с классиче234


ски правильным, как у статуи, и почти таким же, как у ста­
туи, безучастным лицом. Услышав скорбное известие, он
снял цилиндр и остался, точно на похоронах, с непокрытой
головой, представлявшей для глаз англичанина необычай­
ное зрелище: волосы у него были подстрижены так коротко,
что он казался почти лысым. В те дни во Франции это было
в моде, но в сочетании с молодостью и красотой такая
стрижка производила странное впечатление: казалось,
Аполлона выбрили нагодо на манер восточного отшельника.
— Джентльмены,— произнес наконец Форэн,— по­
скольку вы вовлекли меня в это ужасное дело, я буду откро­
венен. Не мне быть фарисеем. Я сам едва не убил человека,
и знаю, что ответный выпад не всегда удается соразмерить.
И я не из тех гуманных людей,— добавил он с легкой го­
речью,— которые могут троих подвести под топор гильоти­
ны из-за того, что один пал от меча. Я не представитель
власти, но я пользуюсь некоторым влиянием в официальных
кругах. И, осмелюсь сказать, у меня есть доброе имя, кото­
рое я рискую потерять. Вы должны доказать мне, что это де­
ло было таким же чистым и неизбежным, как и мое собст­
венное. В противном случае я вынужден буду вернуться к
моему приятелю — владельцу гостиницы «Под Семью Звез­
дами», который свяжет меня с другим моим приятелем —
начальником местной полиции.
И не прибавив ни слова, он прошел через лужайку и
склонился над распростертым телом, представлявшим собой
особенно печальное зрелище — убитый оказался значитель­
но моложе всех остальных, моложе даже того секунданта,
который звал на помощь. На его лице не было и следов рас­
тительности; а по светлым волосам, зачесанным на особый
манер, Монк с новым приступом жалости узнал в нем анг­
личанина. В том, что юноша мертв, не было ни малейшего
сомнения. Беглый осмотр сразу же обнаружил, что шпага
пронзила сердце.
Высокий джентльмен с черной бородой первым нарушил
молчание.
— Позвольте мне, сэр, выразить вам признательность за
ту прямоту, с какой вы только что высказались, поскольку
именно мне принадлежит честь принимать вас при столь пе­
чальных обстоятельствах. Я — барон Брюно, владелец этого
замка, и здесь, у меня за столом, было нанесено смертель­
ное оскорбление. В оправдание моего злосчастного друга Ле­
Карона,— и он жестом представил рыжебородого человека,
235


отшвырнувшего шпагу,— я должен сказать, оскорбление
было действительно смертельное, и за ним последовал фор­
мальный вызов. Это было обвинение в нечестной игре, да к
тому же еще и в трусости. Я не хотел бы говорить дурно о
покойном, но ведь надо и живым отдавать должное.
Монк обратился к секундантам погибшего:
— Вы подтверждаете это?
— Пожалуй,— ответил молодой человек в желтых пер­
чатках.— Признаться, обе стороны были виноваты.— И тут
же с поспешностью добавил: — Мое имя — Вальдо Лоррен.
Мне стыдно признаться, но я тот глупец, который привез
его сюда играть в карты. Хьюберт Крейн был англичанином,
я познакомился с ним в Париже и, Бог свидетель, хотел
только, чтобы мой друг весело провел время. Но все, что я
сумел для него сделать,— это быть его секундантом при
кровавой развязке. Вторым секундантом любезно согласился
быть доктор Вандам,-^- он тоже человек чужой в этом доме.
Дуэль велась по всем правилам, но должен сказать вам чес­
тно, что ссора...— Он сделал паузу, как бы устыдившись, и
смуглое лицо его приобрело еще более печальное выраже­
ние.— Должен признаться, что не могу судить об этом,— я
почти ничего не помню. Говоря попросту, я слишком много
выпил, чтобы понимать, что происходит.
Доктор Вандам, бледный человек в очках, грустно пока­
чал головой, не отводя взгляда от убитого.
— Я тоже ничем не могу вам помочь,— проговорил он.—
Я был в гостинице «Под Семью Звездами» и пришел, когда
уже велись приготовления к дуэли.
— Второй свидетель, господин Баланс,— сказал барон,
указывая на человека с коротко остриженными волосами,—
подтвердит мои слова относительно ночной ссоры.
— Были ли при нем бумаги? — помолчав, продолжал
опрос Форэн.— С вашего разрешения я осмотрю труп.
Возражений не последовало, и, тщательно обыскав уби­
того, а затем вывернув карманы жилета и фрака, валявших­
ся на траве, Форэн наконец обнаружил письмо, короткое, но
как будто бы вполне подтверждающее рассказанную исто­
рию. Письмо было подписано: «Абрахам Крейн. Хаддерс­
филд»,— без сомнения, отцом убитого. Монк вспомнил, что
это имя крупного промышленника в Северной Англии. Со­
держание письма оказалось чисто деловым — речь шла о
поручении, с которым молодой человек был послан в Па­
риж. Ему предстояло, видимо, заключить какой-то контракт
236


с парижским отделением фирмы «Миллер, Мосс и Хартман».
Однако настоятельные просьбы избегать суетных развлече­
ний французской столицы свидетельствовали о том, что от­
цу, вероятно, была в какой-то мере известна склонность сы­
на к беспутной жизни, которая и привела молодого человека
к гибели. В этом весьма обычном письме все же было одно
место, показавшееся криминалисту загадочным. Автор пись­
ма сообщал о своем намерении приехать во Францию, чтобы
закончить дела с компанией «Миллер, Мосс и Хартман», и,
если ему удастся осуществить это намерение, остановиться в
гостинице «Под Семью Звездами», с ¿куда он сможет по­
слать за сыном в Шато д’Ораж. Казалось странным, что сын
назвал отцу то самое место, где предавался порокам, против
которых отец столь решительно его предостерегал. Помимо
письма, в карманах убитого был найден старинный медаль­
он с выцветшим портретом темноволосой женщины.
С минуту Форэн стоял нахмурившись, в раздумье теребя
письмо, а затем сказал, обращаясь к барону:
— Вы разрешите пройти к вашему дому, господин ба­
рон?
Барон молча поклонился. Секунданты убитого остались
нести караул у тела, остальные направились к дому. Они
медленно поднимались вверх по склону. Дорожка была кру­
тая, тут и там пересеченная корнями старых сосен, напоми­
навшими хвосты издыхающих драконов, и скользкая от пле­
сени, которую при некоторой доле воображения можно было
принять за зеленую драконову кровь; к тому же Форэн то и
дело останавливался и пристально рассматривал эту карти­
ну полного запустения. Либо барон только недавно стал хо­
зяином замка, либо же он придавал крайне мало значения
внешнему виду своих владений.
Там, где раньше был сад, теперь все буйно заросло сор­
ной травой, а когда они проходили мимо парников, Форэн
заметил, что они пустые и в одной раме разбито стекло. Он
остановился и целую минуту разглядывал звездообразное
отверстие.
В дом они вошли через высокое французское окно и очу­
тились в круглой комнате с круглым карточным столом по­
средине. Судя по очертаниям комнаты, можно было бы
предположить, что они находятся в башне, но все убранство
в стиле XVIII века, выдержанное в бело-золотистых тонах,
делало комнату похожей на залитую солнечным светом бе­
седку. Только краски, некогда яркие, теперь выцвели и по237


тускнели — белое стало желтым, а позолота — коричневой.
Однако теперь эта обветшалость служила лишь фоном для
безмолвной, но красноречивой картины трагического беспо­
рядка, произведенного совсем недавно. На полу и на столе
были рассыпаны карты, словно брошенные в досаде или же
выбитые из рук игрока. Повсюду стояли или валялись бу­
тылки из-под шампанского, разбитые и почти все пустые;
лежала опрокинутое кресло. Легко можно было поверить
всему, что рассказывал Лоррен об оргии, представлявшейся
теперь ему самому каким-то страшным сном.
— Картина довольно поучительная,— вздохнув, промол­
вил барон.— Думается мне, в ней есть некоторая мораль.
— Как это ни странно с точки зрения нравственности,—
отозвался Форэн,— но на меня эта картина действует даже
успокаивающе. Если уж мы имеем дело с насильственной
смертью, то я склонен приветствовать пьянство.
Говоря это, он быстро нагнулся и поднял с ковра не­
сколько карт.
— Пятерка пик,— задумчиво произнес он по-английски,
обращаясь к Монку.— Пятерка шпаг, как говорили раньше
испанцы. Ведь espada по-испански — шпага, если я не оши­
баюсь. Четверка шпаг — то есть пик, я хотел сказать. Трой­
ка пик. Дво... у вас тут есть телефон?
— Есть. В соседней комнате. Только нужно войти через
другие двери,— с некоторым недоумением ответил барон.
— Если позволите, я им воспользуюсь,— сказал Форэн,
поспешно выходя из круглой комнаты. Он прошел через
длинный, тускло освещенный зал, обставленный в более
строгом, старомодном стиле. Повсюду были развешаны
оленьи рога. На стенах с темными дубовыми панелями и
старинной обивкой мрачно поблескивало оружие, и, направ­
ляясь через комнату к дальней двери, он успел обратить
внимание на одну деталь. Слева у камина висели две скре­
щенные шпаги, а справа на стене виднелись лишь пустые
крюки. Он понял, почему шпаги дуэлянтов показались ему
такими старомодными. Под зловещими пустыми крюками
стоял комод из черного дерева, украшенный уродливыми
резными херувимчиками, походившими скорее на дьяволят.
Форэн посмотрел на черных херувимчиков, и ему почуди­
лось, будто они уставились на него с любопытством далеко
не ангельским. Он помедлил, скользнув глазами по ящикам
комода, затем шагнул к дверям.
Форэн закрыл за собой дверь, потом где-то в другом кон­
238


це дома, выходящем на дорогу, тоже хлопнула дверь. После
этого наступила тишина — никто не слышал ни разговора,
ни телефонных звонков.
Барон Брюно вынул из глаза монокль и стал нервно те­
ребить свою длинную черную бороду.
— Надеюсь, сэр,— обратился он к Монку,— ваш друг —
человек чести?
— Относительно его чести не может быть ни малейших
сомнений,— ответил англичанин с едва заметным ударени­
ем на притяжательном местоимении.
Тогда, впервые за все это время, заговорил Де-Карон —
победитель в недавней дуэли.
— Пускай звонит,— грубо сказал он,— все равно ни
один французский присяжный не назовет эту злосчастную
историю убийством. Это просто несчастный случай.
— Которых следует избегать,— холодно заметил Монк.
Вернулся Форэн. Морщины раздумья на его лбу разгла­
дились.
— Барон,— обратился он к хозяину дома,— мне удалось
решить одну задачу. Я готов считать произошедшую траге­
дию вашим частным делом, но при одном условии: на следу­
ющей неделе все мы встретимся в Париже, и вы дадите ис­
черпывающие объяснения. Скажем, в четверг вечером в ка­
фе «Ронсеваль». Не возражаете? Итак, мы условились? От­
лично, тогда вернемся в парк.
Когда они снова вышли из дома, солнце поднялось уже
высоко, еще ярче, чем прежде, освещая крутой склон и лу­
жайку. Обогнув группу деревьев, они оказались над тем ме­
стом, где утром происходила дуэль, и тут Форэн вдруг оста­
новился, схватил барона за руку повыше локтя и сжал, точ­
но клещами.
— Бог мой! — воскликнул он.— Это невозможно. Вам
надо немедленно удалиться.
— Что? — изумился барон.
— Быстро сделано;— сказал следователь.— Его отец уже
здесь.
Взгляды всех устремились в том направлении, куда
смотрел Форэн, и прежде всего они заметили, что старая са­
довая калитка открыта и видна белая пыльная дорога; за­
тем, что на лужайке находится высокий худой седобородый
человек, одетый с ног до головы в черное и всем своим ви­
дом напоминающий пуританского священника. Он стоял не­
подвижно и смотрел на убитого. Рядом с ним у тела опусти­
239


лась на колени девушка в сером платье и черной шляпке, а
оба секунданта, как бы повинуясь чувству благопристойно­
сти, отступили на несколько шагов в сторону и остановились
там, мрачно глядя себе под ноги. Вся группа напоминала
живописную сцену на залитых светом зеленых театральных
подмостках.
— Сейчас же возвращайтесь в дом, все трое,— с неожи­
данной яростью проговорил Форэн.— Выйдете на дорогу че­
рез другую дверь. С ним вы не должны встретиться.
Ле-Карон сразу же повернул обратно, барон после ми­
нутного колебания тоже проявил готовность подчиниться и
устремился за ним. Последним в дверях скрылся высокий
молодой человек с бритой головой, который шагал с такой
небрежной медлительностью, что даже движения его длин­
ных ног казались циничными. Он один из всех держался
так, будто события этого дня не произвели на него никакого
впечатления.
— Мистер Крейн, я полагаю? — обратился Форэн к по­
трясенному утратой отцу.— Боюсь, вам уже известно все,
что мы можем сообщить.
Седобородый человек наклонил голову. Черты лица его
выражали подавленную страстность, и во взгляде было чтото исступленное, противоречившее сдержанной неподвиж­
ности лица. Однако, как выяснилось впоследствии, такое
выражение глаз, вполне естественное в минуту горя, было
присуще этому человеку и в обычном состоянии.
— Сэр,— проговорил он,— я вижу, к чему привели кар­
ты и вино, я вижу суд Господень за все то, чего я страшил­
ся.— И добавил с такой наивностью, которая при всей ее не­
уместности произвела впечатление скорее трагическое, чем
комическое: — И все фехтование, сэр. Я всегда был против
этого французского помешательства на призах за фехтова­
ние. Довольно с нас и футбола со всеми этими пари и раз­
ными грубостями в игре. Но футбол по крайней мере не ве­
дет к такому концу. Вы англичанин? — неожиданно обра­
тился он к Монку.— Что вы можете сказать об этом гнусном
убийстве?
— Могу сказать, что это действительно гнусное убийст­
во,— твердо ответил Монк.— Я говорил то же самое моему
другу полчаса тому назад.
— Вот как, а вы? — воскликнул старик, подозрительно
глядя на Форэна.— Вы, может быть, защищали дуэль?
— Сэр,— мягко заметил Форэн,— сейчас не время за240


щищать что бы то ни было. Если б ваш сын упал с лошади,
я не стал бы защищать лошадей: ваше право было бы ска­
зать о них все самое худшее. Если б он утонул при корабле­
крушении, я присоединился бы к вашему желанию, чтобы
все корабли очутились на дне морском.
Девушка смотрела на Форэна открытым, пристальным
взглядом, полным внимания и боли, но отец ее нетерпеливо
повернулся к Монку и сказал:
— Уж если вы англичанин, я хотел бы посоветоваться с
вами.
И он отошел с ним в сторону.
Но дочь его продолжала глядеть на Форэна, не двигаясь
и не произнося ни слова, и он тоже смотрел на нее с какимто необъяснимым интересом. Она была блондинка, как и ее
брат, с золотистыми волосами и бледным лицом, черты ко­
торого, хоть и неправильные, придавали ее облику какую-то
таинственную прелесть, еще более неотразимую, чем сама
красота. Ее глаза, прозрачные, как вода, сияли алмазами, и,
заглянув в них, француз вдруг понял с возрастающим и без­
отчетным волнением, что он встретился с чем-то гораздо бо­
лее положительным, нежели бесхарактерность сына или ог­
раниченность отца.
— Позвольте спросить вас, сэр,— ровным голосом сказа­
ла она,— кто эти трое, что сейчас были с вами? Убийцы мо­
его брата?
— Мадемуазель,— ответил он, сразу почувствовав, что
надобность скрывать и умалчивать отпала,— вы произнесли
страшное слово, и, Бог свидетель, это понятно. Но д' не хочу
притворяться перед вами. Я тоже держал в руках такое же
оружие и едва не совершил такое же убийство.
— Вы не похожи на убийцу,— спокойно возразила
она.— А они похожи. Тот человек с рыжей бородой, он про­
сто волк — хорошо одетый волк, что еще отвратительнее. А
другой — такой большой и важный, с большой черной боро­
дой и стеклом в глазу — разве он не ужасен?
— Согласитесь,— вежливо возразил Форэн,— что быть
хорошо одетым — еще не преступление. И точно так же, че­
ловек с бородой и моноклем вовсе не обязательно всегда
преступник — он сам может стать жертвой преступления.
— Только не с такой большущей бородой и не с таким
маленьким стеклышком,— уверенно возразила она.— Прав­
да, я видела их издалека, но убеждена, что не ошибаюсь.
— Я знаю, вы считаете всякого дуэлянта преступником,
241


который должен быть наказан,— голос Форэна прозвучал
довольно хрипло,— но я сам...
— Вовсе нет,— возразила она.— Я только считаю, что
эти дуэлянты должны быть наказаны. И для того, чтобы вы
могли судить о том, что я думаю и чего не думаю, поручаю
вам наказать их,— закончила она, и ее бледное лицо вдруг
озарилось загадочной и ослепительной улыбкой.
Наступила неловкая пауза, а потом она спокойно доба­
вила:
— Вы и сами что-то заметили. Вы, наверное, уже дога­
дываетесь, как все произошло и что за всем этим кроется.
Ведь вы знаете: тут случилось что-то плохое, нечто худшее,
чем ссора за карточным столом.
Он поклонился ей с видом человека, принявшего упрек
старого друга:
— Мадемуазель, ваше доверие я почитаю за честь. И ва­
ше поручение тоже.
Затем быстро выпрямился и обратился к ее отцу, кото­
рый приближался к ним, продолжая беседовать с Монком.
— Мистер Крейн,— решительно произнес Форэн.— Я
прошу вас довериться мне. Этот джентльмен, а также и дру­
гие ваши соотечественники, на которых я могу сослаться,
надеюсь, подтвердят, что я заслуживаю вашего доверия. С
местными властями я уже связался, и вы можете считать
меня их представителем. Я гарантирую вам, что за всеми
людьми, принимавшими участие в этом ужасном деле, уста­
новлено наблюдение, и ничто не помешает свершиться пра­
восудию. Если вы окажете мне честь и встретитесь со мной
в Париже на следующей неделе после вторника, я смогу, ве­
роятно, дать вам более подробные сведения по интересую­
щему вас вопросу. А покуда я готов заняться всеми необхо­
димыми формальностями, связанными с... покойным.
Глаза Крейна-старшего все еще враждебно горели, но он
поклонился им, и друзья, ответив на поклон, снова направи­
лись вверх по крутой тропинке к дому. Как и в предыдущий
раз, француз остановился возле парников и указал на раз­
битое стекло.
— Пока это — самая большая брешь во всей истории,—
сказал он.— Она зияет, как врата ада.
— Это? — удивился Монк.— Да ведь стекло могли раз­
бить когда угодно!
— Его разбили сегодня утром,— ответил Форэн.— Или
эКе... во всяком случае, осколки недавние. И под рамой на
242


земле — свежий след каблука. Один из этих джентльменов,
спускаясь к месту дуэли, наступил прямо на стекло. Поче­
му?
— Ну, знаете ли,— заметил Монк,— ведь сказал же
Лоррен, что вчера вечером был вдребезги пьян...
— Но не сегодня утром. Допускаю, что вдребезги пья­
ный человек мог среди бела дня угодить ногой в стекло пар­
никовой рамы у себя под носом, но сомневаюсь, чтоб он мог
так ловко вытащить ногу. Если б он был пьян, он попался
бы, как в ловушку,— споткнулся б и упал, и здесь было бы
гораздо больше осколков. На мой взгляд, этот человек был
не пьян, а слеп.
— Слеп! — повторил Монк, чувствуя холодок у себя на
спине.— Но среди этих людей нет слепых! Нельзя ли найти
иное объяснение?
— Можно,— ответил Форэн.— Все происходило в темно­
те. И это — самая темная сторона дела.
Всякий, кто вздумал бы проследить путь двух друзей в
следующий четверг вечером, когда сумерки зажгли много­
цветные огни Парижа, предположил бы, что у них нет иного
намерения, как бесцельно бродить из кафе в кафе. Однако в
действительности их путь, извилистый и запутанный, был
точно намечен последовательной стратегией детектива-лю­
бителя. Прежде всего Форэн намеревался увидеть графи­
ню — все еще здравствующую вдову вельможи, который
пятнадцать лет назад был убит на дуэли на том же самом
месте. Он отправился, чтобы в буквальном смысле слова
увидеть ее, а не увидеться с нею. Ибо ограничился тем, что
уселся за столиком перед кафе, расположенном напротив ее
дома, заказал аперитив и ждал, покуда графиня не вышла
из дома, направляясь к своей карете. Она оказалась дамой с
очень черными бровями и красивым лицом, напоминаю­
щим, однако, не живой цветок, а безжизненное произведе­
ние искусства,— словно портрет с крышки саркофага. Когда
она уехала, Форэн быстро заглянул в старинный медальон,
который извлек из кармана убитого, одобрительно кивнул и
ушел, направляясь на этот раз через Сену в менее аристок­
ратическую, более коммерческую часть города. Быстро
пройдя улицу, вдоль которой высились солидные здания
банков и прочих учреждений, друзья остановились возле
большого отеля, сооружения столь же громоздкого, как и со­
седние, с той только разницей, что перед ним на тротуаре
243


были расставлены столики. Их разделяли декоративные ку­
сты, а сверху был натянут большой тент с красными и белы­
ми полосами, под которым в дальнем углу они увидели в зе­
леноватом свете угасавшего заката массивную черную фи­
гуру барона Брюно, сидевшего за столиком вместе с двумя
своими друзьями. Полосатый тент закрывал от взгляда верх
его высокого черного цилиндра, и Монку почудилось, что
барон похож на черную ассирийскую кариатиду, поддержи­
вающую все здание; вероятно, большая прямоугольная бо­
рода барона наводила на мысль о древнем Вавилоне. В глу­
бине души англичанин ощущал готовность разделить мне­
ние своей соотечественницы, однако Форэн его, очевидно,
не разделял,— ибо он уселся за их столик и стал проявлять
неожиданное благодушие, общительность и даже веселость.
Он велел подать вина, усиленно угошал им, потом завязал
оживленную беседу; и прошло по меньшей мере полчаса,
прежде чем наш вымышленный наблюдатель, идущий по его
следу, мог бы видеть, как он поднялся из-за столика и, с
прежней сдержанностью раскланявшись с тремя приятеля­
ми, вновь пустился в свое необычайное путешествие.
Его зигзагообразный маршрут по освещенному городу
привел друзей вначале к телефонной будке, а затем к две­
рям какого-то учреждения, куда, как вскоре понял Монк,
было доставлено на экспертизу тело убитого. Оттуда Форэн
вышел очень мрачный, словно удостоверился в какой-то от­
вратительной истине, но не сказал ни слова и продолжал
свой путь, пока не добрался до главного полицейского уп­
равления, где провел некоторое время, совещаясь с началь­
ником при закрытых дверях. Затем, быстро и молча шагая,
он вернулся на противоположный берег Сены и, достигнув
тихих парижских кварталов, вошел в старые белые ворота,
ведущие к зданию, которое некогда было отелем — в ста­
ринном и аристократическом значении этого слова — и где
теперь также помещался отель — заведение, гораздо более
коммерческое, но на редкость спокойное. Пройдя вестибюль
и коридоры, он вышел в сад, настолько отгороженный от
внешнего мира, что золотисто-зеленое вечернее небо каза­
лось натянутым полосатым тентом, вроде того красно-белого
тента, под которым расположился угрюмый барон. Под де­
ревьями за столиками кое-где сидели люди в вечерних кос­
тюмах, но Форэн, не задерживаясь, прошел мимо них к на­
ружной лестнице, возле которой за столиком увидел золото­
волосую девушку в сером. Это была Маргарет Крейн. Она
244


взглянула на него и едва слышно, будто у нее перехватило
дыхание, вымолвила:
— Вы узнали что-нибудь новое об убийстве?
Но не успел он ответить, как на лестнице показался ее
отец, и Форэн невольно подумал, что серое платье девушки
удивительно гармонирует с окружающей обстановкой, а ста­
ромодное черное и подчеркнуто строгое одеяние старого
джентльмена как бы выражает протест пуританина, попав­
шего в сады «кавалеров».
— Да, об убийстве,— подхватил он громким и резким
голосом,— вот о чем мы желаем знать. Об убийстве, сэр!
— Мистер Крейн,— ответил ему Форэн,— надеюсь, вам
известно, с каким сочувствием я отношусь к вам; однако
должен предупредить вас, что в подобных обстоятельствах
следует выражаться с крайней осмотрительностью- Если
дойдет до суда, ваш иск отнюдь не станет основательнее от­
того, что вы позволяли себе оскорблять этих джентльменов,
хотя бы и не публично. Кроме того, я обязан сообщить вам,
что не только дуэль велась в соответствии с правилами, но и
сами эти господа — видимо, люди вполне добропорядочные.
— То есть как это? — возмутился старый джентльмен.
— Откровенно признаюсь вам, что виделся с ними еще
раз,— сказал Форэн.— Мало того, я весело провел в их об­
ществе целый вечер, вернее — намеревался провести его ве­
село. Вынужден заметить, однако, что они расположены ве­
селиться не больше, чем вы бы им того пожелали. Я сказал
бы даже, что у них манеры обыкновенных деловых людей,
вроде вас, например. Честно говоря, я попытался заставить
их выпить и пробовал затеять с ними игру в карты, но барон
и его друзья холодно отказались, сославшись на дела, и, ог­
раничившись черным кофе, мы расстались после короткого
и крайне любопытного разговора.
— О. значит, они еще хуже, чем я думала,— сказала де­
вушка.
— Вы быстро делаете заключения, мадемуазель,— заме­
тил Форэн с растущим восхищением.— Я тоже попытался
подойти к делу с этой стороны, хотя бы ради опыта. И прямо
сказал нашему другу барону: «До тех пор, пока я считал,
что вы — компания пьяниц и игроков, я рассматривал это
происшествие как пьяный инцидент. Но, позвольте заме­
тить вам, когда пожилые люди, сами трезвые и равнодуш­
ные к игре, заманивают к себе юношу, почти мальчика, и
начинают играть с ним в карты, это выглядит не очень кра245


сиво. Вы знаете, что говорят в таких случаях: если старый
человек берется за карты, то, вероятно, он просто старый
шулер. А уж если он берется за шпагу, чтобы заткнуть про­
тивнику рот, то, значит, он действительно шулер и негодяй.
— И что они сказали на это? — спросила девушка.
— Мне тяжело повторять их слова,— ответил Форэн,—
для меня они были крайне неприятной неожиданностью.
Когда я как будто совсем припер их к стене, Ле-Карон, тот
рыжебородый, который нанес смертельный удар, сам набро­
сился на меня, как человек, отказавшийся от всякого при­
творства. «Я не говорю дурно о мертвых,— заявил он раз­
драженно и злобно,— но вы вынудили меня объясниться без
всяких недомолвок. Могу только сказать, что не мы, пожи­
лые люди, втянули в попойку этого юношу, а он втянул нас.
Он явился в замок почти пьяный и настоял на том, чтобы
барон послал в гостиницу за шампанским,— у нас, людей
умеренных и трезвых, в погребе не было ни бутылки. Это он
настоял на игре в карты; это он издевался над нами за то,
что мы якобы боимся играть; и под конец бросил ни на чем
не основанное, возмутительно наглое и нестерпимое оскорб­
ление: обвинил в мошенничестве».
— Я не верю этому,— сказал Крейн, а дочь его молчала,
повернув бледное вдумчивое лицо к детективу-любителю,
продолжавшему свое повествование.
— «О, я не прошу верить мне на слово,— так говорил
Ле-Карон.— Спросите самого Лоррена, спросите самого док­
тора Вандама, который ходил в гостиницу за вином и поэто­
му не присутствовал в доме, когда произошла ссора. Он за­
держался там и вряд ли сожалеет теперь, что не замешан в
эту историю. Он, как и я, гордится своими «буржуазными»
взглядами на такие дела. Наконец спросите хозяина гости­
ницы: он вам скажет, что вино было куплено вечером, зна­
чительно позже, чем приехал молодой человек. Справьтесь
на вокзале: вам скажут, когда он приехал. Вы сами легко
можете проверить мои слова».
— Вижу по вашему лицу,— тихо сказала девушка,— что
вы все проверили. И все оказалось правдой.
— Вашему взору открыто сердце событий,— ответил Фо­
рэн.
— Да, но зато от моего взора сокрыты сердца этих гос­
под,— сказала она.— Там, где должны быть сердца,— пус­
тота.
246


— Вы по-прежнему считаете их злодеями,— проговорил
Форэн.— И можно ли упрекать вас за это?
— Злодеями! — воскликнул старый джентльмен.— Кто
же, ^ак не они, убил моего сына?
— Я могу вам только советовать,— заметил француз.—
Я знаю, вы не верите, что дуэлянт может быть достойным
человеком. Я только говорю, что эти дуэлянты — по-види­
мому, всеми уважаемые люди. Я не только проверил то, что
они мне рассказали, но поинтересовался также их прошлым.
Эти люди занимаются коммерцией, дело у них солидное и
весьма крупное. Я имею доступ к полицейским досье, и лю­
бой скандал, связанный с ними, был бы мне известен. Про­
стите меня, если я скажу, что, по моему мнению, дуэль
иногда бывает оправданна. Но эту дуэль я не собираюсь оп­
равдывать. Я только предупреждаю вас, что, возможно, им
удастся оправдать ее в глазах французского общества.
— Да, да,— проговорила девушка.— Чем больше вы о
них говорите, тем ужаснее они становятся. О, нет страшнее
человека, который всегда может оправдаться. У честных лю­
дей бывают слабости, как у моего бедного брата, но негодяи
всегда безупречны. Есть ли на свете что-нибудь более ко­
щунственное, чем суд над заведомым негодяем, когда его
дело «чистое», как выражаются адвокаты? Судья с торжест­
венным видом выносит приговор, присяжные соглашаются,
полиция повинуется, и все идет как по маслу. Что может
быть отвратительнее запаха этого масла! В такие минуты я
чувствую, что не в силах ждать, покуда Судный день взло­
мает их повапленные гробы.
— Именно в такие минуты я дерусь на дуэли,— тихо
проговорил Форэн.
— В такие минуты? — вздрогнув, повторила она.
— Да,— ответил француз, поднимая голову.— Мадемуа­
зель, вы сейчас выступили в защиту настоящей дуэли. Вы
доказали, что бывают случаи, когда джентльмен имеет пра­
во обнажить шпагу. В такие минуты я совершаю преступ­
ный, кровавый поступок, который вызывает у вас й вашего
отца столь глубокое отвращение. Тогца-то я и становлюсь
убийцей. Когда нет ни единой трещинки в гробах и когда я
не в силах ждать Божьего суда. Но позвольте напомнить,
что вы еще не выслушали до конца рассказ о людях, повер­
гших вас в траур.
Крейн ію-прежнему смотрел на него с холодной подозри­
тельностью, однако его дочь, как и предполагал Форэн, об247


ладала большей интуицией. Она пристально глядела ему в
лицо, и глаза ее светлели.
— Неужели же вы...— Она замолчала, не окончив фра­
зу.
— Да,— проговорил он.— И будучи человеком крово­
жадным, я не имею права оставаться в столь уважаемом об­
ществе. Да, мадемуазель, я вызвал на дуэль того, кто убил
вашего брата.
— На дуэль! — с возмущением воскликнул мистер
Крейн.— Еще одна дуэль... еще одно кровопролитие!
Он задыхался от гнева. Но девушка поднялась из-за сто­
ла и остановила его царственным движением руки.
— Нет, отец,— сказала она.— Этот джентльмен — наш
друг, и он доказал мне, что мы были не правы. Теперь я
знаю, что во французском остроумии гораздо больше смыс­
ла, чем мы думали. Да, да, и во французской дуэли тоже.
Форэн покраснел и проговорил, понизив голос:
— Мадемуазель, источник моего вдохновения — англий­
ский.
И тотчас с коротким поклоном удалился в сопровожде­
нии Гарри Монка, поглядывавшего на него с веселым недо­
умением.
— Не могу надеяться, что это я английский источник ва­
шего вдохновения,— заметил Монк легкомысленным тоном..
— Вздор,— раздраженно прервал его француз.— Вер­
немся к делу. Я знал, что взгляды Крейна-отца на дуэль и
ваши совпадают и что это помешает вам представлять мои
интересы в поединке, и поэтому обратился к секундантам
убитого. Мне кажется, молодой Лоррен будет очень поле­
зен — он поможет нам разобраться в этом таинственном де­
ле. Я с ним побеседовал и убедился в его необычайной ода­
ренности.
— А со мной вы беседовали годами,— смеясь, сказал
Монк,— и убедились в моей необычайной тупости.
— В вашей необычайной искренности,— возразил Фо­
рэн.— Вот почему я не обратился к вам за помощью.
Принципы Монка не помешали ему, однако, присутство­
вать при этом новом поединке, который был подготовлен по­
спешно и даже с нарушением некоторых правил. Так что
прогулки Монка в обществе его странного друга, которые
стали под конец казаться каким-то тяжким сном, запутан­
ным и повторяющимся, опять привели его через несколько
дней на лужайку перед Шато д’Ораж, на место прежних ду248


элей. На этот раз сад барона Брюно был выбран по желанию
его друзей; но в этой уступке было что-то зловещее, и они
сами это чувствовали. Они были настолько не расположены
задерживаться там, где уже раз пировали и сражались, что
оставили автомобиль барона у ворот, чтобы немедленно вер­
нуться в Париж. Форэн еще раньше заметил, что у барона
почти нет привязанности к своему замку, а теперь, каза­
лось, он и его друзья возвратились в эти места, как возвра­
щаются привидения. Человек предубежденный, вроде Мар­
гарет Крейн, сказал бы, что они предчувствовали роковую
развязку. Однако гораздо правдоподобнее и убедительнее
было бы предположить, что их, людей тихих и добропоря­
дочных, вполне естественно угнетала необходимость вновь
посетить место единственного, невольно совершенного ими
кровопролития. Как бы то ни было, но смуглое лицо барона
выглядело унылым и мрачным, а Ле-Карон, стоявший со
шпагой в руке на той же лужайке, был так бледен, что его
рыжая борода казалась окрашенной в ярко-красный цвет
или даже фальшивой. Монку почудилось, что блестящее ос­
трие его шпаги слегка колебалось, словно державшая ее ру­
ка дрожала.
Старый парк, затенецный высокими соснами, стоял за­
брошенный и почти бесцветный в своем запустении; прой­
дут столетия, думал Монк, а парк останется все таким же.
Белый утренний свет усиливал серые тона, и Монк поймал
себя на мысли, что его окружает пепельно-бледная расти­
тельность доисторических эпох. Видимо, сказывалось нерв­
ное перенапряжение последних дней. Предстояла третья ду­
эль на том месте, где две предыдущие имели смертельный
исход, и он не мог избавиться от опасений — не суждено ли
его другу стать третьей жертвой. Во всяком случае, подго­
товка дуэли, по его мнению, непереносимо затянулась. Ле­
Карон затеял вполголоса продолжительное совещание с уг­
рюмым бароном, и даже секунданты Форэна — молодой
Лоррен и доктор — больше были склонны медлить и шеп­
таться, чем переходить к делу. Все это было тем более
странно, что сама схватка, когда она наконец произошла,
завершилась в одно мгновение, словно ловкий цирковой номер.
Едва успели скреститься шпаги противников, как Ле-Ка­
рон оказался обезоруженным. Его сверкающая шпага, слов­
но живая, выскользнула у него из пальцев, вращаясь, пере­
летела через стену парка — и слышно было, как стальной
249


клинок со звоном ударился о каменистую дорогу. Форэн
обезоружил его одним поворотом кисти.
Форэн выпрямился и, отсалютовав шпагой, сказал:
— Джентльмены, если вы удовлетворены, я, со своей
стороны, вполне удовлетворен, тем более что причина ссоры
была не столь велика. Можно считать, что честь обеих сто­
рон восстановлена. К тому же, как мне кажется, джентльме­
ны торопятся обратно в Париж?
Монк уже давно понял, что его друг не склонен углуб­
лять ссору: он много раз отзывался о своих противниках как
о спокойных, солидных торговцах. Вместе с тем у англича­
нина возникло странное ощущение — видимо, своего рода
нервная реакция,— будто люди эти вдруг потеряли свою
значительность, стали зауряднее и уродливее. Орлиный нос
Ле-Карона напоминал теперь обычный крюк; прекрасный
костюм сидел на нем как-то неловко, точно на кукле, наря­
женной наспех; и даже солидный и важный барон походил
скорее на большой ман'екен из портняжной мастерской. Но
самое странное впечатление произвел на него второй секун­
дант Ле-Карона, бритоголовый Баланс: он стоял позади
всех, широко расставив ноги, и невесело ухмылялся. Когда
барон в сопровождении побежденного дуэлянта с мрачным
видом направился через калитку к ожидавшему их на доро­
ге автомобилю, Форэн подошел к Балансу и (к вящему
удивлению Монка) вступил с ним в быстрый, но негромкий
разговор, продолжавшийся несколько минут. Только когда
Брюно из-за ограды громко позвал Баланса, тот повернулся
и вышел из парка.
— Бандиты уходят со сцены! — неожиданно весело вос­
кликнул Форэн.— А теперь мы, четверо сыщиков, отпра­
вимся наверх и осмотрим бандитское логово.
И он стал подыматься вверх по крутому склону к замку,
а за ним цепочкой потянулись остальные. На полпути
Монк, следовавший сразу же за своим другом, внезапно
проговорил:
— Итак, вы все-таки не убили его?
— А я и не хотел его убивать,— ответил француз.
— Чего же вы хотели?
— Выяснить, умеет ли он фехтовать,— ответил Фо­
рэн.— Оказывается, нет.
Озадаченный Монк молча разглядывал прямую спину
идущего впереди него высокого человека, пока Форэн не за­
говорил опять:
250


— Помните, старый Крейн рассказывал, что его несчаст­
ный сын получал призы за фехтование! А рыжебородый Ле­
Карон едва умеет держать шпагу в руке. Это вполне естест­
венно: ведь, как я уже говорил, он всего лишь солидный
коммерсант и привык иметь дело с золотом, а не со сталью.
— Но постойте, любезнейший! — раздраженно восклик­
нул Монк, обращаясь к спине своего друга.— Что же, черт
побери, все это значит? Убит же Крейн на дуэли?
— Никакой дуэли не было,— не оборачиваясь, прогово­
рил Форэн.
Доктор Вандам, шедший сзади Монка, издал короткий
возглас изумления.
Однако, несмотря на все расспросы, Форэн ничего боль­
ше не сказал, пока они не очутились опять в длинной ком­
нате, где по стенам висело оружие и стоял комод из черного
дерева со зловещими херувимами, казавшимися еще чернее,
чем прежде. Форэн смутно чувствовал какое-то противоре­
чие между их окраской и формой, оно казалось ему кощун­
ственным. Черные херувимы были как бы участниками Чер­
ной Мессы, символизируя мысль о том, что преисподняя —
перевернутая копия неба, вроде пейзажа, отраженного в
озере.
Стряхнув с себя минутное наваждение, он склонился над
ящиками комода, а потом заговорил, и тон у него был не
очень серьезный.
— Мосье Лоррен, вы знаете этот дом,— сказал он,— по­
лагаю, знаете и этот комод и даже этот ящик. Его, как вид­
но, недавно открывали.
Действительно, ящик был задвинут неплотно, я Форэн
рывком вытащил его из комода. Молча он отнес его в круг­
лую комнату, поставил на карточный стол и предложил
трем своим спутникам придвинуть стулья и сесть ближе к
столу. Ящик был наполнен старинными вещами, какие
встречаются в антикварных лавках,— их особенно любил
описывать Бальзак: потемневшие монеты, потускневшие
драгоценности и разные безделушки, о которых рассказыва­
ют столько историй, вымышленных и правдивых.
— Ну, и что дальше? — спросил Монк.— Вы намерены
извлечь что-нибудь из ящика?
— Не совсем так,— ответил следователь.— Я, пожалуй,
лучше положу в него кое-что.
Он вынул из кармана медальон с потемневшим портре­
том и в задумчивости подержал его на ладони.
251


— Теперь мы должны задать себе вопрос,— продолжал
он, обращаясь к своим помощникам.— Почему молодой
Крейн носил с собой медальон с портретом графини?
— В Париже он вел весьма рассеянную жизнь,— мрачно
заметил доктор Вандам.
— Но если графиня хорошо его знала,— возразил Форэн,— то странно, почему она осталась равнодушной к его
печальной кончине.
— Быть может, она слишком хорошо его знала,— со
смешком предположил Лоррен.— Или же, хоть это неприят­
но говорить, она могла обрадоваться, что избавилась от него.
Про нее рассказывают кое-что и похуже: когда ее муж, ста­
рый граф...
— Вы знаете этот дом, мосье Лоррен? — повторил Форэн, глядя ему прямо в глаза.— Я думаю, этот медальон был
взят отсюда.— И он бросил его в ящик на груду разноцвет­
ных диковинок.
Глаза Лоррена, словно два черных алмаза, с вожделени­
ем остановились на этой груде. Казалось, он был слишком
взволнован, чтобы говорить.
Форэн продолжал излагать свои предположения:
— Я думаю, бедняга Крейн нашел медальон здесь. Или
же кто-то другой нашел его и передал Крейну. Или же ктото... Кстати, взгляните — итальянская цепочка пятнадцато­
го века, подлинный Ренессанс, если я не ошибаюсь. О, здесь
есть настоящие ценности, мосье Лоррен, ведь вы, кажется,
знаток таких вещей.
— Да, я немного разбираюсь в Ренессансе,— ответил
Лоррен, а бледный доктор Вандам метнул на него из-под оч­
ков какой-то странный взгляд.
— Мне думается, здесь еще было кольцо,— продолжал
Форэн.— Я положил на место медальон. Не соблаговолите
ли вы мосье Лоррен положить на место кольцо?
Лоррен, все еще улыбаясь, поднялся и двумя пальцами
вытащил из жилетного хармана небольшое золотое кольцо с
зеленым камнем.
В следующее мгновение Форэн выбросил вперед руку и
поймал его запястье. Но это стремительное, как удар шпаги,
движение все же запоздало. Пока мосье Вальдо Лоррен, на­
дев старинное кольцо на палец, неподвижно стоял и улы­
бался, можно было успеть сосчитать до пяти. Потом ноги его
скользнули по гладкому полу, и сн повалился, уже мерт­
вый, на стол, рассыпав черные кудри по груде драгоценного
252


хлама. Почти одновременно с этим доктор Вандам отскочил
к окну, выпрыгнул из него и, как кошка, бросился бежать
вниз по склону.
— Не двигайтесь,— невозмутимо проговорил Форэн.—
Полиция сделает свое дело. Я организовал за ними слежку в
Париже еще в тот день, когда осмотрел труп Крейна.
— Но ведь вы и раньше видели рану у него на теле! —
воскликнул его обескураженный друг.
— Не на теле, а на пальце,— ответил Форэн.
Минуту или две он молча стоял над мертвым Лорреном,
глядя на него через стол с жалостью и еще каким-то чувст­
вом, близким к восхищению.
— Странно,— проговорил, наконец, Форэн,— что он
умер именно здесь, уткнувшись головой в этот мусорный
ящик; он был рожден среди таких диковинок и очень ценил
их. Вы, конечно, заметили, что он еврей, но, честное слово,
он был гениален. Не хуже вашего молодого Дизраэли. Лор­
рен тоже мог бы добиться успеха. Какие-нибудь две-три
ошибки, вроде разбитой в темноте парниковой рамы,— и
вот он лежит мертвый среди мертвого хлама, словно в лавке
ростовщика, где он появился на свет.
В следующий раз Форэн встретился со своими друзьями
в одной из комнат Sûreté’. Монк немного запоздал; все уже
сидели вокруг стола, и это зрелище поразило его. Разумеет­
ся, он не удивился, увидав старого Крейна и его дочь, сидев­
ших напротив Форэна; он также без труда догадался, что
председательствовавший за столом человек с белой бородой
и красной ленточкой в петлице не кто иной, как начальник
полиции. Но голова у него пошла кругом при виде широких
плеч, коротко стриженных волос и бледного красивого лица
молодого Баланса, второго секунданта Ле-Карона.
Когда Монк вошел, старый Крейн произносил речь, как
всегда преисполненную сдержанным негодованием и созна­
нием собственной правоты:
— Я посылаю своего сына с деловым поручением к со­
лидной фирме «Миллер, Мосс и Хартман»,— это одна из
крупнейших компаний в цивилизованном мире, сэр, с фи­
лиалами в Америке и в колониях, по величине не уступаю­
щая Английскому банку. И что же происходит? Не успел он
еще ступить на вашу землю, как его заманивают ~в компа*

Sûreté — охранная полиция (франц.).
253


нию игроков, пьяниц и дуэлянтов и закалывают в варвар­
ской стычке.
— Мистер Крейн,— вежливо обратился к нему Форэн.—
Простите, но я должен возразить вам и одновременно при­
нести свои поздравления. Я сообщу вам самые радостные ве­
сти, какие только может услышать отец в таком горе. Вы
несправедливы к своему сыну. Он не пил, не играл и не
дрался на дуэли. Он во всем был послушен вам. Свое время
он целиком посвятил переговорам с господами Миллером,
Моссом и Хартманом; он умер, отстаивая ваши интересы,
умер, но не предал вас*
Девушка быстро подалась вперед; бледное лицо ее лучи­
лось трепетным светом.
— Что это значит? — спросила она.— Кто же эти люди
со шпагами и такими гнусными лицами? Что они делали?
Кто они?
— На это я отвечу вам так,— спокойно проговорил
француз,— эти люди — господа Миллер, Мосс и Хартман,
хозяева одной из крупнейших фирм в цивилизованном ми­
ре, не уступающей по величине Английскому банку.
Сидящие за столом в оцепенении молчали. Говорил
только Форэн, но теперь его голос звучал по-иному, в нем
слышался вызов:
— О, как мало вы, богатые властители современного ми­
ра, знаете о современном мире! Что знаете вы о Миллере,
Моссе и Хартмане, кроме того, что они имеют отделения во
всех странах и что фирма их по величине не уступает Анг­
лийскому банку? Вы знаете, что они добрались до самых от­
даленных уголков земли, но разве вы знаете, откуда они са­
ми явились? Разве кого-нибудь ставят в известность, если у
фирмы меняются владельцы или у владельцев меняются
имена? Миллер, скорее всего, умер лет двадцать тому на­
зад — если он вообще когда-нибудь существовал. Возможно,
он на самом деле не Миллер, а Мюллер, а может быть, вовсе
и не Мюллер, а Мозэс. В наше время для таких личностей
открыт доступ через черный ход в любую фирму, а спраши­
ваем ли мы, откуда, из какой сточной канавы они вышли? А
вы еще думаете, что ваш сын погиб оттого, что посещал мю­
зик-холлы, и вы хотите закрыть все таверны, чтобы уберечь
его от дурного общества. Поверьте, уже лучше закрыть тог­
да банки.
Маргарет Крейн все еще, не отрываясь, глядела на него
лучистыми глазами.
254


— Но. Бога ради, что же произошло? — воскликнула
она.
Следователь слегка повернулся на стуле и сдержанным
жестом указал на сидящего за столом Баланса, чье лицо ка­
залось высеченным из цветного камня.
— Среди нас находится человек,— сказал Форэн,— ко­
торому эта удивительная история известна во всех подроб­
ностях. Относительно его собственной истории нам трево­
житься нечего. Из пяти человек, принимавших участие в
этом трагическом фарсе, он, безусловно, самый честный и
потому единственный, кто сидел в тюрьме за преступление,
порожденное страстью; страсть толкнула на путь преступле­
ний того, кто был прежде веселым донжуаном. Это позволи­
ло более респектабельным негодяям накинуть ему петлю на
шею, и потому сегодня он скорее беглец, чем предатель. В
ту ужасную ночь он держал свечу, освещая дорогу дьяволу,
но не поклонялся ему. Во всяком случае, тем дьяволам он не
поклонялся.
Наступила продолжительная пауза. Наконец застывшие
губы бритоголового Аполлона зашевелились, и он заговорил:
— Я не буду досаждать вам подробным рассказом о лю­
дях, которым мне пришлось служить. Их настоящие имена
не Лоррен, Ле-Карон и тому подобное, так же как и не Мил­
лер, Мосс и тому подобное, хотя в обществе они известны
под первыми, а в деловом мире — под вторыми. Сейчас нам
нет нужды беспокоиться об их настоящих именах, сами они,
я уверен, никогда об этом не беспокоились. Это крупные
международные ростовщики; я был в их власти, они держа­
ли меня при себе в качестве телохранителя, чтобы разорен­
ные ими люди не могли расправиться с ними по заслугам.
Драться на дуэли было им так же мало свойственно, как
участвовать в крестовых походах. С графиней я тоже немно­
го знаком. К этому делу она не имеет никакого отношения,
я только снял у нее ненадолго замок д’Ораж. Однажды вече­
ром Лоррену — несмотря на молодость, он был у них глава­
рем, и вообще он самый ловкий негодяй в Европе — вздума­
лось изучить содержимое ящика, который он вытащил из
черного комода и поставил на круглый карточный стол. Сре­
ди странных вещей он нашел там итальянское кольцо и,
сказав нам, что оно отравлено, стал объяснять его устройст­
во: в таких игрушках он разбирался неплохо. И вдруг он
молниеносным движением рук прикрыл ящик, словно скуп­
щик краденого, услышавший шаги полицейского. Он тут же
255


спохватился и вновь принял обычный спокойный вид —
опасности не было. Но это движение говорило о его про­
шлом. Виной переполоху был человек, который незаметно
появился и молча стоял у французского окна. Это был
стройный светловолосый молодой человек в изящном костю­
ме и шелковом цилиндре, который он снял, входя в комна­
ту. «Мое имя — Крейн»,— проговорил он чуть смущенно и
протянул руку, которую Лоррен пожал с большой теплотой.
Остальные присоединились к его радушному приветствию, и
вскоре я понял, что это — компаньон какой-то солидной
фирмы, с которой им предстояло вести переговоры о слия­
нии. В круглом зале все были приветливы и веселы, но ког­
да молодой Крейн, оставив цилиндр и перчатки на столе
возле ящика, последовал за старым Брюно во внутренние
комнаты, переговоры, видимо, пошли не так-то гладко. Сам
я не совсем понимал в чем дело, но наблюдал за остальными
тремя, а они понимали все. И я пришел к выводу, что Брю­
но от их имени делал новому младшему партнеру предложе­
ние, с точки зрения Брюно более чем приемлемое и совер­
шенно неприемлемое с точки зрения юного Крейна. Вначале
они не сомневались в успехе, но беседа во внутренних ком­
натах все продолжалась, и Вандам с Ле-Кароном стали
мрачно переглядываться. Потом к нам донесся громкий не­
годующий голос: «Вы хотите сказать, сэр, что на этом дол­
жен пострадать мой отец?» И после неразборчивого ответа:
«Ваше доверие, сэр? Я дорожу доверием своего отца. И не­
медленно доведу до его сведения об этом поразительном
предложении... Нет, сэр, меня подкупить нельзя». Я следил
за лицом Лоррена, оно вдруг стало старым, как пожелтев­
ший пергамент, а глаза блестели, как старинные камни,
разбросанные по столу.
Он нагнулся вперед и, приблизив губы к уху Вандама,
проговорил: «Его нельзя выпустить отсюда. Если он выйдет
из этого дома, погибнет все наше дело».— «Но мы не можем
задержать его»,— прошептал доктор; у него зуб на зуб не
попадал. «Не можем! — словно в оцепенении повторил Лор­
рен.— О, все можно сделать. Правда, до сих пор мне не при­
ходилось...» Он достал из ящика отравленное кольцо. Затем
поспешно вынул из цилиндра, оставленного юношей, пер­
чатку. Из-за двери в это время снова послышался громкий
возмущенный голос: «Я сообщу ему о том, что вы просто
шайка воров!» — и Лоррен быстро сунул кольцо в палец
перчатки, а уже в следующее мгновение ее владелец вор256


вался в комнату. Он с треском расправил свой цилиндр, на­
дел его, яростно натянул перчатки и устремился к француз­
скому окну. Широко распахнув створки, он шагнул навстре­
чу закату и упал мертвый на траву. Помню, как катился
вниз по склону его высокий цилиндр и как ужасно было это
зрелище — цилиндр еще катился между кустов, а юноша
лежал неподвижный.
— Он умер, как солдат, защищая знамя,— сказал Фо­
рэн.
— Вы наверное уже сами догадались, что произошло по­
том,— продолжал Баланс.— В ту ночь сам дьявол вдохновил
Лоррена — ему принадлежит идея всей этой инсценировки,
продуманной до мельчайших деталей. В каждом убийстве
самое трудное — спрятать труп. И он решил не прятать, а
показать его всем. Он решил, так сказать, сделать его цент­
ром внимания. Лоррен расхаживал взад и вперед по залу,
его подвижное лицо все время менялось, отражая работу
мыслей, и вдруг он заметил скрещенные шпаги над ками­
ном. «Этот человек убит на дуэли,— сказал он.— В Англии
он бы погиб на охоте, в России — при взрыве бомбы. А во
Франции он убит на дуэли. Если мы все возьмем на себя ма­
лую вину, никто не будет доискиваться до большой. Непло­
хое правило для признаний»,— у него на лице снова заигра­
ла зловещая усмешка. И он инсценировал не только дуэль,
но и пьяную ссору, которая должна была все объяснить. Они
не солгали, утверждая, что за шампанским послали уже по­
сле появления юноши. За ним действительно не посылали
до приезда Крейна. За ним послали только после его смерти..
Они старательно разбросали карты, перевернули кресло, не
упустили ничего. Только вот карты они не перетасовали, и
мосье Форэн это заметил. Потом с Ле-Карона — у него на­
ружность самая приметная — сняли фрак, то же самое про­
делали с мертвым юношей, а затем Лоррен спокойно прон­
зил шпагой сердце, которое уже не билось. Так он совершил
второе убийство, еще ужаснее первого. Потом в темноте, не­
задолго до зари, они перенесли тело вниз, чтобы день застал
его уже лежащим на месте дуэли. Лоррен предусмотрел
множество мелочей: он вынул из комода миниатюрный пор­
трет графини и положил его в карман убитого, чтобы наве­
сти на ложный след,— и это отчасти ему удалось. Он не тро­
нул письма мистера Крейна, потому что в нем содержится
предостережение против беспутства, лишь подчеркивавшее
правдоподобие всей инсценировки. Все было рассчитано и
9 Г. Честертон том 3
257


предусмотрено, и если бы Ле-Карон не угодил в темноте но­
гой в парниковую раму, то, вероятно, даже мосье Форэн не
отыскал бы в этой истории неувязки.
Маргарет Крейн твердыми шагами вышла из канцелярии
Sûreté, но на верхней ступеньке главного входа пошатну­
лась и чуть не упала. Форэн поддержал ее за локоть, и не­
которое время они глядели друг на друга, потом спустились
вниз и вместе пошли по улице. В трагическом событии она
потеряла брата, а что приобрела — это уже выходит за
пределы нашего рассказа о пятерке авантюристов, или, как
она называла его впоследствии, рассказа о пятерке шпаг.
Маргарет задала еще только один вопрос по этому делу, а
затем беседа их перешла совсем в другую область. Она толь­
ко спросила: «Что убедило вас окончательно — царапина на
пальце?»
— Отчасти меня убедил палец,— согласился Форэн.—
Отчасти лицо. В его лице, таком чистом, было что-то, заста­
вившее меня сразу почувствовать, что он не кутила и что он
умер с честью. Что-то юное, но еще более благородное, чем
юность, и более красивое, чем красота, виденное мною гдето еще. Собственно, это был случай, так сказать, противо­
положный тому, что описан в пьесе Ростана: «Monsieur de
Bergerac, je suis ta cousine»*.
— Я не поняла,— сказала она.
— Меня убедило фамильное сходство,— пояснил ее
спутник.

«Господин де Бержерак, я твоя кузина» (франц.).


Шар и крест


The Ball
and the Cross


Часть первая

Глава I

НЕОКОНЧЕННЫЙ СПОР
Аэроплан профессора Л. серебряной стрелой разрезал
небеса, сверкая в холодной и синей бездне вечера. Мало ска­
зать, что он летел над землею — тем двоим, кого он нес, ка­
залось, что он летит над звездами. Профессор сам сконстру­
ировал его, и все в нем было искаженным и причудливым,
как и подобает чудесам науки. Мир наук несравненно ту­
манней и неуловимей, чем мир поэзии; ведь в поэзии и в
вере мысли и образы верны себе, тогда как, скажем, сама
идея эволюции зыбка, словно тяжкий сон.
Все детали и предметы в аэроплане профессора Л. были
такие же, как у людей, только на себя не похожие. Они как
бы забыли свое назначение и обрели иную, чудовищную
форму или иное имя. Штука, похожая на большой ключ о
трех колесах, была чем-то вроде револьвера; гибрид двух
пробочников — ключом. Открывалось этим ключом что-то
похожее на* велосипед и очень важное. Все это создал сам
профессор — совершенно все, кроме себя и своего пассажи­
ра.
Пассажира этого он в самом прямом смысле слова выу­
дил из маленького садика в горах и, хотя не создавал его,
собирался над ним поработать. Обитатель болгарских то ли
греческих гор просто светился сквозь заросли седых волос;
видны были, собственно, одни глаза, и казалось, что ими он
разговаривает. Он был необычайно умен и мудр, и не знал
печали в своей окруженной горами хижине, обличая ереси,
чьи последние приверженцы переказнили друг друга 1119
лет тому назад. Ереси эти содержали немалый соблазн, и
монах сумел обличить их; однако никто, кроме него, не по­
нял бы хода его мыслей. Звали его Михаилом (фамилию я
писать не стану, западным людям все равно не прочитать
ее) и, повторяю, он счастливо жил со зверями в своей хижи­
не. Даже теперь, когда ученый безумец вознес его превыше
гор, он не утратил своей радости.
261


— Милый мой,— говорил профессор,— я не собираюсь
убеждать вас доводами. Нелепость вашего предания ясна
всякому, кто знает сей мир тем знанием, которое велит нам
избегать сквозняков и нищих. Поистине глупо спорить о та­
ких глупостях. Когда поживешь среди людей...
— Простите меня,— послышалось из белых зарослей,—
значит, вы подняли меня в небеса, чтобы я пожил среди лю­
дей?
— Занятный вопрос, в узком схоластическом духе,— от­
вечал профессор.— Что ж, я докажу мою мысль, исходя из
вашей. Ваша религия, насколько мне известно, считает небо
символом и даже источником правды и милости. Ну вот,
вы — в небе, судите сами. Небо жестоко. Пространство
страшнее тигра или чумы. Надежды в нем не больше, чем в
аду, а правды тоже. Если для несчастного потомка обезьяны
есть утешение и упование, оно — на земле, и...
— Простите, что прерву вас,— сказал отец Михаил,—
но я всегда замечал...
— Так, так! — подбодрил его профессор.— Люблю ваши
немудреные мысли!..
— Вы так прекрасно говорите,— продолжал монах,— и
вы, и вся ваша школа... но я припомнил ее историю и при­
шел к странным выводам, которые нелегко передать, осо­
бенно на чужом языке.
— Слушаю, слушаю! — все подбадривал его ученый.—
Итак?
— Я заметил,— мягко промолвил отец Михаил,— что
особенно красиво вы проповедуете как раз тогда, когда... ну,
как бы это сказать?
— Прошу, прошу, договаривайте! — нетерпеливо вста­
вил профессор.
— Словом, ваш аэроплан сейчас во что-то ударится,—
закончил монах,— простите, что я об этом говорю, но луч­
ше вам знать заранее...
Профессор вскрикнул и пригнулся к рулю. Последние
десять минут они летели вниз сквозь кручи и пещеры обла­
ков. Теперь за лиловатым туманом, словно островок в об­
лачном море, темнело что-то вроде макушки огромного ша­
ра. Глаза профессора блеснули огнем безумия.
— Новая планета! — закричал он.— Я назову ее моим
именем. Да, именно ей * а не пошлой Венере, пристало назы­
ваться светоносной, денницей, светилом зари. Здесь не бу­
дет суеверий, здесь не будет богов, здесь человек станет не262


винным и безжалостным,- как полевой цветок, здесь челове­
ческий разум...
— Простите,— несмело сказал монах,— там что-то тор­
чит...
— И верно,— согласился профессор (очки его сверкнули
ученым восторгом),— что бы это могло быть?
Тут он дико закричал и выпустил руль. Монах не очень
удивился, ибо привык в своем отсталом краю, что некото­
рые созданья кричат именно при виде этого предмета. Он
устало взялся за руль, и как раз вовремя, чтобы аэроплан не
врезался в купол собора.
Тусклое море облаков лежало почти у самой его верши­
ны, и крест на макушке шара казался буйком среди свинцо­
вых волн. Когда аэроплан подлетел к ним вплотную, облака
стали четкими, словно камни на серой равнине. Лететь
сквозь них было неприятно, словно древний утес оказался
куском масла или, точнее, взбитым белком. Однако еще
удивительнее были мгновенья, когда внезапный и удушли­
вый сумрак сменился бурным туманом, который где-то по­
ниже как бы разгорался, обращаясь в огонь. Сквозь плотную
лондонскую мглу сверкали огни, сливавшиеся в квадраты и
полосы. Можно было сказать, что мгла утопает в пламени;
можно было сказать, что пламя подожгло мглу. Самолет ле­
тел рядом с куполом, который, словно морское чудовище,
возвышался над морем улиц или, если хотите, висел в без­
звездном небе, ибо туман скрыл звезды от отца Михаила и
профессора Л.
Монах и ученый пролетели от купола так близко, что
профессор, оставив руль на секунду, оттолкнулся от него,
как отталкивается от берега тот, кто правит лодкой. Крест,
тонувший во мраке, казался снизу и больше, и причудли­
вей.
Профессор погладил огромный шар, словно гигантского
зверя, и сказал:
— Вот это по мне!
— Что же именно? — спросил монах.
— Да вот это,— повторил профессор.— Люблю этот сим­
вол. Как он завершен, как довлеет себе! Я говорил вам, мой
милый, что могу опровергнуть ваши бредни, отталкиваясь
от чего угодно. Что же выразит лучше разницу наших миро­
воззрений? Шар сообразен разуму, крест — несообразен.
Шар — логичен, крест — нелеп и произволен. Шар в ладу с
самим собою, крест себя отрицает. Крест — это спор про263


тивных друг другу линий, и примирить их нельзя. Он про­
тиворечив по самой своей форме.
— Вы совершенно правы,— отвечал монах.— Мы не
страшимся противоречий. Человек — это противоречие: ор
тем и выше собратьев своих, животных, что способен к па­
дению. Вы говорите, крест — нелеп и произволен. Форма
креста произвольна и нелепа, как человеческое тело.
Профессор Л. нахмурился и сказал:
— Без с§мнения, все относительно. Не стану отрицать,
что элемент борьбы, противоречия, спора занимает свое ме­
сто в природе. Однако элемент этот ниже полноты, заклю­
ченной в шаре. Да сами посудите, сразу видно, что Кристо­
фер Рен допустил серьезную ошибку.
— Простите, какую же? — кротко спросил монах.
— Крест стоит на шаре,— отвечал профессор.— Это бес­
смысленно, шар должен стоять на кресте. Крест, в самом
лучшем случае, уродливое дерево прошлого; шар — совер­
шенный плод будущего. Итак, крест увенчивается шаром, а
не наоборот.
— Ну что. же,— покладисто сказал монах,— представим
себе эту аллегорию. Она очень хорошо показывает, чем дур­
ны ваши схемы. Вы сами представьте, что случится, если мы
поставим шар на крест.
— О чем вы говорите? — вознегодовал профессор.— Что
случится?
— Все рухнет,— отвечал монах.
Профессор сердито поглядел на него и хотел было гово­
рить, но монах продолжал:
— Я знал такого, как вы...
— Такого, как я, на свете нет,— вставил профессор.
— Я знал,— повторил монах,— человека, ненавидевше­
го крест. Сперва он запретил жене носить крестик и вешать
в доме распятия. Потом он стал ломать кресты на дороге,
ибо жил в стране, где распятия ставят у дорог. Однажды он
изрубил изгородь, заметив, что ветви переплетаются кре­
стом. Когда он вернулся домой, он был уже безумен. Он
увидел перекрестие балок, и те скрещения досок, которыми
держится мебель. Словом, он разнес в щепы все, что мог, и
утопился.
— Это правда? — спросил профессор.
— О, нет,— отвечал монах,— это притча! Притча о вас
и таких, как вы. Сначала вы отрицаете крест; потом — все
на свете. Мы согласимся, когда скажут, что нельзя загонять
264


силой в церковь, но вы немедленно скажете, что никто не
ходит туда по доброй воле. Мы не спорим тогда, когда вы
сомневаетесь в существовании рая, но вслед за этим вы от­
рицаете существование Англии. Сперва вы ненавидите все,
что не сведешь к логике, потом — просто все, ибо ничто в
мире не сводится к логике без остатка.
Профессор Л. за это время поднялся немного выше; тут
он крикнул:
— Каждому свое!
И с невиданной силой подняв монаха одной рукою, он
опустил его на перекладину креста, венчавшего собор.
— Ну как? — с издевкой спросил он.— Спасает вас
крест?
— Я за него держусь,— отвечал монах.— С шара бы я
упал. Неужели вы меня здесь и оставите?
— Конечно! — вскричал профессор.— Мой путь ввысь,
туда, к сверкающим звездам!
— Много раз вы говорили мне,— напомнил монах,— что
верх и низ — понятия относительные. Мой путь тоже ведет
наверх.
— Вот как? — спросил ученый.— В каком же это смыс­
ле?
— Я попытаюсь влезть на звезду,— отвечал монах.— Во
всяком случае, на небесное тело.
И он указал вниз, на Ладгэйт-хилл.
Поверхностные люди полагают, что парадокс — что-то
вроде притянутой за уши шутки. Такие парадоксы можно
встретить в декадентской комедии, где денди говорит:
«Жизнь слишком серьезна, чтобы принимать ее всерьез».
Те, кто посмотрит на дело внимательней и глубже, обна­
ружат, что религия кишит парадоксами. Пример такого па­
радокса: «Кроткие наследуют землю». Те же, кто вглядится
в самую глубь, увидят, что парадоксально все, что значи­
тельно. Именно это заметил бы каждый, кому довелось бы
висеть над куполом собора, вцепившись в перекладину кре­
ста.
Несмотря на годы, несмотря на посты (вернее, благодаря
им), отец Михаил отличался и силой, и ловкостью. Вися над
бездной, он понял то, что понимают в опасности; то, что и
зовется истинным мужеством. Как и всякий нормальный че­
ловек, в такую минуту он понял, что главная опасность —
страх, а единственная надежда — спокойствие, доходящее
до беспечности, и беспечность, доходящая до безумия. Един265


ственный шанс остаться живым заключается в том, чтобы не
держаться за жизнь. На куполе могли быть какие-нибудь
ступеньки, но чтобы добраться до них, нужно было о них за­
быть. Безумно спускаться по гладкому шару; умно — ви­
сеть, пока не свалишься. Противоречие это повторялось в
его сознании, как повторяется в мире противоречие креста.
Он вспомнил слова: «Кто хочет сохранить душу свою, поте­
ряет ее», и — как бывает в некоторых толкованиях — по­
нял, что слово «душа» здесь можно заменить словом
«жизнь». Он узнал истину, ведомую, скажем, всем альпини­
стам: стих этот прекрасно подходит и не к духовной, а к
обычной земной жизни.
Не все поверят, что человек в его положении может фи­
лософствовать. Однако не стоит судить о том, что может, а
чего не может быть в такие минуты. Нередко разум работа­
ет особенно живо и четко, когда человек потерял и возмож­
ность, и даже надежду спастись. Тем более не стоит эти ми­
нуты описывать. Здравые мысли сменились диким стра­
хом — страхом зверька, которому враждебен весь мир. Де­
сять минут, отданные этому страху, не описал бы никто, не
буду описывать и я.' Они же сменились той полной покорно­
стью, о которой тоже не напишешь, ибо она непостижимей
ада и, быть может,— последняя тайна, которую скрывает от
нас Господь. На самой вершине страха мы обретаем непо­
стижимый покой. Это не надежда, ибо надежда — чувство,
она романтична и устремлена в будущее. Это не вера, ибо
вера исполнена сомнения и вызова. Это не мудрость — ра­
зум как будто отключен. Наконец, это не оцепенение горя
(как сказали бы глупые нынешние люди). Состояние, о ко­
тором я пишу, не отрицательно; оно положительно, как бла­
гая весть. Собственно, мы можем назвать его благой вес­
тью — словно существует некое высшее равновесие, о кото­
ром нам знать не положено, чтобы мы не стали равнодушны
к добру и злу; и знание это открывают нам на мгновенье,
как последнюю помощь, когда никакой другой помощи быть
не может.
Отец Михаил не сумел бы поведать об удивительном
спокойствии, сошедшем на него; но он с небывалой ясно­
стью понял, что крест есть, и купол есть, что они преис­
полнены бытия — и что он спускается по ним, и Что ему
безразлично, разобьется он или нет. Состояние это длилось
достаточно, чтобы он начал свой безумный спуск; но страх
шесть раз накатывал на него, прежде чем он достиг верхней
266


галереи. Он ощущал, как ощущает пьяный, что у него —
два сознания: одно, спокойное до бесконечности, приносит
пользу; другое — перепуганное насмерть — не приносит
ничего. Достигнув галереи, он удивился — ему казалось,
что придется ползти лицом к шару до самого низа — и, хотя
до земли было далеко, словно он упал на луну с солнца, он
с удовольствием потоптался, разминая ноги. И тут душу его
пронзила молния: человек, обычный человек, украшенный
множеством пуговиц, стоял на его пути.'Отец Михаил не
думал о том, почему он здесь; радость и любовь переполни­
ли его сердце. Он хотел бы постигать, один за другим, бес­
ценные оттенки его чувств, и чувств его тетки, и чувств его
тещи. Минуту назад он умирал в одиночестве. Теперь он
жил в том же самом мире, что этот дивный человек. На вер­
хней галерее, огибающей купол собора, отец Михаил обрел
самого лучшего из людей, самого благородного и достойного
любви, того, кто чище святых, величественнее героев — он
обрел Пятницу.
Сквозь музыку и сверканье явленного рая монах едва
различал, что человек произносит какие-то слова. Он заме­
тил лишь слово «время» и дивное слово «порядок». Заметил
он и выражение: «Как вы сюда долезли?» Несомненно, этот
истинный образ Божий тоже считал, что путь от креста к га­
лерейке ведет вверх, на небесное тело, именуемое Землею.
Вопрос этот повторялся столько раз, что отец Михайл,
наслаждавшийся сперва самими звуками голоса, решил на
него ответить. Он честно сказал, что летел над куполом, но
его силою посадили на крест. Услышав это, образ Божий
растрогался донельзя и заговорил ласково, как с любимым
ребенком. Любовь его дошла до того, что он обнял монаха и
осторожно повел по галереям, суля какие-то радости, кото­
рые даже анахорету, мало знавшему мир, показались не­
много чрезмерными. В одном месте приоткрылась дверца;
отец Михаил заглянул вовнутрь и увидел свод небес, на сей
раз созданный людьми. Золото, зелень и пурпур этого свода
слагались не в изменчивые гряды облаков, а в четкие фигу­
ры серафимов. Звезды сверкали здесь не наверху, а внизу,
над плотною массою людей. Звуки органа сотрясали воздух,
и сквозь них долетали еще более дивные звуки — голоса че­
ловеческие, взывающие к Богу.
— Нет, не сюда,— сказал образ Божий, усеянный звез­
дами пуговиц.— Идемте-ка дальше, там хорошо, там вас
ждет сюрприз, вы очень обрадуетесь...
267


Отец Михаил кротко пошел дальше. Он не знал, далеко
ли до земли, когда открылась еще одна дверь, и перед ним
засверкала улица. Монах несказанно обрадовался, словно
снова стал ребенком. Он смотрел на мостовую деловито, как
смотрят дети, от которых она близко. Он ощущал во всей
полноте ту радость, которая неведома гордым; радость, ко­
торая граничит с унижением, нет — которая от него неотде­
лима. Она ведома тем, кто спасся от смерти, и тем, к кому
вернулась любовь, и тем, чьи беззакония покрыты. Он на­
слаждался всем, что видел,— не лениво, как эстет, а жадно
и мирно, как мальчик, который ест пирожки. Его умиляло,
что дома похожи на кубики, и четкость их граней радовала
его, словно он сам вырезал их из дерева. Светлые квадраты
витрин восхищали его, как восхищают они всех детей. Дол­
жно быть, он был самым счастливым из детей человеческих,
ибо в те минуты, когда он висел над собором св. Павла, мир
исчез и родился снова на его глазах.
Вдруг зазвенело стекло, и лондонская толпа со свойст­
венной ей быстротой кинулась на звон. Осколки, словно
звезды, сверкали на плитках тротуара. Полицейские уже
держали высокого человека с темными прямыми волосами и
удивленным взором; на плечо его был накинут серый шот­
ландский плед.
— Ничуть не жалею! — говорил молодой человек, блед­
нея от гнева.— Вы читали, что там написано?
Тут он увидел одежды отца Михаила и жестом истинно­
го католика швырнул на землю серый шотландский берет. •
— Отец, рассудите нас! — крикнул он.— Посмотрите,
что там написано... вы только посмотрите!
Отец Михаил почувствовал, что люди не замечают толь­
ко что. сотворенного мира. Они вели, как всегда, свои глу­
пые, простительные, бессмысленные споры, где так много
можно сказать в защиту каждого, а лучше не говорить ниче­
го. Ему захотелось передать им свою радость, чтобы они не
двинулись с места, пока не удивятся своей улице и не обра­
дуются друг другу. Крест, с которого он спустился сюда, от­
брасывал тень своей непостижимой милости; и первые три
слова прозвенели серебром. Люди застыли на месте — но
тяжелая рука Пятницы упала на его плечо.
— Старичок не в себе,— добродушно объяснил он зева­
кам.— Гуляет по самой верхней галерее и говорит, что при­
летел. Мне бы кого на помощь. Лучше констебля...
Констебль нашелся и помог. Другие два констебля заня268


лись молодым человеком, а четвертый — владельцем разби­
того стекла. Их увезли в полицию, куда последуем и мы, а
счастливейшего из людей увезли в сумасшедший дом.
Глава II

УБЕЖДЕНИЯ ПОЛИЦЕЙСКОГО СУДЬИ
Газета «Атеист» не пользовалась ос^^бой популярностью;
она не подходила к атмосфере этих мес ?. Здесь не любили и
не читали Библию, и редактор тщетно вопрошал, как уда­
лось Ною засунуть в ковчег жирафа. Тщетно указывал он
на то, что антропоморфность Бога-Отца противоречит Его
бесплотности; тщетно сообщал, сколько платят в год еписко­
пу за то, что тот притворяется, будто верит в миф об Ионе,
тщетно приводил точные размеры китовой глотки. Никого
это не трогало. Крест на вершине собора и редакция у его
подножия были одинаково чужды миру. Редакция и крест
одинаково и одиноко парили в небесах.
Безразличие это не столько сердило, сколько удивляло
свирепого невысокого шотландца с огненными волосами, но­
сившего фамилию Тернбулл. Он писал и печатал немысли­
мые кощунства, а читатель, по всей видимости, принимал
их равнодушно, как газетную болтовню. Кощунства стано­
вились все страшнее и покрывались все более толстым слоем
пыли, а редактору казалось, что он живет среди полных ду­
раков. Шли годы, и с каждым из них людей все меньше тро­
гало, что в маленькой редакции на Ледгэйт-хилл умер Бог.
Те, кто не отставал от времени, Тернбулла порицали. Соци­
алисты указывали ему, что обличать надо не священников,
а буржуев; служители искусств — что душу надо освобож­
дать не от веры, а от нравственности. Шли годы, и наконец
явился тот, кто отнесся к делу серьезно,— молодой человек
в шотландском пледе разбил в редакции окно.
Человек этот тоже родился в Шотландии, но на севере, в
горах. Его черты и гладкие черные волосы напоминали о той
исторической загадке, которая зовется «кельтской кровью»,
хотя она, вероятно, древнее кельтов, кто бы они ни были.
Принадлежал он к клану Макдональдов, но семья его, как
нередко бывает, носила имя одной из ветвей, и звался он
Эван Макиэн. Рос он одиноко, людей почти не видел, воспи­
тан был в католичестве, ибо родился среди тех немногочис269


ленных католиков, которые остались верны Стюартам; а
очутился на Флит-стрит потому, что ему туманно обещали
там какую-то работу. Перед статуей королевы Анны он об­
нажил голову, твердо веря, что это — Дева Мария, и удив­
ляясь, почему прохожие как бы не видят ее. Он не знал, что
в их сердцах запечатлен утешительный и неопровержимый
факт: они так же уверены в том, что эта королева умерла,
как уверен он в том, что жива Царица Небесная. Покинув
родные места, он, по случайности, встречал до сих пор или
равнодушных, или лицемерных людей. Если же кто-нибудь
произносил при нем одно из принятых ныне богохульств, он
.просто не понимал, что это значит.
На кромке горной страны, где он провел детство и
юность, утесы были причудливы, как тучи, и казалось, что
небеса смиренно сошли на землю. На закате, когда смеши­
вались зелень, золото и пурпур, острова и облака было труд­
но различить. Эван жил на границе того и этого мира. Как
многие люди, которые росли рядом с природой и простой
сельской утварью, он понял сверхъестественное раньше, чем
естественное. Он знал, что платье Пречистой Девы — голу­
бое, когда еще не знал, какого цвета шиповник у Ее ног.
Чем дальше уходила его память в сумрачный дом детства,
тем ближе подходйла она к тому, что не поддается словам.
Явленный взору мир лишь напоминал ему давнее видение.
Горы и небеса были подобиями рая, звезды — рассыпанны­
ми алмазами Богоматери.
Мирские его убеждения тоже не отличались современно­
стью. Предок его погиб при Каллодене, твердо веря, что
Господь восстановит на престоле истинного короля. Десяти­
летний сын этого предка взял страшный палаш из мертвой
руки и повесил на стену, для будущего восстания. Отец на­
шего героя — единственный, кто уцелел из их потомства,—
отказался встречать королеву Викторию, когда она посетила
Шотландию. Эван был таким же, как они, хотя и жил в XX
веке. Он ни в коей мере не походил на чудаковатого и тро­
гательного якобита из приключенческих романов; он ощу­
щал себя заговорщиком, и дело свое — живым. Долгими
зимними вечерами, на арисэгских песках, он курил, раз­
мышляя о том, как возьмет приступом Лондон.
Брать Лондон он прибыл один, с сумкой на плече, воору­
женный лишь тростью. Лондон ошеломил его — не испугал,
а удивил тем, что похож не на рай, и не на ад, а на лимб.
Однако увидев в небе собор св. Павла, он растрогался и ска270


зал: «Его построили при Стюартах!» Потом, горько ухмыль­
нувшись, он спросил, какой памятник воздвигли себе Ганноверы, и, оглядевшись, выбрал рекламу патентованного ле­
карства.
Перед витриной редакции он остановился от нечего де­
лать. Названия газеты он не увидел, а может быть — не
знал такого слова. Как бы то ни было, сама газета не оскор­
била бы невинного жителя гор, если бы он не прочитал ее с
начала до конца, чего еще никто не делал.
Украшением номера была статья о месопотамской мифо­
логии. Макиэн читал ее бесстрастно и узнавал множество
ученых фактов с той бездумностью, с какой ребенок задает
вопросы жарким летним днем,— с той бездумностью, кото­
рая велит спрашивать снова и снова, когда это утомило тебя
не меньше, чем взрослых. Улицы кишели людьми, приклю­
чений не было. Можно было почитать и про богов Между­
речья; и он читал, приблизив длинное лицо к слабо осве­
щенному стеклу. Он узнал, что один из этих богов считался
исключительно сильным и что такое представление поража­
ет своим сходством с известным мифюм о Ягве. Про Ягве
Эван никогда не слыхал и, решив, что это какое-то еще ме­
стное божество, с ленивым любопытством прочитал о по­
хождениях того, первого, бога; как выяснилось, бог этот, на­
зывавшийся Шо или, точнее, Псу, соблазнил девуГ зачав­
шую героя; герой же, чье имя мы опустим, играл немало­
важную роль в создании этического кодекса тех древних и
далеких стран. Потом шли другие примеры спасителей и ге­
роев, родившихся от связи бога и смертной девицы. Потом
шла фраза, которую Эван не понял и несколько раз перечи­
тал. Потом он понял ее. Стекло посыпалось на плиты. Эван
Макиэн прыгнул в редакцию, размахивая тростью.
— Что случилось? — крикнул мистер Тернбулл.— Как
вы смеете бить окна?
— Вставай и защищайся, подлец! — отвечал Макиэн.—
Есть тут шпаги?
— Вы с ума сошли? — спросил Тернбулл.
— А вы? — спросил Макиэн.— Неужели вы писали в
здравом уме? Защищайтесь, сказано вам!
Огненно-рыжий редактор побледнел от счастья. Он вско­
чил с мальчишеской легкостью; юность вернулась к нему.
И — как нередко бывает, когда к человеку средних лет воз­
вращается юность — он увидел полицейских.
Задав несколько вопросов, служители закона повели
271


обоих фанатиков в полицейский суд. С Макиэном они обра­
щались почтительно, ибо в нем была тайна, а наши поли­
смены, как многие уроженцы Англии,— и снобы, и поэты.
Вопли же Тернбулла не трогали их, ибо они не привыкли
слушать доводы, даже если доводы эти согласны с законом.
Привели нарушителей порядка к судье, которого звали
Кэмберленд Вэйн. Он был радушен и немолод, славился лег­
костью слога и легкими приговорами. Иногда, по долгу
службы, он гневно порицал кого-нибудь — скажем, челове­
ка, побившего жену, и очень удивлялся, что жена эта сер­
дится на него больше, чем на мужа. Одевался он безупреч­
но, носил небольшие усики и вполне походил на джентльме­
на, точнее — на джентльмена из пьесы.
Нарушение порядка и порчу чужой собственности он
почти и не считал преступлениями, и потому отнесся с юмо­
ром к какому-то разбитому стеклу.
— Мистер Макиэн! — сказал он, откинувшись на спинку
кресла.— Вы всегда заходите к друзьям через окно? (Смех.)
— Он мне не друг,— ответил Эван с серьезностью глупо­
го ребенка.
— Ах вон как, не друг? — переспросил судья.— Быть
может, родственник? (Громкий смех.)
— Он мой враг,— отвечал Эван.— Он враг Богу.
Судья выпрямился и едва удержал пенсне.
— Прошу вас, без... э... выражений! — торопливо сказал
он.— Причем тут Бог?
Эван широко открыл светлые глаза.
— Бог...— начал он.
— Прошу вас! — строго сказал судья.— И вам не стыдно
говорить о таких вещах на людях... э... в полиции? Вера —
частное дело, ей здесь не место.
— Неужели? — спросил житель гор.— Тогда зачем они
клялись на Писании?
— Не путайте! — сердито поморщился Вэйн.— Конечно,
мы все уважаем присягу... да, именно уважаем. Но говорить
в публичном месте о священных и глубоких личных чувст­
вах — это безвкусно! Вот именно, безвкусно. (Слабые апло­
дисменты.) Я бы сказал, нескромно. Да, так бы я и сказал,
хотя и не отличаюсь особым благочестием.
— Это я вижу,— заметил Эван.
— Итак, вернемся к нашему...- инциденту,— сказал
судья.— Смею спросить вас, почему вы разбили стекло у
своего достойного согражданина?
272


Эван побледнел от одного лишь воспоминания, но отве­
чал просто и прямо.
— Потому что он оскорбил Божью Матерь.
— Я вам сказал раз и навсегда! — крикнул мистер Кам­
берленд Вэйн, стукнув по столу.— Я вам сказал, что не по­
терплю здесь никаких выражений! Не надейтесь меня рас­
трогать! Верующие люди не говорят о своей вере где попало.
(Аплодисменты.) Отвечайте на вопрос, больше мне от вас
ничего не надо.
— Я и отвечаю,— сказал Эван и слегка улыбнулся.— Вы
спросили, я и ответил. Другой причины у меня не было.
Иначе я ответить не могу.
Судья смотрел на него с необычайной для себя строго­
стью.
— Вы неправильно защищаетесь, мистер Макиэн,— су­
рово промолвил он.— Если бы вы просто выразили сожале­
ние, я счел бы этот инцидент пустяковой вспышкой. Даже
теперь, если вы скажете, что сожалеете о...
— Я не сожалею,— прервал его Эван.
— Видимо, вы не в себе,— сказал судья.— Развф можно
бить стекла, если кто-то думает иначе, чем вы? Мистер Тер­
нбулл вправе выражать свое мнение,
— А я — свое,— сказал шотландец.
— Кто вы такой? — рассердился Камберленд Вэйн.— Вы
что, владеете истиной?
— Да,— сказал Макиэн.
Судья издал презрительный смешок.
— Честное слово, вам нянька нужна,— сказал судья.—
Уплатите 10 фунтов.
Эван Макиэн сунул руку в карман и вытащил довольно
странный кошелек. Там было 12 тяжелых монет. Он молча
отсчитал десять и молча положил две обратно. Потом он вы­
молвил:
— Разрешите мне сказать слово, ваша милость...
Почти зачарованный его механическими движениями,
судья не то кивнул, не то покачал головой.
— Я согласен,— продолжал Макиэн, опуская кошелек в
глубины кармана,— что бить стекла не следует. Но это
лишь начало, как бы пролог. Где бы и когда бы я ни встре­
тил этого человека,— и он указал на Тернбулла,— через де­
сять минут или через двадцать лет, здесь или в далеком
краю, я буду с ним драться. Не бойтесь, я не нападу на него,
как трус. Я буду драться, как дрались наши отцы. Оружие
273


выберет он. Но если он откажется, я ославлю его на весь
мир. Скажи он о матери моей или жене то, что сказал он о
Матери Божией, вы, англичане, оправдали бы меня, когда
бы я его избил. Ваша милость, у меня нет ни матери, ни же­
ны. У меня есть лишь то, чем владеют и бедный, и богатый,
и одинокий, и тот, у кого много друзей. Этот страшный мир
не страшен мне, ибо в самом сердце его — мой дом. Этот
жестокий мир добр ко мне, ибо там, превыше небес — то,
что человечней человечности. Если за это нельзя сражаться,
то за что можно? За друзей? Потеряв друга, я останусь жив.
За свою страну? Потеряв ее, я буду жить дальше. Но если
бы эти мерзкие вымыслы оказались правдой, меня бы не бы­
ло — я бы лопнул, как пузырь. Я не хочу жить в бессмыс­
ленном мире. Так почему же мне нельзя сражаться за собст­
венную жизнь?
Судья обрел голос и собрался с мыслями. Самый вызов
сильно удивил его, остальные же фразы принесли его ту­
манному уму немалое облегчение, словно из них следовало,
что человек этот, хотя и ненормальный, не так уж опасен. И
он устало рассмеялся.
— Не говорите вы столько! — сказал он.— Дайте и дру­
гим вставить слово. (Смех.) На мой взгляд, ваши доводы —
чистейшая чушь. Во избежание дальнейших неприятностей
я вынужден просить вас, чтобы вы помирились с мистером
Тернбуллом.
— Ни за что,— сказал Макиэн.
— Простите? — переспросил судья, но тут раздался го­
лос потерпевшего.
— Мне кажется,— сказал редактор «Атеиста»,— я и сам
могу уладить наше нелепое дело. Этот странный джентль­
мен говорит, что не нападет на меня. Он хочет поединка. Но
для поединка нужны двое, ваша милость. (Смех.) Пожалуй­
ста, пусть сообщает кому угодно, что я не хочу драться с че­
ловеком из-за месопотамских параллелей к мифу о Деве
Марии. Не беспокойтесь, ваша милость, дальнейших непри­
ятностей не будет.
Кэмберленд Вэйн с облегчением рассмеялся.
— Как приятно слушать вас! — сказал он.— Хоть отдох­
нешь... Вы совершенно правы, мистер Тернбулл. Стоит ли
принимать это всерьез? Я рад, я очень рад.
Эван вышел из суда шатаясь, как больной. Теперь он
знал, что нынешний мир считает его мир чушью. Никакая
жестокость не убедила бы его в этом так быстро, как их до274


брота. Ок шел, невыносимо страдая, когда перед ним встал
невысокий рыжий человек с серыми глазами.
— Ну,— сказал редактор «Атеиста»,— где же мы будем
драться?
Эван застыл на месте и понял, что как-то ответил, толь­
ко по словам Тернбулла.
— Хочу ли я поединка? — вскричал свободомыслящий
редактор.— Что ж, по-вашему, только святые умеют уми­
рать за свою веру? День и ночь я молился... то есть молил...
словом, жаждал вашей крови, суеверное вы чучело!
— Но вы сказали...— проговорил Макиэн.
— А вы что сказали? — усмехнулся Тернбулл.— Да нас
обоих заперли бы на год! Если хотите драться, причем тут
этот осел? Что ж, деритесь, если не трусите!
Макиэн помолчал.
— Клянусь вам,— сказал он,— что никто не встанет
между нами. Клянусь Богом, в Которого вы не верите, и
Матерью Его, Которую вы оскорбили, семью мечами в Ее
сердце и землею моих предков, честью моей собственной
матери, судьбой моего народа и чашей крови Господней.
— А я,— сказал атеист,— даю вам честное слово.

Глава Ш
ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ

Под золотым куполом вечернего неба самый ничтожный
закоулок казался прекрасным. Темную улочку Сент-Мартинс-лейн вымостили золотом; витрина ломбарда сияла так,
словно здесь и впрямь парили те милосердие и благочестие,
которые померещились сентиментальным французам;
книжная лавка самого скучного и пошлого пошиба заиграла
ненадолго истинно-парижскими красками. Однако самым
прекрасным был крохотный магазин между ломбардом и
книгами, который и в прочее время отличался красотой.
Витрина его сверкала бронзой, серебром и звездами само­
цветов (по-видимому, фальшивых), ибо здесь разместил
свои товары торговец древностью, антиквар. Впереди, слов­
но решетка, стояли потемневшие шпаги, за ними еще тем­
нее поблескивали старый дуб и старая сталь, а наверху кра­
совались причудливые предметы с тихоокеанских островов,
предназначенные не то для убиения, не то для варки врага.
275


Но романтичней и пленительнее всего было то, что обе две­
ри стояли открытыми, и сквозь них виднелся садик, обра­
щенный вечерним солнцем в золотой квадрат. Ничего нет
прекрасней на свете, чем смотреть сквозь арку дома, словно
небеса — нетленная комната, а солнце — сияющая лампа.
Два шотландца, зашедшие к антиквару, выбирали долго,
но не торговались. Интересовали их только старинные шпа­
ги. Хозяин разложил перед ними все, что у него было, и они
выбирали, пока не нашли двух шпаг совершенно одинако­
вой длины. Но и после этого они не успокоились — проверя­
ли, остро ли острие, взвешивали шпаги на руке, сгибали их
кольцом и смотрели, как они выпрямляются.
— Вот эти ничего,— сказал один из них, невысокий и
рыжий.— Заплачу я сразу. А вы, мистер Макиэн, объясни­
те, в чем дело.
Высокий шотландец подошел к прилавку и сказал четко,
но сухо, словно выполнял обряд:
— Мы доверяем вам нашу честь, сэр. К несчастью, за
нами гонится полиция и мы спешим. Спор наш очень серье­
зен, и решить его можію только дуэлью. Если вы позволите
нам занять ненадолго ваш садик, мы будем весьма...
— Вы что, напились? — очнулся хозяин лавки.— Дуэль!
Да еще у меня в саду! О чем это вы поспорили?
— Мы спорили о вере,— все так же четко отвечал Эван.
Толстенький антиквар развеселился.
— Забавно! — сказал он.— Убить человека ради веры!
Я, знаете ли, понимаю под верой человечность, порядоч­
ность, уважение к личности...
— Простите,— сказал Тернбулл,— ломбард тоже ваш?
— Э-э... собственно, да,— ответил антиквар.
— А та лавка? — спросил атеист, указывая в сторону не
всегда пристойных обложек.
— Моя,— отвечал антиквар.— Ну и что?
— Прекрасно! — закричал Тернбулл.— За человечность
я теперь спокоен, она в надежных руках. Как и порядоч­
ность. Жаль только, что я собирался говорить с вами о чес­
ти. Что ж, драться мы будем, и у вас в саду. Тихо! Скажете
хоть слово, пеняйте на себя.
И он коснулся острием шпаги пестрого жилета.
— Мистер Макиэн,— деловито сказал он,— свяжите его
и заткните ему рот.
Антиквар слишком перепугался, чтобы кричать, но бо276


ролся храбро, пока Макиэн связывал его, затыкал ему рот и
клал его на пол.
— Через полчаса он высвободится,— сказал уроженец
гор.
— Да,— отвечал уроженец равнины,— но один из нас
будет уже мертв.
— Надеюсь,— откликнулся Макиэн.
— Идемте в сад,— сказал Тернбулл, крутя рыжий ус.—
Ах ты, какой вечер!
Макиэн молча взял шпагу и пошел в сад. Дуэлянты вон­
зили в землю клинки, вспыхнувшие белым светом, сняли
пиджаки и жилеты, и даже разулись. Пока Эван Макиэн
произносил несколько фраз по латыни, Тернбулл демонст­
ративно курил, но сразу отбросил сигарету, когда его про­
тивник замолк. Однако Макиэн не шевелился, глядя куда-то
вдаль.
— Куда вы смотрите? — спросил Тернбулл.— Вы видите
там полицию?
— Я вижу Иерусалим,— отвечал Макиэн.— Я вижу щи­
ты и знамена неверных. Простите. Сейчас начнем.
И он отсалютовал шпагой, а Тернбулл насмешливо или
нетерпеливо повторил его движение.
Клинки зазвенели громко, словно колокол; и в то же
мгновение оба шотландца поняли, что шпаги — как обна­
женные стальные нервы.
Обычно Макиэн казался рассеянным, но это не была
апатия тех, кому все безразлично; это была отрешенность
человека, которому на всем свете важно лишь одно. Именно
потому рассеянность его сменилась такой живой яростью.
Противник отбивал удары, но нападать не мог. Эван стано­
вился все легче, спокойней и проворнее.
Тернбулл был уже на грани гибели, как вдруг Макиэн
остановился. Из благородства, а может от удивления, оста­
новился и он.
— Что это? — хрипло спросил Макиэн.
Из темной лавки слышался странный звук, словно по по­
лу тащили чемодан.
— Он разорвал одну веревку и ползет сюда,— отвечал
Тернбулл.— Скорее! Надо кончить, пока он не вынул кляп.
— Да, скорее! — крикнул Макиэн, и клинки скрести­
лись снова; но тут раздался крик:
— Полиция! На помощь!
Эван не остановился бы, если бы не увидел, что редактор
277


глядит куда-то поверх его плеча. Он обернулся; арка была
темна, ибо в двери, ведущей на улицу, стояли люди.
— Надо бежать,— сказал Тернбулл.— Делайте, как я.
Он схватил одежду и башмаки, лежавшие на траве, взял
в зубы шпагу и перелетел через изгородь. Через три секун­
ды ноги его, прикрытые лишь носками, ощутили камни мо­
стовой. Макиэн прыгнул за ним, тоже в носках, держа в зу­
бах шпагу, в руке — одежду.
Они очутились в пустом переулке, но улица была близ­
ко, и по ней двигался сплошной поток кэбов и машин.
Именно в эту минуту один кэб проезжал прямо перед
ними. Тернбулл свистнул, как уличный мальчишка; Эван
уже слышал голос за стеной.
Кэб свернул в переулок. Однако вид возможных пасса­
жиров охладил профессиональное рвение кэбмена.
— Поговорите с ним,— шепнул Тернбулл, отступая в
тень ограды.
/ — Нам нужно на вокзал Сент-Панкрас, — сказал Макиэн с явственным шотландским акцентом.— Да побыстрей!
— Простите, сэр,— проговорил кэбмен.— Можно спро­
сить, что это с вами, сэр? Откуда вы взялись?
Голос за стеной произнес тем временем: «Поддержите
меня, я взгляну».
— Друг,— сказал Макиэн,— если тебе очень нужно
знать, откуда я взялся, так и быть, знай: из Шотландии. Из
Северной, заметь. Открой-ка дверцу.
Кэбмен засмеялся. Голос за стеной говорил: «Вот так,
вот сюда, мистер Прайс». Из тени ограды вылез одетый
Тернбулл (жилет он оставил на мостовой), и решительно
полез сзади на верхушку кэба.
Макиэн ни в малой мере не понимал, чего он хочет, но
послушание, унаследованное от воинов, подсказало ему, что
вмешиваться не надо.
— Дверцу открой,— повторил он с торжественностью
пьяного.— На поезд спешим, понятно?
Над оградой показался шлем. Кэбмен его не видел, но
подозрения его еще не рассеялись.
— Прошу прощения, сэр...— снова начал он, когда
Тернбулл, словно кошка, прыгнул на него сзади и осторож­
но спустил его на мостовую.
— Дайте мне его шляпу,— звонко сказал он.— Берите
мою шпагу, садитесь в кэб.
Сердитое красное лицо показалось над оградой. Кэбмен
278


приподнялся. Тернбулл стегнул лошадь, и кэб помчался по
улице.
Он промчался по семи улицам и четырем площадям, и
только у Мэйда-вейл возница заглянул внутрь и вежливо
позвал:
— Мистер Макиэн!
— Да, мистер Тернбулл,— откликнулся тот.
— Надеюсь,— сказал редактор,— вы понимаете, что мы
нарушили закон и за нами гонятся. Я немного изучил ваш
характер, но все же спрошу для порядка: остается ли в силе
ваш вызов?
— Остается,— сказал Макиэн.— Пока мы едем, я смот­
рю на улицы, на дома, на храмы. Сперва я удивлялся, поче­
му всюду так пусто. Потом я понял: из-за нас. Мы — самые
важные люди во всей стране, может быть — во всей Европе.
Нынешняя цивилизация — сон. Мы с вами реальны.
— Я не очень люблю притчи в этом духе,— сказал в от­
верстие Тернбулл,— но в вашей есть смысл. Мы должны ре­
шить этот спор, ибо мы знаем, что оба мы реальны. Мы дол­
жны убить друг друга — или обратить. Я думал, что христи­
ане — ханжи и, честно говоря, терпел их. Я,вижу, что вы
искренни — и душа моя возмутилась. Вы тоже, смею пред­
положить, думали, что атеисты — просто циники, и терпели
их, но меня вы терпеть не можете, как и я — вас. Да, на
плохих людей не рассердишься. Но когда хороший человек
ошибается, вытерпеть это невозможно. Об этом стоит поду­
мать.
— Только не врежьтесь во что-нибудь,— сказал Эван.
— Подумаю и об этом,— ответил Тернбулл.
Освещенные улицы стрелами пролетали мимо. В Терн­
булле, без сомнения, таились до поры неведомые ему талан­
ты. Кэб ушел от погони, когда она еще только-только раска­
чивалась; а главное, кэбмен выбирал не тот путь, который
выбрал бы каждый. Он ехал не пустынными переулками,
где каждый экипаж заметен, как шествие, но шумными
улицами, где полным-полно и машин, и кэбов. На одной из
улиц потише Макиэн улыбнулся. У Олбэни-стрит кэбмен
снова заглянул вниз, к седоку.
— Мистер Макиэн,— сказал он, и голос его, как ни
странно, немного дрожал,— я хочу предложить вам... да вы,
наверное, сами о том же думаете. Пока мы не можем драть­
ся, мы, практически, если не товарищи, то хотя бы деловые
партнеры. Мне кажется, нам не стоит ссориться. Вежливость
279


друг к другу не только хороша сама по себе, но и полезна в
такой ситуации.
— Вы правы,— отвечал Макиэн,— я об этом думал. Все,
кто дерется, должны быть учтивы друг с другом, а мы... мы
не просто враги, мы и впрямь скорее товарищи...
— Мистер Макиэн,— сказал Тернбулл,— ни слова боль­
ше,— и закрыл дверцу. Открыл он ее только на Финиглирод.
. — Мистер Макиэн,— спросил он,— не хотите ли заку­
рить? У меня хорошие сигареты.
— Спасибо,— отвечал Макиэн,— вы очень добры.
И он закурил в темноте кэба.


Часть вторая

Глава IV
РАЗГОВОР НА РАССВЕТЕ

Казалось бы, наши герои ускользнули от главных сил ве­
ка сего — и от судьи, и от лавочника, и от полиции.
Теперь корабль их плыл по безбрежному морю, другими
словами — кэб их стал одним из бесчисленных кэбов. Но
они забыли немаловажную силу — газетчиков. Они забыли,
что в наши дни (быть может, впервйе за всю историю) су­
ществуют люди, занятые не тем, что какое-то событие нрав­
ственно или безнравственно, не тем, что оно прекрасно или
уродливо, не тем, что оно полезно или вредно, а просто тем,
что оно произошло.
Событие, происшедшее неподалеку от собора св. Павла,
само по себе дало этим людям работу; события же, проис­
шедшие в суде и сразу после суда, ‘вызвали истинный при­
лив творческих сил. Запестрели заголовки: «Дуализм или
дуэль», «Поединок из-за Девы» и многие другие, еще остро­
умнее. Журналисты почуяли кровь и разошлись вовсю. Ког­
да же один из них, задыхаясь, сообщил о происшествии в са­
дике, сами издатели пришли в экстаз.
Наутро все большие газеты поместили большие статьи. К
концу все статьи становились одинаковыми, начинались же
они по-разному. Одни взывали поначалу к гражданским
чувствам, другие — к разуму, третьи — к истинной вере,
четвертые ссылались на особенности кельтов; но все негодо­
вали и все осуждали обоих дуэлянтов. Еще через сутки газе­
ты почти ни о чем другом не писали. Кто-то спрашивал, как
парламент может это допустить; кто-то предлагал начать
сбор денег в пользу несчастного лавочника; а главное — за
дело взялись карикатуристы. Макиэн мгновенно стал их лю­
бимым героем, причем изображали его с багровым носом,
рыжими усами и в. полном шотландском костюме. В том же
самом обличье предстал он на сцене мюзик-холла, как раз
на третьи сутки, когда подоспели письма от негодующих чи­
тателей. Словом, газеты стали очень интересными, и Терн281


булл говорил о них с Макиэном на рассвете четвертого дня,
в поле, над холмами Хэмстеда.
Темное небо прорезала широкая серая полоса, серебря­
ный меч расщепил ее, и утро стало медленно подниматься
над Лондоном. Холм, на котором лежало поле, возвышался
над всеми холмами, и наши герои различали, как возникает
город во все светлеющем свете.
Наконец на небе появилось ярко-белое солнце, и город
стал виден целиком. Он лежал у ног во всей своей чудовищ­
ной красе. Параллелограммы кварталов и квадраты площа­
дей складывались в детскую головоломку или в огромный
иероглиф, который непременно надо прочитать. Тернбулл,
истинный демократ, часто бранил демократию за тупость,
суетность, снобизм — и был прав, ибо демократия наша
плоха лишь тем, что не терпит равенства. Он много лет об­
винял обычных людей в глупости и холуйстве; и только сей­
час, со склонов Хэмстеда, увидел, что они — боги. Творение
их было тем божественней, чем больше ты сомневался в его
разумности. Поистине, нужна не только глупая практич­
ность, чтобы совершить такую дикую ошибку, как Лондон.
К чему же это идет? Кем станут, какими будут когда-ни­
будь немыслимые созданья — рабочий, толкающийся в
трамвае, или клерк, чинно сидящий в омнибусе? Подумав
об этом, Тернбулл вздрогнул — быть может, от утреннего
холода.
Смотрел на город и Макиэн, но лицо его и взгляд свиде­
тельствовали о том, что на самом деле глаза его слепы, точ­
нее — обращены в его душу. Когда Тернбулл заговорил с
ним о Лондоне, жизнь вернулась в них, словно хозяин дома
вышел на чей-то зов.
— Да,— сказал Макиэн,— это очень большой город.
Когда я приехал, я даже испугался. Там, у нас, много боль­
ших вещей — горы уходят в бесконечность Божью, море —
к краю света. Но у них нет четкости, нет формы, и не чело­
век их создал. Когда же ты видишь такие большие дома, или
улицы, или площади, кажется, что бес дал тебе лупу, или
что перед тобою — миска, высокая, как дом, или мышелов­
ка для слона.
— Словно Бробдингнег,— сказал Тернбулл.
— А где это? — спросил Макиэн.
Тернбулл печально ответил: «В книге», и молчание раз­
делило их.
Все, что наши герои захватили с собой, лежало рядом с
282


ними. Шпаги валялись на траве, как тросточки; плитки шо­
колада, бутылки вина, консервы напоминали о мирном пик­
нике; а в довершение беспорядка повсюду виднелись изде­
лия глашатаев нашего безвластия — газеты. Тогда-то редак­
тор «Атеиста» и взял одну из них.
— Про нас много пишут,— сказал он.— Вам не помеша­
ет, если я закурю?
— Чем же это может помешать мне? — спросил Макиэн.
С интересом взглянув на человека, совершенно незнако­
мого с условностями, Тернбулл закурил и выпустил клубы
дыма.
— Да,— сказал он наконец,— мы с вами — хорошая те­
ма. Я сам журналист, мне ли не знать! Впервые за несколь­
ко поколений британцев волнуют английские, а не замор­
ские злодеи.
— Мы не злодеи,— сказал Макиэн.
Тернбулл засмеялся.
— Если бы я не подозревал, что вы гений,— сказал он,—
я бы решил, что вы дурак. Вы совершенно не понимаете
обычной речи. Ну что ж, давайте собирать пожитки, пора
нам идти.
Он вскочил и принялся рассовывать припасы по карма­
нам. Пытаясь засунуть в полный карман еще и банку кон­
сервов, он заметил:
— Так вот, если судить по газетам, мы с вами — самые
знаменитые люди в Англии.
— Да,— отвечал Макиэн,— я прочитал то, что про нас
пишут. Но они не поняли главного.— И он вонзил шпагу в
землю, как человек, сажающий дерево.
Тернбулл привязал к пуговице последнюю пачку пе­
ченья и заговорил, словно нырнул в море:
— Мистер Макиэн, послушайтесь меня. Нет, слушайтесь
меня не только потому, что я тут бывал, а вы нет — вы мо­
жете посмотреть карту,— а потому, что я знаю здешний на­
род. Каждое из этих окон — око, следящее за нами. Каждая
труба — палец, указующий на нас. Шесть месяцев, не
меньше, будут заниматься только нами, как в свое время за­
нимались Дрейфусом. Не думайте по простодушию, что нам
стоит перевалить за эти холмы, как переваливает за горы
беглец на вашей земле. Узнать нас могут повсюду, словно
мы — Наполеоны, бежавшие с Эльбы. Нам придется спать
под открытым небом, как в Африке. Нам придется обходить
даже маленькие селения. А главное — мы не сможем за283


няться тем, что вы назвали главным, пока не убедимся, что
мы совершенно одни. Поверьте, если нас поймают, мы до са­
мой смерти не выйдем из сумасшедшего дома. Словом, слу­
шайтесь меня, иначе мы не отойдем от Лондона и на десять
миль. Под моим началом мы пройдем все шестьдесят. У ме­
ня — галеты, консервы и сгущенное молоко. Вы берете шо­
колад и бутылку.
— Хорошо,— отвечал Макиэн послушно, как солдат.
— Ну и прекрасно. Пошли! Вон туда, за третий куст —
и вниз, в долину.
Тернбулл быстро пошел по указанному пути; но вскоре
остановился на извилистой тропинке, почуяв, что Макиэн
за ним не идет.
— Что с вами? — спросил он.— Вам плохо?
— Да,— ответил Макиэн.
— Хлебните немного,— сказал Тернбулл.— Бутылка у
вас.
— Я не болен,— произнес Макиэн странным и скучным
голосом.— Точнее, у меня болит душа. Меня мучает со­
блазн.
— Что вы такое говорите? — спросил Тернбулл.
— Сразимся сейчас! — неожиданно и звонко крикнул
Макиэн.— Здесь, на этой блаженной траве!
— Да что с вами, дурак вы...— начал Тернбулл, но Ма­
киэн кричал, ничего не слыша:
— Вот он, час воли Божьей! Скорее, будет поздно! Ско­
рее, сказано вам.
Он вырвал шпагу из ножен с невиданной яростью, и сол­
нце сверкнуло на клинке.
— Дурак вы, честное слово,— закончил Тернбулл.—
Спрячьте шпагу. На первый шум выйдут люди, хотя бы из
того дома.
— Один из нас уже умрет,— не сдался Макиэн.— Ибо
пробил час Божьей воли.
— Меня мало трогает Его воля,— отвечал редактор
«Атеиста».— Скажите лучше, чего хотите вы.
— Дело в том...— начал Макиэн и замолчал.
— Ну, ну! — подбодрил его Тернбулл.
— Дело в том,— сказал Макиэн,— что я могу полюбить
вас.
Лицо Тернбулла вспыхнуло на мгновение, но он на­
смешливо сказал:
— Любовь ваша выражается несколько странно.
284


— Не говорите вы в этом стиле! — гневно закричал Макиэн.— Не насилуйте себя! Вы знаете, что я чувствую. Вы
сами чувствуете так же.
Тернбулл снова вспыхнул и снова сказал:
— Мы, шотландцы с равнины, думаем медленней, чем
вы, уроженцы гор. Дорогой мой мистер Макиэн, о чем вы
говорите?
— Вы это знаете,— отвечал Макиэн.— Сражайтесь, или
я...
Тернбулл глядел на него спокойно и серьезно.
— ...или я не смогу сражаться с вами,— неожиданно ска­
зал Макиэн.
— Можно мне сначала задать вам вопрос? — спросил
Тернбулл.
Макиэн кивнул.
— Что станет,— спросил Тернбулл,— если мы не будем
драться?
— Я буду знать,— отвечал Макиэн,— что слабость моя
помешала справедливости.
— Слабость, справедливость...— повторил Тернбулл.—
Но это же просто слова.
— Ах, номинализм...— сказал Макиэн и устало махнул
рукой.— Мы разобрались в нем семь столетий тому назад.
— Разберемся же и сейчас,— сказал Тернбулл.— Вы
действительно считаете, что любить меня грешно? — И он
неловко улыбнулся.
— Нет,— медленно отвечал Макиэн,— я не это хотел
сказать. Быть может, в том, что вы исповедуете, не все от
лукавого. Быть может, вам явлены неведомые мне истины
Божьи. Но мне надо сделать дело, а добрые чувства к вам
этому мешают.
— Мне кажется, вы сами чувствуете,— мягко сказал
атеист,— что от Бога, а что — нет. Почему же вы верите
догме, а не себе?
Макиэн потерял терпение, как теряет его человек, когда
ему приходится объяснять каждое свое слово.
— Церковь — не клуб! — закричал он.— Если из клуба
все уйдут, его просто не будет. Но Церковь есть, даже когда
мы не все в ней понимаем. Она останется, даже если в ней
не будет ни кардиналов, ни папы, ибо они принадлежат ей,
а не она — им. Если все христиане внезапно умрут, она ос­
танется у Бога. Неужели вам не ясно, что я больше верю
Церкви, чем себе? Нет, что я больше верю в Церковь, чем в
285


себя самого? Да что мне до чувств, когда их перевернет при­
ступ печени или бутылка бренди? Я больше верю в...
— Постойте,— перебил его Тернбулл,— вы говорите «я
верю». Почему вы доверяете своей вере и не доверяете
своей... скажем, любви?
— Я могу доверять тому, что во мне от Бога,— серьезно
отвечал Макиэн.— Но во мне есть и низшее, животное на­
чало, ему доверять нельзя.
— Значит, ваши чувства ко мне — низкие и живо­
тные? — спросил Тернбулл.
Макиэн впервые за эту беседу посмотрел на него не
гневно, а растерянно.
— Что бы ни свело нас,— сказал он,— лжи между нами
быть не может. Нет, мои чувства к вам не низки. Я ненави­
жу вас гіотому, что вы ненавидите Бога. Я могу полюбить
вас... потому что вы хороший человек.
— Ну что ж,— сказал Тернбулл (лицо его не выдало ни­
каких чувств),— что ж, будем драться.
— Да,— отвечал Макиэн.
И клинки их скрестились, и на первый же звук стали из
ближнего дома вышел человек. Тернбулл опустил шпагу.
Макиэн удивленно оглянулся. Почти рядом с ним стоял
крупный, холеный мужчина в светлых одеждах и широкопо­
лой шляпе.

Глава V
МИРОТВОРЕЦ

Когда дуэлянты увидели, что они не одни, оба сделали
очень короткое и одинаковое движение. Каждый из них за­
метил это и за собою, и за другим, и понял, что это значит.
Они выпрямились, словно и не думали драться, но не серди­
то, а скорее с каким-то облегчением. Что-то — не то вне их,
не то внутри — неуклонно размывало камень клятвы. Они
вспоминали зарю своей вражды, как вспоминают зарю люб­
ви несчастные супруги.
Сердца их становились все мягче. Когда шпаги скрести­
лись там, в лондонском садике, и Тернбулл, и Макиэн гото­
вы были убить того, кто им помешает. Они были готовы
убить его и убить друг друга. Сейчас им помешали, и они
ощутили облегчение. Что-то росло в их душах и казалось им
286


особенно немилосердным, ибо могло обернуться милосерди­
ем. Каждый из них думал — не подвластна ди дружба року,
как подвластна ему любовь?
— Конечно, вы простите меня,— и бодро и укоризненно
сказал человек в панаме,— но я должен с вами поговорить.
Голос его был слишком слащав, чтобы называться веж­
ливым, и никак не вязался с довольно дикой ситуацией,—
увидев, что люди дерутся на шпагах, любой удивился бы.
Не вязался он (то есть голос) и с внешностью незнаком­
ца. Все в этом человеке дышало здоровьем, словно в хоро­
шем звере, борода сверкала, сверкали и глаза. Лишь со вто­
рого взгляда можно было заметить, что борода слишком
кудрява, а нос торчит вперед так, словно все время приню­
хивается; и только с сотого — что в глазах ярко светится не
столько ум, сколько глупость. Незнакомец казался еще ши­
ре из-за своих светлых и широких одежд, приличествующих
тропикам. Однако с того же сотого взгляда можно было за­
метить, что и в тропиках так не одеваются, ибо одежды эти
были сотканы и сшиты по особым медицинским предписани­
ям, нарушение которых, по-видимому, грозило неминуемой
смертью. Широкополая шляпа тоже отвечала требованиям
медицины. Голос же, как мы говорили, был слишком слащав
для такого здорового существа.
— Насколько я понимаю,— сказал незнакомец,— вы хо­
тите решить некий спор. Несомненно, мы уладим его без
драки. Надеюсь, вы на меня не в обиде?
Приняв молчание за знак стыда, он бодро продолжал:
— Я читал про вас в газетах. Да, молодость — пора ро­
мантическая!.. Знаете, что я всегда говорю молодым?
— Поскольку мне перевалило за сорок,— мрачно сказал
Тернбулл,— я слишком рано явился в мир, чтобы это уз­
нать.
— Бесподобно! — обрадовался незнакомец.— Как гово­
рится, шотландский юмор. Сухой шотландский юмор! Итак,
если я не ошибаюсь, вы хотите решить спор поединком. А
знаете ли вы, что поединки устарели?
Не дождавшись ответа, он снова заговорил:
— Итак, если верить журналистам, вы хотите сразиться
из-за чего-то католического. Знаете, что я говорю католи­
кам?
— Нет,— сказал Тернбулл.— А они знают?
Забыв о своих спорах с римско-католической Церковью,
незнакомец благодушно рассмеялся, и продолжал так:
287


— А знаете ли вы, что дуэль — не шутка? Если мы обра­
тимся к нашей высшей природе... скажем, к духовному на­
чалу... Надо заметить, что у каждого из нас есть и низшее
начало, и высшее. Итак, отбросим романтические бредни —
честь и все такое ррочее,— и нам станет ясно, что кровопро­
литие — страшный грех.
— Нет,— впервые за все это время сказал Макиэн.
— Ну, ну, ну! — сказал миротворец.
— Убийство — грех,— сказал неумолимый шотлан­
дец.— А греха кровопролития нет.
— Не будем спорить о словах,— сказал незнакомец.
— Почему? — спросил Макиэн.— О чем же тогда спо­
рить? На что нам даны слова, если спорить о них нельзя?
Из-за чего мы предпочитаем одно слово другому? Если поэт
назовет свою даму не ангелом, а обезьяной, может она при­
драться к слову? Да чем вы и спорить станете, если не сло­
вами? Движениями ушей? Церковь всегда боролась из-за
слов, ибо только из-за них и стоит бороться. Я сказал, что
убийство — грех, а кровопролитие — не грех, и разница
между этими словами не меньше, чем между «да» и «нет»,—
куда там, она больше, ведь «да» и «нет» одной породы.
Убийство — понятие духовное, кровопролитие — матери­
ально. Хирург, например, проливает чужую кровь.
— Ах, вы казуист? — покачал головой незнакомец.—
Знаете, что я говорю казуистам?
Макиэн махнул рукой, Тернбулл засмеялся. Не обижа­
ясь на них, миротворец оживленно продолжал:
— Итак, вернемся к сути дела. Я не признаю насилия и,
как могу, пытаюсь предотвратить нелепейшее насилие, ко­
торое задумали вы. Однако и полиция — насилие, так что я
ее не вызову. Это противно моим принципам. Толстой дока­
зал, что насилие лишь порождает насилие, тогда как лю­
бовь... она порождает любовь. Мои принципы вам известны.
Я действую только любовью.
Слово это он произносил с неописуемой многозначитель­
ностью.
— Да,— сказал Тернбулл,— нам ясны ваши принципы.
Ясны они вам, Макиэн? Полицию никто не позовет.
И Макиэн, вслед за ним, вырвал из земли свою шпагу.
— Я просто обязан предотвратить это преступление! —
крикнул, багровея, человек с блестящими глазами.— Оно
противно самой любви. Как же это вы, христианин...
Бледный Макиэн прямо посмотрел на него.
288


— Сэр, вы говорите о любви,— сказал он,— хотя вы хо­
лоднее камня. Предположим, однако, что вы когда-нибудь
любили кошку, собаку или ребенка. Когда вы сами были ре­
бенком, вы любили свою мать. Что ж, вы можете говорить о
любви. Но прошу вас, не говорите о христианстве! Оно для
вас — непостижимая тайна. ЛіОди умирали за него, люди
из-за него убивали. Люди творили зло ради него — но вам
не понять даже их зла. Вас бы затошнило, если бы вы хоть
раз о нем подумали. Я не стану вам его объяснять. Вознена­
видьте его, ради Бога, как ненавидит Тернбулл! Христиан­
ство — чудище и, повторяю, люди за него умирали. Если вы
простоите тут еще минут десять, вы сможете это увидеть.
Но увидеть это было трудно, ибо Тернбулл что-то по­
правлял в своей рукояти, пока незнакомец не произнес:
— А что, если я позвоню в полицию?
— Вы отвергнете свою священную догму,— ответил Ма­
киэн.
— Догму! — воскликнул незнакомец.— Мы — не догма­
тики.
Затягивая что-то, Тернбулл крикнул, налившись кра­
ской:
— Да уходите вы, не мешайте!
— Нет,— покачал головой мыслитель.— Я должен все
это обдумать. Мне кажется, в столь, исключительных случа­
ях...— И он, неожиданно для них, медленно направился к
дому.
— Ну,— спросил Макиэн,— верите теперь в молитву? Я
молился об ангеле.
— Простите, не понял,— отвечал Тернбулл.
— Час назад,— объяснил Макиэн,— я ощутил, что бес
размягчает мое сердце, и попросил Бога, чтобы Он послал
мне на помощь ангела. И пожалуйста...
— Я не думал, что они такие противные,— сказал Терн­
булл.
— Бе.сы знают Писание,— отвечал мистик.— Почему бы
ангелу не показать нам бездну неправды, когда мы стояли
на ее краю? Если бы он не остановил нас, я бы сам мог ос­
тановиться.
— Да, я тоже,— сказал Тернбулл.
— Но он пришел,— продолжал Макиэн,— и душа моя
сказала: «Не борись — и ты станешь таким. Откажись от
ответов и догм — и вот кем ты будешь. Ты решишь, что
бить человека нельзя не потому, что это его унижает, а no­
lo г. Честертон том 3
289


тому, что ему больно. Ты решишь, что нельзя убивать пото­
му, что это грубо, а не потому, что несправедливо». Час то­
му назад я почти любил вас, оскорбившего Божью Матерь.
Но теперь бойтесь меня. Я слышал, как он говорил «лю­
бовь», и понял, что он имеет в виду. Защищайтесь!
Шпаги скрестились и почти сразу застыли в воздухе.
— Что там такое? — спросил Макиэн.
— Он обдумал все это,— отвечал Тернбулл.— Полиция
уже близко.
Глава VI

ЕЩЕ ОДИН МЫСЛИТЕЛЬ

Между зелеными изгородями Хертфордшира, как по
туннелю, бежали два шотландца. Двигались они не слиш­
ком быстро, а размеренно, словно маятник. Прилив заката
захлестнул уступы холмов, окошки в селеньях вспыхнули
алым светом, но дорога вилась по долине, и ее покрывала
тень. Бежавшим по ней казалось, как часто бывает в этой
местности, что они движутся по извилинам лабиринта.
Хотя бег их не был быстрым, они устали, лица у них
вспотели, глаза расширились. Вид их никак не вязался с
мирным пёйзажем, словно это — два беглых безумца. Быть
может, так оно и было.
Наконец один из них произнес:
— Мы бежим быстрее полиции. Почему у вас так рас­
кармливают служителей порядка?
— Не знаю,— отвечал Тернбулл,— но из-за нас они по­
худеют. Когда они нас поймают, они будут...
— Они нас не поймают,— перебил его Макиэн.— Если
только... Послушайте!
Тернбулл прислушался и услышал далекий цокот копыт.
— Жаль, что мы отпустили кэб,— сказал он.— Конная
полиция, подумать только! Словно мы — опасные мятежни­
ки.
— Кто же мы еще? — спокойно спросил Макиэн и тем
же тоном спросил: — Что будем делать?
— Надо бы где-нибудь спрятаться, пока они проскачут
мимо,— сказал Тернбулл.— У полиции много недостатков,
одно хорошо — она плохо работает. Скорей, вот сюда!
Он кинулся вверх по склону, прямо в алое небо, и про290


ломил с разбегу черную изгородь. Голова его пришлась вы­
ше нее, и рыжие волосы вспыхнули ослепительным пламе­
нем, а сердце бежавшего за ним преисполнилось не то пла­
менной любовью, не то пламенной ненавистью.
Он ощутил, что все это значимо, словно эпос; что люди
взлетают сейчас куда-то ввысь, где царят любовь, честь и
ярость. Когда он сам добежал до верху, ему казалось, что
его несут крылья.
Легенды, которые он слышал в детстве или читал в юно­
сти, припомнились ему во всей их царственной красе. Он
подумал о тех, кто любил друг друга — и вступал в поеди­
нок; о тех, кто, решив поединком спор, становились близки­
ми друзьями. Теперь он был одним из них, и алое море за­
ката казалось ему священной кровью, которой истекает са­
мое сердце мира.
Тернбулл не вспоминал ни о каких легендах. Но даже с
ним что-то случилось, пусть на мгновение, ибо голос его
стал слишком спокоен.
— Видите там что-то вроде беседки? — спросил он.—
Бежим туда!
Выпутавшись из переплетения ветвей, он побежал по
темному треугольнику огорода к какому-то легкому строе­
нию.
— С дороги ее не видно,— сказал он, входя в серый де­
ревянный домик,— и ночевать тут можно.
— Я должен сказать вам...— начал Макиэн, но Терн­
булл перебил его: «Тихо!»';
Цокот копыт стал громче. По долине пронеслась конная
полиция.
— Я должен сказать вам,— повторил Макиэн,— что вы
истинный вождь, и большая честь для меня — идти за вами.
Тернбулл не отвечал и произнес нескоро: «Надо нам по­
есть перед сном».
Когда последние звуки погони замерли вдали, Тернбулл
уже разложил припасы. Он поставил на подоконник рыбные
консервы, вино — на пол; но тут кто-то трижды постучал в
тонкую дверцу.
— Что за черт? — сказал Тернбулл, открывавший кон­
сервы.
— Быть может, это Бог,—-сказал Макиэн.
Звук был нелепый, как будто в дверцу не стучались, а
хотели проделать в ней дыру. Тернбулл пошел открывать,
схватив для чего-то шпагу, и сразу увидел бамбуковую
ю*
291


трость. Он ударил по ней, конец ее сломался, пришелец от­
скочил назад.
На золотом и алом щите неба силуэт его был нелепым и
черным, как геральдическое чудище. Длинные волосы каза­
лись рогами, концы галстука-бабочки — нелепыми крылья­
ми.
— Вы ошиблись, Макиэн,— сказал Тернбулл,— больше
похоже на черта.
— Кто вы такие? — вскрикнул незнакомец резким и
тонким голосом.
— И правда,— сказал Тернбулл, оглядываясь на Макиэна,— кто же мы такие?
— Выходите! — крикнул незнакомец.
— Пожалуйста,— ответил Тернбулл и вышел, держа в
руках шпагу; Макиэн последовал за ним.
Незнакомец оказался невысоким, даже маленьким, но
не таким причудливым, как на фоне заката. Рыжие волосы
падали ему на плечи, словно у какой-нибудь девы со средне­
вековой картины (или с картины прерафаэлитов), но лицо
было грубым, как у обезьяны.
— Что вы здесь делаете? — тонким и резким голосом
спросил он.
— А вы что здесь делаете? — с обычной для него детской
серьезностью спросил Макиэн.
— Это мой сад! —• крикнул незнакомец.
— О! — простодушно сказал Макиэн.— Тогда простите
нас.
— Лучше расскажем все нашему хозяину,— сказал Тер­
нбулл.— Понимаете, мы собирались закусить, но вообще мы
собираемся драться.
При этом слове человечек необычайно оживился.
— Как? — закричал он.— Вы те самые люди, которые
затеяли дуэль? Это вы и есть? Нет, это вы?
— Да, это мы,— отвечал Макиэн.
— Идемте ко мне! — воскликнул хозяин.— Ужин у меня
получше, чем вот это... А вино... Да идемте же, я вас и
ждал!
Даже невозмутимый Тернбулл немного удивился.
— Простите, сэр...— начал он.
— Борьба — моя страсть! — перебил его тщедушный хо­
зяин.— Ах, сколько я гулял по этим мерзким лугам, ожидая
борьбы, убийства и крови! Только ради них и стоит жить на
свете, ха-ха!
292


И он так сильно ударил по дереву тростью, что на коре
осталась полоса.
— Простите,— нерешительно спросил Макиэн,— про­
стите, вы так секли и дверь?
— Да,— резко отвечал хозяин; Тернбулл хмыкнул.
— Идемте же! — снова закричал человечек.— Нет, боги
все же есть! Они услышали мои молитвы! Я угощу вас по­
рыцарски, а потом увижу, как один из вас умрет!
Он понесся сквозь сумерки по извилистой дорожке, и все
трое скоро очутились перед маленьким красивым коттед­
жем. Коттедж этот ничем не отличался бы от соседних, если
бы перед ним, среди левкоев и бархатцев, не стоял божок с
тихоокеанских островов. Сочетание безглазого идола с таки­
ми невинными цветами казалось кощунственным.
Однако внутри коттедж никак не похбдил на соседние.
Едва ступив в него, наши герои ощутили себя в сказке из
«Тысячи и одной ночи». Дверь, захлопнувшаяся за ними,
отрезала их от Англии и от всей Европы. Жестокие барель­
ефы Ассирии и жестокие ятаганы турков украшали стены,
словно цивилизации эти не разделяли тысячи лет. Как в
сказке из «Тысячи и одной ночи», казалось, что комната
вставлена в комнату; и самая последняя из этих комнат бы­
ла подобна самоцвету. Человечек упал на багряные и золо­
тые подушки. Негр в белых одеждах молча приблизился к
нему.
— Селим,— сказал хозяин,— эти люди будут ночевать в
моем доме. Пришли сюда лучшего вина и лучших яств. А
завтра, Селим, один из этих людей умрет на моих глазах.
Негр поклонился и исчез.
Наутро Эван Макиэн вышел в сад, залитый серебристым
светом; лицо его было серьезней, чем прежде, и смотрел он
вниз; Тернбулл еще доедал завтрак, что-то напевая, у от­
крытого окна. Через минуту-другую он легко поднялся и то­
же вышел, держа под мышкой шпагу и дожевывая хлебец.
Обоим показалось, что хозяина еще нет, и оба удиви­
лись, обнаружив его в саду. Карлик стоял на коленях, заме­
рев перед божеством, как святой перед Мадонной. Когда
Тернбулл нечаянно наступил на сучок, он быстро вскочил.
— Да, именно тут! — воскликнул он, потирая рукц.—
Не бойтесь, он нас видит.
Макиэн обратил к божку синие сонные глаза, и брови его
сдвинулись.
— Знаете,— продолжал человек,— он даже лучше нас
293


видит спиною. Я часто думаю, что там его лицо. Да, со спи­
ны он лучше. Со спины он безжалостнее, как вы считаете?
— А что это такое? — не без брезгливости спросил Тер­
нбулл.
— Это Сила,— отвечал человечек с длинными волосами.
— О! — резко откликнулся Тернбулл.
— Да, друзья мои,— радостно сообщил хозяин.— Там,
на островах, перед этим камнем приносили в жертву людей.
Мне не разрешат, куда там... разве что кошку или кролика,
это бывает.
Макиэн дернулся и застыл на месте.
— А сейчас,— голос у хозяина стал звонче,— сейчас он
дождется своего! Перед ним прольется человеческая
кровь.— И он укусил себя за палец от избытка чувств. Но
дуэлянты стояли, как статуи.
— Быть может, я слишком восторженно выражаюсь, —
сказал хозяин.— Да, у меня бывают экстазы, вам их не по­
нять... но вам повезло. Вы нашли единственного человека,
который любит не ту или эту борьбу, а борьбу вообще. Меня
зовут Уимпи, Морис Уимпи. Я преподавал в Оксфорде.
Пришлось уйти, что поделаешь, предрассудки!.. Никто не
понял моего преклонения перед великими отравителями Ре­
нессанса. За обедом — туда-сюда, терпят, а в лекциях —
нельзя, видите ли... Словом, только у меня вы сможете со­
вершить то, что задумали. Судить ваш поединок будет то,
что движет солнце и светила,— само насилие. Vae Victis!
Горе, горе, горе побежденным! Что же вы стоите? Сражай­
тесь! Я жду.
Тогда Макиэн сказал:
— Тернбулл, дайте мне вашу шпагу.
Тернбулл дал, удивленно глядя на него. Макиэн перело­
жил свою шпагу в левую руку и швырнул чужую к ногам
мистера Уимпи.
— Сражайтесь! — закричал он.— Я жду!
Карлик обернулся к Тернбуллу, ища защиты.
— Прошу вас, сэр,— проговорил он.— Ваш противник
принял меня...
— Поганый трус! — заорал Тернбулл.— Сражайтесь, ес­
ли любите драку! Сражайтесь, если верите в силу! Слава
победителю? Что ж, победите! Горе побежденному? Что ж,
если он победит вас, примите вашу участь. Сражайтесь,
мерзкая тварь,— или бегите!
Уимпи побежал, а шотландцы погнались за ним.
294


— Лови его! — кричали они.— Гони его! Ату!
Ныряя, словно кошка или кролик, меж высоких цветов,
карлик несся вперед, Тернбулл несся за ним, Макиэн задер­
жался. Пробегая мимо божка, он вскочил на его подножье,
толкнул его изо всех сил, и тот покатился в густую зелень.
Когда уроженец гор снова пустился в погоню, бывший окс­
фордский лектор перескочил через изгородь и бежал по до­
лине. Шотландцы орали на бегу и размахивали шпагами.
Они пересекли вслед за ним три луга, рощу и дорогу и ока­
зались у пруда. Мыслитель остановиться не мог; он с пле­
ском упал в воду. Потом поднялся — вода оказалась ему по
колено — и медленно побрел к другому берегу. Тернбулл
сидел на траве и смеялся. Лицо Макиэна странно подергива­
лось,' с уст его срывались непонятные звуки. Очень трудно
смеяться в первый раз.

Глава VII
ДЕРЕВНЯ

Примерно в половине второго, под ярко-синим небом,
Тернбулл поднялся из высоких папоротников и трав, и смех
его сменился вздохом.
— Есть хочется,— сказал он.— А вам?
— Я об этом не думал,— отвечал Макиэн.— Что же нам
делать?
— Там подальше, за прудом, видна деревня,— сказал
Тернбулл.— Вон, смотрите, беленькие домики и угол какойто церкви. Как это мило на вид... Нет, не найду слова... тро­
гательно, что ли. Только не думайте, что я верю в сельскую
идиллию и невинных пастушков. Крестьяне пьют и уподоб­
ляются скотам — но они хотя бы не болтают, уподобляясь
бесам. Они убивают зверей в диком лесу и свиней на заднем
дворе, но они не приносят кровавых жертв какому-то богу
силы. Они никогда...— Неожиданно он закончил и плюнул
на землю.
— Простите,— сказал он,— это ритуал. Очень уж при­
вкус противный...
— У чего? — спросил Макиэн.
— Не знаю точно,— отвечал Тернбулл.— То ли у тихо­
океанских божков, то ли у оксфордского колледжа.
295


Оба помолчали, и Макиэн тоже поднялся. Глаза у него
были сонные.
— Я знаю, что вы имеете в виду,— но мне казалось, что
у вас это принято.
— Что именно? — спросил редактор.
— Ну, «делай, что хочешь», и «горе слабым», и «сильная
личность» — все, что проповедовал этот таракан.
Серо-голубые глаза Тернбулла стали еще больше: он
удивился.
— Неужели вы правда считали, Макиэн,— спросил
он,— что мы, поборники свободомыслия, исповедуем эту
грязную, безнравственную веру? Неужели вы думали, неу­
жели вы все это время считали, что я — безмозглый по­
клонник природы?
— Да, считал,— просто и добродушно ответил Маки­
эн.— Но я очень плохо разбираюсь в вашей вере... или не­
верии.
Тернбулл резко обернулся и указал на далекие домики
деревни.
— Идемте! — крикнул он.— Идемте в старый, добрый
кабак. Без пива здесь не разберешься.
— Я не совсем вас понимаю,— сказал Макиэн.
— Скоро поймете,— отвечал Тернбулл.— Выпьете пива,
и поймете. Прежде, чем мы это обговорим, дальше нам идти
нельзя. Меня осенила простая, чудовищная мысль: да,
стальные шпаги решат наш спор, но только оловянные
кружки помогут понять, о чем же мы спорим.
— Никогда об этом не думал,— отвечал Макиэн.— Что
ж, пойдем!
И они пошли вниз по крутой дороге, к деревне.
Деревню эту — неровный прямоугольник — прорезали
две линии, которые с известным приближением можно было
назвать улицами. Одна шла повыше, другая пониже, ибо
весь прямоугольник, так сказать, лежал на склоне холма.
На верхней улице находились кабак побольше, мясная лав­
ка, кабак поменьше, лавка бакалейная и совсем маленький
кабак; на нижней — почта, усадьба за высокой оградой, два
домика и кабак, почти невидимый глазу. Где жили те, кто
посещал эти кабаки, оставалось — как и во многих наших
деревнях — непроницаемой тайной. Церковь с высокой се­
рой колокольней стояла немного в стороне.
Но никакой собор не сравнился бы славою с самым боль­
шим кабаком, называвшимся «Герб Валенкортов». Знатный
296


род, давший ему имя, давно угас, и землями его владел че­
ловек, который изобрел безвредную надевалку для ботинок,
но чувствительные англичане относились к своему кабаку с
гордой почтительностью и пили там торжественно, словно в
замке, как и следует пить пиво. Когда вошли два чужака, на
них, конечно, все уставились — не с любопытством, тем бо­
лее не с наглостью, а с жадной научной любознательностью.
Чужаки эти — один высокий и черный, другой невысо­
кий и рыжий — спросили по кружке эля.
— Макиэн,— сказал Тернбулл, когда эль принесли,—
дурак, который хотел, чтобы мы стали друзьями, подбавил
нам бранного' пыла. Вполне естественно, что другой дурак,
толкавший нас к брани, сделает нас друзьями. Ваше здо­
ровье!
Сгущались сумерки; посетители уходили по двое, по
трое, прощаясь с самым стойким пьяницей, когда Макиэн и
Тернбулл дошли до сути своего спора. Лицо Макиэна, как
нередко с ним бывало, туманилось печальным удивлением.
— Значит, в природу вы не верите,— говорил он.
— Я не верю в нее, как не верю, скажем, в Одина,— го­
ворил Тернбулл.— Природа — миф. Дело не в том, что я не
собираюсь ей следовать. Дело в том, что я сомневаюсь в ее
существовании.
Макиэн еще удивленнее и печальнее повторил послед­
нюю фразу и поставил кружку на стол.
— Да,— пояснил Тернбулл,— в действительности ника­
кой «природы» нет. На свете нет ничего «естественного». Мы
не знаем, что было бы, если бы ничто ни во что не вмеши­
валось. Травинка пронзает и пожирает почву — то есть вме­
шивается в природу. Бык ест траву; он тоже вмешивается.
Так почему же человек не вправе властвовать над ними все­
ми? Он делает то же самое, но на уровень выше.
— А почему же,— сонно спросил Макиэн,— не счесть,
что сверхъестественные силы — еще на уровень выше?
Тернбулл сердито выглянул из-за пивной кружки.
— Это другое дело,— сказал он.— Сверхъестественных
сил просто нет.
— Конечно,— кивнул Макиэн,— если нет естественных,
не может быть и сверхъестественных.
Тернбулл почему-то покраснел и быстро ответил:
— Вероятно, это умно. Однако всем известна разница
между тем, что бывает, и тем, чего не бывает. То, что нару­
шает законы природы...
297


— Которой нет,— вставил Макиэн.
Тернбулл стукнул кулаком по столу.
— О, Господи! — крикнул он.
— Которого нет,— пробормотал Макиэн.
— О, Господи милостивый! — не сдался Тернбулл.—
Неужели вы не видите разницы между обычным событием и
так называемым чудом? Если я взлечу под крышу...
— Вы ударитесь,— докончил Макиэн.— Такие материи
не годится обсуждать под крышей. Пойдем отсюда.
И он распахнул дверь в синюю бездну сумерек. На ули­
це было уже довольно холодно.
— Тернбулл,— начал Макиэн,— вы сказали столько
правды и столько неправды, что я должен вам многое объяс­
нить. Пока что мы называем одними именами совершенно
разные вещи.
Он помолчал секунду-другую и начал снова:
— Только что я дважды поймал вас на противоречии. С
точки зрения логики я был прав; но я знал, что не прав. Да,
разница между естественным и сверхъестественным есть.
Предположим, что вы сейчас улетите в синее небо. Тогда я
подумаю, что вас унес Сам Бог... или дьявол. Но я говорил
совсем не об этом. Попробую объяснить.
Он снова помолчал немного.
— Я родился и вырос в целостном мире. Сверхъестест­
венное не было там естественным, но было разумным. Нет,
оно было разумней естественного, ибо исходило прямо от
Бога, Который разумней твари... Меня учили, что одни ве­
щи — естественны, а другие — божественны. Но есть одна
сложность, Тернбулл... Попробуйте меня понять, если я
скажу вам, что в этом, моем мире, божественны и вы.
— Кто — я? — спросил Тернбулл.— Почему это?
— Здесь-то вся и сложность,— с трудом продолжал Ма­
киэн.— Меня учили, что есть разница между травой и сво­
бодной человеческой волей. Ваша воля — не часть природы.
Она сверхъестественна.
— Какая чушь! — сказал Тернбулл.
— Если это чушь,— терпеливо спросил Макиэн,— поче­
му вы и ваши единомышленники отрицаете свободу воли?
Тернбулл помолчал секунду, что-то начал говорить, но
Макиэн продолжал, печально глядя на него.
— Поймите, я мыслю так: вот Божий мир, в который ме­
ня учили верить. Я могу представить, что вы вообще не ве­
рите в него, но как можно верить в одно и не верить в дру298


гое? Для меня все было едино. Бог царствовал над миром,
потому что Он — наш Господь. Человек тоже царствовал,
потому что он — человек. Нельзя, невозможно доказать,
что Бог лучше или выше человека. Нельзя доказать и того,
что человек чем-то выше лошади.
— Мы с вами говорим как бы скорописью,— наконец пе­
ребил его Тернбулл,— но я не стану притворяться, что не
понял вас. С вами случилось примерно вот что: вы узнали о
своих святых и ангелах тогда же, когда усвоили начатки
нравственности, да, тогда же, и от тех же людей. Потому
вам и кажется, что это тесно связано. Допустим на минуту,
что вы правы. Но разрешите спросить, не входят ли в тот
целостный мир, который для вас столь реален, и чисто мес­
тные понятия: традиции клана, фамильная распря, вера в
деревенских духов и прочее в этом роде? Не окрасили ли
эти понятия — особенно чувства к вождю — ваше богосло­
вие?
Макиэн глядел на темную дорогу, по которой с трудом
пробирался последний посетитель кабака.
— То, что вы сказали, довольно верно,— отвечал он,—
но не совсем. Конечно, мы знали разницу между нами и
вождем клана, но она была совсем другой, чем ’ разница
между человеком и Богом или между зверем и человеком.
Скорее она походила на разницу между двумя видами зве­
рей. Однако...
— Что вы замолчали? — спросил Тернбулл.— Говорите!
Кого вы ждете?
— Того, кто нас рассудит,— отвечал Макиэн.
— А, Господа Бога! — устало сказал Тернбулл.
— Нет,— покачал головою Макиэн,— вот его.
И он показал пальцем на последнего посетителя, которо­
го заносило то туда, то сюда.
— Его? — переспросил Тернбулл.
— Именно его,— сказал Макиэн.— Того, кто встает на
заре и пашет землю. Того, кто, вернувшись с работы, пьет
эль и поет песню. Все философские и политические системы
намного моложе, чем он. Все храмы, даже наша Церковь,
пришли на землю позже, чем он. Ему и подобает судить нас.
Тернбулл усмехнулся.
— Этот пьяный неуч...— начал он.
— Да! — яростно заорал Макиэн.— Оба мы знаем много
длинных слов. Для меня человек — образ Божий» для вас —
гражданин, имеющий всякие права. Так вот он, Божий об299


раз; вот он, свободный гражданин. Первый встречный и есть
человек. Спросим же его.

И он гигантскими шагами двинулся в гущу сумерек, а
Тернбулл, добродушно бранясь, пошел за ним.
Поймать образец человека было не так легко, ибо, как
мы уже говорили, его заносило туда и сюда. Отметим кста­
ти, что он пел о короле Уильяме (неизвестно, каком имен­
но), который жил в самом Лондоне, хотя в остальном текст
был полон чисто местных географических названий. Когда
оба шотландца пересекли его извилистый путь, они увиде­
ли, что он скорее стар, чем молод, что волосы у него пегие,
нос красный, глаза — синие, а лицо, как у многих крестьян,
словно бы составлено из каких-то очень 'заметных, но не
связанных между собой предметов. Скажем, нос его торчал,
как локоть, а глаза сверкали, как лампы.
Приветствовав их с пьяной учтивостью, он остановился,
а Макиэн, сгоравший от нетерпения, сразу начал беседу; он
старался употреблять только понятные и конкретные слова,
но слушатель его, по-видимому, больше тяготел к словам
книжным, ибо схватился за первое же из них.
— Атеисты! — повторил он, и голос его был преисполнен
презрения.— Атеисты! Знаем мы их! Да. Вы мне про них не
говорите! Еще чего, атеисты!..
Причины его презрения были не совсем ясны; однако
Макиэн торжествующе воскликнул:
— Ну вот! Вы тоже считаете, что человек должен верить
в Бога, ходить в церковь...
При этом слове образец указал на колокольню.
— Вот она! — не без труда выговорил он.— При старом
помещике ее было снесли, а потом опять...
— Я имею в виду религию,— сказал Макиэн,— священ­
ников...
— Вы мне про них не говорите! — оживился крестья­
нин.— Знаем мы их! Да. Чего им тут надо, э? Чего, а?
— Им нужны вы,— сказал Макиэн.
— Именно,— сказал Тернбулл,— и вы, и я. Но мы им не
достанемся! Макиэн, признайте свое поражение. Разрешите
мне попытаться. Вам, мой друг, нужны права. Не церкви, не
священники, а право голоса, свобода слова, то есть право го­
ворить то, что вы хотите, и...
— А я что ж, не говорю, что хочу? — возразил с непо­
нятной злобой пьяный крестьянин.— Нет уж! Я что хочу, то
и скажу! Я — человек, ясно? Не нужны мне ваши, эти, гозоо


лоса и священники. Человек, он человек и есть. А кто ж он
еще? Человек! Как увижу, так и скажу: вот он, человек-то!
— Да,— поддержал его Тернбулл,— свободный гражда­
нин.
— Сказано, человек! -г- повторил крестьянин, грозно
стуча палкой по земле.— Не гра... ик... ну, это... а че-ловек!
— Правильно,— сказал Макиэн,— вы знаете то, чего не
знает теперь никто в мире. Доброй вам ночи!
Крестьянин снова запел и растворился во мраке.
— Странный тип,— заметил Тернбулл.— Ничего не по­
нял. Заладил свое: человек, человек.
— А кто сказал больше? — спросил Макиэн.— Кто знает
больше этого?
— Уж не становитесь ли вы агностиком? — спросил
Тернбулл.
— Да поймите вы! — крикнул Макиэн.— Все христиане
агностики. Мы только и знаем, что человек — это человек.
А ваши Золя и ваши Бернарды Шоу даже в этом ему отка­
зывают.

Глава ѴШ
ПЕРЕРЫВ
Холодное серебро зари осветило серую равнину, и почти
в ту же самую минуту оба шотландца появились из невысо­
кой рощи. Они шли всю ночь.
Они шли всю ночь и почти всю ночь говорили, и если бы
предмет их беседы можно было исчерпать, они исчерпали бы
его. Сменялись доводы, сменялись ландшафты. Об эволю­
ции спорили на холме, таком высоком, что, казалось, даже
в эту холодную ночь его обжигают звезды; о Варфоломеев­
ской ночи — в уютной долине, где золотой стеной стояла
рожь; о Кэнсите — в сумрачном бору, среди одинаковых,
скучных сосен. Когда они вышли на равнину, Макиэн пылко
отстаивал христианское Предание.
Он много узнал и о многом думал с тех пор, как покинул
скрытые тучами горы. Он повстречал много нынешних лю­
дей в почти символических ситуациях; он изучил современ­
ность, беседуя со своим спутником, ибо дух времени легко
усвоить из слов и даже из самого присутствия живого и ум301


ного человека. Он даже начал понимать, почему теперь так
единодушно отвергают его веру, и яростно ее защищал.
— Я понял одну или две ваши догмы,— как раз говорил
он, когда они пробирались сквозь рощу на склоне холма,—
и я отрицаю их. Возьмем любую.
Вы полагаете, что ваши скептики и вольнодумцы помо­
гали миру идти вперед. Это неверно. Каждый из них созда­
вал свое собственное мироздание, которое следующий ере­
тик разбивал в куски. Попробуйте, поищите, с кем из них
вы договорились бы. Почитайте Годвина или Шелли, или
деистов XVIII столетия, или гуманистов Возрождения, и вы
увидите, что вы отличаетесь от них больше, чем от Папы
Римского. Вы — скептик прошлого века, и потому вы толку­
ете мне о том, что природа безжалостна.
Будь вы скептиком века позапрошлого, вы бы укоряли
меня за то, что я не вижу ее чистоты и милосердия. Вы —
атеист, и вы хвалите деистов. Почитайте их, чем хвалить, и
вы увидите, что их мир не устоит без божества. Вы — мате­
риалист, и вы считаете Бруно мучеником науки. Посмотри­
те, что он писал, и вы увидите в нем безумного мистика.
Нет, великие вольнодумцы не разрушили Церкви. Каждый
из них разрушил лишь вольнодумца, предшествовавшего
ему. Вольнодумство заманчиво, соблазнительно, у него не­
мало достоинств, одного только нет и быть не может — про­
грессивности. Оно не может двигаться вперед, ибо ничего не
берет из прошлого, всякий раз начинает сызнова, и каждый
раз ведет в другую сторону. Все ваши философы шли по раз­
ным дорогам, потому и нельзя сказать, кто дальше ушел.
Нет, только две вещи на свете движутся вперед, и обе они
собирают сказанное раньше. Быть может, они ведут вверх,
быть может — вниз, но они ведут куда-то. Одна из них —
естественные науки. Другая — христианская Церковь.
— Однако! — сказал Тернбулл.— И конечно, наука
весьма обязана Церкви.
— Если уж зашла об этом речь,— отвечал Макиэн,— то
я скажу: да, обязана. Когда вы думаете о Церкви, преследу­
ющей науку, вам смутно мерещится Галилей. Но перечи­
тайте научные открытия после падения Рима и вы увидите,
что многие из них сделаны монахами. Однако это не важно.
Я хотел привести пример того, что воистину может разви­
ваться, как развивается наука. Церковь в мире духовном —
то же, что наука в своем мире.
— С той разницей,— сказал Тернбулл,— что плоды на302


уки видны, ощутимы. Кто бы ни открыл электричество, мы
им пользуемся. Но я нигде не вижу духовных, или просто
нравственных плодов, которыми мы обязаны Церкви.
— Они невидимы, потому что они нормальны,—отвечал
Макиэн.— Христианство всегда немодно, ибо оно всегда
здраво, а любая мода в лучшем случае — легкая форма бе­
зумия. Когда Италия помешалась на пуританстве, Церковь
казалась слишком преданной искусствам. Сейчас мы связа­
ны для вас с монархией, хотя при Генрихе VIII именно мы
не признали божественных прав кесаря. Церковь всегда как
бы отстает от времени, тогда как на самом деле она — вне
времени. Она ждет, пока последняя мода мира увидит свой
последний час, и хранит ключи добродетели.
— Ох, слышал я все это! — отмахнулся Тернбулл.— Это
такая чушь, что даже не рассердишься. Ну, хорошо, христи­
анство хранит нравственность. Но сами же вы не пользуе­
тесь этой лакмусовой бумажкой! Когда вы зовете врача, вы
не спрашиваете, христианин он или нет. Вам важно, хорошо
ли он лечит, честен ли он — словом, многое, только не его
вера. Если вера так важна, почему вы не поверяете ею всех
людей?
— Когда-то мы поверяли,— отвечал Макиэн,— и вы нас
за это бранили. Ничего, я заметил, что чаще всего именно
так и спорят с христианством.
— Ответ неплох для ученого спора,— добродушно при­
знал Тернбулл,— но вопрос остается. Поставлю его иначе:
почему вы не доверяете одним лишь христианам, если толь­
ко они — хорошие люди?
— Что за ерунда?! — воскликнул Макиэн.— Почему
только они? Неужели вы думаете, что Церковь когда-ни­
будь так считала? Средневековые католики говорили о до­
бродетели язычников столько, что это всем надоело. Нет,
мы имеем в виду совсем другое. Надеюсь, даже вы согласи­
тесь, что завтра в Ирландии или в Италии может появиться
такой человек, как Франциск Ассизский,— не такой же хо­
роший, а просто такой же самый. Возьмем теперь другие че­
ловеческие типы. Некоторые из них поистине прекрасны.
Английский джентльмен-елизаветинец был предан чести и
благороден. Но можете ли вы здесь, сейчас стать елизаветинцем? Республиканец XVIII века, с его суровым свободо­
любием и высоким бескорыстием, был по-своему неплох. Но
видели вы его? Видели вы сурового республиканца? Прошло
немногим больше столетия, и огнедышащая гора чести и му303


жества холодна, как лунный кратер. То же самое произой­
дет и с нынешними нравственными идеями. Чем можно тро­
нуть теперь клерка или рабочего? Наверное, тем, что он —
гражданин Британской империи, или тем, что он член
профсоюза, или тем, что он сознательный пролетарий, или
тем, наконец, что он — джентльмен, а это уже неправда.
Все эти имена достойны, но долго ли они продержатся? Им­
перии падают, производственные отношения меняются. Что
же остается? Я скажу вам. Остается святой.
— А если он мне не нравится? — сказал Тернбулл.
— Вернее было бы спросить, нравитесь ли вы ему. Но
слова ваши разумны. Вы вправе, как любой обычный чело­
век, подумать о том, нравятся ли вам святые. Но именно
обычному человеку они очень нравятся. Осуждаете же вы
их не как человек, а как, простите, заумный интеллектуал
с Флит-стрит. То-то и смешно! Люди всегда восхищались
христианскими добродетелями, и больше всего теми, кото­
рые особенно пылко осуждают теперь. Вы сердитесь на нас
за то, что мы дали миру идеал целомудрия — но не мы пер­
вые! Идеал этот чтили и в Афинах, городе девственницы, и
в Риме, где горел огонь весталок. Разница лишь в одном:
христиане осуществили этот идеал, он уже — не поэтиче­
ская выдумка. Когда вы и ваши единомышленники на него
нападаете, вы встаете не против христиан, а против Парфе­
нона, и против Рима, и против европейской традиции, про­
тив льва, который щадит девственниц, и единорога, который
чтит их, против Шекспира, написавшего «Мера за меру»,—
словом, против Англии и против всего человечества. Не ка­
жется ли вам, что, может быть, вы ошибаетесь, а не оно?
— Нет,— отвечал Тернбулл,— не кажется. Мы правы,
даже если не прав Парфенон. Мир движется, психология
меняется, рождаются новые, более тонкие идеалы. Конечно,
в половой сфере необходима чистота. Вы посмеетесь, но я
скажу: мы понимаем, что можно быть страстным, как сэр
Ланселот, и чистым, как сэр Галахад. Да в конце концов,
сейчас есть много новых, лучших идеалов. Например, мы
научились восхищаться детьми.
— Да,— ответил Макиэн.— Это очень хорошо выразил
один из современных авторов: «...если не будете, как дети,
не войдете в Царство Небесное». Но вообще-то вы правы,
перед детством теперь преклоняются. Перед чем же именно,
спрошу я? Что это, как не преклонение перед девством?
Разве незрелое и маленькое непременно лучше зрелого и
304


большого? Да, вы пытались уйти от старого идеала, но к не­
му и пришли. Почему же я не прав, когда называю вечными
такие ценности?
С этими словами они и вышли из рощи. Джеймс Терн­
булл помолчал, потом сказал довольно резко: «Нет, я просто
не могу во все это поверить». Макиэн не ответил, быть мо­
жет, ответа на такие слова и нет. И больше в этот день они
не говорили.


Часть третья

Глава IX
ЗАГАДОЧНАЯ ДАМА

Большая, почти полная луна осветила равнины и обра­
тила их в голубое светящееся озеро. Два шотландца шли
молча не меньше получаса. Наконец Макиэн остановился и
вонзил шпагу в землю, словно то был шест палатки, где они
устроятся на ночь. Потом он обхватил большими руками
темноволосую голову, как делал всегда, когда хотел уско­
рить течение мыслей.
— Трудно сказать, чего хочет от нас с вами Бог,— про­
говорил он в конце концов, опуская руки.— Но чего-то Он
хочет. Всякий раз, когда мы скрещиваем шпаги, нам чтонибудь мешает. Нам не везет, и мы не можем стать ни
друзьями, ни противниками.
Тернбулл серьезно кивнул и медленно оглядел пустын­
ный луг, перерезанный большой дорогой.
— Здесь нам не могут помешать,— сказал он.
— Об этом я и думал,— сказал Макиэн, пристально гля­
дя на рукоять вонзенной в землю шпаги, которая покачива­
лась на ветру, словно огромный шип.— Об этом я и думал,
мы одни. Много миль мы прошли, не услышав ни голоса, ни
цокота копыт, ни паровозного гудка. Значит, можно остано­
виться и попросить о чуде.
— О чуде? — переспросил атеист, упиваясь удивлением.
— Простите меня,— кротко сказал Макиэн,— я забыл о
ваших предрассудках.— Он печально и задумчиво смотрел
на колеблемую ветром шпагу и продолжал: — Понимаете,
сейчас мы можем узнать, надо нам сражаться, или не надо.
Как пророк Илья, предлагаю вам обратиться в судилище не­
бес. Скрестим шпаги на пустынной равнине, залитой лун­
ным светом. И если здесь, в этой светлой пустоте, нам чтонибудь помешает — молния ударит в клинок, заяц кинется
под ноги,— сочтем это знамением и станем друзьями наве­
ки.
306


Сердитая усмешка мелькнула под рыжими усами редак­
тора, и он сказал:
— Прежде, чем ждать знамения Господня, надо было бы
дождаться знаменья науки о том, что Бог существует. Одна­
ко все-таки ни один ученый не вправе отказаться от экспе­
римента.
— Прекрасно,— отвечал Макиэн.— Тогда начнем.— И
выдернул из земли шпагу.
Тернбулл глядел на него с полминуты, потом сделал бы­
строе движенье, и в лунном свете сверкнула сталь.
Как опытные шахматисты начинают партию традицион­
ными ходами, так и они начали поединок: один сделал без­
обидный выпад, другой легко отбил его. Исполнив этот ри­
туал, Макиэн яростно кинулся на противника, а Тернбулл,
сжав зубы, дождался третьего, самого отчаянного выпада, и
мастерски его отбил, когда неподалеку раздался крик, похо­
жий на крик раненого животного.
Должно быть, неверующий редактор был суеверней, чем
думал: вместо того, чтобы перейти в атаку, он застыл на ме­
сте. Макиэн знал, что верит в знамения, и не размышляя
отбросил шпагу. Крик раздался снова. Теперь было ясно,
что кричит молодая женщина.
— Это глас Божий,— сказал Макиэн, широко открыв
большие светлые глаза, так мало сочетавшиеся с черными
волосами.— Да, глас Божий,— повторил он.
— Однако тонкий у Бога голос,— сказал редактор, не
упускавший случая для самого дешевого кощунства.— Нет,
Макиэн, кричит не ваш Бог, а куда более важная лич­
ность — человек... нет, еще важнее — женщина в беде. Бе­
жим ей на помощь!
Макиэн молча схватил отброшенную было шпагу, и они
побежали туда, откуда слышался крик.
Чтобы сократить путь, они мчались полем, наперерез,
сквозь высокие травы, перескакивая через глубокие кро­
личьи норки. Тернбулл два раза чуть не упал; Макиэн, хотя
и был тяжелее, научился бегать у себя в горах. Но оба об­
легченно вздохнули, вынырнув на дорогу.
Там, на белой дороге, лунный свет был ярче и светлее,
чем в серо-зеленом поле, и сразу можно было понять, что
же происходит.
У левой обочины стоял маленький, очень изящный авто­
мобиль, а большой, зеленоватый, наполовину увяз еще ле­
вее. Из него уже вылезли четыре франтоватых человека.
307


Трое обращались к луне с малоприличными сетованиями,
четвертый грозил тростью шоферу маленькой машины. Шо­
фер как раз поднимался, чтобы ему ответить. Рядом, тоже
впереди, сидела молодая женщина.
Сидела она очень прямо и теперь не кричала. На ней
был темный костюм; густые каштановые волосы обрамляли
ее лицо, словно два крыла или две волны, профиль ее был
четок и строг, как у сокола, только что выпущенного из
гнезда.
Тернбулл обладал здравым смыслом и хорошо знал
жизнь, о чем не подозревали его друзья, ибо он был очень
рассеян. Когда, размышляя о небытии Божьем, он стоял у
дверей своей редакции, жизнь, мелькавшая перед глазами,
западала в его душу. Он с одного взгляда понимал и челове­
ка, и ситуацию. То, что он понял сейчас, прибавило ему
прыти.
, '"би понял, что люди эти богаты, что они пьяны, что
они — а это хуже всего — очень испуганы. Опыт подсказал
ему, что ни один неотесанный вор, нападающий на женщин
в книгах, не сравнится в грубости и злобе с перепуганным
джентльменом. Причина проста: вор привык к полицейско­
му участку, джентльмен — не привык. Когда герои наши
подбежали ближе и услышали, что кто-то кричит, ожидания
Тернбулла полностью оправдались. Тот, что стоял посереди­
не, орал, что шофер налетел на их машину нарочно и дол­
жен теперь везти их туда, куда им надо. Шофер отвечал,
что везет домой свою хозяйку. «Ничего, мы ее не оби­
дим!» — сказал самый краснолицый, и засмеялся дребезжа­
щим старческим смешком.
Когда герои наши добрались до места, дела шли еще ху­
же. Тот, кто кричал на шофера, занес над ним палку, но
шофер ее перехватил, а пьяный упал навзничь, увлекая за
собой противника. Собутыльник его кинулся на шофера сза­
ди и пнул его ногой. Первый джентльмен поднялся на ноги,
шофер не поднялся.
Тот, кто ударил шофера, перепугался еще сильнее и ту­
по уставился на бездыханное тело, что-то бормоча в свое оп­
равдание. Трое других, издав победный крик, окружили с
трех сторон маленькую машину. Именно в этот момент
Тернбулл обрушился на них, словно с неба. Одного схватил
за шиворот и отшвырнул в лужу (тот упал ничком); второй,
уже ничего не понимавший спьяну, бестолково бил ногой в
багажник; третий бросился на незваного мстителя. Тут вы308


лезла из лужи первая жертва, навалилась на врага сзади, но
в этот миг до места схватки добежал Макиэн.
Тернбулл дрался руками, а не шпагой, если того не тре­
бовал этикет, но для Макиэна шпага была естественней, и
он орудовал ею как палкой. Пьяница с тростью лишился
своих преимуществ; когда же трость вылетела у него из рук,
а приятель его схватил ее и кинулся на Макиэна, призывая
друзей на помощь, он пробормотал: «У меня трости нет...»,
и выбыл на время из драки.
Макиэн тем временем выбил трость и у второго врага и
швырнул ее подальше, как вдруг услышал за своей спиной
легкий шорох. Молодая женщина, привстав немного, смот­
рела на битву. Тернбулл еще дрался с третьим пьяницей;
четвертый в обществе не нуждался и радостно пихал багаж­
ник, о чем-то рассуждая.
Противник Тернбулла был сильнее и храбрее прочих, и
честь обязывает нас признать, что он мог бы победить, если
б не поскользнулся на мокрой траве. Пока он поднимался,
Тернбулл кинулся выручать Макиэна, с которым сражались
теперь два врага, правда — руками против шпаги, но один
висел на нем сзади. Подкрепление пришло в самую пору,
как Блюхер при Ватерлоо; оба врага убежали рысцой. Радо­
стного, брыкающегося джентльмена Макиэн взял за шкир­
ку, словно бродячего кота, и посадил на обочину дороги. По­
том он обошел машину и смущенно снял шляпу.
Несколько долгих мгновений Макиэн и незнакомка про­
сто смотрели друг на друга, и ему казалось (а это не очень
приятно), что они внутри какой-то картины, висящей на
стене, ибо полная неподвижность сочеталась в них с нео­
бычной значительностью. На дорогу Макиэн не глядел, не
видел ее, и ему казалось, что она покрыта снегом. Не глядел
он и на машину, но ему казалось, что это — карета, на ко­
торую напали разбойники. Ему — якобиту, воскресшему из
мертвых, ему, так любившему поединки и старинное вежество, казалось наконец, что он попал именно в ту картину,
из которой когда-то выпал.
Пока длилось молчание, он разглядел свою даму. До сих
пор он никогда не разглядывал человека. Сперва он увидел
ее лицо и волосы, потом — длинные перчатки; потом — ма­
ленькую меховую шапочку. Почему молчала дама, объяс­
нить труднее; быть может, она еще не пришла в себя. Во
всяком случае именно она первая вспомнила о шофере и ви­
новато воскликнула:
309


— О, что же с ним?
Оба резко обернулись и увидели, что Тернбулл тащит
шофера в машину. Тот уже очнулся и слабо поводил левой
рукой.
Дама в меховой шапочке и длинных перчатках кинулась
было к нему, но Тернбулл успокоил ее (в отличие от многих
своих единомышленников, он не только верил в науку, но
кое-что знал).
— Он жив и здоров,— сказал отважный редактор.— А
вот машину он не сможет вести еще не меньше часа.
— Вести могу я,— сказала дама, проявляя неколебимую
практичность.
— Ну, тогда...— начал Макиэн, не смог договорить фра­
зы, и в том невыносимом смущении, без которого нет ро­
мантики, двинулся прочь, словно он теперь за даму спокоен.
Но более разумный — то есть более равнодушный Тернбулл
угрюмо произнес:
— Вам не надо бы ехать одной, мадам. Можете встретить
других нахалов, а от шофера сейчас мало проку. Если вы не
возражаете, мы проводим вас до дома.
Молодая женщина смутилась, как смущаются те, кому
это не свойственно.
— Спасибо вам большое,— и резковато, и беспомощно
сказала она.— И за все спасибо. Места здесь много, сади­
тесь.
Незаинтересованный Тернбулл легко вскочил в машину,
но Макиэн не сразу сдвинулся с места, словно врос в него
корнями. Наконец он неловко влез на сиденье; ему мешали
длинные ноги, но — что много важнее — он испытывал чув­
ство, знакомое многим людям, которых пригласили остаться
к чаю или к ужину: ему казалось, что он ныряет в небо. Во­
скресающего шофера посадили сзади, Тернбулл уселся с
ним, Макиэн — впереди. Машина дернулась и побежала, а
за нею побежал, что-то крича, вставший с дороги джентль­
мен. Если слова его представляли какую-то ценность, пе­
чально признать, что никто на свете их не услышал.
Машина бежала по залитым светом равнинам; но сидя­
щие в ней — по той, по иной ли причине — никак не могли
заговорить. Чувства дамы выражались в том, что она мчала
все быстрее; потом, неизвестно почему, снова уменьшила
скорость. Тернбулл — самый спокойный из всех — сказал
было что-то о лунном свете, но сразу замолчал. Макиэн
просто не помнил себя, словно попал на луну в какой-ни310


будь сказке. То, что происходило, отличалось от обычной
жизни, как сон от яви, но сном была жизнь, а сейчас он не
только проснулся — он очнулся в новом, неведомом мире.
Можно сказать, что он обрел новую жизнь, где другое
добро, другое зло, и сама радость так сильна, что разбивает
сердце. Небеса не только послали знамение — небеса раз­
верзлись и, пусть на час, наделили его своей силой. Никогда
он не был так преисполнен жизни, но сидел неподвижно,
как в трансе. Если бы его спросили, почему он так счастлив,
он бы ответил, что счастье его держится на четырех-пяти
фактах, как держится занавесь на пяти гвоздях: на том, что
воротник его дамы оторочен мехом; на том, что лунный свет
подчеркивает нежную худобу ее щеки; на том, что малень­
кие руки в перчатках крепко держат руль; на том, что доро­
га сверкает колдовским белым светом; на том, что ветер ко­
лышет не только каштановые волосы, но и темный мех ша­
почки. Факты эти были для него непостижимы и непрелож­
ны, как таинства.
Примерно в полумиле от места драки на дорогу упала
большая тень. Тот, кто отбрасывал ее, оглядел машину ис­
коса, но ничего не сделал. В лунном свете тускло сверкнули
свинцовым блеском галуны его синей формы. Через триста
ярдов показался еще один полисмен и чуть не остановил их,
но засомневался и отступил. Девушка без сомнения была из
богатых, и внимание полиции, столь привычное для бедных,
так удивило ее, что она заговорила.
— Что им нужно? — сказала она.— Я не превышаю ско­
рости.
— Да,— сказал*Тернбулл,— вы хорошо ведете машину.
— Вы благородно ее ведете,— сказал Макиэн, и эти бес­
смысленные слова удивили его самого.
Машина проехала еще милю, и снова миновала поли­
цейского. Он что-то кому-то крикнул, но больше ничего не
случилось. Через восемьсот ярдов Тернбулл привстал и вос­
кликнул, впервые проявляя волнение.
— Скорость тут ни при чем! Это из-за нас!
Макиэн не сразу обратил к нему белое, как луна, лицо.
— Если вы правы,— проговорил он,— мы должны об
этом сказать.
— Пожалуйста, я скажу,— добродушно предложил Тер­
нбулл.
— Вы? — вскричал Макиэн в искреннем удивлении.—
Почему же вы? Это я... конечно, я обязан...
311


И он сказал своей даме:
— Кажется, мы навлекли на вас беду.— Слова эти пока­
зались ему нелепыми (как все, что он говорил девушке в
длинных перчатках), и он в полном отчаянии продолжал: —
Понимаете, нас преследуют.— И отчаялся вконец, ибо голо­
вка, увенчанная мехом, не шевельнулась.
— Нас преследует полиция,— отважно повторил он, и
прибавил для ясности: — Видите ли, я верю в Бога.
Прядь темных волос отнесло ветром, линия щеки изме­
нилась (что, конечно, потребовало создания новой эстети­
ки) , но девушка не сказала ничего.
— Понимаете,— продолжал Макиэн,— мистер Тернбулл
написал в своей газете, что Дева Мария — просто женщина,
дурная женщина. И я вызвал его на поединок. Мы как раз
начали драться... но это было еще до вас.
Теперь девушка глядела на него, и лицо ее не было ни
кротким, ни терпеливым. Потом она отвернулась. Когда Ма­
киэн увидел гордый и тонкий профиль на фоне светлого не­
ба, он понял, что все потеряно. Он просил, чтобы ангелы по­
казали ему, прав он или не прав, но не ждал, что они так
презрительно его осудят.
Наконец девушка сказала:
— Я думала, я надеялась, что в наше время люди уважа­
ют чужую веру.
— И даже неверие? — еле выговорил Макиэн, и услы­
шал в ответ:
— Надо быть терпимей.
Он никому не спустил бы таких слов, но сейчас принял
их как высший суд, словно понял, что его фантазию победи­
ла детская простота. Все, что делала и говорила эта девуш­
ка, было для него преисполнено добра и духовной тонкости.
Как многие люди, которых сразило это простое чувство, он
погрузился в мир этических понятий. Если бы кто-нибудь
заговорил об ее «доблестной блузке», «благородных перчат­
ках» или «милостивых туфлях», он бы прекрасно это понял.
Но девушке он не ответил, и, быть может огорченная
этим, она сказала чуть мягче:
— Так правды не найдешь. Это все зря. Вы знаете,
сколько всяких вер, и каждый считает, что прав. Мой дя­
дя — последователь Сведенборга.
Макиэн сидел опустив голову и жадно слушал ее голос,
не вникая в слова,— но великая драма его жизни станови312'


лась все меньше и меньше, пока не стала маленькой, словно
детский кукольный театр.
— Время теперь не то,— говорила девушка,— ничего вы
не докажете, и не найдете... да и нечего искать...— И она
устало вздохнула, ибо, как у многих девушек ее класса, ра­
зум ее был стар и разочарован, хотя чувства еще оставались
молодыми.
Когда они проехали еще с пол мили, она сказала, как бы
ставя точку:
— В общем, это полная чепуха!
И вздохнула снова.
— Вы не совсем понимаете...— начал Тернбулл, но
вдруг закричал: — Эй, что это?
Машина резко затормозила, так как поперек дороги сто­
яло несколько полисменов. Сержант вышел вперед и при­
коснулся к каске, обращаясь к настоящей леди:
—Прошу прощения, мисс,— он немного смутился, пони­
мая, что она из богатых.— Мы, понимаете ли, подозреваем,
что эти люди, которых вы везете... э-э...— И он не кончил
фразы.
— Да, я Эван Макиэн,— сказал человек, носящий это
имя, не без печальной торжественности, свойственной
школьникам.
— Сейчас мы выйдем, сержант,— сказал Тернбулл по­
проще.— Я Джеймс Тернбулл. Мы не хотим доставлять не­
приятности даме.
— За что вы их преследуете? — спросила дама, глядя на
дорогу.
— За нарушение порядка,— отвечал полисмен.
— А что им будет? — так же холодно спросила она.
— Пошлют на излечение.
— Надолго?
— Пока не вылечатся,— отвечал служитель закона.
— Что ж,— сказала девушка,— не буду вам мешать. Но
эти господа оказали мне большую услугу. Если разрешите,
я с ними попрощаюсь. Не отойдут ли ваши люди немного в
сторонку? Как-то неудобно при них...
Сержант был рад хоть немного загладить перед истинной
леди свою вынужденную неловкость. Полицейские отошли.
Тернбулл взял обе шпаги — единственный, теперь ненужный
багаж. Макиэн, боясь думать о разлуке, распахнул дверцу.
Однако выйти ему не довелось — хотя бы потому, что
опасно выходить из мчащейся машины. Не оборачиваясь, не
313


говоря ни слова, девушка дернула какую-то ручку, машина
рванула вперед, как буйвол, и понеслась, как гончая. Поли­
смены побежали вдогонку, и тут же бросили это нелепое и
бесполезное занятие.
Дверца хлопала, машина неслась, Макиэн стоял, согнув­
шись, и ничего не понимал. Черная точка вдали стала гус­
тым лесом, который поглотил их и выплюнул. Железнодо­
рожный мост вырос, навис над ними — и тоже остался поза­
ди. Пролетели какие-то селения, залитые лунным светом, и
жители, должно быть, просыпались на минуту, словно мимо
них пронеслось землетрясение. Иногда на дороге попадался
крестьянин и глядел на них, как на летучий призрак.
А Макиэн все стоял, дверца все хлопала, словно знамя
на ветру. Тернбулл уже пришел в себя и громко смеялся.
Девушка сидела неподвижно.
Наконец Тернбулл перегнулся вперед и закрыл дверцу.
Эван опустился на сиденье и обхватил голову руками. Ма­
шина мчалась, девушка не двигалась. Луна уже скрылась,
приближалась заря, оживали звери и птицы. Наступили те
таинственные минуты, когда утренний свет словно создается
впервые и меняет весь мир. Люди в машине взглянули на не­
бо и увидели мрак; потом они различили черное дерево и по­
няли, что мрак этот — серый. Куда они едут, ни Тернбулл,
ни Макиэн не знали; но догадывались, что путь их лежит на
юг/ А немного позже Тернбулл, проводивший когда-то лето
на море, узнал приморские деревни, которые не спутаешь ни
с чем, хотя описать их невозможно. Потом меж черных сосен
сверкнуло белое пламя, и заря — как многое на свете, а не в
книгах — возникла гораздо быстрее, чем можно было ду­
мать. Серое небо свернулось, как свиток, открывая блажен­
ное сияние, когда машина перевалила через холм; а на сия­
ющем фоне появилось одно из тех искривленных деревьев,
которые первыми сообщают о том, что рядом — море.

Глава X
ПОЕДИНОК ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Когда они перевалили через холм, весь Божий мир от­
крылся им и сверху, и снизу, словно увеличившись в не­
сколько раз. Почти под ногами лежало бескрайнее море, та­
кое же светлое и пустое, как небо. Солнце поднималось над
314


ними, бесшумно сверкая, словно ночь без единого звука раз­
летелась на куски. Победные солнечные лучи окружало си­
яние переходящих друг в друга цветов — лилово-коричне­
вого, голубого, зеленого, желтого, розового,— словно золото
гнало перед собой побежденные краски мира.
Самый пейзаж был строг, прост, но неровен, и казалось,
что машину затягивает в огромный и тихий водоворот. Во
всяком случае, Тернбуллу показалось так, ибо он впервые
за много часов высказал свежую мысль.
— Если мы будем так мчаться,— промолвил он,— мы
слетим с обрыва в море.
— Как хорошо! — сказал Макиэн.
Однако, спустившись на берег, машина мягко свернула,
проехала сквозь редкие деревья и тихо остановилась. Хотя
светило солнце, в маленьком домике (вероятно, там жил
привратник) почему-то горел свет. Девушка обратила к
сверкающему небу прекрасное лицо.
Эван сидел, потрясенный тишиной, словно издавна при­
вык к шуму и скорости. Потом он встал, покачнувшись на
Длинных ногах, попытался овладеть собой и все же задро­
жал. Тернбулл уже открыл заднюю дверцу и выскочил из
машины.
Как только он вышел, загадочная дама, неизвестно поче­
му, проехала еще несколько ярдов, затормозила, вышла са­
ма и с почти жестоким безразличием стала стягивать длин­
ные перчатки.
— Спасибо, до свиданья,— сказала она так беспечно,
словно они случайно встретились минут пять назад.— Здесь
живет наш привратник. Зайдите к нам, если хотите, но ка­
жется, вы оба заняты.
Эван глядел на ее лицо и видел, что оно прекрасно; он
слишком поглупел, чтобы увидеть, как оно измождено, и
догадаться, что за строгостью скрывается смертельная уста­
лость. Он поглупел настолько, что продолжал беседу.
— Почему вы нас спасли? — несмело спросил он, не от­
рывая взгляда от ее лица.
Девушка рванула перчатку, словно оторвала руку, и го­
рестно отвечала:
— Не знаю. Сама не пойму.
Эван молчал, не ведая, что ничего более умного он сде­
лать не мог.
По-видимому, молчание и утреннее солнце оказали це'315


лительное действие, ибо загадочная дама заговорила нако­
нец мягко и почти виновато.
— Спасибо вам большое,— сказала она.— Я вам очень
благодарна.
— Нет, почему вы нас спасли? — повторил ободренный
и упорный Макиэн.
Большие темные глаза осветились странным светом —
не то великой печали, не то внезапной и непривычной от­
кровенности.
— Бог его знает! — вскричала девушка.— Бог знает,
что, если Он есть, Он от всего отвернулся. Бог знает, что я
никогда не радовалась, хотя красива и молода, и у отца куча
денег. Мне говорят, что надо делать, я делаю — и все это
чушь. Мне говорят, работай с бедными, то есть читай им Ре­
скина и чувствуй себя хорошей. Мне говорят, служи тому и
сему, то есть — выгоняй людей из лачуг, где они жили, в
новые дома, где они умирают. Я должна давать неимущим,
а у меня есть только горький смех, пустая голова, пустое
сердце. Я должна учить неученых, а я не верю в то, чему
меня учили. Я должна спасать людей, а я не знаю, зачем им
жить. Конечно, я спасла бы утопающего, как спасла и вас,
или погубила, или сама не знаю что...
— Почему же вы спасли нас? — тихо спросил Эван, не
отрывая взгляда.
— Мне не понять, голова не вмешает,— отвечала девуш­
ка.
Она долго молчала, глядя на то, как меняется синева
сверкающего моря, и наконец промолвила:
— Описать это нельзя, но я попробую. Мне кажется, не
только я несчастна — никто не счастлив в мире. Отец не­
счастлив, хотя он член парламента...— Она слабо улыбну­
лась.— Тетя Мэйбл несчастна, хотя какой-то индус поведал
ей высшие тайны. Но я могу и ошибаться... я могу не знать,
что есть выход... Недолго, совсем недолго я чувствовала, что
вы его нашли и потому вас все преследуют. Понимаете, если
выход есть, он непременно покажется очень странным.
Эван приложил ладонь ко лбу и неловко начал:
— По-вашему, мы кажемся...
— Ну конечно, вид у вас самый дикий! — перебила она
с неожиданной простотой.— Вам бы помыться и почистить­
ся!
— Вы забыли, что мы очень заняты,— сказал Макиэн, и
голос его дрогнул.
316


— Я бы на вашем месте не погибала в таком виде,— с
нечеловеческой честностью сказала она.
Эван снова застыл в молчании, а удивительная девушка
еще раз изменилась на глазах: она беспомощно раскинула
руки и сказала тихим голосом, который он потом слышал и
днем и ночью:
— Разве я могу вас останавливать? То, что вы делаете,
по-моему, так глупо, что это должно быть правильно,— она
вздохнула.
Тернбулл глядел на море, но слышал, и медленно отвер­
нулся. А девушка тронула руку Макиэна и исчезла в темной
аллее.
Эван стоял неподвижно, как древнее изваяние. Терн­
булл окликнул его раза два, хлопнул по плечу, но он по­
шатнулся в таком гневе, словно их разделил Божий меч.
Нет, он не возненавидел Тернбулла — быть может, он толь­
ко сейчас полюбил его. Но неверующий редактор был теперь
хуже, чем враг,— он стал обреченной жертвой или будущим
палачом.
— Что с вами? — спросил Тернбулл, не опуская руки,
хотя понял больше, чем думал.
— Джеймс,— сказал Эван, морщась от сильной боли.—
Я просил знамения у Бога, и я его получил. Господь знает,
как я слаб. Он знает, что я могу забыть лицо Его Матери,
даже оскверненное вашей пощечиной. И вот, Он связал ме­
ня словом, и мы должны драться.
— Я понимаю вас,— сказал Тернбулл,— хотя вы говори­
те все задом наперед. Мы должны что-то сделать для нее,
когда она столько сделала для нас.
— Я никогда не любил вас так сильно,— сказал Макиэн.— Да, она рискует покоем и честью, добрым именем, до­
стоинством, привычной жизнью, надеясь услышать о том,
что мы пробили дыру в небе.
Пока он говорил это, три важных лакея вышли из ворот
парка и повели шофера в дом. Самый их вид так не подхо­
дил к этой беседе, что оба шотландца, сами того не заметив,
кинулись прочь и оказались на самом краю Англии. Эван
сказал: «Разрешат ли мне там, на небе, видеть ее хотя бы
раз в тысячу лет?», обращаясь к атеисту, словно тот мог ему
дать достоверный ответ. Но Тернбулл не отвечал, и они по­
молчали. Когда же редактор заговорил, речь его была о дру­
гом.
— Я знаю эти места,— сказал он.— Я знаю, где нам
317


драться. Там, под обрывом, полоса песка, на которой никто
нас не увидит.
Макиэн кивнул и тоже подошел к краю обрыва. Рассвет,
занявшийся над берегом и морем, был из тех редких и пре­
красных рассветов, когда нет ни мглы, ни тумана, и все на
свете становится и яснее и четче. Прозрачными стали цвета,
словно предвещая совершенный мир, в котором все будет и
безгрешным, и понятным, а сами тела наши уподобятся
сверкающему стеклу. Море перед ними казалось мощенным
изумрудами, небо ослепляло белизною, а у самого горизонта
сверкала кайма облаков, такого глубокого и сияющего цве­
та, словно их отлили из небесного металла, который здесь,
на земле, пытаются заменить жалкой подделкой, именуемой
золотом.
Тернбулл уже спускался вниз и крикнул Макиэну, что
на обрыве есть ступенчатая тропинка, а в самом низу — на­
стоящая лестница. Пока наши герои спускались (обрыв был
высокий), под ними жила и шелестела листва, все сильнее
разгораясь в утренних лучах багрянцем, медью и зеленью.
Жизнь кипела со всех сторон, птицы шелестели и пели в
клетках ветвей или взлетали вверх, словно цветы, осыпаю­
щиеся не вниз, а в небо. Зверьки, неведомые ни горожани­
ну, ни уроженцу гор, шныряли под ногами. Оба шотланд­
ца — каждый по-своему — слышали сто третий псалом: Ма­
киэн ощущал всей душой силу и милость Отца, Тернбулл —
ту безымянную мощь, о которой сказал Лукреций. Так спу­
скались они по лестнице жизни, чтобы умереть.
Наконец они остановились на бурном полумесяце песка
и воткнули шпаги в неверную почву. Тернбулл быстро огля­
дел берег, и перед ним мелькнуло детство; но сказал он:
«Да, здесь никто не бывает». Оба выдернули шпаги из мок­
рого песка и прошли туда, где песок этот с трех сторон ок­
ружали белые утесы, а с четвёртой окаймляла зеленая стена
моря.
— Я бывал тут в детстве, с тетей,— сказал Тернбулл.—
Смешно, если тут я и умру. Можно, я выкурю трубку?
— Конечно,— отвечал Эван странным, сдавленным го­
лосом и зашагал по мокрому, мерцающему песку.
Минут через десять он вернулся, бледный от снедающих
его чувств; Тернбулл весело выбил трубку и с обезьяньей
ловкостью вскочил на ноги.
Прежде, чём отсалютовать шпагой, Макиэн, который,
как все мистики, был на дюйм ближе к природе, оглядел
318


арену их героической глупости. Кишащий жизнью склон
сверкал в лучах солнца, и каждая птица, взлетавшая в небо,
светилась белым, как звезда или как голубь Духа Святого.
Макиэн чувствовал, что мог бы написать книгу о каждой из
этих птиц. Он знал, что и два столетия не устал бы от обще­
ния с кроликом. Дворец, в который он попал, был так пре­
исполнен жизни,, что даже ковры его и обои кишели живы­
ми существами. Наконец он очнулся и вспомнил, зачем сю­
да пришел. Противники подняли шпаги, салютуя друг дру­
гу, и в этот самый миг Эван увидел, что Тернбулл стоит по
щиколотку в соленой воде.
— Что такое? — спросил отважный редактор, научив­
шийся замечать любое движение длинного, странного лица.
Макиэн снова посмотрел вниз, на серебристую воду, по­
том обернулся и увидел пену, взлетающую к небесам.
— Море отрезало нас от берега,— сказал он.
— Да, я знаю,— сказал Тернбулл.— Что будем делать?
Эван бросил шпагу и, как обычно в таких случаях, об­
хватил руками голову.
— Я знаю, что это значит,— сказал он наконец.— Это
очень честно. Господь не хочет, чтобы убивший остался жи­
вым.
Он помолчал (море шумело все громче) и снова загово­
рил так рассудительно и разумно, что у Тернбулла дрогнуло
сердце.
— Понимаете, мы оба ее спасли... она обоим завещала
драться... и будет несправедливо, если погибнет только один
из нас.
— Вы считаете,— на удивление мягко и кротко сказал
Тернбулл,— что хорошо сражаться там, где погибнет и по­
бедитель?
— Вот именно! — по-детски радостно вскричал Эван.—
Как вы хорошо это поняли! Нет, вы и вправду знаете Бога!
Тернбулл не ответил и молча поднял шпагу.
Макиэн в третий раз взглянул на кишащий жизнью
склон. Он жадно испил последний глоток дивных Божьих
даров — зелени, пурпура, меди,— как осушают до дна бо­
кал с драгоценным вином. Потом, обернувшись, он снова
приветствовал Тернбулла шпагой, и они скрестили клинки,
и сражались до тех пор, пока пена не дошла им до колен.
Тогда Макиэн отпрыгнул в сторону..
— Джеймс! — крикнул он.— Не могу... вы меньше рос­
том... это будет нечестно.
319


— Что вы мелете? — сказал Тернбулл.
— Я выше вас фута на полтора,— в отчаянии сказал
Эван.— Вас смоет, как водоросль, когда вода не дойдет мне
и до пояса. Я не стану сражаться так ни за женщину, ни за
ангела.
— Еще посмотрим, кого смоет! — воскликнул Терн­
булл.— Сражайтесь, а то я ославлю вас трусом перед всеми
этими тварями!
Первый выпад Макиэн отбил блестяще, второй похуже,
третий совсем плохо, но именно в этот момент молот моря
ударил с размаху побеждающего атеиста, сбил его с ног и
увлек за собою.
Макиэн быстро схватил шпагу в зубы и кинулся спасать
противника. Семь небес, одно за другим, морскими волнами
упали на него, но ему удалось схватить утопающего за ле­
вую ногу.
Проборовшись минут десять с волнами, Эван вдруг заме­
тил, словно очнувшись, что плывет по высокой, мирной зы­
би, держа в руках шпагу, а под мышкой — редактора газеты
«Атеист». Что делать дальше, он не знал, и потому так и по­
плыл, естественно — одной рукой.
Когда на него неожиданно накатила снова высокая чер­
ная волна, он инстинктивно отшатнулся, как вдруг понял,
что такой волны быть не может. Тогда он увидел, что это —
рыбачья лодка, и с трудом ухватился за нее. Сперва он чуть
ее не потопил, потом кое-как в нее взобрался и положил на
дно бездыханного Тернбулла. Опять прошло минут десять,
прежде чем он отдышался, огляделся и, не обращая внима­
ния на то, что с волос его и одежды струится вода, бережно
вытер шпагу, чтобы не заржавела. Потом он увидел на дне
весла и стал медленно грести.

♦ * ♦
Серые сумерки над морем сменились холодным светом,
когда лодка, проплыв всю ночь неизвестно куда, достигла
пустынной, как море, земли. Ночью было тихо, лишь иногда
лодка взмывала вверх, словно на чье-то огромное плечо,—
должно быть, где-то неподалеку проплывал корабль.
Но холод стоял сильный, а порою небо извергало несиль­
ные фонтаны дождя, и брызги словно бы замерзали на лету.
Макиэн греб, сколько мог, но часто предавался воле ветра.
320


Из всего, что было у них, осталась лишь фляжка бренди, и
он поил прозябшего спутника так часто, что умеренный жи­
тель города даже удивлялся; но сам Макиэн прибыл из хо­
лодных, туманных краев, где человек глазом не моргнув мо­
жет выпить в море стакан чистого виски и не опьянеть.
Завидев сушу, Макиэн подгреб поближе к берегу и помог
своему спутнику идти по мелководью. Потом они долго шли
какими-то серыми пустошами, пока не увидели следов чело­
века. Ботинки у них совсем прохудились, камни резали
ступни, и они опирались на шпаги, как паломники — на по­
сох. Макиэну припомнилась баллада о том, как душа в чис­
тилище бредет по каменистой равнине, и спасает ее лишь
доброе дело, совершенное ею на земле:
Ты снял сапог со своей ноги,
Несчастному помог.
Обуй же эти сапоги,
И не поранишь ног.

Тернбулл не думал б столь возвышенных предметах, и
ему было еще хуже.
Наконец они добрели до светло-серой дороги, окаймлен­
ной жесткой, почти бесцветной травой; а еще немного по­
дальше они увидели серое от непогоды распятие, какие сто­
ят при дороге только в католических странах.
Макиэн поднес к голове руки и обнаружил, что берета
нет. Тернбулл посмотрел на распятие с тем состраданием,
которое так верно выражено в любимых некогда стихах:
О, если Ты любил людей,
Не возвращайся вновь!
Попы за деньги продают
Поддельную любовь,
И в кровь Твою отраву льют,
Чтоб ядом стала кровь.

Оставив молящегося Макиэна, Тернбулл зорко оглядел­
ся, словно чего-то искал. Наконец он нашел и, вскрикнув,
кинулся вперед — туда, где тускло серела какая-то изго­
родь. На ней едва держался клочок потемневшей бумаги.
Тернбулл схватил его и увидел, что буквы на нем складыва­
ются в слова: «C’est elle qui»...
— Ура! — закричал он.— Мы свободны! Нет, мы не в
раю, гораздо лучше: мы в стране дуэлей.
— О чем вы говорите? — спросил Макиэн, мрачно сдви11Г. Честертон том 3
321


нув брови, ибо его наконец утомили трудная ночь и безот­
радная заря.
— Мы во Франции! — ликовал Тернбулл.— Смотри­
те! — И он протянул драгоценный клочок.— Вот оно, зна­
мение! «C’est elle qui», «именно она». Да, именно она спасет
мир!
— Франция...— повторил Макиэн, и глаза его засвети­
лись, словно два фонаря.
— Франция! — воскликнул Тернбулл, и лицо его заго­
релось, как его волосы.— Франция, сражавшаяся всегда за
разум и свободу! Франция, побивавшая мракобесов дубин­
кой Рабле и шпагой Вольтера! Франция, где чтят по сю пору
великого Юлиана Отступника! Франция, сказавшая слова:
«Мы погасили навсегда небесные огни!»
— Франция! — воскликнул Макиэн.— Франция, кото­
рую учил Бернард и вела Иоанна! Франция, сокрушавшая
ереси молотом Боссюэ и Массильона! Франция, где в новое
время обращаются мудрец за мудрецом — Брюнтьер, Коп­
пе, Бурже, Гауптман, Баррес...
— Франция! — восклицал Тернбулл с не свойственным
ему пылом.— Франция, водомет сомнений от Абеляра до
Франса!
— Франция! — восклицал Макиэн.— Водомет веры от
Людовика Святого до Лурдского чуда!
— Франция! — крикнул наконец Тернбулл задорно, как
мальчишка.— Где думают о Боге и борются за свои идеи!
Франция, где понимают пыл, породивший наш поединок!
Здесь нас не будут гнать за то, что мы рискуем жизнью ради
неверия или веры. Радуйтесь, мой друг, мы — в стране, где
царствует честь!
Не заметив неожиданных слов «мой друг», Макиэн кив­
нул, обнажил шпагу и далеко отшвырнул ножны.
— Да! — вскричал он.— Мы сразимся перед распятием!
— Он сможет увидеть Свое поражение,— сказал Терн­
булл.
— Нет,— сказал Макиэн,— ибо Он его видел, и победил.
И сверкающие клинки ударили друг о друга, образуя
жуткое подобие креста.
Однако почти сразу на земле, над распятием, возникло
еще одйо кощунственное подобие — человек, распростер­
ший руки. Он исчез, но Макиэн, стоявший лицом в ту сто­
рону, его заметил, и удивился еще больше, чем если б само
распятие ожило, ибо то был английский полисмен.
322


Отбивая удары, Макиэн гадал, откуда может взяться во
Франции это загадочное создание. Гадать ему пришлось не­
долго. Не успели противники обменяться и десятком выпа­
дов, как на холме, небесам на удивление, снова появился
толстый полисмен. Теперь он махал лишь одной рукой и
что-то кричал. Сразу же вслед за этим полицейские встали
поперек дороги за спиной Тернбулла.
Увидев удивление на лице Макиэна, Тернбулл обернул­
ся и попятился назад.
— Что вы здесь делаете? — сердито крикнул он, словно
застал в своей кладовой воришку.
— Простите, сэр,— сказал сержант с той неуклюжей
почтительностью, с какой обращаются к заведомо виновато­
му джентльмену,— а вы что здесь делаете?
— Это вас не касается,— воскликнул Тернбулл.— Если
французская полиция против, пусть она и спрашивает. А вы
тут при чем, синие сардельки?
— Я не совсем вас понял, сэр,— растерянно промолвил
сержант.
— Я говорю,— повторил Тернбулл,— почему француз­
ская полиция не вмешивается?
— Понимаете, сэр,— отвечал сержант,— скорее всего
потому, что мы не во Франции.
— Не во Франции? — переспросил Тернбулл.
— Вот именно, сэр,— отвечал сержант,— хотя говорят
тут больше по-французски. Это остров Сэн-Луп, в Ламанше, сэр. А нас послали из Лондона, чтобы вас поймать. Так
что, кстати скажу, все, что вы сделаете, может быть исполь­
зовано против вас.
— Да,— сказал Тернбулл,— спасибо, что мне напомни­
ли.
И он помчался со всех ног, а Макиэн, очнувшись и оста­
вив полрукава в руке полицейского, побежал за ним.
Бегали они хорошо — куда лучше тяжеловесных служи­
телей закона, да и особенности края использовали умней.
Сперва они кинулись к берегу, где полисмены немедленно
оказались по щиколотку в воде. Пока те выбирались на су­
шу, они вернулись и помчались прямо через поле. Добежав
до другой дороги, они перешли на рысь, ибо полицейские
уже исчезли из виду.
Примерно через полмили они увидели у дороги два беле­
ных домика и какую-то лавку. Только тогда редактор обер­
нулся и сказал:
11*
323


— Макиэн, мы неправильно взялись за дело. Как же нам
драться, если нас все знают?
— К чему вы клоните? — спросил Макиэн.
— К тому,— отвечал Тернбулл,— что нам с вами надо
зайти в эту лавку.
Глава XI
СКАНДАЛ В СЕЛЕНИИ

В селении Арок, на острове Сэд-Луп, жил гражданин
Англии, воплощавший самуя суть Франции. Он был доволь­
но незаметен, как и многие его соотечественники; он не был
«истинным французом» — их очень мало на свете. Обычно­
му англичанину он показался бы старомодным и даже похо­
жим на Джона Булля. Он был толстоват; он был невзрачен;
он носил бакенбарды. Звали его Пьер Дюран, занимался он
виноторговлей, придерживался умеренно-республиканских
взглядов, воспитан был в католичестве, но жил и думал, как
агностик. Дар у него был один (если слово это вообще здесь
применимо): к любому случаю он находил расхожую исти­
ну, вернее — то, что мы бы так назвали. Сам он ее расхо­
жей не считал и верил в нее всей душой. В нем не было и
намека на ханжество или пошлость. Просто он придержи­
вался обычных взглядов, и если бы ему об этом сказали, он
был бы польщен.
Когда речь заходила о женщинах, он замечал, что им
пристали достоинство и домовитость; но искренне верил в
это и мог бы это доказать. Когда речь заходила о политике,
он говорил, что все люди свободны и равны —~и думал
именно так. Когда речь заходила о воспитании, он сообщал,
что надо прививать сызмала трудолюбие и почтение к стар­
шим; но сам являл пример трудолюбия и — что еще реже —
был тем старшим, к которому испытывают почтение собст­
венные дети.
Для англичан такой тип мышления безнадежно скучен.
Однако у нас эти трюизмы произносят, как правило, дура­
ки, да еще боящиеся общественного мнения. Дюран же ни в
коей мере не был дураком; он много читал и мог защитить
свои взгляды по всем канонам позапрошлого века. А уж тру­
сом он не был никак, чужого мнения не страшился и готов
был умереть за каждый свой трюизм. Боюсь, мне не удалось
324


описать это чудище моим нетерпимым и эксцентричным со­
гражданам. Скажу проще: мсье Дюран был просто челове­
ком.
Жил он в маленьком домике, обставленном уютной ме­
белью и украшенном неуютными медальонами в античном
вкусе. Правда, холодность этих украшений уравновешива­
лась другой крайностью — у дочери его висели и стояли в
высшей степени дешевые и пестрые изображения святых. За
несколько лет до нашего повествования умерла его жена,
которую он очень любил, и теперь он возлагал на ее могилу
уродливые бело-черные венки. Любил он и дочь, хотя и му­
чил, непрестанно беспокоясь о ее невинности, что было из­
лишне и потому, что она отличалась исключительной на­
божностью, и потому, что в селении почти никто не жил.
Мадлен Дюран казалась несколько сонной, и могла бы
показаться ленивой, если б не тот неоспоримый факт, что
хозяйство она вела одна и шло оно превосходно. Лоб ее, ши­
рокий и невысокий, казался еще ниже из-за мягкой челки
тепло-золотого оттенка. Лицо ее было достаточно круглым,
чтобы не казаться строгим, а яркие большие глаза освещали
его и поднимали вверх, словно голубые бабочки. Больше ни­
чего примечательного в ней не было, и от девушек, подо­
бных владелице машины, она отличалась тем, что никто не
замечал в ее обличье ничего, кроме круглой золотистой го­
ловки и простодушного лица.
Как и отец, она не любила привлекать внимания, осо­
бенно — того внимания, которое нынешний мир оказывает
всему, кроме истины. Оба — и отец, и дочь — были сильны,
гораздо сильней, чем казалось; гораздо сильней, чем думали
о себе сами. Отец верил в цивилизацию — многоэтажную
башню, построенную наперекор природе; другими словами,
он верил в человека. Дочь верила в Бога, и была еще силь­
нее. Ни он, ни она не верили в себя, то есть не знали самой
большой слабости.
Дочь славилась благочестием. Как все подобные ей лю­
ди, она производила сильное, хотя и не всегда приятное впе­
чатление; передать его я могу лишь сравнив ее с водопадом,
низвергающимся неизвестно откуда. Она легко вела дом,
она была приветлива, она ничего не забывала и никого не
обижала. Мы перечислили то, что было в ней мягкого; но
осталось твердое. Она твердо ступала по земле; она вызыва­
юще откидывала голову, глаза ее горели боевым огнем, хотя
она в жизни не сказала недоброго слова. Люди никак не
325


могли понять, на что же уходит эта молчаливая сила. На­
верное, они бы не поверили, узнав, что уходит она в молит­
вуОбычаи на острове были полуанглийскими, полуфран­
цузскими, и молодая девушка все же могла иметь поклон­
ников, что во французском селении совершенно исключено.
Недавно поклонник появился и у Мадлен Дюран. Каждый
день за ней ходил в церковь чернобородый невысокий чело­
век с черным зонтиком, который придавал ему еще боль­
шую респектабельность. Он казался пожилым, но глаза его
и походка были молодыми.
Звали его Камилл Берт. На остров он прибыл недели две
назад, по торговым делам, и почти сразу стал неотступно
ходить следом за Мадлен. Он буквально преследовал ее и
каждый день бывал вместе с нею в церкви. В таких малень­
ких селениях все здороваются; здоровались и они, но вряд
ли сказали друг другу хотя бы слово. Мсье Берт казался че­
стным, но не казался набожным; однако он неуклонно посе­
щал церковь. Быть может, потому Мадлен его и заметила.
Во всяком случае она дважды улыбнулась ему у входа в
храм, и жители селения — все же люди — обратили даже
это в сплетню.
Но только дней через пять сплетня эта набрала силу.
Неподалеку от селения стояла большая пустая гостиница в
столичном вкусе. И вот, к числу ее считанных постояльцев
прибавился странный человек, назвавшийся графом Грего­
ри. Он был молчалив и изысканно вежлив. Говорил он поанглийски, по-французски, а однажды (с местным кюре) по
латыни. От прочих людей его отличали высокий рост и не­
правдоподобно желтые усы. Вообще же он был красив, бело­
кур, хотя волосы его казались слишком яркими, и довольно
элегантен. В руке он обычно держал тяжелую трость. Одна­
ко несмотря на титул, манеры и цвет волос, местные жители
не удостоили бы его внимания, если бы не один странный
случай.
А случилось вот что: как известно, лишь очень благоче­
стивые люди ходят в церковь еще и по вечерам. Однажды в
тепло-голубых сумерках домой возвращались только Мад­
лен, четыре старушки, один рыбак и неутомимый Камилл.
Когда старушки и рыбак растворились в сине-зеленом сме­
шении воздуха и листвы, Мадлен вошла одна в темную ро­
щу. Она не боялась одиночества, ибо не боялась бесов. Ско­
рее, они ее боялись.
326


Но в роще, на поляне, едва освещенной последним лу­
чом, перед ней появился человек, смахивающий на беса.
Желтоволосый аристократ протягивал к ней длинные руки,
странно растопырив пальцы.
— Мы одни! — вскричал он.— Вы были бы в моей вла­
сти, не будь я в вашей!
Потом он опустил руки и довольно долго молчал. Мад­
лен же простодушно сказала:
— Кажется, мсье, я вас где-то видела.
— Я увидел вас,— снова оживился граф,— и жизнь моя
изменилась. Знайте, я не ведаю жалости. Я — последний из
подлецов. Земли мои простираются от масличных рощ Ита­
лии до датских сосновых лесов, и нет в них уголка, который
я не осквернил бы. Я великий грешник, но до сих пор я не
совершал святотатства и не испытывал благоговения. А те­
перь...
Он неловко схватил ее за руку; она не закричала, только
вырвалась, но кто-то услышал и это, ибо из-за деревьев,
словно пушечное ядро, вылетел коренастый человек и уда­
рил графа по щеке. Немного оправившись, Мадлен узнала в
нем своего немолодого поклонника с молодыми глазами.
До того, как мсье Берт дал пощечину, Мадлен не сомне­
валась, что желтоволосый граф просто сошел с ума. Теперь
же он удивил ее здравомыслием, ибо сперва ударил Берта,
словно выполняя долг, потом отступил на шаг и поклонился.
— Не здесь, мсье,— сказал он.— Выбирайте место сами.
— Я рад, что вы меня поняли,— отвечал Камилл Берт.—
И еще я рад, что вы не только подлец, но и джентльмен.
— Мы задерживаем даму,— сказал учтивый граф и под­
нес руку к голове, словно хотел приподнять несуществую­
щую шляпу. Затем он исчез — точнее, спина его еще была
видна какое-то время, и выглядела очень достойно, такой он
был аристократ.
— Разрешите проводить вас, мадемуазель,— сказал
Берт.— Если не ошибаюсь, вам недалеко.
— Да, недалеко,— ответила Мадлен и улыбнулась ему в
третий раз, несмотря на усталость, и страх, и плоть, и мир
сей, и дьявола. Синее сияние сумерек сменилось непроница­
емой синевой ночи, когда Камилл привел свою даму в осве­
щенный и теплый дом, а сам вернулся во тьму.
Французы и полуфранцузы, населяющие местечко, со­
чли этот случай достойным поводом для дуэли, и противни­
ки легко нашли себе секундантов. Те, кто победней и пона327


божией, стояли за благочестивого Берта, порочный же и ро­
довитый Грегори обрел соратников в лице местного врача,
всегда готового поддержать истинно современных людей, и
какого-то туриста из Америки, готового на все, что угодно.
Назначили дуэль на послезавтра, и все в селении успокои­
лись, кроме одного человека, обычно — самого спокойного.
Следующим вечером Мадлен Дюран опять пошла в церковь,
и Камилл, как всегда, следовал за ней. Но на сей раз по до­
роге она обратилась к нему.
— Простите,— сказала она,— я должна с вами погово­
рить.
И он ощутил дыхание правды, ибо во всех книгах девуш­
ка сказала бы: «Я не должна с вами говорить».
— Да, я должна,— продолжала Мадлен, глядя на него
большими и серьезными, как у животных, глазами.— Ведь
ваша душа, и всякая душа, настолько важнее пересудов!
Так вот, я с вами поговорю о том, что вы хотите сделать.
— Я послушался бы вас во всем,— отвечал Берт,— но
этого не просите. Даже ради вас я не стану трусом и подле­
цом.
Она удивленно приоткрыла рот, потом поняла и странно
улыбнулась уголками губ.
— Я не про это,— сказала она.— Зачем мне говорить о
том, чего я не понимаю? Меня никто не бил, а если бы и
били, для женщины это не то, что для мужчины. Конечно,
сражаться дурно. Лучше простить — если можешь простить
по-настоящему. Но когда у нас за обедом кто-нибудь гово­
рит, что дуэль — то же убийство, мне кажется, что это не
так. Тут все иначе... и повод есть... и противник знает напе­
ред... и он тоже может убить вас. Я совсем не умна, но я
уверена, что такие люди, как вы, не бывают убийцами. Нет,
я хотела поговорить о другом.
— Тогда о чем же? — спросил ее собеседник, глядя в
землю.
— Завтра месса очень рано,— сказала она.— Так что вы
исповедуйтесь и причаститесь с самого утра, не опоздайте.
Берт отступил шага на два, и она не узнала его движе­
ний, словно он весь переменился.
— Быть может,— продолжала она,— вы и правы, рискуя
жизнью. Женщины в нашем селении рискуют ею много раз,
рожая детей. Мужчины — другая половина мира, и я не
знаю, как им положено умирать. Но душой рисковать нель­
зя.
328


И при всей своей кротости она взмахнула рукой с той
трогательной решительностью, которая может разорвать
сердце.
Мсье Берт не был кротким. Но беспомощный жест и мо­
лящий взор повлияли на него так, словно он увидел драко­
на. Он страшно побледнел (отчего его черные волосы стали
особенно неестественными), когда же он обрел дар речи,
сказал: «О, Господи!», причем не по-французски и даже, го­
воря строго, не по-английски. Придерживаясь истины, я
должен сообщить, что он сказал это по-шотландски.
— Месса будет очень скоро, через восемь часов,— гово­
рила тем временем Мадлен,— вы успеете. Простите меня,
но я очень боялась, как бы вы не опоздали.
— А почему вы думаете,— едва выговорил мсье Берт,—
что я вообще хочу пойти к мессе?
— Вы всегда ходите,— отвечала она, и ее голубые глаза
широко раскрылись.— Мессу трудно выдержать, если не лю­
бишь Бога.
Именно тогда степенный Берт повел себя, как его нео­
бузданный соперник. Глаза его загорелись, он шагнул к
своей собеседнице и чуть не схватил ее за плечи.
— Да не люблю я вашего Бога! — закричал он.— На что
Он мне Сдался? Ну вас всех, надоело! Простите... вы самый
честный и чистый человек на свете... а я вот — самый под­
лый.
Мадлен с сомнением посмотрела на него.
— Если вы сами так думаете,— сказала она,— значит,
все в порядке. Если вы каетесь, еще лучше. Вы пойдите,
скажите священнику, а Бог...
— Плевал я на ваших священников! — не унимался
Берт.— А Бог — это просто выдумка, миф, вранье. Правда,
не мне судить Его за это...
— Что вы такое говорите? — искренне удивилась Мад­
лен.
— Я и сам — просто миф,— отвечал Берт, срывая парик
и бороду. После этого страшного действия Мадлен увидела
гораздо более молодое лицо и рыжие волосы.
— Ну вот,— с облегчением сказал бывший Берт,— я
мерзавец, и я хотел сыграть подлую шутку в вашем тихом
селении. С любой другой женщиной я бы ее и сыграл, но
мне, как на беду, попалась единственная, с которой играть
нельзя. Да, угораздило меня, однако... А правда в том,— и
он смутился, как смутился Эван, когда решил поведать
329


правду загадочной даме,— правда в том, что я — Тернбулл,
атеист, за которым гонится полиция. То есть, не потому,
что я атеист, а потому, что я хочу за атеизм сразиться.
— Да, я что-то про вас читала,— сказала Мадлен Дюран
с простотой, которую не может поколебать даже такая
странная весть.
— Я не верю в Бога,— продолжал Тернбулл.— Его нет.
И ваше причастие — не Бог. Это просто кусок хлеба.
— Вы думаете, это кусок хлеба? — переспросила Мад­
лен.
— Я это знаю! — яростно ответил Тернбулл.
Она откинула голову и широко улыбнулась.
— Тогда почему вы боитесь его съесть? — спросила она.
Джеймс Тернбулл впервые в жизни воспринял чужую
мысль, и это так поразило его, что он отступил назад.
— Какие глупые! — смеялась Мадлен весело, как
школьница.— Это вы — атеист! Это вы-то богохульник!
Господи, да вы себе все испортили, только бы не совершить
кощунства!
Рыжая голова Тернбулла очень смешно торчала из чин­
ных и буржуазных одежд Камилла Берта, но его лицо было
искажено такой болью, что никто бы не засмеялся.
— Вы приезжаете к нам,— говорила Мадлен с той жен­
ской живостью, которая так хороша дома и так неприятна
на митингах,— вы с вашим Макиэном едете к нам на остров
и надеваете парики, и все идет гладко, а потом вы швыряете
парик и бросаете все дело, потому что я попросила вас
съесть кусок хлеба! И вы еще говорите, что никто нас не ви­
дит! И вы еще говорите, что в алтаре ничего нет. От чего же
вы бежите, от Кого? Нет, знаете...
— Я знаю одно,— сказал Тернбулл,— мне надо бежать
от вас.
И быстро пошел прочь, оставив на дороге и бороду, и па­
рик.
На рыночной площади он увидел графа Грегори и кинул­
ся к нему. Но он не прошел и полпути, когда открылось ок­
но, и из него высунулась голова в ночном колпаке. Несмот­
ря на этот убор, Тернбулл сразу узнал багровую физионо­
мию сержанта. Сержант в ярости выкрикнул его имя, из-под
арки выскочил полицейский и помчался к преступнику. Два
торговца овощами, оставив свои корзины, побежали на по­
мощь закону. Тернбулл толкнул полисмена, посадил одного
ззо


из торговцев в его же корзину и крикнул высокородному
противнику: «Бежим, Макиэн!»
Граф Грегори сорвал усы и парик и не без облегчения от­
швырнул их. Потом он понесся вслед за Тернбуллом, на хо­
ду вынимая из трости спрятанную там шпагу.
Бежать до пристани было довольно долго, но английская
полиция неповоротлива, французские селяне равнодушны.
Во всяком случае, дорога оказалась пустой, только на пол­
пути Макиэн врезался в какого-то джентльмена. Как он уз­
нал, что это именно джентльмен, сказать нелегко. Сам он
был очень бедным и очень трезвым джентльменом из Шот­
ландии; этот был богатым и пьяным джентльменом из Анг­
лии. Но по взаимным извинениям они поняли друг друга
быстро, как двое людей, говорящих в Китае по-французски.
Джентльмена проще всего описать так: он или оскорбляет,
или просит прощения. В данном случае никто никого не ос­
корбил.
— Спешите, а? — спросил незнакомец и чему-то сердеч­
но рассмеялся.— А я вот Уилкинсон. Да, внук того Уилкин­
сона, который пиво! Сам пиво не пью. Печень.— И он пока­
чал головою с неподходящей к случаю хитростью.
— Да, спешим,— отвечал Макиэн, улыбаясь по-возможности учтиво,— так что простите...
— Вот что, милстигспда,— доверительно сказал незна­
комец, когда Эван уже слышал топот полисменов,— если вы
спешите, а я-то знаю, что такое спешка... да, кто-кто, а я
знаю... так вот, если вы спешите,— тон его стал торжествен­
ным,— вам нужна яхта!
— Конечно,— отвечал Макиэн, в отчаянии вырываясь от
него. На холме показался первый полицейский. Тернбулл
проскочил под локтем у пьяного и побежал дальше.
— Нет, посудите сами,— продолжал Уилкинсон, цепко
хватая Макиэна за рукав.— Если спешишь, нужна...ик...
яхта... а если нужна яхта, берите мою,— закончил он с пья­
ной рассудительностью.
Эван посмотрел на него в удивлении.
— Да, мы очень спешим,— сказал он,— и яхта нам
очень нужна.
— Стоит у пристани,— с трудом выговорил Уилкин­
сон.— Слева... Называется «Красотка Полли»... никак не
пойму, почему я вам раньше ее не дал...
С этими милостивыми словами он упал ничком, мягко
смеясь. Решив в ускоренном темпе несколько казуистиче331


ских проблем, Эван принял решение (быть может, невер­
ное), и через две минуты, догнав Тернбулла, все ему рас­
сказал, а через десять минут оба они как-то влезли на яхту
й как-то отплыли от острова Сэн-Луп.

Глава XII
НЕВЕДОМЫЙ ОСТРОВ
Те, кто считает, что добрые феи или Бог вели наших ге­
роев сквозь нелепые опасности (например, мистер Эван Макиэн, который сейчас жив и счастлив), могут найти один из
лучших доводов в истории с яхтой. Ни атеист, ни рыцарь ве­
ры никогда яхтами не правили, но Макиэн плавал в лодке
по морю, а Тернбулл, что много хуже, знал начала навига­
ции. Вмешательство феи или Бога явствует хотя бы из того,
что они ни разу ни во что не врезались. Кроме этого, все же
отрицательного утверждения, об их плавании трудно ска­
зать что-нибудь определенное. Плыли они недели две, и Ма­
киэн считал, что путь их лежит на запад. Сколько они про­
плыли, установить не удавалось, но оба думали, что немало
и находятся теперь в открытом океане. Поэтому оба они
удивились, когда пасмурным утром перед ними показался
пустынный остров — точнее, пятно на серебряной черте, от­
деляющей серо-зеленое море от розовато-серого неба.
— Что бы это могло быть? — спросил Макиэн.— Я не
знал, что в Атлантическом океане есть острова так далеко
за Силли. Господи, неужели мы доплыли до Мадеры?
— Скорее, до Атлантиды,— угрюмо откликнулся Терн­
булл.— Как раз в вашем вкусе...
— Да, может быть,— серьезно отвечал Макиэн,— но
мне всегда казалось, что предание об Атлантиде недостаточ­
но обосновано.
— Но, что бы это ни было,— сказал Тернбулл,— о ска­
лы мы разобьемся.
Тем временем пустынный мыс становился все длиннее и
длиннее, словно на яхту наступал огромный слон. Однако
вместо скал взору являлись бесчисленные ракушки, а в од­
ном месте — чистый песок, достаточно безопасный даже для
таких неученых мореплавателей. Они кое-как загнали яхту
в бухточку, причем задом, так что корма вонзилась в песок,
а нос торчал вверх, словно гордясь своей дурацкой удачей.
332


Они вылезли и принялись разгружать судно с торжест­
венностью школьников, играющих в пиратов. Рядами стави­
ли они ящики сигар, принадлежавших милостивому Уил­
кинсону, и бутылки его шампанского, и коробки его консер­
вов (сардин, языка и лососины), и многое другое. Наконец
Макиэн застыл с банкой пикулей в руке и промолвил:
— Не пойму, зачем нам все это. Тому, кто останется в
живых, вряд ли будет до деликатесов.
— Разрешите мне две вольности,— сказал Тернбулл.—
Во-первых, я закурю (это поможет мне думать), а во-вто­
рых, я позволю себе угадать, о чем вы думаете.
— А, что? — спросил Макиэн с той самой интонацией, с
какой нас переспрашивает невнимательный ребенок.
— Я знаю, о чем вы думаете, Макиэн,— повторил Терн­
булл.— О том же самом, что и я.
— О чем же вы думаете? — спросил Эван.
— О том же, о чем и вы. Ну, хорошо: о том, что жалко
оставлять столько шампанского.
Призрак улыбки скользнул по серьезному лицу кельта,
но он не ответил: «Нет, что вы», и не покачал головой.
— Мы все выпьем и выкурим примерно за неделю,—
сказал Тернбулл.— Устроим себе заранее погребальный
пир.
— И вот еще что,— не сразу ответил Макиэн.— Мы на
неведомом острове, далеко в океане. Полиция не найдет
нас, но и люди о нас не услышат.— Он помолчал, чертя по
песку шпагой.— Она не услышит о нас.
— Что же вы предлагаете? — спросил редактор, дымя
сигарой.
— Мы должны подробнее описать все, что с нами было и
будет, а главное — изложить наши мнения. Один экземпляр
оставим здесь, на всякий случай, другой положим в бутылку
и бросим в море, как в книге.
— Прекрасная мысль,— сказал Тернбулл.— А теперь —
за дело.
Долговязый Макиэн расхаживал по кромке песка, и тор­
жественная поэзия, которой он жил, разрывала на части его
душу. Неведомый остров и бескрайнее море воплощали его
мечту об эпосе. Здесь не было ни дам, ни полицейских, и
потому он не видел в нынешней ситуации ничего страшного
и ничего смешного.
— Должно быть, сотворяя звезды на заре мира,— говоззз


рил он,— Господь породил этот остров, чтобы на нем свер­
шилась битва между верой и небытием.
Потом он нашел площадку повыше и тщательно расчи­
стил ее от песка.
— Здесь мы сразимся,— сказал он,— когда придет вре­
мя. До той поры это место священно.
— А я думал тут закусить,— сказал Тернбулл, держав­
ший в руке бутылку.
— Только не здесь! — сказал Макиэн и быстро спустил­
ся к воде. Правда, прежде этого он вонзил в землю обе шпа­
ги.
Закусили они в самой бухточке и там же поужинали.
Дым Уилкинсоновых сигар языческой жертвой вздымался к
небу; золото Уилкинсонова вина порождало причудливые
мечты и философские споры. Время от времени друзья гля­
дели вверх, на шпаги, охранявшие поле битвы и похожие на
два черных кладбищенских креста.
Достойное Гомера перемирие длилось не меньше недели.
Шотландцы ели, пили, спорили, иногда и пели. Отчет они
написали обстоятельный и засунули его в бутылку. Остров
они не исследовали, ибо свободное от вышеупомянутых за­
нятий время Макиэн отдавал молитве, Тернбулл ;— табаку.
Однажды, в золотой предвечерний час, Тернбулл допил по­
следнюю каплю, швырнул бутылку в золотые волны, подо­
бные кудрям Аполлона, и решительно направился к шпагам,
дожидавшимся своих хозяев. Поднявшись за ним следом,
Макиэн стоял, глядя в землю. Но предприимчивый и любо­
пытный редактор, поднявшись на площадку, огляделся — и
это повлекло за собой немаловажные последствия.
— Вот это да! — воскликнул он в изумлении.— Мы не
на острове. Наверное, мы добрались до самой Америки.
Огляделся и Макиэн, и лицо его стало еще бледнее. Он
тоже увидел длинную полосу земли, протянувшуюся от ка­
кой-то суши, и ему показалось, что это рука, готовая схва­
тить их.
— Как знаете, Макиэн,— сказал Тернбулл со свойствен­
ной ему разумной неторопливостью,— но мне не хотелось
бы умирать, погибая от любопытства. Узнаем-ка, где мы, а?
— Жалко откладывать поединок,— отвечал Макиэн со
свойственной ему тяжеловесной простотой,— но я думаю,
что это знамение, если не чудо. Быть может, Сам Господь
проложил мост над морем.
334


— Если вы согласны,— засмеялся Тернбулл,— причина
мне не важна.
И они решительно двинулись по узкому перешейку. Ми­
нут через двадцать долговязый Макиэн перегнал Тернбул­
ла, и приверженный науке редактор еще сильнее ощутил се­
бя Робинзоном. Он шел, старательно высматривая признаки
жизни (позже он признавался своей благочестивой жене,
что думал увидеть аллигатора).
Однако первое же живое существо, представшее перед
ним, было не аллигатором, но Макиэном, который бежал во
весь опор, по привычке сжимая в руке шпагу.
— Осторожно, Джеймс! — крикнул он.— Я видел дика­
ря.
— Какого дикаря? — спросил Тернбулл.
— Кажется, негра,— отвечал Макиэн.— Там, за хол­
мом.
— Милостивый! — вскричал Тернбулл, неизвестно к ко­
му взывая.— Неужели мы на Ямайке?!
Он запустил руки в рыжие лохмы, и лицо у него было
такое, словно он отказывается постичь столь плохо состав­
ленную загадку, как мир. Потом, не без подозрительности
взглянув на Макиэна, он проговорил:
’
— Не обижайтесь, но вы немножко... как бы это ска­
зать... мечтательны... и потом, мы немало пили... Подожди­
те-ка, я схожу сам, погляжу.
— Если что, зовите на помощь,— отвечал Макиэн.
Прошло пять минут, даже семь; Макиэн, закусив губу,
сильнее сжал шпагу, подождал еще и, крикнув что-то погэльски, кинулся на выручку своему противнику в тот са­
мый миг, когда тот появился на холме.
Даже на таком расстоянии было видно, что идет он
странно — настолько странно, что Макиэн все же двинулся
ему навстречу. То ли он был ранен, то ли заболел, но его
шатало из стороны в сторону. Только с трех футов против­
ник его и друг разглядел, что шатается он от смеха.
— Да,— едва выговорил развеселившийся редактор.—
Это негр.— И снова стал извиваться.
— Что с вами? — нетерпеливо выговорил Макиэн.— Вы
видели негра, это я понял, но что ж тут смешного?
— Понимаете,— сказал Тернбулл, внезапно обретая
серьезность,— понимаете, он из джаза, а джаз этот играет
на небезызвестном курорте под названием Маргэйт. Хотел
бы я видеть на карте, как мы плыли...
335


Макиэн не улыбнулся.
— Значит...— сказал он.
— Да, значит мы в Англии,— сказал Тернбулл,— и это
еще не самое смешное. Благородный дикарь сообщил мне,
что бутылку нашу выловили вчера в присутствии олдерме­
на, трех полицейских, семи врачей и ста тридцати отдыха­
ющих на море клерков. Успех у нас невиданный. Знаете, мы
с вами как на качелях — то храм, то балаган. Что ж, поза­
бавимся балаганом...
Макиэн молчал, и через минуту Тернбулл проговорил
другим тоном:
— М-да, тут не позабавишься...
Из-за холма, мягко и важно, как поезд, выходил поли­
цейский.


Часть четвертая

Глава XIII
ОБИТЕЛЬ ОТДОХНОВЕНИЯ
До этой минуты Эван Макиэн ничего толком не понял;
увидев полисмена, он понял все. Перед ним был враг, перед
ним была сила мира сего. И он мгновенно обратился из ста­
туи в быстроногого жителя гор.
— Бежим! — крикнул он, и понесся прямо туда, где пе­
сок был поглубже. Когда полисмен завершил свой плавный
выход, он увидел между собой и жертвой небольшую осыпа­
ющуюся дюну. Завязнув дважды, свалившись трижды и одо­
лев ее с четвертого раза, он обнаружил, что беглецы уже до­
вольно далеко. Бежать им было тоже не очень удобно — и
по песку, и по какой-то трясине, и сквозь густую осоку. По­
ложение осложнялось тем, что бутылка, брошенная ими в
море, подняла полицию всего графства.
Чуть подальше от моря они то и дело замечали синюю
фигуру; и только тогда, когда Макиэн вломился в лес, как
вламываются в дом, преследователи мигом исчезли, словно
их и не было.
Рискуя запутаться, как муха, в черной паутине стволов
и сучьев, Эван, наделенный чутьем охртника и зверя, по­
шел прямо через лес и довольно скоро вышел на опушку,
где полицейских не было. Вдоль этой опушки беглецы про­
шли мили две; потом Макиэн прислушался, как лесной
зверь, и сказал: «Они наш след потеряли», а Тернбулл спро­
сил: «Куда мы теперь пойдем?»
Макиэн посмотрел на серебристое небо, перерезанное
длинными алыми облаками, и на верхушки деревьев, ловив­
ших последний луч, и на птиц, возвращавшихся в гнезда,
словно это были понятные ему письмена. Потом он сказал:
— Мы пойдем спать. Если нам удастся заснуть в этом
лесу, мы выиграем завтра ярдов двести.
Развеселившийся Тернбулл отвечал, что спать не хочет,
и бодро пошел дальше. То, что он говорил, было поистине
блестяще, но речь его оборвалась сразу, и он заснул прямо
337


на жесткой земле. И правильно сделал, ибо другой беглец
разбудил его на заре.
— Больше спать нельзя,— покорно, почти виновато ска­
зал Эван.— Они пробежали гораздо дальше нас, но поняли
свою ошибку и теперь возвращаются.
— Вы уверены? — спросил Тернбулл, протирая глаза.
Но тут же вскочил, словно его окатили ледяной водой, и
кинулся в чащу за Макиэном. На жемчужно-розовом небе
появилась знакомая фигура. Полицейские очень смешно вы­
глядят на фоне зари.
Утренний свет устало занимался над землею, и белый
туман, похожий на белую шерсть, сплошь забил поля. Пус­
тынная дорога, на которую бегство загнало наших героев,
шла мимо высокой стены, ограждавшей большое поместье.
Точнее говоря, Макиэн и Тернбулл бежали не по дороге, а
между стеной и рядом деревьев, как бы по туннелю аллеи,
где сумрак, туман и движущиеся тени скрывали их от пре­
следователей. Бежали они бесшумно, ибо еще в лесу разу­
лись, а шпаги не звенели, так как они повесили их на спи,ну, словно гитары.
В полутораста ярдах от них, тяжело отдуваясь и пыхтя,
на дорогу выбежал самый быстроногий из полицейских. Для
своего веса бежал он мастерски, но, как всегда бывает, когда
быстро движется тяжелое тело, казалось, что ему легче бе­
жать, чем остановиться. Ничто, кроме каменной преграды,
не остановило бы его. Тернбулл, как он ни задыхался, чтото сказал Макиэну. Макиэн кивнул.
Добежав до места, где три дерева росли почти рядом, по­
лисмен не замедлил бега и помчался дальше, но преследовал
он только ветер или собственную тень, ибо Тернбулл взле­
тел, словно кошка, на одно из этих деревьев. За ним — не
так ловко, но вполне успешно — влез на вершину и длинно­
ногий горец; и сквозь облако листвы они увидели, как исче­
зают полицейские в дымке тумана, пыли и дали.
Белый туман лежал слоями, и макушка дерева едва воз­
вышалась над ним, словно зеленый корабль, разрезающий
пену. Еще повыше, совсем на свету, был верх стены, манив­
шей их, как ограда земного рая. Теперь легче было Макиэ­
ну — не такой легкий и юркий, как Тернбулл, он был зато
сильнее и выше. В мгновение ока он ухватился за стену, об­
разуя перекладину; еще мгновение — и он сидел на стене
верхом. Потом он помог перебраться Тернбуллу, и оба они,
чтобы было вернее, медленно поползли назад, туда, откуда
338


бежали. Макиэну казалось, что он сидит в седле. Стена тя­
нулась перед ним серой шеей Россинанта, и он вспомнил
щит храмовников, где два рыцаря сидят на одном коне.
Ощущение странного сна усиливалось от того, что белый
туман за стеною был гуще, чем снаружи. Беглецы не видели
внизу ничего, кроме искривленных ветвей, подобных щу­
пальцам зеленого спрута. Однако все годилось им, лишь бы
убежать от погони — и они, как по лестнице, спустились по
этим ветвям. Когда они спрыгнули с самой нижней, их разу­
тые ноги ощутили неровную твердость гравия.
Макиэн и Тернбулл стояли на широкой дорожке. Белый
туман был здесь не гуще белого тюля, и сквозь него сверка­
ли загадочные предметы, которые могли оказаться и утрен­
ними облаками, и ало-золотой мозаикой, и дамами в изум­
рудных и яхонтовых платьях. Когда туман стал еще про­
зрачней, беглецы увидели, что это просто цветы, но такие
пышные и яркие, какие бывают только в тропиках. Пунцо­
вые и пурпурные георгины гордо, как геральдические звери,
рдели на изжелта-зеленом фоне. Алые розы казались раска­
ленными докрасна, белые — раскаленными добела. Даже
рядом с яростной синевой лобелий белый цвет был самым
насыщенным и ярким. Золотые лучи понемногу разгоняли
дымку тумана, и это было так прекрасно^ словно медленно
открывались райские врата. Привычный к таким сравнени­
ям Макиэн что-то сказал, но Тернбулл ответил, что они по­
пали в сад к миллионеру.
Последний клочок тумана исчез, открывая взору пламе­
неющие клумбы, и шотландцы с удивлением увидели, что
они не одни. По самой середине самой широкой дорожки
шел человек, явно наслаждавшийся ранней прогулкой. Го­
лубое облачко дыма клубилось перед ним, он был худощав,
светло-серый его костюм отличала небрежная безупреч­
ность. Лицо его, слишком тонкое, казалось старым, хотя во­
лосы и усы еще не совсем побелели. Он улыбался невыноси­
мо-довольной улыбкой; поношенная шляпа не вязалась ни с
его обликом, ни с костюмом, словно он надел ее случайно.
Наверное, только такая большая тень, которую отбрасы­
вал Макиэн, могла пробудить его от самодовольной полу­
дремы. Он поднял голову, милостиво поморгал близорукими
глазами, но не особенно удивился. Без сомнения, он был
джентльменом, то есть умел достойно держаться и с другом,
и с наглецом.
— Чем могу служить? — спросил он не сразу.
339


Макиэн слегка поклонился.
— Простите нас, сэр,— сказал он, ибо тоже был истин­
ным джентльменом, более того — джентльменом неиму­
щим,— простите нам невольное вторжение. Мы перелезли
через ограду. Ведь это ваш сад?
— Да, конечно,— отвечал старик, опять не сразу (он
минуту-другую глядел в землю и курил).
— У вас большое поместье,— сказал Тернбулл.
— Да,— ответил старик,— очень большое.
Глаза мятежника сверкнули, но Макиэн учтиво сказал:
— Конечно, вы понимаете, что бывают частные... да,
именно частные дела, о которых никто не должен знать до
поры до времени.
Землевладелец улыбнулся еще приветливей, и ободрен­
ный Макиэн продолжал:
— Мы с моим... другом должны драться на дуэли. Поли­
ция нам мешает, но в вашем саду...
Землевладелец улыбнулся снова и спросил:
— Из-за чего же вы деретесь?
Макиэн твердо верил, что аристократ понимает законы
чести. Однако он не знал, поймет ли тот, что можно сра­
зиться из-за веры. Из-за карт, из-за дамы, из-за многих ве­
щей,— но из-за того, что Деву Марию сравнили с вавилон­
ской блудницей... Да, этого он может и не понять. Даже
уроженец гор, не отличавшийся светским лоском, догадался,
что кое-что объяснять придется.
— Мы сражаемся из-за Бога...— начал он.
— Из-за Бога! — почти пронзительно вскрикнул земле­
владелец.
— Давайте я объясню,— вмешался Тернбулл.— Я счи­
таю, что Бога нет, и на том стою. Мистер Макиэн — вот
он — считает, что Бог есть. Поэтому он разбил мое окно, и
вызвал меня на дуэль. Полиция почему-то не разрешает
нам драться. Мы от нее бежим, и вот влезли к вам. Наде­
юсь, вы нас не прогоните?
Пока он говорил, старый аристократ становился все пун­
цовее, но улыбался по-прежнему; когда же он кончил свою
речь, тот странно хихикнул.
— Значит, из-за Бога хотите драться? — переспросил
он.— У меня в саду?
— А что тут такого? — сказал Макиэн, не утративший
по сю пору своей чудовищной простоты.— Человек в саду
узнал Бога.
340


— И верить в Него перестал в саду,— прибавил Терн­
булл.— В зоологическом.
— У меня?.. При мне?..— выкликал землевладелец, пе­
ремежая выклики смехом.— Из-за того, есть ли Бог! — И
он отер глаза, насмеявшись вдоволь.
— Да, тесен мир! — вскричал он напоследок.— Драться
не стоит, сейчас все уладим. Видите ли, я — Бог.— Он под­
прыгнул, странно брыкая элегантно обутыми ногами.
— Простите, кто вы? — спросил Тернбулл голосом, ко­
торый описывать не мне.
— Да Бог же! — радостно отвечал Вседержитель.— Нет,
подумать, перелезли через стену и угодили прямо ко мне!
Повезло, что называется!.. Ходили бы по церквам, по уче­
ным... И что же там? Слова. А Бог — вот он, перед вами.
Рад служить.— И милостивый Творец поднял одну ногу,
приветливо глядя на пришельцев.
— Насколько я понял, этот сад...— начал ошарашенный
Макиэн.
— Ну как же! — снова оживился старик.— Как же, он
мой, и та земля моя, и вообще все. И море, и небо, и луна,
и что там еще есть,— он виновато улыбнулся.— Ничего не
попишешь, Бог\
Вглядевшись в него, Тернбулл увидел в его смеющихся
глазах знаменательную и страшную серьезность. Тогда
здравомыслящий редактор внимательно оглядел дорожки,
веселые клумбы, длинный дом, который не был виден преж­
де. Потом он посмотрел на Макиэна.
Примерно в тот же миг на широкой тропинке появился
еще один человек. Походил он на преуспевающего дельца,
был достаточно толст, чтобы от его пиджака отлетели пуго­
вицы, и шляпу носил хорошую — но говорил на ходу сам с
собой, и один его локоть странно торчал в сторону.

Глава XIV

КУНСТКАМЕРА СТРАЖДУЩИХ ДУШ
Человек в хорошей шляпе, странно выставив локоть, бы­
стро шел по дорожке; но человек в плохой шляпе успел его
перехватить. Чтобы это сделать, он перескочил через яркооранжевую клумбу.
341


— Простите, ваше величество,— с язвительной учтиво­
стью сказал второй человек,— не могли бы вы помочь нам?
Подводя незнакомца к нашим героям, он быстро шеп­
нул Макиэну: «Не в себе, бедняга!.. Думает, что он — ко­
роль».
Делец достойно и тихо стоял на газоне и, хотя рука его
дергалась, был на высоте положения.
— Эти джентльмены хотят драться на шпагах,— сказал
человек в плохой шляпе,— и мы с вами будем у них секун­
дантами. Вы — хи-хи — король, я — Бог. Поистине, лучше
не найдешь.
Тернбулл угрюмо помахивал шпагой, глядя на эту сце­
ну, но тут бесшумнее кошки к нему подкрался новоприбыв­
ший и залепетал:
— Не верьте! Он не в себе, но очень хитер. Он вам ска­
жет, что я его ненавижу, но вы не верьте. Я все слышал,
когда он говорил с почтальоном. Долго рассказывать, да и
опасно, но вы...
Тернбуллу стало так плохо, что он чуть не упал. Что-то
возмутилось в нем — то был здоровый языческий страх пе­
ред нечистотою, нечеловечески сильная ненависть к утрате
человеческого облика. Ему казалось, что сад наполнен ше­
потом и каждый лист сообщает другому о мнимом злодея­
нии или несуществующей тайне. Все разумное, все простое
и человеческое в нем восстало в этот миг против тьмы; и он
сказал Макиэну: «Нет, не могу!»
— Чего вы не можете? — спросил тот, раздражаясь все
больше и больше.
— Выдержать... как бы это назвать понятнее?., ну, ска­
жем, атмосферу,— отвечал поборник материализма.—
Нельзя обижать и божество, но понимаете, я не хотел бы та­
кого секунданта.
— Простите! — с обидой, но и с достоинством сказал
первый безумец.— От моих милостей не отказываются. Вы
понимаете, кто я такой?
— Понимаю! — вскричал редактор «Атеиста».— Вот вы
мне скажите, почему у нас два ряда зубов?
— Зубов? — удивленно переспросил больной, поднося
руку ко рту.
— Да! — кричал Тернбулл, размахивая перед ним рука­
ми.— И почему они болят? Почему больно рожать? Почему
прилипчива корь? Почему розы колются. Почему у носорога
есть рог, а у меня нет? — И он погрозил пальцем создате342


лю.— Давно собираюсь спросить вас, почему этот мир так
нелеп и жесток! Из сотни семян прорастает одно, из милли­
она миров лишь на одном есть жизнь. Что это вы, а?
Несчастный старик отступил назад, держа перед собой
неверный щит сигареты. Наконец он провел левой рукой по
морщинистому лбу и ответил разумней, чем можно было
ожидать:
— Что ж, если я вам неприятен, я могу быть секундан­
том вашего противника...
— Мой противник очень любит всякую власть,— отве­
чал Тернбулл.— Он почитает тех, кто увенчан алмазной
или звездной короной. Я же не признаю божественного пра­
ва ни за королем, ни за Богом. Второй секундант годится
ему — но не мне.
Макиэн молчал и о чем-то думал. Потом, резко обернув­
шись к больному в хорошей шляпе, он спросил:
— Кто вы такой?
— Ваш король! — с обидой и вызовом ответил тот.—
Эдуард VI... нет... мм... Георг V. Вы что, не верите мне, не
верите?
— Почему же, верю,— отвечал Макиэн.— Все может
быть.
— Тогда,—: спросил самодержец,— почему вы не сняли
шляпу?
— А зачем мне ее снимать перед узурпатором? — в свою
очередь спросил Макиэн.
— Я думал, вы — монархист,— удивился Тернбулл.—
Так сказать, верноподданный.
— Я верен законному королю,— ответил Макиэн.— Я
верен Стюарту. А вам,— вскричал он, грозно помахивая ру­
кой,— вам, чужеземцам, нечего здесь делать! Не вам ре­
шать спор английских, шотландских и ирландских лордов!
Что вы принесли нам? — вопрошал он, оттесняя потомка
германских принцев к пламенеющим клумбам.— Варвар­
скую муштру вместо дворянской отваги? Туман метафизи­
ки, сквозь который не видно Бога? Плохие картины, плохие
манеры, дурацкие здания? Если вы — нынешний король,
возвращайтесь к себе, мы вас не держим.
Задолго до конца этой речи монарх потерял свой апломб
и к последним ее словам рысцой бежал по дорожке. Увлек­
шийся якобит погнался за ним. Тернбулл согнулся от хохо­
та, первый безумец выпрямился от мстительного торжества.
343


В это время с другой стороны к ним подошел еще один чело­
век.
Бородка его торчала вперед, очки сверкали, сверкали и
зубы — он улыбался непрестанно, и трудно было понять,
улыбка это или усмешка. Однако вид у него был печальный.
— А не позавтракать ли нам? — ласково спросил он.— С
утра надо поесть... вредно голодать с утра...
— Вполне с вами согласен,— сказал Тернбулл.
— Кажется, мы немного поссорились? — спросил чело­
век со светлой бородкой.
— Долго рассказывать,— улыбнулся Тернбулл.— Если
говорить кратко, вы застали одну из фаз спора между нау­
кой и религией. Я представляю науку.
— Искренне рад,— сказал незнакомец.— Разрешите
представиться: доктор Квейл.
'Тернбулл глядел на него, но видел краем глаза, что пер­
вый безумец, утратив былую спесь, стоит в стороне и лицо
его искажают ненависть и страх.
Макиэн печально сидел на пне, охватив загорелыми ру­
ками темноволосую голову, когда к нему подошел Терн­
булл. Он не поднял глаз, но друг его и враг заговорил с ним,
словно должен был излить наконец свои чувства.
— Теперь вы видите,— начал редактор,— до чего довели
этого беднягу ваши псалмы, попы и догмы. Я уже встретил
пять человек, целых пять, которые считают себя Богом.
Протоплазмой никто себя не считает.
— Стоит ли из-за нее сходить с ума? — устало отвечал
Макиэн.
— А начал это ваш Христос! — продолжал Тернбулл.—
Это Он первый возомнил себя Богом.
Глаза Макиэна сверкнули, он усмехнулся и сказал:
— Нет, первый возомнил себя Богом сатана.
— Какая же между ними разница? — спросил Тернбулл,
срывая цветок.
— Очень простая,— отвечал Макиэн.— Христос сошел в
ад, сатану туда свергли.
— Не все ли одно? — спросил атеист.
— Нет,— отвечал его собеседник.— Сатана хотел возвы­
ситься и пал. Христос умалил Себя — и вознесся во славе.
Бог может быть смиренным, дьявол — только униженным.
— Почему вы так не любите благородную гордость? —
спросил Тернбулл.— Почему вечно требуете от людей сми­
рения?
344


— Почему вы обидели бедного бога часа два назад? —
спросил Макиэн.— Почему хотели смирить его?
— Он обнаглел донельзя! — отвечал Тернбулл.
— Нет, он еще ничего,— сказал Макиэн.— Это мы об­
наглели, хотя и знаем, что мы — только люди. Человек ве­
дет себя как Вседержитель, зная, что он — не Бог. Он хо­
чет, чтобы все служило ему, не имея на то права.
— Ну, ладно,— сказал Тернбулл.— Я говорю о другом:
вера приводит в такое вот место, а наука — нет.
— Разве? — спросил Макиэн.— Несколько больных по­
мешались на Боге, несколько — на Библии, а почти все про­
чие — на самом безумии.
— Вы так думаете? — удивился Тернбулл.
— Думаю,— отвечал Макиэн,— больше того, знаю. На­
читались ученых книг, наслушались басен о наследственно­
сти и комплексах. Да весь воздух, которым здесь дышат, на­
сыщен психиатрией! Я говорил сейчас с одним больным.
Господи, во что он верит! Он говорит, что Бог есть, но что
сам он — лучше Бога. Он говорит, что жену человеку дол­
жен выбирать врач, а родители не вправе растить своих де­
тей, так как они к ним пристрастятся.
— Да, вам попался тяжелый случай,— признал Терн­
булл.— Видимо, можно помешаться и от науки, как от люб­
ви и от других хороших вещей. Интересно бы поглядеть на
этого больного...
— Пожалуйста, я покажу,— сказал Макиэн.— Вон он, у
настурций.
И Макиэн указал на человека с неподвижной улыбкой и
легкой светлой бородкой. Тернбулл надолго окаменел.
— Ну вы и кретин! — выговорил он наконец.— Это не
больной, это доктор.
— Доктор? — переспросил Макиэн.
— Врач, эскулап, медик,— нетерпеливо объяснил'Тернбулл.— Он здесь работает. Я тоже с ним говорил. От него
многое зависит, будьте осторожны.
— Так мы же нормальны! — сказал Макиэн.
— Еще бы! — вскричал Тернбулл.— Если нас осмотрят,
нас признают здоровыми — и немедленно переправят в
тюрьму. Нужно их запутать, иначе нас выведут на чистую
воду за полчаса.
Макиэн угрюмо глядел на траву; потом проговорил не
своим, каким-то невзрослым голосом:
— Джеймс, я очень глуп, будьте со мной терпеливы.
345


Доктор как раз приближался к ним, выжидающее улы­
баясь.
— Надеюсь, не помешал,— сказал он.— Кажется, вы хо­
тели побеседовать со мной.— Он кивнул Тернбуллу.— Что
ж, прошу в мой кабинет.
И он провел их в небольшой, но красивый кабинет, об­
ставленный сверкающей мебелью. Всю стену занимали по­
лированные книжные шкафы, в которых стояли не книги, а
какие-то ящички.
Доктор с вежливым нетерпением уселся в кресло, Терн­
булл опустился на стул, Макиэн стоял.
— Неудобно отнимать у вас время,— начал редактор.—
Такое дурацкое происшествие... видите ли, мы с друзьями
играли в охоту. Мы двое изображали зайцев и, увидев та­
кую стену... сами понимаете...
Тернбулл думал, что врач поинтересуется, почему они
играли в такую нелепую игру, и быстро придумывал от­
вет — но медик молчал и улыбался.
— В общем,— растерянно продолжал он,— это досадная
случайность. Поверьте, мы не собирались врываться в ваше
заведение...
— Я верю,— улыбаясь отвечал доктор.— Я верю всему,
что вы скажете.
— Что ж, тогда не будем вам мешать,— сказал Терн­
булл, вставая.— Надеюсь, кто-нибудь выпустит нас отсюда?
— Нет,— сказал врач все с той же улыбкой.— Никто вас
не выпустит.
— Значит, мы выйдем сами? — не без удивления спро­
сил Тернбулл.
— Конечно, нет,— отвечал служитель науки.— Опасно
оставлять ворота открытыми в таком месте, как наше.
— Как же нам отсюда выйти? — крикнул Тернбулл,
впервые за эти часы теряя осторожность.
— Это зависит от вашего лечения и от вашего благоразу­
мия,— равнодушно сказал врач.— На мой взгляд, ни одного
из вас нельзя признать неизлечимым.
Сын мира онемел от удивления и, как всегда в подобных
случаях, на сцену вышел тот, кто не от мира сего.
— Простите,— сказал Макиэн,— мы не сумасшедшие.
— Мы не употребляем таких терминов,— сказал доктор,
улыбаясь своим башмакам.
— Да вы же нас не знаете! — вскричал Макиэн.
— Мы вас очень хорошо знаем,— отвечал врач.
346


— Где же доказательства? — вопрошал кельт.— У вас
нет ни бумаг, ни свидетельств...
Доктор медленно встал.
— Да,— сказал он,— надо бы показать вам бумаги...
Он подошел к полке и взял один из ящичков, вплотную
заполненный карточками. Первые три слова на первой из
них были написаны так крупно, что наши герои их прочита­
ли. То были слова: «Макиэн Эван Стюарт».
Когда врач поставил ящичек на стол, Эван склонил над
ним гневное лицо: но даже его орлиный взор изменил ему, и
он с трудом разобрал:
«Наследственное предрасположение к навязчивым иде­
ям. Дед верил в возвращение Стюартов. Мать хранила кос­
точку т. н. святой Евлалии и касалась ею больных детей.
Ярко выраженное религиозное помешательство...»
Эван долго молчал, потом промолвил:
— О, если бы мир, который я исходил за этот месяц, был
так нормален, как моя мать!
Потом он сжал голову руками, словно хотел раздавить
ее; и через несколько минут явил присутствующим молодое,
спокойное лицо, словно омытое святой водой.
— Хорошо,— сказал он,— я заплачу за то, что радуюсь
Богу в мире, который не способен радоваться ни человеку,
ни зверю. Да, я — маньяк, я — мистик. Но он-то здоров!
Слава Богу, его вам обвинить не в чем. Никто из его пред­
ков не умирал за Стюартов. Я готов поклясться, что у его
матери не было реликвий. Выпустите моего друга, а что до
меня...
Врач, все это время близоруко вглядывавшийся в полки,
вынул другой ящичек, и другой из наших героев увидел сло­
ва:
«Тернбулл Джеймс». Дальше было написано примерно
.следующее:
«Редкий случай элевтеромании. Как обычно при этой бо­
лезни, родители совершенно здоровы. Первые признаки по­
мешательства выразились в интересе к учению социалистов.
Позже наблюдались приступы полной анархии...»
Тернбулл оттолкнул ящичек, едва не сбросив его на пол,
и горько засмеялся.
— Пошли, Макиэн,— сказал он.— Чем нам плохо в са­
ду? Только бы уйти из этой комнаты.
Выйдя в прохладный, зеленый сад он прибавил:
— Теперь я понял самое главное.
347


— Что же именно? — спросил Эван.
— Выйти отсюда нельзя,— сказал редактор,— но мы
легко вошли. Никто не охранял то место, где мы перелезли
через стену. Это была ловушка. Двух знаменитых безумцев
загнали в сумасшедший дом. Обратно нас не выпустят.
Эван серьезно поглядел на ограду больницы и молча
кивнул.

Глава XV
СОН МАКИЭНА

Слежка в сумасшедшем доме была так идеально налаже­
на, что больные жили как бы и без надзора. Они могли по­
дойти к стене, которую никто не охранял, и думать о том,
как легко им уйти. Ошибку свою они обнаруживали лишь
тогда, когда и впрямь решались бежать.
На этой оскорбительной свободе, в этом мнимом уедине­
нии Эван Макиэн часто гулял по саду, когда смеркалось, и
особенно часто — в лунные вечера. Луна манила его. Ко­
нечно, Аполлон так же прекрасен, как Диана, но дело было
не в красоте, а в нетленном воспоминании детства. Солнце
поистине невидимо — его нельзя увидеть телесным оком.
Луна много доступней, и потому, должно быть, много по­
нятней детям. Она висит в небесах неведомо зачем, серебря­
ная, крепкая, плотная, словно вечный снежок. Именно эти
воспоминания (или фантазии) влекли плененного Эвана в
залитый луною сад.
Однажды, когда он бродил в обесцвеченном саду, где са­
мыми яркими были в тот час мягкая тьма небес и бледная
желтизна луны,— іюгда он бродил, глядя вверх с тем стран­
ным ^^ом, который оправдывал отчасти ошибку его стра­
жей, он увидел, что к нему летит что-то маленькое и бле­
стящее, словно осколок луны. Сперва он подумал, что
это — обман зрения, поморгал и протер глаза. Потом он ре­
шил, что это — падающая свезда, нс она не падала. Она ле­
тела плавно, как не летают метеоры, но летают творения
рук человеческих. Тут она оказалась на фоне луны и стала
не серебряной на синем, а черней на серебре. И Макиэн по­
нял, что это — аэроплан.
Описав красивую дугу, небесны? корабль спустился вниз
и остановился над газоном, сверкая, словно доспехи сэра Га348


лахада. Сравнение это вполне уместно, ибо тот, кто сидел в
нем, был весь в белом, и голову его венчали не то ослепи­
тельно-седые, не то очень светлые волосы. Сидел он непод­
вижно, и Макиэн принял бы его за изваяние, если бы он не
заговорил.
— Эван Макиэн,— сказал он властно, как отец, давно не
видевший сына,— твой меч нужен не здесь.
— Кому и чему он нужен? — спросил Эван, почему-то
не удивляясь.
— Тому, что тебе дорого,— отвечал незнакомец.— Пре­
столу, порядку и преданию.
Эван снова взглянул на луну, но лик ее был бессмыслен­
ным, как его лицо,— природа не поможет против сверхъ­
естественного. И он взглянул на незнакомца.
— Кто вы? — спросил он, и сразу же испугался, что на
вопрос его ответят. Но незнакомец долго молчал, потом про­
молвил:
— Я не могу сказать, кто я, пока стоит мир. Но я ска­
жу, что я: Я — закон.
Он поднял голову, и луна осветила его лицо. То было
лицо греческого бога, безупречно-правильное, если бы не
слишком длинный раздвоенный подбородок. Широко откры­
тые глаза сверкали, но были бесцветны.
Макиэн был из тех, для кого порядок и ритуал естест­
веннее своеволья. Он поклонился и спросил тише, чем
прежде:
— Вы принесли мне весть?
— Да,— отвечал незнакомец.— Король вернулся.
— Я готов,— сказал Макиэн.— Вы возьмете меня с со­
бой?
Серебряная статуя кивнула. Тогда Макиэн сел в сереб­
ряную ладью, и они полетели к звездам.
Это не метафора, ибо небеса очистились и стали такими
прозрачными, что были ясно видны и звезды, и луна.
Когда облеченный в белые одежды поднял ввысь свою
небесную ладью, он спокойно сказал Эвану:
— Вот тебе ответ на глупые толки о равенстве. Одни све­
тила больше, другие — меньше. Планеты вращаются вокруг
звезд. Все они подчинены закону, но не равны.
— Все они прекрасны,— медленно сказал Эван.
— Они потому и прекрасны, что знают свое место,— от­
вечал небесный кормчий.— Теперь и Англия станет пре349


красной по той же причине. Земля уподобится небу, ибо
вернулся король.
— Стюарт...— серьезно начал Эван.
— Тот, кто вернулся,— прервал его собеседник,— стар­
ше Стюартов. Он и Тюдор, и Плантагенет, и Пендрагон.
Вернулось старое время; вернулся век Сатурна; вернулось
все, утраченное по воле неповиновения и мятежа — твой
предок, погибший в битве, и Карл, отказавшийся отвечать
мятежному суду, и Мария, обратившая волшебное лицо к
неверным пэрам. Это Ричард, последний Плантагенет, отда­
ющий корону Болингброку, как отдают кошелек разбойни­
ку. Это Артур, окруженный язычниками и умирающий во
мгле, не зная, вернется ли он на этот остров.
— А теперь...— тихо промолвил Эван.
— Теперь он вернулся,— сказал сверкающий.— Там, за
морем, еще надо победить последних врагов, но в Англии
правит он. Люди снова стали счастливыми рыцарями, счаст­
ливыми сквайрами, счастливыми слугами, счастливыми
крестьянами. Они свободны от пустого и тяжкого бремени,
которое зовется гражданством.
— Неужели все это так? — спросил Эван.
— Можешь убедиться сам,— отвечал его собеседник.—
Мне кажется, ты бывал тут.
Там, куда они летели, небеса были темны, но на черном
сверкали серебром купол и крест. Наверное, их посеребрили
заново, ибо они поистине обратились в белое пламя. Однако
Эван сразу узнал эти места и подумал о том, вставили новое
стекло в пустой редакции или нет.
Когда летающая ладья оказалась над собором, Макиэн
различил и другие перемены. По всему куполу, на галерее,
серебряными изваяниями стояли рыцари в латах, держа
вверх остриями обнаженные мечи. Рыцари были живые, они
охраняли крест; и Эван задохнулся, как задыхаются дети,
когда увидят что-нибудь слишком красивое. Ничто на свете
не могло бы так полно воплотить его мечты, как этот белый
купол, вознесшийся над Лондоном тройной тиарой мечей.
Вглядевшись в улицы, Эван убедился, что его собеседник
прав: все дышало порядком. Исчезли невесть куда суета и
шум. Скромно и нарядно одетые люди степенно шли туда и
сюда, и не по одному, а живописными группами, если не ря­
дами; порядок же охраняли конные рыцари, застывшие на
перекрестках, и латы их сверкали скорее алмазным, чем
стальным блеском. Лишь на одном перекрестке — на углу
350


Бувери-стрит — какой-то старик замешкался, переходя до­
рогу, и рыцарь не очень сильно ударил его по спине.
— Так нельзя,— сказал Макиэн.— Старик не может ид­
ти быстро.
— Порядок на улицах очень важен,— сказал одетый в
белое.
— Справедливость важнее порядка,— сказал Макиэн.
Спутник его молчал. Лишь когда они летели над СэнтДжеймс-парком, он промолвил:
— Их надо научить послушанию. И я не уверен,— он
вгляделся в тьму,— я не уверен, что ты прав. Порядок в об­
ществе гораздо важнее, чем справедливость к человеку.
Эван, глядевший вниз, обернулся к нему.
— Порядок в обществе...— отрывисто повторил он,—
важнее... чем справедливость к человеку?
Потом он помолчал и спросил:
— Кто ты такой?
— Я ангел,— отвечал, не глядя на него, одетый в белые
одежды.
— Ты не католик,— сказал Макиэн.
Одетый в белое не ответил, но сказал так:
— Наше воинство стоит на том, что младшие боятся
старших.
— Говори еще! — вскричал Макиэн.— Говори!
— Кроме того,— продолжал его собеседник,— нам, из­
бранным, пристали гордость и суровость.
— Говори! — восклицал Эван, и глаза его горели.
— Грех оскорбляет Господа,— продолжал неизвест­
ный,— но и безобразие Его оскорбляет. Те, кто прекрасен и
велик, обязаны проявлять нетерпимость к тем, кто убог, жа­
лок и...
— Дурак! — крикнул Макиэн, вставая во весь рост.—
Неужели ты не мог сказать иначе? Я знаю, что бывают пло­
хие рыцари; я знаю, что хорошие рыцари — лишь слабые
люди. Я знаю, что у Церкви есть дурные слуги и злые
князья. Я всегда это знал. Ты мог бы сказать: «Да, зря он
это сделал!» — и я бы все забыл. Но я увидел твое лицо и
понял: что-то нечисто с тобой и с твоим законом. Что-то...
нет, все. Ты не ангел. Ты — не от Церкви. И король, кото­
рый вернулся, не вправе править людьми.
— Жаль, что ты это говоришь,— промолвил его собесед­
ник спокойно и жестко,— ибо ты скоро предстанешь перед
королем.
351


— Нет,— отвечал Макиэн.— Я спрыгну вниз.
— Ты жаждешь смерти? — спросил неизвестный.
— Нет,— отвечал Эван.— Я жажду чуда.
— Кого же ты молишь о нем? — спросил тот, кто правил
ладьей.— К кому ты взываешь, предавший монарха, отри­
нувший крест, оскорбивший ангела?
— Я взываю к Богу,— отвечал Эван.
Существо у руля медленно обернулось, посмотрело на
него сверкающими, как солнце, глазами и слишком поздно
поднесло ладонь ко рту, чтобы скрыть страшную усмешку.
— Откуда ты знаешь,— спросило оно,— что я не Бог?
Макиэн закричал.
— Теперь я понял,— промолвил он,— ты не Бог. Ты не
Божий ангел. Но ты был им когда-то.
Созданье в белом отняло ладонь от искривленных в ус­
мешке губ, и тогда Макиэн спрыгнул вниз.

Глава XVI
СОН ТЕРНБУЛЛА

Тернбулл мерил шагами сад и жевал сигарету в том са.мом настроении, в котором так хочется плюнуть на землю.
Настроениям он поддавался редко, и душевные бури Макиэна вызывали в нем сострадание, но не были ему понятны,
словно перед ним играли романтическую пьесу из жизни
горных шотландцев. Сам он принадлежал к тем, у кого жад­
но и споро работает разум, чувства же развиты слабо. Он
был благороден и добр, но не думал об этом — его занимало
не сердце, а голова. И утром, и вечером он не мечтал, не
страдал и не надеялся — он решал проблемы, поверял до­
гадки, делал обобщения. Однако даже такой счастливый
нрав не выдержит сумасшедшего дома, не говоря уж об не­
отвязном образе благочестивой белокурой девицы. Словом,
в этот непогожий день Джеймс Тернбулл был сам не свой.
Быть может, небо и земля действовали на его душу силь­
нее, чем он предполагал; а погода в тот вечер сердилась не
меньше его. Вихри и полосы рыжих, как он, облаков не­
слись куда-то клочьями мятежного знамени. Неумолимый
ветер кружил над садом алые цветы и медные листья, вто­
рившие меди и багрянцу облаков. Глядя на такую смуту,
мятежник и гневался, и радовался. Деревья ломались и гну352


лись, рвались облака, и клочки их неслись дальше. Один из
этих клочков летел быстрее других и сверкал сильнее, но
почему-то не менял формы.
Глядя на небо, Тернбулл пережил тот странный миг,
когда невероятное становится несомненным. Медное облач­
ко неслось к земле огромным листом осеннего бука. И в этот
миг оказалось, во-первых, что это не облачко, а во-вторых,
что оно не медное, а только отражает медь сверкающих об­
лаков. Когда странный предмет подлетел поближе, стало яс­
но, что это — небольшой самолет. Когда он был футах в ста,
Тернбулл разглядел и пилота, черного на бронзовом фоне, а
пилот этот минуты через две приземлился у большой ябло­
ни.
Едва не перевернув маленький самолет, летчик выпрыг­
нул из него ловко, как обезьяна, и с исключительной
прытью вскочил на стену, где и уселся как можно удобней,
болтая ногами и ухмыляясь Тернбуллу. Ветер дико сотрясал
деревья, багровые клочья заката исчезали за горизонтом,
словно багровых драконов затягивала пучина, а на стене
преспокойно сидел высокий человек, болтая ногами в такт
буре. Над ним метался, поднявшись вверх, самолет, привя­
занный длинной веревкой к дереву.
Неподвижно постояв целую минуту, Тернбулл обернул­
ся и посмотрел на прямоугольник сада и длинный прямо­
угольник здания. Все как будто вымерло, и редактору пока­
залось, что кроме него никого и не было на свете.
Собрав все сильное, но безрадостное мужество атеиста,
он приблизился немного к ограде и, увидев незнакомца под
другим углом, в другом освещении, хорошо разглядел его
лицо и фигуру. Он походил на пирата из мальчишеских
книжек, во-первых, тем, что его худое коричневое тело бы­
ло обнажено до пояса, во-вторых, тем, что из каких-то не­
ведомых соображений голова его была туго, хотя и не очень
аккуратно, повязана ярко-красной тряпкой* из-под которой
выбивались ярко-белые волосы. Лицо молодое, несмотря на
седину, поражало силой и красотой, которую, может быть,
немного портил длинный раздвоенный подбородок (его мож­
но было бы назвать двойным, если бы сочетание это упот­
реблялось в другом смысле).
Незнакомец улыбнулся. Собственно, именно те черты,
которые нарушали правильность его лица, подчеркивали
насмешливую гордыню, с которой он глядел на камни, цве­
ты и особенно на одинокого человека, стоявшего перед ним.
12Г. Честертон том 3
353


— Что вам нужно? — крикнул Тернбулл.
— Мне нужен ты, Джимми,— отвечал эксцентричный
незнакомец, спрыгивая прямо на газон. Приземлившись, он
подпрыгнул, как резиновый мячик, и застыл на месте, рас­
ставив ноги. Теперь Тернбулл разглядел еще три» вещи: на
поясе у пришельца висел страшноватый «ож, коричневые
ноги были босыми, глаза ярко сверкали, но были бесцветны­
ми.
— Прости, я не во фраке,— сказал незнакомец,— сам
понимаешь, мотор, то-се, перепачкаешься...
— Знаете что,— сказал Тернбулл, сжимая в карманах
кулаки,— я привык разговаривать с сумасшедшими тут, в
саду, но из-за стены им лезть не советую, а уж тем более —
падать с неба.
— Ай-яй-яй! — сказал незнакомец.— Ты же сам пере­
лез через эту стену, Джим.
— Что вам нужно? — снова спросил Тернбулл.
— Нам обоим нужно одно и то же,— серьезно сказал
пришелец.— Нам нужен мятеж.
Тернбулл посмотрел на пламенное небо и мечущиеся де­
ревья, повторяя про себя слово, так хорошо выражавшее и
то, что творилось в его душе, и то, что творилось в природе.
Повторяя его, он неизвестно почему очутился на стене, ря­
дом с пришельцем. Когда же тот молча подтянул за веревку
маленький самолет, он сказал:
— Я не могу оставить тут Эвана.
— Мы свергнем папу и королей,— сказал незнакомец,—
стоит ли брать его на такое дело?
Сам не заметив как, Тернбулл оказался в самолете, и
они взлетели вверх.
— Мятежники так слабо замахивались,— говорил чело­
век в красном платке,— просто школьники из младших
классов, лезущие на старшеклассников!.. Да, вот истинная
цена этим цареубийствам и французским революциям. Кто
посмел до сих пор замахнуться на учителя?
— Кого вы называете учителем? — спросил Тернбулл с
удивлением.
— Сам знаешь,— отвечал странный пришелец, взглянув
в гневное небо.
Небо это становилось все ярче и ярче, словно то был не
закат, а рассвет; но земля становилась все темнее. Больница
и сад казались отсюда смешными и какими-то детскими; но
краски их быстро выцветали. Багрянец роз и георгинов стал
354


лиловатой синевою, золото дорожек — темной бронзой.
Когда самолет поднялся настолько, что исчезло все, кроме
крохотных светящихся точек, рубиновый свет небес не­
истовствовал кругом, словно море Дионисова напитка. Вни­
зу тускло светились упавшие звезды гаснущего разума,
вверху бились знамена свободы и мятежа.
По-видимому, незнакомец умел читать мысли, ибо он
сказал именно то, о чем подумал было Тернбулл.
— Правда, как будто все перевернулось? То-то и хорошо
здесь, в небе,— все вверх дном! Летишь, летишь вверх-к ут­
ренней звезде — и вдруг поймешь, что ты на нее падаешь.
Ныряешь поглубже в небо — и поймешь, что ты вознесся.
Мир только тем и хорош, что в нем нет ни верха, ни низа.
Тернбулл молчал, и он продолжал свою речь:
— В небе и узнаешь мятеж, настоящий мятеж. Все высо­
кое тонет внизу, все большое становится маленьким. На
свете есть только одна небесная радость — сомнение.
Тернбулл по-прежнему молчал, и незнакомец спросил
его:
— Значит, твой Макиэн тебя обратил?
— Обратил?! — вскричал Тернбулл.— Да почему? Мы с
ним знакомы один месяц, и я ничем...
— Христианство — странная штука,— задумчиво сказал
незнакомец с раздвоенным подбородком, легко облокачива­
ясь на руль.— Тыл не заметишь, как размякнешь... собст­
венно, ты и не заметил.
— Я атеист,— сдавленным голосом проговорил Терн­
булл.— Я всегда был атеистом. Да побойтесь вы Бога!
— Я не боюсь Его,— сказал незнакомец.
Тернбулл сплюнул в окошко; незнакомец продолжал:
— А жаль, мы очень на тебя рассчитывали... Умны они,
гады, особенно такие дураки, как твой Макиэн.
— Да ничего я от него не набрался! — заорал Терн­
булл.— Если я так плох, куда вы меня везете?
— Я везу тебя,— отвечал незнакомец,— чтобы показать
последний мятеж. Тот самый, о котором ты мечтал, разгу­
ливая вон там и размахивая от ярости руками.
Самолет стал спускаться — резко, словно человек, ныр­
нувший в воду, и Тернбулл увидел внизу слишком хорошо
знакомые места. Гнев заката утих, небо потемнело, слабые
уличные огни освещали собор св. Павла. Да, собор еще сто­
ял, но крест лежал рядом, на земле.
— Прибыли в самое время,— сказал пилот.— Сбили
12*
355


уже, молодцы! Мятежники все больше люди простые, и для
них это — добрый знак.
— Конечно,— сказал Тернбулл без особого пыла.
— Я думал,— сказал незнакомец,— тебе приятно ви­
деть, что молитва твоя исполнилась. Прости, конечно, за та­
кое слово.
— Ладно, чего уж там! — отвечал Тернбулл.
Самолет поднимался снова, и теперь внизу что-то ярко
сверкало. Ладгэйт-хилл изменился мало, если не считать
креста, но другие районы кишели людьми. Когда же Терн­
булл с птичьего полета увидел почти весь Лондон, опьяняю­
щий дух мятежа ударил ему в голову.
— Неужели восстал весь народ? — спросил он, едва ды­
ша.— Неужели все бедные за нас?
Незнакомец пожал плечами.
— Сознательные, конечно,— сказал он.— Были кой-ка­
кие предместья... да вот, над одним мы пролетаем.
Тернбулл посмотрел туда и увидел яркий свет. Тихие
кварталы предместья пылали, словно прерия, охваченные
пожаром.
— Что с ними поделаешь, трущобы...— сказал незнако­
мец.— Понимаешь, эти людишки слишком измотаны и сла­
бы для мятежа. Мешали нам.
— И вы их сжигаете? — проговорил Тернбулл.
— Просто как, а? — усмехнулся незнакомец.— Только
подумать, сколько было хлопот и разговоров, как помочь
этим... бедным. А на что они сдались? На что они будуще­
му? Вместо них придут новые, счастливые поколения.
— Разрешите мне сказать,— не сразу выговорил Терн­
булл,— что это мне не нравится.
— Разреши и мне,— усмехнулся незнакомец,— сказать,
что мне не нравится мистер Эван Макиэн.
Тонкий душою скептик почему-то не обиделся, даже не
ответил — он мучительно думал о чем-то, пока не произнес:
— Нет. Мне кажется, не друг мой заразил меня такими
взглядами. Мне кажется, я и раньше сказал бы то же самое.
У этих людей есть свои права.
— Права! — неописуемым голосом повторил незнако­
мец.— Ах, права! А может быть, и души?
— У них есть жизнь,— серьезно отвечал Тернбулл,— с
меня и этого хватит. Мне казалось, вы признаете жизнь свя­
щенной.
— Еще бы! — в каком-то восторге воскликнул его собе356


седник.— Жизнь священна, отдельные жизни — ни в коей
мере! Мы именно улучшаем жизнь, уничтожая слабых. Мо­
жешь ли ты, свободомыслящий, отыскать здесь ошибку?
— Да,— отвечал Тернбулл.
— Ах, какая непоследовательность! — усмехнулся при­
шелец.— Ты же одобрял тираноубийство. Что ж это — от­
нимать жизнь у того, кто умеет ею пользоваться, и жалеть
всякую страждущую шваль?
Тернбулл неспешно поднялся; он был очень бледен. Не­
знакомец тем временем кричал:
— Да на этом самом месте поставят золотые статуи здо­
ровых и счастливых людей! Ты подумай, прежде тут рисо­
вал на мостовой пьяный художник, которому жизнь не в ра­
дость, а мы...
Не опускаясь на сиденье, Тернбулл проговорил:
— Нельзя ли нам спуститься на землю? Я хочу выйти.
— То есть как это выйти? — крикнул незнакомец.— Ты
будешь вождем, ты у меня...
— Спасибо,— так же медленно, словно мучаясь, отвечал
Тернбулл.— Мне нечего делать у вас.
— Куда ж тебя тянет, в монастырь? — ухмыльнулся не­
знакомец.— К Макиэну и его умильным мадоннам?
— Меня тянет в сумасшедший дом,— четко отвечал ре­
дактор.— Туда, откуда вы меня взяли.
— Зачем? — спросил незнакомец.
— Соскучился по приличным людям.
Незнакомец долго и насмешливо глядел на него (одна
издевка отражала другую в его взоре, словно там была це­
лая система поставленных друг против друга зеркал), потом
спросил прямо:
— Ты думаешь, что я — дьявол?
— Да,— ответил Тернбулл.— Я думаю, что дьявола нет.
Нет и вас, вы мне снитесь. И вы, и ваш самолет, и ваш мя­
теж — только страшный сон. Я верю в это и умру за свою
веру, как святая Екатерина, ибо спрыгну и проснусь живым.
И он нырнул в небо, как ныряют в море. Звезды и пла­
неты взметнулись перевернутым фейерверком, но сердце
его наполнилось радостью. Он не знал, чему радуется; он
почти не помнил слов Эвана о разнице между Христом и са­
таной, когда сам, по собственной воле, падал вниз.
Очнувшись, он понял, что, опершись на локоть, лежит
на больничном газоне, и пурпур заката еще не угас над ним.
357


Часть пятая

Глава ХѴП

ИДИОТ

Эван Макиэн стоял неподалеку и молча смотрел на него.
Тернбулл не смел спросить его, не упал ли он сам с неба,
а Макиэн ничего не сказал. Они подошли друг к другу —
лица у них были совсем одинаковые — и впервые за все это
время пожали друг другу руки.
Словно то был сигнал, из дома немедленно выскочил
доктор и побежал прямо к ним.
— Вот вы где! — кричал он.— Заходите, вы мне нужны!
Они вошли в его сверкающий кабинет. Опустившись во
вращающееся кресло, он обернулся к ним и впервые посмот­
рел на них без улыбки.
— Буду говорить прямо,— начал он.— Как вы прекрасно
знаете, мы делаем для каждого, что можем. Сам главный
врач решил, что ваши заболевания требуют особых методов
и... э- э... более простых условий.
— Если ваш главный врач так решил,— произнес Маки­
эн,— пусть он нам и скажет. Вам я не верю. Вы — человек
слабоумный. Мы хотим видеть вашего начальника.
— Это невозможно,— отвечал доктор Квейл.
— Послушайте,— сказал Макиэн,— мы с ним сумасшед­
шие. Если мы вас убьем, нам ничего не будет.
— Вполне согласен,— прибавил Тернбулл.
Доктор Квейл издал слабый смешок.
— Ну, что вы! — проговорил он.— Пожалуйста, идите,
если вам так приспичило...— И выбежал из кабинета, а оба
шотландца побежали за ним. Когда он постучал в самую
обычную дверь и оттуда послышалось «Прошу!», у Макиэна
упало сердце, но нетерпеливый Тернбулл ворвался в комна­
ту.
Там было прибрано и красиво, стены скрывались за ря­
дами медицинских книг, а в дальнем конце стоял большой
стол, и на нем горела лампа. Света было достаточно, чтобы
различить стройного холеного человека в белом халате. Се358


дая его голова низко склонилась над бумагами. Он поднял
взор на мгновение, свет упал на его очки, и посетители уви­
дели длинное лицо, которое можно было бы назвать породи­
стым, если бы раздвоенный подбородок не придавал ему
сходства с актером. Лицо мелькнуло лишь на миг, потом се­
дая голова снова склонилась, и человек за столом сказал не
глядя:
— Я приказал вам, доктор Квейл, отправить этих боль­
ных в палаты В и С.
Тернбулл и Макиэн переглянулись и пошли за доктором
Квейлом.
Когда они вышли в коридор, четыре дюжих санитара
сразу окружили их. Они могли бы, наверное, подраться с
ними и победить, но по какой-то неведомей причине они
вместо этого засмеялись. По холодным проходам их долго
вели, вероятно, в глубины здания, ибо окна становились все
темнее.
Потом окон вообще не стало, в коридорах горели лам­
почки. Пройдя не меньше мили по белым блестящим тунне­
лям, они наконец добрались до тупика. Перед ними стояла
белая стена, в ней были две белые железные двери, а на них
буквы — «В» и «С».
— Вам сюда, сэр,— вежливо сказал главный из санита­
ров,— а вам сюда.
Прежде чем двери за ними закрылись, 'Макиэн успел
сказать Тернбуллу:
— Интересно, кто в палате А?
Тернбулл вошел не так покорно, его в палату втолкну­
ли, и потому он минут пять был охвачен боевым пылом.
Лишь тогда, когда за два с половиной часа не случилось со­
вершенно ничего, до него дошло, что жизнь его кончилась:
он похоронен заживо, он мертв, мир победил его.
Палата его, или камера, была узкой и длинной. Воздух в
нее попадал, видимо, по трубам, и в стене зияли какие-то
дырки. Медики считали, без сомнения, что человек должен
быть здоров, даже если он несчастен. По камере можно было
ходить• (длиной она была в 1/35 мили), в ней хватало кис­
лорода. На этом их забота внезапно кончалась. Они не ду­
мали, что радость прогулки — в свободе; они не знали, что
свежий воздух хорош под открытым небом. И кислород, и
прогулку они прописывали как лекарство. Особенно пеклись
они о чистоте. Каждое утро, очень рано, во всех четырех уг­
лах открывались железные рты, и вода мыла стены. Это осо359


бенно раздражало узника. «Да я тут сгнию, как в могиле! —
восклицал он.— Какое им дело, чисто у меня или грязно?»
Дважды в день открывалась железная дверца, и волоса­
тая темная рука совала в камеру тарелку прекрасно сварен­
ных бобов и большую чашку какао.
Узник мог ходить, дышать свежим воздухом, хорошо пи­
таться — но ходить ему было некуда, пировать незачем, да
и дышать, собственно, тоже.
Даже самая форма комнаты раздражала его. Одна из ко­
ротких стен была плоская, а другая почему-то углом, словно
нос корабля. Через три дня тишины и какао этот угол стал
просто бесить Тернбулла. Он не мог спокойно думать о том,
что две линии сходятся, никуда не указывая. Через пять
дней он уткнулся туда лицом, через двадцать пять чуть не
разбил об него голову. После чего им овладело тупое спо­
койствие, и на угол он глядел с бесцельным любопытством.
Ему было свойственно все узнавать и разнюхивать, слов­
но он стал Робинзоном Крузо, особенно же влекли его дыр­
ки в стене. Довольно скоро он обнаружил, что к ним подве­
дены длинные трубы, по которым идет воздух, видимо — с
хорошего курорта. Однажды, осматривая их в пятый раз, он
заметил в одной слабый свет, сунул в дырку руку и нащупал
совсем недалеко какую-то хлопающую заслонку, которая
закрывала конец трубы. Он приподнял ее, труба вела в со­
седнюю камеру.
Механизация наших дней хороша тем, что если что-ни­
будь портится, оно портится начисто. Наши механизмы не
починишь так просто, как прежние орудия или живой орга­
низм. Из винтовки можно убить слона, но раненый слон
легко сломает винтовку. Можно создать сильную армию на
одном страхе; но вполне возможно, что рано или поздно
солдаты испугаются противников больше, чем офицеров.
Так и канализация: пока она действует, все прекрасно; но
стоит ей испортиться, и город отравлен. Наши машины и
приборы прекрасно экономят время, но почти совсем не
умеют противостоять человеку. Достать конфету из автома­
та легче, чем купить ее; но если мы ее украдем, автомат не
погонится за нами.
Тернбулл скоро открыл эти истины, исследуя гигантский
механизм сумасшедшего дома. С тех пор, как его втолкнули
в камеру, палату или келью, он пережил много состояний
духа. Приступ гордости и даже радости сменился холодной
пустотой. Потом проснулось любопытство, побудившее его
360


все рассматривать; он многое обнаружил, причем больше
всего его раздражали непонятный угол и какая-то железка,
торчавшая из стены. Потом его обуяло безумие, которое
описывать не мне, а тем, кто любит копаться в низинах че­
ловеческой души. Пропито и оно, оставив по себе злое раз­
дражение. Когда он давно уж обрел ту безнадежную бод­
рость, которую обретает человек на необитаемом острове,
ему были неприятны и стены, и пол, а главное — он яростно
ненавидел непонятную железку.
Однако в безумии и в здравом уме, в отчаянии или спо­
койствии стоика Тернбулл не сомневался, что машина де­
ржит его так бездумно и крепко, как держало с рожденья
безрадостное мирозданье его веры. Он знал, что наша циви­
лизация очень сильна, и выйти из сумасшедшего дома не­
возможно для него, как выйти из Солнечной системы. О Макиэне он вспоминал с доброй печалью, словно о драчливом
друге детства, который давно умер. Пытаясь изложить свои
мысли, он сам удивлялся тому, как они изменились; но пи­
сать было очень трудно и потому, что в кармане у него ока­
залось совсем немного бумаги, а на кафеле стен невозможно
было что-нибудь нацарапать. Когда он это понял, над ним
тяжкой волною навис ужас перед нашим научным методом,
лишающим человека не только свободы, но и жалких радо­
стей узилища. В старых, грязных тюрьмах можно было на­
царапать на камне молитву или проклятие, но эти гигиени­
ческие стены не могли даже запечатлеть свидетельство.
Прежде узник мог приручить мышь или хотя бы мокрицу —
но эти непроницаемые стены мыли каждый день. Так
Джеймс Тернбулл увидел впервые непобедимую жестокость
мира, в котором он жил, и жестокость чего-то, чего он ни­
как не мог назвать. Однако он не сомневался, что пяти­
угольник стен отделяет его от живых, подобно склепу, и он
невообразимо удивился, увидев в одном из отверстий сла­
бый свет. Он забыл о том, как плотно все подогнано в наших
механизмах, и потому — как легко они ломаются. Тернбулл
сунул в дырку палец. Свет был слабый, падал сбоку, должно
быть — из окна, находившегося повыше. Изо всех сил вгля­
дываясь в этот свет, плененный журналист с удивлением
увидел, как-другой палец, очень длинный, появился в трубе
и поднял его куда-то вверх. Свет исчез, но вместо него поя­
вилась часть лица и послышались какие-то звуки.
— Кто там? — спросил Тернбулл, дрожа и от страха, и
от радости.
361


И услышал привычный, приятный голос:
— Я говорю, через эту трубку не сразишься, а?
Тернбулл долго молчал, и чувства его просто неудобно
описывать. Потом он весело ответил:
— Лучше сперва поболтаем. Зачем убивать первого че­
ловека, которого я увидел за десять миллионов лет?
— Да,— сказал Эван,— тяжеловато бывало. Целый ме­
сяц я провел наедине с Богом.
Тернбулл едва не сказал: «Ну, тогда вы не знаете, что
такое одиночество», но ответил в прежнем стиле:
— Вот как? А с Ним не скучно?
— Нет,— отвечал Макиэн, и голос его дрожал.— О, нет!
После долгого молчания он прибавил:
— Что вы там, у себя, ненавидите больше всего?
— Если я вам скажу, вы решите, что я спятил,— отвечал
Тернбулл.
— Значит, то же самое, что и я,— сказал Макиэн.— Же­
лезку.
— Как, и у вас она есть? — вскричал редактор.
— Была,— спокойно сказал Макиэн.— Я ее сломал.
— «Сломал»...— медленно повторил Тернбулл.
— Выдернул на второй день,— спокойно продолжал
Эван.— Она такая... ненужная...
— Однако и сильный же вы! — сказал Тернбулл.
— Будешь сильный, когда ты не в себе,— отвечал Маки­
эн.— Никак не могу понять, зачем она. Зато я обнаружил
занятную штуку.
— Какую? — проговорил Тернбулл.
— Я узнал, кто сидит в камере А,— сказал Макиэн.
Показать это он смог только через три недели, но и те­
перь узники вовсю использовали упомянутую выше особен­
ность механизации. Тюремщиков здесь не было, другими
словами — некого было подкупить, зато никто и не следил.
Механизмы, моющие стены и доставляющие какао, были
столь же беспомощны, сколь и безжалостны. Понемногу,
трудясь с обеих сторон, герои наши расширили дыру на­
столько, что в нее уже мог пролезть тщедушный человек.
Наконец Тернбулл попал к Макиэну и сразу увидел еще од­
ну дыру на месте ненавистной железки.
— Что там за ней? — спросил он.
— Другая палата,— ответил Эван.
— А где в нее дверь? — удивился Тернбулл.— Наши
двери с другой стороны.
362


— Двери там нет,— ответил Эван.— Джеймс, они нена­
видят нас больше, чем Нерон ненавидел христиан, и боятся
больше, чем люди боялись Нерона. И все же не мы для них
ненавистней и страшнее всех. Они похоронили нас — ведь
мы просто проделали дверку в гробе,— но еще один похоро­
нен глубже. Не знаю, что он сделал. У него нет ни двери, ни
окна, ни люка на потолке. Наверное, железки для того и
нужны, чтобы засунуть его в гроб. Я его видел, но только
сзади. Он не оборачивается и не двигается.
Суеверный ужас, охвативший Тернбулла во время этой
речи, разрешился тем, что он кинулся к дырке и заглянул в
соседнюю палату. Она была такая же узкая и длинная, как
и у них, но буква «А», за отсутствием двери, красовалась
внутри. На кафельном полу, сводившем Тернбулла с ума,
сидел какой-то человек. Он был так мал, что его можно бы­
ло бы счесть за ребенка, если бы он не оброс длиннейшими
волосами, мерцающими, словно иней. Одет он был по всей
видимости в какие-то лохмотья от бурого халата; рядом с
ним, на полу, стояла чашка из-под какао.
Тернбулл продержался шесть долгих секунд и что-то
крикнул седому человеку. Тот вскочил легко, как зверек,
обернулся, и явил им серые круглые глаза и длинную седую
бороду. Борода эта в буквальном смысле слова спускалась до
пят, что было кстати, ибо от одежды при малейшем движе­
нии отлетал хотя бы один клок. Лицо у старика было таким
тонким и глубоким, что казалось, что у него лиц пять или
десять. Он был старым, как мир; но глаза сияли, как у мла­
денца, или, скажем иначе,— словно их только что вставили.
То, что скажет этот человек, было настолько важно, что
Тернбулл забыл, о чем спросил и спросил ли. Наконец раз­
дался тонкий голос; Человек говорил по-английски с какимто акцентом, но не романским и не немецким. Протянув ма­
ленькую грязную руку, он воскликнул:
— Это дырка!
Подумав немного и радостно посмеявшись, он добавил:
— Ав ней голова.
Тернбуллу стало не по себе.
— За что они сунули вас в такое место? — растерянно
спросил он.
— Да, хорошее место,— сказал старик, улыбаясь, как
польщенный хозяин.— Длинное, узкое и с углом. Вот та­
кое.— И он с любовной точностью очертил в воздухе форму
палаты.
363


— А какие квадратики,— доверчиво сообщил он.—
Смотрю и смотрю, все пересчитал. Но и это не самое луч­
шее.
— Что же тут лучшее? — спросил вконец расстроенный
Тернбулл.
— Железка,— отвечал старик, сияя синими глазами.—
Она — торчит!
— Что мы можем сделать для вас? — спросил Тернбулл,
и голос его дрогнул от жалости.
— Мне ничего не нужно,— сказал старик.— Мне очень
хорошо. Вы — добрый человек. Что для вас сделать?
— Вряд ли вы можете нам помочь,— печально сказал
Тернбулл.— Спасибо и на том, что вам не плохо.
Старик с неожиданной суровостью поглядел на него.
— Вы уверены,— сказал он,— что я не могу помочь вам?
— Уверены, спасибо,— ответил Тернбулл.— До сви­
данья!
И закричал снова, обернувшись к Эвану:
— Звери! До чего они его довели!
— Вы думаете, он сумасшедший? — медленно спросил
Эван.
— Нет,— ответил Тернбулл,— он слабоумный. Идиот.
— Он хочет нам помочь...— начал Макиэн, направляясь
в другой конец палаты;
— Да, просто сердце разрывается,— откликнулся Терн­
булл.— Это он — нам... Эй, что это?
— Господи, помилуй! — сказал Эван, глядя, как откры­
вается дверь, тридцать дней отделявшая их от мира. Терн­
булл подбежал к ней; она уже приоткрылась на дюйм.
— Он хотел...— неверным голосом проговорил Эван.—
Он предложил...
— Да идите вы сюда! — заорал Тернбулл.— Ну, ясно в
чем дело! Когда вы сломали железку, что-то у них там раз­
ладилось, а сейчас испортилось совсем.
Схватив Макиэна за руку, он вытащил его в коридор и
тащил, пока сквозь полутемное окно они не увидели днев­
ного света.
— Нет,— сказал Макиэн, словно их беседа и не обрыва­
лась,— он спросил, не может ли он помочь нам.
Шли они чуть ли не целый час, и когда очередной кори­
дор вывел их к выходу, сверкающий прямоугольник травы,
залитой предвечерним золотом, показался им дверью в небо.
Раза два за свою жизнь человек видит мир извне, и ощуща364


ет саму жизнь как неначатое приключение. Глядя на свер­
кающий сад из адского лабиринта, оба шотландца чувство­
вали себя так, словно еще не родились и Бог спрашивает их,
хотят ли они пожить на земле.
Тернбулл выскочил в сад первым так легко, словно мог
бы взлететь. Макиэн, исполненный радости и страха, еще
поглядел изнутри на невинные краски цветов и блаженную
листву деревьев. Потом и он вышел в предвечернюю про­
хладу, где у самой двери стоял и смотрел на них человек в
черном. Чем презрительнее он усмехался, тем длиннее ста­
новился его подбородок.

Глава XVIII

ЗАГАДКИ И ЗНАМЕНИЯ
Чуть-чуть поодаль, сзади, стояли два врача: известный
нам Квейл и какой-то еще, помоложе и поплотнее, с гладко
причесанными волосами и круглым, но не кротким лицом.
Оба они кинулись к беглецам, но начальник их, не двигаясь
с места, остановил их леденящим взором.
— Пускай идут,— ледяным голосом сказал он (лед его
голоса и взгляда, без сомнения, никогда не был водой).— Не
люблю излишнего рвения. Неужели вы думаете, что я дал
бы им выйти из палат, если бы этого не хотел? Теперь —
пускай гуляют, весь мир стал для них палатой. Да пускай
хоть выйдут за стену — от меня им не уйти. Пускай возь­
мут крылья зари и переселятся на край моря — и там рука
моя поведет их и удержит десница моя. Не унывайте, док­
тор Квейл, истинная тирания только начинается.
И с этими словами главный врач удалился, смеясь на хо­
ду, словно смех его был слишком страшен для человечества.
Тернбулл резко спросил у его подчиненных:
— Что это значит?
— Разрешите представиться,— улыбаясь сказал тот, что
помоложе: — Доктор Хаттон. Насколько я понимаю, вы не­
довольны тем, что вам разрешили свободный режим?
— Нет,— сказал Тернбулл.— Я недоволен другим: если
мне можно свободно гулять, почему меня целый месяц де­
ржали взаперти? Никто меня не осматривал, ничего не из­
менилось...
- Молодой врач курил, глядя в землю, потом ответил:
365


— Многое изменилось. Именно за этот месяц он провел
свой законопроект. Теперь организована особая, медицин­
ская полиция. Даже если вы сбежите, любой полисмен схва­
тит вас, поскольку у вас нет нашей справки о нормальности.
Доктор Квейл тем временем шагал большими шагами по
газону; доктор Хаттон продолжал свой рассказ:
— Глава нашей клиники объяснил членам парламента,
почему, с научной точки зрения, неверна прежняя система.
Ошибка заключалась в том, что сумасшествие считалось ис­
ключением. На самом же деле оно — как, скажем, забывчи­
вость — присуще почти всем людям, и целесообразнее опре­
делять тех немногих — очень немногих,— у кого его нет.
Если это доказано достаточно точно, человек получает
справку, а чтобы легче было, ему выдают маленький зна­
чок — букву «S», латинское «Sanus»
,
*
без которого нельзя
показываться за пределами клиники.
— И парламент принял такой закон? — спросил Терн­
булл.
— Мы им объяснили,— сказал врач,— что науке виднее.
Тернбулл пнул ногой камень, сдержался и спросил еще:
— Причем же тут мы? Почему нас заперли? Ни я, ни
Макиэн — не члены парламента, не министры...
— Он не боялся министров,— перебил его медик,— он
не боялся ни палаты общин, ни палаты лордов. Он боялся
вас обоих.
— Боялся! — впервые за это время вступил в беседу
Эван.— Неужели он...
— Опасность позади, теперь это сказать можно,— пере­
бил врач и его.— Только вас обоих он и боялся. Нет, есть и
третий, его он боялся еще сильнее и похоронил еще надежней.
— Идем отсюда, Джеймс,— сказал Макиэн.— Надо это
все обдумать.
Однако Тернбулл спросил напоследок:
— Но что стряслось с народом? Почему вся Англия по­
мешалась на помешательстве?
Доктор Хаттон улыбнулся своей открытой улыбкой и от­
весил легкий поклон.
— Не хотел бы потворствовать вашему тщеславию,—
сказал он.
Тернбулл молча повернулся и вместе с Макиэном исчез
*

366

Здоров (лат.).


в светящейся листве сада. Место их заключения почти не
изменилось, разве что цветы были красивей, чем когда-ли­
бо, а больных или врачей стало больше: на дорожках то и
дело попадались какие-то люди.
Один из этих людей — скорее всего врач — решительно
и быстро прошел мимо, и Тернбуллу показалось, что он гдето его видел; более того, что он когда-то на него смотрел.
Лицо его не вызывало ни гнева, ни нежности, но Тернбулл
знал, что оно играло немалую роль в его жизни. Кружа по
саду, он пытался припомнить, с чем связано это породистое,
но никак не благородное лицо. С врачами Тернбулл редко
имел дело, психиатров вообще не видел до недавних пор.
Так кто же это, дальний родственник или забытый попут­
чик?
• Вдруг человек этот, снова проходя мимо, раздраженно
поправил пенсне, и Тернбулл вспомнил: то был судья, перед
которым некогда стояли они с Макиэном. По-видимому, его
вызвали сюда по делу.
Сердце у редактора забилось сильнее. А может, мистер
Кэмберленд Вэйн проверяет, законно ли то, что здесь тво­
рится? Конечно, судья глуповат, но никак не бессердечен,
даже благодушен в своем роде. Как бы то ни было, он много
больше похож на человека, чем безумец с бородой или мер­
твец с раздвоенным подбородком. И редактор подошел к
судье.
— Добрый вечер, мистер Вэйн,— сказал он.— Наверное,
вы меня не помните.
— Как не помнить! — с неожиданной живостью, если не
злобой, отвечал судья.— Еще бы мне не помнить вас и это­
го... длинного...
— Макиэна, сэр,— учтиво подсказал Тернбулл.— Он то­
же здесь.
— То-то и оно! — воскликнул Вэйн.— Черт бы его по­
брал!
— Мистер Вэйн,— миролюбиво сказал Тернбулл,— спо­
рить не буду, мы вам порядком досадили. Вы были очень до­
бры к нам, и теперь, надеюсь, подтвердите, что мы — не
преступники и не сумасшедшие. Пожалуйста, помогите
нам! С вашим влиянием...
— Моим влиянием?! — крикнул судья.— В каком это
смысле? — Лицо его изменилось от гнева, но сердился он,
кажется, не на Тернбулла.
— Разрази меня Бог... простите, гром! — наконец крик367


нул он снова.— Я здесь не судья. Я — больной. Эти кретины
утверждают, что я сошел с ума.
— Вы?! — воскликнул Тернбулл.— Вы сошли с ума? —
и, едва удержавшись от слов: «Да у вас его и не было», мяг­
ко продолжал: — Быть не может. Такие, как мы с Эваном,
можем страдать безвинно, но вам это просто не идет... У вас
должно быть влияние.
— Теперь оно есть в Англии только у одного человека,—
сказал Вэйн, и высокий его голос неожиданно зазвучал жа­
лобно и покорно.— У этого негодяя с длинным подбородком.
— Как же до этого дошло? — спросил Тернбулл.— Кто
виноват?
— Кто виноват? — повторил судья.— Да вы же! Когда
вы согласились драться с Макиэном, все перевернулось. Ан­
гличане теперь поверят, что премьер-министр выкрасился в
розовое с белыми крапинками.
— Не понимаю,— произнес Тернбулл.— Да я же всю
свою жизнь дрался.
— Но как вы дрались? — вскричал судья.— Конечно,
бывало, вы пересаливали, однако мы понимали вас... мы на
вас надеялись...
— Вот как? — спросил редактор «Атеиста».— Жаль, я
тогда не знал...
Быстро отойдя в сторону, он опустился на скамейку, и
минут шесть собственные мучения мешали ему понять, как
странно и как смешно, что судья Вэйн признан сумасшед­
шим.
Здесь, в саду, было так красиво, что казалось, будто на
всем свете просто течет время, когда тут занимается рассвет
или начинается закат. Один здешний вечер — точнее, са­
мый конец дня — Эван Макиэн вспомнит, мы полагаем, в
самый час своей смерти. Поэты и художники сравнивали
именно такое небо с желтым нарциссом, но сравнению это­
му недостает тонкости и точности. Небеса сияли той невин­
ной желтизною, которая не ведает шафрановых оттенков, и
каждый миг может перейти в зеленый цвет. Деревья на этом
фоне стали фиолетово-синими, белый месяц едва виднелся.
Макиэн, повторю, запомнил навсегда эти прозрачные, поч­
ти призрачные минуты, и потому что они сияли девствен­
ным золотом и серебром, и потому что они были самыми
страшными в его жизни.
Тернбулл сидел на скамейке, и золотое предвечерней си­
яние трогало даже его, как тронуло бы вола на пастбище.
368


Однако неспешные его раздумья мигом оборвались, когда он
увидел, что Макиэн несется по газону, а вид у него такой,
какого не бывало за все это время.
Уроженец Южной Шотландии хорошо знал чудачества
уроженца Шотландии Северной, но на сей раз удивился,
особенно когда Макиэн рухнул на скамью, едва не свалив
ее,, и стиснул колени, словно боролся с сильной болью.
Взглянув на бледное лицо своего друга и врага, Терн­
булл похолодел. Синие глаза и прежде бывали темны, как
бурное море у северо-западных берегов Шотландии, но в
них звездою над морем всегда светилась надежда. Теперь
звезда угасла.
— Они правы, они правы! — воскликнул Эван.— О, Гос­
поди, Джеймс, они правы! Меня и должны здесь держать!
Ах, можно было догадаться... я столько мечтал, так возом­
нил о себе... думал, что все против меня... такие верные
симптомы...
— Объясните же, что случилось! — вскричал атеист, не
заметив, что голос его исполнен отеческой любви.
— Я сумасшедший,— ответил Эван и откинулся на
спинку скамьи.
— Какая чепуха! — сказал Тернбулл.— Опять на вас
что-то нашло.
/Макиэн покачал головою.
— Я себя неплохо знаю,— сказал он.— На,меня нахо­
дит, это правда. Я бываю в раю, бываю в аду. Но ни один
мистик не видит — просто так, глазами — того, чего нет.
— Что же вы видели? — недоверчиво спросил Тернбулл.
— Я видел ее,— тихо сказал Макиэн,— сейчас, здесь, в
этом чертовом саду.
Тернбулл так растерялся, что ничего не ответил, и Эван
продолжал:
— Я видел ее за дивными деревьями, на фоне блажен­
ных небес, как вижу всякий раз, когда закрываю глаза. Я
закрыл их, открыл, но она не исчезла. У ворота ее был та­
кой же мех, но костюм казался ярче, чем тогда, когда я и
впрямь ее видел.
Тернбулл наконец сумел рассмеяться.
— Замечтались, вот и все...— сказал он.— Приняли за
нее другую девушку.
— Принял за нее другую...— начал Макиэн, и голос его
пресекся.
369


Наступило молчание, тяжкое — для скептика, пустое и
безнадежное — для рыцаря веры.
Наконец Эван сказал:
— Что ж, если я сошел с ума, слава Богу, что я поме­
шался на этом.
Тернбулл что-то неловко пробормотал и закурил, чтобы
собраться с мыслями, но тут же чуть не подпрыгнул.
На фоне бледно-лимонного неба появилась темная хруп­
кая фигурка, и он узнал соколиный профиль и гордую по­
садку головы. Медленно поднявшись, он произнес как мож­
но беспечней:
— Да, Макиэн, ничего не скажешь, похожа.
— Что? — закричал Эван.— Вы тоже ее видите? — И
звезда загорелась в его глазах.
Сдвинув брови, Тернбулл быстро пошел прямо по траве.
Макиэн сидел недвижно и видел то, чего видеть нельзя,—
он видел, как человек из плоти и крови подходит к призра­
ку, как они здороваются и даже как они подают друг другу
руки.
/Больше выдержать он не мог, кинулся к ним и увидел
'снова, как с Тернбуллом по-светски приветливо беседует та,
чье лицо в его снах то почти ускользало от него, то вставало
перед ним с немыслимой наяву четкостью. Героиня его снов
вежливо и мило протянула ему руку. Когда он тронул ее, он
понял, что совершенно здоров, даже если весь мир сошел с
ума.
Она была изысканно хороша и держалась с полной не­
принужденностью. Женщины, как это ни чудовищно, не вы­
казывают чувств на людях; но Макиэн их выказал. Он по
сей день не знает, что он спросил, но помнит очень точно,
какое было у нее лицо, когда он спрашивал.
— Как, разве вы не слышали? — улыбаясь, ответила
она.— Я — сумасшедшая.
Потом помолчала и прибавила не без гордости:
— У меня и справка есть.
^Эна по-прежнему держалась стоически, как светская да­
ма, а Макиэн по-прежнему едва пролепетал:
— За что они вас сюда посадили?
Она засмеялась неизвестно чему, как смеются женщины,
и спросила в свой черед:
— А вас?
Тернбулл стоял в стороне и смотрел на рододендрон,
быть может, потому, что Эван успешно воззвал к небесам,
370


быть может — потому, что сам он хорошо знал здешнюю,
земную жизнь. Но хотя они были теперь одни, как Адам и
Ева, она говорила все тем же легким тоном.
— Меня здесь держат за то,— ответил Эван,— что я пы­
тался сдержать обещание, которое дал вам.
— Ну вот,— сказала она и беззаботно кивнула.— А меня
за то, что вы его дали мне.
Макиэн посмотрел на нее, потом — на траву, потом —
на небо, и снова — на нее.
— Не смейтесь надо мной,— сказал он.— Неужели вы
здесь потому, что помогли нам?
— Да,— отвечала она, по-прежнему улыбаясь, но голос
изменил ей.
Эван закрыл лицо своей большой рукой и заплакал.
Даже апостолу науки надоест глядеть сорок пять минут
на один и тот же кустик, и потому Тернбулл был рад, когда
течение событий заставило его перейти к изучению шток­
роз, которые росли футов на пятьдесят дальше. Однако и
там, не глядя на него, показались двое его знакомых, на­
столько захваченные беседой, что черноволосая голова поч­
ти прикасалась к каштановой.
Оставив штокрозы, Тернбулл перепрыгнул через клумбу
и пошел к дому. Двое других медленно шли по тропинке, и
только Бог знает, о чем они говорили (ибо ни он, ни она так
и смогли это вспомнить); но если бы я случайно и знал, я бы
не сказал вам.
Когда они остановились, она с прежней светскостью про­
тянула руку, но рука эта дрожала.
— Если всегда будет, как сейчас,— неловко проговорил
Эван,— неважно, выпустят ли нас отсюда.
— Вы пытались умереть из-за меня четыре раза,— ска­
зала она.— Меня заперли из-за вас в сумасшедшем доме.
Мне кажется, после этого...
— Да,— тихо сказал Эван, не поднимая глаз,— после
этого мы отданы друг другу. Мы... мы как бы проданы друг
другу навеки.— И он поднял глаза.— Скажите, как вас зо­
вут?
— Меня зовут Беатрис Дрейк,— серьезно отвечала
она.— Можете все про меня прочитать вот тут, в этой
справке.


Глава XIX

ПОСЛЕДНИЕ ПЕРЕГОВОРЫ
Тернбулл шел к дому, тщетно пытаясь понять, почему
здесь оказались два столь разных человека, как судья и де­
вушка.
Вдруг из-за лавровых кустов выскочил еще один человек
и чуть не кинулся ему на шею.
— Неужели не узнаете? — почти прорыдал он.— Забы­
ли меня? А что с моей яхтой?
— Пожалуйста, не обнимайте меня,— сказал Терн­
булл.— Вы что, с ума сошли?
Человек опустился на дорожку и захохотал.
— Именно что нет! — вскричал он.— Торчу тут, а с ума
не сошел! — И он снова залился невинным смехом.
Тернбулл, который уже ничему не удивлялся, серьезно
смотрел на него круглыми серыми глазами.
— Если не ошибаюсь, мистер Уилкинсон,— минуты че­
рез две сказал он.
Уилкинсон, не вставая с дорожки, учтиво поклонился
ему.
— К вашим услугам,— произнес он.— Нет, вы мне ска­
жите, что с моей яхтой? Понимаете, меня здесь заперли, а
яхта все же развлечение для холостяка.
— Простите нас,— с искренним огорчением сказал Тер­
нбулл,— но сами видите...
— Вижу, вижу, при вас ее нет,— разумно и милостиво
ответил Уилкинсон.
— Понимаете,— снова начал Тернбулл, но слова засты­
ли в его устах, ибо из-за угла показалась бородка и очки
доктора Квейла.
— А, дорогой мой мистер Уилкинсон! — обрадовался
врач.— И мистер Тернбулл здесь! Мне как раз надо побесе­
довать с мистером Тернбуллом. Я уверен, что вы нас про­
стите! — И, кивнув Уилкинсону, он увлек Тернбулла за
угол.
— Мой дорогой,— ласково сказал он,— я должен пре­
дупредить вас... вы ведь так умны... так почитаете науку.
Не надо вам связываться с безнадежно больными. От них
можно с ума сойти. Этот несчастный — один из самых яр­
ких случаев так называемой навязчивой идеи. Он всем гово372


рит,— и врач доверчиво понизил голос,— что двое людей
увели его яхту. Рассказ его совершенно бессвязен.
— Нет, не могу!..— воскликнул Тернбулл, топая ногой
по камешкам.
— Я вас прекрасно понимаю,— печально сказал врач.—
К счастью, такие случаи очень редки. Собственно, этот на­
столько редок, что мы создали особый термин — пердинавитит, то есть навязчивая мысль о том, что ты потерял какойлибо вид судна. Не хочу хвастаться,— и он смущенно улыб­
нулся,— что именно я обнаружил единственный случай
пердинавитита.
— Доктор, это неправда! — воскликнул Тернбулл, чуть
не вырывая у себя волосы.— У него действительно увели ях­
ту. Я и увел.
Доктор Квейл пристально поглядел на него и ласково от­
ветил:
— Ну конечно, конечно, увели,— и быстро удалился,
бормоча: «Редчайший случай рапинавитита!.. Исключитель­
но странно при элевтеромании... До сих пор не наблюдалось
ни...»
Тернбулл еще постоял немного и кинулся искать Макиэна, как кидается муж, даже плохой, искать жену, чтобы из­
лить ей гневное недоумение.
Макиэн медленно шел по слабо освещенному саду, опу­
стив голову, и никто не понял бы, что он — в раю. Он не
думал, он даже ничего особенного не чувствовал. Он на­
слаждался воспоминаниями, главным образом — матери­
альными: той или иной интонацией, движением руки. Это
неколебимое и отрешенное наслаждение внезапно оборва­
лось, и перед ним появилась рыжая бородка. Он отступил на
шаг, и душа его медленно вернулась в окна глаз. Когда
Джеймс Тернбулл скрещивал с ним шпаги, он не был в та­
кой опасности. В течение трех секунд Макиэн мог бы убить
собственного отца.
Однако гнев его исчез, когда он увидел лицо друга. Даже
пламя рыцарской любви поблекло на миг перед огнем недо­
умения.
— Вы заболели? — испуганно спросил Макиэн.
— Я умираю,— спокойно отвечал Тернбулл.— Я в са­
мом прямом смысле слова умираю от любопытства. Я хочу
понять, что же все это значит.
Макиэн не ответил, и он продолжал свою речь:
— Тут Уилкинсон, этот, у которого мы взяли яхту. И
373


судья, который судил нас. Что это значит? Только во сне ви­
дишь столько знакомых лиц.
Помолчав, он вскрикнул с какой-то невыносимой иск­
ренностью:
— А сами вы здесь, Эван? Может быть, вы мне снитесь?
Может быть, вы вообще приснились мне, и я сплю?
Макиэн молча слушал каждое слово, и тут лицо его ос­
ветилось, как бывало, когда что-нибудь открывалось ему.
— Нет, благородный атеист! — воскликнул он.— Нет,
целомудренный, учтивый, благочестивый враг веры! Вы не
спите, вы просыпаетесь.
— Что вы хотите сказать? — проговорил Тернбулл.
— Много знакомых лиц видишь в двух случаях,— про­
молвил Макиэн,— во сне, и на Страшном суде.
— По вашему...— начал бывший редактор.
— По-моему, это не сон,— звонко сказал Эван.
— Значит...— снова заговорил Тернбулл.
— Молчите, а то я спутаюсь! — прервал его Эван, тяже­
ло дыша.— Это трудно объяснить. Сон лживей, чем явь, а
это — правдивей. Нет, сейчас не конец света, но конец че­
го-то... один из концов. И вот, все люди загнаны в един
угол. Все сходится к одной точке.
— Какой? — спросил Тернбулл.
— Я ее не вижу,— отвечал Эван,— она слишком про­
ста.— Он опять помолчал и сказал так:
— Я не вижу ее, но попробую объяснить. Тернбулл, три
дня назад я понял, что нам не стоит драться.
— Три дня назад! — повторил Тернбулл.— Почему же
это?
— Я понял, что не совсем прав, — сказал Эван,— когда
увидел глаза того человека, в келье.
— В келье?! — удивился Тернбулл.— В камере, в пала­
те? Этого идиота, который радовался, что железка торчит?
— Да,— отвечал Эван.— Когда я увидел его глаза и ус­
лышал его голос, мне открылось, что вас убивать не надо.
Это все-таки грех.
— Премного обязан,— сказал Тернбулл.
— Подождите, мне трудно, объяснить,— кротко сказал
Эван.— Я ведь хочу сказать правду. Я хочу сказать больше,
чем знаю.
Он снова помолчал.
— Так вот,— медленно продолжал он,— я исповедуюсь
и каюсь в. том, что хотел вас убить. Я покаялся бы в этом
374


перед старым судьей. Я покаялся бы в этом даже перед тем
ослом, который говорил о любви. Все, кто считал нас безум­
ными, правы. Я не совсем здоров.
Он отер ладонью лоб, словно и впрямь совершал тяже­
лую работу, и сказал:
— Душа моя не совсем здорова, но безумие мое — не из
самых страшных. Многие убивали друг друга, убивают и
сейчас... По сравнению с ними — я нормален. Но когда я
увидел его, я все увидел. Я увидел Церковь и мир. Церковь
бывала безумной здесь, на земле, такой же самой, как я. Но
все же именно мы при мире-— как санитары при больных.
Убивать дурно даже тогда, когда тебе бросили вызов. Но
ваш Ницше говорит, что убивать вообще хорошо. Пытать
людей нельзя, и если даже их пытает церковник, надо схва­
тить его за руку. Но ваш Толстой говорит, что никого ни­
когда за руку хватать нельзя. Так кто же безумен — мир
или Церковь? Кто безумней — испанский священник, допу­
скающий тиранию, или прусский философ, восхищающийся
ею? Кто безумней — русский монах, отговаривающий даже
от праведного гнева, или русский писатель, вообще запре­
щающий сильные чувства? Если мир оставить без присмот­
ра, он станет безумней любой веры. Недавно мы с вами бы­
ли самыми сумасшедшими людьми в Англии, а теперь... да
Господи, мы самые нормальные! Так и можно проверить,
кто безумней,— Церковь или мир. Предоставьте рационали­
стов их собственной воле и посмотрите, до чего они дойдут.
Если у мира есть какой-то противовес, кроме Бога,— пусть
мир отыщет его. Но ищет ли он его? Да этот ваш мир только
и делает, что шатается!
Тернбулл молчал, и Макиэн сказал ему, снова глядя в
землю:
— Мир шатается, Тернбулл, вы это знаете. Он не может
стоять сам собой. Оттого вы и мучались всю жизнь. Нет, сад
этот — не сон, но мир, сошедший с ума. Он помешался,—
продолжал Эван,— и помешался на нас. Теперь суд миру
сему. Теперь князь мира... да, князь мира будет осужден
именно потому, что взял на себя суд. Только так и решается
спор между шаром и крестом...
Тернбулл резко поднял голову.
— Между шаром и...— повторил он.
— Что с вами? — спросил Макиэн.
— Я видел сон,— отвечал Тернбулл.— Крест в этом сне
упал, шар остался.
375


— Ия видел сон,— сказал Эван.— Крест в этом сне сто­
ял, шар не был виден. Сны эти посланы адом. Чтобы поста­
вить крест, нужен земной шар. Но в том-то и разница, что
земля даже шаром быть не может. Ученые вечно твердят
нам, что она — как апельсин, или как яйцо, или как соси­
ска. Они лепят из нее сотни нелепых тел. Джеймс, мы не
вправе полагаться на то, что шар останется шаром, что ра­
зум останется разумным. Шар мира сего покосился набок, и
только крест стоит прямо.
Оба долго молчали, потом Тернбулл нерешительно про­
изнес:
— Заметили вы, что с тех пор... ну, с тех наших снов...
мы и не взглянули на наши шпаги?
— Заметил,— очень тихо отвечал ему Эван.— Оба мы
видели то, что ненавидим поистине, и кажется, я знаю, как
это зовется.
— Неважно, как это назвать,— сказал Тернбулл,— если
ты этому не поддаешься.
Кусты расступились, и перед друзьями встал главный
врач клиники. На сей раз в его глазах не было и тени ус­
мешки, они горели чистой ненавистью, которая гнездится не
в сердце. И в голосе его было не больше иронии, чем в же­
лезной дубинке.
— Через три минуты быть в больнице,— с сокрушитель­
ной четкостью произнес он.— Всех, кто останется в саду,
расстреляем из окон. Выходить запрещается. Много разгово­
ров.
Макиэн легко и даже радостно вздохнул.
— Значит, я прав,— сказал он и послушно пошел к до­
му.
Тернбулл боролся минуту-другую со страстным желани­
ем — ударить как следует главного врача, потом смирился.
Им обоим казалось, что чем меньше они будут делать, тем
скорее придет счастливый конец.

Глава XX
В ОНЫЙ ДЕНЬ

Подходя к зданию больницы, наши герои увидели, что
главный врач сказал правду: из каждого окна торчали ка­
кие-то блестящие стальные цилиндры, холодные чудеса со376


временной техники. Свое действие они уже оказали — не
только Макиэн и Тернбулл, но и все обитатели сумасшед­
шего дома, и все врачи, и все санитары шли из сада в боль­
ницу. Когда же они все вошли в огромный зал и железные
двери закрылись за ними, Тернбулл чуть не упал, ибо в не­
скольких футах стояла девушка с острова — Мадлен Дюран.
Она прямо смотрела на него, тихо улыбаясь, и улыбка
эта освещала мрачную, нелепую сцену, словно честный и
радостный очаг. Как и прежде, она откинула голову, а в
мягкости ее взора было даже что-то сонное. Ее он увидел
первой и несколько мгновений видел ее одну; но потом за­
метил другие лица. Золотобородый толстовец беседовал с
лавочником, которого они когда-то связали. Подвыпивший
херфортширский крестьянин беседовал сам с собой. Кроме
судьи Вэйна, здесь был его секретарь; кроме мисс Дрейк —
ее шофер. Однако сильнее всего удивило Тернбулла вот что:
он шагнул было к Мадлен, но смущенно остановился, ибо
увидел над ее плечом еще одно широкое лицо с седыми ба­
ками. Тернбулл вспомнил Дюрана; вспомнил его скучное,
несокрушимое здравомыслие, его приверженность к общим
местам, и поистине крикнул про себя: «Ну, если он здесь, на
воле нет никого!» Потом он снова двинулся к Мадлен, все
так же улыбающейся ему. Макиэн уже подошел к Беатрис
уверенно, как наделенный неотторжимым правом.
Тогда и раздался жестокий, леденящий кровь голос. Гла­
ва больницы стоял посредине зала, оглядывая его, как огля­
дывает художник только что оконченную картину. Он был
красив, но лишь сейчас стало ясно, чем отвратительно его
лицо: брови были так изогнуты, а подбородок так длинен,
что казалось, будто оно освещено снизу, как у актера.
— Итак, все в сборе,— начал он, но тут перед ним поя­
вился мсье Дюран и заговорил тем самым тоном, каким го­
ворит с метрдотелем француз-буржуа: очень быстро, но со­
вершенно четко, и без каких бы то ни было эмоций. Сама
живость его речи порождалась не гневной страстью, а разу­
мом. Вот что он сказал:
— Я привык пить за обедом полбутылки вина, а мне его
не дают! Моя дочь должна быть со мной, а нас разлучают. Я
ни разу не ел здесь мяса, хотя сейчас не пост. Теперь мне
запретили гулять, а в мои годы без этого нельзя. Только не
говорите, что все это законно. Закон стоит на общественном
договоре. Если гражданин лишен удобств, которыми пользу377


ются даже дикари, этот договор можно считать расторгну­
тым.
— Перестаньте болтать, мсье,— сказал доктор Хаттон;
главный же врач молчал.— Мы подчиняемся закону, что и
вам советую. Кстати, тут повсюду пулеметы.
— Прекрасные пулеметы,— признал Дюран.— Должно
быть, смазываете керосином. Так я говорю, если нет самого
необходимого, договор аннулирован. Казалось бы, ясно.
— Ну, знаете! — воскликнул доктор Хаттон.
Дюран слегка поклонился и куда-то исчез.
— Итак, все в сборе,— брезгливо повторил главный
врач.— Должно быть, многим интересно, почему они здесь.
Сейчас объясню, все объясню. К кому же обращаться? А,
вот, к мистеру Тернбуллу! У него научный склад ума.
Тернбулл налился кровью, главный врач откашлялся.
— Мистер Тернбулл прекрасно знает, как доказала нау­
ка, что никогда не было так называемой крестной смерти.
Подобных суеверий много, и все они похожи. Мы успешно
опровергли так называемые чудеса. Однако в наше время
возникло новое суеверие — распространился нелепый слух о
шотландце, который хотел сразиться за честь так называе­
мой Девы. Мы разъяснили, что этого быть не может, но лю­
ди невежественны и падки на романтику. Этого шотландца
и еще одного, его противника, стали считать чуть ли не ге­
роями. Мы приняли все меры. Тех, кто заключал пари о ми­
фической дуэли, мы арестовали за азартные игры. Тех, кто
пил за здоровье мифических лиц, мы арестовали за пьянст­
во. Однако народ не унимался, и мы прибегли к проверенно­
му методу. Мы доказали научно, что история эта — выдум­
ка. Никто никого не вызывал на дуэль. Никогда не было че­
ловека по фамилии Макиэн. Все это миф в мелодраматиче­
ском вкусе. Создали же его несколько человек с неустойчи­
вой психикой. Так, некий Гордон, владелец антикварной
лавки, страдает вйкуломанией — навязчивой идеей, что его
связали.
— Одна несчастная женщина,— голос его стал ласко­
вым,— верит, что она ехала с мифическим шотландцем в
машине: типичный случай, связанный с иллюзией быстрого
движения. Другая, не менее несчастная женщина, страдаю­
щая манией величия, возомнила себя причиной дуэли. Мы
собрали всех, кто вообразил, что видел что-либо, связанное
с этим мифом, и доказали, что они невменяемы. Поэтому
вы все здесь.
378


Оглядев снова сцену с жесткой улыбкой, профессор Л.
удалился, оставив во главе санитаров Хаттона и Квейла.
— Надеюсь, больше у нас затруднений не будет,— ска­
зал доктор Квейл, обращаясь к Тернбуллу, который тяжело
опирался на стол.
Не поднимая глаз, Тернбулл поднял стул и швырнул его
во врача. Макиэн схватил отлетевшую ножку и кинулся на
его коллегу. Двадцать санитаров бросились к ним; Макиэн
отбился от трех, Тернбулл — от одного, когда сзади раздал­
ся крик.
Коридоры, ведущие в зал, были полны голубого дыма.
Через секунду наполнился дымом и зал, а в нем замель­
кали пчелами алые искры.
— Пожар! — крикнул Квейл.— Что такое? Как это мог­
ло случиться?
Глаза у Тернбулла засветились.
— Почему началась Французская революция? — спро­
сил он.
— Не знаю! — крикнул медик.
— Тогда я скажу вам,— сказал Тернбулл.— Она нача­
лась потому, что некоторые люди думали, будто француз­
ский лавочник так солиден, как- кажется.
Он еще говорил, когда мсье Дюран вернулся в зал, выти­
рая запачканные керосином руки.
— Теперь доктора уйдут! — закричал Макиэн.— И са­
нитары уйдут, мы останемся одни.
— Откуда вы знаете, что мы уйдем? — спросил Хаттон.
— Вы не верите ни во что,— ответил Макиэн.— Значит,
боитесь смерти.
— А вы идете на самоубийство,— хмыкнул медик.—
Нормально ли это?
— Мы идем на месть,— спокойно ответил Тернбулл.—
Она нормальна.
Пока они беседовали так, все санитары и служители в
полной панике бежали по саду. Но ни один из больных не
шелохнулся.
— Мы не хотим умирать,— сказал Тернбулл,— но вас
мы ненавидим больше смерти. Это — удачный мятеж.
Над их головами уже образовался просвет, и в него было
видно, что в небе висит какая-то блестящая штука. В дыре
появилось лицо главного врача. «Квейл, Хаттон! — сказал
он.— Полетите со мной». И они, как автоматы, поднялись
по спущенной им лесенке.
379


Но существо с длинным подбородком сказало напосле­
док:
— Кстати, какой я рассеянный! Вечно что-нибудь забу­
ду. Этого человека я как-то забыл на кресте св. Павла, а те­
перь вот — в палате, а там самый пожар. Весьма неприят­
но... для него.
Макиэн кинулся в полный дыма коридор. Тернбулл по­
смотрел на Мадлен и побежал за ним.
Пробившись чудом сквозь горящие деревья, они добежа­
ли до знакомых палат. Однако разглядеть, где старец, ме­
шал не мрак, а ослепительный свет: пламя стояло стеной,
как золотая пшеница. Шум был такой, как на многолюдном
митинге, но Макиэн расслышал сквозь него какие-то звуки
и кинулся в самое пламя. Тернбулл схватил его за локоть.
— Пустите! — воскликнул Эван.— Он жив, он зовет на
помощь. Или кричит от боли.
— Разве это крик? — сказал Тернбулл.— Он поет.
Деревья упали, и голос стал слышнее. Старец пел, слов­
но птица.
— Да...— горестно сказал Тернбулл.— Хорошо быть сла­
боумным.— И крикнул: — Вы можете выйти? Вы не отреза­
ны?
— Господи! — сказал Макиэн.— Теперь он смеется.
— Выходите, дурак вы этакий! — крикнул Тернбулл.—
Спасайтесь!
— Нет! — воскликнул Эван.— Не так.— И он закричал
очень громко: «Отец, спаси нас!»
Огонь поднялся высоко, словно деревья дьявольского са­
да или золотые драконы, пытающиеся вырваться. Точнее
сказать, что огонь был подобен сатане.
— Отец,— снова крикнул Макиэн,— спаси нас всех!
Огненный лес покачнулся и распался надвое, словно по­
ле пшеницы, по которому идет человек. Дым уже не взды­
мался к небу, а стлался по земле, как побежденное знамя.
Когда затихли отзвуки Макиэнова крика, огонь лежал дву­
мя мирными холмами, а между ними, как по долине, шел
маленький старец и пел, словно гулял в весеннем лесу.
Когда Джеймс Тернбулл увидел это, он протянул руку
и, сам того не зная, оперся о сильное плечо Мадлен. Заколе­
бавшись на мгновение, он положил руку на плечо Эвана.
Глаза его были сейчас сияющими и прекрасными. Многие
скептики ругали его потом в журналах и газетах за то, что
он предал стоящий на фактах материализм. До сих пор он и
380


сам верил, что материализм стоит на фактах, но, в отличие
от своих критиков, предпочитал факты — даже материализ­
му.
Старец шел и пел. Эван упал на колени, и через мгно­
венье за ним опустилась Беатрис. Когда на колени упала
Мадлен, за ней опустился Тернбулл. Старец прошел мимо
них, меж огненных холмов. На лицо его никто не глядел.
Когда он прошел, они подняли головы. Высоко над ними
сверкнул самолет, освещенный снизу. Вдруг от него отдели­
лись две черные точки и полетели вниз. Кто-то крикнул, все
отвернулись, ибо то были мертвые тела Хаттона и Квейла.
— О Господи! — крикнула Беатрис.— Они погибли!
Эван обнял ее и сказал ей:
— Они спаслись. Он не забрал с собой ни единой души.
Огонь угасал, и в пепле сверкали две тонкие линии —
две шпаги, упавшие крестом.


СОДЕРЖАНИЕ

Охотничьи рассказы. Перевод Н. Трауберг
Неприглядный наряд полковника Крейна................................... 7

Нежданная удача Оуэна Гуда

....................................................21

Драгоценные дары капитана Пирса..............................................35

Загадочный зверь пастора Уайта................................................... 45
Исключительная изобретательность Еноха Оутса

...

56

Удивительное учение профессора Грина

......

66

Причудливые постройки майора Блейра

......

75

Победа любителей нелепицы.................................................... 89

Поэт и безумцы. Перевод Н. Трауберг
Диковинные друзья..................................................................... 103

Тень акулы

118

......................................................... .....

Желтая птичка. Перевод. В. Хинкиса

Преступление Гэбриела Гейла

................................... 132

...................................

.

149

Каменный перст................................................................................ 162
Рубиновый свет................................................................................ 175
Павлиний дом

................................................................................ 191

Удивительное убежище

............................................................... 206
Рассказы

Деревянный меч. перевод Н.Трауберг.......................................... 223
Пятерка шпаг. Перевод И.Бернштейн.......................................... 231

. «Шар и крест», Роман. Перевод Н. Трауберг

Часть первая................................................................................ 261
Часть вторая..................................................................................................28 К

Часть третья

................................................................................ 306

Часть четвертая........................................................................... 337

Часть пятая

................................................................................ 358


УДК 882

ББК 84(7СІПА)
Ч 51

Художник С.Шехов

Ч 51

Честертон Г.-К.
у.
Избранные произведения в 4-х томах. Т.З. Перевод
с английского.
В третий том избранных произведений Г.К.Честертона вошли сборники расска­
зов и роман “Шар и крест“, публикующийся впервые.

ISBN 5-85020-157-2
ISBN 5-85020-160-2(Т.З)

© Оформление. С.Шехов, 1994
© Составление. А.Москвин, 1994
© СП “Бук Чембэр Интернэшнл“, 1994


Гилберт К. Честертон

Том 3
Художник С. Шехов
booh chamber
international

Огветсгъсіпіый редактор А. Рыбакова
Редактор О. Неве
Художественный редактор А. То.мчинская
Технический редактор М. Столярова
Корректоры Л, Гордеева, О. Попова
ЛР № 090027

Подписано в печать 11.09.94. Формат 54x108/32. Бумага кн. -журн.
Печать офсет. Усл. п. л. 20,16. Тираж 5000 экз. (II завод). Заказ 2097.
СП «Бук Чембэр Интернэшнл» 119034, Москва, ул. Остоженка, 4.
При участии издательства «Остожье» и ГП ИПФ «Ставрополье».
Государственное предприятие издательско-полиграфическая фирма «Ставрополье».
355012, Ставрополь, ул. Спартака, 8.